Анатолий Матвиенко

АВИАНОСЦЫ АДМИРАЛА КОЛЧАКА

Пролог

Курсант Качинской школы авиаторов мичман Рубцов заблудился в полете над Черным морем. Подобная напасть нередко поджидает и более опытных пилотов, в том нет ничего зазорного. Убедившись, что настигнутый им источник дыма принадлежит некоему торговцу, а не легкому крейсеру «Чемульпо», мичман выписал вираж и лег на северный курс.

Наставники говорили ему: в подобных случаях не отчаивайся, лети к берегу. Коли топливо на исходе — ищи место спуска. Лучше малый конфуз и срыв полетного плана, нежели разбитый «Сикорский» и загубленная жизнь.

Берег показался, и на нем знакомый белый маяк. Согласно вводной, «Чемульпо» с авианосной баржей на буксире ждет южнее в двадцати милях, курс 170 градусов. Мичман вытянул руку вверх и постучал по крыльевому баку, отозвавшемуся глухим звуком. Стало быть, бензин там еще не выработан, сливаясь самотеком к ровно гремящему движку. Рубцов глянул на часы. Не менее сорока минут полета в запасе. Морские машины летают далеко и подолгу.

Возможно, другой авиатор, не гневя Бога и не искушая судьбу, перемахнул бы невысокие горы, Севастополь и мелкую речку Качу, за которой спряталось летное поле школы. Но мичман, курсант из первого набора, специально подготавливаемого к морским полетам, обязан был подтвердить умение находить авианосец и совершать спуск на него. Австрия, Сербия и союзные с ними страны метали друг в друга свирепые ноты, словно молнии перед грозой. Ежели до начала военных предприятий свидетельство морского летчика не получить — жди списания в сухопутные. Все равно что офицера с мостика крейсера бросить в окопы командовать ротой пушечного мяса.

Легкий биплан С-10 отмахал на юг с небольшим уклоном на восток положенные двадцать и даже более миль. Дымов клубилось в достатке — слухи о скором приближении войны не сковали пока каботажное судоходство. Рубцов, закладывая виражи, метался меж ними, пока уверенность в способности найти авианосец не растаяла, как и резерв топлива. Теперь хватит разве что до Качи…

Пилот ошибся не только с поиском корабля. Через четверть часа после перекладывания машины на обратный курс он услышал «чиханье» двигателя — пропуски вспышек в цилиндрах. Не надо быть большим специалистом — сии звуки значат, что с остатками бензина мотор захватывает воздух.

Признавая вину за скорый спуск на воду, мичман погладил борт кабины, словно извиняясь перед крылатым другом за неизбежность купания. В теплом море человеку выплыть немудрено, вот только аэроплан обречен. Берег отчетливо проступил прямо по курсу, но «Сикорский» снижался, грозясь коснуться воды буквально через пару миль. Мотор совершенно заглох…

Человек, поднявшийся в небо на техническом аппарате, — его пленник. Он всецело зависит от него. Птицы — свободны. Им для подъема или спуска хватает изящного движения крыльев.

Распугав чаек, заполошенно брызнувших в стороны с сердитыми криками, аэроплан шумно грохнулся в черноморскую волну. В последние секунды до удара Рубцов изо всех сил потянул на себя управление, напрягшись так, что, пожалуй, смог бы взмахнуть крыльями.

Гибель мичмана породила бумажный хоровод в Адмиралтействе. Командиры авианосных кораблей получили строгий наказ: для приема самолетов на палубу плескаться в видимости береговых ориентиров, а местонахождение обозначить салютацией. Не сговариваясь, моряки засунули образчики очередной чиновной дури поглубже в сейфы, с глаз долой. Плавучая авиабаза рассчитана на действия в чужих водах. Прикажете вояжировать у линии прибоя под жерлами береговой артиллерии? Мало того, ракетами обозначить свое место, дабы вражьим пушкарям сподручнее целиться. Благодарим покорно.

Начавшаяся война похоронила большинство подобных инструкций. На войне главное убивать и не быть убитым. Не важно, насколько при том соблюдено соответствие циркулярам, разлетающимся по флоту от каменных набережных Невы.

Часть первая

НАЧАЛО ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ

Глава первая

В генеральных штабах сухопутных армий любовь к бумажной боеспособности пылает не менее, чем в гнездовьях паркетных адмиралов. Круглый год, в слякоть, в стужу или под солнцем штабисты всегда готовы к любой войне. Для проверки достаточно поднять среди ночи самого главного генерала и всполошить его известием о нападении некоего экзотического супостата на горячо любимое Отечество. Начштаба бодро заявит «не извольте беспокоиться». Затем из недр N-ского сейфа извлечет слегка запыленный план победоносной войны… ну, например, Российской империи с Португалией. Можете быть покойны, той Португалии в самом деле придется несладко. По крайней мере на бумаге.

Вероятность противостояния с Болгарией русские военные предполагали как сугубо умозрительную. Освобождение от османского господства, многолетняя поддержка против Австро-Венгрии вводили болгарского царя в круг естественных и верных друзей русской короны. Поэтому его поспешное вступление в войну на стороне Габсбургов вызвало оторопь в Зимнем дворце. Министр иностранных дел Сергей Дмитриевич Сазонов никак не смог объяснить Государю, отчего осрамилась российская внешняя политика на Балканах. Словно смертельно раненный Цезарь, воскликнувший «И ты, Брут?», наш император Николай Второй вправе был кричать: «И ты, Фердинанд?» Разве что великий римлянин умирал, а Россия не получила еще и царапины. Посему балканский Иуда проявил немудрую поспешность, объявив войну Сербии, тем самым де-юре вступив в войну и с большим славянским братом.

Южный театр военных действий отдали на откуп генерал-полковнику Брусилову, сделавшему головокружительную карьеру в малых войнах в Корее и на Балканах.[1] Юго-Западный фронт против австро-венгерских войск возглавил генерал от артиллерии Иванов.

2 августа 1914 года огромный четырехмоторный аэроплан «Илья Муромец» развернулся над морем, вальяжно сбросил высоту над Сухим лиманом и произвел спуск на летном поле Одессы. Алексей Алексеевич Брусилов сошел с трапа, следом легко сбежал Петр Николаевич Врангель. Небольшой двухместный биплан, очевидно, доставивший Колчака, трепетал крыльями на ветру. Сам Александр Васильевич поспешил навстречу питерским генералам. Рядом с ним, видом похожий на побитую упитанную собаку, семенящей нестроевой походкой подтянулся Радко-Дмитриев.

Худой и жилистый Брусилов стиснул в рукопожатии вялую котлету болгарина. Балканский союзник обтекал потом на ярком летнем солнце и изображал крайнее несчастие от того, что безумный правитель его страны вздумал напасть на православного брата, к тому же непростительно сильного.

Это же он выразил словами, когда генералы засели за карты в штабе Одесского округа, превращенном отныне в штаб фронта.

— Бросьте истерику. Никто нападать и не думал, — грубо оборвал его Врангель. — Полно вам убиваться, точно гимназистка после матросских объятий. Фердинанд ваш мечтает отпилить кусок Сербии, пока Россия увязла в боях с Австро-Венгрией. Не только нападать не собирается, он и от нас удара не ждет.

— Именно, господа. Поэтому сил у нас не много, только две дивизии под Константинополем, Одесский военный округ и флот. Вновь развертываемые части пойдут на Галицию и против Германии. — Брусилов хищно улыбнулся, отчего усы его еще больше распушились. В этот момент он похож был на драчливого дворового кота, вздумавшего примерно наказать крупного хозяйского увальня и стащить у него сметану. — Готовим наступление, ждем атаки сербских позиций и наносим удар.

Указка ткнулась в карту.

— Александр Васильевич, у нас по довоенным планам десант к Варне расписан? Флот готов?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Однако же вам известна цена тех планов.

— Вот мы ее и проверим. Слышал о новом увлечении вашем — морской авиации. Чем порадуете?

— Не многим, Алексей Алексеевич. В строю лишь одна самоходная баржа, оборудованная в авианосец, да учебная буксируемая. Остальные в достройке на Николаевской верфи. Пока их на воду спустят, война-то и закончится.

— Дай бог. Что могут ваши баржи?

— С неба высадку десанта прикрыть, гранаты на врага сбросить, но больше для морального испуга.

— Ваше высокопревосходительство, там и испуга не надо. Не чаяли болгарские офицеры с русскими воевать, — скулящим тоном вставил Радко-Дмитриев, чем заслужил презрительный взгляд Врангеля.

— Это плюс, господа. А чтобы совсем ваших земляков всполошить, десант возглавит самый опытный и решительный генерал. Да-да, именно вы, Радко! — увидев вытянувшиеся лица Петра Николаевича и Александра Васильевича, Брусилов хохотнул и добавил: — Разумеется, с вами отправится Врангель. Его советов слушаться, как от самого Господа исходящих. Главное, болгары понять должны — их долг сейчас с русскими за сербов воевать, а не ловить рыбку в мутной воде. Сняв болгарскую угрозу, мы здорово сербам подсобим в удержании австрийцев. А те, глядишь, надорвутся на два фронта бороться. Слушайте боевой приказ…

Разумеется, сей приказ не был известен в болгарском штабе, для которого война с Россией показалась такой же нелепостью, как и муссируемый союз с Турцией. Фердинанд указал своим подданным главного врага на текущий момент — православную же Сербию, против которой и разворачивались болгарские дивизии, могучие, по балканским меркам, соединения. Россию как угрозу там не воспринимали — на австро-венгерском и германском фронте у нее без того хватит проблем. И назначению Брусилова, хорошо знакомого с Балканским театром военных действий, особого внимания не уделили: нет у него значительных войск. Оттого скромный болгарский флот остался в порту, дабы не раздражать русских, а владельцам коммерческих судов предложили на время забыть про плавание через Босфор и Дарданеллы. Их успокаивали: война через пару месяцев кончится, много — полгода, там наверстаете убытки. И, конечно, за Россией приглядывали. У русских границ в сторону Константинополя денно и нощно висел аэростат, а над Черноморским побережьем кружились два легких моноплана «Блерио».

В то утро, не сулившее воинственным подданным царя Фердинанда особых событий, летчик болгарских ВВС Васил Стойчев поднял свой моноплан над Варной и неторопливо взял курс на северо-восток. До Севастополя и Одессы менее трехсот миль. Боевые корабли русских достигнут Варны за полсуток, ежели будет приказ. Но Болгария не состоялась как морская держава, после войны с Австро-Венгрией у нее просто нет денег на флот. Оттого и не следует бояться русских крейсеров — им некого топить у болгарских берегов.

«Блерио» забрался вверх на добрых четыре тысячи футов. Яркое утреннее солнце поднялось из-за моря правее капота. Васил взлетел при полном безветрии, день обещал быть замечательным. После июльского пекла август — лучшее время на Черном море. Пилот вернется из полета, доложит об отсутствии русских и сможет покататься с ненаглядной Елицей на яхте. Война войной, но жизнь продолжается.

Ровно гудел роторный моторчик «Гном», устаревший, но надежный, наполняя матерчатое тело аэроплана тряской. Летчик поднес бинокль к глазам. Эх, подняться бы перед рассветом, пролететь дальше и выше — застать восход солнца над Кавказом. Но увиденное им отнюдь не соответствовало романтическим грезам. Дымы, много дымов. И как раз с северо-восточной русской стороны.

Он мог сразу повернуть, забить тревогу. Но что доложить ему по поводу состава и количества вражеских сил — много дымов? Засмеют. Стойчев приподнял нос аэроплана, набирая высоту, предельную для слабой машины, и отправился на сближение с эскадрой. Высь защитит от обстрела, но ему до сих пор не верилось, что с русскими предстоит воевать. Он впервые сел за штурвал в Севастопольской школе, там остались многие друзья… Некоторые — насовсем, кто не совладал со спуском или у кого мотор отказал над морем.

Тем временем корабли приблизились, различимые и без бинокля. «Блерио» — отвратительный разведчик, широкое единственное крыло затрудняет обзор. Болгарин опустил план[2] и описал вираж, затем двинул к хвосту эскадры.

Первой дымит грозная «Императрица Мария», с высоты птичьего полета кажущаяся приземистой. Потом броненосцы поменьше, крейсера, стая «собачек»-эсминцев… А далее — самое ужасное, строй больших невоенных сухогрузов. Для чего они могут быть, кроме как для десанта?

Разворачиваясь к Варне, разведчик упустил одну деталь. Русский трехтрубный крейсер, то ли «Кагул», то ли «Память Меркурия», тащил на буксире нелепую баржу. Похожая баржа тянулась в строю своим ходом. И уж тем более пилот «Блерио» не увидел, что с одной из них в воздух взметнулась крылатая тень.

Берег был уже близко, когда к рокоту мотора примешался сухой треск. В каком-то десятке ярдов над головой пронесся биплан с русскими трехцветными кругами. От мощного воздушного удара хлипкий «Блерио» едва не перевернулся. Стойчев опустил нос машины в пологом пикировании и с беспокойством глянул на русского. Тот не унимался, заложил вираж и снова догонял с хвоста.

Выкручивая голову до хруста позвонков, дабы не упустить соперника из виду, летчик принялся лихорадочно вспоминать, что русские пробовали в Балканской войне. Они обстреливали австрийцев из «наганов», пробовали таранить ударом шасси по крылу… Шасси! Почему на русском нет поплавков? Откуда он взялся? Разве что из Румынии, заявившей нейтралитет.

На верхнем крыле биплана вспыхнул зловещий огонек, а в уши ударил знакомый по его первому заходу треск. Пулемет! «Блерио» вздрогнул от попаданий, а левую лодыжку пронзила зверская боль.

Стойчев выхватил револьвер и выстрелил вслед уходящему русскому. Бессильно сунул оружие в кобуру. Сбивать аэроплан револьверной пулей — что охотиться на слона с рогаткой. Болгарин, стараясь удержать сознание, норовящее угаснуть от невыносимого пожара в ноге, спустил машину к самой поверхности воды.

Неожиданно боль приутихла, а стопа онемела. Безжалостный русский, которому на терзанья пилота глубоко наплевать, начал третий заход. Снова очередь. В левой консоли что-то треснуло со звуком пистолетного выстрела. Гитарной струной лопнули расчалки, левый план сложился, а «Блерио» кувыркнулся в волны.

Биплан сделал круг. Обломки болгарской машины всплыли неровным светлым пятном. Может, летчик жив. Есть вероятность, что его вытащат и он сообщит об эскадре на час или два раньше, прежде чем русские дымы заполнят горизонт. Но… Константин Константинович Арцеулов не смог заставить себя дать еще одну очередь из «викерса» по останкам «Блерио». Благоев, Стойчев, Тодоров, Костадинов — любой из его качинских учеников мог быть в злополучном аппарате.

«Сикорский-18» вернулся к кораблям, опустив между шасси и хвостовым костылем длинный штырь с крюком на конце, именуемый по-морскому «гак». Развернувшись, выровнялся за авианосной баржей, затем искусно поймал крюком трос тормозного устройства, замерев на палубе. К нему бросились все — от командира авиаматки до механика — с единственным вопросом: сбил? Арцеулов поднял на лоб летные очки и показал большой палец вверх, потом резко повернул его вниз, словно римский вельможа в Колизее.

— Радуются, ваше высокоблагородие, — доложил вахтенный офицер командиру «Кагула». — Так что сбили болгарина.

— Ждем доклад по радио. Не торопитесь, лейтенант, — одернул его каперанг, нередко слышавший преждевременные реляции о победах, оказавшиеся пшиком.

А на авианосце впервые встал вопрос о признании воздушных побед. Кроме рапорта Арцеулова, никаких свидетельств нет и не будет. Разве что потом узнать у болгар, что в означенный день «Блерио» не вернулся на базу. Однако он мог заблудиться или упасть в море с забарахлившим мотором.

Во всяком случае, к приближению эскадры никакой суеты в порту замечено не было. Самый крупный болгарский боевой корабль «Надежда», громко именуемый крейсером, а по сути — канонерская лодка в каких-то семьсот тонн водоизмещения, стоял на бочке внешнего рейда с холодными котлами. Под дулами «Екатерины» его экипаж не сделал и попытки к сопротивлению, приняв призовую команду без единого выстрела.

Барон Врангель нервно проследил захват порта с мостика «Марии». Авантюра Брусилова с атакой на Болгарию основана на наглости и внезапности. Десант да вторгшиеся от Константинополя части насчитывают каких-то тридцать тысяч штыков и сабель, тогда как у Фердинанда одна только армия мирного времени в десять раз больше. Хорошо хоть танков им не оставили с Балканской войны, да авиации кот наплакал.

Высадка ничем не напомнила корейские события. Пехотный полк переправился на берег шлюпками. Затем танки, артиллерия и конница потекли на причалы, будто нет никакой войны, а русские части прибыли в дружественную страну. Радко-Дмитриев искусал пальцы до крови. Сколько раз в прошлом веке российская армия занимала Варну, однако то были войны с Турцией, вековечным врагом. Только избавившись от османской тирании, Болгария стала независимой. И вот — на тебе, впервые братья-славяне пришли захватчиками, а он свадебным генералом возглавляет десант.

Врангель прервал его грустные мысли:

— Пришло донесение — окружены казармы кавалерийского и пехотного полков. Ваши не отстреливаются, но и не сдаются. Отправляемся немедленно.

Радко-Дмитриев забрался на пристани в теплое нутро броневика «Путиловец», кое-как примостившись объемистым задом на сиденье пулеметчика. Барон по старой привычке полез в танк. Бронированная группа так и двинулась к казармам — впереди Б-3, потом броневик, замыкающими — пара легких Б-2.

Через щели и пулеметный прицел генерал пробовал разобрать, что творится в захваченном городе. Улицы словно вымерли, всюду казачьи патрули, на перекрестках танки. Но пожаров и грабежей, верных спутников штурма, не заметно. Русские ведут себя сдержанно. Однако это до первого выстрела в спину. Пролитая кровь всегда порождает водопад насилия.

К грохоту двигателя броневика примешался звук аэропланного мотора. Радко-Дмитриев осторожно приоткрыл верхний люк. С-18 пронесся низко над улицей и вновь забрался ввысь. Его пулемет молчал, не видно и аэропланных гранат. Страшно представить: обрушься огневая мощь эскадры на Варну, город был бы совершенно разрушен.

У казарм Врангель выскочил из танка, нацепил на шашку почти белую портянку и быстрым аллюром отправился к воротам. Тучный болгарин едва поспевал за ним вприпрыжку.

— Я — генерал-майор Русской Императорской Армии Петр Врангель, со мной — болгарский генерал Радко-Дмитриев. Мне нужны командиры обоих полков.

За маленьким окошком в железной двери началось смятение, донеслись звуки спора.

— Дозвольте, Петр Николаевич, я переведу им.

— Да все они поняли. Не мельтешите. А не то засвечу им с танковой пушки в караулку и внутрь заеду — сразу без перевода догадаются.

— Обождите хотя бы пять минут, не горячитесь, господин барон. Они же присягу Фердинанду давали.

— Через пять минут — что? Уже без присяги? А я у порога, что нищий, должен околачиваться?

Врангель врезал сапогом по двери.

— Полковников ко мне. Живо! А то разнесу караулку к… — Тут генерал произнес не уставное, но очень понятное и цветастое выражение.

— Да, да! — высунулся офицер, который быстро залопотал, что начальники «извикам», то бишь вызваны, и будут «брз».

— Ну ежели не борзо, пожалеют. — Петр Николаевич обернулся к спутнику: — Сразу осознали и прониклись. А вы про перевод талдычите.

Впрочем, внутри штаба кавполка, куда прибыл не только главный конник, но и мутного вида пехотный командир, барон изъяснялся предельно вежливо.

— Прошу верить не мне, а карте, господа офицеры, — он ткнул в большой настенный лист. Радко-Дмитриев тихо переводил отдельные, наименее понятные для болгар выражения. — Отчего Фердинанд полез в войну? С Австро-Венгрией границы нет. Надежда урвать что-либо — лишь от православных братьев-славян, Сербии и России. В спину выжидательно глядят Румыния и Османская империя. Ежели австрийцы раздавят сербов, а мы не вмешаемся, стало быть, нет у балканских народов российской защиты. Что захочет паша? Долго думать не надо — вернуть земли, столетиями Порте принадлежавшие. То бишь Константинополь и Болгарию. Как думаете, Габсбургам нужно Болгарию от турка беречь? Вряд ли. Отдаст на растерзание мусульманам, у Франца-Иосифа с Сербией хватит дел. России Балканы не нужны. Нам бы только царя вашего убедить выйти из союза с австрийцами, тогда Сербия удержится. И в Турции решимости поубавится.

— Большая политика — не наше дело. Да и присягу давали, — промямлил пехотный заморыш. Кавалерист смолчал.

— Фердинанд тоже в вечной дружбе клялся, от имени всей Болгарии. И от вас, господа, стало быть. А про большую политику растолковываю, чтобы вы поняли — от Варны судьба страны зависит. В порту три линкора. Ваши казармы они за четверть часа перемелют. Но я не хочу лить болгарскую кровь! Потому у вас выбор — влиться в освободительную армию Радко-Дмитриева или умереть. Есть и другой выход. Мы заберем у вас оружие, и сидите в своих казармах, что на курорте. Но это позор для военного — отсиживаться, когда Отечество в опасности. Я позора не приемлю и вам не предлагаю. Честнее уж лечь под снаряды «Екатерины». Мертвые сраму не имут.

Голос подал конник, спросивший на чистом русском языке:

— Можно узнать ваши планы точнее?

— В деталях только после вашего согласия, в коем, если вы разумный человек, я не сомневаюсь. А пока соединиться с нашими константинопольскими частями, которые сейчас занимают Бургас, и выйти на линию Хасково — Шипка — Плевен. Войны в два фронта ваш царь точно не чаял. Непременно сядет за переговоры. Вопрос в другом, — Врангель придвинулся к кавалеристу, явно более авторитетному. — На западе тысячи убитых болгар за первые дни боев. Нужна ли здесь подобная мясорубка, и лишь для одного дела: вразумить единственного человека, что война со славянами! — это зло?

Полковники переглянулись. От мечтателя-либерала такие слова — обычное дело. Но против войны призывает боевой русский генерал с кучей орденских планок и нашивками за ранение?

— Удивиться изволили. А я на трех войнах кровь лил, свою и чужую. В Китае, в Корее и на Балканах. Навоевался на три жизни. Ежели враг на мою Родину полезет — горло перегрызу. Но вот так, ради национального престижу и каких-то там стратегических соображений, — дудки! А сейчас ваш царь объявил войну Сербии, значит, и мне лично. Теперь два выхода: войну остановить или уничтожить вашего царя с половиной народа Болгарии! — Распаленный барон хлопнул ладонью по столу, глаза над вставшими торчком усами налились кровью, что у упыря. — Время вышло, господа! Вы со мной за независимую Болгарию или выбрали смерть себе и ей?

— Может, когда-нибудь об этом пожалею. Пламен, я с ними, — не без колебаний решился кавалерист.

— Стоян, опомнитесь! У вас семья в Софии!

— Русские вправе своем взять Софию штурмом, — горько вздохнул тот. — Тогда нашим семьям действительно тяжко придется.

Решился и пехотный:

— Я с вами, господа генералы.

Он сделал резкий жест головой вправо-влево, во всем мире понятый бы как отрицание. В Болгарии сие значит «да».

Глава вторая

Большой пресноводный залив, омывающий юго-западное побережье Восточной Пруссии, германцы называют Frische, что означает прохладный. Эту акваторию, отделенную от Балтийского моря длинной песчаной косой, поляки именуют по-другому — Висленский залив. Северная часть его с углубленным для морских судов фарватером, отделенным насыпными молами и дамбами, образует замечательную корабельную стоянку в устье реки Преголи. Там расположена столица Восточной Пруссии — Кенигсберг, первая крупная цель Русской Императорской Армии в начале войны с Германией.

Отдать команду на приступ сей твердыни предстояло Главнокомандующему всех сухопутных и морских сил Российской империи великому князю Николаю Николаевичу, к имени которого до сих пор присовокупляли «младший», хотя батюшка его, Николай Николаевич-старший, покинул грешный мир двадцать три года тому назад. Накануне войны по согласию с Императором Главнокомандующий Ставкой своей избрал городок Барановичи, прибыв туда сразу по объявлении войны Сербии Австро-Венгрией. Великий князь Александр Михайлович прилетел в Барановичи, как ему по штату положено, на «Илье Муромце», всего днем позже.

Начальник русских военно-воздушных сил пребывал в стойком раздражении, причину которого не смог бы объяснить и под страхом пытки. Точнее, поводов для беспокойства хватало, но мелких, коим большое внимание уделять несерьезно. Скорее, душу глодало мерзкое предчувствие, что все идет не так и Россия катится к большим неприятностям.

Большая и до зубов вооруженная Императорская Армия силами Военного министра Сухомлинова и того же Главнокомандующего превратилась в невообразимых размеров чиновный аппарат, мерзкий даже по российским меркам. Одни названия должностей чего стоят — начальник дивизии, начальник корпуса. Хотелось добавить — столоначальник — и вообразить дубовый письменный стол где-то на поле боя, с телефоническим прибором, пресс-папье, чернильницами и перьями. К начальнику подбегали бы чинуши поменьше. Подмахните рапорт, ваше превосходительство; здесь резолюцию поставьте — считать третий батальон совершенно погибшим и направить на его место пятый; смету потерь утвердите и циркуляр на их восполнение из тыла; кавбригаду позвольте списать в архив. Так шутил про себя Александр Михайлович, которому в самом деле было не до шуток — какого дьявола у нас Военный министр, которому нужно объяснять, что штаб армии и канцелярия суть разные вещи?

Николай Николаевич, именуемый в народе «Лукавый» или просто «НикНик», первым делом услал Брусилова на юг. Действительно, боевой генерал с тремя успешными кампаниями за плечами может хулу навести на командующего с фронтовым опытом ноль минут и столько же секунд. А критика и сомнения ведут к анархии и разброду. В армии главное — единоначалие, пусть даже единоначальник не понимает, что той армии надо.

С этими невместными и даже несколько крамольными мыслями Александр Михайлович 31 июля выслушал речь НикНика перед генералами и прочими главами канцелярий. Собственно, чего-то нового он услышать не мог. Начальник армии озвучил предвоенный план, с французами давно согласованный. Что с тех пор многое изменилось, НикНик и думать не мог. План утвержден высочайше — какие сомнения?

До войны полагалось, что армейская группа ударит с востока по северному краю Мазурских озер и болот, развивая наступление на Кенигсберг. Другая обойдет озера с юга, взяв германские силы в клещи. Так как на первом этапе войны кайзер главные силы двинул против Франции, пару недель боев, и Восточная Пруссия — наша, как при Елизавете Петровне.

— Ваше высокопревосходительство, — осторожно вставил Александр Михайлович. — А нужно ли атаковать германцев в лоб? Достаточно пробиться к устью Вислы, отрезав сухопутное сообщение с Центральной Германией, стать в оборону, а по морю блокировать Висленский залив. На атакующие действия у пруссаков точно не хватит сил, через несколько месяцев они запросят пощады.

К великому князю повернулись десятки голов. НикНик приблизился и навис эдакой глыбой. Он был ростом высок, подавляя штабных генералов объемом фигуры, но особенно ярко смотрелся в Зимнем дворце рядом с самодержавным недомерком, едва достающим Главнокомандующему до подбородка.

— Что вы смеете себе позволять? — рыкнул начальник главного стола. — Сие — не обсуждение. План утвержден, извольте узнать свое место в нем.

Александр Михайлович с тоской поглядел на августейшего родственника. Как мог Никки поставить командующим такого чурбана? Ему бы парады водить на Дворцовой площади. Не то что мундирные пуговицы заблестят — конские каштаны падут единовременно, по команде и уставного размера. Здесь же гибкость нужна, соображение. А рядом с Лукавым в большинстве своем точно такие же ветераны парадов.

— Итак, господа, — продолжил НикНик, подавив крамолу в зародыше. — Северо-Западным фронтом по высочайшему повелению командует генерал Жилинский. С севера от Ковно на Кенигсберг наступает генерал Ренненкампф, 1-я армия. Генерал Самсонов продвигается южнее и параллельно, затем обе армии соединяются.

Столь же кратко, веско и решительно Главнокомандующий поставил задачи Юго-Западному фронту, направленному против Австро-Венгрии. Вот еще один повод для раздражения, подумал Александр Михайлович. На военных совещаниях любого ранга предполагается, что перед командирами, пардон, начальниками корпусов и дивизий ставится задача разгромить такие-то противостоящие на данном участке фронта соединения вражеской армии. Но ведь Лукавый ни слова не молвил о составе войск противника! Только общее положение — мы сильнее, извольте порубать в капусту немцев и австрияков, случайно замеченных на пути. У нас совсем нет разведки? На уровне дивизий созданы разведывательные авиаотряды на С-10 и французских машинах, они решат оперативные задачи. Но вряд ли это поправит дело в масштабе фронта, когда общие указания даны абсолютно без учета сведений о германцах.

Удивительное дело, мы будем наступать сразу по всем направлениям — против Австро-Венгрии, Германии, Болгарии. Нельзя быть одновременно сильным везде — это азбука военной науки. Понимая, что радикально ничего изменить не в состоянии, Александр Михайлович покинул Ставку и вылетел в Ковно, прихватив Ренненкампфа и Самсонова.

Слушая разговоры двух генералов, перебиваемые ревом четырех моторов, великий князь почувствовал холодок. Да они же не настроены на взаимодействие! В репликах каждого сквозила тщательно спрятанная надежда, что именно его армия первой выйдет к городу Канта, а имя полководца украсится эпитетом «покоритель Пруссии».

Он попробовал достучаться до них, обещал разведывательные полеты сразу же по прибытии в Литву. Генералы вежливо поблагодарили. Что бы ни рассмотрели летчики — приказ о наступлении никто менять и отменять не собирается.

4 августа армии начали выдвижение, сразу обнажив огромное число препятствий, не учтенных в Ставке. Первой из них оказалась государственная национальная политика. Главной ударной силой Северо-Западного фронта — 1-й армией — командовал генерал с подозрительно немецкой фамилией Ренненкампф, а важнейшим соединением в ее составе — Хан Нахичеванский, единственный в своем роде мусульманский кавалерийский генерал, имевший множество наград и отличий… правда, на дипломатическом поприще. Единственный мелкий военный эпизод в войне против Японии дал основание Императору возвеличить этого деятеля и тем самым показать — не только русские православные в стране карьеру делают, Отечество заметит таланты из любых источников. Не то чтобы азербайджанский или иной кавказский народ не способен выдвинуть из своих рядов полководца, равного Суворову или Кутузову. Просто Хан Нахичеванский таковым и близко не был. Оттого 6 августа, ввязавшись в бой с прусской бригадой у Каушена, позорно отвел корпус назад. Мало того, что славный кавказский воин имел под своим началом многократно превосходящие по численности войска — у него были регулярные дивизии, а с прусской стороны противостоял ландвер из ополченцев второй очереди призыва. Вдобавок гениальным тактическим маневром Хан оголил правый (северный) фланг армии Ренненкампфа, заставив начальника приостановить наступление, дабы как-то навести порядок в своих рядах.

Самсонов, получив разведданные от летчиков Александра Михайловича, решил использовать преимущество в танках, кавалерии и артиллерии, проведя более глубокий охват, нежели поручил ему НикНик, изменив направление главного удара и отдалившись от 1-й армии. Он не был в Корее, потому не задумывался, что танки с кавалерией, прорвавшиеся в глубокий сил врага, — страшная сила. Вообще, он технике не очень доверял, кроме разве что привычной артиллерии. Танк пугал непонятностью, самолет тем более, да что увидишь с высоты? В итоге он направил бригады, усиленные Б-2 и Б-3, прямо на подготовленные артиллерийские позиции и убедился в своей правоте — бронемашины сгорели все, не нанеся пруссакам ощутимого вреда.

7 августа снова пробовал атаковать Ренненкампф, затеяв местную операцию, вошедшую в анналы как Гумбинен-Гольдапское сражение. Русские добились определенного успеха и могли развить его, если бы не печально известный Хан Нахичеванский. Четыре дивизии его корпуса не соизволили вступить в бой. Ренненкампф не слишком поверил данным воздушной разведки и не приказал преследовать изрядно побитые и отступавшие германские части. Так что командующий 1-й армией вроде как победу одержал, однако его нерешительность дорого обошлась. Из Центральной Германии в Восточную Пруссию начали поступать резервы. В период с 13 по 15 августа топчущиеся на месте и не соединившиеся 1-я и 2-я армии, столоначальникам которых казалось, что победа под Кенигсбергом уже в руках, получили несколько ощутимых ударов и отступили. Вскоре отступление превратилось в бегство, а по итогам августовских боев обе армии Жилинского потеряли в Восточной Пруссии вчетверо больше солдат и офицеров, нежели противник.

Самсонов не выдержал позора и покончил с собой, Хану Нахичеванскому Аллах не позволил. Жилинский и Ренненкампф продолжили доблестную службу, хоть и на иных постах.

Николай Николаевич вообще вышел победителем, разбив откровенно слабые австро-венгерские части и заняв часть габсбургских земель. Оттого Император не поставил ему в упрек прусский разгром.

30 августа великий князь Александр Михайлович вернулся в Санкт-Петербург и поразился. Такого уличного разгула город не видел, поди, с самого 1905 года. Только народное бурление на сей раз оказалось ура-патриотическое, и никто не думал унимать его шашками и нагайками.

Мирные обыватели шастали по городу с плакатами оскорбительного для Германии содержания. Как при еврейских погромах, толпы врывались в магазины, лавки, банки, ежели на вывеске красовалась немецкая фамилия. Впрочем, как водится, евреям доставалось по первое число. Не каждый разберется, кто такой Голдберг — пруссак или еврей? Для надежности лупили и громили всех похожих. И не очень похожих до кучи, на будущее и на всякий случай.

В день, когда высочайшим повелением столицу с неприлично германским названием переименовали в Петроград, Александр Михайлович навестил в больнице Брилинга.

— Как так вас угораздило, Николай Романович?

Инженер криво усмехнулся разбитым лицом:

— Обычно. Фрезе неделю на заводе сидит взаперти, мне надоело. За Нарвской заставой дорогу перекрыл казачий разъезд. За ним люди какие-то. Вахмистр потребовал документ, говорит — вылезай. Только я на мостовую ступил, он обернулся и кричит: немец это, фамилия Брилинг, бей шпиона!

— Какого числа? — Князь пометил в записях. — Будьте покойны, завтра же вахмистр отправится в арестантские роты. Хотя, конечно, вам от того здоровья не прибавится.

— Третьего дня. Пустое это, Александр Михайлович. Голодранцы да казаки не ведают, что творят. Кто истерию против германцев начал, а? Черносотенцы да иные думские патриоты. Их бы в арестантские роты строем.

— Тут я бессилен, хоть с вами и спорить не буду.

— А еще главного германца забыли. — Брилинг с трудом шамкал ртом, в котором основательно недоставало зубов. — Родственничка вашего. Даром что Романовы — все как один германцы, но фамилия-то русская. Да и кто вас тронет.

— Стоп! Говорите, но не заговаривайтесь. Не забывайте, кто перед вами.

— Да уж… Благодаря вам да великому князю Петру Николаевичу к правящей фамилии уважение имею.

Александру Михайловичу надоело.

— Так, мон шер. Вольнодумные речи отношу на удар головы и потому не восприемлю. Завтра же вам пропуск на имя… например, Брилова. И охрану. Не можем мы таких людей терять. Поправляйтесь.

Позорное поражение Ренненкампфа и его смещение с поста начальника армии повлекло реакцию против любых сомнительных личностей с германскими фамилиями на генеральских должностях, а тем более с приставкой «фон». Петр Врангель, носитель такой приставки, пребывал в то время в Болгарии, его неприятные вести ждали по возвращении на Родину. Степан Осипович Макаров, навещая могилу Александра Берга, увидел, что какие-то негодяи облили краской могильный камень за германскую на нем фамилию.

Пока оболваненные народные массы сражались с германскими именами как с ветряными мельницами, Балтийский флот приступил к практической работе. Он начал выполнять то самое, о чем крамольно заикнулся командующий авиацией на довоенном совещании в Ставке, а именно занялся перекрытием водного пути к Кенигсбергу. Вот только мера эта запоздала, да и действенность ее не та — вдоль балтийского побережья исправно работала германская железная дорога, которую обязаны были разрезать танки генерала Самсонова.

Первый рейд три русские лодки из Либавы провели в ночь на 17 августа, когда с очевидностью стало понятно, что попытка захватить Восточную Пруссию окончилась неудачей.

Ночь — союзница подводников. Она помогает им в главном — незаметно подобраться к врагу. А также и скрыться. Одна беда на Балтике: мелководна она. Субмарине требуется глубина куда большая, нежели линкору. По-хорошему, капитан спокоен, имея больше пятидесяти метров под килем. Там обычно перепад температур и плотностей, шумы винтов подлодки укрыты слоем воды. На поверхности субмарина быстра, однако весьма уязвима. Торговое судно догонит, но от эсминца или крейсера не уйдет. Посему походы в мелких водах для подплава смертельно опасны.

Командир «Акулы», названной так в честь предшественницы, наводившей страх на турок в последней черноморской войне, опустил бинокль. Молы прусского города-порта Пиллау, затемненные по случаю военных действий, оказались пусты.

— Готовим мышеловку, господа. Мичман, передайте на «Краб»: поставить заграждение и возвращаться в Либаву. «Форели» занять позицию милей южнее и ждать целей.

В прежние годы лодки переговаривались ударами колокола, однако время нынче не то. У пруссаков подводные акустические аппараты «Маркони» и «Телефункен» с ламповыми усилителями, враз засекут близость русских субмарин. Оттого на рубочном мостике «Акулы» замигал фонарь в узкой трубе, направленной в сторону моря. На «Крабе» и «Форели» его заметят, на берегу — никак.

Акустик доложил о слабых шумах электромоторов. «Краб» медленно двинул ко входу в Балтийский пролив. Спору нет, накидать бы мин под самой крепостью Пиллау, но там глубина меньше тридцати футов. И, к сожалению, цепочка рогатых подарков — оружие одноразовое. Лодка сможет поставить не более двух линий поперек судового хода. «Акула» и «Форель» приступили к самому нудному делу в подводной службе — ожиданию в засаде.

Днем на минах подорвался небольшой пароход, на глаз — менее тысячи тонн. Он пытался выйти со стороны Кенигсберга в открытое море. Командир «Акулы» лейтенант Гарсоев в перископ наблюдал агонию судна. В лучшем случае корыто перекроет фарватер, иначе толку с его гибели — чуть. По устоявшейся традиции командир передал перископ старпому.

— Медленно тонет. Стало быть, повреждения невелики. Подымут за трое-четверо суток, канал снова свободен. — Мичман оторвался от налобника. — Как думаете, Александр Николаевич, тралить начнут?

— Непременно. И тут ничего не попишешь. Не тратить же торпеды на тральщики. Их по-хорошему пушкой с «собачки» можно согнать, но кто пошлет корабли под дула береговых батарей? Так что до нового прихода «Краба» мины они расчистят. Разве что… — Командир с хитрым армянским прищуром глянул на помощника: — Ежели всплыть, врезать с «трехдюймовки» и быстро нырнуть? Пруссаки не ждут подобной наглости.

Офицеры в центральном посту замерли от таких слов Гарсоева. Это еще не боевой приказ — обсуждение. Однако все знали, что лейтенант ходил у японских берегов с адмиралом Макаровым, то бишь набрался авантюризма по самый рубочный люк.

— Простите, ваше благородие. Рисковать лодкой ради тральщика? — ужаснулся гардемарин.

— Не только. — Капитан снова приник к трубе. — Пруссаки что думают: русские мины бросили и ушли. Надо лодку им показать. Тогда как фарватер расчистят, конвой пришлют, а не одиночный сухогруз. Помните, господа, «Акула» — это и наживка, и засадный полк Дмитрия Донского. Ждем тральщиков, в их компании проверяем норматив экипажа на быстроту изготовки к надводной стрельбе и срочному погружению.

Портовые власти решились на траление лишь на следующие сутки, выслав в пролив пару деревянных лоханей, явно плоскодонных. Налети легкий шторм — и снаряды не понадобятся, реликты прошлого века просто разобьет волнами.

— К всплытию стоять! — приглушенно скомандовал Гарсоев, нервно дернув ногтями густую кавказскую щетину на щеке. Он ненавидел неопрятность, а окладистые адмиральские бороды считал маской, скрывающей обвисшие брыли и безвольные подбородки. Но, увы, в походе пресной воды мало, лица подводников покрываются порослью у всех, от матроса до командира. — Полный вперед! Всплываем. Орудийному расчету приготовиться.

Балтийская вода поднялась горбом, словно от подводного взрыва. Черный острый нос выметнулся вверх, на миг показав переднюю часть днища. Не успели потоки воды до конца освободить палубу, как отворился рубочный люк. Через секунду из него хлынули артиллеристы к носовому трехдюймовому орудию.

Они перекрыли самые строгие нормативы мирного времени. До береговых батарей Пиллау какая-то миля. По артиллерийским меркам — фуражкой докинуть. А прусским канонирам не надо всплывать и погружаться. Пушки давно пристреляны по морским квадратам.

Непроницаемый ящик на палубе, именуемый кранцами первых выстрелов, отдал в натруженные матросские руки первый заряд. Неожиданность сыграла свою роль. Первый султан воды поднялся в полукабельтове от лодки, когда «трехдюймовка» уже дважды пальнула в пароход.

Гарсоев до крови под ногтями стиснул леер рубочного ограждения. Сколько промахов сделают пруссы? Один, много — два. Потом непременно накрытие. Однако третьим выстрелом пушкари «Акулы» достали тральщика, подняв к небу фонтан досок и дыма.

— Срочное погружение!

Заглушки в ствол ввернулись за долю секунды, будто жили собственной жизнью. Подводники ссыпались в центральный пост, едва касаясь ногами лестницы, словно пожарные, спускающиеся по тревоге на шесте. Последний вращал еще маховик задрайки, в то время как волны закрыли переднюю палубу, врезавшись в рубку. Кучный удар накрытия всполошил воду, когда подлодка нырнула в спасительную глубину; неопасный толчок догнал ее сзади. «Акула» удирала на запад, развив наибольшие для подводного хода девять узлов, разряжающие аккумуляторы за какой-то час.

Минут через пятнадцать стихла артиллерийская истерия. Наводчики орудий окончательно потеряли представление, где скрылась русская субмарина с безумным командиром. Тот приказал сбросить ход, приподняться на перископную и обозреть результат хулиганства.

— Тральщик горит, ваше благородие, — отчитался старпом. — Не тонет.

— Однако мы их всполошили.

— И весьма. Вижу над берегом аэроплан, летит в нашу сторону.

— Убрать перископ! Средний вперед, погружение на сто двадцать футов.

Палуба центрального поста чуть накренилась, уходя из-под ног, лодка принялась забирать мористее, ныряя в глубину.

— К войне с аэропланом мы не готовы, господа, — тихим подводным голосом прокомментировал командир. — Ни перископа, чтобы вверх смотреть, ни зенитки, чтоб шрапнелью обстрелять. А он над нами круг нарежет, ракету пустит — тут береговые мальчики нас и накроют. Глубина-то уже хорошая, но береженого бог бережет.

Странно было это услышать от офицера, час назад приказавшего обстрелять тральщик под носом у фортов Пиллау.

— Ваше благородие, на какой глубине лодку с аэроплана видно?

— На ста двадцати вряд ли, а футах на тридцати — замечательно. Особенно ежели яркое солнце. В Кронштадте пробовали. Одно беспокоит — чтоб летуну «Форель» не попалась. Не отвернись от нас, Николай Угодник.

Лодку сгубил не аэроплан, а эсминцы конвоя. Потому на Гарсоева вышли сухогрузы, сопровожденные одним лишь миноносцем, другие корабли гоняли «Форель». Рискнув выстрелить с малой глубины, лейтенант едва увел «Акулу» от глубинных бомб и снарядов с береговых батарей, зато притопленный транспорт затруднил вход в защищенную акваторию. Когда капитан эсминца устал охотиться на субмарину, Гарсоев утопил второй сухогруз, крадущийся мимо лежащего на киле собрата, и благополучно ретировался.

Глава третья

В августе 1914 года на Балтике Кронштадтское адмиралтейство могло позволить себе лишь мелкие укусы да сплошное минирование акватории по главной узости Финского залива меж островом Норген и мысом Поркаллу. Тем самым оно готовилось к оборонительной войне против Германского флота открытого моря, ожидая вступления в строй четырех крупных кораблей — «Полтава», «Гангут», «Петропавловск» и «Севастополь». Зато на Средиземном морском театре военных действий Антанта имела хороший перевес. Кайзеровский флот был там представлен лишь «Гебеном» и «Бреслау» с кораблями сопровождения, имевшими базу в австро-венгерской Хорватии на Адриатическом побережье. Основную силу союзников составили броненосцы Австро-Венгерских военно-морских сил.

12 августа, когда болгарский правитель Фердинанд, зажатый с запада сербской армией и не имевший резервов остановить русское наступление с востока, до поры до времени колебался с выходом из войны, Брусилов и Колчак получили сообщение от русского военного атташе в Греции. Разведка сообщила о готовности к выходу из Сплита мощной смешанной германо-австрийской эскадры. Куда повернет она — к Франции для бомбежки Марселя, к Суэцу для блокирования главной межокеанской артерии или к русским берегам у Дарданелл, — атташе не знал.

Вообще, выход в море крупных линейных кораблей всегда представлялся событием чрезвычайным. Слишком дороги эти монстры, которые куда лучше справляются с задачей устрашения на стоянке в порту, нежели на морских просторах, где ненароком могут и утонуть-таки. Вернее всего, кайзер забеспокоился после неуспехов Франца-Иосифа на суше. Сербы остановили австрийские войска к югу от Дуная, русские войска генерала Иванова давили с востока, а Вильгельм не мог помочь главному союзнику, связанный во Франции и с трудом удерживавший Восточную Пруссию. Оттого Средиземноморский флот хотелось использовать быстрее, пока тамошние базы надежны.

Перед выходом флота из Сплита разгорелись невидимые баталии на дипломатическом поле. На юге оставались четыре страны, явно заинтересованные в конфликте, но не определившиеся, какую сторону выбрать.

Король Румынии Фердинанд I, именовавшийся так же, как и болгарский царь, по родственным связям принадлежал к дому Гогенцоллернов, приходясь родственником Вильгельму. Однако к началу войны буквально все правящие фамилии были повязаны родственными узами, а российский самодержец именовал кайзера не иначе как кузеном.[3] Это ни в коей мере не мешало германцам и русским истреблять друг друга десятками тысяч. В августе четырнадцатого Румыния оставалась странным островком спокойствия, когда ее соседи неутомимо уничтожали себе подобных. Из Бухареста наблюдали за развитием событий. Ежели болгары не добьются успеха, а Сербия и Россия разобьют Австро-Венгрию, можно смело забыть о родственных узах и присоединиться к добиванию поверженных Габсбургов.

В Османской империи бурлили реваншистские настроения. Султан Мехмед Пятый и правящая партия «Единения и прогресса» любили припоминать обиды, причиненные в XIX веке и повлекшие утрату Балкан. В числе главных врагов назывались Россия с ее православными союзниками и Британия, постепенно обгрызающая османские земли в Африке и Азии. Ни с Германией, ни с Австрией давно уже не было столкновений. Вот только урок, полученный от русских в 1877 году и недвусмысленно говорящий — с ними воевать опасно, удерживал от безрассудных действий.

5 августа неизвестные подожгли османское посольство в Лондоне и убили посла. Затем пришли сведения об антитурецких погромах близ Константинополя и осквернении мечетей. Сам Аллах подталкивал к объявлению газавата русскому медведю и британскому льву. Хоть бы одно подтверждение их слабости…

Греция, не получившая ничего, кроме людских потерь и убытков во время прошлой войны с Австро-Венгрией, также не торопилась лезть в схватку, хотя и склонялась к стороне Антанты. Страннее всех вела себя Италия. Правительство подписало пакт с центральными державами, но после заключения не торопилось исполнять союзнический долг. Франц-Иосиф никогда не доверял ненадежным и спесивым «римлянам». Достаточно мощный австрийский броненосный флот Средиземного моря как раз и создавался для противостояния этим странным друзьям.

Брусилов не ждал, что австро-германская эскадра приведет конвой с десантом к южным российским берегам. У Франца-Иосифа сухопутных сил в недостатке, да и мобилизация не закончена. Но если их флот пройдется огневым шквалом по русским укреплениям в Галлиполи и триумфально вступит в какой-нибудь турецкий порт, у османских правителей изрядно прибавится решимости принять сторону центральных держав. Посему Алексей Алексеевич срочно связался с Колчаком. Против Румынии и Турции, ежели они ошибутся и поставят на Германию, в Черном море хватает кораблей. И Дарданеллы перекрыть не сложно. Наиболее уязвимое сейчас побережье — эгейское.

Затем командующий Южным фронтом отправил сообщения союзникам. Линейные корабли и броненосные крейсера есть у англичан на острове Гекчеада, подаренном британской короне в знак доброй воли по итогам войны 1879 года. Новейшие французские корабли базируются в Марселе. Выход в море вражеской армады — редкость, а в порту их не достать. Чем не случай отличиться в большой морской битве, устроить второй Трафальгар?

Самое страшное в войне коалиций — довериться ненадежному союзнику в деле, которое можешь осилить сам. Оттого русская армада, сопроводившая десант к Варне, усилилась отрядом, составленным из японских трофеев, и снова отправилась в поход, проследовав через Босфор и Дарданеллы. Морской путь, о владении которым мечтали тысячу лет, впервые пропустил надводную эскадру под Андреевскими флагами для фактических действий в Средиземном море, а адмирал Колчак нарушил главную заповедь — командовать издалека — и занял место на мостике «Императрицы Марии».

Когда на правом траверзе флагмана показался порт Гелиболу, адмирал получил сообщение по радио. Германо-австрийский флот обогнул Грецию и взял курс на северо-восток, к российским берегам. Британское адмиралтейство выслало навстречу VIII эскадру.

— Прибавим ход, ваше превосходительство?

Александр Васильевич понял, что имеет в виду командир линкора. Корабли в группе движутся со скоростью наименьшего из них. Капитан «Марии», как и многие другие на Южном флоте, со скепсисом относился к плавучим аэродромам, считая их невинной блажью командующего. Однако из-за барж эскадра еле тянется. Германцы с австрийцами или уйдут, или достанутся британцам.

Как всегда во время принятия нервных решений, заныло поврежденное колено. Адмирал растер его и постановил:

— Авианосцев бросать не будем, Евгений Петрович. Они — наши глаза и уши. К тому же из Седулбахира навстречу австрийцам вышли наши подлодки. Вы же знаете, для них семнадцать узлов — предел. И последнее. Есть у меня предчувствие, весьма тревожное. Нам с той эскадрой — как ни крути — встретиться придется, хочется или нет.

У южной оконечности Галлиполийского полуострова корабли получили с лихтеров запасы воды и угля. Для непосвященных сия операция кажется обыденной и несложной. А для матросов она вылилась в полусуточный аврал. Тысячи тонн топлива, перегружаемых с лихтеров, переносились вручную, в мешках, при самой мизерной механизации процесса. Не вступая в бой, эскадра потеряла шесть человек умершими, некоторая часть моряков заболела. Легкие остальных остались забитыми угольной пылью, вызывая кашель с мокротой антрацитового цвета. В такие дни матросы с броненосцев завидовали подводникам. Дизтопливо в субмарины поступает по шлангам, подплав не знает праздника угольной погрузки.

Пополнив припасы, эскадра отправилась в Эгейское море. Цвет воды изменился сразу, а вместо спокойных волн Дарданелл «Императрицу» окатили валы, разогнавшиеся на просторах Средиземноморья.

Посыпались сообщения от подводников. Субмарины минули Лемнос, но в поле видимости попали лишь британские корабли, которые и ретранслировали радиограмму.

Первым дымы австро-германской эскадры заметил вахтенный офицер русской подводной лодки «Омуль» к югу от греческого острова Айос-Эфстратиос. В эфир тут же полетели точки-тире морского кода, а сигнальный фонарь заморгал в беззвучном разговоре с «Аллигатором», следовавшим чуть севернее.

Старший лейтенант Николай Николаевич Ильинский, отличившийся на «Афалине» — убийце британского «Дредноута», приказал повторить радиограмму. С японской войны он не слишком доверял добрым отношениям с англичанами. От них можно ждать любой подлости, а уж заявления — мол, не весь текст приняли — запросто. «Омуль», большой океанский крейсер надводным водоизмещением в тысячу тонн и с шестью торпедными аппаратами в носовой части, продолжил сближение с противником.

— Засекут наши переговоры, Николай Николаевич, — промолвил глазастый гардемарин, первым углядевший австрийцев и не отрывавший бинокль от глаз.

Лодка неслась полным ходом, то зарываясь хищным носом в эгейские волны и подставляя рубку под их ладони, то выскакивая на пенистые гребни. Каждая крупная волна накрывала палубу, скрывая орудие, и разбивалась о надстройку, осыпая подводников мириадами теплых брызг.

— Трусить изволите? — Ильинский сочно затянулся трубкой, переняв манеру у знаменитого Конрада Ланге, бывшего командующего подплавом. — Право, не стоит. Они и первую нашу передачу поймали. Так что знают — обнаружены, а вокруг наши лодки снуют. Сблизимся, посчитаем дымы, снова передадим сообщение. А там, бог даст, пощиплем слегка за немецкие бока. Не отчаивайтесь, Павел. Когда эскадра строем несется, им не до беготни за лодкой. Эсминцы да легкие крейсера заход глубинными бомбами сделают — и снова в строй. Знают, что мы за ними не угонимся.

— Ваше благородие, а их лодки?

— Сегодня — вряд ли. Гансы узлов двадцать дают. U-боты у них наверняка есть, да только действовать они будут втихую, отдельно от эскадры. То есть как мы.

Последнюю радиограмму «Омуль» дал с пятидесяти кабельтовых от головного корабля, после чего Ильинский с командовал погружение. «Аллигатор» чуть поотстал и принял правее, готовясь включиться в атаку вторым номером.

Англичане на этот раз не подвели. Радист принес Александру Васильевичу расшифрованную депешу.

— Ваше превосходительство! С «Омуля» докладывают: неприятель следует двумя кильватерными колоннами. Левее линейные броненосцы в количестве не менее четырех, правее крейсера в количестве не менее трех. Командир лодки принял решение атаковать.

Началось!

Адмирал Колчак отнюдь не был трусом. Однако в морском бою не участвовал с Японской войны и тем более не командовал никогда таким соединением. А уж что на карту поставлено, знал лучше других. До врага миль семьдесят, британцы куда ближе к ним. В разных частях Эгейского моря еще четыре субмарины в патруле, ни одна из них не успеет. Построение противника говорит о том, что их командующий отрезал крейсера в отдельную подвижную группу. Соответственно выходить им навстречу классическим кильватерным строем негоже. Надо и крейсера отсечь, и по броненосцам огонь сосредоточить, и авианосные баржи укрыть. Есть, конечно, надежда, что британцы малость расстроят их ряды.

Главное командирское решение — до начала боя. Потом придется внести массу дополнений, но ошибочную расстановку кораблей быстро не исправить. С мостика понеслись приказы, а стройная кильватерная линия сломалась, разбившись на несколько групп.

Пока эскадра готовилась к бою, Арцеулов забрался в кабину «Шорта». Британский поплавковый биплан-торпедоносец, приспособленный нашими умельцами к взлету и спуску на авиаматку, уже проявил себя как истребитель и разведчик. Только ресурс мотора всего часов сорок, наполовину выработанный. Вот бы делать в России такой самолет да моторы к нему!

Взвыв на полных оборотах, движок превратил диск пропеллера в едва заметную пульсирующую тень. Самый ответственный момент… Недавно у коллеги мотор отказал прямо на взлете, и аэроплан рухнул в воду под форштевень. Даже тело не нашли. Чувствуя, что машина работает ровно и мощно, Константин махнул рукой в перчатке, давая знак отпустить хвост. «Шорт» резко разогнался по короткой площадке и взмыл в воздух, подпрыгнув на трамплине и оставив под брюхом опасно близкие волны. Кто говорит, что летать рискованно, не пробовал делать это на авианосце. Тут неизмеримо сложнее, чем над землей.

Без торпеды британец послушен и легок, набирает три тысячи футов менее, чем за четыре минуты. С этой высоты Арцеулов увидел дымы, поразившись: по его прикидкам, до австрийцев еще полчаса лету. Он приблизился, пронесся вдоль строя, опознав восьмую эскадру союзников… и глазам не поверил. Англичане полным ходом отправились на северо-запад, уходя от столкновения с противником. Ежели германо-австрийский флот многочисленнее, что мешает обстрелять издалека, миль с десяти? Австрийские утюги неповоротливы, им не угнаться. Либо соединиться с русскими, превратив наше преимущество в бесповоротное. Так и не разгадав хитрого замысла островитян, Константин улетел южнее, поднялся на пять тысяч футов и засек врага. Теперь главное — точно определить численность и класс кораблей.

Тренированный глаз пилота отметил две тени, скользящие под поверхностью в направлении эскадры. «Омуль», погрузившись на малых оборотах винта под перископ, дождался строя крейсеров.

— Берегутся. Впереди и по бокам крейсеров миноносцы идут, живые щиты. — Ильинский срисовал увиденное в память. Как только опустится перископ, он будет угадывать положение вражеских кораблей, исходя из нынешней расстановки, направления их движения и рапортов акустика. — Средний вперед.

— Залп по миноносцам? Увернуться не смогут, иначе торпеды по крейсерам достанут.

— Так точно, старпом. Но мы чуть хитрее поступим. Выстрелим, проскочим в хвост колонны, где обычно старые да легкие крейсера. Там второй раз счастья попробуем. Приготовиться к торпедной атаке!

Многое что изменилось в подводном флоте. Лодки стали крупнее, мощнее, носовым залпом выпускают шесть торпед. Главное, не нужно более целиться корпусом. Торпеда по выходе из аппарата ложится на заранее выставленный курс, надо только правильно ввести цифры в аппарат управления стрельбой. Но на всякий яд есть противоядие. Надводные корабли развивают от двадцати до тридцати узлов, выписывают зигзаги, корпуса имеют двухслойные, а то и трехслойные, с герметическими отсеками меж двойным и тройным дном. Под ватерлинией особые наделки (були), принимающие главный удар на себя. Бывает, и противоминные сетки спускают, хотя толку с них немного. В прежние годы случалось — достаточно одного попадания, и броненосец тонул. Ныне и два не всегда его ко дну пустят. Вокруг линкоров и крейсеров миноносцы-охотники кружат, а в них приборы для лодочного обнаружения — не чета прошлым годам. Обгонят эскадру, машину стопорят и слушают море. Оттого так редки удачи подводных волков в открытом море. Попробуй угадай место для засады, где противолодочный зигзаг выведет конвой прямо на тебя.

Ильинский ударил с мили от крейсера, пустив все шесть торпед веером. Уж хоть одна найдет цель. Лодка срочно нырнула, но не в сторону, как сделал бы любой трезвомыслящий капитан, а вдоль строя австрийцев встречным курсом. Потянулись тягостные секунды. Акустик прижал руки к наушникам. Прогресс и здесь проявился — усилитель аппарата (ограничит громкость, не оглушит даже при близком взрыве, который не заставил себя ждать. Еще торпеды не нашли цель, а в воду полетели снаряды. Звуки винтов двух миноносцев сменили мелодию, отколовшись от общего строя. Верно, шум и пузыри от торпед обнаружились сразу, по этим признакам охотники бросились в зону, куда, по их мнению, убралась субмарина. Море вспенилось взрывами, а затем заколотилось от глубинных бомб.

Ильинский не успел порадоваться, что сбежал в неожиданном направлении, как справа по борту ударило, встряхнув корпус.

— Это не снаряды, господа. Во что-то мы попали. Малый вперед!

Грохнуло снова, на этом везение кончилось. Два удачных пуска из шести — замечательный результат. На учениях за такие дела командиру лодки «аннушку» могут повесить, а Ильинскому, отмеченному за Японию, и что-то весомее.

— Ждем. Скорость, глубину и курс так держать.

Пока «Омуль» на самых малых оборотах скатывался к хвосту колонны, флагманский линкор поравнялся с «Аллигатором», чуть не таранив его на зигзаге. Сообразив, что вахтенные проморгали лодку, ее командир не сплоховал.

Не видимая подводникам Ильинского картина с результатами стрельбы обеих подлодок открылась Арцеулову, кружащемуся вокруг австрийских кораблей. У крейсерского строя быстро тонул эсминец, а головной дредноутный броненосец окутался дымом и получил дифферент на нос. Затонет ли — вопрос, но в ближайшие дни он точно не боец.

Вслед «Шорту» ударили снаряды, разорвавшиеся далеко. Адмиралам остается смириться, что через полчаса русские узнают о составе и построении эскадры. А пока у австрийцев другая забота — перенести вымпел командующего на следующий линкор.

Когда биплан превратился в малозаметную точку, с башни главного калибра вспорхнул маленький самолет-разведчик. Летчик с трудом подхватил машину на разгоне, потерявшую высоту и чуть не зацепившую волны перед носом корабля. Затем с натужным стрекотанием потянулся вверх. Аэроплан — одноразовый, ему предстоит посадка на воду, откуда спасатели извлекут только пилота. Ценой потери аппарата необходимо узнать, откуда пожаловал «Шорт» — с одного из островов или тоже с башни большого корабля, до которого считаные десятки миль.

Австриец упустил Арцеулова из виду, потому пролетел широкой дугой до Лемноса, близ которого увидел англичан. Вот и разгадка. В наличии только британская эскадра, численно уступающая, аэроплан, по всей видимости, взлетал где-то с этого острова, подрывая греческий нейтралитет. «Фоккер» развернулся к своим.

Колчак получил радиограмму с авианосной баржи и помрачнел. Он явно разинул рот на слишком большой кусок. Разведчик доложил о наличии у врага новейших линкоров «Принц Ойген» и «Тегетгоф», додредноутных линейных броненосцев «Эрцгерцог Фридрих», «Эрцгерцог Фердинанд Макс», «Радецкий», «Зориньи», несколько устаревшей «Марии Терезии», а также германских кораблей — дредноутного линейного крейсера «Гебен» и легкого крейсера «Бреслау». Они сопровождались эскадренными миноносцами и вспомогательными кораблями, итого не менее двадцати вымпелов.

Русская эскадра больше. Однако в бою с таким соперником неминуемы повреждения и потери. Александр Васильевич начал с самого простого — приказал нанести удар воздушными торпедоносцами.

Просто — это лишь на словах. Поплавковый «Шорт» взлетает с торпедой только при малой волне и встречном ветре. Свежий ветер и слабая волна — редкое сочетание, не правда ли? Обычно гидроплан пробегает до отрыва от воды не менее двух кабельтовых.

Русские «Шорты», разместившиеся как самые мощные самолеты морской авиации на самоходной барже, поднимались с торпедой совсем иначе. К шасси зацеплялся трос, соединенный с мощной лебедкой. Как только пилот взмахом руки давал команду «пуск», стартовая команда отпускала хвост, а лебедка яростно сматывала канат. Летчика натурально вжимало в сиденье. При отрыве от палубного настила трос соскакивал с буксировочного крюка, и «Шорт» в свободном полете набирал высоту… Теоретически.

Раз прихватило трос, и самолет упал в воду, потом его притянуло к лебедке, измочалив в хлам. Слава богу, человек пострадал не сильно, только воды наглотался на жизнь вперед. Другой раз лебедка не сработала. Хорошо хоть хватило реакции сбросить торпеду и выровнять едва не нырнувший аэроплан. Потому взлеты с торпедами и гранатами происходили только с самоходного аэродрома. Нестись в корму буксирующему российскому крейсеру с полутонной взрывчатой дурой под брюхом как-то в голову не приходило.

Даже при удачном взлете «Шорт» с торпедой летал, что беременная улитка бегает. Страшно представить, как думают воевать на них англичане — поплавки ухудшают и без того скверные летные качества аппарата. Адмирал знал это по опытам в Балаклаве и на Каче. Однако разве можно отказаться от использования любого шанса насолить врагу?

Арцеулов тянулся вторым, отставая на добрую милю и больше замечая густой выхлоп перегруженного мотора переднего «Шорта», нежели сам биплан. Обернувшись, он видел такой же шлейф и за своей машиной.

Эскадры сближались. Теперь на перелет потребовалось меньше времени.

В австрийских рядах тем временем произошли перемены. Раненый «Ойген» покинул строй, кое-как сохраняя плавучесть. Лейтенант Москаленко на первой машине, не долго раздумывая, нацелился прямо в нос новому флагману.

Дальнейшее Константин Константинович не любил вспоминать и рассказывать. Он видел издалека, как «Шорт» сбросил высоту, выходя в зону атаки. Чем ниже отпустишь торпеду, тем меньше шанс, что она вильнет с курса. Малая высота — слабее удар о воду, гироскоп не собьется.

Москаленко избавился от торпеды кабельтовых в шести от флагмана, рванул машину вверх и вправо… и попал под шрапнельный разрыв. Под тем же углом крена, опустив крыло вправо, он зацепил волны и скрылся под ними навсегда. Может, потом всплыли обломки, ничего от этого не изменится. К тому же торпеда не достигла цели.

На войне погибать — обычно. Многие умирают. Но хочется не за просто так, по-глупому. Куда веселее, ежели утянуть за собой теплую компанию из австро-венгерских моряков. Арцеулов повернул летающий утюг вправо. Он обратил внимание, что подбитый линкор отделился, возможно, вообще потерял ход. Около него — легкий крейсер и пара эсминцев. Их нужно занять спасательной операцией.

Константин зашел в борт, выцеливая в мидель. Выбрал пространство меж миноносцем и крейсером. На пуск торпеды нажал, когда, казалось, на броневых листах «Ойгена» впору заклепки считать.

По самолету ударило свинцовым горохом. «Шорт» нырнул в густое черное облако, поднявшееся над баком. Когда вылетел из него, бухнуло, в спину ударило теплым воздушным шаром.

Поврежденный мотор плевался маслом и пропускал вспышки. Константин лихорадочно схватил ручку насоса и подкачал топливо из резервного бака в главный. Судя по бензиновой и касторовой вони, топливная магистраль пробита, как и масляная.

Он оглянулся. Линкор начал медленно, но неуклонно заваливаться набок. Неизвестно, сколько торпед он получил от субмарин. Подарок «Шорта», бесспорно, оказался лишним.

Арцеулов не рискнул спускаться на палубу. Оборвало элерон, педали проворачивались свободно, без усилия — явно сбиты тросы руля направления. Машину трясло и бросало так, что пробовать ее удержать на палубе означает верное самоубийство. И качинский инструктор совершил то, от чего сотни раз предостерегал воспитанников. Он выключил мотор и опустился на волны кабельтовых в шести перед носом авиабаржи. В конце сентября Эгейское море теплое и ласковое.

Не дождавшись рапортов с воздушных торпедоносцев, лишь один из которых вернулся, нещадно дымя, Колчак осмотрел строй эскадры. Он расставил корабли вогнутым клином, намереваясь левой ветвью войти в створ между крейсерским и броненосным отрядом австрийцев и обеспечить одновременную стрельбу по флагману не менее чем с четырех главных линкоров — обеих «Императриц», «Александра III» и «Святителя». Далее в бой вступят четыре додредноутных корабля, вежливо изъятые у Японии, крейсера, а потом на добивание рванут миноносцы, подбираясь на дальность торпедного залпа. И до этой мясорубки остаются считаные удары сердца…

Для начала не удалось отсечь крейсера. Более того, опасаясь, что идущие четвертым и последующими номерами корабли окажутся на пересекающемся курсе с австрийцами, адмирал приказал перестроение уже на расстоянии прямой видимости. Русская эскадра получилась разделенной на две колонны, теряя преимущество сосредоточенного огня по головным броненосцам врага.

Появление двух русских линий застало врасплох адмирала Миклоша Хорти, недавно перебравшегося на «Тегетгоф». Летчик докладывал совершенно о других кораблях. Зная, что мощные, но тяжелые дредноутные линкоры эскадры не разовьют более девятнадцати узлов, хоть котлы взрывай, командующий понимал, что от боя ему не уйти — русские и британские броненосцы и крейсера способны на гораздо большую скорость. Значит — только вперед, пройти вражескую эскадру насквозь, причинив им потери и повреждения, сберечь как можно больше кораблей и дотянуть до условно союзной Турции. Судовая радиостанция разнесла по эскадре приказы. Хорти решил пожертвовать «Гебеном», который заслонил бы флагмана с правого борта, оставляя ему равные шансы против русских линкоров. Уцелевшие крейсера получат потом другую задачу — ускориться и отработать иные цели. Да и «Гебен» — отнюдь не легкая добыча.

На пяти милях от противника «Императрица Мария» заложила левую циркуляцию, открывая сектор стрельбы для всех четырех башен главного калибра, расположенных по диаметральной плоскости корпуса. Мощные двенадцатидюймовые орудия, по три в каждой башне, приняли первые снаряды и большие цилиндры с пороховой начинкой, а смертоносные хоботы поползли вверх, примеряясь к дальности.

Александр Васильевич больше не вмешивался в действия капитана, наблюдая суету на мостике даже несколько отстраненно. Зазвучали десятки команд. В устройства управления стрельбой вносились цифры — дистанция, углы… То же самое творилось на «Екатерине», увалившейся вправо.

Когда загрохотали пушки, Колчак несколько обрадовался даже, что корректируется стрельба одного линкора. Двенадцать громадных фонтанов воды вздыбились перед «Гебеном». Ударь одновременно батареи другого корабля, и понять, где чье, корректируя прицел, стало бы совершенно затруднительно.

Непрестанно неслись доклады радистов, принимавших рапорты летнабов. С трех-четырех миль видны попадания и недолеты. С мостика брызги перелетов не разглядеть — они скрыты за трубами и мачтами австрийцев.

«Гебен» ответил, после чего сам попал под накрытие. «Мария» выровняла курс, сзади к общему оркестру присоединил свой голос «Александр III». Германский броненосный крейсер покрылся черными клубами пожаров, но не прекратил ответную стрельбу. И тут «Мария» приняла сразу два попадания.

Ужасное ощущение. Словно гигантский молот лупит по остову, встряхивая его куда сильнее, нежели отдача от залпа. Стальной настил мостика вздрагивает от разрыва снаряда где-то в глубине трюма, в заброневом пространстве, после которого начинается тревожное ожидание. Пусть пироксилин в орудийных погребах первых башен не сдетонировал сразу, там взрыв возможен и от пожара.

Понеслись доклады о повреждениях. Отказало охлаждение двух погребов. Скоро люди начнут там терять сознание от перегрева, а там и до возгорания недалеко.

«Гебен» выстрелил снова, добившись накрытия с сократившейся дистанции — кабельтовых двадцати. Снаряды рванули у бортов, слава богу, ни один из них не угодил в корпус. Гидродинамические удары неприятны, может открыться течь, но это не так страшно, как прямое попадание. 280-миллиметровые снаряды германца, не намного меньшие, чем у «Императрицы», способны повредить корпус и башни, надстройки они пробивают шутя. Пятнадцать, максимум двадцать попаданий, и новехонький линкор, вступивший в строй перед самой войной и даже не полностью избавленный от заводских недоделок, пойдет ко дну.

«Гебен» устал огрызаться после двух последующих успешных залпов «Марии», поддержанной «Александром». Башни германца перестали вращаться; дым валил столь густо, что австрийские линкоры за ним пропали из вида. Командир «Императрицы» повернул к Колчаку напряженное лицо, увидел одобрительный кивок и приказал перенести огонь на второй номер, следующий за «Гебеном». Немецкий крейсер угодил под дула бывших японских линкоров, устаревших, но вполне ощутимо гвоздивших его корпус десятидюймовыми снарядами.

До места гибели «Ойгена» канонада не донеслась. Бывший флагман, не успевший сделать ни единого выстрела по неприятельским судам, понемногу уходил бортом в глубину. Дымовые трубы коснулись волн. Стеньги с радиоантеннами, почти горизонтальные от немыслимого крена, напоминали исполинские удочки. Члены экипажа карабкались по ставшей почти отвесно палубе к борту судна и корме, пока вздымающимся над водой. В таком положении шлюпки не спустить. Люди бросались в эгейские волны, гребли к оставшимся для охранения кораблям, с которых спустили шлюпки.

— Душераздирающая картина, — съязвил Ильинский, разглядывая в перископ агонию линкора. — И пожалел бы их. Да только какого дьявола они на нас снова полезли?

На расстоянии кабельтова с двух сторон от туши погибшего «Ойгена» на плавучие якоря встали эсминец и легкий старый крейсер. Второй эсминец описывал круги, высматривая подлодку. Австрийцы рассчитали верно. Даже на экономичных четырех узлах «Омуль» за истекшие часы догнал теряющего ход подранка, ныне практически утопленника.

— Эсминец кружит быстро, достать его сложно. И не будем. Аккуратно утопим крейсер, благо он неподвижен, и тикать. Ваше мнение, мичман?

Старпом приник к перископу. Потом повернул взволнованное лицо:

— Николай Николаевич, там на борту почти наверняка половина экипажа линкора. Утопнут же все как один.

— А почему мы должны их жалеть, мичман? Они нам что — пирожки несли, как Красная Шапочка бабушке? Крейсер — вооруженный корабль, рядом два эскадренных миноносца. Не будьте кисейной барышней, офицер. Извольте собраться.

На малом ходу и по большой дуге лодка обошла крейсер, затем осторожно подкралась на милю. Убедившись, что эсминец достаточно далек, Ильинский скомандовал пуск сразу четырех торпед. Подводники содрогнулись, заслышав командирское решение. Старичку и одной хватит за глаза. Две утопят его враз, вряд ли кто выберется.

— Погружение на сто восемьдесят футов, право на борт, средний вперед.

Запахнув хищные жерла торпедных аппаратов, лодка провалилась во тьму. Ильинский сжал секундомер. До взрыва около двух минут, на второй заход нет возможности — эсминцы всполошатся.

Торпеды станут заметны примерно за минуту до удара в борт. Не исключено, что акустик услышит их секунд на тридцать раньше… которые ничего не решат. Крейсер — не лошадь, которую можно хлестнуть нагайкой, и она сорвется с места в карьер. Изначально не имея хода, увернуться от торпед невозможно. Противоминных сеток не видно. Австрийцам остается уповать, что стальные сигары пройдут мимо… Не повезло. Акустик «Омуля» не услышал винтов трогающегося крейсера. Зато три взрыва один за одним донеслись отчетливо и неотвратимо до каждого в отсеках. Русские моряки стянули форменные пилотки. Прими Господь их грешные души. Затем грянул четвертый, с некоторой паузой.

— Если торпеда мимо крейсера прошла, могла в «Ойген» угодить, — подал голос штурман. — Тогда с него точно никого не снять.

Эсминец прошумел винтами в миле или двух. Направление бегства подлодки он не угадал. Второй, очевидно, кинулся подбирать, кого возможно.

Уловив падение боевого духа, Ильинский повысил голос, насколько это позволили правила поведения под водой:

— Чего приуныли? Видели — «Аллигатор» их не добил, и винтов его не слышно. Мы только что отомстили за русский подплав. А впереди, полагаю, битва идет между главными силами австрияков и нашей эскадрой. Так что всем благодарность за отличную службу. Акустик, эсминцев слыхать?

— Никак нет, ваше благородие.

— К всплытию на перископную глубину стоять, — чуть тише Ильинский добавил только для офицеров в центральном посту. — Ежели и вправду с нашими схлестнулись, наверняка подранки назад потянутся. Вот и встретим их.

В одном командир угадал: «Аллигатор» не вернулся на базу.

Неизвестно, что страшнее — сидеть на допотопном крейсере, ожидая неминуемой торпеды в борт и не имея шансов спастись, или задыхаться в чернильной тьме отсека, когда погибшая лодка проваливается вниз в треске шпангоутов. Море не жестоко. Таким его делают люди.

Глава четвертая

В октябре погода к югу от Будапешта окончательно испортилась. Танковая группа генерал-майора Врангеля продвигалась практически вслепую, лишенная воздушной разведки. За месяц, непрерывных боев его соединенный корпус разбил австро-венгерские части, переправившиеся через Дунай восточнее Белграда, и форсировал эту крупнейшую реку, остановившись затем на трехдневный отдых и переформирование. Изрядно потрепанная в боях первая дивизия константинопольского корпуса отправилась назад; Брусилов отчаянно переживал, что русский анклав на западном берегу Босфора слабо защищен и вызывает неподдельный интерес у осман.

Остались болгарские добровольцы. Царь Фердинанд заявил о сепаратном мире с Сербией и, стало быть, замирился с Россией, но на войну с Австро-Венгрией не отважился. Потому пехотные и кавалерийские полки, которые Врангель успел собрать до Шипки и под Софией, превратились в «добровольцев» в рядах русского корпуса. Соединенными силами север Сербии был очищен, а армия этой страны развила наступление на Балатон.

Почуяв неотвратимый крах Габсбургов, войну объявил румынский король Фердинанд. После вторжения на восток мадьярских земель румынская армия потерпела сокрушительное поражение от войск генерала фон Хацаи и, преследуемая им, отступила в глубь своих владений. Австро-венгерская Дунайская флотилия атаковала румынский речной флот. Когда до Врангеля дошли эти вести, он обрадовался им, словно крупной победе. Путь на Будапешт открыт. Хацаи увяз в Румынии, а его дивизии, собранные из резервистов и ополчения, не на чем перебросить к мадьярской столице.

Главные австро-венгерские силы медленно, но бесповоротно истреблялись в Галиции. Наконец, при вести о разгроме в Эгейском море поднялось мощное антиимперское восстание в Хорватии и Боснии. Многие моряки были родом из Сплита и Триеста. Их родственники абсолютно не желали понимать, ради каких таких благ не вернувшиеся домой матросы и офицеры воевали и тонули у российских берегов.

Поэтому на пути к Будапешту передовая конно-моторизованная дивизия врангелевского корпуса почти не встретила сопротивления. Немногие оставшиеся в этой области страны австро-венгерские соединения стянулись к двум столицам. Франц-Иосиф рассчитывал только на германскую помощь, но Вильгельм не спешил. Кайзеровская армия увязла в боях с французами и англичанами на западе Европы, ландвер и вспомогательные части выбивали из Восточной Пруссии остатки русского Северо-Западного фронта. Помощь можно ожидать только к зиме… Если она еще будет нужна.

7 октября двенадцать танков Б-2 и Б-3, все, что осталось на ходу после боев и долгих маршей, медленно катились по пологому спуску к местечку Кечкемет. Впереди, на расстоянии прямой видимости, гарцевала конная полусотня.

В тысячный раз помянув слепоту танковых приборов, генерал-майор высунулся из люка и попробовал хоть что-то рассмотреть во влажной дымке, туманным облаком покрывшей островерхие черепичные крыши, ратушу и церковь, оседая на броне мокрой пленкой.

— Баранов, стоять! — Барон подтвердил команду тычком сапога.

Механик притормозил, потом по привычке снова дернул вперед. Так повелось с Дуная. Короткая остановка, выстрел — и снова газу, пока австрийские артиллеристы не прицелились. Кто стоял слишком долго, навсегда остался под Белградом.

— Стоять, я сказал!

От боевого охранения галопом скакал всадник.

— Что в городке?

— Так что танки, ваше превосходительство!

— Какие танки? Что вы мелете, вахмистр?

— Не могу знать, ваше превосходительство… Обычные… Гудят, стало быть. С пушками.

Врангель чертыхнулся. Где-то с северо-востока наступает армия генерала Иванова. Связи с ними нет. А может, австрияки получили несколько машин от германских союзников? С их самоходными гробами, увенчанными длинной трехдюймовой пушкой, Петр Николаевич встречался в Балканскую войну, в этой бог миловал. Панцеры опасны на дистанции, вблизи неповоротливы и уязвимы.

— Вахмистр! Передайте хорунжему: двоим спешиться, проникнуть в поселок и разведать. Живо!

Спустя час барон как родного обнял танкового подполковника. Через два месяца боев Южный и Юго-Западный фронты встретились, отрезав большую часть Венгрии от Будапешта и австрийских коронных земель. А дальше начались события, для генерал-майора совершенно нежданные.

Сначала офицер связи доставил пакет от Иванова сдать корпус генералу от инфантерии Алексею Николаевичу Эверту.

— Как вы себе это представляете, капитан? В корпусе шестнадцать тысяч болгар, которых я фактически взбунтовал против Фердинанда. Они идут лично за мной. Да и подчиняюсь я не Иванову, а Брусилову.

Штабист иронично поднял бровь:

— Вы в курсе, ваше превосходительство, ныне с Ивановым Их Императорское Высочество Николай Николаевич пребывают? Хотите лично от него приказ получить? От души не советую, поверьте.

Представив Эверту начальника штаба и начальников дивизий, тем фактически сдав дела, Врангель почувствовал себя голым. Или одиноким. Он столько прошел с этими людьми…

— А как же три болгарские дивизии, пусть и неполной численности? — изумился их отсутствию генерал.

— Извините, Алексей Николаевич, тут я бессилен. Волонтеры они, повоевали — и домой.

— Удручает, знаете ли. Рассчитывали мы на них, хотя бы во втором эшелоне. А как же Радко-Дмитриев?

— В Софии остался, ваше высокопревосходительство. На поле боя толку от него…

— Понимаю. Оставь вас начальником корпуса, болгары не покинули бы. Тут уж я бессилен.

— Мне в распоряжение Иванова?

— Пока — да, Петр Николаевич.

Разговор происходил в ратуше Кечкемета, не пострадавшей и приглянувшейся оттого Эверту под штаб.

— Честь имею!

— Обождите, Петр Николаевич, — новый начальник потрепанного войска преградил барону дорогу. — Многого-то вы не знаете. В России ныне настоящая охота идет на офицеров с германскими фамилиями. Меня и то едва утвердили, хоть немцы бог знает в каком колене затесались. Вам с приставкой «фон» в этой войне точно корпусами не командовать.

— Чушь собачья! Виноват, ваше высокопревосходительство.

— Не собачья, а августейшая. Сам Николай Николаевич осерчать изволили, когда барановичский полицмейстер пробовал антигерманские погромы остановить. А как в Закарпатье вышли — здесь наши совершеннейшее непотребство творят. Мадьяр и евреев тысячами хватают, объявляют в заложники и суют в лагеря. Ежели бунт, жандармерия грозит заложников расстрелять. — Эверт задумчиво погладил бородку. — Я исполняю приказы. Однако здесь мы словно не православные, а какие-то мерзкие дикари. Скоро скальпы снимать начнем с австрийских пленных. Среди них половина — славяне!

— Немыслимо…

— Да, любезный Петр Николаевич. Понятное дело, не для великокняжеских ушей. — Эверт глянул на начальников дивизий. — Раз меня с германской фамилией сюда заслали, наступлению конец. Получу приказ на позиционную оборону и Будапешт не брать.

— Всего доброго, ваше высокопревосходительство. Успешной обороны! — Врангель пожал руку генералу, а сам подумал, что ему германская приставка «фон» не помешала пройти от Варны чуть ли не к пригородам Будапешта. Дело не только в фамилии.

Эверт оказался прав. С объединением фронтов барону не предложили никакой должности, а прямиком отправили в Петроград. Николай Николаевич прогудел с высоты своего роста нечто одобрительное, да и только. Царь сочтет нужным — наградит. Или нет, на то его государева воля.

Прибыв в столицу, Врангель помчался домой, где застал супругу в расстроенных чувствах и мыслях. Кинувшись мужу на шею, она стиснула его безо всякого удержу, наплевав на вбитые годами чопорные манеры императорского двора.

— Жив, Петенька… — Потом отстранилась вдруг. — Но ничего ведь не кончилось, да? Тебя снова ушлют на фронт!

— Я и рад бы… В смысле — таков мой долг. Но из-за германской фамилии отправлен пока в распоряжение штаба.

Ольга рассказала об истерической германофобии, накрывшей столицу подобно лавине. Недели две она на улицу старалась не ходить, бывая дома или в Зимнем. Как будто кто-то специально дает народу спустить пары на носителях германских фамилий, отводя глаза от Романовых, в коих немецкая кровь преобладает.

— Но Государь — патриот, каких мало. И Александра Федоровна за Россию всей душой. Господи, какая разница! А в Восточной Пруссии не один Ренненкампф оконфузился. Там же Самсонов, Жилинский и этот, азиат, липкий такой… С непристойными намеками ни одну юбку не пропускал, от фрейлины до горничной. Странно, что никто на дуэль его не вызвал.

— Хан Нахичеванский. Не удивляйся, дорогая. Как же, любимчик Его Императорского Величества. Образчик, так сказать, веротерпимости и равенства народов. Это в русской православной стране? А видела бы ты равноправие за Карпатами… — Врангель вдруг переменился в лице и пристально глянул на жену: — Этот скот и к тебе приставал? Меня его шашни с царем не остановят.

— Нет, Петенька, нет! Я бы не позволила. А вот с Натальей, да с его грязными намеками по поводу Распутина…

— Ну, у нее свой муж имеется. Пусть покажет — офицер он или тряпка.

По большому счету, амурные поползновения толстого мусульманина были барону безразличны. Бездарные и трусливые действия ханской конницы в Пруссии раздражали куда больше. Однако к презрению примешалось чувство гадливости. Встретив раз генерала в коридоре Военного министерства, Врангель демонстративно отвернулся.

Хан Нахичеванский поостерегся раздувать из этого историю. Ныне барон — победитель австрийцев, а Хан… Ну да Аллах рассудит.

Октябрь пролетел незаметно, в каком-то нездоровом затишье. Главный очаг всеевропейской войны полыхал на Западе. Русская и сербская армии выдохлись в Австро-Венгрии, остановившись на линии Кечкемет — Балатон — Триест. Австрийцы перешли к позиционной обороне, а южные славяне ограничились местными операциями, добивая резервистов Хацаи на востоке Венгрии и в Румынии, а также очищая Хорватию и Боснию от последних имперских солдат. Государь и его Главнокомандующий великий князь Николай Николаевич раздулись от гордости; последней, что елка мишурой, был осыпан орденами и почестями.

Брусилов и Врангель получили по следующей звезде и по ордену. Алексей Алексеевич с шумом и газетной трескотней, Петр Николаевич тихо и незаметно. Как он сам пошутил — что курей укравши.

В последних числах октября Брусилова и Врангеля вызвал к себе великий князь Александр Михайлович:

— Как оцениваете обстановку на фронтах, господа генералы?

— Ставка уверяет: состояние дел победоносно, Ваше Императорское Высочество.

Князь Сандро разозлился не на шутку:

— Извольте серьезно говорить, Алексей Алексеевич! Не надо тут мне газеты цитировать.

— Мы на грани поражения, — мрачно брякнул бесцеремонный Врангель.

— Другая крайность. Но мысль развейте. Обещаю жандармам на вас не доносить.

Генерал встал, привычно одернул форму. Краем глаза скосил на окно, за которым Дворцовая площадь и Зимний. Кареты, дорогие авто. Дворники метут листья, неизвестно как занесенные ветром в царствие камня. Парадный кабинет великого князя блестит роскошью, за дверью натасканные адъютанты и денщики с клеймом на челе «чего изволите-с?». Как все это шатко. Взмах прусского палаша, и позолота облетит, словно ее и не было.

— Кажущиеся успехи застят глаза, Ваше Императорское Высочество. Я дважды воевал с австро-венграми и знаю: они — не противник. Офицерский корпус отличный, из двух титульных наций, а рядовой и сержантский состав — смесь. Половина из них ненавидит империю, остальным наплевать. Военной промышленности — чуть, сложная техника сплошь из германских подачек. В Восточной Пруссии Жилинский воевал с ландвером равной численности и был разбит наголову. Вся кайзеровская армия на Западе. Под Кенигсбергом ни танков, ни самолетов, ни тяжелой артиллерии. Штыками да шашками наших опрокинули.

— Так и есть. Но ошибки Ренненкампфа учтены, господин генерал-лейтенант.

— Сомневаюсь. Простите, Ваше Императорское Высочество. Иначе бы он и Хан сидели в Петропавловской крепости. Сие не ошибки — преступления. Значит, не дана им оценка как следует.

— От оперативного управления войсками оба они отстранены. Их судьбу Государь решит. Далее!

— Вижу только одно: уходить в глухую оборону, пока есть время. Закапываться. Создавать подвижные танково-кавалерийские группы в тылу, перебрасывать их к местам прорыва обороны. Затаиться, пока союзники кайзера истощат.

Князь не это рассчитывал услышать, тем более от барона, малым корпусом прошедшего через многократно превосходящих врагов. Не от паркетных генералов, вроде того же Николая Николаевича или Хана Нахичеванского, а от боевых он ожидал получить особенный рецепт. После победы уходить в глухую оборону? Никки сие не одобрит политически и, возможно, будет прав.

— Алексей Алексеевич, сообщите наконец свое мнение.

— Мое расхождение с Петром Николаевичем в деталях. В генеральном смысле он прав.

— Вот как? Что ж за детали, позвольте спросить?

— Пока немец на Западе, имеем достаточно сил пробиться к вислинском устью, отрезав Восточную Пруссию. Там встать в оборону на истощение врага. В зимнюю кампанию пятнадцатого года снова идти на Кенигсберг.

— Получится ли блокада? — засомневался князь. — Сейчас подлодки столько германца утопили, что по Балтике уж плавать опасно. Да только две осталось в строю. К зиме появится тонкий ледок. Надводным кораблям он не страшен, а субмарине — смерть. Снесет перископ и мачту при всплытии.

— Я во флотских делах не мастер, — снова встрял Врангель. — Однако сейчас сразу четыре броненосных корабля в строй вступают. Если воевать по-макаровски или как Колчак в Эгейском море, Пруссия сядет на голодный паек. А ежели как обычно, в порту сиднем сидеть да кулаком издали грозить, Балтика германцу будет внутренним озером.

— Да, кстати, как там Степан Осипович на пенсионе?

Ответил Брусилов, знакомый с адмиралом накоротке:

— Здоров и бодр. В декабре ему шестьдесят шесть стукнет.

Князь задумчиво потер подбородок, украшенный холеной черной бородкой.

— Флот не в моем веденье. Но могу с Императором поговорить. Лучше старый лев, нежели молодой заяц вроде Хана Нахичеванского.

Неугомонный генерал-лейтенант еще соль на рану сыпанул:

— Ваше Императорское Высочество, а как авиация в Пруссии действовала?

У того совсем настрой испортился:

— Отвратительно. Особенно «муромцами» недоволен. Я добился отмены заказа на них Руссобалту.

Генералы терпеливо ждали продолжения.

— По цене «Муромец» как десять одномоторных, запчастей требует уйму, на два полета случается не меньше чем одна авария. Я предложил Императору их совсем с фронта убрать. Как ни печально сознавать, моряки нас обскакали.

Присутствующие поняли без слов, отчего сей факт особенно прискорбен. С началом войны морская авиация ушла, образно говоря, из-под крыла Александра Михайловича, а он соперничества не терпел. И сам же его себе создал. Потому вернулся к делам наземным.

— Верите ли, господа, именно так я предлагал поступить Главнокомандующему — наступать к устью Вислы, а не разевать рот на всю Восточную Пруссию разом. Бои во Франции не утихают, а у нас завершена мобилизация. Потому прошу вас, Алексей Алексеевич, соображения о прорыве к Балтике тщательнее проработать и письменно изложить.

— Обычным путем, Ваше Императорское Высочество, через штаб?

— Отнюдь. Снабдите сей рапорт неким мудрым заглавием: «Соображения о применении авиации при наступательных операциях» — и прямиком мне на стол. Государь наш, спору нет, к Николай Николаичу больше прислушивается. Но тот в Ставке, я — здесь. Может, что и выгорит. А вас, барон, я прошу осмотреть новый танк, коим ваш тезка великий князь Петр Николаевич занимается. — Сандро улыбнулся впервые за аудиенцию. — Пусть ваше следующее звание будет «генерал от танковых войск». Двадцатый век, господа. Моторы вытеснят лошадь.

По совету-приказу Александра Михайловича Врангель при первой возможности выехал в Гатчину. И неподдельно обмер при виде Б-4. Осторожно положил руку в перчатке на толстую шероховатую броню передка с запоздалым огорчением: появись у него месяц назад дюжина таких машин, и корпус ворвался бы в Будапешт!

Он оглянулся к довольному Романову:

— Впечатляет, ваше превосходительство?

— Да уж… Скорей бы в войска его. От одного вида враг побежит.

Главный танковый конструктор тоже прикоснулся к детищу.

— Рано пока. Он двигается хуже, нежели выглядит. — Романов кивнул на механиков, копавшихся в моторе: — Слишком велика на ходовую нагрузка от такой массы. Ломаются траки и пальцы, разбиваются втулки, срубаются гребни — и это только напасти с гусеницами. Шестерни коробки передач стираются в труху. Фрикционы дымят. Двигатель в триста лошадей для него слабоват, просили Фрезе и Брилинга увеличить до четырехсот, но куда там! Николая Романовича патриоты отколотили, он лишь на прошлой неделе из больницы выписался.

— Мерзавцы. Меня там не было. Я бы им показал… как Родину любить.

— Тише, барон. Вы и на своем месте справились. Через полчаса у меня запуск по плану. Изволите за рычаги сесть?

— Непременно.

— Вот и славно. Ваше мнение — самое ценное, поверьте.

Но не только танкисты нуждались в мощных моторах. С трудом сдерживая заводчика Шидловского, вымаливающего у Государя продолжение выпуска «муромцев», Александр Михайлович насел на Сикорского и Брилинга. Фронтовой авиации срочно и в большом количестве требовались машины не хуже того «Шорта» с моторами 250–300 лошадиных сил и двухмоторные бомбардировщики. Моторист заупрямился, авиатор задумался.

— Вы не понимаете разницу меж аэропланным и танковым мотором, князь, — как всегда, непочтительно заявил Николай Романович, у которого после побоев и без того низкий пиетет перед правящим режимом упал до нуля. — Для танков и грузовых авто двигатели тяжелые, с водяным охлаждением и большим ресурсом, больше ста часов. Авиационный — совсем другое дело. Там ресурс часов пятьдесят, зато вес малый. Лучше воздушного охлаждения, но на заводе «Фрезе» такого опыта нет. Да, по чести говоря, и оборудования.

— Ладно, — едва сдержался августейший авиатор. — А ежели двухсотсильный мотор для грузовиков — он подходящего веса — расточить или еще как усилить? Пожертвовать ресурсом, мощность нарастив?

— В технике сие называется форсированием. Подумаю. — Брилинг тут же сдержал обещание и сосредоточенно умолк секунд на пять. — Попробую. Все одно — другие сплавы нужны, чтоб он хоть часов пятьдесят выдержал.

— Когда ждать результат?

— Не знаю, — сварливо отрезал инженер. — Вы ж с меня требуете вещь, которую никто в Европе не делает. Они на роторных летают.

— Вам я от летчиков скажу, и Сикорский как конструктор подтвердит. Ротор — тупиковый путь. Слишком большая крутящаяся масса, вибрации. Да и управлять сложно, он как волчок или гироскоп. Особенно для малого самолета. Договорились, господин Брилов?

Он наступил на больную мозоль революционера. Николай терпеть не мог быть обязанным правящей семье. А тут один великий князь из тюрьмы вытащил, два трупа с рук сошли, второй справил паспорт с русской фамилией и охрану дал. Настанет день, когда они будут просить защиты и покровительства, вспоминая о тех услугах… Но в одном Сандро прав — надо сначала войну выиграть.

— Займусь. О сроках говорить сложно. К Рождеству разве что.

Князь и надеяться не смел. Новый мотор за два месяца? Не бывает чудес. Но мрачный карбонарий ни разу на ветер слов не бросал.

А Игорь Иванович заточил карандаш и закрепил на кульмане новый лист бумаги. Отечественный двигатель не менее чем в двести пятьдесят лошадей? И новый аэроплан под него? Чертовски заманчиво!

Глава пятая

Степан Осипович Макаров с самой отставки не посещал Зимний дворец. В бытность службы в Санкт-Петербурге он посмеивался над отставными генералами и адмиралами, норовившими надеть мундир, ордена и снова сверкать эполетами, тешась видимостью, что они опять — часть военной машины Империи. Увы! Иногда приходит срок писать воспоминания, нянчить внуков и тоскливо издали смотреть на корабли в Финском заливе. И ждать скорой отправки в последнюю гавань.

Потому приглашение явиться под высочайшие очи (как шутил Брилинг — в высочайший кабинет с высочайшей дверью) оказалось для отставного вице-адмирала полной неожиданностью. Собственно говоря, в военное время — не приглашение, а приказ. Роскошный «Роллс-Ройс» из императорской автомобильной конюшни подхватил моряка у дома близ Галерной заводи на Васильевском и отвез во дворец.

Император пребывал в задумчивости. В роскошном кабинете, из окон которого дед Государя любовался однажды на «Мурену», только спущенную на воду Бергом, присутствовал также Морской министр Иван Константинович Григорович. Он же первый подал голос, когда Макаров поприветствовал Императора:

— Замечательно выглядите, Степан Осипович. Отдых на пользу.

— Проходите. Присаживайтесь, — предложил Николай Второй, сразу переводя беседу в неформальное русло. Во время протокольных встреч в высочайшем присутствии сидеть не полагается.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество.

В кабинете Григоровича он тотчас бы спросил: чем обязан? Здесь терпеливо ждал пояснений.

— Стало быть, Иван Константинович, вы поддерживаете великого князя? Тогда мне ничего не остается, кроме как просить вас вернуться на службу, Степан Осипович.

— Благодарю за доверие, Ваше Императорское Величество! Осмелюсь спросить, на какую должность?

Рассказал Григорович:

— Вы, вероятно, слышали про волнения после гибели «Паллады». Обвиняют начальников с немецкими фамилиями. Командовал на крейсере капитан 1 ранга Магнус Сергей Романович, даром что погиб. Пренебрег противолодочным зигзагом, да фамилия нерусская. Во главе Балтфлота адмирал Николай Оттович фон Эссен, как на грех, немец. Знаю, что вы можете возразить, и про вашу сердечную дружбу с германского происхождения адмиралом Бергом прекрасно помню. Но Государь Император не может пройти мимо чаяний подданных в трудное военное время. Так что извольте принять командование над Балтийским флотом России.

— Это большая честь для меня, Ваше Императорское Величество, ваше высокопревосходительство, — Макаров кратко поклонился обоим начальникам сразу, анфас к царю, на две трети оборота к министру. — Охотно приемлю. Однако на войне корабли гибнут, как и люди. Я броненосцы терял и подводные лодки.

— Несомненно, — прервал Григорович. — И вас потери не минуют. Только вы у нас — герой, победитель турок, англичан, японцев… Я никого не забыл? Потому вам простительно то, что Эссену народ не спустит. Государь Император полагают: у Макарова без пользы ни один корабль не погибнет, — министр изобразил полупоклон в сторону монарха, тот важно кивнул. — А на вас, дорогой Степан Осипович, особые надежды. Австрийский средиземноморский флот Колчак, почитай, весь утопил, остатки в Сплите и Триесте захвачены. Но корабли сплошь в ремонте, и наши, и трофейные. Отныне Балтфлот — главный в войне…

Министр вещал еще минут пять, Макаров на него таращился преданным взглядом, а сам слушал вполуха. Внутри словно льдина какая-то отогревалась и плавилась. Как там Григорович шутил — отдохнул в отставке? Дудки! Отставные адмиралы и генералы редко задерживаются в этом мире, когда из них вынули стержень — военную службу. Только что Государь подарил несколько лишних лет жизни. И легкая оторопь — справлюсь ли? Возраст — не шутка. Казалось, тогда, у Нагасаки, рисковал в последний раз, кидал себя и людей в смертоубийственные атаки. Смогу ли? Но вопрос не только в нежданном продолжении карьеры. Эссен неплохой адмирал, но звезд с неба не хватал. Отечеству нужен действительно мудрый командующий флотом. Посему нет права ни на ошибку, ни на отказ. Странно, кто из великих князей за меня слово молвил? Разве что Константин Николаевич из гроба восстал.

— …соответственно, вам высочайше присваивается звание полного адмирала, — закончил Иван Константинович, разграничив обязанности по флоту на две части. Он снабжает корабли всем необходимым, что волшебная фея, Макаров воюет.

Последний раз поблагодарив и откланявшись, он помчался принимать дела у Эссена. А затем затребовал к себе Колчака. Турки и итальянцы хвост прижали, об их вступлении в войну на стороне Австро-Венгрии и речи нет. Так что там любой командующий справится. Да и задача у него — флот восстанавливать. «Екатерина» затонула, «Мария» избита так, что едва дотянула к Николаеву. «Александр» меньше пострадал, но и ему нужно лечение от ран.

Австрийцы громко шумели по поводу последнего нападения «Омуля». Лодка, стреляя в неподвижную цель, попала всеми четырьмя торпедами. Крейсер, получив три из них и детонацию одного погреба, разломился на части и утонул за считаные минуты, утянув на глубину полторы тысячи моряков с «Ойгена», облепивших палубу кораблика как виноградные грозди. Одна торпеда прошла мимо и воткнулась в перевернутый на борт линкор, погубив, по словам командира уцелевшего эсминца, остававшихся там матросов. Тем самым капитана подлодки австрийцы объявили военным преступником и потребовали отдать под суд.

Колчак ответил перед выездом в Петроград, дав интервью местным газетам. То интервью перепечатали европейские издания. Если отбросить политесы, он заявил нижеследующее. «Омуль» торпедировал вооруженное судно страны, объявившей войну России. Больше подобное не повторится никогда, потому что у Австро-Венгрии не осталось ни флота, ни портов. С остальными врагами Отечества будет так же. Точка. Колчак.

Пока Макаров готовил последние в сезоне операции, рассчитывая успеть до льдин в Финском заливе, Императора охватил наступательный зуд, подогреваемый Николаем Николаевичем. Как только дороги просохнут, прихваченные первым морозцем, берегись, кайзер. Тот не стал беречься и приказал начать наступление по сравнительно хорошим европейским дорогам, опередив русских дней на десять. Две германские группы армий — северная со стороны Данцига и южная от Бреслау — обрушились на Варшаву, легко разбив противостоящие им русские дивизии, изготовившиеся для выдвижения, а не вкопавшиеся в глухую позиционную оборону.

Александр Михайлович посетил своего высокородного родственника, когда тот в поте лица провел полдня, по телеграфу уговаривая Главнокомандующего остановить немецкое наступление и спасти Варшаву. К сумеркам выяснилось, что вопрос стоит иначе — отводить ли на восток армейские корпуса, дислоцированные у столицы Привисленского края, или удерживать город, а потом подвести войска для попытки деблокирования. Сомнения в том, что германские челюсти сомкнутся глубоко на востоке за Варшавой, давно отпали.

Николай Второй выслушал очередное нерадостное донесение из Баранович, после этого изволил заметить великого князя. По лицу монарха скользнула тень неудовольствия. Он терпеть не мог вечерние дела. Пора домой, к семье, проведать вечно больного наследника — цесаревича Алексея, откушать чаю с императрицей. Война до завтра подождет.

— Сейчас ты мне второй раз скажешь, Сандро, что не нужно было в лоб атаковать, а выходить к морю и лежать в окопах. Так?

— Нет, Ваше Императорское Величество, — князь умышленно с родственного перешел на казенный тон. — В третий. Ровно то же я говорил Николаю Николаевичу перед катастрофой в Восточной Пруссии.

Царь нервно вышел из-за стола.

— И как, скажи на милость, страной править и воевать, когда каждый, от прапорщика до великого князя, лучше меня и Главнокомандующего знает путь к победе? Не перебивай! Твое дело — авиация. Зачем всюду лезешь? В стратегию, во флот!

— Я дал вам плохой совет относительно Макарова?

— Не о том речь, Александр! — Император хлопнул ладонью по столешнице. — Каждому сверчку свой шесток.

— План выхода к Балтике готовил Брусилов, у которого одни победы в послужном списке, а не Николай Николаевич, проигрывающий вторую битву подряд, — продолжил гнуть свою линию великий князь. — А коли о насекомых, то именно НикНик совершенно не на своем шестке.

Глаза Императора округлились:

— Ты в своем уме? Кем его заменить? Он — главный после меня в фамилии Романовых. Его сместить не хитрость. Прикажешь мне самому в Барановичи ехать?

— Воля ваша, государь. А только в большой войне должен командовать самый способный, а не самый родовитый. — Увидев гневно раскрывающийся августейший рот, князь спешно добавил, пока из промежности усов и бороды не вырвется очередная августейшая глупость: — Хоть себя назначайте Главнокомандующим, но решения пусть готовит Иванов. Или тот же Брусилов.

Промежность сомкнулась. Пока Николай переваривал идею, родственник вбил последний осиновый кол в спину НикНику:

— При нынешнем предводителе не только Варшаву, Питер оставим. Не в этом году, так в следующем.

Император принял решение сегодня ничего не решать.

— Нужно обдумать. Посоветоваться. Не тревожь меня до обедни. Прощай!

Пока монаршье тело облачали в шинель и фуражку, великий князь сбежал по лестнице к крыльцу, где ждало авто. По пути перебрал возможности. Так, начнутся советы и обсуждения. Сначала главный и самый надежный советчик — ненаглядная Аликс. Императрица, понятное дело, призовет святого старца Гришку Распутина, обговорит с ним государственные дела непременно в присутствии фрейлин. Почему с фрейлинами? А слухами столица полнится, сплошь неприличного содержания. Через Распутина рогат, говорят, наш император, что олень. Фрейлины — свидетельницы благопристойности, заодно разносчицы сплетен. Глупости, конечно, но зачем вести так себя, бросая тень на семью?

Распутин безумен и непредсказуем. Потом божественная Аликс по-своему да по-женски совет дурака перекрутит, добавит толику бреда и мужу в уши введет. Готов императорский указ. Завтра увидим. Звезды лгут не так — Император того юродивого в Главнокомандующие и выведет. Ваше высокопревосходительство Григорий Распутин…

Небесные светила что-то намудрили, потому как наутро Государь сместил НикНика, пораженного до глубины души черной неблагодарностью родственника, назначил себя главным воином Империи, поцеловал божественную в лоб и убыл в Барановичи, намереваясь лично армией военачалить или, как говорят авиаторы, рулевать. Слава Господу, Брусилова он прихватил с собой, а в соседнем вагоне уместился Врангель, старавшийся без нужды царю глаза не мозолить. Самодержец помнил китайский конфуз с англичанами и самоуверенного гвардейского ротмистра. Даже предписание в Барановичи оформили тайно.

Первой об отъезде Брусилова узнала, естественно, Ольга фон Врангель, попавшая в число фрейлин в разговоре «святого» с Государыней. Распутин, недолго думая, провозгласил, что Николай Второй — величайший ратных дел мастер, Наполеон и Цезарь ему не ровня, а из списка предложенных военных советчиков ткнул наугад пальцем в Брусилова, которого ни разу не видел. А звезды подсказали. Зачем безумцу удалять Императора из Петрограда — тайна сия великая есть.[4]

Пока поезд ехал, а НикНик горевал, войсками никто не командовал. Соответственно, армейский корпус начал отступление поздно и на прорыв к своим ударил к северу от Варшавы, когда кайзеровские войска уже начали окапываться. К прибытию Брусилова, принявшего пост начштаба фронта, остатки корпуса, выползшие из окружения в районе Белостока без тяжелого оружия и техники, пришлось свести в неполную дивизию и отправить на переформирование.

Царь приуныл. Алексей Алексеевич в четвертый раз преподнес рецепт наступления на Гданьск.

— Теряем время, Ваше Императорское Величество. Они лишь чуть регулярных войск из Франции отвели, и сразу конфуз у нас вышел. Разведка доносит: северная группа от Данцига направлялась, фланг оголила. На небольшую операцию сил хватит. А там — в оборону, как и думали.

Николай нервно дернул щекой. Он не любил, когда ему одно и то же талдычили по нескольку раз.

— А не думаете ли, господин генерал, что резервы стоит к центру подтянуть? Ежели они Варшавой не утолятся и к Минску ударят?

Брусилов отрицательно качнул головой:

— Царство Польское в германские земли вдавалось уступом. Кайзер его срезал, мы прошли за Карпаты. Теперь линия фронта ровная. Зачем им выступ в нашу сторону? Резервов нет больших, к наступлению по всему фронту они не готовы.

Император тоскливо глянул на карту театра военных действий.

— Отдаете себе отчет, Алексей Алексеевич, что, перекрыв дорогу в Пруссию у Данцига, мы обрекаем защитников перемычки на смерть?

— Так точно. Ваше Императорское Величество. Германцы подтянут тяжелую артиллерию, танки, авиацию, морем подойдут линкоры, поддержав главным калибром. Могут газы применить. Задача — любой ценой удержать рубеж месяца четыре. Потом Кенигсберг падет, с ним исчезнет ценность прохода в Восточную Пруссию.

Самодержец еще больше нахмурился. Играть роль Главнокомандующего оказалось совсем не так легко, как убеждал Императрицу Распутин. Росчерк пера — и сотни тысяч православных подданных отправятся на верную гибель…

Он будет тверд. Увековечит рассказ об этом в дневнике, запись потом покажет Аликс. Она оценит его моральный подвиг. Милая, ненаглядная Александра Федоровна! Ради такого торжества не жаль ничего. Даже стотысячных потерь в Данцигском коридоре.

— Быть по-вашему, Алексей Алексеевич.

Глава шестая

Выпал снег. Изуродованная войной земля покрыта белой простыней как саваном, скрывающим безобразные раны покойника. Но снег не будит печальных мыслей, он не окрашен безысходностью смерти, он — сон природы.

Под утро снегопад унялся, вскоре ударил мороз, а с ним выглянуло солнце, рассыпав легкомысленные и неуместные блестки на инее, покрывшем колючую проволоку.

— Минус четырнадцать, ваше высокопревосходительство. Так что лед на Висле толщину наберет.

Хан Нахичеванский выдал цветастую фразу на непонятном для офицеров языке. Однако и без перевода ясно — мороз и крепкий лед на руку германцам. Форсирование реки и штурм русских позиций на всем протяжении Прибалтийского фронта состоятся в ближайшие дни.

— Коня!

Единственное, что успокаивало, была верховая езда. В полосе не шире пяти верст меж восточными и западными оборонительными позициями можно не опасаться, что залетит шальной вражеский снаряд. Начальники дивизий и офицеры штаба знали, что Хан называет ежедневные конные прогулки инспекцией войск, хотя поражались, как можно проверять их, катаясь взад-вперед по небольшому участку в пределах прямой видимости, не приближаясь ни к полевым укреплениям, ни к штабам частей и соединений. Генерал погружался в стратегические замыслы.

А подумать было над чем. Несмываемый позор в Восточно-Прусской операции и клеймо труса не только ставили крест на дельнейшем движении вверх по карьере, но грозили вообще изгнанием из армии или переводе в захудалый тыловой округ на должность, справлять которую пристало неудачнику не выше генерал-майора.

В тех же местах и меньшими силами, нежели соединенные армии Самсонова и Ренненкампфа, выскочка Брусилов добился успеха. Штабные льстецы так и называют его — Брусиловский прорыв. Чего добились? У отрезанной кенигсбергской армии продовольственных и прочих припасов не менее как месяца на три. Германских войск из Франции стянуто раза в четыре больше, нежели у Хана, да с востока подпирает прусский корпус ландвера, против которого надо держать не менее двух дивизий.

Брусилов дважды себя показал — на юге и здесь. А коли германцы прорвут Данцигский перешеек, кому отвечать? Ему — Хану Нахичеванскому. Августейший Главнокомандующий милость проявил, казалось бы: дал под начало три войсковых корпуса, по две дивизии в каждом. Только удержи перешеек, ни шагу назад, людей не щадить. Легко сказать! Авиаторы каждый день доносят — германцы гаубицы подтягивают. Последнюю неделю уж никакой разведки не надо — «шестидюймовки» восточный берег Вислы перепахивают как перед посевами, собирают саперные конструкции, чтоб на лед бросить и без потерь переправиться. Да лед ныне крепок, гаубицами да минометами нам его не разбить. Разве что лунок артиллерия наковыряет, а резон? Только глушеную рыбу по прорубям собирать.

Ошибаться нельзя. Государь снял с поста самого Николая Николаевича! И здесь его благоволение не бесконечно.

В натопленном штабном блиндаже Хан сбросил доху, папаху и сколупнул льдинку, пристроившуюся на пышных кавказских усах.

— Радиограмма с побережья, ваше высокопревосходительство, — доложил подполковник, выжидательно глядя: у командующего часто бывали приступы гнева внезапно и непонятно от чего.

— Читайте!

— Докладывают — у побережья к северу от наших позиций на удалении двух миль замечены три больших броненосца.

— И что? Каких броненосца? Названия, калибр орудий, на какую глубину могут простреливать наши позиции? Почему не обстреляли их? Запросить! Немедленно!

«И цвет исподнего белья у матросов выяснить непременно», — ругнулся про себя штабист, которому капризы и выходки кавказского самодура давно уж стояли поперек горла. Из полевых пушек обстрелять бронированные крепости? Позвать батюшку и проклясть их — куда больше толку выйдет.

— Разрешите, ваше высокопревосходительство? — так же осторожно, дабы не попасть под горячую руку, подал голос ротмистр. — Осмелюсь доложить: главный калибр дредноутных крейсеров и линкоров от десяти до двенадцати дюймов. От года постройки зависит.

— Много знаете, ротмистр! Скажите на милость, какого дьявола артиллерийскому офицеру знать про плавучие коробки, а? — Далее с присущей ему последовательностью Хан поинтересовался: — И на какую глубину они могут побережье простреливать?

— Верст на тридцать. Может, и поболее, коли корректировщик прилетит.

— Чушь нести изволите! Наш блиндаж в двадцати верстах от побережья. — Командующий на минуту задумался, затем отдал приказ: — Подготовить помещение под штаб изрядно южнее. Верст на пятнадцать. И смотрите у меня!

Начальник связи схватился за голову. Не буквально, конечно, а внутри себя. Наружной частью головы только «есть» сказал. Из-за легендарной трусости генерала столько линий заново тянуть! И до полевых радиостанций на побережье теперь не достучаться. Твою ж мать, вояка хренов… Но не пришлось. Внутри блиндажа появились люди, в корне ситуацию изменившие.

Сначала раздался стук сапог, с которых стряхивали снег. Толстая дверь отворилась, и в клубах пара с мороза шагнул высокий кавалерист.

— Генерал-лейтенант фон Врангель из Ставки Главнокомандующего, — весело представился вошедший.

Хан и без того узнал его. Вспомнил нарочитое пренебрежение в коридорах Военного министерства. Более того, наглец посмел опустить обращение «ваше высокопревосходительство», сунул в руки пакет и заявил:

— Засиделись в тепле у печек? Довольно, господа, готовимся к наступлению.

Приготовленные слова «извольте обратиться по форме» застряли в глотке командующего. Наступление? Врага в пять раз больше! Да еще флот! Тут и штабные офицеры вытаращились.

— Знакомьтесь, господа. Начальник «железной дивизии» генерал-майор Антон Иванович Деникин, — барон легким поклоном указал на своего спутника, круглолицего и краснощекого, у которого борода и усы торчали короткими одинаковыми стрелками. — Он принимает под командование части, занимающие оборону к востоку. Оставшимся велено совершить рейд для уничтожения германских войск на западном направлении. Вызывайте начальников дивизий и корпусов, разберем диспозицию. А я пока разденусь… Устраивайтесь, Антон Иванович.

— По какому праву… — Хан Нахичеванский сумел наконец вставить хоть что-то в словопоток пришельца, однако собственный голос плохо слушался от возмущения. — По какому праву вы раскомандовались в моем штабе?

— Плохо слышите? Я сказал — прибыл с приказом из Ставки. Пакет вручил. Мало? — Врангель повесил шинель, одернул китель и шагнул к толстяку: — Готовьте наступление. Или снова собрались труса праздновать, как в сентябре? Не выйдет!

Поведение генерал-лейтенанта было немыслимым, выходило за всякие рамки приличий. В армии запрещено младшего по званию унижать перед его подчиненными, а тут старшего так оскорбить!

— Не забывайте, здесь не ваш личный штаб, а Русской Императорской Армии. Стало быть, хозяин тут один — Государь, а в пакете его воля записана, — не унимался барон. — Собирайте начальников. Или арестую к чертям собачьим за отказ от исполнения императорского приказа.

— Объявите сбор, — проскрежетал Хан Нахичеванский, свекольно-красный. — А с вами, барон, я чуть позже разберусь.

— Всегда к вашим услугам. Предлагаю в первый же день мира стреляться, с пяти шагов. — Наглый барон, не растерявший хамские манеры конногвардейского ротмистра, обернулся к офицерам: — Кто начальник разведки? Пока собираются, потрудитесь доложить обстановку по вашим данным.

— Слушаюсь!

«Похоже, полковник рад, что я опозорил Хана, — подумал про себя Врангель. — И остальные тоже. Стало быть, выродок всем тут поперек горла».

Вопреки опасениям генерала, броненосцы не начали артподготовку. Пока разворачивалась «железная дивизия» Деникина, а это за час не делается, на западной германской стороне тем же занимались немцы. Готовились проходы, части скучивались. Для обороны такое построение не гоже, но у кайзеровских командующих и тени мысли не мелькало, что русские вздумают напасть. Их слишком мало, и это настораживает. Императорская армия давно отмобилизована и куда больше восточной германской группировки, ибо главные кайзеровские соединения по-прежнему на Западном фронте, тщетно пытаясь совладать с французами и британцами. Что задумали хитрые азиаты?

Ответ находился примерно в тридцати милях к северу от устья Вислы. Туда над замерзшей Балтикой не летали аэропланы и не пробивали дорогу ледоколы. Единственный уклонившийся в ту сторону «Фоккер» куда-то пропал. Если бы его пилот рассказал об увиденном, планы кайзеровских стратегов изрядно бы изменились. А так, в счастливом неведении, они ожидали деблокирования Восточной Пруссии.

Около трех часов ночи, темной и звездной, экипажи германских броненосцев услышали стрекот авиационного мотора. Вахтенные забеспокоились, начав обшаривать биноклями черное небо, надеясь увидеть, где звездные блестки скроются за тушей дирижабля. Аэропланы-то по ночам не летают.

Звук усилился, стал слышен в огромных башнях главного калибра, где канониры готовились перемешать русские позиции с мерзлой землей на глубину в двадцать миль. Он слишком быстро смещался. Так что наверху не дирижабль, а безумный аэропланный пилот.

Тарахтенье удалилось к побережью, у которого горели костры, и снова поплыло к броненосцам. Что может одинокий невидимый аэроплан против трех огромных линкоров?

Он смог их осветить.

Через несколько минут, пока рукотворные светляки на парашютах планировали к эскадре, а вредоносный ночной летун сбрасывал новые, раздался гул. Люди не поверили ушам. Русские могут быть настолько безумны, чтобы послать одиночку на смерть. Но соединенный вой десятка или двух машин в темноте казался чем-то мистическим. И ничем хорошим массовое самоубийство азиатских дикарей обернуться не могло.

— Прожекторы! — скомандовал вахтенный офицер, но приказ корветтен-капитана несколько запоздал.

Вокруг линкоров тонкий лед. Почти пресная вода Южной Балтики, разбавленная от впадения Вислы, Преголи и других рек, замерзает быстро, однако недавно поработал ледокол, окалывая корпуса дредноутов: корабли должны иметь оперативную свободу перемещения. В эту тонкую ледяную пленку полетели торпеды.

Орудия малого калибра затявкали вразнобой, большей частью бестолково. Кроме варварской атаки на полузатопленный «Ойген», авиация не воевала еще против кораблей. Соответственно, опыта не было у зенитчиков, как, впрочем, и у летчиков. Два аэроплана столкнулись и упали в пламени у борта флагмана.

Налет завершился столь же быстро, как и начался. Унесся разведчик, бомбивший эскадру светильниками, — в нем пропала нужда. Броненосцы озарились пожарами.

Вторая атака совершилась через какую-то пару часов, до рассвета. Возможно, нападавших осталось меньше, они наверняка понесли потери. Но урон получился чудовищный. Русские сбрасывали фугасные бомбы, легко пробивавшие палубный настил толщиной менее дюйма и звучно рвавшиеся внизу, среди машин и трюмных механизмов, в опасной близости от складированных снарядов и пороховых зарядов. Флагман принял критически много воды, погружаясь кормой и бортом, капитан приказал оставить корабль. На двух других продолжали бороться за живучесть, тушили пожары, заводили пластырь, откачивали тонны трюмной воды, когда с севера донесся приглушенный грохот.

Он повлек не меньшие неприятности, нежели авиаудар. В серой рассветной дымке показались силуэты двух ледоколов, за которыми проступили совсем не мирные корабли. На линкоре «Кронпринц» развернулась башня главного калибра, плюнув залпом по темным мишеням. В ответ заговорили двенадцать стволов русского дредноута, германским морякам пришлось срочно бежать к шлюпкам. На третьем броненосце решили не испытывать судьбу.

Грохот перестрелки из главных калибров разлетается в морозном утреннем воздухе более чем на десяток миль. На германских позициях его слушали с недоумением. Похоже, моряки начали артподготовку до рассвета, но как же быть с корректировкой? Бьют по русским наугад, по площадям? Солдаты кайзера не знали, что на балтийском берегу по русским позициям стрелять уже некому. Да и в штабы страшная правда докатилась не сразу.

Неожиданное для германского флота уничтожение кораблей далось русским торпедоносцам и бомбардировщикам дорогой ценой. Из двадцати одного «Шорта», бывшего в строю к началу вылетов, после двух атак на линкоры осталось лишь шесть. Трудно сказать, сколько из них погибло от зенитной стрельбы.

С вечера, не веря в возможность успешного ночного захода на авианосец, Колчак приказал спустить «Шорты» на лед, переобуть на лыжи и подготовить полосу, сколов неровности. Техники при помощи матросов совершили настоящий подвиг, воюя со временем: разведка донесла, что на рассвете германская эскадра может начать артподготовку.

Бипланы взлетали со льда, с полосы строго к северу от стоянки германских целей. Туда же и возвращались, с высоты засекая мазутные костры на жестяных листах. Один разбился на посадке. Видать, пилот не смог во тьме правильно рассчитать расстояние до поверхности. Сколько машин ушло под воду у горящих линкоров, а сколько сгинуло в просторах Балтики, промахнувшись мимо авианосного крейсера «Император Николай I» и огней вдоль полосы, одному Богу известно.

На рассвете, когда четверка русских броненосцев заняла исходную позицию, великий князь Александр Михайлович дал команду на взлет одинокому «Шорту». Вместо торпеды тот нес иной груз — радиостанцию.

Несмотря на десятки опытов, князь не мог поверить, что ее роль сыграет странное до нелепости устройство, обернутое в одеяло и втиснутое меж сиденьями членов экипажа.

— Адам Яковлевич, от вашего аппарата зависит судьба целого фронта. У нас есть аэроплан с передатчиком Маркони. Вы отдаете себе отчет, за что взялись? Последний раз спрашиваю.

— Так, прошу други аэраплан, джесли сувязь згине,[5] — ответил человечек на странной смеси русских и польских слов, которая безмерно раздражала великого князя. Неужели подданные Империи не в состоянии выучить язык титульной нации?

— Потеряете связь — лучше не возвращайтесь. — Князь вдохновил поляка в своем командно-казарменном стиле и отправился лично проследить, чтобы исполнялась самая странная прихоть Наркевича-Иодко. А именно — увлажнялась палочка вербы, подключенная к радиоаппаратуре.

Об этой затее Александр Михайлович не докладывал никому. Полагал — засмеют, и за дело. Вместо проверенного и высочайше утвержденного оборудования Маркони, работавшего на тех же принципах, что и приборы Попова, князь позволил пану Адаму, как тот себя называл, вставить в аэроплан сюрреалистическую конструкцию из веточек и листиков.

Худосочный поляк лет сорока, с жидкими усиками и ранними залысинами, объявился перед Рождеством, представившись старшим сыном Якова Оттоновича Наркевича-Иодко. Великий князь проверил — действительно, трудился ранее в Минской губернии такой энтузиаст-одиночка, известный врач и любитель использования электричества для медицины и выращивания огородных культур. В то время подобные предприимчивые персоны толпами осаждали членов правящей фамилии, наперебой навязывая «гениальные» изобретения и требуя денег за них. Адам поразил скромностью. Он честно сказал, что понятия не имеет, как прибор работает. От покойного отца остались лишь обрывочные записки да десяток коробок с «раздельными телефонами», вполне еще действующими.

Под насмешливо-скептическим оком поляк разнес по двум кабинетам Военного министерства деревянные коробки, открыл их. Там в цветочных горшках зеленели растения, вызвав здоровый смех присутствующих. Невзирая на насмешки, Адам осветил их настольными лампами, побрызгал водой, затем дал штабному офицеру обычную телефонную трубку, соединенную с ящиком, увлек Александра Михайловича в другой кабинет и сунул ему такую же трубку, провод от которой пропал меж листьями.

Чувствуя себя жертвой мистификации и готовясь примерно наказать шутника, князь брякнул «Алло» и внезапно услышал: «Ваше Императорское Высочество?»

Он едва не уронил аппарат, наказал тщательно проверить — не соединил ли поляк аппараты тайным проводом. Велел затем перенести один из них в Зимний дворец. Пан Адам только плечами пожал — под Минском приборы на двадцать верст отстояли.

Собрав участников опытов, Александр Михайлович под страхом расстрела или, что хуже, позора и превращенья в посмешище приказал всем молчать. Поманил к себе Адама, спросив, когда это чудо появилось.

— Не ведаю, — честно ответил тот. — Пше прашем. Ешче маленьки я был. Так, году в девяностом, не поздней.

Великий князь натурально не верил глазам и ушам, слушая сбивчивый рассказ. После 1897 года Попов, Маркони и Тесла ломали копья за первенство в авторстве простейшего аппарата, передававшего щелчки в эфире, а в белорусском селе земский врач давным-давно воткнул провод в горшочек с кустом и разговаривал по беспроводному телефону, разъезжая по уезду на бричке!

— Бог мой, почему ваш батюшка не подал заявку на патент?

— Нема часу. Лекарил он.

Туберкулезная лечебница да опыты с животной гальваникой волновали Иодко-старшего куда более. Там — десятки статей и мировое признание. Радиосвязь между лечебницей, домом и опытной метеорологический станцией он придумал походя, особого значения не придав. Зато от души смеялся над потугами Попова и Маркони доказать, что их неуклюжие агрегаты — первенцы радиосвязи.

Самое скверное: никто потом не смог повторить аппарат Иодко. Растение, естественно, можно менять, на то Яков Оттонович дал ясные указания. И в электрической конструкции ничего не было особого — катушка Румкорфа, лейденские банки — сиречь конденсаторы, гальваническая батарея… Но разобранный и собранный снова аппарат не работал, хоть к елке его подключай! А собранные четверть века назад — вполне, только не забывай батарею заряжать да водой листики смачивать.

В радиорубке авианосного крейсера около станции Маркони, весившей добрую тонну, князь прошел к деревянному ящику, отпер его ключом и под недоуменным взглядом радиста плеснул внутрь воды из фляги. Потом взял трубу:

— Адам, слышишь меня?

— Так, ясновельможны пан!

Черт бы побрал их… Не может по-человечески обращаться.

— Пше прашем, Ваше Императорское Высочество, — поправился юродивый радист. — Вже подлетаем до берега. Розглендам позиции.

— Передать адмиралу Колчаку: есть связь с наблюдателем!

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — Радист быстро закодировал сообщение и застучал ключом.

Буквально через три-четыре минуты издали донесся приглушенный расстоянием грохот. Орудия линкоров затянули смертельную песню, обрушив тонны взрывчатки из полусотни стволов на кайзеровские позиции. Александр Михайлович с самой важной миной слушал голос Адама из зеленого куста, отдавал команды радисту, иногда снова брызгая водой на листики. В общем — воевал.

А на западном берегу Вислы вскипела земля. Полсотни тяжелых снарядов, падая в квадрат, творили в нем невообразимое.

Здоровенная стальная чушка калибром двенадцать дюймов имеет твердый наконечник, выточенный под броневой пояс линкоров. Она уходит в мерзлый грунт, начиненная десятками фунтов пироксилина, и взрывается. Горе солдатам, сидящим в траншее неподалеку. Целый пласт земли сдвигается тем взрывом. Стенки окопа смыкаются, подобно челюстям живущего в земле хищного чудовища, расплющивая пехоту. Оставшиеся в живых непременно задохнутся — в грохоте канонады их некому спасать.

Осколки фугаса разлетаются на десятки метров, поражая готовые к форсированию Вислы войска. Кого-то бог миловал от осколка, те получают жуткий удар по ушам. В голове звон, все кружится, плывет, кажется нереальным. Потом контузия пройдет, но огромное количество ее подхвативших уже никогда не станут в строй и не будут здоровыми людьми — мозг не любит подобных встрясок.

Оставшиеся целыми переживают моральный удар не меньший, чем сотрясение мозга. Обещанная артиллерийская поддержка с моря молотит по своим! Ошибка? Вряд ли. Зона накрытия уходит на юг, потом вглубь, продолжая мешать тела солдат с ледяной землей.

Волной накатывается паника. Сначала тихо, а потом, перекрывая разрывы, тут и там звучат голоса: нас предали! Флот бьет по своим! Флот перешел на сторону русских! Нарушена связь, не проходят команды, а доставленные не исполняются. Каких-то полчаса назад образцово дисциплинированные «зольдаты» быстро превращаются в перепуганное стадо. Так жутко не было им даже на Марне. Чего дальше ждать? Их начнут давить собственные танки? Или газы пустят… Одно спасение — бежать! Но некуда, из окопа кажется, что воздух буквально унизан свистящими осколками. И всюду смерть.

— Ваше высокопревосходительство, — обратился Врангель к Хану Нахичеванскому, вкладывая в титулование наименее возможное уважение, — мне надлежит убыть к Деникину, вам — наступать на запад. Потрудитесь подготовить для передачи в Ставку рапорт о результатах вылазки.

Выскочив на свежий морозный воздух, барон с удовольствием услышал раскаты грома. Сейчас линкоры закончат на западе и повернут пушки на прусский ландвер. С юго-запада по прусской группировке ударят танки, а «железная дивизия», известная тем, что всегда выполняет успешно даже самый невозможный приказ, ударит в лоб. Окружение и разгром трети войск кенигсбергской группировки означают, что Восточная Пруссия обречена… Даже если Хан в очередной раз выкинет мерзкий фокус.

Кавказский генерал отправился в расположение 312-го Полтавского полка, в первую линию окопов у самого вислинского льда. Если германцы опомнятся, ударят из гаубиц, здесь — самое пекло. Однако не похоже, ныне туго кайзеровским орлам. По чести говоря, Хану Нахичеванскому надоели до чертиков пошлые насмешки Врангеля, отводимые глаза начальников дивизий. Он сейчас им покажет, как воюют настоящие кавказские мужчины. Аллах не оставит своей милостью.

На западном берегу стихли взрывы, однако прямо напротив землянки штаба полка поднялось облако невиданного ранее цвета — зеленоватое, не похожее на привычный дым. Что ж у них такое горит, рассуждали офицеры, когда генерал догадался первым:

— Это газы, господа. Какое у нас направление ветра?

Аллах и правда не оставил в беде. Слабая поземка тянулась с востока, а зеленая смерть поползла по германским позициям.

— Ждем, пока облако рассеется. Форсируем реку и берем врага на штыки. — Хан вдруг окончательно решился, удивив в первую очередь себя самого: — Я поведу вас в атаку.

Через полтора часа пехотный полк в полном составе, обнажив участок обороны, ринулся на лед. Солдаты и офицеры поскальзывались, падали, снова вставали и бежали дальше. С германской стороны не проснулся ни один пулемет, оружие русских тоже молчало. В первых рядах, размахивая шашкой и смешно выбрасывая кривые кавалерийские ноги, бежал генерал Хан Нахичеванский.

Глава седьмая

Неожиданный успех русских в Брусиловском прорыве и Привисленской операции имел внешнеполитическое продолжение. В Мадьярии началось восстание под руководством националиста Михая Каройи, пытавшегося провозгласить независимость страны от Австрии. Редкий случай, когда военное и внешнеполитическое руководство Российской империи отреагировало быстро и согласованно. Николай Второй объявил о признании Правительства Национального Спасения Каройи единственной законной властью в стране. Оборонявшие Будапешт войска пришли в смятение, так как в их рядах числилось множество офицеров австрийского происхождения. Под давлением русских войск, не вступивших, впрочем, в открытые бои, венграм удалось сравнительно бескровно выдворить австрийцев на коронные территории.

Дивизии Юго-Западного фронта вошли в Будапешт на правах союзников, на которых местные смотрели с настороженностью, переходившей в откровенный страх. Однако без русских Каройи обойтись не смог. Только с высочайшего позволения российского Императора он имел шанс восстановить суверенитет над восточными районами или хотя бы частью их, а также получить защиту от румынских территориальных претензий. Таким образом, главный союзник германского кайзера ссохся от великой империи до малого королевства. Кроме собственно Австрии, Габсбурги удержали еще западную часть Чехословакии.

Япония объявила войну Германии и аннексировала китайские колонии. Французы и англичане без церемоний поделили африканские немецкие владения. Таким образом, к февралю 1915 года кайзер обладал мощным флотом и самой сильной в Европе сухопутной армией, зато практически остался один против всего мира. Австрия мало уже чем могла помочь. Она кое-как сдерживала сербов от продолжения наступления да ожидала нападения Греции и Италии, посматривавших — не урвать бы себе кусочек габсбурговой плоти напоследок.

Главной слабостью России была ее чрезвычайно растянутая линия фронта — от Адриатического моря до Балтики и вокруг Восточной Пруссии. Столь протяженной зоны военных противостояний история не знала. Кайзеровский Генштаб сочинил несколько способов прорыва фронта на весенне-летнюю кампанию 1915 года.

Напрашивалось решение атаковать русские позиции вдоль балтийского побережья и деблокировать Восточную Пруссию, повторив февральскую попытку. Генералы поняли, что главной причиной той неудачи явилась недооценка противника. Совершенной неожиданностью свалилось на головы германских полководцев уничтожение эскадры броненосцев и, как следствие, мощный артобстрел изготовившихся к атаке частей.

Свою роль сыграла переменчивая военная фортуна. Корабельный снаряд по случайности угодил в сложенные к атаке баллоны с отравляющим веществом. Как назло, ветер дул на запад, а у находившихся там частей не было средств защиты: предполагалось употребить хлор как оружие наступательное, вытравливая врага из щелей, что тараканов, в то время как русские химию не пользовали. Далее произошла страшная вещь, объясняемая то ли азиатской дикостью, то ли сумасшествием. Целый русский полк перешел Вислу по льду и начал без разбора колоть штыками германских солдат — мертвых от хлорного удушья, раненых и оглушенных от артобстрела либо просто шокированных «неправильным» началом боя, в первые минуты которого не раздалось ни единого выстрела.

Отступали русские неорганизованно. От пулеметной стрельбы вдогон на висленском льду полегло не менее батальона, столько же осталось в германских окопах — хлебнувших хлора или погибших в рукопашной, да два десятка выживших отравленных попали в плен. Но они перекололи бригаду и около батальона соседей!

Среди жертв хлора похоронная команда нашла тело в форме русского генерала. Если страшная гибель тысяч пехотинцев привнесла смятение в солдатские ряды, то здесь задумались командные чины. В кайзеровской армии на передовой воюют офицеры не выше майора, остальные управляют. Русские нарушили все правила и победили.

После корабельного артобстрела, хлора, атаки безумцев и работы полевых гаубиц собранная под Данцигом армия атаковала вполсилы. Пара захваченных на восточном берегу плацдармов не продержалась долго — туда снова полетели снаряды с линкоров, а затем ударили мобильные резервы русских. Корпус ландвера, назначенный наступать с прусской стороны, сложил оружие, предрешив тем самым судьбу Кенигсберга.

В германском Генштабе отдавали себе отчет, что после весенней распутицы можно прорваться в Восточную Пруссию и вернуть ее, для этого перебросить еще войск с Западного фронта, а к Балтийскому заливу направить гораздо большие силы флота открытого моря, дабы не допустить повторного поражения. Но к тому времени Кенигсберг неизбежно падет. Стратегическая ценность района после безжалостного хозяйничанья русских станет близкой к нулю: повальная депортация германского населения и заключение его в лагеря в Закарпатье — наглядное тому свидетельство.

Пока германские штабные стратеги двигали линейки по картам, втыкали в них острые циркули, пачкали цветными линиями и всячески издевались над безответными на бумаге русскими дивизиями, в Лондоне произошли незаметные пока события, довольно круто поменявшие ход войны.

Начиная с ноября четырнадцатого года на столичных приемах засверкала новая звезда — русская баронесса Ольга фон Врангель, вздорная и ветреная блондинка лет двадцати пяти. Она не любила о себе распространяться, говорила лишь, что муж много старше ее; они расстались.

Британские кавалеры обозвали русскую an exotic prize (экзотический приз) и открыли сезон охоты. Какие бы ни были у нее отношения с супругом, сам факт наличия такового есть гарантия отсутствия хлопот — никто не обвинит в совращении девственной леди. Да и случись беременность, в первую очередь отвечает законный муж, как бы далеко он ни находился от жениных прелестей во время зачатия.

Ольга флиртовала охотно, но не пускала никого ближе четко установленного рубежа обороны. Увы, чересчур далекого от вожделенной цели. Джентльмены заключали пари, тратили несметные суммы, пытаясь произвести впечатление, — тщетно. Глядя на их усилия, русский посланник в Лондоне посмеивался: направь они толику растраченной амурной энергии на войну, британцы маршировали бы уже у здания Рейхстага.

В январе счастье, кажется, улыбнулось юному сэру Энтони Идену из замечательной графской семьи, члены которой назывались одним из столпов Консервативной партии. Несколько намеков, взмахов ресницами, тайное послание, переданное суровым бородатым мужиком вида KAZAK, и Энтони удостоился свидания… Первого в его жизни настоящего свидания с настоящей взрослой и ослепительно красивой женщиной!

Впрочем, самого главного опыта, о котором втайне вожделел будущий граф, не случилось. Как и не прозвучало, что подобное невозможно в дальнейшем. «Вы же понимаете, сэр, я не такая, как многие предпочитают считать», — заявила баронесса. Замужняя женщина вдалеке от супруга может легко быть скомпрометирована, оттого обязана остерегаться неосторожных поступков. Разве что любовь — страшная вещь, иногда она толкает на самые необдуманные порывы… В общем, за тот вечер юноша услышал несколько «да», означавших твердое «нет», столь же решительное «нет», под которым подразумевалось «возможно да, но не сейчас», и десятки других слов, могущих значить все что угодно — от далеко идущих намеков до цен на мандарины в Шанхае. Вдобавок красотка не слишком хорошо владела английским и, не смущаясь, списывала на это любые свои обмолвки. Даже Yes и No могла перепутать!

Русский акцент, считавшийся многими в лондонском свете неэстетичным, казался сэру Энтони завораживающим. После второй подобной встречи, когда юный джентльмен удостоился чести поцеловать не только перчатку, но и узкую полоску кожи над ней, он пропал с потрохами, готовый продать душу дьяволу, а семью в рабство на плантации ради минуты с обожаемой баронессой!

Опасаясь за репутацию недотроги, Ольга взяла с Энтони честное благородное слово джентльмена никому и ни при каких обстоятельствах не говорить об их встречах. Юный сэр прекрасно это понимал. Отправленный на стажировку из Оксфорда помощником к министру иностранных дел Артуру Бальдурфу, он также не хотел огласки связи с дамой, подданной дружественной, но все-таки иностранной державы. Хотя до дрожи в коленях юноша страдал от невозможности бросить небрежно в клубе: «Вчера, во время нежного рандеву с леди фон Врангель…» Пожалуй, не менее чем от неутоленного желания близости.

Выделяемые Идену средства без остатка ушли на подарки и украшения. Он влез в долги, а вскоре с ужасом узнал о порочной страсти своего предмета обожания. Баронесса страдала неуемным карточным азартом.

Ее партнеры собирались по вечерам в уединенном особняке на окраине Лондона и сидели там до пяти утра. Ольга учила Энтони разным премудростям, коими владела в совершенстве, позволяла следить за игрой, однажды разрешила сыграть с ней в паре. И успех не заставил себя ждать! Первые значительные деньги, легкие да вдобавок полученные от слияния душ и разумов с любимой женщиной, окрылили, просто вознесли к небесам! Нет нужды говорить, что вместо отдачи долгов сэр Иден купил очередное украшение из бриллиантов и гранатов. И был вознагражден — страшно сказать — поцелуем в лоб!!

Трагедия случилась через неделю. Они проигрывали, повышали ставки, делали их уже в долг, ошибались. В шестом часу утра вышли к авто в туманную сырость, особенно противную, когда на улице около нуля. А внутренняя температура молодого Энтони опустилась до антарктической. Он едва разбирал, куда ставить ноги.

— Don't worry, my honey![6] — утешила Ольга. — Деньги — тлен, главное — чувства.

Этого «тлена» срочно требовалось двадцать тысяч фунтов стерлингов. Как кавалер и истинный джентльмен, сэр Иден написал расписку от собственного имени, не имея ни малейшего представления, откуда взяться у него подобной сумме.

Заспанный и расстроенный, он отправился в Форин-Офис на Кинг Чарльз-стрит, кое-как отбыл канцелярскую повинность и на пути домой был остановлен ирландцем из числа удачливых ночных партнеров, сопровождаемым двумя уголовными типами.

— Деньги с собой?

— Помилуйте! — испуганно и как-то по-овечьи проблеял юноша. В отличие от распространенного английского животного, с него абсолютно нечего было стричь. Он испуганно огляделся по сторонам. Неподалеку прогуливается бобик. А толку звать констебля? Стоящие перед ним джентльмены в своем праве, в кармане рыжего картежника расписка на двадцать тысяч. Ежели захотят убить или избить, для этого дела есть темные подворотни.

Чувствуя, что мочевой пузырь может предательски отказать, Энтони как милость божию получил вдруг отсрочку на три дня. Что будет, если деньги не сыщутся, он не осмелился спросить. Ясно же — ничего хорошего.

Мрачный, с ввалившимися глазами и бледностью на лице, которая отдавала не интеллигентностью, а мертвечиной, юный сэр встретился с баронессой. Он заявил, что не может покрыть долг, не может навлечь позор на семью. В общем, пришел сказать Ольге последнее good by my love.

— Хорошенькое дело! — воскликнула она. — Те громилы и ко мне приходили. Это страшные люди. Когда с ними по-честному, они порядочные и всегда держат слово. Но обманывать их смерти подобно. Я же верила — ты мужчина! За твоей спиной уютно и надежно. Даже строила планы на длительные отношения… Боже, какая дура!

Энтони что-то пролепетал, но женщина его и слушать не стала.

— Струсил! Пуля в лоб — самый малодушный путь бегства. Ирландцы и от меня не отстанут, и от твоих родных. Подумай о клейме позора на графе Идене, если выяснится, что сын застрелился от отчаяния, что не может сдержать слово джентльмена.

— Придется открыться отцу, — всхлипнул ухажер.

— И он за оставшиеся сутки легко найдет тебе двадцать тысяч?

Юноша окончательно потух.

— Пожалуй, нет. Граф — старой закалки. Скорее всего выгонит меня из дому, лишит наследства и права на титул, передав его младшему брату. Иными словами, отречется.

— Значит, выход нужно найти самим, — холодно и рассудочно обрубила Ольга.

— Но как?!

— Сутки у нас в запасе. На тебя надежды нет, — она глянула на него уничижительным взглядом. — Приходи завтра в это же время через заднюю дверь. Придется мне на время изменить пол. Должен же хоть кто-то из двоих быть мужчиной.

Граф Воронцов из русского дипломатического корпуса, знакомый сэру Энтони по приему на Даунинг-стрит, холодно выслушал призывы Ольги о помощи и сбивчивый лепет джентльмена.

— Ежели б мы воевали, а вы предали свою страну, разглашая ее важные секреты, я мог бы выручить вас изрядной суммой, сэр Иден. Однако Британская империя — дружественная к России страна, а ее интересы мы блюдем как свои. Разве что вы поможете подготовиться нам к следующему раунду переговоров о военных поставках, дабы заключить соглашение к наибольшей обоюдной пользе. Но, при всем уважении, это не стоит подобных денег.

— А ско… сколько?

— Пару тысяч я вам дам. Не более.

Энтони потерянно глянул на Ольгу.

— Принимаем, — решила она за двоих. — Я поговорю с ирландцами.

Воронцов сухо обсудил тонкости, как Энтони скопирует нужный протокол. Впоследствии вышло, что копия не понравилась графу, и он заявил — джентльмен должен выносить документы с Кинг Чарльз-стрит не менее чем на два часа, в фотографическое ателье поблизости. Если, конечно, деньги по-прежнему нужны.

Ольга договорилась с ирландцами. Они не только не тревожили больше Энтони, но и позволили отыграться. Стоит ли говорить, что их долг не сократился, а вырос, благодаря чему у неприметного фотографа прибавилось работы.

Кое-как рассчитавшись с карточными долгами, измученный юный дипломат получил, наконец, намек, что его старания будут вознаграждены высшей наградой. Громом среди ясного неба прозвучало: баронесса устала от Лондона и намеревается переехать в Стокгольм, там начать новую жизнь.

— Но я не могу покинуть Лондон!

— Приезжайте ко мне в Стокгольм. Не навсегда, на пару дней… или ночей! Там и решим, есть ли у нас совместное будущее, дорогой.

Проведя сутки в беспросветной пустоте, изнемогая от одиночества без встреч со смыслом всей его жизни, Энтони наскреб денег на краткий вояж и сел на пароход под шведским флагом. Кайзеровский подводный флот, чье командование провозгласило тотальную войну для блокады Британских островов, не трогал пока нейтралов, даже заходящих в устье Темзы. В холодном Стокгольме сэр Иден получил самый горячий прием и провел упоительную ночь, где осуществились самые смелые мечтания, а также выпало много разных неожиданностей, о которых он и думать не смел. Оказывается, единственный муж баронессы чрезвычайно многому ее научил на ложе любви, чем она охотно поделилась с юным поклонником, несколько утомившим даму полной неосведомленностью в интимных утехах.

На утро Ольга собралась и отправилась на вокзал: не приглянулся ей Стокгольм. Она возвращалась в Россию. Расстроенного Энтони тут же в шведской столице перехватил граф Воронцов и предложил дальнейшую работу с приятной перспективой заработать довольно средств и переехать к баронессе. Или вывезти ее в какую-то приятную часть света, война-то скоро закончится. Бедный сэр Иден согласился. А что ему оставалось делать? Тело хранило еще жар объятий прелестницы, дома ждет промозглый Лондон, блестящая, но тоскливая карьера и одиночество с сознанием того, что ни одна англичанка не сравнится с русской богиней.

В Гельсингфорсе женщину встретил подполковник в партикулярном сюртуке, который завербовал ее в одном из губернских городов. В ту мрачную пору талантливая актриса натурально голодала после распада труппы, время от времени получала средства от небогатых любовников и откровенно подумывала сменить паспорт мещанки на унизительную бумагу бордельной девки. Отдаваясь за пятерку в провинциальной глуши, в Лондоне Глафира Поликарповна несколько месяцев ощущала себя действительной баронессой, сколотив небольшое состояние на подарках Энтони и подношениях других притязателей на ее благосклонность. Увы, никто из других претендентов не имел достаточной вхожести к премьеру или хотя бы к главе Форин-Офис.

— Россия признательна вам, леди, — учтиво и без тени насмешки заявил жандарм.

— Полноте, офицер. Здесь-то чего паясничать? Хм, леди… Вы прекрасно знаете, кто я и что я.

— В трудное время главное другое — какую пользу вы принесли Отечеству. Поверьте, добытые с вашей помощью сведения стоят для победы больше, чем отряд линейных броненосцев.

— Казна выделит мне хотя бы на канонерку? — Бывшая губернская актриса вопросительно подняла бровь.

— Несколько меньше. Вы получите новые документы и новое имя, с ними потрудитесь уехать подальше, лучше во Владивосток или в Мукден. Через какое-то время британцы начнут искать баронессу Ольгу фон Врангель.

— А таковой нет.

— Отчего же? Но внешне она выглядит решительно иначе, детьми обременена и из Петрограда в войну не выезжала ни на день.

«И для подобной жизни настоящей Ольге не пришлось зарабатывать передним местом», — вздохнула про себя Глафира.

Страшное оружие, добытое для России женским коварством, граф Воронцов использовал там же, в Стокгольме, а ему на помощь в качестве тяжелой артиллерии прибыл великий князь Александр Михайлович. Николай Второй сам бы не прочь стяжать очередные посольские лавры, а после подписания мира с Японией он считал себя непревзойденным дипломатом всех времен и народов. Но Император заигрался в солдатиков, не желая назначить ни Брусилова, ни Иванова Главнокомандующим вместо себя. Потому князь оставил на время авиационные заботы и отправился в секретный вояж.

Они встретились с германским военным атташе в неприметном особняке, принадлежащем датскому дипломатическому представительству. Дания, союзная России, формально осталась нейтральной по отношению к кайзеровскому Рейху, посему могла сыграть роль посредника между воюющими сторонами.

— Господин полковник, мы люди военные и не связаны дипломатическим протоколом. Позвольте, я вас без предисловий и обиняков ознакомлю со сведениями, которые добыла наша разведка. Прошу ознакомиться с фотографическими копиями британских подлинников. Оставить их, к моему величайшему сожалению, не могу, — Александр Михайлович протянул визави толстую пачку фотокарточек.

Барон бегло проглядел их, потом начал тщательно просматривать по одной. Несмотря на природную скупость мимики и большую жизненную практику, в полной мере своего гнева он скрыть не смог. Яростью засиял даже его монокль.

— Давайте вместе разбираться, — предложил князь. — Вот неоспоримое свидетельство, что «Черную руку» и убийство эрцгерцога в Сараево устроили англичане. Они обещали сербам, что вовлекут Россию в войну и поддержат, отчего Австро-Венгрия уступит часть территории. Выходит, джентльмены выполнили обязательство.

— Убийство не было главной причиной начала войны, — констатировал германец.

— Горячо согласен, господин барон. Однако наши друзья с Альбиона подстроили так, что она началась в самой удобной для них форме. Итак, они добились вовлечения Австрии и Сербии в бойню. Смотрим дальше. Англичане обещают французам сдержать обязательства по Антанте и послать войска в Европу, одновременно дают вам ручательства невмешательства, если кайзеровская армия ударит на Восток. Не буду показывать документы, но поверьте мне на слово — на Россию также оказывалось давление к объявлению мобилизации. Вы не воспользовались гарантиями и главные силы бросили на Запад. Получается, британцы достигли своих целей и никому не нарушили обещания.

— Справедливо, — кивнул германец, добавив недипломатическое выражение, в коих немецкий язык уступает разве что русскому.

— Вот на Марне возникла угроза катастрофы. Британский кабинет срочно вырабатывает план сепаратного мира с кайзером. Франция отдается вам на растерзание, Германия и Британия честно делят пополам французские колонии, после чего джентльмены обещают помощь против России. Случилось «чудо на Марне», предложения не последовало, хотя предварительные прощупывания могли иметь место. — Великий князь пристально всмотрелся в немца, но не смог ничего уловить, довольствуясь, что тот не стал отрицать подобных попыток.

— А здесь мы видим отчет об использованных средствах на убийство турецких подданных ради возбуждения ненависти к Британии и России. Далее — секретная рекомендация Средиземноморскому флоту не встревать в бой с германо-австрийской эскадрой, следовавшей к русским берегам и рассчитывавшей на заход в турецкий порт ради демонстрации флага и мощи. Цель очевидна: втянуть в войну заведомо слабого соперника и отрезать у него кусок Ближнего Востока.

— А при отступлении австрийских разбитых кораблей к Адриатическому морю они набросились, словно шакалы.

— И потребовали у нас за это половину трофеев как соавторы победы. И не только. — Великий князь указал на копию донесения британской разведки о хорватском восстании. — Как видите, приписали себе успех в расчленении вашего главного союзника, практически не воюя с Австро-Венгрией.

— Здесь документы о подобных дипломатических провокациях в отношении Италии, Греции, Испании, Дании, — добавил Воронцов. — Самая впечатляющая бумага касается США. Форин-Офис рекомендовал Роял Нави в случае очевидного утопления германской субмарины срочно торпедировать большое пассажирское судно под американским флагом и свалить вину на эту безответную немецкую подлодку.

Повисла пауза. Высокие стороны осознали, что, заключая договоры с британской короной, никто не потребовал от островитян гарантии порядочного отношения — незаключения сепаратных сделок с врагом. Англичане постоянно презюмировали собственную благонадежность. С этим покончено. Отныне слова «джентльмен» и «порядочный» не совместимы в одной фразе, разве что как противопоставление.

— Я немедленно доведу эти сведения до кайзера.

— Передайте Его Императорскому Величеству главное послание российской Государя — мы уничтожаем друг друга сотнями тысяч и не подозреваем при этом, что пляшем под британскую дудку. Англичане любят повторять — у них нет постоянных союзников, есть лишь постоянные интересы. Не кажется ли вам, что они заигрались?

— Да, Ваше Императорское Высочество. — Немец вернул фото. — Поразительно. Как вам удалось добыть столь ценные сведения?

Князь предпочел не рассказывать о постельной стороне предприятия.

— Англичане пали жертвой собственных мифов, искренне считая, что они — главная нация на свете, на своем острове они в полной безопасности. Гипертрофированное восприятие максимы «мой дом — моя крепость». Убийственные документы хранились в сейфе Форин-Офис, запираемом на несложный замок. Действительно, кто посмеет залезть в святая святых самой великой империи на Земле?

Барон вежливо улыбнулся одними кончиками губ:

— Мы знали кое-что. Но ваши фотокопии впервые показали нам картину британской подлости всеобъемлюще. Какой бы выход предложили вы?

— Решать будут монархи. Лично мне видятся два пути — обрезать ниточки или устранить кукловода, и второе куда больше по душе. Но для начала нужно срочно прекратить взаимное истребление.

Глава восьмая

Сепаратное перемирие между Николаем Вторым и Вильгельмом Вторым грянуло мировой сенсацией. Ради скорейшего прекращения огня стороны не начали даже обсуждать территориальные притязания — русская область Польши осталась большей частию у Германии, а Российская империя продолжила владеть Восточной Пруссией. С Габсбургами пришлось сложнее, бывший император, а теперь фактический королек небольшого клочка земли не хотел признавать потери. Он уступил под давлением очевидного факта — лишившись германской поддержки, Австрия остается лицом к лицу с трехмиллионной русской армией Юго-Западного фронта.

Пока кайзеровские фельдфебели понукали зольдат, снова загружая их в вагоны для отправки на Запад, с которого они прибыли лишь в прошлом месяце для борьбы с русскими, постоянно проклиная непоследовательность штабов, в войне наступила пауза. Она не касалась войны на море. В Канале, в Северном море и в Бискайском заливе германские подлодки чуть ли не ежедневно топили британские и французские суда, сами погибали десятками от снарядов эсминцев и глубинных бомб.

Россия отдыхала от войны, частично демобилизовав армию, чем вызвала гневные вопли из-за Ла-Манша. Вернуться к численности мирного времени, когда вражеские войска оккупируют русские привисленские земли, Военное министерство пока не могло себе позволить. Однако по временному соглашению между двумя воевавшими империями в Варшавском губернаторстве и Кенигсбергской губернии установился сравнительно мягкий режим. Жители Восточной Пруссии свободно сообщались с Германией, варшавяне — с родственниками в России. Жизнь постепенно налаживалась.

Прекратилась антигерманская истерия, пусть друзьями немцы не стали. Ушли на второй план вчерашние фавориты Императора. В частности, великий князь НикНик, посрамленный тем, что Государь отвоевался лучше него, отправился командовать на Дальний Восток, с глаз долой. Тяжелейшей потерей для главного Романова обернулась ужасная смерть Распутина: царица не могла уже давать ценные советы, опираясь на просвещенное и уважаемое мнение юродивого. На фоне этого Николай Второй приблизил Александра Михайловича, занимавшего по-прежнему ту же странную должность командующего армейской и морской авиацией.

Странным сей пост оставался от того, что фронтовые авиационные части подчинялись командующим округами, а в случае войны — фронтами. Соответственно морские летчики вошли в епархию адмирала Макарова. Неожиданно великий князь, с недоверием к морякам относившийся, ревновавший и даже слегка интриговавший, нашел куда лучшее взаимопонимание со старым адмиралом и с молодым — Колчаком. Особенно упрочилось оно после Висленской операции. Ныне флот готовился к новым боям, лишь тральщики утюжили юг Балтики, снимая германские мины.

Обозленные британцы прекратили поставку «Шортов». Справились без них. В феврале каким-то чудом, не объяснимым материалистическими резонами, Брилинг добился устойчивой работы нового авиадвигателя водяного охлаждения, не форсированного танкового, а специального самолетного, мощностью целых триста двадцать лошадиных сил. Он отрапортовал о готовности поставить его на поточную выделку при казенном финансировании, обещанном великим князем.

Две основные конструкторские школы — Сикорского и Григоровича — ожидали этого мотора и готовили эскизы планеров под двигатели 250–300 лошадиных сил. Первый инженер, не вдаваясь в оригинальничание, чуть улучшил конструкцию «Шорта» с тем, чтобы с более мощным мотором биплан легче взлетал и набирал высоту с торпедой под брюхом. Григорович предложил биплан-гидросамолет под новый мотор.

Но наибольшая борьба разгорелась за многомоторные машины. Сикорский сваял набросок уменьшенного двухдвигательного варианта «Муромца» с хвостовым оперением большой площади.

Дмитрий Павлович Григорович поступил иначе. Мировая практика показала, что стабилизатор не должен создавать подъемную силу. В «Муромце» сие получалось неизбежным из-за короткой носовой части фюзеляжа, чуть выступающей впереди центроплана, и крыльевого расположения моторов. Его коллега-соперник, наоборот, предложил нарастить нос, вставив туда третий двигатель.

Началось соревнование, далеко не всегда честное и ведущееся порядочными средствами. Шидловский, потерявший заказы на «муромцы», несколько раз пробивался к Государю, выделил деньги на опытный экземпляр. Услышав о неравноправии и возмутившись образом действий заводчика, великий князь сам ссудил средства на трехмоторный Г-12, а потом лично поднял его в воздух.

На восьмом или девятом вылете, когда самые неприятные недостатки конструкции устранились, а до боли знакомые очертания Гатчинского летного поля растворились вдали, Александр Михайлович вдруг подумал, что он добьется производства именно этого аппарата, даже если «Сикорского» придется собственноручно сбить в воздухе.

Есть самолеты, которые летают, но путь в небо их труден. Таков был «Муромец», слишком огромный, чересчур амбициозный для своего времени. Чрезвычайно много в нем было просчетов от того, что опыт постройки малых машин бездумно перенесся на гиганта. Оттого изобилие неполадок.

Игорь Сикорский, не просто талантливый инженер — самородок, отличался странной формой упрямства. Он никогда не спорил, избегал раздоров. Но, будучи уличенным в какой-то ошибке, тихонько продолжал делать по-своему, невзирая на осуждение. Например, он разработал своеобразную методу спуска «Муромца», коей следовал сам и других обучал. При заходе на полосу выключал двигатели футах на пяти-шести высоты, после чего не притирался к земле, как остальные летчики, а ждал, когда скорость упадет и аппарат снизится сам. Сколько раз шасси разлеталось от падений с пятифутовой высоты — не счесть. Кончилось дело лишь повелением великого князя ремонт стоек и замену колес проводить за счет пилота. Летчики мигом переучились, а к Сикорскому Шидловский приставил двух бугаев, не пускавших его в аэроплан вежливо, но жестко: «Игорь Иванович, вы за прошлые поломки не рассчитались».

Вот и здесь двухмоторный новичок Сикорского унаследовал прошлые ошибки, даже архаичное рулевое колесо с цепочным приводом. Григорович, не зашоренный стереотипами и изучивший ошибки «Муромца», очень многое сделал иначе и намного лучше.

Моторы поднялись ближе к верхнему крылу на стойках, стало быть, отпала нужда в столь высоком шасси. В отличие от «Ильи Муромца», впереди разместились два пилотских кресла для лучшей заменяемости в длительных полетах. Штурвалы — разрезанные сверху, а не излюбленные Игорем Ивановичем автомобильные рули, да и нагрузка на них не в пример меньше.

Григорович пожертвовал полутора десятками килограммов веса, но продублировал тросовую проводку к рулям и элеронам, а также трубопроводы, обтянул топливные баки каучуком, повысив боевую живучесть машины. В «Муромце» не было подобного — он первоначально задумывался как пассажирский аэроплан. В итоге первая же крупная машина Григоровича удалась сразу в первоначальном варианте, несколько доработанном на испытаниях.

Неудивительно, что великий князь угробил двухмоторного «Сикорского», а Государь махнул рукой: тебе летать, тебе и решать. Зато Шидловский получил подряд на сто шестьдесят легких торпедоносцев на базе «Шорта», именуемых ныне С-22. Тот же самолет, но с двумя пулеметами, задумывался как истребитель.

Россия вступила в войну с Германией, имея около тысячи аэропланов, большинство крайне устаревших типов, включая «Фарманы», «Мораны» и «Блерио». Основное их количество погибло в первые же месяцы сражений. К осени пятнадцатого года Александр Михайлович надеялся восстановить общую численность ВВС, заменив иностранные самолеты и отечественное старье на С-22 и Г-12. Кроме рижского филиала, где правил Шидловский, в России работало уже три авиазавода и два моторных, а также масса мелких производств, выделывавших тысячу мелочей, необходимых для небесных войн.

Наконец, Александр Михайлович отменил свой старый приказ о запрещении ранцевых парашютов. С тех пор они появились на каждом борту, а небо Гатчины периодически расцветало серо-белыми куполами. Летчицкий сертификат отныне требует парашютного опыта.

В битве за Кенигсберг, последнем эпизоде войны с Германией, в бой отправились четыре опытных экземпляра Б-4. Они вышли из строя, один сгорел, после чего специальным составом отправились в «ясли» к Романову со списком огрехов и размашистым автографом Врангеля. При всех минусах очевидно — танк хорош, если устранить недостатки двигателя, трансмиссии, ходовой, электрооборудования, обзорности, вооружения, броневой защиты, вентиляции, удобства пользования, преодоления водных преград… Словом, поношению не подверглась разве что пятнистая зеленая раскраска танка, которая на мартовском снегу близ Кенигсберга не слишком скрывала машину.

Как бы ни было сложно с деньгами в послевоенной России, немало средств ушло на флот. Макаров добился увеличения числа подлодок только на Балтике до сорока штук, по старой памяти ратуя за малотоннажный флот. Любимое детище Колчака — авианосцы — разрослось до четырех крейсеров, добрая половина линкоров получила пусковые устройства для гидросамолетов и подъемники для их воодружения на палубу.

А в семье Врангелей самые свежие новости, как всегда, принесла прекрасная половина:

— Петя, неужели снова война?

Император о чем-то поделился с «божественной», которая тут же растрещала государственную тайну фрейлинам, догадался барон. Не в первый и не в последний раз.

— Что же сообщила Государыня?

— Она сама мало что знает… Говорила о возможности войны с Англией и в ужасе от этой мысли. Императрица сама частью английских кровей.

Тех самых, отчего у нас безнадежно больной наследник престола. Слышали-с… Иной раз барон боялся за свое лицо, дабы оно не выдало крамольных мыслей. Ольга преданна Александре и шуток на ее счет не приемлет, как и критики, все воспринимает исключительно буквально.

Война не разразилась сразу. Ей предшествовала длительная дипломатическая артподготовка. Сначала образовался германо-русский союз, омраченный несогласием по Восточной Пруссии. Вильгельму наплевать на Варшаву, а Кенигсберг — знаковый город для германцев. Николай Второй явил редкое упорство, не желая отдавать трофей Елизаветы Петровны. Обосновывал нежелание вернуть те земли крайне просто: его предшественник Петр Третий, возвративший Кенигсберг германцам, быстро и плохо скончался. Императоры договорились для начала разделить шкуру неубитого британского льва, а потом вернуться к спорным землям на континенте.

До Кинг Чарльз-стрит и Даунинг-стрит донеслись отголоски дипломатических маневров, явно основанных на краже секретов из Форин-Офис. На Лондон обрушилась эпидемия расследований, а потом и шпиономании. Русские помогли бежать сэру Идену. Вообще, в подобных обстоятельствах разведки охотно приходят на помощь своим агентам, ибо скандал, суд и тюрьма для них резко отпугивают последующих кандидатов на вербовку. Естественно, молодой человек предпочел отправиться в Петроград.

Там он навел справки о баронессе Ольге фон Врангель, с восторгом узнал, что она в столице. Через общих по Лондону знакомых пробрался на прием, где к полному ужасу услышал: барон Петр Николаевич Врангель с супругой. Их представили. Эта женщина также ослепительно хороша, но иначе, гораздо старше ненаглядной Ольги. Ее муж, высокий генерал с жестким выражением на лице, глянул подозрительно.

— Excuse me… Простите, благородный сэр, — промямлил шпион. — Не соблаговолите сказать, есть ли у вас в роду иные дамы, зовущиеся Ольга фон Врангель?

Ответ обескуражил.

— Вы — англичанин?

— Да, сэр.

— Убирайтесь прочь отсюда, пока я вас палкой не отходил.

Сэр Иден дважды открыл и закрыл рот, не зная, что сказать, затем услышал продолжение на таком же чистом английском языке:

— Проваливайте из этого дома и из России на… — Тут барон проявил знание не только широты, но и глубины языка Альбиона. — Не то пристрелю без дуэли как собаку. Живо!

Общий знакомец уволок Энтони в другой угол зала.

— Простите великодушно, запамятовал. Генерал-лейтенант весьма зол на англичан, не попадайтесь больше ему на глаза. Ну что вам стоило сказаться американцем! А я при случае уточню у баронессы о других Ольгах.

В чудовищно растрепанных мыслях несчастный влюбленный поймал экипаж и сказал адрес доходного дома, где остановился. Сказанное баронессой о наличии или отсутствии у нее родственниц с тем же именем молодой человек так и не узнал. От стены отделился неопрятного вида мужчина. Он без разговоров засунул в живот сэру Идену большой мясницкий нож. Потом споро побежал к безукоризненно одетому и выбритому заказчику злодейства. Джентльмены любят продавать других и терпеть не могут, когда торгуют ими самими. Парадокс!

После этого в России до зимы не произошло ничего существенного, достойного отдельного рассказа. Страна готовилась к новой войне, но население этого не знало или предпочитало не знать. Страхов, потерь и национального самоутверждения от героических побед хватило с лихвой за первые месяцы боев с австрийцами и германцами, оттого в бой рвались разве что выпускники армейских и морских училищ. Так наступил декабрь 1915 года.

Снова снег на поле боя, белоснежный у Вердена и сероватый от морской близости на холмах близ Ипра. Война, задуманная в тиши лондонских кабинетов в виде короткого и решительного удара по непомерным германским амбициям, растянулась на полтора года, вступив во вторую зиму. И ей не видно конца. А если он и будет, то принципиально иным, чем планировали британские политики. И все из-за непредсказуемости русских. Они сепаратно вышли весной из войны. Разведка доносит, что эшелоны с войсками двинулись из Восточной Европы к Западному фронту. Но в союз Германии и России невозможно поверить, слишком много крови они выпили друг у друга. Либо просто не хочется верить.

Из Парижа положение воспринималось совершенно иначе. Париж не отделен от фронта Каналом. Этот город хорошо помнит франко-прусскую войну, пленение Наполеона Третьего и германский сапог. Поэтому когда на стол президента Раймона Пуанкаре легла весьма секретная записка о возможном русском посредничестве при заключении мира с Вильгельмом, он не порвал ее гневно, не потребовал демонстративно уведомить британских союзников. Президент задумался. Затем распорядился немедленно пригласить премьер-министра, настояв, чтобы тот бросил даже самые неотложные дела.

Жорж Клемансо, взволнованный срочностью, застал президента в на редкость спокойной позе. Тот стоял у окна, рассматривая заснеженные деревья в парке Елисейского дворца, и, казалось, вообще отрешился от суетного мира, где Франция увязла в изнурительно долгой войне без конца и края.

— Господин президент!

— Тихо, Жорж. Дай еще секунду насладиться безмятежностью за стеклом. Если мы с тобой сейчас ошибемся, больше такой возможности не будет.

Премьер также шагнул к окну. Близкие, даже несколько фамильярные, отношения двух политиков не стирали разницы между ними, особенно в возрасте. Откровенно постаревший премьер-министр с глубокой лысиной на полчерепа, с усталым печальным лицом и грустными седыми усами выгодно оттенял президента, энергичного, подвижного, с яркими живыми глазками, хотя и на нем плеши начали неумолимое наступление, считая Верденом макушку.

— Русские предложили посредничество в переговорах с Вильгельмом о мире, — прервал молчание Пуанкаре.

— О! Замечательная новость, Раймон! Русские не стали бы дергать нас, не будучи уверенным, что кайзеру тоже нужен мир. А каково мнение Лондона?

— В том и проблема, Жорж. Германия не ищет мира с Великобританией. И Николай, похоже, принял его сторону.

Премьер нащупал кресло и тяжело опустился в него.

— Мы с таким трудом сдерживали бошей, когда они воевали на два фронта… Если их поддержат русские — это катастрофа.

— Да, дорогой друг. Именно. Я убежден, что совместными усилиями двух империй Франция неминуемо будет захвачена, кто бы ее ни оборонял — британцы, мы или обе наши армии вместе. Германцы с русскими выкатят против нас пятимиллионную армию, самолеты, танки, соединенный флот их не меньше, чем Грандфлит.

— Мерд! — ругнулся Клемансо, хотя к ситуации подошли бы словечки похлеще. — Сколько же у нас времени на раздумья?

— Сутки. Да-да, ты не ослышался, дорогой Жорж. Если я уведомлю их дипломатическую службу, завтра же сюда прибудет личный посланец русского государя. Собственно, что я рассказываю. Сам почитай.

Премьер взял в руки листок.

— Они обещают показать документы, освещающие ситуацию в абсолютно другом свете. Верно, я слышал — они раздобыли какие-то бумаги из Форин-Офис и шантажируют ими полмира. Как ты думаешь, Раймон, отчего предложена тайная встреча?

— Намекают, что не хотят оказывать на нас чрезмерное давление, как если бы британцы узнали об официальных консультациях в Париже за их спиной. Тайная дипломатия чем хороша — мы имеем право за нее не отчитываться, а наши враги и союзники имеют возможность ее не замечать.

— А если откажемся, русские начнут развертывание своих войск, нацеленных на разгром французской армии. Раймон, похоже, выбор у нас невелик. Как минимум выслушаем.

— И заработаем лишний день безмятежности, — сухо отрезал президент, вдруг подобравшийся, как пантера перед прыжком. — Один день, не более. Без иллюзий, мой друг.

Судя по тому, что личный посланник Государя граф Воронцов рано поутру постучался в апартаменты Клемансо, он заранее прибыл в Париж, не имея официального дипломатического прикрытия. Так, закупить с женой наряды к Рождеству.

— Пардон, месье премьер, что настоял на приватной встрече у вас дома. Обстоятельства к тому принуждают. — Легкими и точными движениями, выдающими гимнаста и фехтовальщика, русский извлек конверт, содержавший некоторую часть фото, показанных весной в Стокгольме на столь же тайной встрече. — Соблаговолите ознакомиться.

Не новичок в политике, Клемансо понимал, что, играя в команде с англичанами, нужно держать ухо востро и не удивляться удару в спину. Но что к сердцу Франции с самого начала войны был приставлен нож, а джентльмены с холодной рассудочностью подумывали — втыкать его или нет, произвело на премьера неприятное впечатление.

— Обратите внимание. Здесь нет особой подлости в отношении французов. Британцы ко всем так относятся, без исключений.

Министр собрался с мыслями.

— Ваше щедрое предложение означает ультиматум. Или Франция подписывает прекращение огня с кайзером, или Россия объявляет войну Франции.

— Да, месье.

Слова «Oui Monseir» во французском языке весьма благозвучны, даже с русским акцентом. Почему же здесь они прозвучали лязгом гильотины, приговором Третьей республике?

— Я не могу это решать. Мне нужно встретиться с президентом.

— Конечно. А вы бы не соблаговолили выразить свое мнение?

— Оно не имеет особого значения. — Клемансо поднял на графа немолодые, чуть слезящиеся глаза. — Мы сообщим вам решение президента и правительства.

— Ждем. Оревуар.

Тот же самый вопрос задал Пуанкаре.

— Клянусь богом — не знаю. Британцы выполняют союзнические обязательства. Могли вообще отсидеться и не ввязываться в войну, придумав тысячу причин. Нет, перебросили войска на континент, терпят потери на море. Русские вышли из договора против Германии, поставив нас перед свершившимся фактом. Теперь предлагают нечто вроде ручательства, что кайзер не обидит нас слишком сильно. Не верю никому. У всех свои выгоды, на Францию им наплевать.

— Естественно. А теперь подумаем так, Жорж. Даже с самыми честными англичанами нам не избежать оккупации, если глядеть правде в глаза. Русские дают надежду выкрутиться с меньшими убытками. Может, хоть раз послушаем Лондон? То есть поступим, как они предпочитают, заявим: у Франции нет постоянных союзников, есть постоянные интересы. Главный интерес сейчас один — не быть съеденными.

Белые усы Клемансо опустились еще ниже.

— Это все равно оккупация, Раймон, как ее ни назови — пропуск войск к западному побережью, предоставление прохода. Франция после этого насилия никогда уже не станет прежней. — Премьер набрал воздуха, словно утратившего живительную способность отдавать кислород в кровь старого политика. — Соглашаемся, если Германия заверит хотя бы не вменять нам территориальных уступок в Европе, а русские послужат гарантом.

Осталось позвонить в русскую дипмиссию. Но оба француза медлили, глядя на заснеженный дворцовый парк. Так часто бывает, когда вынужден совершить действие, которое неизбежно, но предельно неприятно и нежелательно.

Часть вторая

ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ

Глава первая

— Решительно невозможно объявить войну Георгу лишь из-за этого, — заявил самодержец, потрясая английской телеграммой по поводу посредничества России при франко-германском перемирии. — Больше того, господа. Даже для претензий повода нет. Россия односторонне вышла из Антанты, ныне изволила Францию вытащить, оставив бывшего союзника с кайзером один на один. Форин-Офис ограничился достаточно вежливой нотой. Нам осталось принести извинения, и конфликт исчерпан.

Повисло молчание. Наиболее радикально настроенные личности в кругу близких к Государю людей мучительно искали выход из положения. Еще вчера казалось, что на фоне отвратительных отношений с Британией после выхода России из войны Лондон отреагирует куда более резко. В минуту смертельной опасности джентльмены смогли сдержать эмоции и сочинили весьма вялое послание. Если свести текст телеграммы до одного слова, получится — сожалеем. Даже не особо протестуем.

— В течение трех дней ожидаю от вас проекта по отношениям с Великобританией, господа, — закруглил свою речь Император, давая понять, что высочайшая аудиенция закончена. Он быстро вышел. Действительно, вечерело, пора пить чай с детьми и Аликс. Англия обождет.

— Безусловно правильно, — поддержал правителя Анатолий Николаевич Куломзин, председатель Госсовета, словно в самодержавной Империи суверен нуждается в одобрении его решений. — А ваше мнение, Иван Логгинович?

Премьер-министр Горемыкин был таким же противником войны. Он качнул головой, отчего сросшиеся с подусниками бакенбарды, напоминавшие две окладистых бороды, заколебались. Словно ветер прошелся по тайге.

— Да-с. Генералы наши предпочли запамятовать, что на дворе XX век. Невозможно более объявлять войну по прихоти, безо всякого на то повода.

Чуть в стороне собрались радикалы — Александр Михайлович, Военный и Морской министры, а также Министр внутренних дел Штюрмер и Министр иностранных дел Сазонов.

— Россия действительно не может начать воевать, предъявив расплывчатые фотокопии, добытые вашими рыцарями плаща и кинжала, — заявил последний. — Повода и вправду нет. Значит, его нужно создать.

— Вы о внешней стороне дела заботитесь, — пророкотал Штюрмер. — Не будем забывать, господа, мы живем на пороховой бочке. Война без явной причины вызовет беспорядки. Вспомните пятый год.

— Стало быть, подготавливаем повод и начинаем антианглийскую кампанию в печати, — подвел черту великий князь. — Ближе всего к Британским островам ваши сорвиголовы. Да, Иван Константинович?

— Так точно. Ваше Императорское Высочество. Субмарины и несколько легких кораблей в Германии, Балтийский флот в готовности к войне. Немедленно велю Макарову что-нибудь сотворить… в его духе.

— А по поводу пропаганды нужно срочно привлечь наших военных, от англичан пострадавших. У меня генерал Врангель просто изнывает каверзу против них учинить, — проговорил Сухомлинов, Военный министр. — Да и у морячков что припомнить найдется. Например, о подводных лодках и «Дредноуте» у Токийского залива.

— Всенепременно, — заверил Григорович. — Государь отвел трое суток, история столько ждать не будет. Результаты нам нужны уже завтра. Посему — действуем.

Разница в часовых поясах позволила Александру Васильевичу Колчаку получить и расшифровать телеграфическое сообщение от Макарова, когда на главной базе Кайзерлихмарине, в Вильгельмсхафене, нужные люди были еще на месте.

— Мой адмирал! — адъютант оторвал командующего Флотом открытого моря Рейнхарда Шеера от совещания.

Тот посмотрел на своего помощника с неудовольствием. Зная тяжелый характер и резкий нрав командира, тот мог побеспокоить его только по неожиданному и чрезвычайно важному поводу. А такие порой возникают на войне и никогда не несут добрых вестей.

— Русский настаивает на незамедлительной встрече с вами, герр адмирал.

— Обождать не желает?

— Никак нет. Рвется чуть ли не силой.

— Продолжайте, господа. — Шееру не хотелось прерывать обсуждение задач флота против Англии, наращивавшей сухопутную армию в Бельгии. Воспользовавшись перемирием с французами, армия кайзера начала сокрушительное наступление на участке фронта, обороняемого британцами, там без подкреплений назревала катастрофа. — К моему возвращению через пять минут жду четких предложений.

— Гутен абен, герр адмирал. Россия нуждается в вашей помощи для немедленного вступления в войну с Великобританией, — без обиняков провозгласил Колчак.

— Что же не хватает нашему… гм, союзнику? — Последнее слово адмирал выговаривал с трудом: слишком памятны и чувствительны потери от недавней войны на Балтике.

— Повода. Абсолютного и безоговорочного. Например, торпедирование британской подлодкой корабля под Андреевским флагом.

Жесткое лицо адмирала не выдало ни малейших эмоций. Он как нельзя лучше оправдывал свое прозвище «железная маска».

— У вас в Вильгельмсхафене два крейсера и десять субмарин тысячетонного класса. Подстрелите свой корабль.

Темные глаза Александра Васильевича, доставшиеся от турецких предков, блеснули иронией.

— Слишком грубо, господин адмирал. Наши лодки под надзором британских шпионов, которых здесь в достатке. Впрочем, как и везде. Да и как определить принадлежность субмарины? Оттого и обращаюсь за помощью.

— Что вы хотите?

— Совместного выхода в Северное море вашего корабля и одного из наших крейсеров. Затем — атака U-бота и затопление русского корабля. Согласитесь, ни русские, ни германские подлодки не должны атаковать пару наших судов. Следовательно — британцы. Балтийский флот получит приказ не подпускать их корабли и открывать стрельбу без предупреждения. А это уже война.

Шеер поджал и без того тонкие губы под короткой щетинкой усов. На берегу он мыслил и командовал, как в бою — оперативно.

— Лодка выстрелит по германскому борту, потом — по русскому. Отдаете себе отчет, что в экипаже вашего крейсера возможна гибель людей?

— Надеюсь, вы после атаки снимете с него команду, подтвердив зарождающееся сотрудничество? Как ни прискорбно, без потерь войны не выигрываются. Но командир U-бота должен быть исключительно доверенным лицом, как и его экипаж.

— Да. Чтобы сведения о провокации никуда не просочились до тех пор, как Россия не увязнет в войне окончательно. Лейтенант! Срочно вызвать ко мне обер-лейтенанта Деница. Я закончу совещание. Ауфидерзейн, герр адмирал.

Сутки спустя вахтенный германского миноносца, выполнявшего учебный выход в море к северо-западу от Вильгельмсхафена и плетущегося со скоростью не более шести узлов, доложил о торпедном следе слева по курсу. По правде говоря, доложил — не совсем верное слово. Скорее взвыл от ужаса. Столь близко англичане не забредали и уж во всяком случае не охотились на такое ломье, как номерной миноносец-«собачка», ровесник века.

— Полный вперед! Право руля! — рявкнул капитан, осведомленный о замысле Шеера, но тоже порядком струхнувший при виде пузырчатого следа.

— Прикажете стрелять?

— Главное — уйти. — Лейтенант схватил бинокль и посмотрел на «Муром», плетущийся в кильватере, — древний крейсер японской постройки, доставшийся России как трофей.

Торпеда прошла мимо, разминувшись с бортом менее чем на длину корпуса. Затем раздался ощутимый удар.

— Торпедное попадание! — охнул вахтенный. — Не взорвалась… Боже, храни нас!

«Будь там практическая, а не учебная торпеда, мы бы уже купались в зимнем море». Вслух лейтенант Дениц этого, естественно, не сказал.

Миноносец разогнался до чудовищной скорости в четырнадцать узлов, на которые способны были его заношенные машины, и по большой дуге циркуляции отвалил вправо, оставляя между собой и подлодкой нейтрального «Мурома». Однако российскому нейтралитету оставалось жить считаные минуты.

Крейсер, помнивший Йокогаму и Чемульпо, вздрогнул от попадания, окутался дымом, а затем и паром от лопнувших изношенных котлов.

— Идем к русскому на помощь. — Увидев расширенные от удивления глаза вахтенного и помощника, лейтенант соизволил разъяснить: — Нападение на нейтрала англичане смогут объяснить ушедшей с курса торпедой. Вторичную атаку при снятии моряков — вряд ли. Что уставились? Форвертс!

Буквально промежностью ощущая исходящую из-под воды опасность, от которой холодели внутренности и накатывала тошнота, дисциплинированные моряки Кайзерлихмарине выполнили приказ.

Дальнейшие события понеслись как снежный ком. Шеер от греха подальше услал лодку и экипаж Деница на дальнюю базу, где они фактически угодили под арест, утратив связь с внешним миром. К ним в компанию попал и командир миноносца, слишком много знающий. Макаров объявил Балтийский флот в состоянии военного противостояния с Грандфлитом, чрезвычайно превысив полномочия, — объявлять войну иностранным флотам и государствам вправе лишь Император. Если, конечно, это не происходит с молчаливого согласия самодержца.

Российские газеты взорвались бурей возмущения, припомнив британцам все мыслимые и выдуманные грехи, разместили интервью Врангеля и Брусилова о художествах англичан в Китае, обнародовали материалы о скрытой помощи Японии во время Корейской войны. «Бой в Северном море показал, кто нам враг, а кто истинный друг России», — вещали заголовки.

Дальше подключился МИД, закрыв российские дипломатические службы в Лондоне. Форин-Офису предложили оставить в Петрограде одного только посла с секретарем, а если нет — и без них столица прекрасно обойдется. Министерство внутренних дел заявило о выдворении британских подданных, Министерство финансов — о замораживании британских счетов в российских банках. Порты отказались принимать суда под британским флагом, а на хранящиеся в доках товары, подлежащие отправке в Британию или полученные оттуда, пал арест. Русские подданные за рубежом и суда в плавании получили рекомендации срочно покинуть территорию и воды метрополии, а также ее колоний.

Если раньше британского льва стегнули плеткой и он сдержался, лишь огрызнувшись, то теперь ему под хвост попал кайенский перец. Бедное кошачье не стерпело и объявило войну, которая с затопления «Мурома» практически началась.

Буквально на следующий день русские танково-кавалерийские дивизии двинулись к зоне боев на Западном фронте, пытаясь взаимодействовать с панцер-кавалерийскими частями кайзеровской армии. Судьба уготовила Бельгии участь главной арены сражений на континенте в 1916 году. А Колчак, получивший очередные указания из штаба Балтийского флота, снова отправился к Шееру:

— Герр адмирал, по нашим данным, уже в феврале направление перевозок у англичан сменится на противоположное. Вместо подвоза подкреплений и вооружений они начнут эвакуировать войска из Бельгии. Ныне там больше миллиона. Мы должны воспрепятствовать этой армии укрепить оборону острова.

— Если мы сунемся, по нам ударят соединенные силы Грандфлита. Их минимум в полтора раза больше, чем у Флота открытого моря.

— С которым можем объединить Балтийский флот.

— Силы не уравняются, герр адмирал.

— Самые славные победы на море одержаны, когда отважные и умелые громили превосходящего численностью врага. Подводный флот у наших стран лучше, а это главное оружие против тихоходных транспортов. Наконец, у нас есть морская авиация, весьма эффективная. — Колчак увидел гримасу неудовольствия на обычно каменном фасаде Шеера и поспешно добавил: — Искренне сожалею, что из-за британских происков она опробована на германских броненосцах, которые сейчас бы пригодились в бою у Бельгии.

Германский командующий с сомнением глянул на холеное и даже несколько нежное лицо русского. У моряков старой закалки они обветренные и грубоватые. Но точно известно, что Колчак — не паркетный флотоводец, победы в Эгейском море и у висленского устья не дают в том усомниться. Пора преодолеть зоологическое недоверие к азиатам. Хотя бы временно они — попутчики.

— У нас не достает пирсов и причальных стенок. Корабли Балтфлота придется размещать на внешнем рейде.

— Это очевидно, коллега. Залив Ядебузен достаточно велик, хоть и мелководен. К вечеру сообщу список кораблей, которые отправятся на соединение с Хохзеефлотте.

— Яволь. Мы скорректируем план операций у Бельгии с учетом вашего участия.

«Примечательно, кайзеровский адмирал считает войну на море своей, нас — нежданным подарком. Претендует на первую роль. Посмотрим», — заметил про себя Александр Васильевич.

— Представьте нам ваши соображения по снабжению. Германия может дать вашим кораблям исключительно топливо и продовольствие.

— Вы правы. Боеприпасы у вас определены в миллиметрах и сантиметрах, у нас — в дюймах и фунтах. Надеюсь, после разгрома Британии удастся перейти на нормальные континентальные меры. А субмарины сегодня выходят в море, не теряя времени. Пусть осваиваются здесь. Честь имею, герр адмирал.

Пока флот накапливал силы, сухопутные части русской армии вышли в соприкосновение с врагом… И отступили южнее, продвигаясь к морскому побережью по северным французским землям. Россия не воевала с Францией аж с Крымской войны, русские казаки не топтали местных полей и красоток с наполеоновских времен. Оттого проход русских дивизий воспринимался не столь болезненно, как нашествие бошей.

Колонна танков выкатилась к Дюнкерку, распугивая местных обывателей тяжелой поступью новых русских громадин Б-4. Их было немного, основную массу составили проверенные «тройки». Однако и два десятка машин с противоснарядной броней и трехдюймовой пушкой могут оказаться практически абсолютным оружием при прорыве укрепрайона и в обороне.

Генерал танковых войск фон Врангель вылез из верхнего люка «четверки» и с удовольствием втянул морской воздух полной грудью. Как же хорошо по сравнению с душным бронированным чревом!

Командирская машина, в которой снаряды лишь в башне, а в боевом отделении радиостанция, провалилась гусеницами на три дюйма в желтый пляжный песок.

— Павлюкович! Передай — вышли к морю. Подобрать помещение под штаб в северной части Дюнкерка. Конец сообщения.

Из следующего танка выбрался командир полка, до хруста развел руки в стороны и назад. Долгий марш дается нелегко, и не только механику-водителю.

— Команда та же, ваше высокопревосходительство? Вкапываемся и создаем мобильные отряды для ликвидации прорывов к Дюнкерку?

— Без изменений, полковник.

Ни окопа, ни стреляных гильз, ни колючей проволоки, ни разбитой техники. Этот кусочек Франции война не тронула. Лишь серо-зеленые коробки с пушками да британский крейсер на горизонте нарушали безмятежность пейзажа.

— Неужто они посмеют нарушить границу?

— Припрет — побегут сюда, не раздумывая. Французы не рискнут их интернировать.

— А Рейс Хер где?

Врангель обернулся и облил подчиненного презрением:

— Потрудитесь выговаривать Die Reichsheer правильно. Извольте не уподобляться унтерам. Кайзеровская армия отрезает британский корпус от Нидерландов и душит с востока. Вам ясна диспозиция, хер полковник?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! Разрешите идти?

— Ступайте.

Как только девственно аккуратная северная граница Франции покроется траншеями, в Дюнкерк прибудут авиационные части. Тогда вряд ли британские крейсера смогут столь вальяжно дымить у побережья.

Глава вторая

Конец января и февраль 1916 года в Петрограде вылились в фарс, напоминавший об августе четырнадцатого года. Англофобия вытеснила германофобию. Теперь по улицам столицы опасались расхаживать носители британских фамилий и им подобных, опять прокатилась волна погромов. Как всегда, били евреев. Гольдберг может быть не только немцем, но и англичанином, верно? Даром что крещенный в православие. Русский бунт беспощаден по природе своей, а придать ему бессмысленное направление проще простого.

Город вернул себе исконное петровское название, отчего обыватели пересказывали друг другу множество анекдотов, для правящей семьи не сильно приятных. Ежели завтра с Америкой воевать, а там Санкт-Петербургов добрая дюжина, как Романовы город нарекут?

Городские службы плевались, выправляя таблички на старое название, а в глубинке и не пошевелились. Там всюду оставался Питер — на указателях, в справочниках и прочих письменных носителях столичного имени. И не от протеста, скорее от русской лени и наплевательского отношения, да вдобавок от известной мудрости не торопиться с выполнением бессмысленного повеления в ожидании его скорой отмены.

На французском побережье военным было совершенно не до анекдотов.

— Адмиралу Колчаку Зпт Вильгельмсхафен Тчк Немедленно принять меры против линкоров у Дюнкерка. — Барон вытер пот со лба, перемешанный с тончайшей известковой смесью. — Записал?

— Так точно, ваше высо…

Голос офицера связи заглушило новым взрывом. Оконное стекло жалобно дзинькнуло, разлетаясь на сотни осколков. Тяжеловесный особняк в сотне шагов по улице сложился, как карточный домик, и рухнул, подняв новые пыльные облака.

— А не то я сам прилечу и порву по складке его полужопия!

— Та… так и шифровать, выше высокопревосходительство? — Штабс-капитан достал из щеки оконный осколок, лизнул палец и стер им кровь.

Врангель стряхнул стекло с фуражки.

— Нет. Отправляй. Мне связь с аэродромом. Нестеров? Ты летчик, мать твою, или корова беременная?! Молчать! Мне плевать, сколько у тебя машин. Хоть сам растопырь руки и лети, я сказал! Заставь линкор замолчать, или я сам тебя на него заброшу.

Командующий армией швырнул телефон.

— Есть связь с четырнадцатой дивизией?

— Никак нет. Послали связиста. Может, обрыв.

— По радио?

— Не отвечают.

Снова грохнуло. Похоже, корабли Грандфлита получили приказ разобрать Дюнкерк по кварталам и кирпичам, не считаясь с потерями мирного населения и фактом, что Франция отныне вроде как нейтральная страна.

Хлопнула пустая рама, стопка листков бумаги взвилась в воздух и закружилась по комнате. Штабисты в страхе уставились на командующего, сыплющего матюгами и пинающего мебель. Как бы ни ценил генерал силу русского мата, от снаряда в двенадцать дюймов он не спасет.

— Двадцать третья дивизия!

— На проводе, ваше высокопре…

— Алло! Деникина ко мне! Я сказал — живо! Антон, слушай внимательно. С четырнадцатой дивизией связи нет. Срочно посылай туда вестового. Ежели Эверт погиб, принимай командование корпусом, понял? Отставить! Что?! А мне похер, как ты это сделаешь! Остатками четырнадцатой прикрывай участок обороны корпуса и наступай на Тетегем! У них фланг — голый! Немедленно! К вечеру возвращайся на исходную.

Барон хлопнулся в кресло, не стряхнув мусор и осколки. Половина «железной дивизии» ляжет в этой вылазке. Но давление в сторону порта упадет.

— Броневик к подъезду. Я — в порт.

По пути осколки фугаса хлестнули по броне. Генерал безжалостно отправил водителя менять спустившее колесо на запаску. Ежесекундно боясь нового взрыва, тот совершил чудеса скорости. Машина вновь сорвалась с места.

— Болты хоть затянул?

— До порта хватит, ваше высокопре…

— Ладно.

Виляя между грудами битого кирпича, упавшими столбами, брошенными авто и экипажами, броневик добрался до порта. Близ причалов и доков оказалось удивительно спокойно — портовые сооружения весьма требовались самим британцам для эвакуации. И русским не хотелось его минировать: чем черт не шутит, может, именно отсюда погрузится десант на Альбион.

— Ваше высокопревосходительство! — обратился временный начальник порта, и Врангель подумал, что на этой войне он половину времени потратит на выслушивание своего длиннющего титулования. — Плановые работы завершаем. Разрешите представить вам майора Розетти, подводный флот Италии.

Врангель попытался скрыть разочарование. Об итальянцах как о бойцах он имел самое скептическое мнение — много форсу, мало пользы. Один плюгавый макаронник — это давно обещанная помощь против британских линкоров? Однако барон сдержался. Италия — крайне ненадежный союзник, и в войну она толком не вступила. Пусть отвлекут на себя хоть самый захудалый эсминец и пехотную роту джентльменов — будет вам поклон в пояс.

Итальянец сносно изъяснялся по-немецки и выразил синьору командующему свое почтение.

— Синьор Розетти, линкоры ограждены сетками и боновыми заграждениями. Наши морские герои уверяют, что торпедой их не достать. У вас есть решение? — спросил Врангель, до конца отрабатывая видимость совместной работы с союзником.

— Си, синьор генерал. Вот мой золотой ключик к успеху.

У пирса колыхалась субмарина, которую, верно, и сорок лет назад сочли бы очень маленькой.

— Ее зовут «Пикколо».

Несмотря на недоверие собравшихся, итальянец явно гордился подводной мотоциклеткой.

— Экипаж три человека плюс два фрогмена, человека-лягушки. «Пикколо» несет четыре противокорабельных мины, они закрепляются на днище точно под хранилищем артиллерийских снарядов. Заводим адскую машину, убегаем — и буф-ф!! — Розетти вскинул пальцы вверх, демонстрируя взрыв.

— Я потрясен! Одно непонятно — какого дьявола вы до сих пор на берегу?

— Терпение, синьор генерал. Мы действуем только ночью.

До ночи от Дюнкерка останутся головешки. Врангель со злостью огляделся по сторонам. Вся надежда на итальянскую лягушку. Даже не смешно.

На фоне ухающих в отдалении взрывов с неба донесся звук авиационного мотора. Барон и окружающие его подняли глаза. Воздушного боя в реальности они никогда еще не видели.

С высоты в пять тысяч футов Дюнкерк у морского побережья выглядел как сказочный городок, в котором игрались два мальчика, злой и добрый. Хороший настроил домов, проложил улицы, хулиган потоптал половину и развалил.

Наказать хулигана не представилось ни малейшей возможности. Авиаотряд потерял четырнадцать машин из двадцати, перелетевших в Дюнкерк перед началом боев. В результате не более трех торпед легло сравнительно близко к линкорам, запутавшись в сетях. Бомбежка также не принесла успеха. Корабль уязвим в походе, защищенный на стоянке, он напоминает крепость, а бипланы Сикорского — деревянный меч, негодный для штурма.

Игнорируя крики и оскорбления со стороны танкиста, знакомого еще по Балканской войне, подполковник Нестеров приказал снять торпедные подвески с оставшихся машин и использовать их лишь для разведки и прикрытия от британских авианаблюдателей. Получив сообщение, что в воздухе замечен гидросамолет, он приказал приготовить своего «Сикорского». При всех разногласиях и трениях с командующим армией, Петр Николаевич в двух вещах был с ним схож — носил то же имя и отчество, а также лично кидался в бой, даже если обстановка остро не требовала личного участия. Не от особой кровожадности и желания убивать собственными руками. Подчиненные должны знать, что командир умеет водить танк или самолет не хуже их, оттого его требования строги и законны.

С-22 описал над городом очередной круг, взбираясь в высоту, когда Нестеров увидал наконец английский аппарат. Во враждебной принадлежности нет сомнений — германцам неоткуда здесь взяться, а оба русских исправных аэроплана имеют колесное шасси. Летчик описал большой полукруг и начал сближение со стороны яркого солнца, возвещающего конец зимы и весеннюю радость… Но не тем, на кого заходит истребитель, ощерившийся двумя синхронными пулеметами.

«Сопвич», двухместный поплавковый биплан, спущен с какого-то из кораблей. Торпеды и бомб не видно. Вероятно, наблюдатель стучит ключом, передавая на линкоры, какой квадрат пристало проутюжить.

Нестеров набрал скорость, поднырнул сзади за англичанина и выскочил снизу, поливая сразу из двух «викерсов». Пронесся мимо и отвалил в сторону, огляделся. Летнаб проспал атаку с хвоста, не схватился за свой «люис», но не видно, чтобы обстрел заметно повредил «Сопвича». Эффект неожиданности утрачен, но выбора нет — повторяем.

Британец плавно завернул к морю в надежде дотянуть до прикрытия корабельных зениток, «Сикорский» на полном газу рванул следом. «Сопвич» разогнался в пологом пикировании, выходя на бреющий полет и не давая приблизиться с самой излюбленной истребителями позиции — снизу сзади. Но отсутствие запаса высоты — тоже опасная штука. Вторым заходом Нестеров полоснул пулеметными очередями в хвостовое оперение и по крылу, не обращая внимания на длинную трель «люиса», и не промазал. Управление у самой воды требует точности, малейшее повреждение руля высоты или элерона… Заглядевшись на столб воды от падения «Сопвича», Петр Николаевич пропустил атаку второго гидроплана.

Пули стеганули по обшивке. Проклиная малую высоту, Нестеров резко вытащил руль на себя, заменявший на аппаратах Игоря Ивановича ручку управления, одновременно двинув газ до упора. Аэроплан легко взмыл вверх, выписывая полупетлю. В верхней части дуги подполковник полубочкой опустил шасси вниз и, высунувши голову из кабины, попробовал найти англичанина. Досада! Тот не принял бой на вертикалях и потянул к кораблям. Не жадничаем, решил командир отряда, разворачиваясь к летному полю.

Стоило ему зарулить, к стоянке прибежал вестовой:

— Из порта передали, вашвысокбродь, от командующего. Просят разведать вдоль берега над нашими траншеями.

Верно, связи нет, решил Нестеров, наскоро осмотрел повреждения, найдя их несерьезными, и дал команду на запуск двигателя. Рапорт его по возвращении был нерадостен.

На участке шириной около двух километров британцы смогли углубиться в русскую оборону на глубину четвертой траншеи. Поле затянуто дымом. С юго-востока видны наступающие наши танки и кавалерия, но могут не успеть. Похоже, британцы пошли в атаку отчаяния.

Словно подтверждая худшие предположения летчика, линкоры перенесли огонь намного южнее, явно боясь накрыть своих.

В том же кабинете, что и утром, Врангель схватил телефонную трубу, слегка удивился, что связь с гаубичными дивизионами действует. Услышав, по каким квадратам целить, артиллерийский полковник вздрогнул.

— Осмелюсь заметить, там — наши траншеи, ваше высокопревосходительство.

— Уже не наши. А промедлите, то и Дюнкерк будет не наш. Шевелитесь!

Страшно представить наступление на участке шириной два километра под снарядами двадцати семи шестидюймовых орудий. Танков нет — последние британские «самцы» сгорели еще на подступах. Залечь нельзя — идет смертельная гонка на опережение с русскими пулеметами. А вокруг, куда ни глянь, пространство заполнено гейзерами из грязи. Над головой свистит рой стальных пчел-осколков, и не все пролетают мимо. Практически без патрон, сутки уже без еды, многие раненые, англичане неслись грудью на свинец калибра 7,62. Всюду смерть, и лишь за последней линией русских призрачное спасение — Дюнкерк, куда придут транспорты для эвакуации. Только вперед!

Вряд ли кто-то расскажет о той атаке, почти никто и не выжил с обеих сторон.

— Павлюковичу Тчк Прорыв на участке 11 дивизии Тчк Атаковать и ликвидировать Тчк Зашифровал? Передай.

Врангель ввел в бой единственный оставшийся резерв. Последние четырнадцать танков с пехотой устремились навстречу английской лавине, перехлестнувшей через последнюю линию колючей проволоки. Эти усталые, вымотанные солдаты, поверившие, что самое страшное позади, увидели танковую цепь и пехотинцев между бронированными машинами.

Танки открыли стрельбу с километра, когда вынырнувшие из облаков пыли и дыма англичане стали хорошо различимы. Им негде спрятаться, разве что в неглубоких воронках от снарядов полевой артиллерии. А башнеры опустили стволы на прямую наводку.

Много позже исследователи подсчитали, что только от танково-пулеметного огня на том небольшом поле у окраины у Дюнкерка полегло больше пяти тысяч человек. Когда кончились фугасы и шрапнель, от перегрева начали подклинивать пулеметы, капитан Павлюкович высунулся из люка и пустил вперед три красных ракеты. Танки взвыли моторами и рванули вперед, врезавшись в толпу, накручивая британскую пехоту на гусеницы…

Экипажи погибли в том бою до единого человека, как и сопровождавший их батальон. Когда смотровые щели плотно забивались грязью, ошметками тел и английского обмундирования, механики теряли ориентировку, вязли в окопах, доехав до них. Самые смелые британцы запрыгивали на броню и карабкались на башню, перекрывая перископы, прицелы и смотровые щели. Вокруг обездвиженных бронемашин британцы развели огонь, добившись возгорания топлива. Танкисты зажарились заживо, открывшие люки тут же поднимались на штыки. Эта бойня не имела ни границ, ни правил, ни сострадания. Но и она однажды закончилась.

Вечером 27 февраля 1916 года англичане ворвались в Дюнкерк. Врангель приказал отступить на запад, сберегая личный состав.

На следующий день кайзеровское командование передало претензии Брусилову, обвиняя русских в неспособности удержать единственный пригодный для эвакуации порт. Представляя, как на его месте вызверился бы барон, Алексей Алексеевич отписался крайне сдержанно, отправив на имя фельдмаршала Гинденбурга депешу. Он, в частности, ответствовал, что первоначальным планом не предусматривалось глубоко эшелонированной обороны в районе франко-бельгийской границы, так как союзники считали нарушение Британией нейтрального статуса Франции и перенесение боев на ее территорию маловероятным. В ходе операций в Бельгии и у ее берегов порты были приведены в полную негодность, что создало для противника прорыв к Дюнкерку единственным средством спасения. Таким образом, практически весь экспедиционный корпус империи оказался вынужденным пробиваться на юго-восток, прикрытый четырьмя дивизиями фон Врангеля, который обеспечил уничтожение не менее шестидесяти тысяч солдат и офицеров, а также утрату англичанами танков, гаубиц и прочего тяжелого вооружения при собственных потерях убитыми и ранеными менее двенадцати тысяч.

Пока большие генералы обстреливали друг друга бумагой, на внешнем рейде Дюнкерка произошло странное происшествие. Окруженный бонами, сетями и эсминцами линейный корабль Грандфлита «Колингвуд» среди ночи взорвался и затонул. На следующую ночь подобное несчастье постигло другой корабль — линейный крейсер. Ни весной шестнадцатого года, ни позднее барон Врангель, отдавший синьору Розетти последний приказ, больше не слышал ни о лодке «Пикколо», ни о ее команде. Зато о действиях русских и германских субмарин он наслышался изрядно, и было о чем.

Немцы впервые применили ночную групповую атаку конвоев, расстреливая транспортные корабли из надводного положения и уходя в глубину от эсминцев и крейсеров эскорта. Тоннаж грузового флота уменьшился, а гордые британцы впервые за много лет ощутили недостаток снабжения товарами, ранее беспрепятственно привозимыми из колоний.

Глава третья

— Товарищи! Правящая клика снова развязала войну, противную интересам рабочего класса и трудового крестьянства! Наши братья, одетые в серые солдатские шинели, подобно скоту идут на убой ради прибылей помещиков и капиталистов! От бомб и снарядов, выкованных мозолистыми руками питерского пролетариата, погибают такие же простые люди из эксплуатируемых слоев Британии. За солидарность с лондонскими рабочими ура, товарищи! Скорейшего поражения российской армии в империалистической войне! И пусть она превратится в революцию против романовской клики!

Крики Свердлова утихли. Члены меньшевистской партии РСДРП заметно приуныли. Большевик не понимает разницы между митинговым словоблудием и внутрипартийным обсуждением. Получается, присоединить несколько голосов депутатов большевистской фракции к своим по резолюции о войне с Великобританией не удастся. Вместо поиска путей скорейшего выхода из войны с наименьшими потерями и наибольшими приобретениями эти бесноватые «защитники пролетариата» несут полную нелепицу.

— Яков Михайлович, — вкрадчиво сказал Брилинг, — ваши коллеги точно так же рассуждали, когда Германия напала на Россию, не было выхода, и мы защищались. Стало быть, разницы нет?

— Ни малейшей. Во всех европейских странах правит буржуазия. Войны ведутся исключительно в ее интересах. Любой повод для вооруженного восстания и захвата власти пролетариатом должен быть использован немедленно.

Меньшевики переглянулись. Без слов ясно — случай клинический и неизлечимый. На том разделили заседание думских фракций и далее работали порознь.

На следующий день Брилинга посетил жандармский подполковник. Моторист копался в испытательном стенде, закатав рукава рубашки и неизбежно испачкав жилетку.

— И не чаял вас застать, Николай Романович. Думал, в политику ушли — двигатели забросили.

— Как видите — нет. Только ныне России более потребны новые законы и разумное управление, нежели новые моторы. Чем обязан?

— Разрешите? — Жандарм повесил фуражку и придвинул единственный незанятый стул. — Позвольте спросить, почему вы, интеллигентный и разумный человек, избирались в Думу не от кадетов и прочих умеренных, а от социал-демократов? Судя по вчерашнему спору со Свердловым, вы ни в коей мере не горите сочувствием экстремистам.

— Это мое право! — Чуть смягчившись, Брилинг объяснил: — Эсдеки, в отличие от либералов, требуют не поверхностных, а глубоких реформ, устранения самодержавия. Крайние — это большевики, они смахивают на буйнопомешанных. Я с меньшевиками, которых на самом деле безусловное большинство в социал-демократии. Мы за те же цели, но без кровопролития, цареубийства и прочих революционных глупостей.

— Печально, Николай Романович. В технических делах вы один из столпов имперской инженерной мысли, а в политическом — разрушитель государства. Вас не смущает, что в обеих фракциях эсдеков преимущественно евреи?

Чувствуя, что работа не удастся, пока он не выпроводит жандарма, Брилинг закинул деталь и вытер руки сравнительно чистой тряпицей.

— Кто же там быть должен, чукчи? Киргизы? Я, милостивый государь, тоже не коренной нации. Черносотенцы мне три ребра сломали за немецкую фамилию, теперь англичан дубасят.

— А вы хотите равноправия?

— Нет, господин великодержавный шовинист. Я хочу жить в стране, жителям которой наплевать, каково твое национальное происхождение.

Жандарм попробовал блеснуть эрудицией:

— Ваш идеал — Североамериканские Соединенные Штаты? Где англичане, ирландцы, евреи и итальянцы одинаково в положении приезжих?

— И где линчуют негров, а краснокожих убивают целыми племенами. Благодарю покорно. Лучше Россию выправить. Теперь, если у вас нет больше вопросов, позвольте распрощаться.

В досье карбонария лег очередной донос о неблагонравных речах, ни малейшим образом на жизни Брилинга не сказавшийся. Как многочисленные бумажки до и после.

Несмотря на обличительные речи большевиков, «империалистическая» война не думала стихать. Эвакуационная операция из Дюнкерка обещала вытащить в море все сколько-нибудь боеспособные силы Грандфлита, считал Макаров. Стало быть, островитянам можно навязать бой на своих условиях, где Северное море сужается к узкому горлу Па-де-Кале, а маневр затруднен. Кроме того, на пути из главной базы Королевского флота в Скапа-Флоу до Дюнкерка можно приготовить кучу сюрпризов. Поэтому Степан Осипович прибыл в город с ужасно трудным названием Вильгельмсхафен, когда на французском пляже гибла под гусеницами британская пехота. Здесь с самого начала войны с Англией обретался Колчак. Не утерпел и примчался лично узреть действия морской авиации великий князь Александр Михайлович.

План операции составил штаб адмирала Шеера. Русские согласились, так как предоставленных ими сил оказалось существенно меньше. Первыми авангардом атакующих эскадр отчалили подводные лодки. 5 марта, получив подтверждение выхода британцев из Скапа-Флоу на прикрытие перевозок с Дюнкерка на остров, базы покинул Флот открытого моря, усиленный русскими линейными крейсерами, эскадренными миноносцами, двумя авианесущими крейсерами и матками торпедных катеров. Таким образом, в Северное море одновременно отправилось самое большое количество кораблей в истории, не считая парусную эпоху.

Подводников возглавил легендарный Лотар фон Арно де ла Перьер. Ассистировал Отто Веддиген, единственный подводник, которому удалось утопить в одном бою сразу три броненосных корабля — «Хог», «Абукир» и «Кресси», причем на устаревшей субмарине.

Кавторанг Николай Николаевич Ильинский, командир «Омуля» и русского отряда подводных лодок, перед совместным выходом впервые услышал подробности о тактике «волчьей стаи». Русские моряки, сами не робкого десятка, пришли в изумление — неужели и вправду так можно воевать? В подплаве принято действовать в одиночку, разделяя перед боем зону атаки, дабы не столкнуться и не попасть под торпеды другой русской лодки.

Немцы работали принципиально иначе. Они выходили отрядом в шесть-пятнадцать субмарин в район предполагаемого прохода конвоя, разворачивались в длинную цепь. Как только один из подводных кораблей обнаруживал конвой, он передавал на базу сведения о его местонахождении. База давала общую команду на атаку. В надводном положении они следовали параллельным с конвоем курсом, затем одновременно нападали, чаще ночью и также на поверхности. Днем — с перископной глубины. Несмотря на риск, германские подводники добивались потрясающих успехов, считая, что лодка может атаковать одно, при большом везении, два судна, опасаясь атак эсминцев и крейсеров. А в стае практически каждый волк добивался хотя бы одной победы, пока эскорт конвоя в растерянности метался, не понимая, где бросать бомбы.

— Не нравится, девочки? — хищно улыбнулся Веддиген. — Тогда мы первыми выстраиваемся у Скапа-Флоу, отстреливаемся. Вы подчищаете прорвавшихся. Гут?

Ильинский посмотрел на Макарова и на старшего лейтенанта Гарсоева. Адмирал ответил за всех:

— Яволь. После этого исправные субмарины, имеющие торпеды, берут курс на Па-де-Кале, попутно зачищая бельгийское побережье. Хоть у англичан нет там нормальных портовых сооружений, часть людей они будут пробовать снять шлюпками. И, увы, на этот раз джентльменских поступков в духе уважаемого барона де ла Перьера мы делать не вправе. Все суда, корабли, шлюпки и даже плотики, если они несут Юнион Джек, — на дно!

Немцы радостно захлопали в ладоши. «Слышал бы меня Врангель», — усмехнулся Макаров.

Первую дань Нептуну унесли мины, выставленные германским U-ботом. На них подорвался и затонул броненосный крейсер «Хэмпшир». Отто Веддиген, занявший позицию близ минного заграждения на первом — самом опасном рубеже, скомандовал: срочно передать в Вильгельмсхафен о выходе кораблей Роял Нави и первом подранке.

На немецких субмаринах совершенно иная дисциплина. Не бывает свободного обсуждения ситуации между командиром и старпомом, как в русском подплаве. Однако кэп может по своей инициативе просветить обитателей центрального поста о намерениях и смысле совершаемых действий.

— Я сознательно демаскирую нашу U-29. Британцы до сих пор плохо различают, от чего им приходится умирать. Подрыв крейсера и одновременный перехват радио будет сочтен ими торпедной атакой.

И действительно, англичане принялись «топить» U-бот, засыпав акваторию перед тонущим «Хэмпширом» снарядами, затем вперед вырвались эсминцы, чьи капитаны намеревались засыпать врага глубинными бомбами. Проскочил только один.

— Что и требовалось доказать. Теперь самое интригующее — будут терять время на траление или пройдут по коридору, созданному ценой потопления миноносцев?

Храбрецы адмирала Джелико отметили буями сравнительно безопасную зону. Веддиген обернулся к экипажу:

— Господа! Прошу запомнить эту минуту. За нами к югу — наши товарищи, но они далеко. Перед нами — противник. U-29 начинает атаку против всего Грандфлита! С нами Бог!

Команде не впервой слышать подобное — командиру субмарины была присуща некоторая театральность. Здесь, вблизи шотландских островов, среди мелей и рифов, лодка может иметь контакт с одним-двумя надводными кораблями. Потому «двадцать девятая» и подобные ей малые U-боты первыми стали в линию атаки — океанским крейсерам здесь не развернуться и не сбежать.

Заметив на горизонте дымы большого корабля, Веддиген пропустил эскадру эсминцев и крейсера, опустив перископ. К точке подводной засады приближался супердредноут «Вэлиент», мощь и слава Грандфлита водоизмещением около тридцати тысяч тонн, вооруженный орудиями убийственного пятнадцатидюймового калибра.

Он был воплощением британской мечты — против подобных линкоров может воевать лишь линкор. А против «Вэлиента» на равных сражаться просто некому.

Мощная стальная туша с многослойной броней, перегороженная множеством поперечных переборок, делала, по замыслу разработчиков, его весьма стойким к разрывам вражеских торпед и мин. Самое меньшее два торпедных или минных удара «Вэлиент» обязан вынести, не выходя из боя.

Броня сказочной толщины и прочности может быть повреждена стандартным русским двенадцатидюймовым калибром лишь со сравнительно близкого расстояния. Длинные орудия исполина способны кучно укладывать снаряды по целям за горизонтом, на расстоянии более тридцати миль. Было бы кому скорректировать стрельбу.

Иными словами, если в мире и существовал корабль, достойный честолюбивых устремлений Веддигена, то именно он проступил в перекрестии после очередного подъема перископа. Капитан скомандовал «средний вперед» и начал сближение.

Словно Давид подкрался к ничего не подозревающему Голиафу. «Двадцать девятая» раз в сорок меньше по водоизмещению, на борту всего двадцать семь человек. В узости Оркнейских островов «Вэлиент» не выписывал противолодочный зигзаг, опасаясь налететь на рифы, и из четырех пущенных под достаточно острым углом торпед получил две.

— Погружение на тридцать метров! Полный вперед!

Вода загудела от близких взрывов.

— Акустик, можешь разобрать, где линкор?

Ничего не получилось. В какофонии шумов от множества винтов и ударов по воде он не смог выделить звуки раненого гиганта. Одно утешительно — акустики на эсминцах не в лучшем положении.

— Держать прежний курс, средний вперед!

Отто Веддиген применил более чем рискованный на малых глубинах прием, о котором слышал в описании русских атак, — устремился под днище подбитого корабля, рискуя быть погребенным под ним.

Поврежденное судно стонет, как раненый зверь, скрежетом гнущихся шпангоутов, между которыми устремляется забортная вода. Услышав жалобный голос «Вэлиента» в каком-то кабельтове по правому борту, кэп приказал сбросить ход до малого. Осталось только выждать, пропустить эскадру над головой и устремиться в погоню.

Конструкторы вычисляют одно, а в жизни выходит несколько другое. Никто не опробовал практическую живучесть «Вэлиента» — не будешь же всаживать пару торпед в собственный корабль.

В подпалубном пространстве корабля грохнул взрыв. Часто детонация боеприпасов приводит к разлому корпуса и быстрой гибели. Супердредноуту выпало долго страдать. От сотрясений по обшивке прокатились волны деформаций. Как на легендарном «Титанике» от удара айсбергом, стальные листы вырвались из заклепочных креплений, вода полилась не в два, а в полдюжины отсеков.

О дальнейшем продолжении похода на линкоре не могло быть и речи. Но победа по очкам не удовлетворила Веддигена. Дождавшись перезарядки торпедных аппаратов, он вколотил залп в корму дредноута, не защищенную сетями.

Невероятная удачливость оставила германского подводника, когда в воздух взмыл гидроплан. Пилот «Сопвича» с высоты в сотню метров засек лодку на малой глубине, с борта корабля невидимую, и навел на нее эсминцы, сбросившие глубинные бомбы. В отчаянии продув систерны главного балласта и пытаясь на ходу вырваться на поверхность в поврежденной «двадцать девятой», в отсеки которой хлестала вода, Веддиген добился, что на какие-то секунды рубка показалась над поверхностью. На близкий гул винтов эсминца, слышный безо всяких слуховых приборов, никто уже не обратил внимания…

Корпус U-29 потряс мощный таранный удар форштевня. Из-под киля эсминца донесся скрежет. Моряки бросились к корме, но не увидели там ничего, кроме расплывающегося маслянистого пятна. «Вэлиент» затонул в миле от места упокоения убившей его субмарины.

По здравом рассуждении, адмиралу Джелико следовало отдать команду остановить движение Грандфлита и прочесать акваторию. Но к бельгийскому побережью неотвратимо двигалась союзная эскадра, имеющая целью полностью нарушить сообщение между Францией и Британией, утопив любые плавсредства, осмеливающиеся нести Юнион Джек на гюйсштоке. Союзники приблизились уже к Нидерландам, опережая англичан на добрых четыреста миль. На кону стоит престиж Королевских ВМС. Если британские корабли не смеют отправиться с Оркнейских островов к устью Темзы, зачем они нужны вообще?

Гибель следующего броненосного корабля, разменянного на два утопленных U-бота, поубавила решимости прорываться далее.

Опустилась ночь. Максимальная задержка, которую позволил эскадре адмирал под градом звонков Черчилля и телеграмм из Лондона от премьер-министра, возможна лишь до утра. Без гидропланов, засекающих подлодки на умеренной глубине, дальнейшее движение оказывалось самоубийственным.

Субмарины всплыли, радисты взялись за ключи. Адмирал Шеер, получив отчеты подводников о самолетной опасности, вызвал Колчака. Несколько высокомерное отношение германского флотоводца к русским, до этого периода войны не вылезавших из балтийской лужи, сменилось чуть более вежливым, ибо (немцы не имели авианесущих кораблей.

Поколебавшись, Александр Васильевич ответил согласием. Два немолодых крейсера — «Олег» и «Рюрик», три отряда эсминцев, матка торпедных катеров, а также вспомогательные суда откололись от общего строя и взяли курс на северо-запад, сопровождая два авианосца.

Уменьшившаяся эскадра двигалась, как водится, со скоростью самого тихоходного корабля, около восемнадцати узлов. Ночь сгустилась окончательно, впереди простиралась Доггер-банка, а Колчак мучительно пытался представить события грядущего утра. Он не собирал офицеров на «Олеге», не радировал Макарову. Последствия его решения могут оказаться трагическими для десяти с лишним тысяч матросов и офицеров, которые следуют с ним навстречу Грандфлиту. И если офицеры, всматривающиеся в ночь на вахте или пытающиеся уснуть перед завтрашними боями, отдают себе отчет в смертельном риске, то матросы и унтеры просто служат, а куда идти — пусть их превосходительства думают. И несут ответственность за свои решения.

Начало марта, день удлинился. До рассвета к Оркнейским островам не успеть. Как ни задержат Грандфлит субмарины, встреча с основными силами британцев практически в открытом море у берегов Шотландии более чем вероятна. Допустим, торпедоносцы смогут повредить или даже потопить два-три корабля. От остальных не сбежать! Даже медлительный с виду и неповоротливый «Айрон Дюк» может развить больше двадцати узлов, крейсера намного проворнее.

Англичане не имели успехов в использовании аэропланов против субмарин. Оттого и закралась ошибка в первоначальный план — не отправили авианесущий крейсер к Оркнеям сразу. Теперь эскадра Колчака приносится в жертву ради исправления этой ошибки.

Одно радует — Нептун на нашей стороне! Подняв волны, грохочущие в ночном море, он изрядно затруднил взлет гидропланов, хотя и лодкам не сладко — ничего не видно в перископ. Требуется высунуть рубку из воды, дабы хоть чуть-чуть оглядеться.

Пока корабли Колчака распугивали рыбаков на Доггер-банке, сэр Джелико решился достать из рукава один из последних козырей, которому в глубине души не очень-то верил. В Скапа-Флоу развели пары и проскользнули к выходу из бухты три субмарины, секретное оружие, на которое сэр Уинстон Черчилль возлагал особые надежды. HMS под литерами K-1, K-2 и К-3 имели гигантское водоизмещение, более двух с половиной тысяч тонн под водой, мощное вооружение, а главное — монструозные паротурбинные двигатели надводного хода, сделавшие бы честь миноносцу. К этой войне, казалось, эпоха паровых субмарин давно минула, но британцы решили сказать свое последнее веское слово.

Когда первая из них горделиво проследовала мимо U-бота, германцы в темноте и слегка штормящем море приняли ее за эсминец. Шутка ли — две коптящих трубы от паровых котлов, батарея четырехдюймовых орудий, длина корпуса больше сотни метров!

Гиганты развивали на поверхности двадцать шесть узлов, рассчитанные на эскортирование надводных кораблей. Мудрецы Адмиралтейства всерьез рассчитывали, что К-субмарины станут грозным оружием против U-ботов, хотя и не понятно как — акустика на них не лучше, чем на эсминцах, глубинных бомб нет, а угодить торпедой во вражескую подлодку удается крайне редко. Разве что дымом задушить…

К-1 во тьме не попала в створ расчищенного от мин прохода. Как в английской песенке про десять негритят: и их осталось двое. Одна радость — коридор расширился, а прикорнувший на час и разбуженный сэр Джелико приказал снова протралить фарватер, не дожидаясь утра.

Зыбкий свет, пробившийся сквозь утренний туман, не принес облегчения. Поднявшийся резкий мартовский ветер развеял мглу, но и поднял волны в бухте. Из спущенных на воду гидроаэропланов сумел взлететь лишь один. Ориентируясь по переданным с него данным, эсминцы вступили в бой с подлодками около узкого прохода шириной в полмили, близ места гибели «Вэлиента», часть кораблей потянулась через протраленный западный пролив, узкий и крайне неудобный.

Лишь к вечеру Грандфлит собрался в походный ордер к югу от главной базы. Ранее она считалась отличным убежищем, а противолодочные сети и минные поля препятствовали проникновению в бухту U-ботов. Двадцать семь русских и германских субмарин на полтора суток сумели запечатать Скапа-Флоу, превратив британский оплот в ловушку. Четырнадцать из них вместе с командами совершили в те дни последнее погружение, из которого нет пути назад, один, германский и один русский экипажи попали в плен, лодки их также затонули. Британцы не досчитались эсминцев и двух легких крейсеров, до смешного мало по сравнению с потерями подводников.

Единственный «Сопвич», обнаруживая субмарины на мелководье, здорово улучшил положение британского флота, поражая адмиралов несопоставимостью затраченных ресурсов и полученных результатов. Самолет обошелся Грандфлиту в тысячи фунтов стерлингов, крейсера в сотни тысяч, дредноутные линкоры — в миллионы фунтов. Однако, когда гидроплан выработал топливо и повернул к базе, передовые броненосные корабли попали в перекрестие перископа русского «Омуля». Поэтому выход на оперативный простор и перестроение в походный ордер для движения противолодочным зигзагом не принесли британцам облегчения. Сэр Джелико покинул «Айрон Дюк» и перебрался на следующий линкор. Команда дредноута продолжила бороться за сохранение корабля на плаву. «Дюк» больше не будет флагманом ни у Джелико, ни у другого адмирала.

К-2 и К-3 в той фазе боя не засекли ни русских, ни германских субмарин. Что не удивительно. Радиопередачи прослушивались отлично, а засечь направление на передатчик невозможно — нет пока подобного оборудования. Вдобавок русские, добывшие в начале войны ключи к немецким кодам, ныне заставили союзников сменить шифрование. Поэтому бессмысленные точки-тире не говорили англичанам ничего, кроме как враг близко и его много. Убедившись, что против подводников К-субмарины бессильны, что и следовало ожидать, адмирал приказал им двигаться на свободную охоту к Дюнкерку, где начали орудовать меньшие по размеру британские подлодки.

Подводные паровозы встретились с эскадрой Колчака на закате близ мыса Ратри Пойнт на северо-восточном побережье Шотландии. Сквозь легкий моросящий дождь, обычный для этих мест, вахтенный обнаружил дымы нефтяных котлов.

— Встречным курсом движется малая эскадра, ваше превосходительство! Предположительно миноносцы.

Александр Васильевич, не ожидавший контакта с противником настолько рано, распорядился поднять «Сикорского». Очевидно, на встречных кораблях русскую эскадру увидели еще раньше и отвернули мористее. Идущий первым номером убрал дымы и неспешно погрузился, обнаружив подводную сущность.

Разведчик отметил место погружения. Не спускающаяся вниз от перископной глубины лодка на секунды показывала то рубочный мостик, то сильно задранную вверх носовую часть. «Сикорский» крутился в виражах, обозначая укрытие субмарины, а туда роем устремились семидюймовые снаряды.

К-2 с дистанции в милю выдала-таки торпедный залп, под который бросился эскадренный миноносец, сберегая основные корабли эскадры. Сдвоенный взрыв разломил его на части. Русские моряки стянули бескозырки. Мало того, что при торпедной атаке запрещены спасательные меры из боязни потопления других судов. При такой гибели корабля куски его мигом уходят на дно, затягивая за собой живых еще людей.

Очевидно, что лодка также получила повреждения, ибо всплыла, вновь пыхнула дымами и попробовала свалить в сторону. Вдалеке ее напарница легла на параллельный курс эскадре, легко уходя вперед с очевидным намерением уйти там под воду и дожидаться в засаде, надеясь, что противолодочный зигзаг не уведет цель слишком далеко от ее торпедных аппаратов.

В воздух один за одним поднялись сразу четыре торпедоносца. Первая лодка с отчетливо видным обозначением К-2 на рубке, окруженная гейзерами от снарядов с крейсера, получила торпеду в борт и покорно затонула. Вторая осветилась вспышками зенитных орудий. Их неточная стрельба тем не менее сбила с толку русского летчика, промазавшего на добрый кабельтов. Лишь последний, четвертый «Сикорский» поразил цель, когда Колчак готовился отдать приказ на взлет следующей паре. Однако этот летчик не справился с заходом на палубу или аэроплан получил повреждения. Машина врезалась в корму, обломки ссыпались в море.

Адмирал приказал доложить о состоянии посадочной палубы, если повреждения есть — срочно устранить их в течение двух часов. Скоро Оркнейские острова.

«Главному Тчк Предлагаю отвернуть правее Зпт действовать не ближе тридцати миль к чужим Тчк Ласточкин».

Александр Васильевич даже застонал от того, что, приняв роковое решение, не совещался с офицерами. Считаясь отцом русского авианосного флота, он продолжал мыслить привычными понятиями боя линейных кораблей: сближение на сто кабельтовых до первых выстрелов, плотный расстрел с двух-трех миль, маневр оружием и кораблями с целью сосредоточения огня… Радиус действия авиации значительно больше этих дистанций. Константин Константинович, в чине подполковника командующий авиацией соединения, осмыслил положение дел именно как военный летчик.

Колчак отбил Арцеулову краткое благодарственное сообщение и скомандовал правый поворот эскадре.

Сэр Джелико обязан торопиться к Дюнкерку, стало быть — предсказуем. Он неминуемо проследует вдоль северо-восточного шотландского берега по кратчайшему пути на юг. Погибшие подводные пароходы выходили в эфир, непременно передали координаты авианесущих крейсеров. Уход вправо с их маршрута предотвратит встречу… На этой точке размышлений адмирал витиевато выругался. Ежели «Сикорские» взлетят в открытом море, как же им найти дорогу назад?

Эскадра вернулась на широту маяка у Ратри Пойнт. Он не велик, но приметен. Оттуда двадцать пять миль строго на восток — и видны дымы русских кораблей. Не очень надежно, но другого способа не имеется.

Колчак ошибся. Получив сообщение об окончании боя с одной из уцелевших русских субмарин, он должен был спуститься южнее. В его оправдание можно привести только ненадежность связи. U-боты могли общаться с береговыми радиостанциями на расстоянии до ста шестидесяти морских миль, включая побережье формально нейтральной Голландии. Русские рации имели худшие данные. О листочках и кустиках Наркевича-Иодко адмирал не знал, к тому же для «раздельного телефона» подобные расстояния не по зубам. Поэтому, двигаясь на восток на самом малом ходу по параллели того маяка, Александр Васильевич понял, что Грандфлит имеет отличные шансы просочиться между ним и берегом.

Торпедоносцы начали взлет при первых признаках утренней зари, как всегда мутной в этих краях. У берега они застали лишь дымы вспомогательных судов. Одно госпитальное и одно грузовое — не бог весть какой улов. За эскадрой крались подлодки, точно не английские. Арцеулов сделал над ними круг, приветливо качнув крылом, потом собрал своих, сориентировался по маяку и двинул к авианосцам, не поднимаясь выше двухсот метров, иначе водная поверхность теряется из поля зрения, а пространство вокруг затапливает молоко.

Потеряв очередного «Сикорского», который, по всей видимости, или не сел на хвост «Ласточкину», или получил неисправность, Колчак накинул десять минут к максимально возможному времени возвращения. Затем смирился с потерей, и они повернули к югу, пытаясь достать Грандфлит.

На душе адмирала кошки скребли. Два невоенных корыта плюс две подлодки — вроде как равноценный размен на эсминец и два самолета. Англичан наверняка погибло гораздо больше, чем соотечественников. Однако главная задача провалена. Он не прикрыл субмарины у Скапа-Флоу, не атаковал главные силы сэра Джелико. Поэтому гнал отряд на юг, напрягая котлы и людей в надежде увидеть хотя бы дымы арьергарда. Да и битва британцев с Хохзеефлотте в час не уложится. Найдется время и чужую кровушку пролить, и своей лишиться. Вперед!

Глава четвертая

Митинговые способности большевистских лидеров не пропали зря. Сначала Путиловский, а потом Кронштадтский пароходный заводы загудели трубами, а рабочие объявили стачку. Снова со стороны Нарвской заставы в центр повалила пролетарская толпа, только без икон и хоругвей, как при Гапоне в пятом году. Теперь вместо христовых ликов сплошь плакаты — «Позор агрессивной войне!», «Долой правительство!» и даже «Долой самодержавие!». Само собой, мелькали и тряпочки с чисто экономическими требованиями: повышение зарплаты, сокращение рабочего дня, улучшение условий труда. В течение недели к бастующим присоединились рабочие шести других крупнейших заводов.

Помнящий о неприятном опыте первой революции, Николай Второй не решился прятаться в загородных резиденциях и остался в Зимнем, услав из Питера от греха подальше божественную Аликс с детьми. Этим загнал себя в угол. У самодержца не осталось рядом советчиков, которым он действительно доверял, — ни жены, ни Распутина, ни Александра Михайловича. Хотя желающих осчастливить царя рекомендациями не переводилось.

В мятежные мартовские дни, когда по улицам столицы маршировали колонны недовольных, а стихийные антиправительственные митинги вспыхивали чуть не на каждом углу, в городе с визитом оказался опально-ссыльный великий князь НикНик Лукавый. Проявив эрудицию, он зачитал Императору выдержку из сочинений о Наполеоне. Корсиканец любил заявлять, что для разгона любой толпы достаточно несколько пушек. Один залп картечью по передним рядам — остальные разбегутся.

Выслушав советы предводителей жандармерии и Министерства внутренних дел, Государь в кои-то веки проявил рассудительность.

— Милейший! — заявил он своему влиятельному родственнику. — Вы изволили с треском провалить операцию в Восточной Пруссии и потерять Варшаву, ныне предлагаете подобными же прямолинейными средствами решить внутреннюю проблему. Не кажется ли вам, любезный Николай Николаевич, что это уже слишком?

На сравнительно либеральных мерах настоял товарищ Министра внутренних дел и Командир отдельного жандармского корпуса Владимир Федорович Джунковский, которому демократизм не к лицу по должности.

— Ваше Императорское Величество! — заявил он. — Крайние действия в виде, например, разгона митингов войсками гарнизона пригодны в случае повального неповиновения. Мы имеем дело с провокацией некоторых политических сил. Предлагаю дать им организоваться, выдвинуть требования. Мы пойдем на мелкие уступки, погасим обострение, а потом уничтожим главных смутьянов.

Министр внутренних дел Борис Владимирович Штюрмер, справлявший одновременно не менее хлопотную должность премьер-министра, счел нужным согласиться. Так, с неожиданного и чрезмерно лояльного отношения самодержца и его подручных к народным волнениям, в Санкт-Петербурге начали образовываться выборные органы из недовольных — Советы, диковинный противовес также выборной Государственной думе. Противостояние выдалось странным хотя бы потому, что и в Думе, и в Советах первую скрипку играла умеренная левая партия социал-демократов (меньшевиков), к которым примкнули социалисты-революционеры, изрядно подрастерявшие экстремистские и террористические замашки. Горлопаны из большевистского стана, умело играющие на самых низменных сторонах человеческой природы, легко поднимали рабочих на бунт, а на выборах, когда принимаются взвешенные решения, ультрареволюционные марксисты неизменно проигрывали более спокойным организациям.

Впоследствии, когда Советы оформились и начали расползаться по стране, словно ядовитая плесень, Штюрмер и Джунковский схватились за голову. Предводители Советов все налицо, известны каждому из газет, однако попробуй тронь их. Но и по рецепту НикНика нельзя было действовать — Россия немедленно получала новую революцию.

Что-то подгнило, поистрепалось в самой сердцевине государственного механизма Империи, требовало перемен. Самодержец не мог этого не чувствовать, несмотря на пренебрежение государственными делами и гипертрофированную потребность большую часть времени проводить с семьей. Окружающие его великие князья понимали, что на престоле абсолютно не тот человек, что нужен Империи в качестве лидера. Как раз необременительная работа великого князя была бы Николаю Александровичу по плечу: много времени с семьей, представительские обязанности, устойчивый доход, позволяющий не думать о завтрашнем дне. Собственно, он и вел себя большей частью как второстепенный великий князь, но при малейшем звуке, намекавшем о необходимости передать скипетр более достойному, распрямлялся во весь свой небольшой рост, грозно топорщил короткие усишки и издавал державный рык. Потом шел читать книжки с вечно больным цесаревичем или катал с ним заводную модель танка.

Нездоровая внутри страна в это же время снаружи выглядела грозной и непобедимой. Союзный с германцами флот словно рубанок по доске прогулялся до Дюнкерка, как мелкие заусеницы сострогав подвернувшиеся отдельные британские крейсера и невоенные корабли; последние шлюпками пытались собрать с берега остатки экспедиционного корпуса, когда-то насчитывавшего полтора миллиона джентльменов.

Не ограничиваясь потоплением судов, корабли эскадры постреливали в глубь территории по основным скоплениям войск, спешивших к Дюнкерку. В арьергардных боях англичане теряли куда больше людей, нежели кайзеровские преследователи. Наконец, окрестности Дюнкерка со стороны материка прочесывались полевыми гаубицами. Оборванные, голодные, больные после зимы в окопах, британские солдаты прорвали хлипкий французский заслон и начали разливаться по побережью дальше на юг, занимаясь откровенным мародерством. Их отловом и размещением в лагерях интернированных занялись регулярные французские части. А в Лондон пришло понимание: удайся сейчас эвакуационная операция полным успехом, военная польза от вернувшихся на Родину вояк близка к нулю.

U-боты, не задействованные у Оркнейских островов, бороздили Бискайский залив, Ла-Манш и Восточную Атлантику. Впервые за сотни лет британские торговцы предпочли спускать Юнион-Джек и поднимать вместо него американские звезды. Представители главной нации Земли постепенно осознавали себя изгоями.

К счастью для них, кайзеровский флот не имел средств обеспечивать плотную блокаду, прорывалось гораздо более половины судов, особенно после перехода к системе конвоев и вооруженного их сопровождения. Потому на острова потянулись мобилизованные из колоний, в большинстве не принадлежащие к главному народу Вселенной.

Непрерывно сражаясь с августа четырнадцатого года, британские армия и флот давно растратили боеприпасы и прочие военные запасы, скопленные в мирное время. Оставшись с единственным союзником, охотно продающим военные товары лишь за живую монету, но не желающим лезть в войну самому, британцы почувствовали, что могут потерпеть поражение из-за экономических причин. Черчилль организовал потопление корабля под американским флагом, обвинив кайзеровских подводников в уничтожении нейтрала. Белый дом не отреагировал. Положение островитян из отчаянного переросло в критическое, и очень многое зависело от прямого столкновения главных флотов воюющих стран. В Кабинете и в Парламенте мало кто сомневался, что после этого боя гордый лев запросит мира у континентальных империй. Есть надежда, что в случае морской победы условия окажутся умеренно унизительными… Может быть.

Эскадра Колчака чуть приблизилась к последней и главной надежде Британии лишь к концу светового дня. Посоветовавшись с Арцеуловым, адмирал приказал не рисковать и отставить вылет торпедоносцев. Ночью, чтобы не напороться на арьергард сэра Джелико, Александр Васильевич пустил вперед эсминцы. Сзади поспешали субмарины, которых после Скапа-Флоу осталось способных к дальнейшей битве всего шесть.

В силу непреодолимых законов геометрии эскадра нагнала цели для авиаударов близ британских берегов, плюс та же проклятая необходимость привязки к указателям на суше для успешного возвращения аэропланов. Помянув, что, снявши голову, по волосам не плачут, а рейд небольшой группы военных кораблей по вражеским тылам на закорках самого мощного флота мира и так далеко за гранью риска, Колчак избрал точкой отсчета маяк на мысе Норт-Форленд на восточной оконечности графства Кент, оказавшись у него к утру. Ночь прошла на удивление спокойно, несмотря на близость устья Темзы и лондонских портов: неминуемая близость большого сражения заставила каботажную мелочь на время убраться подальше.

На рассвете отряд германских крейсеров под предводительством адмирала фон Хиппера вступил в визуальный контакт с линкорами сэра Джелико.

— Герр адмирал! Грандфлит ведет бой! — доложил вахтенный.

Сражение выглядело более чем необычно. Артиллерийская канонада, причем не залпами, а вразнобой из большого числа стволов, докатывалась до палубы «Лютцова», черные столбы пожаров вздымались выше дымов из корабельных труб. Сохранив радиомолчание в самое опасное время перед началом боя, Колчак удивил и врага, и союзников. А его самого поразили летчики, вернувшиеся на плавучую базу с потерей всего двух машин.

«Главному Тчк Прошу разрешения на второй вылет Тчк Атакованы линкоры Тчк Повреждены четыре Тчк Ласточкин».

Редчайший случай на войне, когда доклад командира авиаотряда занизил, а не завысил достижения подчиненных. Торпедные попадания получили «Король Георг V», «Аякс», «Центурион» и «Орион», причем только последний под командованием каперанга Стэнли остался способным продолжить бой, а промахнувшаяся мимо линкора торпеда уничтожила миноносец. К второму налету «Король Георг» почти скрылся под водой, на нем погиб командующий эскадрой дредноутов сэр Джером.

Второй воздушный удар оказался не менее страшен. Арцеулов рассредоточил «Сикорских», посчитав, что, нападая на одну группу, они могут помешать друг другу. Торпеды получили «Роял Оук», «Белерофон», «Нептун» и линейный крейсер «Инфлексибл».

«Железный адмирал» Джелико не хотел верить своим глазам. Потеря броненосных кораблей при выходе из Скапа-Флоу оказалась первой ласточкой. Неоспоримое, совершенно подавляющее превосходство Грандфлита растаяло на глазах! И как глупо. На кораблях хватает зенитных орудий, но специальные прицелы до сих пор не установлены, канониры стреляют практически наугад! Единственное авианосное судно — матка гидросамолетов «Энгедайн» — не может опустить их из-за волнения, да и сам механизм медленный. Предложения разместить аэропланы на башнях главного калибра, которые после боя вернулись бы на сушу, остались на бумаге. Русские без помех отстрелялись и ушли. Наконец, под самым боком графство Кент с несколькими летными полями. Две эскадрильи «Сопвичей» закрыли бы вопрос навсегда. Увы, история не знает сослагательного наклонения.

А ведь неделю назад двадцати восьми дредноутным линкорам Королевского флота противостояло лишь шестнадцать германских. Подводные лодки, мины и воздушные торпедоносцы сократили разрыв, а если учесть русское пополнение, то британцам предстоит атаковать превосходящие силы. И это притом что у причалов на Оркнейских островах остались лишь старые негодные да учебные лохани! Резерва нет! Потопление старого броненосца и легкого крейсера британскими субмаринами у бельгийских берегов ничего не исправило. Грандфлит начал проигрывать, не обменявшись с Хохзеефлотте ни единым залпом.

Адмирал стиснул зубы. Не все потеряно, исход битвы можно переломить. Он держался подальше от германцев, действовал осторожно и получил нож в спину! Значит, вперед в полном составе. Сэр Джелико впал в противоположную крайность, бросив на врага две группы линкоров и намереваясь взять его в клещи. Линейные крейсера оттянулись чуть севернее — препятствовать отходу германских и русских сил, добивая раненых.

Самое грандиозное сражение бронированных кораблей началось! В узости между французским и британским берегами линкоры Джелико двинулись на юг в Па-де-Кале, как и группа Шеера, непрерывно обстреливая друг друга. Вторая эскадра дредноутов атаковала Макарова, британский отряд линейных крейсеров временно остался не у дел.

Каждую минуту из орудийных жерл вылетали десятки тонн снарядов, вода кипела от разрывов, небо заволокло дымами пожаров. «Куин Мери» получил накрытие, отчего на баке вверх поднялся столб яркого пламени, видный на мили сквозь дым. Корабль резко накренился на нос, принимая воду разверстой передней частью корпуса и не теряя двадцатиузловой ход. Когда следовавший за ним в кильватере «Тайгер» буквально через минуту врезался в клубы дыма и пара, там пылали лишь изгвазданные в смазке обломки. При виде невероятно быстрой гибели линейного крейсера адмирал Битти произнес слова: «Сегодня что-то не так с нашими кораблями». Эту реплику сообщил пленный британский офицер, сам адмирал уже никогда не подтвердит и не опровергнет их.

Избиение с малой дистанции дополнилось торпедными атаками эсминцев. Соединенные силы Флота открытого моря и русской Балтийской эскадры имели восемьдесят миноносцев, не считая ушедших с Колчаком, но наибольшее впечатление на островитян произвела атака торпедных катеров, которые считались оружием береговой обороны, а не для использования в больших битвах. Там, где эсминцы тонули, получив два-три попадания из скорострельных «трехдюймовок», мелкие суденышки длиной каких-то шестьдесят-семьдесят футов спасались скоростью. Они неслись на глиссировании, прыгая по гребням волн, порой зарываясь и теряя ход, затем снова поднимались на редане. Деревянные скорлупки с двумя авиационными моторами выскакивали на пять-десять кабельтовых к борту крейсеров и линкоров, затем резко сворачивали в сторону, а по старой траектории шли торпеды. Адмирал Шеер, узнав о дерзких и успешных их действиях, заявил позднее: меняю десять эсминцев на двадцать катеров. К сожалению, лишь один из малышей уцелел.

По радио Колчак принимал сообщения с русских и германских кораблей, получая представление о складывающейся картине боя. Макаров и Шеер не нуждались более в воздушных корректировщиках: в мешанине выстрелов и водяных столбов не различить результаты стрельбы отдельного корабля. Собственное бездействие на безопасном удалении угнетало. Адмирал велел спустить катер на воду и отправился на «Император Николай I».

Арцеулов щелкнул каблуками, но честь не отдал: правая рука покоилась на перевязи, а сквозь повязку проступило красное пятно. Несмотря на бледность от потери крови, тонкие черные усики маленького летчика топорщились, как у сказочного кота в сапогах, победившего огромное чудовище. Шутка ли — за два налета «Сикорских» Грандфлит потерял в бою больше линейных кораблей, чем за предшествующие тридцать лет!

— Константин! Приказывать не могу, поэтому прошу добровольцев. Нужен вылет к северу от Дюнкерка. Там заслон из отряда линейных крейсеров. Нужно повредить хотя бы пару.

— Стало быть, там последний резерв старого лиса Джелико, ваше превосходительство? И требуется, чтобы он был не первой, а второй свежести. Возможно, конечно. Однако половина вернувшихся машин без починки не взлетит. Летчики крепче перкаля, отдохнут, и в бой. — Подполковник кинул взгляд на палубу, где техники сняли верхнее крыло С-22 и взялись за нижнее, явно не рассчитывая ремонтировать аппарат до базы. — Через два часа доложу о числе боеготовых.

— Рассчитываю на вас. Нам тоже уходить тем путем. — Колчак шагнул к трапу, там остановился и обернулся: — Сей вылет последний на сегодня, да и торпед не много. Скажешь своим чертям, что на подбитых машинах тянуть к авианосцу не надо. Лучше к восточному берегу. Англичане удерживают там миль шесть-восемь, дальше корпус Врангеля или нейтральные французы.

Дюжина исправных самолетов ударила в третий раз, на этот раз по крейсерской засаде, утопив один корабль и значительно повредив другой. До расположения врангелевских войск не дотянула и половина «Сикорских», избитых сосредоточенной стрельбой зенитных орудий. После известий о налете на линкоры британские канониры были настороже.

Когда основные силы Шеера и Джелико, оставшиеся на плаву, выползли из Па-де-Кале на просторы Ла-Манша, британский командующий получил еще одно неприятное сообщение. Италия, объявившая Британии войну, но до сего момента воздерживавшаяся от активных действий, послала свой флот, и он замечен в Бискайском заливе. Никогда не ценивший «макаронников», сэр Джелико признал, что даже такая помощь кайзеровской эскадре будет соломинкой, переломившей хребет верблюду. Вместо разворота на север для соединения с отрядом линейных крейсеров и линкорами Берни он приказал отступать на запад, к Портсмуту, выходя из боя. Шеер решил не преследовать, критически оценив состояние побитых кораблей, и приказал лечь на северный курс.

Крейсера получили двойной удар в спину. После торпед с «Сикорских» Колчака начались атаки подлодок, стороживших Скапа-Флоу и подоспевших к шапочному разбору.

Возврат основных германских сил к Дюнкерку к вечеру того же дня и их соединение с остатками балтийской эскадры решили ход битвы. Хотя потери островитян в ней получились изрядными, даже не считая предварительной убыли в британских рядах от мин и торпедных атак, сражение при Дюнкерке Черчилль объявил величайшей победой английского оружия. И у него были основания. Соединенный германо-русский флот не досчитался более пятидесяти процентов своего состава.

Эта английская пиррова победа ознаменовала утрату контроля над Северным морем и Па-де-Кале. Пусть не менее трети кораблей Грандфлита дотянуло до стоянок, даже неспециалисту ясно — вернуть в боеспособное состояние в ближайшие месяцы не удастся и половины из уцелевших.

Шеер и Макаров сформировали отряд из крейсеров и эсминцев, не получивших попаданий или поврежденных незначительно. Они остались у Дюнкерка, похоронив мечты об эвакуации останков Британского экспедиционного корпуса.

Предложений о заключении мира из Лондона не последовало ни на завтра, ни в последующие дни. Соединенные Штаты Америки объявили войну Германии. Британская монополия на выкачивание прибылей из колоний давно не устраивала американцев, которые желали свободно торговать и грабить без единого выстрела по всему миру. Растеряв главные силы флота, Альбиону не подняться до былого могущества. Фактически русские и германские моряки погибали ради американского блага.

Однако британское унижение породило другую напасть для янки. На смену джентльменам придут германцы, с которыми заокеанским торгашам сотрудничать еще тяжелее. Поэтому, пока кайзеровские армия и флот несколько выдохлись, а в России поднимаются революционные волнения, приходит самое время для предприимчивых демократических дельцов — на поле боя снимать с трупов ценные вещи.

Бой у Дюнкерка, распропагандированный в России как величайшая победа русского флота, вызвал подъем патриотических чувств, сразу же сбивший волну демонстраций и забастовок. Не желая обострения с США, русское правительство объявило о прекращении операций в Европе и вокруг Британских островов, не подписывая с англичанами ни мира, ни прекращения огня. На фоне этого Николай Второй урегулировал, наконец, с Вильгельмом территориальные споры. В обмен на признание Бельгии немецким протекторатом и уступки части земель западнее Карпат Германия отвела войска за Варшаву и, скрепя сердце, больше не настаивала на освобождении Кенигсберга.

К маю остатки британского корпуса в Бельгии и на французском побережье капитулировали. Германия фактически оккупировала Дюнкерк и Кале, пытаясь принудить Францию к подписанию договора об их аренде на десять лет. После разгрома англичан на суше и тяжелейшего сражения у Канала, поставившего точку в британском морском господстве, Пуанкаре и Клемансо решили, что поставили на верную карту и дешево отделались.

Глава пятая

В Берлине и Санкт-Петербурге продолжали радоваться уничтожению Грандфлита, превратившегося из главного на планете в заурядные по численности военно-морские силы. Одновременно в Лондоне вешали ордена на сэра Джелико, торжественно перечисляя наименования германских и русских утопленных броненосных кораблей. А аналитики морских штабов занялись играми, двигая по карте деревянные фигурки в полпальца длиной, имитирующие линкоры и крейсера.

На узких совещаниях для избранных, проходивших не так празднично, как публичные награждения и чествования, звучали совершенно иные оценки.

Британский командующий обвинялся в напрасном разделении Грандфлита и поспешном бегстве в Портсмут. Из-за этого брошенный отряд линкоров Берни, изрядно потрепанный Макаровым, был почти целиком истреблен вернувшимся Шеером, а крейсера, заранее атакованные с воздуха и из-под воды, оказались один на один с уцелевшими броненосными кораблями союзного флота, спасаясь лишь скоростью и бегством. Поврежденные и не способные скрыться, они пошли ко дну.

Не оправдало себя чудо-оружие в виде огромных паротурбинных подлодок. Все три подводных крейсера, пытавшихся принять участие в операции, утонули. Лишь с подорвавшейся на мине в южном проходе Скапа-Флоу К-1 удалось снять часть экипажа, остальные подводники погибли. Потери русских сил от их действий — один миноносец, несоизмеримо жалкий приз.

Сэр Джелико опрометчиво проигнорировал сообщение с погибающей К-субмарины о воздушной атаке. Прочесать крейсерами и эсминцами акваторию сто на сто миль и обнаружить плавучую авиабазу не составляло труда, но он не счел это нужным. Из-за этого каждый пятый линкор до первого контакта с кораблями Шеера получил повреждения. Вообще, воздушное прикрытие операции оказалось из рук вон плохим, хотя вылеты единственного гидросамолета-разведчика позволили успешно действовать против засады субмарин у Оркнейских островов. Поэтому награжденный, обласканный и причисленный к национальным героям чуть ли не наравне с Нельсоном, адмирал Джелико обнаружил себя в очень почетной отставке с наказом больше не приближаться на пушечный выстрел к штабам и боевым кораблям.

В Адмиралтействе Русского Императорского флота тоже было над чем подумать. Во-первых, стало очевидно отношение кайзеровского командования к русскому союзнику. Шеер действовал в бою, задумываясь о собственных задачах и интересах, не слишком беспокоясь о Балтийской эскадре — утонет, и бог с ней. Во-вторых, как заметили многие военные, малые средства нападения — аэропланы, подлодки и катера — показали себя весьма действенным оружием рядом с дредноутами, но гораздо более дешевым. Соответственно раздалось множество голосов, призывающих заморозить строительство больших кораблей, бросив средства на подлодки, носители торпедоносных катеров и авианосцы.

На этой почве произошел серьезный разлад между великим князем Александром Михайловичем и адмиралом Макаровым. Разговор на повышенных тонах велся в кабинете Морского министра Григоровича, выходящего окнами на Неву и Васильевский остров.

— Бесконечно ценю вашу помощь, Ваше Императорское Высочество, — едва сдерживался Степан Осипович. — Однако вы изволите переоценивать морскую авиацию. Вы ссылаетесь на разговор с Александром Васильевичем, не учитывая, что перечить вам он не станет. Лучше прочитайте его рапорт на мое имя.

— И что там нового? — Великий князь, утвердившись окончательно в своем мнении, любые возражения принимал в штыки.

— Все известное, Ваше Императорское Высочество. Нежданный и сокрушительный успех есть следствие того, что британцы не предполагали, насколько страшной может выйти массированная атака торпедоносцев. Помню, в бытность командиром подводной лодки в 1877 году, я торпедировал в Золотом Роге турецкие броненосцы, что на стрельбище. Больше никто и никогда, смею заметить, подобного повторить не смог. А отчего? Не ждали османы. Теперь научены. То же и с авианосцами. Оружие правильное, но не главное. Флот обязан разные корабли иметь.

— Вы много сегодня говорили. И заслуг ваших никто не умаляет. Однако же, любезный Степан Осипович, консервативны вы чрезмерно, не хотите новое принимать. Двадцатый век диктует свои условия, а вы спустя сорок лет турка поминаете! Так что — увы. Боюсь, далее нам не по пути.

Григорович вздрогнул. Не глядя на возраст, лучшего командующего Балтфлотом не сыскать. И великий князь палку явно перегнул. Ох, не к добру сие…

— Слушаюсь, Ваше Императорское Высочество. Рапорт сегодня же подам. Однако не откажите в любезности с документами Колчака ознакомиться, потом снова с ним говорите. Разрешите идти? Честь имею.

Великий князь также выскочил из кабинета, чувствуя осуждение Григоровича. Что они себе позволяют? Россия велика, найдем командующего флотом. Да тот же Колчак!

Решимость продвигать Александра Васильевича заметно снизилась по мере чтения докладной записки. Пусть Колчак, ставший уже вице-адмиралом за Дюнкерк, сочинял ее в каюте крейсера, не зная августейших соображений на сей счет, он невольно полемизировал с высочайшим мнением. То есть спорил с оппонентом, с коим чрезвычайно противопоказано не соглашаться.

Великий князь убедил Государя, что флот в составе трех-четырех авианосцев того же типа, что испытаны в Северном море, прикрытых броненосными дредноутными крейсерами и эсминцами, может противостоять эскадре линкоров, обходясь казне неизмеримо дешевле. Адмирал с мостика увидел как сильные, так и слабые стороны палубной авиации, больше внимания уделив затруднениям, нежели успехам.

Ваше высокопревосходительство, писал он Макарову, неожиданно высокая польза от налетов С-22 вызвана стечением ряда благоприятных для нас обстоятельств, и в первую очередь погодой. Ветер и волнение в Северном море позволили, хоть и с трудом, осуществлять взлет и спуск на палубу, тогда как гидропланы от воды оторваться не смогли. При меньшем волнении против нас работали бы «сопвичи» и «шорты» с «Энгедайна», без торпед они имеют куда лучшие летные характеристики, нежели С-22 с торпедой. При большем волнении и ветре «сикорские» не взлетают.

В шторм и линкоры не воюют, а отсиживаются в гаванях или пережидают бурю носом к волне, пометил великий князь. На хорошую же погоду нужно истребительное прикрытие. То есть больше самолетов и авианосцев.

Успех «сикорских» против линкоров случился от крайне плохого устройства зенитной стрельбы, продолжил адмирал, наливая деготь в бочку с медом. Англичане палили много, но бестолково. Такой же налет на Хохзеефлотте обернулся бы куда горшими потерями.

Далее адмирал-карбонарий раскритиковал сами авианосцы. По его мнению, слабость плавучих аэродромов в отличие от наземных заключается, во-первых, в практически невозможном спуске на палубу поврежденного и плохо управляемого аэроплана. Во-вторых, авианосец вынужден бросать якорь или ложиться в дрейф на небольшом удалении от берега. В противном случае торпедоносцы не найдут его по возвращении. Озаботься сэр Джелико розыском авианосной группы, отряд из четырех-пяти крейсеров легко утопил бы неподвижную цель. К сожалению, у летчика нет инструментов для ориентирования в открытом море. Он может зацепиться за береговой ориентир и лечь на некий заданный курс по компасу.

Александр Михайлович в гневе уж думал просить Императора услать строптивого вице-адмирала на Дальний Восток, а над морской авиацией поставить менее робкого, как набрел на предложения Колчака по развитию сего вида кораблей. Несколько успокоившись, вызвал его к себе. Снова испытал вспышку раздражения при упоминании о Макарове — Александр Васильевич не смог сдержать сожаления об отставке флотоводца. Однако при обсуждении морской авиации князь не смог отказать Колчаку в здравом смысле.

— Ваше Императорское Высочество! Вы благоволили к самолету Григоровича. По опыту Северного моря будущее именно за многомоторными машинами, хотя бы с двумя двигателями.

— Желание ваше понятно. Но судите сами. Казна истощена войной. Г-12 изрядно дороже, полоса потребна длиннее, а увезет одну торпеду, как и «Сикорский».

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Однако уже в следующем бою мы не сможем резвиться, словно лиса в курятнике или Макаров в Нагасаки. — Увидев недовольную гримасу князя, Колчак предпочел больше сию тему не трогать. — Если враг сможет ответить грамотным зенитным огнем и выслать истребители, толку от торпедоносцев может и не получиться. Я полагаю, что самолет, идущий на сближение с кораблем, должен иметь хотя бы пару двигателей и не менее трех человек в экипаже, причем управление непременно сдвоенное, как на Г-12, на случай попадания в летчика. Я срочно озадачил инженеров найти устройство, позволяющее брать направление на радиомаяк. Пилот не сможет им управлять и одновременно самолетом. Не обойтись без стрелка, прикрывающего заднюю полусферу. А от «сикорских» отказываться нельзя — они годятся в палубные истребители.

Великий князь задумчиво постучал карандашом по стопке листков с набросками Колчака.

— Вы считаете, авианосный крейсер обязан иметь длину палубы не менее четырехсот сорока футов и практическую скорость в двадцать шесть узлов. Вы понимаете, что убиваете главную ценность затеи — бороться с дредноутами дешевыми средствами?

— Так точно, Ваше Императорское Высочество. Авианосец будущего — изрядно дорогой корабль. Уверен, что американцы и германцы это сообразили. — Колчак решил подсластить пилюлю: — Сие не значит, что нынешние сразу устарели. Смею заметить, часть «сикорских» следует сразу перевести в истребители прикрытия и ставить на них пулеметы, синхронные с винтом.

— Наконец, авианосец старого типа может иметь истребители, а большой — бомбардировщики и торпедоносцы, — провозгласил великий князь. — Я подумаю и сообщу решение. Вы свободны, господин вице-адмирал.

— Честь имею! — боднул головой Колчак и удалился.

Он не стал тыкать в нос августейшему покровителю летучих моряков, что самый быстрый из российских авианесущих кораблей ни в жизнь не разгонится быстрее двадцати одного узла. Пиратствуя из-за спины сэра Джелико, авианосцы держались в тридцати-пятидесяти милях от целей. Британским крейсерам догнать и потопить их не составило бы труда. Авианосцу никогда не получить живучести линкора и его пушечного вооружения. Стало быть, нужны быстрые ноги.

Узнать состояние дел с машинами Григоровича Колчаку проще всего было у самого их создателя, к которому он и отправился, благо недалеко.

Дмитрий Павлович, вдохновленный успехом бомбардировщика, забросил гидропланы и увлекся сухопутными аппаратами, а ныне готовил опытный истребитель, которым надеялся потеснить машины Сикорского. Михаил Владимирович Шидловский, совладелец и управляющий питерским заводом «Руссо-Балта», держал нос по ветру, потому не рассчитывал исключительно на заказы моделей Игоря Ивановича и принял подряд на истребитель Григоровича.

Сойдясь накоротке с авиаторами, адмирал перевидал многих и, кажется, разучился удивляться. Особенно сочные индивидуумы произросли на улицах Киева — Сикорский и Григорович. Последний сыпал идеями в таком количестве, что случайно оброненного за день иному хватило бы на всю жизнь.

Он мечтал о цельнодеревянном самолете с несущей обшивкой из фанеры и никакого полотна, убирающемся шасси, дозаправке в воздухе при дальних полетах. Рядом с ним Жюль Верн и Герберт Уэллс казались жуткими примитивами, напрочь лишенными фантазии. Однако в отличие от писателей Дмитрий Павлович подкреплял свои выдумки чертежами и расчетами, плоды его воображения летали. А также стреляли, бомбили и убивали. Война-с!

Выслушав терпеливо очередной поток задумок по поводу совершенствования взлетающих с палуб машин, а Григорович к тому времени не создал ни одной, адмирал вежливо расспросил о судьбе Г-12.

— Верите ли, Александр Васильевич, на деле вышел отличный самолет с грустной судьбой. Не с кем ему воевать. Пробная эскадрилья летала на севере Франции у Врангеля, но без особого блеска. Там через узкий пляж к Дюнкерку шли толпы британцев, которых мешали с песком полевые гаубицы. Получилось дешевле, а главное — пушки стреляют издалека, они в безопасности. Две машины сели в английском расположении, итог печален и ясен. После на разведку летали «Сикорские», а бомбить перестали вообще.

— Вот как! Но ведь сам Александр Михайлович вам протекцию составили. Неужто казна больше не заказывала их?

— Отчего же. Эскадра в двадцать штук есть в столичном округе, четыре в Либаве на гидропланном шасси. Германцы на «Цеппелине» вон что затеяли — машину куда больше довоенного «Муромца», пятимоторный бомбардировщик на две тонны бомб. Дабы летать на Лондон с аэродрома под Кале.

— Дмитрий Павлович, великий князь желают больше авианосцев и самолетов. А если Г-12 как палубный приспособить?

Григорович виновато глянул на рождающееся в муках детище — истребитель. Там уже и головка показалась, осталось только вынуть его из чрева, пуповину отрезать и услышать крик. А здесь сыро, зато в качестве приза — заказ на главные ныне в России самолеты, палубные торпедоносцы. Велико искушение, невозможно ему противиться.

— Тяжел. Очень большие разбег и пробег. Корабль понадобится длиннее дредноута. Обождите недельку, Александр Васильевич. Подумаю я.

Разговоры о новом, более мощном носителе торпед доползли и до Сикорского. Мягкий с виду человек встрепенулся — у С-22 появится соперник. Правильный выход один: тот соперник обязан быть тоже из конюшни Игоря Ивановича! Коллеги-конкуренты увязли в чертежах, синьках и логарифмических линейках, таких мирных предметах, пока продукты умственного труда не превратятся в оружие и не попадут на фронт.

У Отдельного корпуса жандармов были другие задачи, и ни на день не прекращалась война, глазу невидимая. Получив общего врага, жандармы и военная контрразведка медленно налаживали отношения с германскими коллегами. И это принесло плоды. Летом 1916 года граф Татищев, расхлебывавший последствия либерализма Джунковского на посту командующего корпусом, получил сообщение из Берлина. Кайзеровская разведка узнала, что секретная служба Великобритании MI-6 готовит подрывные действия, способные ослабить Россию изнутри. А именно — засылку революционеров-экстремистов левого толка, снабженных оружием и деньгами.

Указывался даже путь следования — через нейтральную Швецию в Гельсингфорс, в слишком уж автономное финское княжество России, оттуда в Санкт-Петербург. Граф заколебался. Допустить перечисленных господ в столицу опасно. Они вольются в существующие левые партии, станут публичными лидерами, тогда ликвидировать их тихо не выйдет — поднимется изрядный шум. Советоваться с Государем по поводу революционеров — также не выход. Тот поделится мыслями с Аликс и может запретить решительные меры. Возможно, иной человек, справлявший главную жандармскую должность страны, поступил бы осторожно, с чиновничьей мудростью. Здесь левым просто не повезло.

У Дмитрия Николаевича Татищева сложилась удивительная карьера. В совершенно короткий срок он превратился из заурядного поручика в губернского предводителя дворянства, а потом и Ярославского губернатора, действительного тайного советника. А все потому, что при начальниках средних и высоких он служил помощником по особым поручениям, привыкнув дела щепетильные решать особым же способом. Жизнь заставила вспомнить навыки молодых лет и отбросить щепетильность.

— Ваше превосходительство, штабс-ротмистр Гершельман по вашему приказанию прибыл!

— Проходите, Сергей Дмитриевич, присаживайтесь. Разговор долгий предстоит. Как, кстати, здоровье батюшки?

Генерал-лейтенант Дмитрий Константинович Гершельман, в прошлом начальник штаба жандармского корпуса, давно на пенсионе. Для генералов, привыкших к действию, а не покою, отставка хуже смерти.

— Благодарю, ваше превосходительство. Не хворают.

— Славно. Для вас, Сергей Дмитриевич, как офицера, находящегося в начале карьеры и сына моего старого товарища, я приготовил доверительное, а главное — весьма щекотливое задание. Вам знакома фамилия «Ульянов»?

— Так точно. Брат казненного террориста Александра Ульянова, левый социал-демократ. Проживает в эмиграции.

— Замечательно быть молодым. У вас не память — картотека ходячая. Поступили сведения, что означенный господин Ульянов в течение месяца прибудет в Россию с самыми что ни на есть подрывными целями.

— Установить наблюдение и при злоумышленных происках задержать? Виноват, ваше превосходительство, однако я в конной жандармерии. Чем могу быть полезен?

— В том-то и соль, Сергей Дмитриевич, нельзя допустить его в Санкт-Петербург. Здесь он навербует сторонников в Советах и станет как Чернов — публичный деятель, арестовать его запросто не выйдет, ибо новые забастовки и волнения нам ни к чему. Ульянов замышляет единственное злочиние — свержение монархии, и когда он к нему приступит, будет поздно. Иностранные коллеги считают его исключительно опасным типом. Поэтому никакого дознания и суда. Он приедет в Гельсингфорс и должен остаться в нем навечно.

— Стало быть, я обязан его уничтожить, — понял наконец Гершельман. — Без письменного приказа и, так сказать, приватно. То есть как уголовный преступник.

— Именно! Тем паче при нем будет изрядная сумма денег. Ежели сможете обставить как заурядное ограбление, Отечество будет вам весьма признательно.

— А если попадусь?

— Ничем помочь не смогу, извините. Разве что после, когда вас осудят. Побег, смена документов. Посему, Сергей Дмитриевич, на свой страх и риск. Отдельный корпус к делу отношения не имеет и знать не знает. Оттого не могу обратиться к тамошнему полицмейстеру. В вас же не сомневаюсь, вы человек грамотный, ловкий и… — Тут граф сделал многозначительную паузу. — И честолюбивый! Надеюсь, сей шанс не упустите. Разумеется, оружие и деньги я вам выдам. Можете привлечь верного человека, но не более чем одного. Могу я на вас положиться?

— Так точно, ваше превосходительство!

— Тогда берите папку с бумагами на Ульянова. — Татищев хотел добавить «и с Богом», но сдержался. При очевидной полезности задания для страны божеским назвать его трудно.

Гершельман, окрыленный и озадаченный одновременно, выпорхнул из Петербургской жандармской штаб-квартиры на улице Фуршадской, а командующий корпусом начал выстраивать следующую ловушку социал-демократам на случай, ежели штабс-ротмистр провалит задание.

Известие из Лондона, пришедшее через неделю, превратило одиночную акцию в крайне трудное задание. Татищев предполагал, что Ульянов может ехать не один, а в сопровождении двух-трех революционеров, оттого и рекомендовал Гершельману избрать помощника. Однако германский список, частично подтвержденный собственной русской агентурой, получился угрожающе большим. О господах, ранее в поле зрения жандармерии не попавших, доложил начальник штаба корпуса полковник Никольский:

— Ваше превосходительство, угрозу как распространители революционной заразы могут нести следующие лица: Аксельрод Товия Лейзерович, Аптекман Иосиф Васильевич, Бронштейн Семен Юльевич, Бронштейн Роза Абрамовна, Гишвалинер Петр Иосифович, Добговицкий Захария Лейбович…

Похоже, начштаба читает список от еврейской революционной партии БУНД, решил граф. Ну, они не так страшны. А что же левые социал-демократы?

— …Шейкман Аарон Лейбович, Шифрин Натан Калманович, Эренбург Илья Лазаревич, — дочитал Никольский фамилии по алфавиту из первого принесенного им листа. — Это РСДРП, большевики.

— Неужто одни евреи?

— Никак нет, ваше превосходительство. Жена Ульянова — русская, и сам он наполовину; возможно, двое-трое других, если только это не евреи, взявшие русские псевдонимы. Ульянова-Крупская нам известна давно, я новых перечисляю. Разрешите продолжить? MI-6 готова подбросить нам и социалистов-революционеров. Из проживающих в Англии опасность представляют: Веснштейн Израиль Аронович, Клюшин Борис Израилевич, Левинзон Меер Абрамович, Натансон Марк Андреевич, Розенберг Лев Иосифович и Фрейфельд Лев Владимирович. За точность фамилий источник не ручается, так как начально они писаны по-английски с русского звучания, а он обратно на русский перевел. Далее списки Еврейской рабочей партии «Поалей цион», Еврейского рабочего союза БУНД, Сионистской рабочей партии. От польско-литовской социал-демократии одна только Роза Гольдблюм.

— Однако же! Мне докладывали, что у левых много евреев, выкресты и в Госдуму пробрались. Владимир Павлович, как по вашему мнению, отчего враги нашего порядка в большинстве своем жиды?

Начальник штаба, тоже евреев на жаловавший, смотрел на пейсатое бунтарство прагматично.

— Не вижу в том ничего удивительного, ваше превосходительство. Черта оседлости не отменена. Как война началась, с северо-запада полмиллиона отселили за Урал. Пусть сгоняли их с бедных и тесных еврейских местечек, но с обжитых. Считайте — в чисто поле.

— Как неблагонадежных, полковник.

— Так точно. У нас, как всегда, не меры, а полумеры. Тут или признать их в полном праве, как лояльных мусульман, или выдворять из страны по примеру испанских Габсбургов. Унижать, притеснять и одновременно жить с ними мирно бок о бок не получится.

— Да-с. Однако в военное время я не стану советовать Государю уравнять их в правах. Вековая обида за неделю не пройдет. Дай им свободу, кого они поддержат — Императора или таких же Аксельродов да Бронштейнов? Поэтому, дорогой Владимир Павлович, извольте заняться новой полумерой. Как вы понимаете, революционная сволочь никак в страну попасть не должна. Вы же охраной железных дорог занимались? Стало быть, вам и карты в руки.

А ежели они выберут морской путь и отправятся прямиком в Санкт-Петербург, есть надежные люди на Балт-флоте. Но действовать лучше не напрямую, а через людей, давно не скрывающих антисемитизм. Потому следующим персонажем, посетившим кабинет Татищева на Фуршадской, оказался отставной статский советник и известный некогда врач Александр Иванович Дубровин.

— Благодарю за честь, ваше превосходительство! — Не утративший остатков когда-то отличной военной выправки, черносотенец даже каблуками щелкнул, однако скорей фиглярски, нежели уважительно. — Ранее со мной чины не выше подполковника беседовали-с.

— Соответственно вы как умный человек догадались, что разговор особый назрел. Присаживайтесь, Александр Иванович, особые беседы короткими не бывают. Приказать чаю?

— Как вам угодно.

Дубровин присел с прямой спиной, но несколько боком, без уюта для тела. Слишком много милостей он получил за последние годы. Убийства жидов сходили с рук, доказательства вины черносотенцев волшебным образом испарялись, а сам он со сподвижниками получал малые штрафы да краткосрочные аресты. Словно невидимая рука чуть журила любимое, но излишне резвое и шаловливое дитя. Нет сомнений, что покровительство придется отработать.

— Уважаемый Александр Иванович, пришло из Одессы сообщение. Вы публично изволили объявить следующее: «Истребление бунтовщиков — святое русское дело. Вы знаете, кто они и где их искать. Смерть бунтовщикам и евреям!»

Дубровин засопел:

— И что же? Снова штраф заплатить?

— Что вы, дорогой мой! Штраф бы околоточный составил. Мне, разрешите заметить, сие не по чину. За такие слова надобно ответ держать. Вы готовы оправдать их делом, а не словоблудием? Потрудитесь ознакомиться, — Татищев придвинул Дубровину папку со списком Никольского.

— Хуже чумы и холеры, — ответил тот, пробежав глазами фамилии. — Любой ценой не допустить их возврата в Россию?

— Отлично соображаете, любезный. Однако учтите два обстоятельства. С ними непременно русские будут, может, и семьями, и малыми детьми. И второе — Министерство внутренних дел тут не причастно, а сегодня мы не встречались. Разумеется, я помогу сведениями и деньгами, но заявить о той акции должна Черная сотня. Вам понятно? После этого — из России долой года на три-четыре подальше, хоть в Аргентину.

Врач, которому предложили массовое душегубство, нервно сглотнул слюну. По масштабу замысла оно неизмеримо превзошло деяния его отряда, коими он так гордился. Опасность, розыск и месть со стороны родственников убитых тоже нельзя сбросить со счетов. Но коли получится, жизнь не зря прожита…

— Благодарю за доверие, ваше превосходительство!

Он не мучился достоевщиной в духе «тварь я дрожащая иль право имею», впервые получив возможность это право применить столь широко.

Глава шестая

Железнодорожная станция Хапаранда на границе Швеции и российского Финляндского княжества освещалась не слишком щедрыми лучами летнего скандинавского солнца. Однако настроение у пассажиров трех последних вагонов поезда, следующего до Санкт-Петербурга, было приподнятым, праздничным. Казалось, солнце сядет за горизонт, и окна вагонов прямо-таки осветятся изнутри пылающими там революционными страстями.

Колеса стучали на стыках, за насыпью раскинулись северные пейзажи Российской империи. Природа дышала спокойствием, но пассажиры верили — оно обманчиво. Главная часть природы, человеческое общество, бурлит, как никогда. Российский народ окончательно устал от экономического и продовольственного кризиса, бессмысленной войны с Британией, бездарного управления государством. Наступает революционная эпоха перемен, товарищи!

В заднем вагоне путешествовал маленький, лысый и картавый человек, который на полном серьезе и без тени шутки величал себя «вождем мирового пролетариата». С ним в купе разместилась законная жена Надежда Константиновна и законная же любовница Инесса Арманд, посему «товарища Наденьку» иногда просили удалиться на полчасика. После такого уединения с «товарищем Инной» вождь набирался новых моральных сил, которые выливались в бесконечные монологи. И хотя кроме гарема их слушали лишь Кон да Мануильский, Ульянов считал, что время проводит с пользой. Он репетировал речи перед народными массами. За десять с лишним лет в эмиграции он совершенно забыл, как выглядит и чем дышит российский пролетарий, а о положении в стране знал лишь из приходивших с запозданием газет. Эти факты Ильича ничуть не смущали. Он был вооружен марксистской теорией, дополненной и углубленной самостоятельно за скучные годы, проведенные в Женеве и в Лондоне. Потому маленькие ноздри Ульянова раздувались, словно у призовой лошади, выходящей на финишную прямую с отрывом на корпус от соперника. Теперь разве что чудо может помешать ему осчастливить Россию! О том, что чудо в лице черносотенцев едет в том же поезде, Ильич не догадывался.

— Товарищи! Главная сила самодержавия — императорская армия. Поэтому победа пролетарской революции возможна лишь при полном разложении, а потом и уничтожении войск. На пепелище мы создадим новую рабоче-крестьянскую армию, которая будет защищать интересы трудового народа, а не помещиков и эксплуататоров. Это архиважно, товарищи!

Мануильский и Кон слушали внимательно, иногда кивали. Крупская и Арманд вникали с куда меньшей увлеченностью — вождь слишком уж часто повторялся и изрядно поднадоел. Посреди спича Ульянов почувствовал острое желание отлучиться навстречу зову природы. Он стремился не покидать купе без самой крайней нужды. В саквояже шведские кроны, рейхсмарки, несколько тысяч российских рублей и сколько-то пачек фунтов стерлингов, которые за пределами Британии особой ценности не имеют. Надя и Инна преданные, как овчарки, но мало ли…

Ульянов прервался и торопливо выскочил в проход. Из соседних купе доносились речи и споры также исключительно на темы политики, но другое привлекло его внимание. Вагон изрядно замедлил ход. С чего бы это? До следующей станции довольно далеко. Марксист приоткрыл окно, высунулся и обомлел. Железнодорожное полотно впереди делало поворот, там чухал локомотив, коптящий угольным дымом и плюющийся паром, увозя два первых вагона. Так что три последних, сплошь груженных революционерами, кто-то отцепил.

— К оружию, товарищи! — Вождь выхватил из кармана жилетки маленький «браунинг», с которым не расставался даже по дороге в клозет. Он предпочитал действовать издалека, пописывая статейки и дергая за ниточки, однако произошедшее потребовало личных и решительных шагов.

Аксельрод первым делом дернул за стоп-кран, потом снова и снова. На движении вагонов его потуги никак не сказались. Начался небольшой уклон, оттого лишенный паровоза состав даже слегка ускорился. Рельсы вели его к разъезду.

На стрелке он свернул с пути на Питер и двинулся в тупик. Вместо холмика с отбойником путь оборвался над обычным склоном. Вагоны сошли с рельсов и с грохотом дважды перевернулись.

— Господи, что же мы натворили! — охнул Борис Никольский, правая и ныне дрогнувшая рука доброго доктора Дубровина.

— А вы до сих пор не представляли, во что выльется крушение? — презрительно скривился Александр Иванович. — Так вы еще главного не видели, Борис Владимирович. Вот внутрь войдем — посмотрите. Тогда и сочувствуйте невинно убиенным христопродавцам.

Черносотенцы выбрались из-за хвойной поросли и двинулись к заднему вагону. Стон сминаемого железа затих, изнутри доносились вполне человеческие звуки. Или нечеловеческие, потому как в обычной жизни люди так не кричат.

Вагон лежал на крыше, упираясь в небо колесными парами.

— Прошу вас, Борис Владимирович. Или боитесь испачкать белые перчатки? Так ведь история в них не делается. — Про себя Дубровин добавил, что однофамилец Никольского, жандармский полковник, предоставивший помощь в убийстве, сам не замарался. Чистые господа сидят в Петербурге и рассуждают о благоденствии, а в крови и грязи приходится копаться патриотам.

Задняя дверь вылетела при крушении. Черносотенцы осторожно ступили на бугристый искореженный потолок, превратившийся в пол.

Первый же маленький человек с окровавленной лысой головой, исполосованный битым стеклом, показался смутно похожим на жандармские фото.

— Помогите, товарищи! — прохрипел он, выговаривая «р» с характерной картавостью.

Никольский дрожащей рукой потянулся за револьвером, но Дубровин отстранил его, шагнул к вождю и коротко ткнул стилетом. Тело обмякло на полу, ощутимо запахло мочой.

— Ищем его купе, там непременно партийная касса!

Никольский кивнул, сдержал приступ рвоты, затем перешагнул тела Ульянова и Аксельрода.

В ленинском купе на потолке, ставшем теперь полом, смешались четыре тела — два мужских и два женских. Дама, сохранившая европейскую наружность, несмотря на кровь, застонала. Дубровин наскоро перебрал вещи, бросая чемоданы и саквояжи прямо на людей, нашел набитый деньгами.

— Она могла запомнить вас, — шепнул Никольский. — Нельзя оставлять в живых!

— Вряд ли. Пусть остается свидетель, что поезд обокрали.

Коллеги Дубровина по патриотической борьбе обшарили два других вагона, безжалостно добив представителей самой революционной в России нации. Пощадили лишь детей, сыскавшихся среди раненых. Затем собрались у заднего вагона, мрачные, перемазанные чужой кровью.

— Сорок минут. — Доктор глянул на часы. Отлично уложились. — Далее нельзя здесь оставаться. По коням, господа!

Золотой часовой корпус сверкнул на солнце. Отблеск попал в окуляр оптической трубки, установленной на винтовке системы Мосина. Гершельман плавно потянул за спуск, целя в черную жилетку, принявшую часы. Дубровин сдавленно крякнул, соучастники непроизвольно обернулись в сторону, с которой донесся выстрел. Следующая пуля поразила Никольского. Только тогда черносотенцы догадались, что исполнителей чудовищного преступления просто-напросто отстреливают как бешеных собак. Кто-то бросился на землю, кто в сторону, отползая к кустам и далее к лошадям.

Больше выстрелов не последовало. Как только сцена опустела, Гершельман собрал гильзы, выбрался из укрытия и осмотрел мертвых черносотенцев. Добил Никольского, прихватил саквояж Дубровина. Затем штабс-ротмистр пробежался вдоль вагона, заглядывая в разбитые окна. Обнаружил труп Ульянова, удовлетворенно кивнул, после чего скрылся в кустах, где спрятал коня.

Особые самодельные пули из мягкого свинца, даже выпущенные из винтовки, в теле жертв деформируются, став похожими на револьверные. Из-за того пришлось стрелять очень близко — с сотни шагов.

Ангелы смерти Дубровина могли остеречься заявить об акции во всеуслышание. А так — картина очевидная. Напали на евреев, поубивали их, ограбили. Натуральным образом передрались из-за добычи. Заодно погибли главарь и его подручный, больше никто в стае не должен знать про козни жандармского корпуса.

В Гельсингфорсе Гершельман пожертвовал деньги сиротскому приюту при лютеранской церкви, оставшись анонимом. Выполнив грязную и трудную работу, он сам не знал, как относиться к содеянному. С одной стороны, пассажиры трех вагонов — отъявленные мерзавцы в большинстве своем. С другой — черносотенцы не вызывают ни грана приязни, пусть и выполнили полезное стране дело. С третьей стороны, жандармерия ничем не лучше, подтолкнув антисемитов на злодеяние. С четвертой — он сам часть жандармского корпуса, казнивший негодяев. В общем, от исполнения приказа штабс-ротмистр не чувствовал ничего, кроме пустоты и гадливости. Для себя он решил обождать некоторое время и подать рапорт на перевод в боевую кавалерийскую часть, пусть даже бывших жандармов презирают всюду.

Из трех вагонов спаслось человек двадцать, раненые и увечные. Инесса Арманд рассказала об ограблении и тихо умерла на следующий день. Опознанные трупы черносотенцев послужили толчком потрясающего скандала, имевшего направленность против самодержавного режима в куда большей степени, нежели того ожидал генерал Татищев.

Возбужденные общественные массы, подогреваемые либеральными газетенками, предпочли забыть, что убитые — сплошь евреи. Главным образом занимало другое. Шестьдесят девять подданных российского Императора были умерщвлены и ограблены членами монархической организации, выходки которой полиция и жандармерия прикрывали чуть ли не демонстративно!

Тут бы Государю и его доверенным министрам задуматься о формальном расширении прав национальных меньшинств да устроить показательную порку монархическим «ультра». Но Александра Федоровна, пачками получающая письма о вероподданнейшей их преданности российскому престолу и слезно обожавшая сих «столпов общества и государственности», отсоветовала. Тем самым градус недовольства Романовыми поднялся, приближаясь к опасной черте.

Николай Второй вместо внутренней политики озаботился иным делом: перспективой завершения войны против Британии. Русский посланник сообщил, что американский конгресс обсуждает отправку войск на острова. Напирал и кайзер, чья армия захватила Оркнейские острова. Если и дальше тянуть с десантом, американцы возьмут под охрану Лондон. Россия не имеет намерения воевать с США. Германских войск точно не хватит для захвата Британских островов, потому за последние месяцы Георг V потерял лишь часть африканских колоний, понемногу оккупируемых кайзером. Из этой международной головоломки Государь сделал единственный вывод: Россия может выйти из войны, способствовав уничтожению врага до получения им американской военной помощи. Поэтому в сентябре началась новая мобилизация. Как на грех, в армию призвались во множестве солдаты и унтеры, воевавшие на германском, австрийском или английском флоте, опытные, но весьма огорченные, что их снова отрывают от дома. Не в меньшей степени грустили домочадцы, чья печаль грозила вырасти в уличный протест.

Не мудрствуя лукаво, Император сделал кадровые назначения, позволившие добиться успеха в недавнем прошлом. Сам еще с Брусиловского прорыва он остался номинальным Главнокомандующим, потому для успешного главнокомандования отправился на поезде в Кале. Правая его рука генерал от кавалерии Брусилов, он же начальник штаба Ставки, будет сочинять решения, подаваемые на утверждение царю. Десантом пусть командует Врангель, известный англофоб. А над флотом и любимыми авианосцами начальствует адмирал Колчак, привычный воевать рука об руку с Шеером. Наконец, Санкт-Петербург сдан на попечение великого князя Александра Михайловича, в распоряжении которого гарнизон с лейб-гвардией, оставшиеся силы Балтфлота, казачий корпус и две самолетных эскадры.

Огромные массы войск — до полумиллиона пехоты, кавалерия, артиллерия, полтысячи танков, линейные корабли, крейсера и авианосцы с Балтики — не перебрасываются через всю Европу за месяц. Оттого начало десантирования союзники назначили на октябрь. А перед отправкой на Запад в особняке адмирала Макарова собрались несколько очень разных людей, в той или иной степени определяющих дальнейшие события.

Великий князь не стал распространяться, что сожалеет о повторной отставке Степана Осиповича. Августейшие особы вообще не склонны к извинениям и к публичному посыпанию голов пеплом. Согласие встретиться в доме адмирала да крепкое рукопожатие с хозяином лучше любых слов сказали: Сандро не считает более причины, вызвавшие опалу Макарова, существенными. И на том спасибо.

Прямой и жесткий, Врангель выразил общее впечатление собравшихся коротким энергичным спичем.

— Будь я проклят, господа, но мне не по нраву британский вояж. Полагаю, меня никто не сочтет трусом? — Темно-серые глаза старого бретера стрельнули по присутствующим. — Давно мечтал прокатиться в танке по Лондону и засадить с трех дюймов в Вестминстер. Однако уж больно дома не благостно.

Танкист пыхнул сигарой и продолжил:

— Будьте покойны, Ваше Императорское Высочество, мы выполним приказ в наилучшем виде. Однако революционная рвань разлагает гарнизон. Ежели бунт, вам хватит верных частей? Мы не на ковре-самолете, из-под Лондона танки за день не перенесем.

Великий князь побледнел. Его задело даже не панибратское поведение танкового генерала, смотрящего на него не снизу вверх, а даже чуть покровительственно, как нуждающегося в защите, сколько грустная правда меж строк: нынче время разбираться с внутренними делами, а не в Па-де-Кале купаться.

— У каждого своя служба, барон.

— Генерал в одном прав, Ваше Императорское Высочество, — встрял Колчак. — Мы, за этим столом сидящие, получились самыми популярными командирами в армии и на флоте, пусть и не всегда заслуженно. Разве что Иванов еще авторитетен, но Государь и его желает видеть на Западе. Случись бунт, нет в войсках генерала и во флоте адмирала, за которым рядовые пойдут против своих же восставших товарищей.

Свою лепту внес Брусилов:

— Остерегайтесь Николая Николаевича. Вы популярны, он — нет, о чем прекрасно осведомлен и ревнует. Во время бунта скорее навредит, нежели поможет.

— Благодарю за заботу, господа. Искренне тронут. Да только не верится мне, что мятеж случится и всенепременно завтра же.

Хозяин принес истинно морского напитка — несколько бутылок ямайского рома. Алкогольный градус приподнял градус настроения. Когда гости расходились, высокие и высочайшие, Макаров улучил минуту и остался наедине с великим князем.

— Старое сердце как старые кости — чувствует приближение шторма. Ежели что, с балтийскими моряками подсоблю. И непременно Врангеля. На самолете с тремя посадками он до Питера за сутки-двое доберется. Против него ни одна бронетанковая часть не попрет.

Князь пристально посмотрел в выцветшие глаза:

— Полагаете, что за Врангелем солдаты охотней пойдут, нежели за Романовым?

— Может и так статься. Тогда никакая помощь лишней не будет. Хуже, если армия пойдет за Родзянко, Брилингом и прочими думскими горлопанами.

Несмотря на заверения в преданности и помощи, Александру Михайловичу никогда не было столь тоскливо и тревожно, как в тот вечер.

Глава седьмая

— Ешь вашу мать! Где самолеты? Где ваши гребаные подводные лодки?! — бессильно матерился барон, глядя на море, испещренное сталагмитами взрывов, и быстро тонущий транспорт с танками и экипажами. — Урою вас на берегу, мерзавцы! Почище, чем англичан!..

Линейный крейсер из числа уцелевших весной при Дюнкерке гвоздил десятидюймовым калибром, прорвавшись через германские и русские корабли. Сухогрузы сломали строй и разбегались по сторонам, не находя спасения.

Корпус дрогнул от удара исполинской кувалды, словно со всего хода наскочили на риф. Нет, это крейсерский снаряд рванул у самого борта. Водопад обрушился на остекление мостика, а через минуту посыпались доклады о поступлении воды в трюмы.

— Насосы справляются?

— Плохо, ваше высокопревосходительство, — ответил бледный капитан. — Если продолжим так принимать воду, выбросимся на мель у кентского побережья.

Или получим прямое попадание, тогда легкая трюмная течь покажется ерундой. Моряки суеверные, он не стал говорить это вслух.

Крейсер казался заколдованным. Рядом с ним затонул германский эсминец, пытавшийся проскочить на дальность пуска торпед, а за кормой расплылись обрывки перкали — останки пытавшихся сбросить торпеды «сикорских».

Перелет! Бабахнуло с противоположной стороны, снова ударив водяными струями по стеклу. Люди на мостике сжались. На войне каждый знает, как пристреливается артиллерия. Если первый снаряд ложится до цели, следующий за ней, третий непременно в яблочко. Вот невидимые с русского транспорта британские канониры запихивают в ствол огромный снаряд, принятый с элеватора, за ним загоняют в казенник пороховой заряд и запирают пушку, а наводчик делает последнюю поправку в углах прицеливания…

Сверхъестественное везение кончилось. Объятый пламенем биплан рухнул на палубу, отчего сдетонировала торпеда. Трудно сказать, как там дальше продолжалось веселье, однако башни застыли, а к небу поднялся столб дыма. Обреченный, казалось бы, транспорт выбрался из прицела.

— Тонет! — заорал мичман, нарушая правила доклада в боевой обстановке. — Богом клянусь, тонет!

Ему охотно поверили. За пару секунд до его вопля крейсер получил прямое попадание очень большим калибром, отчего столб пламени лизнул стеньгу. Справа и сзади по курсу от транспорта, перевозящего танки, из мутной смеси тумана и дыма вылез темный корпус германского дредноута, не пожалевшего для верности залп всеми восемью башенными орудиями. Англичанин исчез под водой так стремительно, словно собрался в ней спрятаться. Там его никто не обидит, злые люди с большими пушками…

— Сколько до точки высадки, капитан?

— Семь миль, ваше высокопревосходительство. Не успеваем!

— Приказываю успеть.

— Невозможно, вода прибывает…

— Мне плевать на тебя и твою воду, — взорвался барон. — Танки на выброшенном на мель корабле все равно в бой не попадут. Поэтому тянуть до последнего, ясно?

Капитан втянул голову в плечи. Тридцатитонные Б-4 и так притопили его шаланду глубже грузовой марки. А сейчас поступает вода. Шлюпок на экипаж хватит, но на борту сотня танкистов.

Моряк обернулся к генералу, что-то хотел сказать и вдруг понял, что боится его куда больше британских крейсеров и опасности купания в море. Потому скомандовал рулевому отвернуть чуть правее и принялся молиться.

Пока транспорт с беснующимся танкистом на мостике и разошедшимися листами обшивки тянул к кентскому побережью, адмирал Колчак на борту «Пересвета» стал свидетелем легендарной и самоубийственной атаки пяти британских линейных крейсеров на русско-германский отряд линкоров. Пять красавцев типа «Инвинсибл» или «Нью Зиланд» выстроились в линию по фронту, окружившись эскадренными миноносцами, и на скорости около двадцати пяти узлов отправились навстречу верной смерти.

Англичане не искали победы, ее здесь в принципе быть не могло. Они не могли надеяться, что нанесут прикрытию десанта большие потери — потопить линкор не легко, а первые попадания смертники получили уже на дальности шести миль. Скорее всего на крейсерах собрался цвет когда-то могучего флота. Моряки хотели погибнуть достойно, а не тянуть до старости в воспоминаниях за бокалом виски или пинтой пива о былой славе.

Они достигли куда большего, чем предполагал расклад сил. Затонул «Вестфален», остальные линкоры получили повреждения от снарядов и выпущенных с миноносцев торпед. С погибающих британских кораблей не было спущено ни единой шлюпки!

Отстрелявшийся торпедоносец «Сикорский» набрал высоту и сообщил: севернее зоны высадки нет ни одного британского вымпела. С юга резервы джентльменов закончились на полчаса раньше.

Врангель в тот момент занимался более полезными делами, не размениваясь на созерцание красивого самоубийства и на патетику. Транспорт ткнулся низко сидящим килем в песок. Первый же танк, ступивший на опробованное Макаровым еще в Корее приспособление, провалился в воду до башни и заглох. Сорвав злость на капитане, генерал приказал дождаться отлива и продолжить выгрузку техники, сам затребовал шлюпку.

Как клецки в супе, в полосе прибоя плавали трупы германских солдат, погибших при захвате плацдарма. Когда-то аккуратный пляж до невозможности изрыт ямами от фута до нескольких ярдов в поперечнике. От снарядных разрывов страшная мешанина беконных обломков, досок, колючей проволоки, артиллерийских лафетов, в изобилии — куски тел, преимущественно в британской форме.

Барон вместе с офицерами штаба нашел отбитый у англичан уцелевший блиндаж. Осунувшийся германский офицер отдал честь.

— Карту! Герр майор, доложите о ваших силах на плацдарме. И где командир дивизии?

— Я — командир дивизии. Остатки сведены в полк. Генерал Венцель убит, старшие офицеры тоже.

Планы действий после высадки полетели к чертовой бабушке. Русский танковый корпус должен был без помех высадиться на расчищенный германским авангардом берег к юго-западу от Дувра, после очередной артподготовки прорвать оборону и развить наступление на Мейдстон. Союзники тем временем вышибали англичан из укрепрайона близ города Херн Бей. После встречи у Мейдстона большая часть графства Кент окажется захваченной и готовой к приему двухмиллионной армии вторжения, призванной покончить с Британской империей навсегда.

Островитяне превратили юго-восточное побережье в крепость. Вряд ли они точно знали замыслы союзного командования. Однако недостаток тоннажа для переброски такой массы по морю диктовал единственный вариант высадки — чем ближе к французскому побережью, тем лучше.

Барон вызвал шифровальщика. Минуту подумав, надиктовал текст сообщения в Ставку Главнокомандующего:

«Первому Тчк Плацдарм недостаточен Тчк Друзья понесли потери Тчк Задержка на сутки Тчк Третий».

Теперь только ждать. С отливом начнется выгрузка танков, они после артподготовки проутюжат пяток квадратных миль, тогда можно принимать основные части корпуса. По уму, нужно поспать час, потому что в следующие двое суток такая возможность не выпадет. Генерал откинулся на кресле, составленном из пустых снарядных ящиков, и вытащил фляжку с коньяком. Денщик засуетился по поводу неизменного лимона. Петр Николаевич прекрасно понимал, что расслабиться ему не дадут. Он — командующий российскими силами, высаженными в Британии, а в Кале Ставка и ее штаб. Генерал от кавалерии Брусилов, начальник этого штаба, имеет единственную задачу — удерживать Государя от желания покомандовать, остальные штабисты должны согласно кивать. Сверх того, Врангель обязан отчитываться перед кайзеровским генералом Эрихом фон Фалькенхайном. Тот — не начальник, однако же германцев высаживается в два с половиной раза больше, потому в общении с ним барон решил не проявлять своеволия.

Русская Императорская армия организована грамотно вплоть до начальника дивизии. Дальше начинается сплошной административный восторг, помноженный на высочайшее присутствие. Ставка при царе превращена в большую канцелярию, где правильность движения бумаг есть определяющее условие успеха.

Безо всякой штабной заорганизованности и долгого согласования планов противник получил острый нож в спину с противоположной стороны Британского архипелага. Началось массовое восстание ирландцев за независимость, вскоре, естественно, поддержанное Германией и Россией. 27 октября 1916 года, когда в воздухе британского графства Кент снарядных осколков летало куда больше, чем дождевых капель, в Дублин прибыли первые три русских транспорта с оружием и боеприпасами, столь нужными собственным войскам. Но Брусилов убедил Главнокомандующего поделиться с повстанцами. В Ирландии около четырехсот тысяч войск, верных Лондону. Не дать им переправиться в Англию и задавить силами националистов — лучше помощи нашему десанту не придумать.

Глава самопровозглашенной Ирландской Республики сэр Роджер Кейсмент принял дары, лично встретив русский конвой. Его соратник-соперник Патрик Пирс, наблюдая за разгрузкой, высказался в любимой поэтической манере:

— Timeo Danaos et dona ferentes.[7] Нужно было рассчитывать на свои силы, сэр Роджер. Отныне мы привязаны к русским и германцам. Соединенные Штаты, к нам обычно дружественные, в одночасье превратятся во врагов.

— Не разбив яйца, не приготовить омлет, — парировал Кейсмент, также щеголяя знанием мудрости прежних времен. — Давайте же сначала добьемся независимости Ирландии, а уж тогда примемся за возникшие проблемы.

Мрачные предсказания Пирса начали сбываться буквально на следующий день, когда русские в вежливой, но настойчивой форме испросили согласия на базирование подлодок и крейсеров, а также размещение двух летных полей. Понятно, вскоре там появились не только просители, но и их союзники, чьи корабли и самолеты несли черные кайзеровские кресты.

Николай с Вильгельмом опасались, что король Георг и кабинет Его Величества могут сбежать через Атлантику. Правительство в изгнании юридически означает продолжение существования государства, даже если последний дюйм его территории будет истоптан русским или прусским солдатским сапогом.

К жуткому раздражению союзников, корабли между Великобританией и США продолжали ходить подобно экспрессу по расписанию. Разве что флаг на них развевался исключительно звездно-полосатый. В этой войне впервые за сотни лет британцы опасались поднимать Юнион-Джек. Унизительно, но таковы реалии.

Несмотря на объявление войны со стороны Соединенных Штатов, германские субмарины и крейсера действовали в Атлантике с наивысшей обходительностью. О массовых ночных побоищах транспортов под британскими флагами пришлось на время забыть. Немцы останавливали суда выстрелом из пушки по курсу, досматривали, не найдя ничего предосудительного, отпускали. Транспорты с военными грузами и сырьем пускали ко дну, тщательнейшим образом обеспечив спасение команды. Понятно, что русские в Атлантику не совались, надеясь сохранить шаткий нейтралитет с Америкой. Тем более что последние суда, груженные явно не семечками, проследовали к Ливерпулю в сопровождении мощного охранения.

В первых числах ноября каперанг Ильинский, перегнавший отряд подлодок на новую базу в Голуэй, что на западном побережье Ирландии, получил шифровку от Колчака. Адмирал сообщил, что в течение месяца ожидается бегство короля и кабинета в США. Требуется арестовать их и переправить в Кале. По крайней мере, ни в коем случае не пропустить через Атлантику. Через полсуток пришло напоминание, что Россия не воюет с американцами.

Ильинский собрал командиров субмарин и зачитал телеграммы.

— Ваше мнение, господа?

— Всегда готовы исполнить любое повеление, и с радостию! — воскликнул Гарсоев. — А ежели по-серьезному, полная дребедень, ваше высокоблагородие. Георг на американце драпать будет. Как прикажете его достать? Всплыть под форштевнем у линкора и вежливо попросить: извольте на виселицу, Ваше Величество? Расскажите уж, Николай Николаевич, как нам сей кунштюк одолеть.

Ильинский грустно усмехнулся:

— Я Александра Васильевича не первый год знаю. Так что уверен — на его голову высыпаются приказы один за другим, соревнуясь в бестолковости. Ставка велела нашему адмиралу задержать короля, а там выкручивайся как можешь. Стало быть, читаем между строк. Задача номер раз — не пустить его на Запад. Ее выполнять любой ценой, даже утоплением американца. Номер два — американца не топить. Но германцы-то имеют право. Значит, подлодка, обстрелявшая корыто под полосатым стягом, предполагается кайзеровской. Лишь бы не дать доказательств, что Балтфлот руку приложил. Всем ясно? Прибудут припасы, через четыре дня начинаем патрулирование. А там, глядишь, Георг упакует чемоданы.

При всем значении флота выкурить короля из Лондона могли только сухопутные части. С сильным отставанием от заранее намеченных сроков и понеся намного большие потери, чем представлялось в штабе Ставки, армия Врангеля с тяжелыми боями вышла к Бристолю, отрезав юг и юго-запад Англии. Германские войска фон Фалькенхайна уперлись в плотную оборону на лондонском направлении, после чего обогнули столицу с запада, захватив Беркшир и грозя блокировать Лондон с севера.

Когда лев могуч и грозен, у него множество друзей и подхалимов. Когда истекает кровью, к нему отношение совершенно другое. Восстание в Индии за независимость от метрополии мало кого удивило. Но антианглийский мятеж в Глазго и Эдинбурге под лозунгом независимой Шотландии превратился в настоящий предновогодний сюрприз. Мало того, что у короны просто не осталось свободных частей для отправки на север и усмирения националистов. Шотландцы составили изрядную долю британской армии, особенно унтер-офицерский и младший офицерский состав; теперь на них смотрели с подозрением и недоверием. И без того невысокий моральный дух покатился к пораженческому. Волнения начались и в Уэльсе, однако до восстания, как в Ирландии и Шотландии, там не дошло. Поэтому русская Ставка, сиречь Брусилов, убедивший Государя не противиться, приказала Врангелю перенести штаб в Бристоль и наступать на Уэльс с юга.

Уличных боев там не случилось, оттого старинный город практически не пострадал. Барон, выйдя из бронированного штабного авто, не без содрогания посмотрел на танковую колонну, осторожно переправляющуюся через долину реки Эйвон через подвесной мост, кажущийся таким хрупким под массой тридцатитонных громадин.

Когда первый Б-4 загрохотал гусеницами по настилу, Врангель схватился руками за ограждение — мост мелко задрожал. Не настолько сильно, чтобы беспокоиться именно за этот экипаж. Но барон как инженер прекрасно знал опасность резонансов и местных напряжений. Двести сорок танков, полк САУ и полтысячи автомобилей могут очень здорово растрясти его. Мост строился во времена, когда по нему ничто крупнее кареты двигаться не могло.

— Ваше высокопревосходительство! Здесь пригород Клифтон, в нем старые особняки что крепости. Предлагаю занять один под штаб.

Барон обернулся к начальнику корпуса. Больше всего хотелось не задерживаться в Бристоле, разбить англичан в Уэльсе и закончить кампанию. Однако армия непозволительно растянута, тылы отстали. Новый год вышло встречать тут, как и Рождество, поэтому придется обустраиваться основательно.

Петр Николаевич догадывался о хитроумном замысле Брусилова, отдавшего главное — лондонское направление на откуп союзников. Там сопротивление отчаянное и потери большие. Здесь второстепенный, однако немаловажный фронт. Лондон и окружающие графства долго не протянут, ежели остальная Англия окажется под оккупацией. Вдобавок скоро перекроется дорога к главному оставшемуся западному порту — Ливерпулю.

Как ни велики были желание прокатиться на танке по Трафальгарской площади и ненависть к джентльменам, лелеемая с китайских времен, личную вендетту генерал давно закончил. Более того, вышибая защитников из очередного аккуратного городка и запуская туда пехоту, он засомневался в правильности продолжения войны. Британская империя развалена, вооруженные силы сломлены. Какой ныне прок России сражаться и далее? Ирландия и Шотландия отпадут, Англия с Уэльсом останутся германским протекторатом. С остатками сопротивления бравые кайзеровские вояки прекрасно справятся без русской поддержки.

Выбранный интендантской службой для штаба особняк, отстроенный по извечному британскому принципу «мой дом — моя крепость», Врангеля более чем устроил. На пути к Бристолю он ночевал и в фермерских домах, и в абсолютно не пригодных для удобной жизни рыцарских замках. Здешние хозяева явно знали толк в уюте.

— Васильев! Шестой бригаде занять усадьбы, примыкающие к зданию штаба. Установить радиостанцию, проверить связь со штабами корпусов.

— Есть, ваше высокопревосходительство!

В сопровождении адъютанта, ординарца и денщика танковый генерал поднялся в господские комнаты. Несмотря на легкий беспорядок, наглядно говоривший о поспешном бегстве жильцов, чувствовалась твердая хозяйская рука, умело наставлявшая прислугу. Денщик бросился обустраивать опочивальню для начальства и готовить горячую воду, а слух барона уловил странный, едва заметный шум.

— Васильев, слышали?

— Так точно. Будто женщина кричала.

— Вы отчитались, что дом пуст.

— Виноват, ваше высокопревосходительство! Немедленно проверю и устраню.

— Чего уж там! Вместе посмотрим на ваше упущение.

Источник шума обнаружился этажом ниже, в обширном помещении у обеденной залы. Интендантский офицер из танковой бригады толкнул женщину лицом на кухонный стол и принялся задирать ей сзади юбки, свободной рукой расстегивая штаны. Унтер прихватил даму за руки, не давая ускользнуть из удобного для офицера положения.

Англичанка рыдала, взвизгивала что-то вроде «No! Please don't touch me!»,[8] но, похоже, постепенно принимала неизбежность продолжения.

— Мы не помешали, поручик?

— Какого дьявола… — Увидев генерала, офицер бросил забавное развлечение и отдал честь, не успев застегнуть штаны. — Шпионка, ваше высокопревосходительство. Пряталась на кухне. Все равно в расход, так чего добру пропадать.

— Унтер, перестаньте ее тискать и сдайте в контрразведку. Поручик, положите оружие. Васильев, отведите скотину под арест.

Англичанка, воспользовавшись общим замешательством и уловив во Врангеле начальника, несмотря на непонятную ей русскую речь, выдернула руки и бросилась к барону со словами «Help me, sir!».[9]

Он сморщился. Дама молода и хороша собой, эдакая призовая кобылка из полусвета. Жеребцы в контрразведке почистоплотнее, чем поручик, однако…

— Who are you?[10]

Услышав родную речь, хоть и с российским выговором, она чуть успокоилась, сдержала всхлипы и рассказала, что жила здесь на правах родственницы у сэра Митчелла. Когда послышалась артиллерийская стрельба, хозяева быстро сложили вещи в авто, распустили прислугу и укатили. Ей места не нашлось — машина доверху заполнилась кофрами и картонками миссис Митчелл.

— Вы замужем?

— Вдова. Муж погиб во Франции в четырнадцатом году.

По крайней мере не русские сделали ее вдовой, почему-то обрадовался Врангель.

— Как вас зовут?

— Джейн Стивенс, сэр.

— Все свободны, господа. Я допросил женщину. Нет нужды подозревать ее в шпионаже. Полчаса назад ни одна живая душа не знала, что особняк будет штабом.

«Перед кем я оправдываюсь, — спохватился барон. — Перед поручиком, мародером-насильником? Он и глядит-то зверем: мало того, что добычу отобрал, так и самого под суд офицерской чести. В походе армия дичает».

— Васильев!

Ординарец обернулся в дверях:

— Слушаю, ваше высокопревосходительство!

— Отпустите поручика. Пусть ему послужит уроком. На завоеванной территории офицер не должен марать честь мундира. Вон с моих глаз!

Что не положено мелкому интендантскому чину, для генерала не только позволительно, но даже обычно. Повелев денщику приглядывать за миссис Стивенс — все же представительница враждебной нации, Врангель уладил дела, подписал приказы и распорядился отправить донесение в Ставку. Потом пригласил англичанку отужинать тет-а-тет.

Возможно, она воспользовалась гардеробом и иными ресурсами съехавшей хозяйки, ибо за столом выглядела как истинная леди. Барон, истосковавшийся по женскому обществу, с удовольствием на нее посматривал, а после тоста за знакомство спросил без обиняков: каково себя чувствовать в захваченной врагом стране.

Женщина смешалась.

— Поверьте, Джейн, я могу поддержать разговор о живописи, балете и музыке, сам обучен музицированию и изящным манерам. Однако же не это вас волнует, верно? Война обнажает чувства и мысли, здесь нет места фальши.

— Простите, мне трудно… Правду говоря, я давно не слышала легких светских разговоров. Война — действительно ужасная вещь, особенно если она у порога.

— Мы представляемся вам монстрами?

— Ваш офицер, что нашел меня на кухне, он самый настоящий монстр и есть. Вы — нет. Наверно, просто исполняете приказ.

— Не только мы способны — отличиться не с лучшей стороны. — Барон рассказал об унижении, которому подвергся в Китае. — Ваши джентльмены хороши для внутреннего употребления. За рубежом они склонны считать себя людьми высшего сорта, остальных — так себе. Потому Англия восстановила против себя слишком многих. Вы, вероятно, слышали из газет, почему мой император объявил войну вашему?

— Я не слишком интересуюсь политикой, сэр Петр. Можно вас так называть? И тем более не верю газетчикам.

— Возможно, вы правы. В любом случае мне начинает казаться, что война себя исчерпала. Британия как империя практически распалась. Самое время прекратить убийства, ограбить Георга V до нитки на покрытие военных расходов и убраться с острова.

Женщина грустно глянула в огонь.

— Вы не находите это странным? Уютно потрескивает камин, на столе вкусный ужин, какой бывал в этом доме лишь по праздникам. А я доверительно беседую с генералом вражеской армии, захватившей Британию и убившей моего Дорси…

— Прошу извинить, ваш муж погиб на германском фронте. Россия и Англия в то время были союзниками.

— Все равно. Теперь вы на той стороне. И сами же рассказываете, что войну нужно прекратить. Поторапливаетесь домой. У вас жена, дети?

— Да. И жена, и дети. Только у меня с ней непростые отношения.

— Вот как? Настолько, что в походе рассчитываете на близкое знакомство с дамой из оккупированных земель. Скажите, генерал, а вы способны не на мимолетное увлечение, а на глубокое, долгое чувство? Ради которого можете наплевать на карьеру и даже выйти в отставку?

— Для меня уход от жены непременно означает конец карьеры, — откровенно ответил Врангель. — Она фрейлина Ее Императорского Величества. Одна жалоба, и я в лучшем случае командую дивизией в Мухосранске. Простите, это такое русское выражение, означающее глубокую провинцию, хуже Ливерпуля. Что же до готовности, право, не знаю. В армии я достиг всего что хотел. Побеждал японцев, болгар, австрийцев, германцев, теперь англичан. В мире есть еще непокоренные народы, но вряд ли я что-то узнаю новое. А вот неизведанные чувства… Леди, вы способны на безрассудный поступок? Давайте вместе отведаем безумия! А там, как говорится, бог даст.

Включив опыт и обаяние, отточенные в конногвардейской молодости, Врангель добился желаемого на этот вечер. Джейн оказалась в его постели, и не по принуждению, как на кухне, а с очень даже неподдельным воодушевлением. И что касается холодности англичанок, о которой барон был наслышан до десантирования, то ему встретилось весьма приятное исключение.

А относительно долгих и возвышенных отношений, то генерал здесь был искренен лишь наполовину. В душе тлеют еще угли, из которых можно разжечь пожар. Но вряд ли это под силу англичанке, с которой знаком менее суток, и она уже покорно согревает ему постель. Без иллюзий.

Среди ночи Врангеля разбудил характерный щелчок. За окном декабрьская темнота, спальня освещена лишь неверным лепестком огня на догорающей свечке. Миссис Стивенс вытащила из кобуры револьвер барона и приставила ему к переносице, взведя курок.

— Значит, о безумии и чувствах — ложь?

— Как и о гибели мужа в четырнадцатом. На самом деле он погиб под Дюнкерком; в бою с танками барона Врангеля. Вы его убили, барон.

— Искренне жаль. А вы так прекрасны в полумраке и в одной рубашке…

«Не везет мне с женщинами на захваченных территориях», — решил Врангель, вспоминая певичку Кисен и Северную Корею. Прерывая его раздумья, Джейн решительно спустила курок.

Глава восьмая

— Стало быть, они это, ваше высокоблагородие. Извольте глянуть в перископ.

Капитан «Акулы» Гарсоев прижался лицом к черному наглазнику. К северо-востоку от лодки проступили множественные дымы. Вероятно, тот самый американский конвой, что проследовал неделю назад через Ирландское море, движется в створ между западным британским побережьем и скалами острова Скеррис, отмеченными белоснежным маяком.

Осталась мелочь — всплыть, остановить пушечным выстрелом американскую эскадру из двенадцати вымпелов и потребовать выдачи короля. Сюда бы Императорское Величество да к перископу, пусть бы выдали монарший совет — как Георга достать и американцев не пощекотать. Допустим, король и премьер здесь, разведка не ошиблась. А на каком борту? По логике — на головном линейном крейсере «Айова». Либо на втором номере в колонне, менее крупном, но достойные королевских условия можно и там сочинить.

Семь бед — один ответ. И на субмарине формой того ответа начинается выход на цель, сопровождаемый открытием торпедных аппаратов в носовой части корпуса. — Средний вперед! Приготовиться к торпедной атаке! Однако через несколько минут пришлось дать отбой. Корабли не сунулись в фарватер шириной около полумили между Скеррисом и берегом, обходя рифы по широкой дуге гораздо мористее. Чертыхнувшись, капитан приказал дать полный подводный ход, не щадя заряд аккумуляторов, и погнал лодку влево на перехват эскадры.

До войны ливерпульские моряки знали два пути в Атлантику — вокруг северной оконечности Ирландии мимо острова Мен и через пролив Святого Георга. Но к северу от Белфаста сплошные минные поля, оттого и в Дублин, и к устью реки Мерси, где англичане удерживают последний значительный морской порт Ливерпуль, ныне одна дорога — южная. В самом узком месте между Ирландией и Британией около пятидесяти миль. Каперанг Ильинский установил там зону патрулирования для двух лодок на пороге Кельтского моря, а «Акулу» выдвинул к мелководью близ устья Мерси, где зимой плавает ледяная крошка и в случае опасности больше чем на полтораста футов не нырнешь.

Гарсоев велел всплыть, прикрывшись Скеррисом от американцев и возможно более забрав на запад. Однако стоило выскочить в открытое море за остров, как дымы возникли на правом траверзе. Утешает одно — чем западнее, тем глубже. Ближе к цели капитан велел снизить обороты, дабы не греметь винтами на все Ирландское море.

Предосторожность правильная, но зачастую избыточная. Субмарина шумит погремушкой на дизельном ходу. Два мотора изрядно трясут корпус, да и сам корабль «глохнет». Ушли в прошлое паровые машины, тихо шелестевшие поршнями. И у охотников за подлодками схожее положение. При команде «Стоп, машина!» акустик способен не только услышать вражьи винты, но и пеленг на них засечь. На ходу — вряд ли. Потому эсминцы, гоняя лодку, часто машины стопорят. В эскадре идут полным ходом, зигзаг выписывая и молясь богам, чтобы не выскочить прямо на торпеды.

С высоты птичьего полета цепочка американских кораблей, не ведая того, стремилась к необозначенной, но совершенно определенной точке, где курс подводного крейсера пересекался с их маршрутом. Лодка тоже видна черной тенью на темной воде.

Впрочем, вряд ли чайки и прочие морские пернатые заинтересовались бы приближающейся трагедией. Зато пилот русского гидроплана правильно рассмотрел положение, нарезая широкие виражи над американским строем и не опускаясь ниже трех тысяч футов.

— Вот и «Айова». — В те секунды, когда перископ высовывался из метущихся зимних волн, капитан рассмотрел трубы и орудийные башни большого корабля, неотвратимо наползающего справа. Он поманил старпома: — Петр Сергеич, эсминцы суетятся. Вы ж минный специалист. А ежели торпеды настроить на предельную глубину хода да стрельнуть, опустившись футов на девяносто, может, проскочат под килем эсминца?

— Пробовали, ваше высокоблагородие. Через кабельтов всплывает, а то и раньше. Так что эсминца не миновать.

— Досадно. Выходит, работаем по старинке.

«Акула» нырнула перед миноносцем, прикрывавшим левый борт крейсера, выскочила на перископную глубину, чуть не выставив рубку над волнами, и дала залп сразу шестью торпедами с каких-то полутора-двух кабельтовых.

— Срочное погружение! — рявкнул Гарсоев, опасаясь, что облегченная на нос субмарина всплывет и на всем ходу вмажется в «Айову». — Право руля!

Барабанная дробь противоминных пушек «Айовы» ударила в корпус «Акулы». Зная про действенность атак из-под воды, американцы отчаянно пытались попасть в торпеды и в пустившую их лодку. Их подвела слишком малая дистанция, сыгравшая на руку русским.

С такого расстояния промазать невозможно. В реальном бою подлодки столь близко не пропускают. Но американцев сгубила излишняя уверенность. Не только русские и итальянцы, воюющие с Англией и нейтральные к США, даже германцы не смеют топить боевые корабли со звездно-полосатым флагом.

Противоминная сетка поймала лишь часть торпед. Два их взрыва слились с грохотом детонации погреба под кормовой башней. «Акулу» швырнуло, будто она попала под глубинные бомбы, но «Айове» пришлось куда хуже.

Колоссальный взрыв приподнял кормовую башню, а когда она грохнулась вниз, палубы там уже не было. Пятую часть корпуса вместе с кормой снесло напрочь.

Лопнули котлы, отчего гибнущий корабль скрылся в облаке пара. Форштевень взлетел вверх, показав наросты на передней части днища, потом рухнул в волны, взметнув фонтаны брызг. Пробитый во множестве мест корпус крейсера в мгновение ока принял тысячи тонн забортной воды. Через пару минут лишь мусор кружился в воронке на месте его гибели.

«Акула» также проваливалась в глубину, опережая «Айову». Гарсоев скомандовал малый ход и плавное погружение, рискуя удариться кораблем о дно. Через пару минут лодка аккуратно легла на грунт.

— Полная тишина! Слушать в отсеках!

В тусклых огнях аварийного освещения — основное погасло от взрыва линейного крейсера — капитан всмотрелся в напряженные лица подводников. Капает вода, где-то даже журчит. Выходит, поврежден прочный корпус, и долго на дне не придется залеживаться. А главное — даже через изрядную толщу воды слышны винты. Много винтов.

Первая партия глубинных бомб встряхнула субмарину, потом вторая. Жуткая последовательность звуков, сводящая подводников с ума: сначала винты эсминца приближаются, усиливается их хлопанье, затем удаляются, и пятьдесят шесть человек судорожно сжимают кулаки в ожидании взрывов. На небольшой глубине, бывает, слышны даже всплески от бомб, падающих за корму охотника за подлодкой.

«Акулу» накрыло лишь с шестого захода. Гарсоева сбило с ног, прямо из рубочного колодца хлынула ледяная вода. Свет погас, по ноздрям резануло хлором — очевидный признак попадания забортной соли в аккумуляторную яму. Погасли и светляки дожигания водорода.

— Не-ет! Я не хочу умирать! — стеганул по ушам мальчишечий голос. Капитан неким седьмым чувством уловил движенье в кромешной тьме, услышал звук поворачиваемого маховика. — Не-ет! К солнцу! Наверх!

— Отставить, гардемарин! Я запрещаю всплывать!

Стальной настил под ногами, по щиколотку залитый водой, вдруг дрогнул, а в систернах главного балласта забурлил воздух.

— Боцман! Отставить всплытие! Слышите?

Нет ответа.

Гарсоев на ощупь двинулся к посту управления глубиной и наткнулся руками на худое тело юного офицера.

— Подгорецкий! Отставить истерику!

— Мы погибаем, капитан! Всплывем и сдадимся! Я не хочу умирать.

Выстрел в малом объеме центрального поста ударил пушечным громом. Командир отпихнул тело гардемарина и вцепился в вентили. Продувку — долой, открыть захлопки. Освобожденный воздух устремился из глубины, звучно булькнув на поверхности и подсказав эсминцам точное место укрытия субмарины.

— Откройте продувку, капитан! — донеслось из темноты глухое рычание.

Невидимые тени подступили с двух сторон. Ледяные пальцы вцепились в запястье с револьвером, руки другого моряка обхватили за шею.

— Братцы! Мы не можем всплывать! Мы утопили американский боевой корабль! — прохрипел Гарсоев. — Увидев русских, они объявят войну!

Кавторанга оторвали от вентилей. В обнимку с кем-то из подводников он упал, нырнув лицом в перемешанную с грязью воду, с трудом поднял голову. От боцманского места донеслись звуки борьбы. Невидимый в темноте подводник хотел отворить продувку и поднять лодку к поверхности, другой член экипажа его удерживал. Их упорное сражение происходило в затапливаемом отсеке, в чернильной тьме, под аккомпанемент взрывов глубинных бомб, журчания вливающейся воды и в нестерпимой хлорной вони!

Кавторанг попал рукой на что-то твердое и тяжелое. Не разбирая, он ударил удерживающего его моряка, потом снова и снова, надеясь попасть в голову. Удалось ли — неведомо, но стальные объятия разжались, и командир лодки опять упал в воду.

Стихла возня у боцманского поста. Что там произошло — не видно, однако шума воздуха не слышно и корпус не шевелится. То бишь лодка по-прежнему лежит на дне и ждет своей незавидной участи.

Нащупав руками переборку, кавторанг выпрямился. Ноги в ледяной жиже быстро начали терять чувствительность. Вода прибывала, скоро затопив центральный пост по пояс.

Кромешная тьма, хлорное удушье и ледяные объятия внизу. Всему конец, жизненный поезд преодолел последний поворот и несется в бетонную стену, до которой остались считаные секунды…

Точку поставил американский эсминец, вываливший глубинные бомбы ровно в то место, откуда поднялся пузырь. Гарсоева подбросило, под нечеловеческим давлением на него обрушился поток воды, залившей нос, рот, заполнившей легкие… Увидел ли он свет в конце тоннеля или остался в черноте вечной ночи, неведомо.

Гидроплан передал об успешной атаке на американский крейсер. Ильинский скомандовал пропустить эскадру через пролив Святого Георга — не топить же остальные корабли вроде как нейтральной страны.

Затяни Георг V бегство на какую неделю, он бы оказался отрезан от Ливерпуля. Есть, конечно, воздушный путь, но при обилии в воздухе германских и русских аэропланов риск неоправданно велик.

Русская армия разделилась. Две пехотные и две кавалерийские дивизии двинулись на Уэльс, танковые части, кавалерия и артиллерия без особого сопротивления взяли Оксфорд и вышли в тыл британским соединениям, оборонявшим в Лондон.

Со стороны или с воздуха крайне интересно наблюдать за танковой атакой, когда мощные пятнистые машины неодолимым потоком несутся на врага, иногда останавливаясь и извергая пламя из стволов. Пехотинцу несравнимо легче бежать за танком, нежели голой грудью рвать проволочные заграждения. Совершенно другие чувства раздирают обороняющих рубеж, на который накатывается железная армада.

Сначала издали доносится непонятный гул, постепенно перекрывающий канонаду. Будто надвигается стая исполинских жуков. Потом возникают облака пыли или летят комья грязи — бронированные машины крайне нечистоплотны. К гулу примешивается лязг гусеничных траков, особенно зловещий, когда их выступы звякают о бетон или брусчатку.

С расстояния ярдов пятьсот танк виден отчетливо. В него можно стрелять или пытаться отсечь от него пехоту. По самым ярым стрелкам танкисты тут же бьют в ответ, и из этого места больше пули не летят.

Иногда по танку попадают из артиллерийского орудия, перешибают гусеницу или даже подбивают. Но от этого не легче пехотинцу! Самый большой, самый грозный из них продолжает ползти на его окоп.

В десятках ярдов от танка дрожит земля. Рокот двигателей наполняет пространство, принуждая внутренности солдата трястись в такт злого железного сердца. Пулемет выкашивает любого неосторожного, высовывающегося из-за бруствера хоть на дюйм. Наконец, грохот становится нестерпимым. Широкие, обляпанные глиной гусеницы нависают над головой, грозясь раздавить, расплющить… Танк ухает на противоположную сторону окопа, засыпая сжавшихся, оглушенных и перепуганных людей комьями земли. Пространство заполняется вонью выхлопа. После этого уже никаких сил встать, стрелять, бороться, а сверху наваливается вражеская пехота, размахивая блестящими штыками…

Как только артиллерийские тягачи выкатили шестидюймовые гаубицы на линию Гринфорд — Уэмбли и оттуда посыпались фугасы на центральные кварталы, от командующего столичным гарнизоном фельдмаршала Джона Френча поступило предложение о прекращении огня. В переводе на русский или немецкий язык — о капитуляции.

Победители не отказали себе в удовольствии прокатиться танковой колонной — русскими Б-3 и Б-4, а также германскими «Панцервагенами» через покоренный город. Петр Николаевич занял место командира в одной из головных машин, прогнав колонну мимо наиболее известных достопримечательностей центра. Он хмуро глянул на Биг-Бен, когда голова процессии выехала на Вестминстерский мост.

Танки среди города — событие чрезвычайное, если только это не военный парад. Танковый удар и орудиями сдержать трудно, а катящиеся стальные громадины среди жилых домов, автомобилей и мирных жителей потрясают несоразмерностью между бронированными, сильно вооруженными машинами и покорной уязвимостью цивильных объектов.

Члены экипажей чувствуют себя чрезвычайно сильными, эдакими сверхлюдьми на непобедимой технике. И одновременно не могут избавиться от ощущения ненависти горожан, просачивающейся через вентиляцию и смотровые щели. Не то что открывать люки и вылезать — останавливаться не тянет.

Лондонцев на улицах не было вообще. Ни радующихся — это понятно, ни протестующих. Чопорная старая Англия изволила проигнорировать акт ее завоевания.

На мосту генерал подумал даже тормознуть танк, развернуть башню и сделать пару отметин на Вестминстере. Может, этим пробьется показное равнодушие. Он сдержался — мы же не дикари, чтобы без повода рушить аббатство.

Почему-то до глубины души задела глупая выходка Джейн. Мысленно он вернулся в минуту, когда пылающая гневом женщина лихорадочно щелкала ударником по пустым барабанным гнездам.

— Дорогая, неужели вы хоть на секунду подумали, что я проведу ночь в опочивальне с малознакомой леди, оставив револьвер заряженным, или не попытаюсь отвести его от своего лба?

Англичанка отшвырнула бесполезное оружие и заплакала.

— Давайте прекратим этот шекспировский театр о Клеопатре, казнившей наутро любовников. Я не буду поднимать шум. Одевайтесь и проваливайте. Вас пропустят.

Слезы высохли, как по волшебству. Женщина шагнула к окну, за которым свистел безжалостный промозглый ветер. Другого не бывает в Бристоле в конце декабря.

— Куда мне идти… Среди ночи…

— Это уж вам решать. Или хотите остаться?

О дальнейшем барон не любил вспоминать, пусть эта история вполне подошла бы к числу рассказываемых в компании старых приятелей по конной гвардии. Почему-то произошедшее невероятно его возбудило. Злость на себя, чуть-чуть поверившего, что английская шлюшка нуждается в его обществе, жесткое разочарование при виде щелкающего у носа «нагана», покорная фигура в белом… Он вскочил, схватил ей поперек талии, бросил на кровать. Белую длинную сорочку в кружевах не задрал и не снял, как давеча, а грубо порвал. Так же резко вогнал в женщину своего гусара, будто вонзаясь танковой дивизией в центр Альбиона. Никаких церемоний! Минутная слабость может стоить жизни. Мы — завоеватели, они — покоренный народ. Нам плевать, отчего стонут их бабы, от боли или наслаждения.

Наутро он таки выпроводил Джейн, а сегодня, проезжая мимо Ватерлоо-роуд, почему-то устыдился той ночи. Столица, как и вся Англия, лежала перед ним, раскинув в стороны ноги на кровавых простынях, побежденная, изнасилованная, но не сдавшаяся. Отчего-то показалось, что он, генерал танковых войск, барон и кавалер большинства существующих орденов Российской империи, ничем не лучше того интендантского поручика. И дело совершенно не в блуде с вдовой. Подобные случаи нередки у офицеров сухопутных армий на оккупированных территориях, им мало кто придает значение. Но сотворенное с Англией в соучастии с кайзером явно превысило грехи британской короны и ее спесивых джентльменов. По-хорошему надо вывести войска и предоставить островным народам самим решить, сколько государств сохранится на этой земле. Германцы и слушать подобное не захотят.

Так закончилась Британская война. Кто-то погибал в окопах, другие горели в танках, третьих разрывало на куски фугасом, некоторые прощались с жизнью в затопленных отсеках. А кому-то достались слава и даже любовные утехи. При этом фон Врангель, проведший экспедиционный корпус через весь юг страны, добился успеха при наименьших жертвах, развлекся с леди и получил высшие императорские награды. Александр Гарсоев, жизнь отдавший, дабы не раскрыть американцам русскую принадлежность субмарины, причислен к без вести пропавшим, как и его экипаж.

Подвиг подводников остался неоцененным по двум причинам: российское командование отказалось признать атаку на «Айову», а королевская семья с ведущими министрами благополучно добралась до американского материка на подлодке.

Наконец, выведав, что в те дни не вернулась в порт лишь одна подводная лодка — русская «Акула», американцы сложили два плюс два и вычислили, кто стоял за потоплением линейного крейсера. Посему 5 февраля 1917 года президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон заручился поддержкой конгресса и объявил войну Российской империи.

Часть третья

ВОЙНА ЧЕРЕЗ ОКЕАН

Глава первая

Когда в Санкт-Петербурге начались волнения, Государь Император гостил в Берлине, обсуждая с Вильгельмом пути разрешения конфликта с США, в котором теперь увязла и Россия. Не то чтобы американский вызов удивил политиков — антирусская истерия за океаном прочно примешалась к антигерманской. Но у Николая Второго имелась странная черта: ежели он чего-то ждал и верил в возможность получения желаемого, крах надежды заставал его врасплох. Почему американцы посмели начать войну, если внутри себя он уговорил их не делать этого?

В мировой истории много раз бывало, что войны вспыхивали из-за потопленных кораблей. Столь же часто подобные казусы не приводили ни к чему. Атака Гарсоева также могла обойтись без последствий, заяви российское командование о самовольстве капитана или его ошибке, по близорукости спутавшего британский флаг с американским. Достаточно было при этом занять позицию: не желаем дальнейшей войны и «настойчиво рекомендуем» кайзеру покинуть остров, а там сесть за стол переговоров с США — новый виток мировой бойни, вероятно, и не случился бы.

Однако русское чиновничество сработало в привычном стиле. Император повелел Григоровичу считать, что флот не получал приказа на атаку «Айовы». Стало быть, и не признает ее. Дипломаты услышали от Морского министерства эту версию и дисциплинированно пересказали ее американцам, когда извинения и посыпание головы пеплом вполне могли бы исправить положение.

Российская столица, пытавшаяся испытать воодушевление от картинок с танками Б-4 на фоне Биг-Бена, взорвалась возмущением, что вместо окончания ненужной войны империя вляпалась в дурацкую ссору с далекой, но весьма могучей державой. Врангель и Колчак, получив дозволение в Ставке у Брусилова, бросились в Санкт-Петербург, не дожидаясь оттуда криков о помощи.

Через неделю после начала первых выступлений в городе бастовало не менее двухсот пятидесяти тысяч рабочих. Они не просто бросили работу, а шастали по Питеру толпами, пугая, а иногда и избивая прохожих, носили плакаты, митинговали, перекрывали улицы.

Аэроплан Балтийского флота доставил генерала и адмирала прямо к набережной у Зимнего дворца. Императорский кабинет в Зимнем, ныне занятый Александром Михайловичем, напоминал армейский штаб. Причем той армии явно приходилось туго.

— Душевно благодарю за скорое прибытие, господа, но решительно не знаю, на какое дело вас направить. Бунт выплеснулся за пределы столицы, поднялась Москва. С мест в провинции также вести неутешительные.

— Куда смотрела жандармерия, Ваше Императорское Высочество? — нейтральным тоном спросил Колчак.

— Да смотрели, смотрели мы в оба! — досадливо ответил за князя граф Татищев. — Нету у бунтовщиков единого штаба. Как недовольства да волнения начались, треклятые Советы пошли баламутить народ.

— Выходит, ваша светлость, что Советы как главный бунтовской корень были у вас перед глазами, а вы не выкорчевали его загодя? — презрительно бросил Врангель. — На кой дьявол такая полиция с жандармерией? Ежели они не справляются с усмирением, пора выводить войска на улицы. Ваше Императорское Высочество, прошу полномочий. Введем танки в Питер, дадим пару залпов по баррикадам, чернь враз успокоится.

— Не торопитесь, барон, — осадил его Колчак. — Действовать нужно решительно, но с умом. Граф, в чем главные претензии стачечников?

— Политические уже. Долой самодержавие, конец войне, всеобщие, понимаете ли, выборы. Нелепица!

— Вы не поняли меня. Это не первопричины, а меры, которых требует толпа, подзуживаемая левацкими политиканами. Что вначале было?

Татищев чуть утратил пафоса.

— Ничего значительного. Перебои с хлебом, топливом, удлинение рабочего дня на заводах, где казенный военный заказ. Так война на дворе, понимание надобно.

Адмирал обернулся к Александру Михайловичу:

— Вот и корень проблем, великий князь. Война два с половиной года идет, нет ей конца и края. Англия за Каналом, Америка и вовсе за Атлантикой. Кто объяснил питерскому рабочему, что бойня в тысячах верст от России несет ему пользу? Ради чего он должен сидеть без хлеба?

Вопрос застал князя врасплох. Судя по недоумению в глазах, он вовсе не задумывался над тем, что народу вообще хоть что-то требуется разъяснять. Испокон веку высочайшего повеления хватало более чем в достаточной мере.

— А господа левые в Думе и в Советах, смею предположить, денно и нощно подстрекательством занимаются. Народ годами к бунту готовился, настроения созревали. Никогда не забуду, как я в Севастополе флот принимал. Верите ли, до германской войны каждый второй матрос или революционный был, или наслушавшийся бредней. Ваше Императорское Высочество, помните, как за первыми спусками «сикорских» на авиаматку смотрели с кормы «собачки»? Так в том экипаже один матрос готовился вас прикончить.

— Возмутительно! Но мы уклонились от предмета.

— Ничуть. Я к тому докладываю, что армия и флотские экипажи далеко не благонадежны.

— Ну, тут вы, милостивый государь, загнуть изволили, — покровительственно пророкотал Татищев.

— Рад бы ошибиться. — Колчак сдержал желание потереть разнывшееся от нервов колено. — Петр Николаевич, вы — национальный герой. А не посетить ли вам Ораниенбаумскую танковую бригаду и какую-нибудь расквартированную в городе часть? Вот и узнаем о солдатских настроениях из первых рук. Дозвольте, Ваше Императорское Высочество?

Великий князь дергано кивнул. Ему больше действий хотелось, нежели выяснений. На фронте проще — послал разведывательный аэроплан, и как на ладони видно, где и какой противник. Потом на карту вражьи войска нанести, сразу становится ясно, что предпринять. А здесь-то и линии фронта нет.

— А покуда предлагаю заслушать представителей думских фракций и Петросовета. Узнаем их требования и козыри. Тогда и поймем, куда дальше двигать.

Высокая резная дверь отворилась, в императорский кабинет грузно протопал НикНик.

— Александр Михайлович, докладывайте Государю. Лейб-гвардия рвется немедленно очистить город от смутьянов. Петропавловка и Шлиссельбург готовы принять хоть тыщу арестантов. Нельзя ни секунды терять!

Великий князь вдруг с невероятной отчетливостью понял, что наступила секунда выбора, от которого зависит судьба России. Он высочайшим повелением наделен полномочиями ввести военное положение и дать НикНику команду «фас». Лукавый предпринял сей демарш, чтобы подчеркнуть в очередной раз о неприятии верховенства Александра Михайловича и проявить готовность самому одолеть неприятность. Послушаться родственника, и он выведет гвардию на улицы без промедления. Или попробовать гибкость, приняв резоны Колчака.

Как часто бывает, на принятие решения повлияли случайные вещи, особого значения, казалось бы, не имеющие. Врангель и Колчак, жесткие, подтянутые, свежеопаленные войной, стояли посреди залы, окруженные кабинетными генералами. Флотоводец начисто выбрит, у танкиста только короткие усы торчком. Питерские же как один — заросшие лицом, бакенбарды с плеч перетекают на грудь, превращаясь в бороды-веники, оттеняющие брюшко. Мужчину генералом делают не эполеты и волосяные намордники, а умение командовать армией.

— Введение чрезвычайного положения приказываю отложить до завтра. Александр Васильевич, вас прошу немедленно ехать в Кронштадт. Оттуда жду рапорта — рассчитывать на помощь Балтфлота или готовиться к удару в спину. На вечер приглашаем думцев и Петросовет.

Великий князь уловил гримасу НикНика. Непременно побежит отбивать телеграмму Императору, кляузничать о нерешительности. Пусть его. Надо страну спасать, а не думать об удовольствии для Лукавого.

В распоряжении адмирала имелся трехмоторный «Григорович-12». Поэтому, не теряя ни минуты времени, Колчак сделал короткий телефонный звонок, после чего сбежал к набережной. Прямо у парапета, считай, под самыми окнами императорской резиденции, толпилось человек сто с плакатами «Долой самодержавие!» и «Долой царское правительство!».

Самолет, подпрыгивая на лыжах на неровном невском льду, прополз под Дворцовым мостом и поднялся над Васильевским островом тут же снизившись к Галерной гавани. Там адмирал Макаров, скользя по льдинам неверными старческими ногами, с трудом забрался внутрь при помощи летчиков.

— Право же, неожиданно, Александр Васильевич. Вы — победитель Грандфлита, эдакий Ушаков с Нахимовым в одном лице. Неужто Балтфлот вас ослушается?

— Увы, Степан Осипович. Экипажи, с которыми я ходил в бой, ныне в Черном, Эгейском да в Северном морях. Здесь остатки флота, славой обойденные. Потому вас и прихватил. Нет в России моряка, который не уважил бы адмирала Макарова.

На Котлине сбылись нехорошие предчувствия. Оставшиеся в тылу офицеры совершенно не так хороши, как топившие британские линкоры в Ла-Манше. Рядовые матросы и унтеры не то чтобы на грани бунта, но распропагандированы вовсю, избрали Совет Балтфлота, позже переименованный в Центробалт, в котором первую скрипку играют даже не эсдеки и эсеры, а неуправляемые революционеры-анархисты. Особенно неблагополучны экипажи старых додредноутных крейсеров «Диана» и «Аврора».

— Вывести бы их в бой и вздернуть на рее анархистскую сволочь за первое же неисполнение приказа, — вздохнул отставной адмирал. — Да нельзя. Прошли те времена. Я вам так скажу, любезный Александр Васильевич. Останусь на недельку при Кронштадском адмиралтействе, пригляжу, а вы прямиком в Зимний. Александр Михайлович наш — отнюдь не гений политики, но хоть одна трезвомыслящая голова. Рядом с ним процветают НикНик и прочие зоологические существа. Поддержите князя, голубчик. На вас надежда.

Столь же тревожные вести из питерских лейб-гвардейских полков привез и Врангель. В Ораниенбаум он не рискнул отправиться из-за забастовки на железной дороге. Вердикт барона: столичные части выполнят аптекарски точные команды с разъяснением их причин. От грубых демаршей в духе НикНика взбунтуется даже гвардия, не говоря о запасных полках.

Вечером в Таврический дворец Александр Михайлович зазвал представителей противоборствующих сил. Увидев это «новгородское вече», Врангель и Колчак тихо выругались. Вместо кулуарного совета с несколькими положительно мыслящими оппозиционерами великий князь устроил сборище, которое неизбежно повело себя по улично-митинговым законам, где ораторы от разных фракций тщились перекричать друг друга и толпу.

Самая многочисленная команда высших имперских чиновников держала круговую оборону. Военный и Морской министры, которым здесь делать откровенно нечего, смотрели на бушующие страсти чуть отстранение и свысока. Они только что выиграли войну и непременно победят в следующей, как только чернь перестанет путаться под ногами. Министр внутренних дел Протопопов молчал и закатывал глаза, будто ему открыто недоступное другим сакральное знание. Татищев и начальник охранного отделения Глобачев не лезли поперек начальника, однако золотыми плечами создавали численность генеральского корпуса.

Рядком восседал взвод государевых родственников. За монументальным НикНиком проглядывали более тщедушные Петр Николаевич и великий князь Михаил Александрович, официальный наследник Императора на случай кончины цесаревича. НикНик метал глазами молнии — дай мне волю, и я разгоню проходимцев; малокалиберные князья выглядели на редкость безучастными. Александр Михайлович нарочито отстранился подальше от других Романовых. Его родной брат Николай Михайлович, считавшийся самым левым по убеждениям из семьи, вообще не присутствовал.

Далее кучковались основные министры во главе с князем Голицыным и генералы, среди которых поместились Врангель с Колчаком.

Лагерь, так сказать, оппозиции выглядел куда более разномастно. Правых и сравнительно преданных правящему дому возглавил щекастый толстяк Родзянко. Когда он надевал цилиндр, то напоминал классический образ буржуя с революционных карикатур. Рядом с ним тряс аристократической бородкой князь Львов, больше кабинетный ученый, нежели политик; в Думу его занесло случайным ветром. Ему что-то нашептывал на ухо скандальный октябрист Гучков, личность подлая и энергическая.

Среди левых трудовик Керенский с любопытством вращал клювастой головой, рассматривая «вече». От социал-демократов явился Брилинг, по-товарищески переговаривавшийся с депутатами Петросовета, меньшевиками и эсерами. Как-то посредине затерся Бонч-Бруевич, обиженный Государем генерал для поручений, иными словами — вестовой в эполетах. По соседству с ним пристроился его родной брат, единственный здесь большевик.

Из собрания можно было извлечь пользу, даже создать некий межпартийный комитет общественного спасения, который лавировал бы между императорской властью и недовольными ею. Но подобные мероприятия нужно планировать и вести их к намеченной цели, ласками, угрозами и компромиссами убеждая противную сторону. Нет, Александр Михайлович решил выслушать разные мнения, хоть достаточно было почитать газеты. И наслушался. Аж уши разболелись от многоголосого рева.

После собрания для всех собравшихся, даже для полусонного Протопопова, стало очевидно, что существующим в России порядком крайне недовольны даже кадеты и октябристы, не говоря о левых. Однако в разных людских головах вызрели весьма различные выводы.

Врангель предпочел бы введение военного положения и жесткой диктатуры. Но с нынешним настроением столичных войск он сознавал невозможность такого шага, как и крайне нежелательное усиление правых консерваторов, того же НикНика.

Растянувшая часа на три говорильня кончилась ничем, приглашенные потянулись к выходу.

Колчак попросил обождать фронтового коллегу, сам выдернул Брилинга из кучки левых:

— Николай Романович, лично мы мало знакомы. Однако я наслышан о вас как наиболее здравомыслящем из левых радикалов.

— Спасибо. Чему обязан таким вниманием, ваше высокопревосходительство? — Как обычно, высокие и длинные чины он выговаривал с легкой насмешливостью.

— Сегодняшнее собрание, если считать его попыткой примирить враждующие силы, с треском провалилось. При этом и вам и нам ясно, что Россию ждут изрядные перемены.

— Коренные, — сказал Брилинг, словно гвоздь вбивши.

— Как вам будет угодно назвать. В наших силах, пока не поздно, согласовать действия и образовать коалицию. Пусть перемены пройдут с наименьшей кровью.

Социал-демократ пытливо глянул на военных:

— А кого, собственно, вы представляете, господа?

Колчак на миг смешался, но Врангель решительно вставил свое слово:

— Мы и Брусилов ныне самые популярные люди в армии среди рядовых, офицерства и большей части генералитета. Если армия и флот выпадут из подчинения Императора, они пойдут туда, куда мы укажем.

— Но лозунг «Вся власть Советам!» вы не поддержите.

— Пока что нет, — согласился Колчак. — Россия созрела до всеобщего представительства от земств до Государственной думы, но не готова к полному уничтожению монархии. Поэтому кто-то из Романовых непременно должен остаться хотя бы как легитимный символ.

— Тогда ваш лозунг «Долой самодержавие!». Браво, господа генералы!

— Не ерничайте, Николай, — оборвал его барон. — В первую очередь нужно действенное правительство, которое сможет восстановить подвоз хлеба и топлива, провести реформы. А не кучка скоморохов вроде таракана и психа.

Таракан — тонкоусый премьер, а психом, очевидно, наречен Министр внутренних дел. Брилинг подумал, что в политике Врангелю придется изъясняться более определенно.

— Кто же утвердит состав нового кабинета?

— Если Императору хватит мудрости, то он. В противном случае Николай Александрович очень быстро потеряет власть. — Колчак кивком попрощался с Родзянко, который в шубе и в цилиндре окончательно совпал с буржуйским шаржем. — Однако здесь не место для столь решительных обсуждений. Поговорим позднее.

Идея чрезвычайного правительства витала в воздухе и отнюдь не была изобретением танкового генерала. Ее обсуждали и Дума, и Петросовет, и окружение Александра Михайловича. Так как политика в первую очередь подразумевает стремление к власти играющих в нее людей, то предлагаемые списки правительства оказались весьма разными. Каждый творец очередного перечня министров непременно вписывал на руководящие посты себя и ближайших соратников.

Пока гремели споры о дележе министерских портфелей, продовольственный кризис разрастался, забастовки ширились, укрепляя позиции самых левых и радикальных течений. Помазанник Божий понял наконец, что он загостился в Германии, а в Питере происходят вещи, также достойные высочайшего внимания. Он сел на поезд и двинулся домой, рассуждая — сначала в Царское Село, встретиться с обожаемой Аликс и отдохнуть с дороги, либо сразу в Зимний, к штурвалу. Доехать ему не довелось ни туда, ни сюда.

Спусковой крючок революции дернул Николай Николаевич, вздумавший продемонстрировать военную решимость. Он прибыл на утреннее построение Волынского лейб-гвардейского полка и лично принял над ним командование, приказав раздать солдатам оружие и патроны. Затем сформировал отряды численностью до батальона, поставив во главе офицеров, считаясь не с должностью, а только с монархическими верноподданническими их заявлениями. И батальоны ринулись разгонять уличные выступления.

Погибло не менее сорока солдат, забитых рабочими насмерть. Сколько гвардейцы перестреляли митингующих, сначала выполняя преступный приказ, а потом просто из самообороны, один Бог знает. Возможно — сотни, левые газеты кричали о тысячах.

На следующий день депутат Петросовета унтер Кирпичников подбил солдат к мятежу. Они уничтожили офицеров, ворвались в расположение Преображенского и Литовского гвардейских полков, агитируя за восстание. Через сутки солдатский бунт охватил половину гарнизона. Он не был организованным, скорее бессмысленным и беспощадным, так как даже Петросовет и солдатские Советы не могли толком управлять вылившимся на питерские улицы серошинельным морем.

— Как? Почему? — мотал в воздухе кулаками Александр Михайлович, утрясший наконец с думскими фракциями и Петросоветом состав смешанного «ответственно правительства» и ждавший с минуты на минуту телеграммы о его высочайшем утверждении.

— Потому что нужно прекратить слюнтяйство! — рявкнул НикНик. — Вывести верные части и перестрелять бунтовщиков к дьяволу!

Колчак оторвал взор от беснующейся на набережной толпы, слава богу, хоть не стреляющей пока по дворцовым окнам.

— Нет таких частей, господа. Есть лишь учебные отряды гвардейских полков, по четыреста рабоче-крестьянских рыл на одного старослужащего унтера и десятерых горлопанов из эсеров или эсдеков. Из них половина к присяге не приведена, а оружие есть. Скажем спасибо Господу, что они не все на улице.

— Перестаньте мычать, адмирал. Слушать тошно. Александр, связи с Императором нет, формально ты здесь главный. Пиши приказ на переподчинение мне гарнизона и Кронштадта. Через три дня такой наведу порядок, что… В общем, увидите.

— Это вряд ли, — лениво заметил Врангель. — Каждому ясно по опыту Пруссии, Варшавы и бунту Волынского полка: из вас, Николай Николаич, командир — что из говна пуля.

НикНик затрясся, аж пеной зашелся:

— Вы!.. Вы мне ответите! Сейчас же!

— К вашим услугам. Хоть в соседней комнате. По такому здоровому шкафу не промажу.

Лукавый совершенно не то имел в виду. Оскорбление августейшей персоны — государственное преступление, взывающее о немедленном аресте злоумышленника.

— Господа, немедленно успокойтесь! — повысил голос Александр Михайлович.

— В одном барон прав, — спокойно добавил Колчак. — Князю больше не стоит руководить. Если хотите сохранить хоть часть власти и влияния, его нужно немедленно арестовать и предать суду за расстрел рабочих. И если вам не хватает духу, Ваше Императорское Высочество, мы с бароном охотно поможем.

Врангель шагнул к бьющемуся в припадке и бормочущему проклятия НикНику, вопросительно глянув на второго великого князя. Что дороже — честь фамилии, благо государства?

— Действуйте, господа. — Он уронил голову, стараясь не смотреть в глаза Николаю.

— Ваше оружие, Николай Романов. При неповиновении убью на месте, вы в курсе. — Барон без малейшего почтения отобрал клинок у августейшего генерала и подошел к столу великого князя: — Извольте письменный приказ. А то как поведем его по коридору да сабли наголо, мало ли что дворцовая охрана подумает.

Самый главный Романов к моменту ареста НикНика так и не утвердил манифест об ответственном правительстве по чрезвычайно уважительной причине. Он не получил его на подпись. Царский поезд двигался, телеграммы в том беспорядке, что охватил Россию, приходили на станции, откуда Государь уже убыл. Прожект манифеста и его подписант встретились лишь в Пскове, дальше которого ехать не представилось возможным — пути разобраны.

— Черт знает что такое! Путь разобран, в правительство предлагают господ, абсолютно мне неизвестных, и чай принесли холодный! — возмущался Государь, больше всего сожалеющий, что рядом нет Аликс и не у кого спросить совета. Если не с правительством, то с разогретостью чая она бы точно помогла решить задачу.

Ему было невдомек, что непозволительно революционное правительство, список которого выслал тронувшийся из ума Александр Михайлович, от высочайшего утверждения тут же стало бы недееспособным. И не потому, что кандидаты там неправильные. Наступило время, когда если не весь народ, то две столицы и их окрестности больше не принимали никаких велений от царя.

На заснеженное летное поле близ станции опустился Г-12, из бомбардировщика превращенный в пассажирский самолет. Из него сошли Родзянко, великие князья Петр Николаевич и Михаил Александрович, с ними пара человек свиты. Много народу не влезло, думское олицетворение буржуазии весило как три средних пассажира.

— Положение устрашающее, Государь. Началась революция. Народ и Дума требуют вашего отречения.

Николай Второй поднял усталые глаза. Кто это сказал, Родзянко или кто-то из князей? Не важно. Все трое смотрят выжидательно, стало быть, они согласны с произнесенной нелепицей.

— Это совершенно невозможно. Я должен посоветоваться.

С Аликс? Но телеграммой об этом не спросишь. Можно сесть на самолет и через три часа быть уже в Зимнем… Но он никогда не летал на этих капризных штуках. Не хватает в трудное для страны время попасть в крушение.

Брусилову в Кале, Иванову, вместо Врангеля командующему выводимыми из Британии войсками, командующим флотами, великим князьям, Московскому генерал-губернатору понеслись телеграммы с воплем отчаяния между строк. Ответили практически все, и на удивление единогласно.

Крайне подавленный Государь вызвал генерал-адъютанта и продиктовал текст манифеста об отречении в пользу сына Алексея Николаевича при регентстве великого князя Михаила Александровича до совершеннолетия цесаревича.

— Невозможно, брат! — По аскетической впалой щеке Михаила скатилась слеза, или это игра света? — Народ не примет ни меня, ни Алексея.

— Что?! Что ты такое говоришь? Что вы заладили! Кому передать страну?

Родзянко выложил свой проект манифеста.

— Что вы мне подсовываете? Это нарушение законов престолонаследия. Александр не может принять корону, минуя живого и здорового Михаила! И конституция… Что за конституция? Чушь какая-то. Война на дворе, господа. Решили в демократию поиграть. Не выйдет!

— Тогда власть в Питере примет кто-то из военных диктаторов, в народе и в армии популярный. Тот же Врангель. — Петр Николаевич сам удивился этой мысли. — Кстати, совсем неплохой выход.

Император прижался лбом к холодному оконному стеклу. За окном вышагивал часовой освещаемый неверным светом станционного фонаря, вокруг него — никого. Царь вдруг подумал, что он в присутствии родного брата и единомышленников куда более одинок, чем эта фигура со штыком.

— А что Николай Николаевич решил?

— Ничего, — буркнул Родзянко. — Врангель и Колчак арестовали его с согласия Александра Михайловича.

— Боже! Почему?

— За массовые убийства при разгоне рабочих выступлений.

Это конец, раз начались задержания императорской семьи. Нужно срочно вывозить Аликс с детьми. Божьей милостью Император Всероссийский несколько раз глубоко вздохнул и взялся за перо. Он поставил на манифесте об отречении время 15.00, а четырнадцатью часами пометил указ о высочайшем помиловании НикНика. Родзянко сунул оба документа в одну папку, ничего не сказав. Отставной монарх тщился напоследок спасти родственника, не сохранивши власть… Благородно, но наивно до безумия.

— Господа, позвольте мне соединиться с женой и детьми.

— Это уже не мы решаем, дорогой брат. Я передам Александру Михайловичу.

Бывший Император выгнал генерал-адъютанта, пожелав остаться в одиночестве. Тот вышел не без опасений. Экс-правитель выглядел человеком, готовым наложить на себя руки. Но Николай был слишком верующим. Он долго молился, просил Бога за Отечество, за семью, за отпущение грехов, что так мало уделял времени жене и детям. Теперь он навсегда с ними, сколько Бог времени отпустит…

Прошло шесть часов после покаянной молитвы последнего российского самодержца. К Александру Михайловичу пробился Брилинг, притащивший за собой Керенского и попросивший присутствия Колчака.

— Здравствуйте, гражданин князь.

— Николай Романович, не юродствуйте. Верно, вас черносотенцы снова по голове приложили.

— Возмущайтесь на здоровье, но я хочу, чтобы вы правильно понимали положение вещей. Императора нет, ваши притязания на престол сомнительны, а чтобы двигаться дальше, предлагаю вам подписать один занятный документ.

— Одному из Романовых сегодня уже давали на подпись занимательную бумагу. Давайте! — Кандидат в императоры получил на стол целую кипу листов, бегло просмотрев верхние. — Манифест мне понятен, но чего ради столь широкие права населению?

— Здесь мне позвольте пояснить, — деликатно вмешался Керенский. — Нынешние политики, пытающиеся показать народу, что они выразители его чаяний, обещают многое. Посрамите их всех!

— А зачем плебисцит через десять дней? Никто же не подготовится.

— Святая правда! — взмахнул руками юрист. — Поверьте мне как человеку публичному, месяца хватит, чтобы левые задурили головы голосующим. Давайте подумаем, как отреагирует глубинка на сей манифест прямо сегодня. Народ получает неслыханные права, о подобных он и не мечтал — раз. Главой государства остается Романов, а вашей семье триста лет привыкали кланяться, это два. И главное оружие — женщины.

— Какие еще женщины? Что вы придумали, Александр Федорович?

— Выходит, князь, вы главное в моем проекте не увидели, — хитро улыбнулся Керенский. — Всеобщее избирательное право означает, что бабы голосуют!

— Нет! — хором взревели присутствующие и даже Брилинг, который на сию тонкость внимания не обратил.

— А вы подумайте сами, господа, за кого они отдадут голос, за жирного Родзянко, сморщенного Львова или растрепанных бунтарей-эсеров? Вы, Александр Михайлович, хороши внешне, крепкий семьянин, воплощение благопристойности, православия и прочих добродетелей. Да они не только сами за вас проголосуют, мужиков на выборы притянут да самогону нальют, чтоб правильно крестик поставили.

— Может, и так. Да только потом отольется нам это женское равноправие. — Колчак первым пришел в себя после разрыва политической бомбы. — Как баба на корабле, к беде. Чухонская затея, будь она неладна.[11] Ладно магометане и жиды как избиратели, но бабы…

— Меня другое удивляет, господа левые. Вы только что принесли мне рецепт императорства, хоть местами весьма сомнительного свойства. А сами? Вы же своим партиям жизнь осложняете. Сперва ответ хочу услышать от Николая Романовича, ибо господин Керенский юрист и наверняка что-то складное выдумает.

— Извольте. Одним словом не выразишь. В девятьсот пятом при Гапоне я гвардейского офицера порешил, потом на танковых смотринах подумывал выстрелить из пушки по Императору и великому князю Петру Николаевичу… Бог не позволил. А в Думе насмотрелся на, так сказать, коллег. Поэтому соглашусь с Александром Васильевичем — разумный государь как символ державы с выборными советниками меня больше устраивает.

— А я надеюсь, что список ответственного правительства устарел-с. Так как вас, Александр Михайлович, устроил мой подход в решении государственных дел, то… — Носатый эсер изобразил наиболее приятственную улыбку из отрепетированных. — Простите за нескромность, осмелюсь претендовать…

— На пост Министра юстиции?

Керенский чаял премьерского кресла, но счел за лучшее промолчать.

— Благодарю вас, Ваше Императорское Величество.

1 марта 1917 года великий князь Александр Михайлович обнародовал манифест о принятии на себя временных полномочий главы государства до плебисцита по новой Конституции, назначенного на 10 марта. Политики и земства взвыли так, что тамбовские волки обзавидовались, — за столь короткий срок ни бюллетеней не подготовить, ни рассказать населению, за что, собственно, его гонят голосовать. Политические права у баб воспринялись мужчинами как надругательство над здравым смыслом, что замечательным образом привнесло в копилку князя практически сто процентов женского волеизъявления при невероятной их активности. При всем несовершенстве подготовки выборов и подсчета голосов оспорить победу Александра Михайловича никто не осмелился. 14 марта он короновался, первым же указом распустил Государственную думу и созданные ей органы, утвердил состав правительства. Естественно — временного до утверждения его состава вновь избранной Думой. Выборы в парламент да в местные органы власти отнес аж на осень, после посевной, чтобы все бабы могли забросить серпы и плотными рядами отправиться к избирательным участкам, дабы бросить в урны бюллетени с фамилиями депутатов, рекомендованных симпатичным и семейным Императором.

— Только бороду сбрейте, — посоветовал ему Колчак, как обычно выскобленный до блеска. — С ней вы немного Николая напоминаете. И женщины чисто выбритых любят. Им приятно, ежели гладко.

Глава вторая

К началу мая объявленная война между США и Россией не унесла ни единой жизни, хоть формально длилась уже три месяца. Новости из-за океана, помимо разведывательных каналов, просачивались преимущественно через Францию, которая сохранила приемлемые отношения с обоими противниками. И пришедшие новости не давали повода для спокойствия: Соединенные Штаты объявили мобилизацию миллиона резервистов.

Русская армия и флот, честно выполнив обязательства перед германской и французской сторонами, а также новообразованными ирландскими и шотландскими союзниками, вывела войска и флот сначала с Британских островов, а потом из Франции. Форпост в Ирландии, быть может, пригодился бы в войне против США. Но в правительстве Императора Александра Четвертого и думать не хотели о масштабных действиях против заокеанского врага, да и правительство Роджера Кейсмента панически боялось внешних конфликтов, как-то налаживая жизнь новорожденной республики.

Германцы полностью оккупировали Англию, оставив независимость Уэльсу и Шотландии, где самообразовались демократические государства. При этом Вильгельм отказался освободить французский порт Кале, пытаясь навязать договор аренды на пятьдесят лет. Пуанкаре его не подписал, но и военный конфликт с Германией не мог позволить для Франции, основательно истрепанной войной.

Бурные события произошли в колониях. Получили независимость ранее полностью подчиненные Британии государства, и в первую очередь Индия. Окончательно оформили суверенитет доминионы. Большую часть африканских колоний захапала Германия — для того немцы и сражались, некоторая часть земель отошла Франции в качестве вознаграждения за разрыв с англичанами и урон от войны. Малость поживилась Италия, участвовавшая в войне символически.

Общеевропейский экономический кризис, возникший до крушения Британии, углубился. Согласно расчетам экономистов, выход мировой экономики на предвоенный уровень ожидался не ранее чем лет через семь.

На фоне общей нерадостной картины правительство нового российского Императора притормозило постройку крупных надводных кораблей, сориентировавшись больше на сравнительно недорогие составляющие флота — подводные лодки, эскадренные миноносцы, минзаги и носители катеров.

Замер на полпути к спуску на воду большой авианосный крейсер с длиной палубы четыреста сорок футов. Или сто тридцать два метра. С победой над британцами и войной с американцами Александр Михайлович счел непатриотичным оставлять фунты, галлоны, дюймы и отдельным указом ввел метрическую систему, принятую у союзников — Германской империи и Французской республики. Лишь моряки отстояли мили, кабельтовы и узлы. Но, как ни меряй, авианосец не родился в срок. А именно он был рассчитан на двух- и трехмоторные многоцелевые машины, которые наперебой предлагались Сикорским и Григоровичем.

Спустя три месяца после ноты Вудро Вильсона Военный и Морской министр Империи Алексей Алексеевич Брусилов составил доклад на высочайшее имя. Он счел, что боевые действия США против России начнутся не позднее конца июня — начала июля на Дальнем Востоке.

— Решительно отказываюсь понимать. Ну хорошо, миллион резервистов. Их через Тихий океан к нам доставить — несметный флот нужен. Пусть и в несколько рейсов. У нас армия мирного времени полтора мильона, до семи доходило, пока с кайзером не замирились. И береговая оборона тоже имеется.

— Японцы зашевелились, Ваше Императорское Величество. А против них у нас лишь один союзник на Востоке, верный, но слабый. Войск много не призовем — не те времена.

— Вот как! Это более похоже на правду. Накопить сил в Японии, потом высадиться у нас.

— Так точно. Тем более у США там своя колония есть — Филиппины.

— Далеко. Японцы владеют Циндао, отобранным у Германии. Кстати, наш союзничек просто обязан взять реванш. Отчего не помочь ему? Мирного договора между Германией и Японией не заключено.

— Конечно, Ваше Императорское Величество. Однако лучше рассчитывать на собственные силы. Тем более пропускная способность наших дорог — Транссиба и КВЖД — не очень большая. Можно усилить Тихоокеанскую эскадру за счет Южного флота, из Балтики точно не успеют дойти.

— А также ускорить строительство подлодок, малых кораблей береговой обороны. Морскую авиацию не забудьте.

— Так свернута у нас программа по трех- и двухмоторным бомбардировщикам да торпедоносцам. Средств в казне нет.

— Надо — изыщем. Прошу вас немедленно мне план на стол, что надобно для войны с Японией и США. Я Милюкова в Германию отправлю — пусть убеждает Вильгельма быстрее вернуть Шаньдун.

Из императорского кабинета Военный министр вышел с твердым убеждением, что за два неполных месяца царствования Александр IV до сих пор до конца не усвоил, что править страной как предшественники-самодержцы более невозможно. Временный бюджет утвержден, нет в нем запаса средств на мобилизацию и казенные закупки нового оружия. Ныне подобные решения нужно утверждать с правительством, из которого Брилинг и Керенский побегут согласовывать столь резкий поворот в делах со своими партиями — эсерами да социал-демократами. С меньшевиками проще, они принялись лоббировать крупных заводчиков, которым военные заказы выгодны. А социалисты-революционеры требуют вложений в земельную реформу, они убеждены, что рязанскому крестьянину плевать, кто и за что воюет на Дальнем Востоке.

Есть еще бывшие умеренные, октябристы, кадеты и прочие лояльные буржуазные партии. Понимая, что при равных избирательных правах осенью голоса получат депутаты от крупных левых партий, Император дал им на откуп второстепенные министерские портфели.

Хуже другое. Местечковые органы самоуправления, так называемые Советы, не захотели распускаться до выборов. В Петербурге и в большинстве крупных городов там верховодят социал-демократы, уживающиеся с эсерами, в городах помельче и на селе — эсеры в большинстве. Внутри самих партий трения, левые в Советах считают членов правительства зажравшимися и предавшими идеалы.

Как лишаи на больном теле, от невероятной свободы слова и собраний появились националистические организации на окраинах с требованиями разного-всякого, но главное — суверенитета сих окраин с отделением от Империи.

И это не самое худшее. Перечисленные проблемы Государь и правительство просто отложили — соберутся по осени народные избранники, пусть они их и решают. Обезглавленное после крушения поезда в Великом княжестве, снова ожило и зашевелилось радикальное крыло РСДРП, о котором успели подзабыть, — большевики.

Правительство и Император постановили ликвидировать Министерство внутренних дел в прежнем виде, особенно охранное отделение и жандармерию. Во-первых, в той ипостаси они безмерно раздражали народ и его революционных пророков. Во-вторых, Протопопов и Татищев прохлопали приближение массовых беспорядков, ничего заблаговременно не сделав для их предупреждения. Вместо них образовалось Министерство полиции, ориентированное на борьбу с преступным миром. Функции жандармерии Александр IV передал военной контрразведке, полагая, что до думских выборов лучше не бороться с политиканами и горлопанами. Пусть себя проявят.

Несмотря на рекомендацию не усердствовать, контрразведчики предпочли не сидеть сложа руки.

— Разрешите, ваше превосходительство?

— Входите, штабс-капитан. По лицу вижу, новости важные и неприятные.

Генерал-майор князь Василий Георгиевич Туркестанов, пригласивший присесть подле своего стола офицера контрразведки Дмитрия Владимировича Лаврова, занимал сравнительно скромный кабинет в огромном корпусе Военного министерства. В духе Февральской революции, обогатившей русскую словесность великим множеством новых слов и сокращений, должность генерала называлась благозвучно и лаконично — НачКРО ГУ ГШ РИА.[12] Отделение контрразведки в Санкт-Петербурге, которое он возглавлял до февральского переворота, с передачей ему несвойственных функций политического сыска превратилось в Контрразведывательный отдел Главного управления Генштаба, а князь вырос до генерал-майора. И это на фоне повального сокращения чиновничьего аппарата Военного и Морского министерств когда генералы, адмиралы, полковники и каперанги отправлялись на пенсию даже не батальонами — полками, соревнуясь в численности разве что с действительными тайными советниками, увольняемыми со статской службы. Понятно, что с водой из купели выплеснут не только ребенок, но целая стая младенцев. Брусилов слишком хорошо понимал, что некоторые осрамившие себя верной службой прежнему Императору офицеры должны быть безотлагательно изгнаны для ублажения народных чаяний. Несмотря на жандармское прошлое, Туркестанов особыми зверствами прославлен не был и на пенсион не отправился.

— Осмелюсь доложить, Василий Георгиевич, два независимых источника подтверждают союз обеих ультралевых организаций — левого эсеровского крыла и большевиков.

— Крайне досадно. У эсеров верховодит террористка Мария Спиридонова, на амнистии которой настоял Керенский. А у большевиков?

— Лейба Бронштейн, господин генерал. Для русского благозвучия он называет себя Львом Троцким.

— Тэк-с, новая фигура. Откуда он на нашу голову?

— Из Америки. Не совсем новая, Василий Георгиевич. На него пространное досье имеется, до эмиграции. Близкий товарищ Ульянова и прочей сволочи, которых черносотенцы перебили в Финляндии. Ныне метит в главари большевистской партии.

— Из Северо-Американских Штатов, говорите. Финансирование, стало быть, тоже из-за океана.

— Предположительно.

— Что же они желают, наши ультра?

Лавров достал из папки донесение.

— Список длинен, Василий Георгиевич.

— И не скромен, — усмехнулся глава контрразведки, проглядев его.

Левые деятели объявили признание правомочным правителем Александра Михайловича не иначе как предательством Февральской революции, посему требовали ликвидации монархической власти. Остальные их заявления вытекали из главного — вся власть Советам, в которых они надеялись получить большинство, суд и казнь Николая Александровича и Николая Николаевича, конфискация заводов и помещичьих земель с передачей их эксплуатируемым классам, роспуск Русской Императорской армии и создание вместо нее Рабоче-Крестьянской, мир с Америкой…

— … и каждому пролетарию по тыще рублей зарплаты при восьмичасовом рабочем дне, — добавил Лавров. — Что касается их обещалок беднейшим слоям, они непременно их забудут, стоит прийти к власти. Требовать у правительства — дело простое и безответственное. Те же меньшевики и эсеры фактически ныне у руля. Что они могут из обещанного в февральских прокламациях? Пшик.

— Церетели и Керенский совершенные ангелы рядом с этими, — князь ткнул в донесение. — Ваши соображения, Дмитрий Владимирович?

— Руки у нас связаны. Демократия с либерализмом, а страна катится к войне с США и Японией. Посему предлагаю лишь полумеры, — штабс-капитан протянул следующий листок. — Усилить агентурную работу в их рядах. Попытаться раздуть вражду между «старыми» большевиками во главе с Яковом Свердловым и камарильей Бронштейна. Пробовать найти доказательства иностранного финансирования Троцкого, хотя здесь я не уверен в успехе. Наконец, работать с лояльными эсерами и пробовать перетягивать к ним сторонников Спиридоновой.

— Утверждаю. Какие нужны средства для исполнения, кроме денег?

— Именно деньги и нужны, ваше превосходительство. Иудушки наши за идею не очень хотят служить.

Генерал грустно усмехнулся:

— С деньгами туго. Зато могу предложить вам пару человек, в высшей степени полезных и давно к работе не привлекавшихся.

— То есть сам поднять их со дна я не смогу.

— С одним вы легко договоритесь. Сергей Дмитриевич Гершельман, бывший жандармский ротмистр, сын генерал-лейтенанта Дмитрия Константиновича Гершельмана. Уволен из Отдельного корпуса до его роспуска, по слухам — за еврейство. На самом деле ротмистр немецких корней, тот случай, когда иудейские и германские фамилии схожи. Отмечен за участие в операции весьма особого свойства, не буду раскрывать подробности. Как обиженный еврей, он может пристать и к левым эсерам, и к большевикам. Пока наши ультра численность партий растят, они не столь щепетильны в выборе.

— Благодарю вас. А второй?

— Мой контакт еще по Тифлису. Крайне сложный человек. Религиозный, идейный, жесткий. Малого роста и честолюбив, как Наполеон. С ним еще батюшка ваш начинал, Владимир Николаевич. Царство ему небесное. Стало быть, на первой встрече я необходим. Пока ознакомьтесь.

Из кованого сейфа появилась на свет и легла на стол папка с каллиграфической надписью: «Иосиф Виссарионович Джугашвили».

Совместными усилиями политиков, входящих во Временное правительство, и робких действий спецслужб в мае 1917 года удалось избежать недоразумений, ожидаемых в связи с отправкой на Дальний Восток армейских корпусов и техники, а также некоторого ускорения строительства кораблей. Император с ужасом представил, что к концу года на подобные действия потребуется согласие Думы, а там каждый червяк, избранный из заштатного уезда, сочтет за лучшее демонстрировать ораторские изыски, а не думать про оборону Отечества. Как тогда воевать?

Долгое время образчиком конституционной монархии почиталась Великобритания. Английские короли не опирались на партию власти и сверху взирали, как консерваторы, либералы и лейбористы барахтаются в парламенте. Но Британия пала от великодержавных амбиций и политических ошибок. Что ждет Россию?

В качестве кости, брошенной эсдекам и эсерам. Император позволил Керенскому начать подготовку к процессу над двумя Николаями, заработав презрительные упреки практически от всех членов семьи, включая жену — родную сестру бывшего Государя. Министр юстиции срочно бросился создавать Временный Народный трибунал, ибо старая судебная система была им решительно поломана и собиралась заново, на радость ворам и грабителям, ощутившим слабину. Как и по каким законам трибунал будет судить августейших преступников, Александр Четвертый не представлял даже. Все, что он смог сделать, так это отправить Александру Федоровну с детьми в Берлин, хотя ее крови требовали не менее чем мужниной, да изрядно затянуть процесс, а после него исполнение приговора. До принятия Думой нового Уложения о преступлениях и наказаниях Император издал высочайший манифест о неприменении смертной казни, кроме как за воинские преступления на поле боя, тем самым оградив родственников от самого страшного. Пусть хотя бы на время.

Кайзер отказался от нападения на Шаньдунский полуостров в этом году. Экономика-де перенапряжена, в стране революционные волнения, а на Западе приходится держать изрядную армию на случай европейской операции США. Все, что удалось русской дипломатии выжать из союзничка, — внушительный займ в виде поставок боеприпасов под стандарты российской армии да пожелание успехов в борьбе. Кроме того, британское стрелковое и артиллерийское оружие, до того мертвым грузом лежавшее на трофейных складах, по КВЖД и далее к Сеулу потекло на переоснащение единственного восточного союзника.

Удивительный патриотизм явили заводчики. Двухмоторный легкий бомбардировщик-торпедоносец С-25 Игоря Сикорского и усовершенствованный биплан Григоровича для морской авиации Г-16 они согласились выделывать в кредит, предоставив рассрочку казне за год. Растроганный Император предложил выкупить им в частное владение Путиловский и другие заводы, прежними правителями изъятые в казну. Мало того, что на выплаты бывшим собственникам потрачены солидные средства, так и в частных руках заводы работали куда лучше, а забастовок на них случалось заметно меньше. Оттого лозунг большевиков о передаче заводов рабочим, читай — государству, правящему якобы от имени рабочих, решительно вреден, ибо таким образом промышленность непременно развалится.

Пытаясь удержать Японию от войны, русское правительство направило несколько более чем щедрых предложений, включая бонус в виде возврата островов в Корейском проливе. Токио отреагировало молчанием. Русский военный атташе донес, что с июня на Шаньдунский полуостров и на Хонсю начали прибывать американские войска, сделав дальневосточную фазу войны неизбежной. Руководить русскими войсками Император отправил проверенного человека.

Товарищ Военного и Морского министра командующий Дальневосточным фронтом генерал Врангель, второе лицо в военной иерархии Империи, сохранил в целостности манеры гвардейского штаб-ротмистра, чьи цветастые выражения понимали не только кавалеристы, но и лошади.

— Александр Васильевич, друг мой любезный, какого моржового члена ты допустил американскую эскадру в Циндао? И как, растакую твою мать, ее оттуда выколупать?

Интеллигентный Колчак ощутил, что его интеллигентности хватит еще минут на пять, не более. Потом он ответит или вмажет командующему по лицу.

— В пятый раз объясняю, если до сих пор не понятно. Американцы прошли под японским флагом. У меня безусловный приказ за подписью Императора и письмо Милюкова — самураев не трогать! Даже для досмотра не останавливать!

— А мне положить на Милюкова и… Только на Милюкова, — опомнился барон. — Ты можешь посоветовать хоть что-то предметное, а не всхлипывать, как беременная гимназистка?

— Предложил. До вступлений Японии в войну от трех до семи дней. Объявить ее первыми и минировать Циндао.

— Ну?

— Я тебе не гвардейская кобыла, Петр Николаевич. Может, в поезде ехавши, последних событий не знаешь? В Питере очередные волнения. Не может Государь в новую войну ввязываться. Вот если бы самураи сами напали — другое дело.

— И нападут! Но тогда и там, где им выгодно! Приказываю: придумай пакость, чтобы Тихоокеанский флот мог отражать японское нападение, не ожидая команды «ату его» из Питера. От меня письменный приказ нужен? Или так соизволишь срамное место приподнять? Действуй!

Врангель вышел, хлопнув дверью. Его место не в Порт-Артуре, а в Мукдене. Неизвестно, где американцы надавят сильней — на юге Маньчжурии или у Владивостока. Адмирал промокнул пот на лице. Хуже нет, когда все над тобой — высокие начальники, рвут на части и требуют взаимоисключающих вещей. Император прав по форме и политически, грубиян барон — по-военному. Но через неделю здесь будет не до политики. Нужна война — будет вам война.

— Полковника Арцеулова ко мне!

Константин Константинович, счастливым совпадением бывший поблизости и даже слышавший через дверь отзвуки адмиральско-генеральской перебранки, явился незамедлительно.

— «Ока» готова к выходу в море?

— Практически, ваше высокопревосходительство. Дополнительные опыты с устройством ориентации…

— Некогда даже выслушивать, не то что опыты ставить. Ежели вводная — враг в трехстах милях, корабль готов?

— Так точно.

— Стало быть, выходите на закате. К полудню быть здесь. — Карандаш адмирала ткнулся в точку на карте у Шаньдунского полуострова к северо-востоку от Циндао. — Поднимаешь С-22 с фотоаппаратом и четверку С-25 с торпедами. Разведка доносит: завтра ожидается большой конвой из Нагасаки.

— Виноват. Ежели флаг японский…

— Делаешь видимость боевого захода. А там — у кого нервы крепче. Мне нужно фото дымящегося нашего самолета, подбитого с корабля под японским флагом. Как только на вас нападут, вы вправе ответить. И меньше вопросов задавай.

Авиатор на секунду замер, потом разродился мыслью:

— Пару субмарин бы туда, ваше высокопревосходительство. Тройку-другую кораблей мы точно утопим. С них часть экипажа спасти, наверняка же по-английски заговорят. А коптящий самолет не сложно сделать. Пакля с мазутом знатно дымит.

— Избавь меня от подробностей. — Колчак подошел к двери и крикнул вестовому: — Объявляйте срочный сбор командиров кораблей Порт-Артурского отряда!

Пока офицер суетился, Александр Васильевич черкнул телеграмму командующему Владивостокским отрядом — быть готовым к выходу в море, топить все под американским флагом, а по дополнительной команде и под японским. Войну заказывали? Получите и распишитесь.

В одном поругавшиеся адмирал и генерал не ошиблись. Историю войн пишут победители. Удастся разбить врага — официальной станет русская версия. А коли выйдет трагедия, то мелочь вроде повода для начала стрельбы не сыграет большой роли.

Примерно эту же мысль Колчак попытался донести до капитанов эскадры, корабли которых на рассвете обогнули восточную оконечность оккупированного китайского полуострова. Командующий флотом вынужден был остаться в Порт-Артуре для координации с владивостокцами. А душа рвалась на мостик из-за письменного стола…

Вице-адмирал Казимир Порембский, принявший от командующего деликатное поручение, о приближении американо-японского конвоя узнал из доклада воздушного разведчика. Надо же, каких-то четыре года назад и не мечтали, что впереди флагмана непременно будет крутиться аэроплан с передатчиком, расширяя поле зрения до сотни миль.

— Передайте пилоту: рассмотреть наименования первых номеров в ордере.

Услышав новый доклад, адмирал не знал, радоваться ли своей интуиции либо удивляться беспечности врага. Линкор «Огайо» с базой приписки Перл-Харбор под японским флагом — нечто невиданное на море. Получив подтверждение от Колчака, командир эскадры приказал поднимать в воздух торпедоносцы и бить на поражение безо всяких фокусов с дымящейся паклей.

Авианосец «Ока» в лучшие годы служил бронепалубным крейсером в Стране восходящего солнца. Попав в Порт-Артур в составе трофеев из Чемульпо, он лишился большей части брони, кроме пояса у ватерлинии, башен и артиллерии. Трубы, мачта и палубная надстройка уехали на правый борт, а лишенная каких-либо высоких сооружений палуба превратилась в летное поле, на носу и корме далеко выдвинувшаяся за прежние габариты, с небольшим трамплином впереди. Облегченный крейсер на старых машинах обрел невиданную и в молодости скорость в двадцать два узла. Отныне его вооружение составили десять двухмоторных С-25, а также бипланы С-22, за какие-то два военных года изрядно устаревшие. Что делать, кровопролитие — лучший двигатель прогресса.

Воздушная эскадра Арцеулова отклонилась к югу и набрала высоту до трех тысяч метров, обрушившись на конвой со стороны нещадно палящего солнца. Может, на кораблях кто и услышал гуденье авиационных моторов, приняв их за приближение очередного русского разведчика. Десятка торпедоносцев плавно спикировала, выровнялась примерно в миле от головного корабля и ринулась в атаку, разбившись на группы — по три машины на линейные корабли и по две на крейсера.

Самолет с экипажем в три человека позволяет одному из них заняться наведением торпеды, учитывая расстояние до цели, скорость, высоту, угол сближения. Оттого С-25 отлично отстрелялись с полумили, тогда как одномоторные аэропланы на пуск торпеды прижимались к вражескому борту чуть ли не на кабельтов.

«Казнь у Циндао», как потом обозвали этот бой журналисты, началась при полной неожиданности происходящего для экипажей американских «японских» кораблей. Со времени, когда «сикорские» выровнялись на высоте сброса, и до отделения торпед прошло секунд двадцать, более чем достаточно, чтобы навести орудия и выстрелить, Но пока вахтенный доложил, что замеченные самолеты явно атакуют, капитан сообразил, что игра в нейтральный флаг закончилась, и объявил тревогу, темные длинные цилиндры уже нырнули в волны. Вдобавок миноносцы сопровождения, имевшие возможность обстрелять противника или корпусами прикрыть более ценных тяжеловесов, также замешкались. Поэтому до американцев дошло, что увеселительная прогулка превратилась в войну, лишь при взрывах четырех основных кораблей эскорта, каждый из которых поймал одну или две торпеды.

Безнаказанно отстрелявшиеся в первый раз, летчики Арцеулова больше не атаковали линкоры и крейсера, развозя торпеды по беззащитным транспортам. Разумеется, среди них метались эсминцы, пытаясь достать нападавших трехдюймовыми зенитками. Но чтобы добиться результата, просто не хватило опыта. С самой Гражданской войны американская армия не воевала ни на суше, ни на море. Стычки с испанцами и с филиппинцами правильней назвать карательными акциями, обе армии не смогли оказать сопротивления янки, привив последним иллюзию непобедимости. А уж с воздушным врагом американцы не сталкивались ни разу. За час у Циндао они потеряли больше людей, чем в тех двух «войнах».

С гибелью командующего на флагмане началась неразбериха. Сравнительно небольшое число боевых кораблей для сопровождения целых сорока транспортов объяснялось просто: две предыдущие проводки обошлись без малейшего противодействия русских, хотя их корабли и самолеты часто маячили в пределах видимости. Американцы решили собрать сразу большой караван, пока японский флаг считается безопасным, и немного просчитались.

Через час после начала бойни, когда на горизонте вот-вот должна была прорезаться суша и укрытая бухта Цзяоджоу, где разводили пары главные американские дредноуты, торопясь на выручку, с северо-востока показались дымы русских быстроходных крейсеров, а к избиению присоединились легкие С-22.

Арцеулов заметил, что около дюжины транспортов отвернуло на юг и юго-запад, не надеясь на защиту эскорта и спасение в Циндао. Он приказал преследовать их дальнобойным С-25, пока одномоторные аэропланы пиратствовали вблизи.

Когда пятерка крейсеров приблизилась на дистанцию открытия огня, в теплом море было по-настоящему горячо. На каждую квадратную милю приходилось по два-три тонущих или уже скрывшихся под водой судна. Сколько хватало глаз, даже усиленных биноклем, волны усеяны обломками с хватающимися за ними людьми, шлюпками и трупами. Пара эсминцев, остановившихся для приема спасенных, разломились под ударами орудий крупного калибра, самый понятливый экипаж быстренько спустил флаг. Добив крейсера-подранка, не желавшего сдаться, командир русского отряда свернул к внешнему рейду Циндао.

Бывшая германская колония уютно расположилась на берегу залива Цзяоджоу. У входа по берегам — форты. Нет оснований надеяться, что после разгрома конвоя под японскими флагами, где наверняка были и «всамделишные» японские суда, орудия фортов не откроют огонь. Узкий вход, сообщающий бухту с Желтым морем, имеет ширину порядка трех миль, но меньше чем на милю простираются глубины, пригодные для прохода морских судов с изрядной осадкой.

Здесь состоялся второй акт драмы. Крейсера маневрировали, постреливали по американцам, рискнувшим сунуться наружу, не причинив им заметного вреда и не получив попаданий. Затем торпедоносцы с «Оки» уложили на фарватере линейный крейсер «Оклахома», потеряв, правда, две машины. Представлявший неподвижную цель после взрыва котлов корабль буквально на куски развалился под русскими снарядами.

Подтянулся отряд эсминцев, продефилировал между крейсерами и берегом, затем двинулся в сторону моря. За кормой малых кораблей в воду ссыпались темные рогатые предметы. Когда отступили и крейсера, американский адмирал Джеймс Гленнон скомандовал выход в море главным силам эскадры, там строиться в кильватерную колонну и догонять обидчиков. Вперед он отправил тральщики, ориентируясь на минные банки, установленные эсминцами. Через полчаса флагманский линейный дредноут высоко поднял нос в ослепительном пламени взрыва и без промедления лег килем на дно, выставив стеньги над волнами как последнее «прости». Оказывается, пока эсминцы отвлекали внимание, на самом фарватере поработал подводный минзаг. Преследование не случилось.

Когда спряталось солнце, пропустив на раскаленные палубы вечернюю прохладу, адмирал Порембский отдал приказ о возвращении в Порт-Артур. Русские подняли из воды около четырех тысяч американских солдат, матросов и офицеров. Понятно, что кто-то догребет до берега. Десятки тысяч человек тысячи лошадей, сотни артиллерийских орудий и автомобилей, несметное количество военной амуниции отправились к Нептуну навечно. В качестве доказательства, не требующего провокаций, в строю тянулся эсминец с американскими надписями и пленным экипажем, на его борту — тряпка с изображением восходящего солнца, сослужившая плохую службу.

После побоища Колчак в ночь на б июля издал приказ: в связи с использованием американскими кораблями японских флагов считать все корабли под японскими флагами вражескими и уничтожать. Он же предупредил японскую сторону напрямую, не обращаясь в Санкт-Петербург: судам не заходить к побережью России, Северного Китая и Кореи без предварительного согласования с Тихоокеанским флотом.

Пусть приказ вышел абсурдным с точки зрения морского международного права, но особые условия требуют необычных решений. Из Мукдена в Порт-Артурский штаб поступила короткая телеграмма: «Приказ подтверждаю. Врангель». Командующий фронтом письменно разделил ответственность.

О событиях на Дальнем Востоке Императору и премьеру доложил Брусилов.

— Поздравляю, Алексей Алексеевич. Боюсь только, перекормили мы народ реляциями о славных победах. Вроде как в привычку вошло, перестало удивлять.

— Прикажете уступить одно сражение нарочно, Ваше Императорское Величество?

Александр Михайлович хохотнул, подошел к министру и обнял его за плечи.

— Ежели армия не будет радовать, к черту вообще такое царствование. Коронуем Брилинга или Керенского.

Пользуясь ситуацией, Государь совершил попытку договориться с президентом через привычный парижский дипломатический канал. Американский посол в Париже ознакомился с посланием в самом умиротворяющем духе, мол, судьба Англии как яблока начального раздора давно уже не насущна, мы готовы не поддерживать кайзера в его оккупации острова; американские армия и флот в случае продолжения войны понесут большие потери, о чем вы убедились под Циндао; зароем топор войны, и забирайте своих пленных.

Французский премьер Клемансо, пытавшийся заработать личный моральный капитал на посредничестве, так объяснил русскому посланнику короткое и решительное американское «нет»:

— Мон шер Николя! Посудите сами. Господин Вудро Вильсон переизбран на второй срок. Война начата с его подачи. Выбиты огромные ассигнования на постройку двенадцати линейных кораблей, сколько там крейсеров, наверняка авианесущие корабли и подводные лодки. Если он прекратит войну, зачем столько оружия? А буржуа, не получившие обещанных средств, не поддержат демократов на следующих выборах. Сейчас Америка, можно сказать, перевооружается за счет российской угрозы. Вы утопите их старые корабли, собьете старые аэропланы, новые вступят в строй. Далее им понадобится крохотная, но убедительная победа, после которой демократы гордо скажут: смотрите, как мы накостыляли русским медведям и подписали мир на наших условиях, голосуйте за нас! У них только в 1920 году следующие президентские выборы. Се ля ви. Пока что они постараются смыть национальный позор. Сигару, коньяк?

Таким образом, «гавана» под янтарный напиток из запасов из премьерского бара получилась единственным положительным итогом парижских маневров.

Глава третья

— Ваше высокопревосходительство! Совет солдатских депутатов Гвардейского Волынского полка отменил приказ командующего гарнизоном об отправке части в Маньчжурию. Совет счел приказ не соответствующим благу трудового народа, — отчеканил генерал-майор Туркестанов.

Брусилов поднял тяжелый взгляд на главу контрразведки. Близко знавшие Военного министра замечали, что после славной революции генерал осунулся и похудел, замучившись больше, чем при командовании соединениями на фронте. Армия если и не разваливается как в феврале, то катастрофически далека от состояния, привычного по довоенным годам.

— Три минуты назад мне доложили из штаба гарнизона. Опять недоглядели, господин генерал-майор.

— Виноват, — машинально ответил тот, ни малейшей вины не чувствуя, ибо о мятежных настроениях гвардейских полков докладывал, и не раз, не имея полномочий что-либо предпринять. — Разрешите, наконец, действовать.

— Ежели арестовать большевистско-эсеровскую заразу прямо сейчас, взбунтуются. За ними другие части гарнизона, а там и Кронштадт может полыхнуть.

— Вы правы, ваше превосходительство. Предлагаю тоньше поступить.

— Удивите, Василий Георгиевич.

Князь открыл папку для докладов.

— В столичном гарнизоне полтораста тысяч душ личного состава. По прежним планам они призваны защищать город от внешнего врага или внутренних волнений как в девятьсот пятом и шестом годах. Однако эти части, разагитированные левыми, не только не охраняют порядок, но сами постоянно создают разные напасти. Посему считаю неотложным заменить петербургские полки и уменьшить численность войск, находящихся непосредственно в городе. Мятежников постепенно вывести и переформировать. Членов их так называемых Советов отделить и сослать в арестантские роты, но не в столице, а подальше за ее пределами.

Брусилов опустил набрякшие веки и протер платочком уголки воспаленных глаз.

— Именно так. Наступать, но с умом. Вы отметили самых неблагополучных, вся лейб-гвардия… К вечеру согласуйте с командующим гарнизоном план вывода частей, я поручу штабу определиться с их замещением. Потом займемся Балтфлотом. Тот еще рассадник.

— Разрешите идти? Честь имею!

Министр немедленно отправился на доклад к Государю, тот собрал Временное правительство. Наученные опытом февраля, они понимали — достаточно упустить вожжи, и столичные вояки начнут сражаться со своими.

Эсеры и социал-демократы клялись, что Петросовет не уполномочил солдатские Советы отменять решения командования, те учинили самодеятельность. Полковые сборища делегируют депутатов в городской Совет, но сами ему не подчиняются. Демократия-с!

К вечеру созрело совместное постановление Государя и правительства о некоторых реформах в армии. Для начала Александр лишил старые гвардейские полки, отличившиеся скорее дворцовыми переворотами да декабрьским бунтом на Сенатской, а не боевыми качествами, приставки «лейб». По новой Конституции, пусть временной и Думой пока не утвержденной, в России все равны. А право быть гвардейцем зарабатывается на ратном поле, но не славой давно умерших предков и шагистикой на парадах.

В том разделе постановления, что написан не для прочих ушей и глаз, Император закрепил запрет на создание Советов для новых гарнизонных частей. Отныне в самом городе останутся полки, непосредственно занятые охраной Зимнего, Петропавловской крепости, Военного и Морского министерств, да учебные установления армии и флота. В столичную губернию стягивать части, заслуженные на фронте и с патриотическими традициями, казачьи и «дикие» мусульманские дивизии. Убрать от Питера подальше, не ближе чем за пятьдесят верст, учебные батальоны с необученными и нестойкими рекрутами.

Брусилов отверг план Туркестанова первыми тронуть с места самые мятежные гвардейские полки, справедливо полагая, что не только в Маньчжурию, но выдвижение в Тверь они сочтут не соответствующим благу трудового народа. За две недели фронтовиками, казаками и «дикими» заменили сравнительно умеренных, не сопротивляющихся отправке во внутренние округа России, и уже там полки расформировали, отделив самых рьяных бунтовщиков. И только после этого объявили летние лагерные учения преображенцам, семеновцам и волынцам.

Отвезенные в поля близ района Тосненской слободы, герои-гвардейцы первым делом закатили грандиозный митинг. Под теплым июльским солнцем бегать в атаку, пусть учебную, им вообще не хотелось. Выезд за город они приняли за приятный променад.

— Митингуют? — спросил у Туркестанова генерал Эверт, гарнизонный командующий. Штаб операции они расположили на небольшой возвышенности верстах в четырех к западу от слободы, откуда армейский сброд просматривался отчетливо.

— Видать, закончили, ваше высокопревосходительство. Разбредаются по батальонам и ротам. У них спиртное есть в достатке. Отобедают, употребят, тогда и начнем.

— Прикажу собрать офицеров.

— Ни в коем случае! — вскинулся контрразведчик. — Среди младших полно разночинцев, они сочувствуют левым.

— Вы отдаете себе отчет, Василий Георгиевич, что сделает с офицерами пьяная солдатня при слухах об отправке на фронт?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. Однако они сами виновны в том, что довели свои подразделения до неповиновения. Вы же знаете, столичная гвардия, белая кость. Ротные своих ванек не чаще чем раз месяц видывали. Вот и доигрались. — Спохватившись, князь добавил: — Уповаю на Бога, что обойдется без жертв.

Сам он иллюзий не строил. Солдат вывели в поле с винтовками, но без боеприпасов. Однако при том беспорядке, что царил в трех мятежных полках, нет сомнений, что по карманам у каждого горсть-другая патронов завалялась непременно. Револьверы унтеров заряжены, да и штыки в количестве десяти тысяч — не шутка. Где-то среди солдат бродят удальцы, что безнаказанно убивали офицеров в феврале. Они-то понимают, что без защиты революционных дружков им уготованы кандалы.

В 14.30 Эверт вызвал «на совещание» офицеров от командира полка до командиров рот, не доводя им коварный замысел. В три часа пополудни разомлевшие от зноя, необычной сытости и водки воины услышали гул множества моторов. В промежутки между полками устремились бронеавтомобили с пулеметными башенками, кольцо окружения замкнули танки, за которыми виднелись казаки.

Солдаты всполошились. Праздничный променад получил слишком неожиданное продолжение.

Из черного раструба на бронеавтомобиле послышался громкий голос:

— Приказом командующего гарнизоном генерала от инфантерии Эверта Семеновский, Преображенский и Волынский полки отправляются для дальнейшего несения службы на Дальневосточный фронт. Построиться в ротные колонны для движения на станцию Тосно.

Что должно происходить в нормальных воинских подразделениях, не разложенных пропагандой? Командир доводит и уточняет приказ до младших командиров, после чего он исполняется. Или хотя бы создается бурная видимость исполнения сего приказа.

Туркестанов поднес бинокль к глазам, как и многие стоявшие на холме офицеры, а также пара генералов. Застрекотал аппаратом оператор, накручивая блестящую ручку.

Секунд пять не происходило вообще ничего. Затем началось шевеление, над полковыми лагерями понеслись первые крики: нас предали, нас обманули! Действительно, отправка боевой части на войну есть бесспорное предательство, с точки зрения тех, кто желает рвать глотку в тылу и совершенно не чает лезть под пули.

— Повторяю, ротными колоннами… — Голос из рупора потонул в нарастающем реве пьяного возмущения.

Солдаты вскакивали, размахивали винтовками, что-то орали. Князь водил биноклем, но ни малейшей попытки навести порядок и тем более построиться не узрел. Ему кинулось в глаза, как из толпы вырвался поручик в расхристанном мундире и опрометью помчался к танкам. Солдат из той толпы делово передернул затвор, прицелился вслед, выстрелил. Снова схватился за затвор, тут коротко рявкнул башенный пулемет. Стрелок повалился на бок, рядом грохнулся другой солдат, ничего не делавший и тупо глазевший на танки.

Хлопки первых выстрелов словно сигнал дали. Стрельба понеслась со всех сторон, беспорядочная, большей частью в воздух.

Взвизгнула пуля, рикошетом отскочив от брони ближайшего танка. Туркестанов обернулся к Эверту и встретился с ним взглядом.

— В нас стреляют, мер-рзавцы! В Австро-Венгрии пулям не кланялся и здесь не буду. Семченко! — позвал командующий ординарца. — Повторить приказ по танковым ротам — стрелять только в применяющих оружие или в попытке прорыва. — Он снова обернулся к контрразведчику: — А вы говорили «без жертв».

Между кольцом окружения и мятежниками двинулись два танка. Прикрываясь их броней, казаки разматывали проволочное заграждение, опутывая им восставшие полки. Пусть без врытых в землю столбов набросанные сплетения колючки не так полезны, они огородили зону бунта, отделив верные правительству части от восставших.

Пока игольчатое кольцо не сомкнулось, первыми на прорыв бросились самые «сознательные» — волынцы во главе с унтером Кирпичниковым. Они сплотились, опустили штыки и численностью до двух рот двинули на танки и казаков без единого выстрела.

Очереди из десятка пулеметов, слившиеся в грозный гул, кого-то отрезвили, а часть революционных солдат, как по команде, бросилась на колючку. Пулеметы снова взрыкивали то здесь, то там, чаще паля поверх голов, нежели на поражение.

Попытки прорваться или отстреливаться продолжались около часа. Казаки потеряли дюжину человек, у мятежников число погибших явно перевалило за сотню, многие ранены. Как только стрельба утихла, снова ожил репродуктор:

— …Выходить без оружия группами по пять человек!.. Вынести раненых для оказания помощи… Сопротивляться бесполезно…

Поле побоища убирали до рассвета, сваливая трупы в грузовики для захоронения в ближайших карьерах. Их не только не опознавали, но и не считали. Христианского погребения удостоились только казаки.

Выслушав доклады, Эверт перекрестился:

— Этого до самой смерти не забуду. Бог не простит.

— Гордиться нечем, Алексей Ермолаевич, — согласился князь. — Дело грязное, однако же непременно необходимое. Кровь пролили, но куда больше сберегли. Нас поймут.

В число способных понять и тем более простить никак не вошли редакторы левых газет, коих в свободной России развелось что блох на бродячем барбосе. Подавление восстания трех полков на газетных полосах превратилось в безжалостное истребление, в котором погибло девяносто процентов солдат — точное количество не сосчитать, потому как жалкие остатки свели в батальон и отправили за Урал. Левая трескотня вызвала новые волнения и демонстрации. Когда они утихли, Туркестанов пригласил на встречу в конспиративной квартире агента, которого не видел несколько лет.

— Здравствуйте, Иосиф.

Человек небольшого роста, с рябым от оспы лицом и пышными кавказскими усами подозрительно зыркнул на Лаврова, поздоровался кивком, не подавая руки, и чуть боком устроился на стуле. Напряженная поза его говорила о ежесекундной готовности вскочить, бежать или драться.

— Чем обязан, господа жандармы?

Голос негромкий, но резкий, неприятный, силен грузинский акцент.

Лавров не без удивления разглядывал большевика. Странная персона. И зачем он нужен? Агентура должна быть хотя бы лояльной, дабы оставалась полезной. Враждебность кавказца сквозила в каждом его движении.

— Давно не виделись, Коба. Пришло время напомнить, почему ты, убивавший охранников при эксах, отделывался легкими ссылками, из которых всякий раз бежал, и ни разу не познакомился с виселицей.

— А-а, угрожать изволите? Расскажете, что Джугашвили — агент охранки? Так пробовали уже. Исидор Рамишвили клеветал, товарищи ему не поверили, мне поверили.

— Правильно. — Князь нарочито сохранил благостный тон, не реагируя на выпады. — У Исидора не было твоих доносов на него и расписки под обязанием сотрудничать с охранным отделением.

Кавказец промолчал.

— Если сопоставить ваши доносы с датами задержания ваших же товарищей, удивительно печальная ситуация складывается, — дожимал генерал.

— Не было такого, чтобы из-за меня арестовывали!

— А вот тут, голубчик, уж скорее поверят репортеру какой-нибудь меньшевистской газеты, которому в руки попадут собственноручно составленные тобой бумаги, подкрепленные рапортами охранки и жандармерии. Время нынче революционное, сиречь беспорядочное. Мало ли кто заберется в архив распущенных служб.

— Что вам надо? — нехотя выдавил Джугашвили после тягостной паузы.

— Только сведения, любезный.

— Сведения… Потом новый шантаж! Так всю жизнь меня терзать собрались? Не менее чем половина революционеров делала вид, что с полицией ручкалась. Ульянов, Азеф. Во имя революции с кем только иметь дела не будешь. Даже с вами.

— Вот и славно. А что до «всю жизнь», можем договориться. Сейчас время сложное, переходное. Как только всенародно избранная Дума власть возьмет да окрепнет, ей ваши революционные происки не страшны. Скажем так: через год после открытия первой думской сессии я сжигаю обязание, шесть доносов и личное дело агента Джугашвили. После этого любым словам цена — копейка.

— Обманете.

— Княжеским словом, знаете ли, не разбрасываются.

За невысоким лбом, увенчанным угольно-черными густыми волосами, забурлила мысль. Иосиф несколько раз сжал и ослабил кулаки, при этом левая рука двигалась чуть хуже.

— Ладно. Только два условия. Никто больше не знает, — Сталин кивнул на Лаврова. — Не надо больше приводить других. Второе. Я ничего не пишу. Надо — слушайте.

— Вы убедительны, Иосиф Виссарионович. Будем считать, что договорились. Расскажите теперь, как продвигается союз левых эсеров и большевиков, что в ближайшее время нам ждать от вас.

— Закурю, да? — Агент вытянул папиросу и, не дожидаясь разрешения, закурил. — На следующей неделе состоится объединительная конференция партии социалистов. Мы отказываемся от слов «социал-демократия», скомпрометированных меньшевиками сделкой с царизмом.

— А как же ваши разногласия по аграрному вопросу?

— Вах, решим после революции во внутрипартийной дискуссии.

— Но ведь революция уже состоялась, — подал голос штабс-капитан.

— Газеты читайте, господин полицейский. Мы считаем, что революция предана. Фабрики и заводы остались у капиталистов, земля у помещиков, трон у царя.

— То есть нужно еще одно восстание? — уточнил Туркестанов.

— Вы же не отдадите власть добровольно в руки трудящихся.

— Мы уже ее отдали. Вы все получили равные избирательные права. Дума решит, как стране жить дальше.

— Чепуха, — отмахнулся Сталин. — Деньги-то у вас. Обманом и посулами навяжете крестьянским избирателям депутатов из буржуев. Ничего не изменится. Пока власть не возьмут Советы, представляющие рабочих и крестьян, народ не получит свободу.

— Отставим общие рассуждения, мы не на митинге. Когда планируется восстание?

— Как только мы обеспечим свое большинство в Петросовете.

Генерал откинулся на стуле.

— Последний вопрос. В вашей объединенной партии есть три группы вождей — Спиридонова с эсерами, Троцкий с бывшими трудовиками и вы со Свердловым. Между собой за власть не передеретесь, ежели восстание победит?

— Там решим, — глухо ответил Сталин.

Оба контрразведчика поняли, что вопрос задел за живое. Товарищам по партии революционер доверял не больше, чем полиции.

— Чье ослабление выгодно лично вам? — не удержался Туркестанов.

— Троцкого, — без раздумий ответил грузин. — Потом Свердлова. Спиридонова психически нездорова после каторги. У нее нет будущего. Совсем нет. Троцкий и Свердлов на днях в Кронштадт собрались, к Центробалту в гости.

— Благодарю вас. — Генерал поднялся. — Как и договаривались, больше никто не будет посвящен. О следующей встрече вас уведомит господин Лавров.

— До свиданья, — буркнул Сталин тоном «чтобы вы сдохли».

— Дмитрий Владимирович, как вам сей субъект? — Князь раскурил трубку после ухода революционера. Полицейский подход «покурим вместе» для установления контакта здесь явно был не гож.

— Страшный человек. И вы дали слово уничтожить его досье? Его стоит опасаться лично. Горцы, кинжал, кровная месть.

— Я не кидаюсь словами и досье уничтожу. Как и его самого. Вы решительно правы. А нам придется срочно помогать социал-демократам и эсерам в удержании большинства в Петросовете.

— Так точно, Василий Георгиевич. — Штабс-капитан на секунду смешался, потом высказал наболевшее: — Отчего так уповают на выборы и Думу? Та же говорильня, что при прежнем Императоре. А эти чертовы Советы не распустились после Конституции и потом не разбегутся. Стало быть, рано или поздно нам их разгонять.

— Больно говорить, а только вы можете оказаться правы, штабс-капитан. И мы не сможем вывести штатских на поле у Тосно. Что у нас по Балтфлоту?

— Как всегда, брожения. Анархисты, будь они не ладны.

Князь пыхнул трубкой, пытаясь ухватить за хвост ускользающую мысль.

— Слабость наша в том, Василий Георгиевич, что, кроме как приказывать да наказывать, ничего не умеем. Вспомните сегодняшнего гостя. Как убежденно говорит, стервец! Пролетарии, помещики, капиталисты. А у нас даже «за веру, царя и отечество» нельзя крикнуть, ибо вера и царь православные, а ныне все церкви Конституцией уравнены. Что, армии и народу сказать больше нечего, кроме как «все на выборы в Государственную думу»?

Лавров встал, одернул легкий летний китель.

— В феврале балтийских разгильдяев от бунта удержал Макаров. Без должности, заурядный отставник на пенсионе, одним только авторитетом да умом мозги им вправил.

— Правильно! — Князь тоже поднялся. — В армии и на флоте должны быть такие люди, умеющие правильные слова за Отечество сказать и левых краснобаев переспорить. Непременно доложу Брусилову.

Однако до полемики между правительственными и левыми ораторами произошло одно событие, изрядно изменившее положение дел в столице и в Кронштадте. Рано поутру через два дня после встречи контрразведчиков со Сталиным эсминец «Дерзкий» отшвартовался у причала на Крестовском острове, принял компанию людей в партикулярном платье и взял курс на Котлин.

Короткий рейс боевого корабля не согласовывался с командованием Балтфлота. Революционный матрос Дыбенко предъявил вахтенному офицеру мандат, подписанный Центробалтом и Петросоветом о доставке группы товарищей на остров. Там они разбредутся по экипажам, объясняя матросам истинную правду о революции. В качестве главного довода Дыбенко показал мичману «маузер».

В просторном помещении склада за Петровской гаванью руководители объединенной социалистической партии устроились на совещание с моряками-анархистами. Много противоречий в марксистской и анархической программах, посему матросские авторитеты пожелали убедиться, что сухопутные революционеры не наболтают лишнего.

— Главное — враг у нас один, — стукнул кулаком по столу революционный матрос Железняк, опоясанный пулеметными лентами, хотя непонятно зачем; в качестве оружия на нем висел «маузер», рядовому моряку не положенный. — Это царское Временное правительство, капиталисты-эксплуататоры, офицеры и жиды!

Глянув на левых гостей, матрос Железняк понял, что с последним погорячился. Социалисты сделали вид, что ничего не заметили.

Продолжить политико-национальный обмен мнениями не удалось. Дверь склада распахнулась ударом, внутрь хлынули солдаты, столь непривычные в городе военных моряков. Почему охрана собрания их пропустила, спрашивать не пришлось, слишком много солдат.

— Митингуем, товарищи? Славное дело. Для укрепления боевого духа армии и флота, бесспорно, полезное. — Штабс-капитан Лавров протиснулся через пехоту к покрытому кумачом столу. — Правительство и Военное министерство решили всемерно поддержать ваши благие начинания.

Железняк и Дыбенко ухватились за рукоятки «маузеров», тщетно пытаясь увидеть сочувствие в лицах солдат — таких же рядовых Империи, как и они сами, только в пехотной форме.

— Железная дивизия, — шепнул Дыбенко, увидев нашивки.

Второй революционный матрос, фамилией созвучный названию соединения, ничего о ней не слышал и попробовал заголосить:

— Товарищи! Братья! Буржуазное правительство обманом вас заставляет поднимать оружие на таких же…

— Ма-алчать! — рявкнул унтер с двумя Георгиевскими крестами на груди. — Такой сволочи я не брат. Пока мы в Австрии кровь проливали, ты жировал, тыловая сука?! Ваше благородие, дозвольте его прямо на месте и к стенке. По законам военного времени.

— Отставить! Товарищи революционеры получают возможность на деле, а не словами доказать свою пользу Отечеству. Вы призывного возраста, стало быть, подлежите мобилизации и отправке на Дальневосточный фронт.

Социалисты замерли, осознав уровень подлости, явленной контрразведкой. Первым опомнился эсер Прош Прошьян:

— Возмутительно! Да и не подлежим мы призыву — сплошь каторжане.

— Спешу обрадовать. По высочайшему указу Его Императорского Величества осужденные прежним режимом революционеры признаны невиновными и несудимыми. Стало быть, служба в армии — ваше право и священный долг перед Отечеством.

— У меня туберкулез с каторги…

— В армии хорошие врачи. — Лавров повернул голову и выразительно глянул в еврейские глаза Яши Свердлова. — А в силу равенства наций право записи в армию ныне распространяется и на подданных иудейского происхождения, коих, как вижу, между социалистов изрядное число. Мазл тов, рекруты!

— Я — женщина! — Мария Спиридонова нашла-таки единственный аргумент, позволяющий уклониться от призыва.

— Вижу, сударыня, — учтиво кивнул штабс-капитан, хотя коротко стриженную эсерку в мужском пиджаке и непрерывно дымящую папиросами сложно признать за даму, по крайней мере с первого взгляда. — Вас отвезут в Питер.

— Не нужно мне ваших жандармских любезностей! — Эсерка резко встала. — Меня отвезут на «Дерзком».

— Тут — увы. Знаете ли, Тихоокеанский флот тоже нуждается в революционной агитации. Посему экипаж эсминца, весь состав Центробалта и сто шестьдесят матросов согласно моему списку переводятся на Дальний Восток. — Лавров вежливо улыбнулся. — На время пути нижайше прошу сдать оружие.

Безо всякой команды винтовочные стволы, увенчанные штыками, колыхнулись в сторону матросов. По обветренным солдатским лицам видно — не колеблясь тиснут на спуск. Дыбенко выдал матерно-революционную тираду и швырнул «маузер» на стол, его примеру последовали Железняк и остальные «братишки». Когда восклицания стихли, Лавров не удержался от прощальной шпильки:

— По пути организуйте Совет вагонных депутатов и митинги с пассажирами. Негоже навыки терять.

В штаб Врангеля полетела по проводам депеша с приказом организовать отдельный батальон для подобных матросов и рекрутов. Лучше на островах, подальше от здоровых частей и экипажей.

В тылу продолжалась борьба, от которой исход русско-американской войны зависел больше, нежели от событий на Дальнем Востоке. К сожалению, здесь и «нашими», и «врагами» выступали подданные Российской империи, совершенно уверенные в своей правоте и пользе Отчизне. Поди разбери, кто из них прав…

Глава четвертая

Монарх Кореи Сунджон, пышно именуемый Императором, объявил тотальную мобилизацию армии, срывая селян с рисовых полей и рискуя вызвать голод. Глядя на возню вокруг полуострова, он понимал — стоит американцам добиться успехов в борьбе с русскими, Япония немедленно вступит в войну. Янки удовлетворятся форпостом, а у микадо территориальные притязания куда шире — Корея и Маньчжурия.

Армия Страны утренней свежести и сейчас слабее японской. Однако есть боевой опыт, не забыта воинская слава, когда побежденные, оборванные и безоружные самураи с позором грузились на корабли как скот, покидая свободный отныне полуостров.

Оружия много, хватает на миллионную армию. Только очень разное — английское, французское, русское, японское, десятки калибров винтовочных и артиллерийских боеприпасов. Флот — лишь береговая охрана из брошенных японцами миноносцев и прочих малых кораблей.

Корея вытянута, имеет огромную береговую полосу, превратить которую в неприступную совершенно немыслимо. Грубый и лихой русский ротмистр Врангель, перед прошлой войной умыкнувший императора из Пхеньена, вырос на службе до генерала и не преминул по старой памяти съездить в Сеул, навестив правителя и наплевав на дипломатический протокол о подготовке к встрече с августейшей персоной.

Врангеля проводили в дальний покой императорского дворца, подчеркивая сугубую приватность встречи. Сунджон не стал упрекать гостя в нежелании отбивать поясные поклоны, по-европейски протянул руку и предложил удобное кресло, памятуя, как в прошлые годы его спаситель кривился, раскорячиваясь на циновке. С возрастом спина не становится более гибкой.

— Вам наверняка известно, Ваше Величество, что третьего дня Порт-Артурская эскадра уничтожила американский конвой под японским флагом.

Император царственно кивнул.

— Не менее двух потопленных судов там и правда были японскими. То есть наша с ними война понемногу разгорается снова, хоть и без объявления.

— Вы ожидаете, что Корея также начнет воевать с Японией?

Вопрос можно трактовать двояко: о готовности корейской армии ударить по японцам в силу союзнического долга русским или о возможности нападения на Корею. Но барон, человек прямой, как уланская пика, не признавал разговоров вокруг да около.

— Не считаю, что вы должны начинать первыми.

— Но русские дипломаты именно к этому меня и толкают.

— Дурачье! Простите, Ваше Величество. Как только в Токио почувствуют слабину, развяжут войну и с нами, и с вами. Они повод всегда найдут, хотя бы Цусимские острова и не выплаченный до сих пор долг за прошлое поражение. Я не специалист в международном праве, но у вас особых обид не вижу. Стало быть, вам предстоит готовиться к отражению японского нападения, мне — к взаимодействию с вашим штабом.

— Немедленно распоряжусь. — Император замечательно говорил по-русски, проведя год среди русских советников, не освоивших, как водится, и десятка слов на местном языке. — Наша стратегия основана на быстром передвижении войск по железным дорогам и рекам внутри страны к месту высадки вражеского десанта.

Врангель одобрил. Не застраивать же побережье линией фортов.

— До начала боевых операций мы также поможем нашему союзнику. Пока у Кореи с японцами худой и формальный мир, наши суда заходят в их порты. И в Циндао, и на Хонсю. Мой Генштаб владеет схемой размещения американских войск.

— Премного благодарен, Ваше Величество.

Начальник разведки, прибывший на встречу с Врангелем, быстро заговорил. Переводчик едва успевал за ним.

— В Циндао, ваше высокопревосходительство, до восьмидесяти тысяч американской армии, не считая экипажей кораблей. Не хватает продовольствия. Они не собирались задерживаться. Военные лагеря скучены. Не налажена оборона. Укреплена только японская пехотная дивизия. — В подтверждение слов офицер вручил пачку листиков, мелко и красиво исписанных иероглифами. — Мы все молимся за русскую армию, господин генерал.

В самолете на пути в Порт-Артур Врангель заставил переводчика прочитать по-русски «писанину макак». Штабной специалист по Корее проглотил неуместную реплику и огласил доклад по обстановке в Китае вокруг злополучного полуострова.

В Порт-Артуре генерал швырнул листки Колчаку.

— Слушай, брат мой Васильич! Через день-два наши хитромудрые получат ответ из Парижа — согласен ли Дядя Сэм замириться. Но мы его заранее знаем.

— Скажем так, предполагаем с высокой долей вероятности, — ответил осторожный командующий флотом. — К чему клонишь, Петр?

— Корейцы убеждают, сейчас самое время по ним на суше ударить, пока янки в растерянности. Сам гляди. Вокруг бухты у них малая полоска земли, солдатня там что консервы в банке. Вывезти не на чем, ты им полтораста тысяч грузового тоннажа угробил. В Китае бардак, как всегда, за власть спорят цареныш Пуи и генеральская свора вокруг него. Готовь корабли к десанту, — барон ткнул карандашом в точку на китайском побережье.

— С Генштабом, естественно, согласовывать не собираешься? Я всегда знал, что ты сорвиголова. Не думал, что настолько.

— Подумаешь. Ну, высадим пару-тройку дивизий в нейтральной стране. Промахнулись в темноте на пару километров. Хреновые у тебя штурманы, адмирал.

— Так Циндао — тоже японская, сиречь нейтральная земля. После этого самураи точно не выдержат и влезут в войну армией и флотом.

— Саша, не переживай. Чай, не первый раз вместе воюем. На расположение их дивизии сбросим вымпелы с вежливой просьбой не вмешиваться, куда не просят. Узкоглазые не трусы, но с дисциплиной у них сурово. Без приказа из Токио не сунутся. Не то что мы с тобой. А пока суд да дело, вокруг бухты вырастут горки из американских трупов. В эдаком пейзаже самураям точно воевать не захочется.

— Там еще флот в бухте, не забывай.

— Ну уж нет. Кто у нас адмирал? Вот и решай с флотом, чтоб он никому глаза не мозолил.

После этого военного совета, произошедшего в нарушение всех и всяческих правил планирования стратегических операций, воинской субординации и международного права, к Порт-Артуру выдвинулись танковая и кавалерийская дивизии, а подводные минзаги уплотнили осаду эскадры.

Глубокой ночью на 14 июля в тропической тьме вспыхнули два ярких огня. Два буя с электрическими лампами и гальваническими батареями внутри русская подводная лодка установила в створе прохода к бухте Цзяоджоу. Их заметили с берега, пробовали обстрелять, потом послали катер. Опередив его, низко над водой прогудел самолет, ориентируясь по этим огням. Он чуть набрал высоту над бухтой и сбросил осветительные ракеты на парашютах, выхватившие из мрака корпуса американских кораблей. Спиралью набрал высоту и снова сбросил медленно опускающиеся светляки.

Возможно, кто-то из морских офицеров слышал о тактике ночного налета, совершенного у устья Вислы. Одно дело — понаслышке. Теперь пришло время увидеть воочию.

На каждом линейном корабле или крейсере есть прожекторные посты. Но никто не обучен отыскивать атакующие аэропланы в ночном небе. Зенитных ночных стрельб не только никто не проводил — о таких американский флот слыхом не слыхивал. Поэтому если и удавалось зацепить лучом русского, то попасть и сбить до пуска торпеды — никак. Вдобавок морские монстры стояли неподвижно на якорях и причальных бочках, создав наилучшие условия для прицеливания. Даже противоминные сетки не спустили: по закону нельзя топить суда в порту нейтральной страны.

В первую группу налетчиков вошло всего двадцать одномоторных С-22, но американским морякам показалось, что русских сотни. За считаные минуты бухта заполнилась громом торпедных взрывов, канонадой рвущихся погребов и частыми хлопками боеприпасов, рвущихся в горящей боеукладке башен малого калибра. Это был даже не ад. Библейская преисподняя — сущий курорт по сравнению с бухтой Цзяоджоу в страшную июльскую ночь.

Вторая волна торпедоносцев не увидела американскую эскадру! Водное пространство покрылось густейшим дымным облаком, из которого как грозовые отблески пробивались отсветы пожаров и взрывов. Где-то в черную гарь врезались клубы пара. То лопались машинные котлы кораблей, стоявших под парами.

Набрав дистанцию, дабы не случилось столкновений, «сикорские» нырнули в облако, удерживаясь немного выше топов мачт. Торпеды, пущенные наугад, все равно находили цели куда лучше, чем в открытом море по движущимся корпусам. Зенитная стрельба, и вначале неплотная, пропала совсем — артиллеристы не то что аэропланов, собственных стеньг не видели.

Торпедоносцы улетели, а в предрассветных сумерках началась вторая фаза трагедии: четыре линкора и отряд линейных крейсеров обрушили лаву огня из главного калибра по расположению американских дивизий.

Над Циндао метался разведчик, пытаясь корректировать стрельбу. Удавалось плохо — к дыму пожаров прибавились облака сухой пыли. С борта самолета едва проступали очертания бухты, в окутавшей ее мути мелькали яркие вспышки разрывов. В одном пилот и летнаб были солидарны: ни за какие жизненные блага они не согласились бы оказаться внизу.

Там действительно воцарился кошмар. Тяжелые корабельные фугасы, попадая в скопление солдат, порой уносили десятки жизней за раз. В считаные минуты восточный берег бухты стал похож на песочницу, которую расковырял лопатой сумасшедший исполинский ребенок. О каком-либо порядке уже не было речи. Люди метались среди взрывов, обезумевшие от ужаса и нестерпимого грохота. Кто-то прыгал в воронки в надежде укрыться, теряя сознание от пироксилиновой вони, кто-то молился, пытаясь словами, обращенными к Богу, перекричать творившийся вокруг кошмар. Стонали раненые; казалось, они беззвучно открывают рты, не в силах воплями заглушить гром разрывов. Оторванные головы и части тела, вывернутые внутренности, окровавленные ошметки устлали квадратные мили, адскими птицами летая в воздухе по воле ударных волн. Носились лошади, сорвавшиеся с коновязи, топтали людей и умирали вместе с ними — осколки фугасов легко находили их крупные тела.

Вдруг все стихло по воле невидимого дьявольского режиссера. На узкой полоске земли между бухтой и невысокими скалами, где полчаса назад ровно стояли ряды американских палаток и совершенно неаккуратно лачуги, изображавшие город Циндао, уцелевшие поднимались на ноги. На самом деле живых и не раненых осталось гораздо больше, пусть оглохших и деморализованных. Из-за разорванных барабанных перепонок они не услышали, а скорее ногами почувствовали нарастающее дрожание почвы.

Обойдя порт и скалы с севера по китайской территории, на разбитое побережье двинулись танки, растянувшись четырехкилометровым фронтом атаки. За ними — казаки.

Обычно бронетанковые части наступают в сопровождении пехоты. Нарушая множество правил, включая эти, Врангель велел пехоту не брать, забить боевое отделение вторым набором фугасно-осколочных выстрелов. К пулеметам патронов также не жалеть.

Когда ошалевшие солдаты поняли, что торпедирование флота и артобстрел были лишь цветочками, воли к сопротивлению не осталось практически ни у кого. Танковые снаряды и пулеметные очереди унесли неизмеримо больше жизней, а уже на первом километре гусеницы приобрели грязно-бордовый цвет, перемалывая пришельцев из-за океана. Забившихся в снарядные воронки достали казаки, не слезая с коней: взмах шашки — и готово.

У пожарищ Циндао русские развернулись, повторно прошли вдоль бухты. Уцелели лишь самые разумные американцы, бросившие оружие и разбежавшиеся по скалам. Танки двинулись к северному берегу.

Танковый комдив генерал Кутепов связался с командующим эскадрой:

«Первому Тчк Прогулку по берегу заканчиваем Тчк О состоянии кораблей противника доложить не могу Тчк Бухта затянута дымом Тчк Седьмой».

«Седьмому Тчк Заканчивайте и на исходную Тчк Первый».

Адмирал не торопился. Можно спокойно забрать с берега десант и обождать, когда дым над останками американских кораблей хоть немого рассеется. Тогда контрольный заход торпедоносцами — и домой. С победой!

Противоположное настроение царило в американском штабе экспедиционного корпуса на базе Оминато, что на севере Хонсю, спустя сутки после ухода русской эскадры от Циндао. Генерал МакГоверн получил донесение о составе потерь после боя на Шаньдунском полуострове. Нужно докладывать в Министерство обороны и президенту, тем более сведения туда уже просочились по линии МИД. Китайцы заявили протест в связи с тем, что по полуострову бродят многие тысячи оборванных американских солдат с оружием. И чего им не сидится на японской базе в Циндао?

Американский военачальник, сухощавый немолодой мужчина с грубым лицом кавалерийского рубаки, переложил бумажки в раздумьях, что делать в непростой ситуации. В каждом генерале, дослужившемся до столь высоких должностей, как МакГоверн, пропал великий писатель талантом не ниже Шекспира. Военная фортуна переменчива, поражения неизбежны, и чтобы они не прервали карьеру, требуется очень правильно о них сообщать вышесидящему руководству.

В литературной мастерской генерала сидели и вопросительно поглядывали на босса начальник штаба полковник Уильямс и начальник отдела майор Олбрайт. Как водится, генерал давал установку, майор писал, полковник корректировал. Командиров дивизий и эскадр МакГоверн в сие таинство не посвящал — пусть сами учатся писать.

— В результате артиллерийского обстрела уничтожено более десяти тысяч солдат и офицеров 6-го Аризонского…

— Отставить, майор. Донесение нельзя начинать с потерь. Сначала об успехах. Необходимо создать правильное настроение у читающего. Что у нас хорошего? Ну, хотя бы про торпедную атаку.

— О ней мы докладывали неделю назад, сэр, — осторожно вякнул начштаба, коротконогая мутная личность с нездоровым цветом лица.

— И что? Америка должна знать своих героев, с одного раза может забыть.

— Да, сэр. Пишу: в результате торпедной атаки подводных лодок с бортовыми номерами 23, 27 и 34 на русскую эскадру поврежден линейный крейсер «Михаил Романов» и потоплен легкий крейсер «Онега».

— Стоп! — вмешался полковник. — Поменяй местами — потоплен крейсер «Онега»… Какие трудные русские названия! И поврежден «Романов». Записал? Уничтожен — звучит весомо, а по поводу класса кораблей… Неужели вы думаете, майор, что господин Президент Соединенных Штатов Вудро Вильсон полезет в справочник выяснять тоннаж русских посудин?

— Нет, сэр!

— Добавь «успешной», — прогундосил генерал. — В результате успешной торпедной… И так далее.

— Да, сэр. — Майор поставил закорючку. — Мы «двадцать седьмую» потеряли, сэр.

— Но тоннаж потопленного русского корабля больше, чем у нашей субмарины. Значит — успешной. Не перечьте мне, майор.

— Простите, сэр. Переходим к описанию боя в Циндао? В то же время в результате нападения на расположение 6-го Аризонского полка, 11-й сводной Мичиганской бригады…

— Отставить! Мне не нравятся подобные обороты — «в то же время», «однако», «несмотря». — Полковник повертел карандаш в руках, склонил голову и заглянул в черновик. — Министр обороны сразу раскусит: сейчас речь пойдет о неудаче. Ведь мы удержали Циндао? Никто не оспаривает. Противник убрался с поля боя? Несомненный успех. Пишите, Джек Лондон.

Напоминающей скорее лощеного отличника Вест-Поинта, нежели сочинителя «Белого клыка», майор старательно заскрипел пером.

— Самоотверженными усилиями 6-го Аризонского полка, 11-й сводной…

— Уже лучше, — оценил генерал. — Не забудьте добавить, что наши оборонялись от численно превосходящих сил противника. На это можно все списать.

— А потери? — уточнил писарь в офицерских погонах. — У нас огромные, у них — пшик.

— Но ведь и у них не обошлось. Аэроплан упал в бухту, сгоревший танк бросили.

— Так что писать, сэр? Равные потери?

— Ну нет! Зачем так прямолинейно? Нельзя врать, особенно если ложь проверяема. Вы только что подчеркнули, что у нас больше, у них меньше. То есть сопоставили. Потому пишите: в результате боя стороны понесли сопоставимые потери.

— …сопоставимые. Написал. А что касаемо флота? У них вообще никто не потонул.

— А тут, — весомо ввернул генерал, потирая героический сабельный шрам на лбу. — Тут мы напишем горькую правду. Она придаст искренности тексту. Мы понесли значительный урон.

Майор и полковник переглянулись. Не считая двух деревянных тральщиков да эсминца, эскадра в полном составе опустилась на дно бухты Цзяоджоу. Кстати, там мелко. Часть кораблей — как живые. Даже название можно прочесть на кусках бортов, торчащих из-под воды.

— Может, с «Потомака» воду откачают… — нерешительно протянул майор. — Тогда хотя бы не один эсминец выжил.

— Так или иначе, слово «значительный» слишком сильное, — отрезал Уильямс. — Лучше «существенный». Или даже «заметный».

Ну да. Осушить «Потомак», и ущерб можно вообще не замечать. Майор промолчал.

— Итак, Олбрайт, зачитайте весь текст. У меня скоро сеанс связи с президентом.

Майор приподнял исчерканный листик с победной реляцией: русских потопили, Циндао удержали, но под напором превосходящих сил понесли заметные сопоставимые потери.

— Годится! — У генерала даже настроение приподнялось от «очень скверного» до «умеренно паскудного». Но его тут же испортил японский заместитель министра обороны.

— Император желает знать ваши ближайшие планы, сэр генерал, — поклонился самурай.

— Самые решительные. Вместе с вами грузимся, объединяем отряды линейных кораблей и крейсеров. Потом берем Владивосток!

— Как вам угодно, МакГоверн-сан, — поклонился японский генерал. — Осмелюсь только заметить, что наши договоренности несколько другие. Вы обещали накопить армию в Циндао, высадить ее под Порт-Артуром, связать там русские силы. Мы обязались нейтрализовать корейского союзника России. А после вашего десанта на Владивосток совместно продвигаться в Маньчжурии. В Циндао боеспособных войск нет, корабли потоплены, грузовой тоннаж потерян. Русская эскадра в Пусане ориентирована против Оминато и на защиту Владивостока. Я очень сожалею, господин генерал. Боюсь, Император не прикажет начинать войну ни с Россией, ни с Кореей.

— Желтый бабуин! — просипел американец, едва сдерживаясь от того, чтобы не выстрелить через в дверь в спину самураю. — По нашим трупам вздумали в Россию забраться? Не выйдет!

Что именно может получиться после провала планов в Желтом море, генерал сказать не мог. Но и бесконечно сидеть на Хонсю нельзя.

— Уильямс, еще раз объясните, как азиатские дикари смогли расколотить нашу армию.

— Главным образом благодаря авианосным кораблям, сэр. Мы чувствовали себя там в безопасности, так как эскадра простреливала побережье, находясь в бухте как в укрытии. Подобная позиция всегда считалась неуязвимой. Они подошли ночью на расстояние действия аэропланов, осветили корабли и расстреляли их торпедами, потом также безнаказанно приблизили линкоры к порту и накрыли стоянки сухопутных сил.

— Так чего мы боимся? У нас в составе флота авианосец и матка гидропланов. Чем мы хуже? Обойдемся без японских мартышек. Готовьте план атаки на Владивосток.

Про себя генерал добавил — пока Министр обороны или президент не сняли меня с этого поста.

Повторное русское предложение заключить мир с подробным перечислением американских утрат в Шаньдунском сражении и пожеланием Америке больше не терять людей в ненужной обеим сторонам войне легло на стол Вильсону вместе с донесением МакГоверна про «успешные» действия и «сопоставимые» издержки. Пока Президент США усиленно соображал, к какой из двух крайностей ближе истина, а также консультировался с советниками, что делать с русскими и сладкоречивым генералом, на «Потомаке» действительно удалось откачать воду и поставить линейный крейсер на ровный киль.

Вместе с эсминцем сопровождения два корабля собрали на борт дополнительно около трех тысяч человек из других экипажей и остатков сухопутных частей. Остальные разбежались по Китаю в страхе приближаться к месту бойни, прямо-таки из мистического ужаса. Наметив маршрут до Йокогамы, корабли вышли из бухты, сразу же затонув на русской минной банке. Быть может, кто-то и спасся.

Глава пятая

Генерал МакГоверн не знал, что задержка с его снятием с поста командующего экспедиционным корпусом произошла не от литературных дарований штабного коллектива. Более чем сомнительные успехи на Дальнем Востоке совпали с восстанием в оккупированной германцами Англии и невероятном наплыве добровольцев из числа уроженцев Альбиона, желающих освобождать свой ненаглядный остров. Находившиеся в колониях на момент крушения империи, они перебрались в США, осесть не пожелали и назойливо требовали воевать с Германией, а не изображать состояние войны. Изгнанный английский король Георг, вместо того чтобы сидеть и благодарно наслаждаться мирной жизнью, будоражил эту свору призывами незамедлительно освободить Родину. Узнав, что число британских волонтеров превысило полмиллиона, превращаясь в социальную проблему, президент и конгресс постановили перенести усилия на европейское направление.

У МакГоверна не забрали ни единого корабля, воздержавшись гонять их в Атлантику через половину планеты, но и подкреплений не подбросили. Промучившись больше месяца, генерал с трудом наскреб минимально необходимое количество сухогрузов, подумывая уже о заурядном морском разбое, погрузил на них войска из Хонсю, поднялся сам на флагман и дал приказ выдвигаться на Владивосток.

Он не питал иллюзий. Имея двести тысяч общей численности сухопутных сил и экипажей кораблей, он не мог рассчитывать на победу в битве с Российской империей, которая ныне больше не воевала ни с кем, а только лично с ним, МакГоверном. Он надеялся разбить Владивостокскую эскадру, овладеть городом и дать президенту козырь для заключения мира на принципиально иных условиях, нежели это возможно сейчас. Конечно, будь в распоряжении ресурсы, бездарно погубленные в Китае… Об этом поздно сожалеть.

На капитанском мостике «Пенсаколы» генерал чувствовал, почему моряки считают себя высшим сословием и свысока смотрят на «сухопутных крыс». Во-первых, сам линейный корабль — это десятки тысяч тонн брони, оружия и моторов, а не просто винтовка или шашка в руках. Во-вторых, на состояние души влияет безбрежный морской простор и ощущение себя хозяином в нем. А кто усомнится в хозяйских правах, к его услугам четыре башни с орудиями главного калибра в четырнадцать дюймов, по два ствола в каждой, плюс трех- и шестидюймовая мелочь.

И лишь на очень высоком уровне различие стирается. Президент, Министр обороны или даже командующий экспедиционным корпусом управляют и пехотой, и кораблями.

— Радиограмма, сэр.

Из Белого дома? Из Министерства?

Нет, сообщение пришло всего-навсего от воздушного разведчика, оснащенного передатчиком. Как не столь важное, радист вручил его командующему эскадрой, а не МакГоверну.

Весьма просторный мостик «Пенсаколы» заполнен высокими чинами. Генерал непременно имеет при себе пару штабных офицеров для поручений, адмирал тем более. Кроме того, на мостике обычно пребывает капитан корабля, у которого офицеров тоже в достатке. Поэтому помещение напоминает скорее офицерский клуб, нежели командный пост соединения.

— Читайте.

— Обследовано пространство на пятьдесят миль вперед, сэр. Дымов надводных кораблей не замечено. Предположительно виден след подводной лодки.

— Адмирал, я запретил отправку субмарин в этот район.

— Так точно, сэр. Возможно, русская.

— Усильте наблюдение.

Моряк не смог скрыть раздражения. Ох уж эти сухопутные! Удвоить караул, увеличить внимание, утроить силы… Сколько придумано глубокомысленных и пустых команд, которые отдаются начальниками, на самом деле не знающими, что приказать. Какая, к дьяволу, разница — будет там кружиться один или два аэроплана?

— В таком случае разрешите атаковать ее, сэр.

— Конечно. Чего вы медлите?

Адмирал отвернулся от МакГоверна и приказал взлететь сразу четырем «Де-Хэвилендам», чем сыграл на руку русским, сам об этом не подозревая.

Небольшая подводная лодка водоизмещением около семисот тонн довоенной постройки, по современным меркам, не годилась уже ни для чего серьезного, кроме патрулирования невдалеке от базы на острове Русский и учебных походов. Она и зенитного перископа не имела, оттого экипаж не подозревал о воздушной угрозе, пока вокруг корпуса не посыпались авиационные гранаты, а в визире над волнами мелькнула двукрылая тень.

— Срочное погружение! Полный вперед! Лево руля! — скомандовал капитан, лихорадочно соображая, сподобились ли его угостить не в меру резвые владивостокские летуны или откуда ни возьмись нарисовались американцы. На наших не похоже: те летают с бомбами потяжелее, взрывающимися на глубине. А тут словно эсминец обстрелял «трехдюймовкой» — шумно, но не серьезно.

Отойдя мили три в сторону, лодка всплыла, и в эфир полетели точки-тире о бомбардировке. Нет у Америки аэропланов, способных так далеко улететь от Хоккайдо или Хонсю. Стало быть, поблизости авианосное судно. Дорогим гостям — дорогую встречу.

МакГоверн рассчитывал подобраться к Владивостоку перед рассветом, обрушить на город и на крепость Русского острова огневую мощь эскадры, в этот же день захватить островные укрепления, на следующий завершить оккупацию города. Поэтому, чисто выбрив свободные от густой растительности участки физиономии, он уже в три часа утра выбрался на мостик флагмана, волнуясь, как девица перед первым свиданием. Во Владивостоке не может быть ни большой армии, ни флота. По крайней мере, так утверждает японская разведка. Превосходство в живой силе минимум четырехкратное. А ведь нужна всего одна реляция о сокрушительной победе, после которой мир русским можно предложить на условиях Вашингтона.

— Огни по левому борту!

Адмирал обернулся на голос вахтенного и ухватился за бинокль.

— Виноват, сэр. Верно — показалось.

— Или перемаргивались русские подлодки, — МакГоверн проявил неожиданную осведомленность в морских делах. — Ваши храбрые летчики утопили ту субмарину, не так ли?

— Доложили об уничтожении, сэр. Тем не менее я принял меры. Движемся противолодочным зигзагом.

Он весьма эффективен, когда конвой развивает узлов двадцать. А собирая транспортные лохани из самых неприглядных японских щелей, адмирал замедлил его скорость до темпа самого дохлого судна, примерно двенадцать узлов. Подлодки, укрытые тьмой, на поверхности движутся не в пример быстрее.

— Они бы уже обстреляли флагман, — больше для себя, нежели генералу, сказал командующий эскадрой.

Самоуспокоения хватило минут на двадцать или тридцать, когда посыпались доклады, что конвой атакован. Пропустив линкоры, подводники напали на главных своих врагов.

— Авиаматки с гидропланами у нас больше нет, сэр, — доложил адмирал.

По морю закружились эсминцы, беспорядочно стреляя и сбрасывая глубинные бомбы с целью если не утопить, то хотя бы загнать под воду и заставить подлодки отстать. Компанию экипажам гидропланов «Кертис» составили пехотинцы и артиллерия на двух сухогрузах в общей сложности шести тысяч тонн водоизмещения. Мазафака, ругнулся про себя МакГоверн, неужели повторяется Циндао?

Утро встретило американских смельчаков двумя отрядами владивостокских крейсеров. Не ввязываясь в обмен ударами с мощными и сильно бронированными линкорами, они быстро проскочили к хвосту колонны, находя там куда более легкую поживу. Тут уже выругался адмирал, вынужденный отправить за ними такие же быстроходные линейные крейсера, на пушки которых он рассчитывал при обстреле острова Русского. Но эсминцы и легкие крейсера не сохранят транспорты — пару часов бойни, и на берег высаживать некого.

На головные тяжелые корабли высыпались русские торпедные аэропланы. Не с авианосца — берег близко. Они буквально роем вынырнули из-за сопок и словно саранча кинулись на отряд линейных кораблей.

Целый август упорных тренировок принес плоды, да и бой происходил при свете восходящего солнца, а не как в Циндао. МакГоверн со злорадством наблюдал, как вспыхивали бипланы, переворачивались, падали в море… Пока не услышал раскатистый взрыв, перебивший лай зениток.

— Что еще там?

— «Омаха», сэр. Взорвался.

Второго номера в строю линкоров нет. С четвертого доложили о пожаре и затоплении трюмов.

«Де-Хэвиленды» затеяли свалку с русскими торпедоносцами. Оставшиеся из них побросали торпеды как попало и убрались за сопки. Генерал мог считать воздушную битву выигранной, но короткую радость омрачил доклад радиста:

— С «Дакоты» передали, имеют торпедное попадание и набирают воду, сэр.

— Тонут? — Адмирал повернулся всем туловищем. Потерять воздушное прикрытие чрезвычайно не кстати.

— Нет, сэр. Но крен нарастает. Они сомневаются, что смогут принять «Де-Хэвиленды» обратно.

— Откачивать воду! Завести пластырь! Бороться за живучесть до последнего.

— Да, сэр! — Радист унесся к передатчику доносить нетленные мысли адмирала командиру подбитого авианосца.

Палубные многоцелевые самолеты того же класса, что русский С-22, кружили, пока не выработался бензин. Затем самый смелый попытался спуститься на перекошенную площадку, не зацепил трос финишера и рухнул в воду. Остальные, не искушая судьбу, сразу опустились в волны поблизости от эсминцев. В одночасье воздушные потери вдвое превысили таковые у противника, не считая погибшую ночью авиаматку.

— Тем не менее мы у цели, господа. Действуйте по плану, адмирал.

Полностью соблюсти план невозможно, ибо в строю куда меньше кораблей, нежели намечалось. Но огромные пушки «Пенсаколы» и «Теннеси» страшного калибра в четырнадцать дюймов подняли стальные хоботы в сторону крепостных укреплений, плюнув огнем.

Это вам за Циндао, русские дикари. МакГоверн опустил бинокль. Остров заволокло дымом, смотреть не на что.

Крепость огрызалась. Вокруг «Пенсаколы» взлетали к небу белые гейзеры, несколько раз ощутимо приложило в корпус.

— Нашу броню их снаряды не возьмут? — полувопросительно молвил генерал, очень надеясь на ободряющий ответ.

— Надеюсь, что…

Адмирал не успел поделиться надеждой. Русский гостинец пробил сравнительно тонкий металл надстройки и оглушительно взорвался. Сильно потянуло дымом. Пока командир корабля надрывался с приказаниями относительно тушения пожара, а с мостика уносили раненых, МакГоверн услышал несколько донесений. Снова налетели торпедные аэропланы, выцеливая транспорты. Подоспели встреченные ночью русские подлодки, также навалившись на грузовые корабли, сбросившие ход. Крейсерский отряд успешно отражает русский натиск, но повреждения велики… Последней каплей явилось сообщение, что два судна с пехотой самовольно покинули конвой и двинули в сторону Японии.

— Немедленно свяжитесь с капитанами! Это приказ!

— При всем уважении, сэр. Там японские гражданские экипажи.

Генерал бессильно скрипнул зубами. Не топить же дезертиров самим. И не реагировать нельзя, иначе все разбегутся… Или последовать их примеру.

А ведь удача близка! В крепости что-то рвануло, явно склад боеприпасов. Отвечает не более половины русских орудий.

— Сколько потеряно транспортных судов?

— До трети, сэр, — ответил адмирал, сразив наповал командующего. Это около пятидесяти тысяч человек!

— Проклятие!.. Возвращаемся.

Горящий Владивосток скрылся вдали, отцепились русские крейсера, подлодки и аэропланы. На «Пенсаколе» погас пожар, только мундиры пропитались жирной маслянистой копотью. От вони офицеры почувствовали отвращение к самим себе.

Генерал подозвал своего начштаба:

— Это конец, полковник. Может, захватить наугад кусок побережья?

— Как прикажете, сэр. Но у русских много танков. Подползут и расстреляют нас из-за сопок.

— Думайте. Должен быть хоть какой-то выход. Самый завалящий обрывок суши, но чтобы вместо русского там взвился звездно-полосатый флаг!

Штабист развернул карту.

— Это что? — МакГоверн показал на остров к северу от Хоккайдо, напоминавший формой рыбу. Среди двух половинок ее хвоста обозначился какой-то порт.

— Сахалин, сэр.

— Есть сведения? Укрепления, войска?

— Прошу обождать.

Через четверть часа полковник в сопровождении майора Олбрайта притащил пару бумажек.

— Там поселения каторжан и охрана ссыльных, сэр.

— Уверены?

— Так точно!

— Что же. Не Владивосток, конечно, но лучше, чем ничего. Адмирал! Я принял решение. Прямо в море, не заходя на Хонсю, делим конвой. Лишние и пострадавшие корабли следуют в Оминато. Нас ждет Сахалин!

К вечеру того же дня на эскадру набрел встречным курсом допотопный колесный пароход под русским флагом. Он отвез на остров батальон солдат, теперь возвращался в Находку. Орудия «Пенсаколы» разнесли его в щепки первым же залпом.

Наверно, у капитана той посудины был револьвер. В рапорте напишем, что уничтожен вооруженный пароход, повторил про себя уроки МакГоверна майор Олбрайт.

Глава шестая

Поселок Владимировка, приглянувшийся американскому генералу близостью к Японским островам и его изрядно побитому конвою, не представлял из себя ничего значительного. Более того, он и на побережье не выходил, как поначалу показалось на мелкомасштабной карте. Вообще в южной части острова, ближе к рыбьему хвосту, Уильямс и Олбрайт не нашли удобных бухт, где маломальский флот уместится и укроется от шторма. В заливе Анива обнаружилась даже не гавань, а так — выемка, прикрытая молом, на берегу которой притулилось невзрачное русское поселение.

— Уильямс, что это?

— Кор-са-ков-ский пост, сэр. Черт бы побрал азиатские названия.

Россыпь покосившихся деревянных изб и сараев, хилая насыпь, отгораживающая участок акватории, да десяток барж, и это в качестве трофея вместо Владивостока? Но его можно иначе обозначить — плацдарм для завоевания и присоединения всего Сахалина.

— Отправить разведку!

Линкор «Пенсакола», крейсеры, отряд эсминцев и транспорты нависли над русским постом как дюжина здоровенных охотников с двустволками, затравивших единственного зайца. Буквально через полчаса одна из шлюпок вернулась, доставив на флагманский борт пленного «языка». К удивлению генерала, русский сам вышел к американским солдатам, охотно заговорил и попросил самого главного начальника.

— Капитан Стародорогин, начальник Корсаковского гарнизона, сэр! — пробасил офицер с отвратительным произношением. — Вот, учил языки, готовился в Николаевскую академию. Глядишь — пригодилось.

— Каковы силы вашего гарнизона?

— Четыреста штыков, сэр! К вашим услугам! И давеча доставили батальон штрафников. Мало, господин генерал.

— Против американского десанта? Вы действительно думали оказать сопротивление двумя батальонами нескольким дивизиям?

— Упаси бог, сэр! На вас уповаем. А то ведь не сдержать… Начальство-то, оно как решило: каторжан по амнистии императорской из тюрем освободить и на поселение перевести, но на материк не пускать. Тюрьма на Дуэ только осталась, ближе к Александровскому посту. Тысяч тридцать отъявленных разбрелись. Потом они на оружейный склад напали. Мы как в осаде. Говорят, Владимировку, что ближе к горам, совсем захватили, окаянные. Во Владивосток да Мукден сколько телеграмм слали — пустое. Война, говорят, держитесь. Так что, господин генерал, на вас надежда. Мы не подведем.

— Вы что-нибудь поняли, Олбрайт? У него такой странный язык.

— Да, сэр. У них обстановка, как у нас на Диком Западе. Не совладали.

— Отлично, ковбои, — решился МакГоверн. — Настоящего американца Диким Западом не испугаешь. Оставляем в Корсики… Оставляем здесь гарнизон в тысячу штыков. Капитан, покажите дороги до ближайших русских укрепленных точек.

— Помилуйте, сэр, какие дороги? К северу есть распадки и долины, там просеки. У нас болота сплошные, реки и ручьи, меж ними непроходимый хвойный лес.

— О'кей. Уильямс, организуйте высадку. Мы двигаемся дальше, в Тартар…

— Татарский пролив, сэр, — подсказал Олбрайт.

— Или туда. На север. Если все гарнизоны такие, через неделю остров будет в наших руках.

Генерал не знал еще характера острова, его отвратительного климата и суровости обитателей. Подумаешь — уголовники. Старожилы Сахалина смотрели на дело совершенно иначе.

Но здесь была и другая когорта людей, о которых Стародорогин упомянул вскользь. Они не торопились радоваться американскому подкреплению и не прониклись еще беспредельным отчаяньем, которое разъедало людские души на каторжной земле. Сводный батальон из членов Центробалта и рекрутированных левых занял вместо казармы здание Корсаковской испытательной тюрьмы, опустевшее после амнистии.

— Чего там наговорили, Федор Федорович?

— Матрос Дыбенко! Извольте оставить анархистские замашки и обращайтесь по уставу.

— А вы своими барскими замашками нам в морду не тыкайте.

Мичман Федор Раскольников, чуть ли не единственный офицер в Центробалте, удостоенный участия в нем благодаря членству в большевистской партии, оказался первым в списке контрразведки к переводу на Дальний Восток. Пусть не имеющего опыта службы, зато с действительным офицерским званием, его поставили во главе странного пехотного батальона из бывших балтийцев и рекрутированных социалистов. Естественно, полученную по приказу власть он тут же поделил с «батальонным комитетом», сиречь с Дыбенко и его сторонниками.

— Созывай свой сучий комитет.

— Но-но, ваше благородие. Даром что вы на флот после февраля пришли, когда мы самых борзых офицериков по реям развесили.

Революционные комитетчики заняли самую лучшую комнату — для собрания офицеров и унтеров охраны тюрьмы. Матросы, пусть и переодетые в ненавистные им солдатские шинели, считали себя высшим сословием над партикулярными социалистами, в армии и на флоте не служившими. Посему наряды по внутренней службе несли именно «молодые», некоторым из которых под сорок, а балтийцы ходили старшими, не ниже начальника караула. Как не бился Раскольников, объясняя, что здесь не игрушки, и ежели новички прохлопают нападение каторжан — всем конец, Дыбенко утвердил на заседании батальонного комитета именно такой порядок.

— Завтра к полудню отплывают, — доложил мичман главную и единственную новость.

— Куда? — встрял Железняк.

— Не могу знать точно. По слухам — в Татарский пролив, там угледобыча для Владивостока и Находки. Не уверен, что Стародорогин доложил на Александровский пост про американцев.

— Ясное дело — нет. Ссучился, падла, вконец. Но ничего! — Железняк сверкнул металлическим зубом. — На телеграфе наш парень, сознательный. Отстучал.

— Американцы хоть жрачки оставили? Корма там лошадям, — озаботился хозяйственный Дыбенко.

— От силы на месяц. Они до сих пор не поняли, куда попали. И нам никто хлеб не привезет, мы ж теперь — оккупированная американская территория. Кстати, — добавил Раскольников, — пароход, что нас на сей курорт доставил, они утопили. Ни за что. Как говорят уголовники — для форсу.

— Попали мы, братва, — передал общее подавленное состояние Дыбенко. — Стало быть, ночью последний шанс рвать когти. Кто «за» — прошу голосовать.

— Обождите, — притормозил его офицер. — Без штафирок мы никак. Если они не шумнут, я шансов не вижу. А вы, братки, изрядно над ними издевались.

— Это да, — согласился Железняк, сдвигая фуражку на нос, как ранее бескозырку. — Ну и чо? Молодым завсегда так. Потом они сами над новыми молодыми… Ваше благородие, а вы же с ними вроде как шуры-муры, а? Поговорите?

— Попытаюсь. Но не обещаю. Им же на смерть идти ради тех, от кого полтора месяца одни унижения видели.

— Раньше этап на Сахалин года два или три шел, — весомо заявил Дыбенко. — Полтора месяца для наших салаг — благодать. Вот помню, меня по молодому делу наш боцман…

— Отставить пустой треп. Лучше разок снова продумайте, как на корабль пробраться. — Раскольников поднялся. — Ждите.

Офицер спустился на первый этаж, где политические ссыльные, которым для смеха выдали винтовки и по пять патронов, изображали караул. Там как раз сидел и покуривал цигарку со скверным табаком их неформальный вожак — большевистский еврей Яша Свердлов.

— Здравия желаю, ваше благородие, — вяло поздоровался он, не пытаясь встать. В атмосфере дурного примера, подаваемого балтийцами, смешно требовать соблюдение субординации от социалистов.

— Здравствуйте, Яков. Спокойно?

— Как в могиле. Собственно, почему — как. Остров огромная могила и есть. Нам с него не выбраться. Так, Федор Федорыч?

— Да как сказать, Яков Михалыч. Способ есть, но зело рискованный.

— Ой вей! Зиму мы здесь точно не переживем, так что риска не вижу.

Раскольников подсел поближе, настороженно глянув на эсера Прошьяна, спавшего сидя на посту, утопив голову в поднятом вороте шинели. Только огромный армянский нос сопел наружу.

— Мы хотим под утро угнать эсминец «Майами».

Свердлов повернул голову и поправил пенсне.

— Вы серьезно? — Он выговаривал слова с легким идишским акцентом. Примерно так: «Ви сегьезно?»

— Конечно. Только нужна ваша помощь.

— Драить парашу? Целовать светлану? Какие еще глупости придумали наши балтийские товарищи?

— Навести шухер на берегу. Сами понимаете, при захвате корабля могут быть выстрелы.

— А наводящие шухер погибнут.

— Не обязательно и не все. Охрана у шлюпок человек десять. Разделываетесь с ними, начинаете стрельбу и прыгаете в лодки.

— А по нам с берега из пулемета. Такой цимес у этого гешефта?

— Как хотите. Живите с миром… до зимы.

— Стойте, мичман. Вы же прекрасно знаете, что я вам не откажу. Видно такое оно мое — еврейское гроссе нахес.[13]

— Спасибо, Яков. Через два часа приду, обсудим подробности.

— Федор! Ни слова не говорите Троцкому. Он для американцев — свой.

Стук сапог затих за поворотом грязного тюремного коридора.

— Яша, ты серьезно?

— Все слышал, Прош?

— Не отвечай вопросом на вопрос, жидовская мор… прости меня, славный революционный товарищ. Лучше скажи — правда веришь в успех?

Свердлов откинулся, прислонив голову к облупленной стене. В Питере он предпочитал черное кожаное одеяние — сапоги, бриджи, куртку и кепку. Мешковатая солдатская шинель смотрелась на нем как маскировка, как овечья шкура на хищнике.

— Балтийцы отчаянные, у них может выгореть.

— А мы? Вряд ли кто доберется до эсминца.

— Наверно. А что ты предлагаешь? Уйти в леса и присоединиться к уголовникам? Прислуживать американцам? Или голодать. Зимой тут до людоедства доходит.

— Да, не курорт. Но давай смотреть правде в глаза. — Прош Прошьян пристроил «трехлинейку» между колен и обнял ее, как женщину. — Яша-джан, к утру мы умрем. Не так страшно помирать… Но ради чего?

Свердлов снял стекла в облезлой оправе и тщательно протер их.

— Хотелось, конечно, другого. Идеалов, светлого будущего, а не сентябрьской сырости и пули осенней ночью. Но анархисты угонят корабль, в крайнем случае взорвут. Российскому флоту немного легче.

— Стало быть, из-за России? То есть все наши мучения, революция, ссылка на Сахалин — просто из-за страны, где мы даже не коренной нации.

— Да, Прош. И не нужно причитать. Никто не гнал нас взашей с насиженных мест. Я остался бы аптекарем в Нижнем Новгороде, продавая касторку и пиявки. Ты юрист? Покорял бы красноречием присяжных заседателей и уездных барышень. Но нам не хватило такой жизни. Размечтались, чтобы эта чертова огромная страна и ее бестолковый народ жили чуть лучше.

— Знаешь, Яков, среди левых я не чувствовал себя чужим, инородцем. Вот уж где социалистический интернационал. Поляки, латыши, грузины и русских немного есть. Слова «армян» или «жид» перестали быть бранными, даже особенными, просто названия наций, которые не имеют значения. А Россия — одна на всех.

— Она такая. Если бы мы уехали в Европу или Америку, то навсегда остались там просто армянином и евреем. Вот Троцкий — он из-за океана вернулся еще больше жидом, чем я его до эмиграции помнил. Россия переплавляет. Не только в ленивую пьяную массу, к которой относят всех здесь живущих. Мы с тобой в России тоже другие.

— Русская ленивая пьяная масса, о которой ты только что говорил, этого не оценит. Но я с тобой, Яша. Давай подумаем, куда остальных расставим.

Туповатая покорность капитана Стародорогина и его офицеров, а также угодливость Лейбы Троцкого, на хорошем английском рассказывавшего о верности американцам ссыльно-политического батальона, притупили бдительность заокеанских гостей. Поэтому малая русская революция в конце этой ночи стала для них крайне нежданной.

Начальником караула у ряда шлюпок стоял капрал Джон Томпсон, чернокожий здоровяк из южных Штатов с неизменной туповатой улыбкой на широком добродушном лице. На испанской войне, где довелось выслужиться в капралы, он и убивал так — с улыбкой и по-доброму, не терзая ни других, ни себя. Поэтому, когда услышал топот множества ног, не всполошился, а нехотя обернулся. И столкнулся взглядом с коротышем, бежавшим к нему с трехлинейной винтовкой наперевес.

Запишись Троцкий в число нападавших на охрану, он не удивился бы негру — в США он даже привык к ним. Но для Свердлова лицо, в ночном полумраке цвета ваксы и с блестящей полоской зубов, показалось дьявольским. Он на полсекунды промедлил, позволив капралу выдернуть «кольт» из кобуры.

Трехгранный штык вонзился прямо в ухмылку по самый дульный срез, ствол выбил передние зубы капрала. Последним судорожным движением тот нажал на спуск. От выстрела всполошился пулеметчик, над которым завис Прошьян. Со смачным хрустом и выкриком «На-а-а!» армянин насадил его на острие и приколол к земле, как заморскую бабочку. Потом выдернул винтовку, щелкнул затвором и навел ее на выбегающие из ближайшего барака полуодетые фигуры. Расстреляв единственную обойму, эсер ухватился за пулемет. Пальба на берегу отвлекла от шлюпок, в темноте обогнувших мол.

— Быстрее! Ради бога, быстрее!

— Сами бы сели на весла, ваше благородие, — огрызнулся Дыбенко, и без того налегавший на рукоять, словно за шлюпкой гнался черт. Первая лодка уже ткнулась в трапик, из нее на борт шмыгнули фигуры в солдатских шинелях, растекаясь по палубе, постам и кубрику. Только вместо «ура» эти солдаты негромко крикнули: «Полундра!»

Отдельные щелчки выстрелов на берегу превратились в грохот перестрелки, главную ноту которому задал пулемет «Люис», подхваченный Прошьяном. Поэтому вряд ли кто обратил внимание на лязг якорных цепей и плеск тел, падающих за борт.

— Железняк! У тебя зрение лучше. Хоть одна лодка плывет к нам?

Матрос долго всматривался в ночную темень, разрываемую вспышками с берега.

— Нет, Федор Федорович. И пальба стихает.

Раскольников снял фуражку:

— Земля вам пухом, товарищи. Давайте малый вперед.

Наутро генерал МакГоверн лично осмотрел место бойни возле береговой полосы, где солдаты в нелепых шинелях валялись вперемешку с американцами.

— Я решительно отказываюсь их понимать, Олбрайт. Какого черта?

— Русские, сэр. Здешние земля и климат делают их душевнобольными.

Майор показал на одного из них, который и в смерти не выпустил винтовку. Даже очки не потерял. Русский лежал рядом с капралом Томпсоном, а трехгранный штык на две ладони вышел из затылка чернокожего.

— Их ненависть переходит границы здравого смысла, — заключил генерал. Тут взгляд его упал на другого русского из политических изгоев, тоже в шинели, круглых очках и с бородкой, который визгливо втолковывал флотскому офицеру, что ничего не знал о коварном замысле товарищей и оттого не предупредил. — Верить им нельзя. Повесить мерзавца.

МакГоверн не стал переносить время отплытия, несмотря на переполох от бесследного исчезновения одного из эсминцев. Конвой направился к проливу Лаперуза, обогнул мыс Крильон и углубился в Татарский пролив, к утру следующего дня напоровшись на отряд крейсеров.

Адмирал выдал сочное ругательство. Они не могли добраться сюда из Владивостока, предупрежденные беглецами на угнанном эсминце. Значит, подобострастный капитан Стародорогин — тоже предатель, раз сообщил…

Генерал куснул кулак до крови. У Владивостока силы были неравны, поэтому русские ограничились расстрелом с дистанции и нападением на транспорты. Но сейчас минус два линкора, крейсеров всего три, эсминцы. Размышления командующего прервал тревожный голос вахтенного офицера:

— «Теннеси» атакован подводной лодкой, сэр. Принимает воду!

— Гот дэмед!

Главный и морской начальники встретились взглядами. МакГоверн горестно кивнул.

— Передать по конвою! Поворот на юг!

Цепочка кораблей легла на курс к Оминато.

Майор Олбрайт, по непонятному капризу генерала оставленный за главного на Корсаковском посту, проклял и каприз, и генерала, и русских, и день, когда появился на свет. Через полтора месяца доели последнюю лошадь. Полтораста человек погибло от набегов каторжан, не менее половины больны, все искусаны гнусом, от которого нет спасения.

Мутная команда капитана Стародорогина тоже страдала, но как-то меньше. И еду, видать, они спрятали. С ужасом глядя на странных русских, лейтенант О'Нилл признался командиру:

— Я знаю, почему они до сих пор не убили нас, сэр. Берегут на зиму как мясо.

При всей нелепости этого предположения Олбрайт не стал сбрасывать его со счетов.

Однажды, несмотря на снег и изрядный ветер, над Корсаковым пролетел самолет с русскими трехцветными кругами. Майор вздрогнул. Аэродромов поблизости нет. Значит, аэроплан поднялся с авианосца, этого бесовского воплощения их технической мощи в этой войне.

Через день корабли из Владивостока забрали с поста русский батальон. Олбрайт готов был не то что в плен сдаться — на колени пасть, лишь бы их тоже убрали отсюда.

— Не имею распоряжений, сэр, — ответил русский капитан. — Прикажу переправить на берег съестные припасы, патронов отсыплю и доложу начальству. Счастливо оставаться!

Как ни смешно, американский гарнизон на Сахалине разыгрывался как козырная карта на Парижских мирных переговорах. Милюков, помня наставление Клемансо о том, что американцы примут только победоносное окончание войны, признал их успех в оккупации юга Сахалина. Потом добавил, попросив не вносить это в протокол:

— Вы бы забрали их побыстрее. Сейчас там сурово, мы больше не можем снабжать ваших парней едой, топливом и патронами. Пропадут за зиму, бедолаги.

Эпилог

Владивосток, обычная погода в декабре. Дождь замерз прямо на городских улицах. По дороге в горку и на сопки не подняться — ноги, колеса или копыта просто скользят по ледяному панцирю.

Танковому генералу Петру Врангелю этот город стал вдруг необычайно уютным, он старался наведываться сюда как можно чаще. Вероятно, случилось именно то, о чем он беседовал с вероломной англичанкой. Немолодой барон влюбился!

Его избранница, загадочная дама, скрывавшая истинное имя и положение, однозначно отказывалась по окончании войны последовать за генералом в Санкт-Петербург.

— Я не возражаю против роли баронессы фон Врангель, но любовницей и содержанкой быть не хочу.

Тем более роль баронессы она уже освоила в бесконечно далеком Лондоне.

О разводе с бывшей фрейлиной Петр Николаевич впервые задумался всерьез. После суда и казни двух Николаев Романовых Ольга презирала мужа, поддерживающего императора Александра Четвертого, который допустил убийство родственников. Она демонстративно уехала в Берлин к Александре Федоровне, потом отказалась вернуться. Стало быть, в Питере генерала ожидала лишь одинокая холодная постель.

Иногда во Владивостоке случались и служебные дела. По флотским надобностям сюда прилетел Колчак и неожиданно задержался.

— Петр Николаевич, все одно летной погоды ждем. Позволь глянуть на твоих политических.

— Да запросто. Сейчас прикажу. А пока, Саша, давай еще раз за победу. И чтоб быстрее мир подписали.

Наплевав на правила и предрассудки, генерал с адмиралом выпивали и закусывали прямо в штабе Владивостокской эскадры. Разогревшись и подобрев, вышли на скользкий плац, где выстроились сто восемьдесят шесть солдат с винтовками, обнаруживающих полное отсутствие выправки, со сдвинутыми на затылок шапками, с пулеметными лентами через шинель, добрая половина с неуставными «маузерами» на ремешках. Балтийские братишки и тут показали форс. Колчак опустил глаза. Как знал — у некоторых поверх ботинок с обмотками выпущены широкие клеши.

— Петр Николаевич, отчего командир у них в морской форме?

— А, это мичман Федор Раскольников. За угон эсминца ему жаловано право ходить во флотском. — Барон гаркнул: — Здравствуйте, балтийцы!

— Здрав… жел… ваш… высок… ство… — нестройно прошуршало по шеренге.

Раскольников приблизился, отдал честь.

— Не батальон, а страх божий, — покачал головой адмирал.

— А по мне — пусть лучше такие партизаны, нежели лейб-гвардия, которая только и умеет, что по Дворцовой площади шаг печатать.

— От кого я слышу, барон? Вы же в прошлом конногвардеец!

— Именно — в прошлом. А сейчас командующий над такими, нестроевыми.

— Ваше высокопревосходительство! Разрешите обратиться к господину адмиралу.

Врангель позволил, но Колчак досадливо отмахнулся:

— Знаю-знаю. И не просите. На кой черт мне флотский экипаж, собирающий матросский комитет на обсуждение каждого приказа — исполнять ли его или объявить контрреволюционным.

— Никак нет. Комитет распущен. Безделье на Балтике — одно. Здесь служба, настоящее дело. Да хоть на тральщики готовы, мины вокруг Порт-Артура таскать. Дайте шанс, ваше высокопревосходительство. Не подведем. — Мичман обернулся к строю: — Так, братва?

— Не подведем, — вразнобой прокричали солдато-матросы.

— Александр Васильевич, отправьте-ка их в Циндао на расчистку залива. Там и правда пользу принесут. Здешней комендатуре от них сплошное мученье. И не отправлять же героев Раскольникова в арестантские роты.

Несмотря на дружеский тон и водочный выхлоп от совместно выпитого, Колчак понял, что это официальный приказ командующего фронтом. Он взял под козырек. И зачем только обмолвился про них? Глядя на пополнение, адмирал на секунду почувствовал себя старухой-процентщицей с занесенным над шеей топором, а партизаны выразили бурную радость.

Лишь шесть или семь затонувших американцев сохранили достойную военную ценность, чтобы вернуть их в строй как боевые корабли, а не пустить на металл. К одному из них Колчак уже примерился — снять башни и надстройки, а на их место закрепить длинную летную палубу.

Упомянутая китайская бухта послужила одним из предметов торга на сильно затянувшихся парижских переговорах о мире. Ко времени, когда стороны договорились о прекращении огня, англо-американский десант занял Юго-Западную, Юго-Восточную и часть Центральной Англии, германцы удержали Лондон и север. Понимая, что мятежные британские земли не сохранить, кайзер поставил своим генералам и дипломатам условие — под вывод с острова германских войск выхлопотать возможно больше уступок. Японцы, выбившие из Циндао германский гарнизон, не желали уходить оттуда, рассматривая колонию как форпост к завоеванию Китая. Вскоре дипломаты узнали, что Врангель, не советуясь с Петербургом, явочным порядком оккупировал спорную территорию, заявив: затопленная там американская эскадра является законным трофеем России и ее надобно поднять. Не желая, чтобы русские остались на Шаньдунском полуострове навечно, представитель Вудро Вильсона предложил компромисс — вытаскивайте железяки и через год возвращайте землю китайцам.

Кайзер вывел войска из Британии и Франции, но добился международного признания включения Бельгии в его империю на правах протектората. Неизбежное поглощение остатков Австро-Венгрии да пара новых колоний в Африке позволили считать ему себя победителем.

В феврале 1918 года состоялось первое заседание британского кабинета в Лондоне. Министры, которых удалось собрать, разместились на деревянных стульях в кабинете премьера на Даунинг-стрит — захватчики даже мебель вывезли, а по пустым залам Британского музея гуляет ветер. На заседание явился король, но не помпезно, а совершенно скромно. Радоваться и торжествовать, что Лондон освобожден, не очень получается. От Британских островов осталась половина, колонии утеряны, флот потоплен, погибла четверть населения Англии, экономика разрушена.

— Боюсь, джентльмены, мы — последний лейбористский кабинет, — начал вступительное слово сэр Дэвид Ллойд Джордж. — На фоне потерь мы вряд ли объясним избирателям, что возвращение Лондона означает успех нашей политики.[14]

Минорного настроения добавил Министр иностранных дел, озвучивший претензии США на покрытие военных расходов по освобождению Британии.

— Однако! — премьер обвел глазами присутствующих. — Вудро Вильсон уверен, что каждый его солдат отважнее рыцарей Круглого стола и стоит дороже танка, а офицеры мудрее Клаузевица.

— Почему вы такое говорите, сэр?

— Из этих цифр получается, что за оказанную помощь американцы не только конфисковали наш золотой запас, спасенный от оккупантов, но и обрекают на внешний долг, который при нынешнем удручающем состоянии финансов нам выплачивать лет сто.

Премьер уронил бумагу на стол. Отдельной графой вписаны потери на Тихоокеанском театре военных действий. Даже за злополучный эсминец, угнанный шайкой Раскольникова, отдуваться предстоит Англии.

На фоне британских бед российские трудности выглядели праздником. Главным органом законодательной власти в стране ныне явилась Государственная дума, возродившаяся в условиях, когда даже слабые зачатки представительной политической культуры вытоптаны. Первый год парламентские партии не смогли ни сформировать устойчивое правительство, ни толковый бюджет утвердить. Неожиданно воспрянула экономика, не придавливаемая слишком пристальным вниманием из столицы — тамошним политиканам на какое-то время стало не до нее. Слава богу, воевать пока больше не с кем, вчерашние враги и друзья зализывают раны.

Ультралевые партии не то чтобы исчезли, но несколько утратили боевитость. Гибель Свердлова, Троцкого и Сталина здорово подорвала силы большевиков. В их отсутствие левых социал-демократов возглавил Сергей Дмитриевич Гершельман, человек с привычной для революционеров нерусской фамилией и непролетарским прошлым. Его надежда на простую жизнь после казни Ульянова с черносотенцами так и не осуществилась.

При любых пертурбациях в составе правительства никто не посмел тронуть Военного министра — генерала Брусилова и его замов по делам сухопутным и морским, Врангеля и Колчака. Армия и флот мирного времени ужались до миллиона девятисот тысяч, занятых главным образом в технических войсках: матушку-пехоту всегда можно рекрутировать.

Политическая карусель не развалила промышленность, выполняющую казенные военные заказы, — слишком свежа память прошедшей войны, где победу принесли не только люди, но и российская техника. Однажды на балу при дворе в канун нового, 1919 года генерал Врангель, как всегда по такому случаю немного набравшийся, облапал Брилинга и произнес цветастую речь о пользе его как изобретателя, а ныне Министра промышленности. Потом в прочувствованном запале назвал Николая Романовича своим другом.

— Веришь ли, Коля, у меня за всю жизнь лишь пятеро друзей было: Брусилов, Колчак, Востряков да Бетлинг. И ты. Витьку Бетлинга австрияки убили, так я их до Будапешта гнал. С-сволочи!..

— Кто такой Востряков? — Брилинг впервые услышал эту фамилию.

— Шурка, товарищ мой по конной гвардии, штаб-ротмистр. Его застрелил какой-то подлец 9 января пятого года у Петергофского шоссе. Четырнадцать лет прошло! Я тогда поклялся найти и убить мерзавца, да, видно, не судьба. И сам он носа не кажет, гад. Верно, боится. А может, и сгинул.

Будь министр кристально трезв, он сдержался бы. Только выпитое шампанское и ему ударило в голову.

— Отчего же! Не знал, что вы его ищете. К вашим услугам.

— Коля! Ты?! Зачем?

— Он нас через поселок гнал, потом шашку поднял — рубить меня и моего товарища, Ваську Менделеева. Тот и вовсе без оружия был. Прикажете шею подставить и участи ждать? Не из такого железа выкованы.

— Вот же ешь твою… — Врангель покачнулся с пяток на носки. — Не-ет, отставить. С тобой я стреляться не буду. На таких, как ты, Русь-матушка держится. Только условие одно. Давай выпьем за его память.

— И за всех, кто по-дурному голову сложил. Не от вражеских пуль и сабель, а от своих же, российских.

После того два германца, перелицованные на русский лад, согласно «переплавляющей» теории еврея Яши, трижды поцеловались по-православному и опрокинули стопку водки за упокой души невинно убиенных соотечественников.

Под тот же Новый год на Альбионе в одном из пивных ресторанчиков — пабов — родилась новая политическая партия. Участник войны, чернявый крепыш с жесткими английскими усиками, произнес спич, объявив виноватыми во всех бедах евреев, марксистов и прочих недочеловеков, коим не понять величия английской расы. Пусть они не радуются унижениям, понесенным Англией в Мировой войне. Рабочий класс этого не оставит! Британская национал-социалистическая рабочая партия непременно придет к власти, присоединит Ирландию, Уэльс и Шотландию, а уж потом покажет Германии, Франции, России, Америке… Почему-то слово «присоединение» он произнес по-немецки — Anschluss.

Когда-нибудь укрощать этого и других любителей аншлюсов все равно выпадет русской армии и флоту.

Послесловие

На этом разрешите завершить трилогию «Наше оружие». Напоминаю, ее сюжет был основан на одном-единственном допущении, что к 1870 году русский моряк смог объединить в корпусе субмарины хорошо известные передовые научно-технологические достижения того времени: цельнометаллические набор и обшивку, паровой двигатель надводного хода, электрический подводного, свинцовые аккумуляторы для питания электромоторами генератор для их зарядки. Благодаря наличию таких подлодок Россия сумела извлечь гораздо больше из войны с Турцией (роман «Миноносцы адмирала Макарова»), а развитие подводного флота дало мощный толчок отечественному машиностроению (роман «Танки генерала Брусилова»). Дальнейшее продолжение альтернативной истории увело бы слишком далеко от привычного нам сценария и поэтому вряд ли интересно для кого-либо.

Мечтая в трех романах о лучшей судьбе для погибшей в семнадцатом году великой Российской империи, нельзя забывать, что при любом развитии событий страна прошла бы через множество катаклизмов, связанных с чудовищным несовершенством государственного и общественного устройства. Революционные катастрофы неизбежны, но они могли состояться по более благополучному варианту. Или гораздо более страшному, с полной аннигиляцией российской государственности, иностранной оккупацией.

Выискивая светлые стороны в нашем прошлом, нельзя также идеализировать людей той эпохи, как и демонизировать их. Они боролись за свои цели и идеалы далеко не в белых перчатках. Разумеется, персонажи романа чрезвычайно далеки от исторических прототипов, их биографии, характеристики и образ действий значительно изменены в угоду авторскому вымыслу.

В заключение позволю себе несколько слов об истории авианесущего флота России. Во время Первой мировой войны морская авиация корабельного базирования сводилась к маткам для гидросамолетов конструкции Григоровича и Кертиса. Медленный спуск на воду летающих лодок делал невозможным их массовое ударное применение. К 1917 году, когда бесперспективность использования гидропланов корабельного базирования стала очевидной и в Великобритании активизировались опыты по созданию полноценной палубной авиации, Россия вошла в глубокий кризис и не смогла продолжить развитие в этом направлении.

В период между мировыми войнами строительство авианесущих кораблей не осуществлялось. Наряду с гидросамолетами во Второй мировой войне в морской авиации СССР использовались самолеты наземного базирования в качестве разведчиков, бомбардировщиков и торпедоносцев. Вместе с тем Северный флот СССР крайне нуждался в носителе палубной авиации для воздушного прикрытия конвоев, поиска нацистских субмарин и нападения на эскадры надводных кораблей.

После войны в нашей стране были построены два противолодочных крейсера-вертолетоносца проекта 1123, названные «Москва» и «Ленинград». Следующим поколением стали авианесущие крейсера 1143 — «Киев», «Минск», «Новороссийск» и «Баку». Кроме вертолетов, они были рассчитаны на палубные реактивные самолеты вертикального или укороченного взлета Як-38, не слишком удачные по тактико-техническим характеристикам.

Тяжелый авианесущий крейсер проекта 11435, спущенный на воду в 1985 году под гордым именем «Леонид Брежнев», считается первым в истории полноценным отечественным авианосцем, способным принимать самолеты горизонтального взлета-посадки. Вскоре всенародно любимый усопший генеральный секретарь ЦК КПСС перестал котироваться, корабль дважды менял название.

В настоящее время он несет службу в составе Северного флота ВМФ России под именем «Адмирал Кузнецов». На момент написания романа и, к сожалению, в ближайшее годы тоже, это единственный авианосец в Российском флоте. Остается надеяться, что рано или поздно крупнейшие морские соединения страны получат хотя бы по одному кораблю подобного класса для воздушного прикрытия флота на удалении от российских берегов.

Написавший эти строки не служил на флоте, однако армейскую жизнь знает не только понаслышке, поощрялся за участие в боевых действиях в «горячих точках» в составе Внутренних войск МВД СССР. С армией, флотом и военизированными структурами связаны практически все мужчины из семьи автора — авиаторы, танкисты, подводники, кавалеристы, артиллеристы, военные прокуроры, военные железнодорожники. Вооруженным силам Российской империи, Советского Союза, Российской Федерации и стран СНГ посвящен этот роман.

Примечания

1

Читателям, не знакомым с двумя первыми романами цикла — «Миноносцы адмирала Макарова» и «Танки генерала Брусилова», сообщим, что события в данной альтернативной истории происходят в мире, где Россия в результате нескольких успешных войн владеет бывшими турецкими европейскими территориями вдоль Босфора, Мраморного моря и Дарданелл, а также Маньчжурией. К началу войны с Германией и Австро-Венгрией имеет развитое машиностроение, а на вооружении передовой подводный флот, легкие танки и морскую авиацию.

2

Планом на заре авиации называли несущую плоскость.

3

В порыве германофобии британский монарх объявил о разрыве родственных отношений с кайзером, даже имя собственной династии поменял.

4

Злые языки говаривали, что Брусилов старцу взятку дал. Для того времени оно было типично. «Огромной империей правил безграмотный, пьяный и разгульный мужик, бравший взятки за назначение министров. Императорская фамилия, Распутин, двор, министры и петербургская знать — все это производило впечатление какого-то сумасшедшего дома» (М. Д. Бонч-Бруевич. Вся власть Советам. М., 1958. Цитируется по источнику: http://militera.lib.ru).

5

Да, прошу второй аэроплан, если связь пропадет (смесь польского и белорусского).

6

Не волнуйся, мой сладкий! (англ.)

7

Бойтесь данайцев, дары приносящих (лат.).

8

Нет! Пожалуйста, не трогайте меня! (англ.).

9

Помогите, сэр! (англ.).

10

Кто вы? (англ.).

11

До 1917 года избирательное право для женщин в Российской империи существовало лишь в Великом княжестве Финляндском.

12

Начальник Контрразведывательного отдела Главного управления Генерального штаба Русской Императорской армии.

13

Большое счастье (идиш).

14

Действительно, после Ллойд Джорджа лейборист никогда больше не становился премьер-министром.

Content

Анатолий Матвиенко
АВИАНОСЦЫ АДМИРАЛА КОЛЧАКА

Пролог

Часть первая НАЧАЛО ВЕЛИКОЙ ВОЙНЫ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть вторая ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ БРИТАНСКОЙ ИМПЕРИИ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Часть третья ВОЙНА ЧЕРЕЗ ОКЕАН

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Эпилог

Послесловие

Примечания