Дмитрий Алексеевич Мищенко

Лихие лета Ойкумены

Часть первая. УТИГУРЫ И КУТРИГУРЫ

I

Та ночь была поистине летняя: теплая и тихая, с бесконечно высоким и чистым небом над землей, с густо усеянным звездами небом. А еще запахи наполняли степь и распирали грудь неземным соблазном. Ей-богу, только было бы их изобилие, чтобы усладить себя и довольствоваться сладостями земного бытия. Но люди есть люди, им всего мало. Любовались степным привольем и стремились к поднебесной, упивались ароматами, но не говорили: насытились. Одни — в основном молодые — разжигали костры и обзаводились топливом, другие хлопотали у баранины, что жарилась на огне. Вскоре ужин, а ужин в степи, под погожим летним небом — не меньшее удовольствие, чем любование соблазнами. Он собирает в группы всех: и молчунов, и балагуров — тех, что только любят слушать беседу, и тех, кого объединяет оратор своим веселым словом.

Огонь то угасает, то снова разгорается и гонит прочь тьму, добавляет тепла, а тепло побуждает пастухов к выдумкам и делает беседу такой же приятной, как и степные соблазны. Поэтому не умолкает она ни за ужином, ни после ужина. Покой, тишина, свойственная покою, нередко лопаются и уступают место смеху, смех — очередной тишине, а то и слаженной песне. И так до глубокой ночи. Кто-то, набегавшись за день, засыпает раньше, кто-то — самые заядлые, еще беседуют, а кому-то (в большинстве своем это пожилые или совсем пожилые) приходится следить за очагом, так и за лошадьми, пасущихся там где-то поодаль, до самого рассвета. Только на рассвете позволят себе сомкнуть веки и заснуть, как и все, крепким, беспробудным сном.

Спали и тогда, когда в степи подняли тревогу.

— Эй, кутригуры! — гнал кто-то на жеребце из небольшой балки и кричал что было сил. — Беда! На наших лошадей посягнули тати! В погоню скорее! В погоню!

Этого было достаточно, чтобы всполошилась вся степь. Поэтому поскакали гонцы по степи — от стойбища к стойбищу и от очага к очагу. Тревога зовет всех, кто способен держать меч в руках, и собирает в сотни, а сотни — в тысячи. Воины становились на свое место, кметы — на свое, нередко и хан объявлялся между потревоженных.

— Кто видел татей? — спрашивает. — Кто может сказать, куда погнали наших лошадей?

— Видеть не видели, — находятся люди, — а следы ведут к Широкой реке, не иначе как к утигурам.

Те, что поведали это, ведут погоню по следам, и этого уже достаточно хану. Сообщивший о нападении, вздыбливает застоявшегося за ночь жеребца и показывает рукой: там, кутригуры! Там ваш обидчик и ваш супостат!

Лошадь для кутригура все: и живность для рода (и еще какая: дает молоко, дает мясо), и сила, перевозящая тот же род с долины в долину, с выпаса на выпас, и наивернейший побратим ратный в сечах. Что пеший против всадников и кутригур без коня? И от своих отстанет, и чужих не догонит, в ряды мечников не врежется и мечом не поразит супостата, что восседает на коне. Это кто-то там — ромеи, анты могут сражаться и так, и сяк, кутригуры — воины-всадники и только всадники. Потеря коня — это потеря всего, на что надеются в жизни и чем живут в мире. Поэтому и пылает у каждого жгучим гневом сердце, поэтому и стремится каждый найти, настигнуть татей, что посягнули на их состояние.

Гудит под копытами земля, свистит мимо ушей прохладный с ночи воздух, а кутригуры пришпоривают и пришпоривают лошадей, стелется и стелется им под ноги встревоженная степь. Поэтому уверены: тати не могли так быстро бежать, они вот-вот будут настигнуты.

Когда этого не произошло, они не знали, что и думать. Обманчивы были следы или пастухи поздно кинулись? Вероятно, что так: поздно отправились в погоню. Кто замышляет такую, как эта, татьбу на рассвете? Еще вечером, пожалуй, захватили табуны, и погнали на восток. А те, кому поручено пасти, болтали в это время у костра или спали сном праведников.

Что же теперь будет? Как поступит молодой хан? Отец его не испугался бы речной шири, он нашел бы способ переправиться и разыскать кутригурских лошадей в стойбищах утигуров. А этот стоит, смотрит за реку и рассуждает. Неужели так и не отважится?

— Вели, хан, — подсказывают и побуждают подсказкой. — Вели переправиться ночью и выведать, где лошади, какие утигурские стойбища причастны к татьбе. Выведаю — не только свое вернем, ихних тоже прихватим. Хан обернулся, смотрит пристально.

— Думаете?

— Почему нет? Лишь бы знать, кто причастен…

— А я другое мыслю себе: что из этого будет? Утигуры к нам ходят с татьбой, мы — к утигурам. Что это даст нам и — утигурам?

Молчали кметы. И хан молчал. Смотрел по Широкую реку, видно: как он гневается на татей, но не соглашается с советом. Может, передумает еще? Молод он еще, горячий, а от молодого всего можно ожидать.

Но хан не передумал. Велел дать лошадям передышку и возвращаться к своим стойбищам.

Знал, от него ждут заступничества, поэтому не раз и не два ездил после в степь, стреножил жеребца и пускал пастись, а сам расстилал на траве попону, ложился на спину или лицом вниз и искал пути, которые могли бы привести его род к покою и благодати. Нередко вскакивал, словно ужаленный досадой, бродил по степи и снова искал. И день так, и два, и три, пока не наткнулся на ожидаемое и не воспрянул духом, в надежде. Прискакал одним вечером в стойбище, велел собрать малый совет с кметами и сказал на нем им:

— Надо отправиться к утигурам. Не с тысячами, — пояснил, чтобы знали: речь идет не о сечи, — пойду с сотней верных и лучших. Пусть утигуры видят и знают, кто мы.

— Надеешься, это даст что-нибудь? — переспросил кто-то, будучи уверенным: хан едет к Сандилу на переговоры.

— Надеюсь.

Мало было веры в глазах совещающихся. «Молодость, молодость, — говорили они. — Только ей и надо объяснять эту легкомысленность». Однако вслух не противоречили Завергану. Пусть поедет, если так хочет, пусть обожжет своим ожиданиям крылышки.

А хан взял и обжег их унылое недоверие, что засело в помыслах кметов: вернулся через неделю — другую и: объявил всем: берет себе в жены младшую дочь хана Сандилы Каломель. Слышали, высватал среди утигуров жену, а это не какая-то безделица, это видимая уверенность: быть миру и согласию между утигурами и кутригурами, быть благодати! Роднятся ведь, а родные должны жить между собой так, как и положено родичам. Тем более, что на то есть и другие резоны.

Всякий знает: утигуры — кровники кутригурам. Были времена, когда одним стойбищем жили, вместе в походы ходили и добывали в ратных схватках победу за победой. С тех пор, как не поладили между собой ханы-братья и поделились на два рода-племени, так их пути и разошлись. Умыкают друг у друга девиц, идут в стойбища татями и похищают лошадей, порой — и овец, стада коров. А где татьба или насильное умыкание — там злоба, где злоба — там и месть. Так и дошло между кровными когда-то племенами до настоящей битвы, постыдного гвалта и плена.

Хан Заверган, видно, хочет положить этому конец. Совсем недавно стал на место отца своего — вожака кутригуров — да и годами слишком молод, а как мудро рассудил: не местью-злобой отвечает Сандилу за татьбу — сватовством и тем возвысил себя в глазах всех. Ибо все-таки это хорошая примета. Она удостоверяет и заверяет: из него будет мудрый хан, а их с таким ханом ожидает заветное — мир и согласие, мир и благодать.

Пусть помогает ему Небо в браке желанном, и им, кутригурам, в мероприятиях этих, на добро и благополучие нацеленных. Если случится так, как хотят, гляди, остановятся уже и не будут дальше кочевать, под меч и петлю неопределенных соседей. Ибо куда действительно идти, на что полагаться, когда дошли до края? Были обладателями земель на Дону — и ушли с Дона, были на северных и южных берегах Меотиды — и снова ушли. Сейчас они переживают не лучшие времена. С востока давят на утигуров обры, а утигуры — на них, кутригуров, в северной стороне давно и твердо уселись анты, на закат, чуть ли не до моря — снова анты, за антами сидят ромеи и склавины. Кто пустит в эти земли, если там есть свой народ? Нужно искать союза с утигурами, тогда и обры не будут сметь быть такими, как есть сейчас, и анты признают их достойными внимания и уважения соседей.

Ханского стойбища не узнать сейчас. По одну сторону широкого, хорошо утоптанного за эти дни двора, стоят выстланные красочными коврами, обитые изнутри белым войлоком фургоны-повозки — и со второй — тоже. Это дома для гостей, которые привезут хану избранницу сердца. За десять-пятнадцать шагов от повозок — тоже по одну и другую сторону — празднично застеленные и заставленные блюдами и вином столы. Они опять же для гостей и тех кутригуров, которые являются ближайшими родичами и кметями-друзьями князю. Сам же двор в стойбище, особенно около, прилегающего к стойбищу, — для всех остальных, званных и незваных, пришедших погулять на свадьбе ханской избранницы, и для тех, которые хотят всего лишь взглянуть на избранницу. В глубине двора, ближе к Онгул-реке и тех просторов, которые открываются за рекой, возвышается над всем стойбищем ханский шатер, ярко-розовый, большой и величественный. Это и есть дом, куда хан поведет по гульбищу свою жену.

Челядь и рабы, что снуют между столами, стараются сделать все, что положено делать им до появления гостей. А бубны, сопели, рожки умолкают постепенно, и кутригуры собираются и собираются на место перед стойбищем, где восседают на возвышении, поднаторевшие на проделки потешники, и куда зовут их бодрящие звуки музыки. Кто-то из молодцов чувствует себя бессильным перед призывом-искушением, подходит к девицам, толпящимся особняком, и поощряет какую-то из них танцевать. Его смелость становится толчком для других, и освободившийся перед потешниками круг довольно быстро заполнился теми молодыми побегами кутригурских родов, для которых свадьба хана с молодой ханшой — хорошая возможность потешить себя, и всех, кому хочется веселья.

Песня для кутригуров — так себе, чтобы будила задор и воспевала собой ретивость тела. Больше огня вкладывают они в пляс, такой слаженный и до сладко щемящей боли пригожий кутригурский танец, которым славится их род, который доныне остается, чуть ли не самым достойным великолепием рода. Они так чинно идут по кругу и манят улыбками, и поглядываниями глаз, и манерным изгибанием тонкого стана празднично одетых девиц и какими предано благосклонными, готовыми на все, чувствуют себя перед ними отроки. Объявится здесь супостат — и они ни на минуту не заколеблются, ни перед кем и ни перед чем не остановятся. Грудью встанут на защиту, отвагой сердца заслонят деву от беды-напасти. Как и закрывали уже не раз. Если не в прошлом, то в позапрошлом лете, то в одной, то в другой схватке-сечи. Но почему-то так складывается, что род их постоянно должен защищаться от других родов. Как и сами они в своем роде. А кто защитит их, если оплошают и не защитятся? Для этого и объединяются в род, чтобы он размножался и умножал свои надежды на защиту. Небо свидетель, для этого и объединяются!

Один танец уступает место другому, а другой — еще другому. Меняются отроки и отроковицы в кругу, как меняется и сам круг. А народ толпится и толпится около музыкантов. Да и по другую сторону въезда в ханское стойбище, обозначенное свежеуложенными стогами из сухого бурьяна и хвороста, хватало народа, — там собирались преимущественно пожилые кутригуры. Старшие из них, вернее, старейшие, намаявшись, в ожидании, отходили в сторону и садились отдохнуть и перекинуться словом.

— Пора бы уже быть хану со своей утигуркой, — замечает или сетует кто-то.

— Будем терпеливы, — успокаивают его. — Богатую невесту долго ждут.

— Думаете, богата?

— А то нет? Не табунщицу же берет Заверган — ханскую дочь.

Беседа сокращает время и все же не так быстро, как хотелось бы. Но всему приходит конец, наступил он и этому ожиданию. В поздний послеобеденный час выскочил на ближайшее от стойбища возвышение всадник и этим оповестил всех: хан приближается уже, скоро будет. Стихли сразу бубны, рожки и сопели, застыли и танцоры в цепи. Зато оживились стойбищане, особенно те, на ком лежала обязанность встретить хана и его невесту. Одни пошли скорей к очагам, над которыми варились кушанья, выхватили оттуда надежно горящие головешки и стали с ними наготове: как только хан приблизится к стойбищу и возьмет под свое укрытие невесту, должны зажечь по одну и другую рук нагроможденные кучи сухого бурьяна и хвороста, другие становились при въезде в стойбище и готовились встретить должным образом ту, что отныне должна войти в Заверганов род и стать огнищанкою в его роде. Подошли ближе к въезду и трубачи, всем интересно. Как же, хочется увидеть вблизи будущей ханшу, воочию убедиться: достойна ли она их хана.

А всадники близко. Вот-вот подъедет и оповестит: радуйтесь, кутригуры, свадьба начинается. Ибо без этих предупреждений видели: обоз с ханом и его избранницей перевалил через возвышение, уже теперь недолго ждать того зрелища, ради которого собрались.

Хан ехал впереди, в сопровождении воинов и кметов своих, его избранница — вероятно, в одной из многочисленных повозок, что ехали вслед за всадниками. Когда приблизились к крайнему из очагов, торжественно затрубили трубы. Заверган сошел с жеребца и направился к переднему экипажу, в котором женщины хлопотали уже около его невесты. Подождал, пока поправят на ней наряд, всех утихомирил словом, и потом сказал всем, а прежде всего Каломеле:

— Пусть невесту мою не смущает, что мы пойдем между огней, — он кивнул на костры, которые разгорались и уже сильно полыхали. — Я буду рядом.

— Такие, как наша Каломелка, — вступилась старшая из сестер, — огонь не страшит. Она у нас непорочна.

Девушка ничего не сказала на это. Молча, потупила, смущенная улыбкой хана, глаза, молча пошла, когда хан взял ее за руку и повелел идти.

Сестра сказала правду: ей нечего бояться огня, охранника рода Завергана. Всем и каждому может поклясться: ничего плохого не помышляет против этого рода. Раз так случилось, что хан выбрал ее, то отец повелел быть с ханом, она будет в жилище, которое он назовет их домом и не причинит ничего порочного или зловещего. Идет неохотно — это правда, наперекор сердцу — это так, но когда уже должна идти, то идти такой, как мать родила. Поэтому прочь пошли страхи, негоже думать о них и брать на заметку, Небом клянусь: негоже! Вот только успокоить себя не в силах. Ибо такое может произойти: она сама не ведает, что принесет в жилище Завергана. Она ведь дочь чужого рода и чужих обычаев. Что если думает о себе одно, а на самом деле является другой? Огонь, как охранник дома хана, увидит это и не упустит такого, духи рода хана встанут против воли самого хана и прежде против нее. А станут — сожгут.

Почему-то подумалось в последний момент: возврата нет, и возврата уже не будет. Единственная надежда на того, кто здесь является властелином, а значит и повелителем. Поэтому ничего не остается, как льнуть к нему и искать защиты.

Из боязни и неуверенности она не видела, как встречают ее собравшиеся по одну и по другую сторону огненного пути люди. Знала: он, ибо заметила его еще тогда, когда приближалась к стойбищу, уверена была, поедает ее глазами, а убедиться, что так и есть, не может: все и всех заслоняет огонь и страх перед огнем. Он так полыхает и он тянется к телу, и норовит лизнуть ее своим горячим языком и без того разгоряченное тело. Если не ошибается, это уже второе огненное кольцо миновали. А сколько их еще впереди, не смогла посчитать, ослепленная людом, что рябит в глазах, торжествами, которые приближались. Теперь и подавно не может. Ни воли, ни силы в теле, ни памяти какой-то. Если бы не хан и не его сильная рука, вероятно, упала бы тут, между огней, а то и пошла бы, затуманенная безволием, на огонь.

Еще громче затрубили в рога, слышно, как кричит безмолвный до сих пор народ. Чему он радуется? Ею, ее красоте? А так. Взгляды всех и всякого прикованы к ней, улыбки, здравицы посылаются ей. И хан Заверган, не знамо как, доволен. Клонит ее, свою невесту, к себе и успокаивает:

— Не бойся теперь. Ты прошла сквозь огонь, тебя полюбили духи нашего рода, а значит, полюбил и род. Будь свободной среди свободных и достойной среди достойных. Ты отныне жена хана, и поэтому властительницей кутригуров.

Землю давно затопила тьма, а пришедшие к хану на свадьбу, знай трапезничают у костра, и прибегают к шалостям, и хохочут, довольные собой. Каломель держалась, сколько могла. Сидела за столом и созерцала эти шалости. Когда они надоели с ними, а ночь сморила и сморила до предела, позвала сестру и шепнула ей:

— Я совсем выбилась из сил. Скажи хану, чтобы позволил уже пойти в палатку.

Заверган не возражал. Он был хмельной и менее всего обращал внимания на свою избранницу. Больше был с родичами и друзьями своими. Однако, когда Каломель начала выходить из-за стола, позвал ее сестру и что-то тайно сказал.

Какая из женщин — даже если она совсем еще молодая — воздержится, чтобы не поинтересоваться, что скрывает от нее муж. Не была исключением и Каломель. Сестра улыбнулась на это и ответила шуткой-отговоркой:

— Сама не пойму. Так дорожит тобой Заверган или такой неуверенный в своих друзьях. Велел тебя беречь, чтобы не украли.

В палатке она сняла с сестры наряд, отвела в сторону и сделала омовение. Уже потом, после омовения, подала ей тунику из тонкой ромейской ткани и велела отдыхать от изнурительного пути.

— Я буду с тобой, газелька, — сказала обнадежено и поцеловала Каломель — точно так, как делала это мать, желая своему ребенку спокойной ночи.

— И тогда, когда он придет? — подала встревоженный голос Каломель.

— Да нет, только до того, как придет. После оставлю тебя с ним.

А так, рано или поздно покину тебя с ним. И сестра, и мужи, сопровождавшие ее к кутригурам, и даже прислуга — все сядут завтра-послезавтра на жеребцов или в повозки и отправятся за Широкую реку, в родные стойбища, к своим кровным. Только она, Каломель, никуда не поедет, останется в Кутригурах, на ласку или гнев хана Завергана. Как будет ей здесь, в чужой земле, среди чужих людей? Хорошо, если так, как обещает хан, а если нет? Ни отца, ни матери, даже советы или утешения их отсюда уже не докличутся. Мать, отец, они так безнадежно далеко от нее, где-то за Широкой рекой. Единственное, что остается, — уповать на доброту тех, кто, как говорит хан, принял ее в свой род и принял благосклонно. Да и сам он словно привязан к ней. Почему же тогда такой холод идет по телу, когда вспоминает, что должна принадлежать ему? Не принимает его сердцем, жаждет другого? Впрочем, кого она может жаждать в свои шестнадцать лет? Кроме подруг-сверстниц, матери-советчицы и безграничной степи, которые заполнили думы и сердце перезвоном тырсы, никого и ничего не знала. Не иначе, как чужой он ей, хан Заверган, не принимает она его сердцем. Как же жить она будет, если не примет? Погубит же себя, ей-богу, погубит!

Так и ускользнула бы, пока пьют-гуляют, за стойбище, взяла бы первого попавшегося жеребца и отправилась бы куда глаза глядят. Но увы, куда направится со своей несправедливостью, когда ей даже в родную землю, к отцу-матушке нет возврата. Говорила им: «Не хочу!» Криком кричала: «Не пойду!» Кто ее послушал, кто учел то, что не хочет? «Поезжай и будь ему женой», — сказали, и сказали, твердо.

— Сестра, — позвала. — Ты слышишь меня, сестра?

— Слышу, — сказала. — Чего тебе?

— А ты не уходи, когда придет хан.

— Как можно?

— Можно. Скажешь, я так хочу.

— Он муж тебе, Каломелька. Рано или поздно должна принадлежать ему.

— Если и так, то пусть потом, не сейчас.

Сестра засмеялась тихо. Понятно было: высмеивает Каломель. По-хорошему, но, все же, смеется.

— Думаешь, не послушается?

— Думаю… — сестра не медлила с ответом, но вынуждена была прерваться на слове: послышались чьи-то шаги, а вслед за тем отклонился полог, и в шатер вошел хан.

— Каломелька спит? — поинтересовался.

— О, нет, — спешно и, как показалось Каломели, довольно сказала хранительница. — Она ждет хана.

Девушка даже вскинулась от неожиданности или обиды. Готова была вскочить, как есть, и крикнуть во весь голос:

«Неправда! Ты, сестра, обманщица!» Но не успела подумать так, как хан разбил ее мнение о себе.

— Она у нас такая умница?

Поняла, что очень доволен был от того, что его ждут. И сестру благодарил и благодарил, обласканный своим удовольствием, правда, им и сказал ей: ты сделала свое, можешь идти уже.

Каломель не видела, как выходила сестра, — лежала притихшая и, аж, совсем перепуганная. Слышала только, что вышла уже, что хан вернулся, потом и сел в стороне, вероятно, отдыхает после всего, что было на свадьбе. Наконец встал и позвал челядника.

— Сделаешь мне омовение, — приказал привычно и сразу ушел туда, где была перед тем Каломель.

Плескался доверчиво и с наслаждением. Затем и челядника спровадил. Зашел с переднего покоя и долго стоял посреди ложницы, или присматривался к ней, своей избраннице, что лежала рядом и мучилась, ожидая, или всего лишь вытирался после омовения. Но вот погасил огниво и стал укладываться на ложе.

Каломель чувствовала себя натянутой до предела. Казалось, коснется Заверган — и она лопнет, как тетива лука, когда от нее хотят больше, чем может.

Не замечал этого или не обращал внимания на это хан Заверган. Обнял ее сильной, покрытой жесткими волосами рукой и довольно-таки грубо прижал к себе.

— Ты чего? — спросил, почувствовав сопротивление.

— Боюсь хана.

— О, так! — дохнул в лицо хмельными парами и пробудил в ней все, что было, отвратило, все, что имела в сердце, сопротивление. Собралась с силой, воспользовалась тем, что от нее не ожидали такого, и выскользнула из объятий, даже пошла прочь.

Такая дерзость, вероятно, и в хане разбудила не просто мужа — зверя. Не спрашивал уже, почему убегает. Сгреб обеими руками, вернул на ложе, так сильно и с таким рвением стал добиваться своего, что у Каломели дух перехватило, чувствовала, задохнется сейчас от страха и безысходности.

— Умоляю тебя, не надо!.. Пусть когда-то, пусть потом!..

И уговаривала, и пробовала защититься руками — зря. Что такое ее сила, когда он во стократ сильнее ее, и мольбы, когда он загорелся огнем? Сунул за ворот пятерню и так яростно рванул тщательно шитую матерью тунику, что она распахнулась до самого подола и явила Каломелку во всей ее первозданной красоте и таинственности.

Она оцепенела от ужаса и этим, видимо, решила свою судьбу. Потому что почувствовала и осознала: она освобождена от материнского укрытия. А такой не разрешено принадлежать другому. Такая должна принадлежать тому, который добился освобождения и смог освободить.

II

Третьего дня после свадьбы все, кто сопровождал Каломель к стойбищу хана в Кутригурах, возвращались за Широкую реку, к своему роду. Хан устроил им громкие проводы, сел на выгулянного за эти дни жеребца и Каломеле велел подать — проводят ее родичей к переправе, а уже оттуда они отправятся в сопровождении доверенных мужей («верных», как их Заверган) по рубежам Кутригурской земли, которую намерен показать жене своей, а заодно и жену показать кутригурам. На это пойдет столько дней, чтобы родился, наполнился и снова родился месяц. Во всяком случае, в стойбище хана над Онгулом вернутся только тогда, как объедут всю землю от восточных до северных рубежей и от северных до западных. Южные останутся напоследок. Они идут вдоль моря, поэтому должны стать для Каломели украшением путешествия, а может, и настоящим чудом.

На первую ночевку должны встать в степи, на вторую постарались выйти к одному из кутригурских стойбищ над Широкой рекой и там, в стойбище, хан снова устроил утигурам прощальный ужин, а Каломеле позволил побыть с сестрами столько, сколько позволяла ночь. Знал же: жена его расстается с кровными надолго, кто знает, может, и навсегда. Пусть побудет с ними напоследок и удовольствуется тем, что позволяет напоследок.

Плакала, прощаясь, так горько и так по-детски истово, что даже у него, бывалого уже, шевельнулось сердце и заставило расщедриться на ласку и уговоры. Так благодарна была за них, что теперь только, как оборвала последнюю нить, соединявшую с кровными, осознала: кроме хана, у нее нет и не будет на этой земле роднее человека, — потянулась к нему доверчивее, чем позволяла себе тянуться пор, и желаниям его не противилась уже, как прежде.

Кто-кто, а Заверган знал — путь у них далек и утомителен. Поэтому не спешил преодолевать его, давал время на передышки, на встречи и торжества, на них не скупились стойбищане, поздравляя хана и юную жену его. Чтобы все это не просто радовало, а каждый раз удивляло Каломель, высылал вперед — втайне от нее — разъезды, предупреждал родичей о своем приближении. А уже родичи знали, где встречать и как встречать хана с ханшой: выезжали далеко за стойбище, поздравляли всякий раз щедрейшими и приятнейшими словами, вручали отдельно хану, отдельно ханше подарки.

Сначала загрустила: похоже, что Заверган умышленно повез ее по рубежам своей земли, чтобы собрать со стойбищан больше, чем может дать обычная свадьба, подарков, дальше начала и удивляться: откуда стойбищане знают о ней, даже в самых закоулках? Поглядывала на хана, силилась выведать все, но хан делал вид, что не понимает немых ее поглядываний и отделывался шутками.

Это, видимо, понравилось Каломеле: она перестала грустить и удивляться, хвалу и подарки принимала, как должное. А еще она казалась ему все более благосклонной. Когда были в пути — пыталась расспрашивать: где они, далеко ли отсюда до антов и кто они — анты, становились на отдых или садились к трапезе — не полагалась на челядь, собственноручно ставила перед ханом еду, интересовалась, по нраву ли ему то, по нраву ли другое. Заверган радовался таким изменениям. Не удивлялся, что жена его быстро привыкла к верховой езде. В жилище отца своего, там, на берегах Белой реки, она не всегда сидела в стойбище и ездила в повозке, вероятно, и носилась, как все в ее возрасте, на молодой кобылице по степи, и любила даль, и гонялась за далью. Удивляло другое: достаточно просто и по-мужски стойко сносила вон, какой длительный и изнурительный путь, как-то подтянулась в пути и стала похожа на отрока-воя.

Чтобы убедиться в ее ловкости или неумелости как всадника, показал на синеющий вдали плес и повелел одному из мужей:

— Проскачи, Коврат, вдвоем с Каломелью и узнай, пригодна ли вода в том озере для питья и варки. Стойбища нет и нет, а лошадей пора напоить уже, и самим, не мешало бы, тоже устраиваться на ночь.

Он знал: жеребец у этого мужа быстрый и муж не из тех, что ездят шагом. Хотелось удостовериться, что сделает Каломель, когда Коврат пустит своего быстрохода вскачь? Пойдет следом или отстанет? А если пойдет, то как? Всем остальным велел спешиться и ждать. А пока ждали, он только и делал, что смотрел в ту сторону, куда послал гонцов.

Туда ехали вровень и, к его удивлению, легкой рысью. А оттуда точно знали, чего хочет от них хан — пустили коней вскачь. Каломель несколько отстала от Коврата, но, все же, не так сильно, чтобы сомневаться в ней и ее способностях быть подругой хана не только в палатке, но и в походах и в ратных делах.

Вздыбила вслед за Ковратом кобылицу и поспешила сказать хану:

— Вода в озере пресная. Людям, и лошадям будет чем утопить жажду — источники бьют у побережья.

— Тогда поехали.

Как только прибыли, осмотрел степное озерцо, — там, оказывается, брала начало одна из рек, которая текла к морю, — сочные травы по его берегам и хан повелел спутникам разбить стойбище.

— Дальше на запад, — объяснил он, — пойдет незаимка, что лежит между нами и тиверцами. Туда и отправимся. Дадим передышку лошадям и направимся к морю.

Путь к морскому побережью лежал неблизкий, а стойбища попадались все реже и реже. Как нарочно грянула гроза, пошел длительный с ветром дождь. Хан сначала не придал значения. Когда понял: что туча не из тех, что налетела — и нет, и велел ставить палатки, было уже поздно: ливень промочил всех, и хорошо, до костей.

Мужам это не помешало. Разложили, когда перемежилось, костер, высохли у костра, согрели себе для верности хмельное, — и хорошо уснули, а Каломель держалась только до ночи. Ночью проснулась от удушья, что подступало к горлу и не давало дышать, почувствовала жар на губах и поняла: дождливая купель не обошлась ей даром, через нее нажила огневицу.

Испугалась или только подумала, как это несвоевременно, — и сама не знает. Наверное, и то и другое посетили вместе. Потому что огневица — не какая-то безделица, а настигла она где, в безлюдной степи, там, где поблизости ни стойбищ, и даже тех из людей, которые могли бы помочь беде. Что же действительно теперь будет и как будет? Задержится возле нее хан и будет ли ждать выздоровления или привяжет к лошади на позвоночнике и поскачет искать племя, знахарей, которые могли бы помочь его жене?

Хотела было позвать его, и вспомнила: ночь сейчас, что он может сделать ночью, и воздержалась. А дыхание спирало, и ощутимо. Уже покрывало сняла с себя, нащупала тесемки, которыми туника стягивала вокруг шеи — кое-как развязала их и туника расстегнута.

«Матушка! — простонала или подумала только: — Что это такое? Я задыхаюсь… Я задохнусь до утра».

Пошевелила губами, коснулась языком неба — совсем пересохло во рту.

— Воды! — попросила и, не услышав ответа, снова повторила: — Воды!

Хана, видно, пробудил умоляющий стон, он приподнялся на локте и прислушался. Наконец протянул в темноте руку и коснулся лица Каломели.

— Что это с тобой? Ты вся горишь…

— Пить… — простонала, едва слыша уже свой голос. — Пить!

Он быстро вскочил, зажег огниво, отправился из палатки в ночь, и оттуда вернулся через недолгое время с водой. Слышала, как приподнимает ее с постели, подносит к губам студеную, будто зимняя, воду и упрашивает, и сетует на ее беду. Наконец уложил на ложе, запустил руку и проверил, хорошо ли разложено оно.

— Как тебе, что с тобой Каломелька? — склонился низко и вновь коснулся лба.

— Огневица у меня, — осилила немощь и открыла глаза, посмотрела на него горестно и умоляюще. — Дышать нечем.

Хан не спрашивал больше. Посидел, подумал и снова выбежал из палатки. Слышала: поднял тревогу, кому-то что-то объяснял, наконец велел седлать лошадей и скакать на все четыре стороны света, искать человеческое племя, а в стойбище — баянок-лекарей и опытных знахарок.

— Ночь, хан, — ослушался кто-то, — где найдем его, стойбище? Может, подождать бы до утра?

— До утра огневица может сжечь Каломель. Скачите и присматривайтесь — огонь ночью там виднее, чем дым днем. Скачите и останавливайтесь время от времени, слушайте. По лаю собак, по крику петухов ночью легче определить, где стойбище.

Он уже не отходил, видимо, от нее. Во всяком случае, сколько возвращала себя усилием сознания к бытию, столько и видела над собой склоненное лицо хана. Спрашивал или утешал ее, толком не помнит. Однако что-то говорил, и говорил приятное, ибо так светился его лик, когда говорил с ней, и так светились его глаза. А днем — не на рассвете и не утром, все-таки днем — прибыли и посланцы, за посланниками — те, от кого ожидали спасения. Он специально открыл завесу, затем взял ее, жену свою, на руки и вынес из палатки — чтобы видела, что к ним спешат из степи не только баяны-лекари и опытные знахарки, спешат потревоженные посланцами стойбища-кочевья с детьми, женами, со всем, принадлежащим стойбищу, повозками, на которых восседали дети и жены, а также с готовыми от недугов травами и напитками.

— Воспрянь духом, Каломелька, — радовался хан и старался передать свою радость слабой. — Теперь вернем твоему телу силу, а сердцу — покой. Видишь, все кутригуры снялись и спешат к тебе на помощь.

Их было немало, баянок-лекарей, опытных знахарок, и были среди них такие, кому стойбищане верили больше, поскольку именно в их руки передали Каломель. Разбили другую — высокую и просторную — палатку, постелили другую — мягкую и теплую — постель. Сначала ей растирали, настоянной на травах, огненной водой тело, затем укутывали теплее, поили какими-то омерзительно горькими травами и велели заснуть. А просыпалась — опять то же, разве с той лишь разницей, что сначала поили теплым, только что с сосков кобылицы, молоком, потом совещались всем знахарским советом и уж потом просили всех лишних выйти из палатки. Потом натирали и поили, укутывали и напутствовали ханскую жену: делай то и это, покоряйся и слушай, если снова хочешь быть такой, как была, тебе говорят те, которые знают в этом толк.

Она и слушалась. Так как, что оставалось делать? Такой слабой чувствовала себя, и очень, а то, что советуют и делают хану знахарки, не такие уж пустяки. Жар не оставлял тела, однако и уступил приметно. Не кружится голова, не застилает туманом зрение. Когда вернулась бы ее прежняя сила — и вовсе встала бы уже на ноги. Но, увы, не все так складывается, как желается. Пока есть в теле жар, то и лежать еще ей. А так…

— Бабушка! — позвала старшую из баянок, ту, которую все слушаются здесь.

— Чего тебе, дитя?

— Это который день вы хозяйничаете около меня?

— Пятый, голубушка, пятый.

— А огневица все не уступает.

— Уступит, лебедушка. Ты — юная и сильная телом, должна преодолеть ее.

— Почему же не преодолела до сих пор?

— Потому что огневица. На то, чтобы преодолеть ее, нужно не только зелье и не только здоровое тело, нужно и время.

— Сколько же мне еще лежать?

— А сколько надо, столько и лежать. Пока не выздоровеешь совсем, и не помышляй о пути, тем более, верхом. Помолчала и опять спросила:

— Хан знает об этом?

— А как же.

— И что говорит?

— А ничего пока не говорит. Ходит — думает и сядет — тоже думает.

«Ему не терпится, видимо, он стремится к племени. Что же будет, если терпение лопнет, а я не успею выздороветь?»

— Бабушка может позвать мне хана?

Старая обернулась на ее голос, поколебалось мгновение, и потом кивнула: ладно, она позовет.

Заверган не медлил, сразу же и вошел. С виду рад был: как же, жена позвала, выздоравливает, выходит.

— Тебе лучше, Каломелька?

— Да.

— Как я рад. Если бы ты знала, как я рад! Так напугала меня своей немощью.

— И все же я еще немощна, хан. Поэтому и позвала… Хочу узнать, как ты думаешь поступить со мной. Ждать, пока выздоровею, или отъедешь в стольное стойбище без меня?

Не ожидал, видимо, спросит об этом, потому что и сам не знал еще, как поступит, если придется выбирать между одним и другим.

— Признаюсь Каломель, — заговорил погодя, — мне очень нужно быть там. Через неделю-полторы вернутся наши люди с чужкрая, соберутся кметы на важный совет, но и тебя не решаюсь оставлять здесь.

— И не оставляй. Умоляю тебя, будь со мной.

— Пока не удостоверюсь, что выздоровела, не оставлю, Каломелька.

— И тогда, как убедишься, тоже не оставляй. Меня разбирает страх, я не смогу без тебя.

Хан застыл удивленно, не знает, что сказать ей.

— Ты среди своих, жена моя, тебя никто не посмеет обидеть. Или забыла: властительница ты на Кутригурах.

— При хане помнят, что властительница, без хана могут забыть.

Он понимал: это для нее важно, и поспешил успокоить.

— Ну, хорошо. Как видишь, я не еду еще, остаюсь и жду. Чтобы уверена была: что все-таки не едет, все чаще и чаще стал наведываться к жене. Как только бабушка проведет свое лечение, а Каломелька выспится после него, он уже и у нее. Когда молока принесет и накормит из собственных рук, когда всего лишь утешительное слово скажет или развеселит тем же словом. Приметил как-то: Каломелька больше веселье любит, поэтому и не скупился на него.

И все же настал тот день, когда он вынужден был говорить с женой серьезно.

— Бабушка поведала мне, — сказал, — немощь заметно отступила от тебя. Но поведала и другое, Каломелька: тебе долго придется быть здесь и слушать бабку.

— Немощь отступилась, а быть должна долго?

— Потому что огневица. Она может и вернуться к тебе, если не убережешься. Поэтому пришел тебе сказать, что мне уже нужно ехать.

— Все-таки без меня?

— Да, без тебя. Не сердись и не пеняй. Не на произвол судьбы оставляю. Возьму с собой лишь нескольких воинов, остальные будут при тебе. Кметь Коврат будет руководить ими. Охрана надежная, поэтому будь уверена: доставит в стойбище так же, как я доставил бы — бережно и доброжелательно.

— А может, подождем?

— Нет, жена моя, все ожидания исчерпались. Должен возвращаться к ханству и обязанностям, лежащих на мне, как на хане.

III

Теперь у Каломели только и отрады было, что беседы с бабкой-лекаркою, а в беседах так и кружилась вокруг да около, и возвращалась к одному: когда позволят ей выйти из палатки, когда — сесть в седло. Бабушка отговаривалась, а то и кричала: о том только Небо знает. Наконец смилостивилась и сказала:

— Из палатки, горлица, можешь уже выходить, а в седло сядешь тогда, когда не увижу в тебе слабости.

— Я не больна уже. Смотрите, нет огнива-жара в теле, есть сила в руках.

— Верю, что все это есть, но есть и слабость в глазах, и бледность — на виду. Говорила раньше и сейчас говорю: пей молоко из-под кобыл и пей, сколько можешь. Зелье преодолевает немощь, молоко возвращает силу.

Что было делать? Оставалось слушаться. Поэтому и пила молоко, которое ей не медлили подносить, и заглядывала в воду, силилась узнать, возвращается уже румянец к щекам, исчезла или еще светит немощь в глазах.

А дни тянулись удивительно тоскливо и замедленно. Чтобы сократить их, спрашивала разрешения и шла за стойбище, на беседу с небом и степью. Потому что надеялась, честно говоря, верила: само небо и степь могут, если не погасить, то хоть как-то заглушить в ней и грусть, и сожаление, и неуверенность. Пусть они не такие, как там, в краю детских и отроческих лет, но, все же, они так похожи, и тем более уже и родные. Посмотрит в один конец — те же дали стелются в бесконечности, посмотрит в другую — то же небо синеет над долинами, посмотрит в третью — как там, за широкой рекой, роскошество буйнотравья на долинах. Поблекло оно, правда, под солнцем, не такое свежее и красочное, каким хотела бы видеть. Но чуда в том нет: не та пора сейчас. Веселой и красочной степь бывает только перед летом, ранним летом, а сейчас осень уже. Погасли синие глаза васильков, отцвели красные степные маки, сбросили золотистое платье свое всегда нарядные буркуны. Многое пожухло за лето в степи, потеряло свой веселый соблазн, однако не поблекла до конца степь. Меньше в нем веселых красок, как и веселого гомона, — это правда. Зато, каким приятно-обольстительным и нежно-голосистым стал отбеленный солнцем ковыль, как весело перебегает поднятая ветром волна. Не шумом — незабываемым наслаждением безмолвной покорностью заполняет сердце. Как и там, в отцовом стойбище, на берегах тихотекущей Белой реки.

«Не слишком часто повторяю я: как там, в земле отроческих радостей и снов? — грустно улыбнулась Каломель. — Такие они родные мне, те бывшие радости, но не так уже чуждо то, что успела приобрести здесь? Ой, горе! Было бы лучше, если бы до конца дней своих не расставалась с кровными и всем, что было утешением под надежным крылом отца-матери. Но если уж случилось так, что рассталась с утехами отроческих лет, когда и кровные отказались от меня, то, что остается делать? Должна довольствоваться тем, что есть. И так, должна довольствоваться».

Она преодолевает ложбину и медленно, как всякий, кому некуда спешить, выходит на возвышение. Выходит и снова останавливается. Потому что светлеет на сердце, когда созерцает землю и все, что есть на земле, с высоты, ибо как бы там ни было, а хочется ведь не холодных туманов и не беспросветной сырости — а погожего дня, а затем долов просторных, красоты и раздолья долин. Правду говорят: здесь они ничем особенным не отличаются от тех, что за широкой рекой, но чего-то и недостает им, чтобы была полная радость на сердце. Может, реки? Так есть же она. Племя хана Завергана гнездится над синим Онгулом, таким же задумчивым и тихим, как и Белая. То ли не успела привыкнуть к Онгулу или река, которая течет в земле ее рода-племени и именуемая Белой, все-таки лучше? Наверное так. Голубых и синих вон, сколько на свете, а Белая одна такая. И хан-Отец говорил о том, и седобородые кметы. А седобородым нельзя не верить — они жизнь прожили, знают абсолютно все былины рода своего. Неудивительно, что и ту, в которой рассказывается, как мощная река земли утигурской стала белой, помнят.

До них, утигуров, на берегах Меотиды жили другие роды — тавры. Издавна жили, также и обычай имели давний, как мир. Один из них повелевал таврам: что бы ни случилось с родом, с каждым в роду, рука тавра не должна подниматься на тварь, имя которой носит племя. Пусть кому-то будет трудно, пусть будет повальный голод, все равно не должна. Ибо навлечет беду на самих себя, на свою плоть. А еще и потому, что корова — тварь священная, она дарована людям богами и призвана сопровождать их от первого до последнего дня, быть второй матерью новорожденным, детям, только что поднявшимся на ноги, старым, которые доживают век. Поэтому она и нетронутой должна жить столько, сколько определят боги.

Каждый из тавров знал тот завет предков и не решался нарушать его. Поэтому такие многочисленные стада были у тавров, поэтому такие богатые были тавры на сыр, масло, молоко. Но вот постигло их безлетье: пришли с чужого края злые люди в шлемах и сели в их землях, а сев, не стали считаться с таврами, как и с их обычаями. Увидели, что многочисленные стада коров пасутся в степях, и подняли на них руку: вылавливали и перерезали мечом горло, вылавливали и перерезали. Сколько хотели и когда хотели. Пока не огорчили тем насилием Небо и не заставили богов обрушить гнев на них свой. Иностранцы там же, недалеко от стада, вынуждены были пустить с одного из слишком сильного и непокорного быка кровь, коровы почувствовали ее и подняли рев, потом они наставили рога и пошли всем стадом своим на чужаков насильников. Так многочисленно и так стремительно, с таким диким ревом, что чужаки не посмели сопротивляться этому безумию и бросились кто куда: одни — в степи, другие в протекающую поблизости реку. Они думали было, что вода спасет их — остановит озверевшую от ярости тварь. Но где там. Видно, искавших спасение в воде, было больше, поэтому и коров больше направилось к реке. У них ведь тоже свои нравы: где большинство, там и все. Гибли воины-иностранцы в волнах, гибли и коровы. Так повально, что забелела вода от выпущенного перед кончиной молоко с вымени. Забелела и стала навечно белой.

Говорят, будто неспроста все это. Предостерегали родовые тавров и всех, кто будет жить по берегам Белой реки: помните, мы погибли в борьбе с насильниками. Будьте мужественны и не будьте покорны насилию.

«А я покорилась, — вздыхает Каломель. — Надо мной надругались — а я не смогла подать голос против. Почему так? Не хватило духа или, может, из-за того, что насилие совершали кровные? Сказали: иди — и я пошла…»

Она долго стоит, уединенная, на возвышении, что возносилось над степью, всматривается в ту сторону света, где Онгул-река, за ней — Широкая, за Широкой — Белая, и думает, смотрит и думает. Пока не споткнулась об одну из своих мыслей: а может, из-за того не противилась воле родных, что увидела в Завергане не такого уж и чужого сердцу мужа? Что-то очень похоже. Сердцем чует, что-то очень похоже!

Оттуда, от стойбища, доносится чей-то приглушенный расстоянием клич и обрывает мысли. Оглянулась и увидела: зовут же ее, ханскую жену. Размахивают чем-то примечательным над головой и дают тем маханием знак: «Вернись, иди назад, в стойбище!»

«Чего они? Так боятся за меня или, действительно, нужна?»

Противиться как-то не хотелось, поэтому повернулась и пошла. А когда встала перед мужами и услышала, для чего звали, вспыхнул гнев в сердце и она взорвалась:

— Какая у вас необходимость ходить за мной по пятам? Или я для стражи — все еще несмышленый ребенок? Я вам не кто-нибудь — жена ханская!

— Мы это знаем, ибо помним и другое: хан велел беречь юную жену его больше, чем глаз во лбу.

— И помните его первую волю, так?

Мужи промолчали.

— Так знайте, — по-своему поняла их Каломель, — моя воля такова: собирайтесь в путь и везите меня к хану. Сейчас же, немедленно!

Ей не противоречили, однако и не спешили собираться.

— Ханша должна знать, — заговорили они, наконец, — не мы определяем, когда отправляться с ней на Онгул. Это право предоставлено лекарке.

— И мне, жене ханской. Поэтому и повелеваю: собирайтесь в путь, лекарку я уговорю.

И заварилось у них. Старая на своем стоит: «Нельзя, рано еще». Каломель на своем: «Я чувствую себя в силе, такой, как и до слабости, а это верный признак: значит, я здорова».

«Первая холодная ночь, первая ночевка под открытым небом — и огневица снова напомнит о себе».

«Не беда. Я оденусь в теплое. А кроме того, на месте ночевки, как и здесь, люди разобьют для меня шатер».

«Ну, а что будет, когда настигнут посреди степи дожди, когда не успеешь скрыться в палатке и промокнешь?»

«В стойбище есть крытые повозки. Если лекарка так уж боится за меня, пусть прикажет стойбищному дать ханской нюне такую повозку. Хан не останется в долгу, отблагодарит за это, и большой благодарностью».

Бабке и отпираться уже нечем. Говорила еще: не совсем уверена, что вылечила Каломель, что повторная огневица погубит же ее. Но напрасно: Каломель действовала именем ханской жены, и действовала упорно. Поэтому и уступила перед этим упорством лекарка.

— В повозке, конечно, безопаснее будет, — сказала она. — В повозке, раз уж настаиваешь, можно отправляться…

Чем дольше шли степью, тем неотступнее преследовала мысль: будет ли когда-нибудь конец этого тошнотного скрипа и гуциканья? Уж слишком надоели они. Как и постоянное пребывание в пути. Мужи такие, что и вскачь пустили бы лошадей, но не смеют: повозка не угонится за ними. Даже тогда, когда лошади, подстегнутые плетью, пойдут рысью, она, Каломель, вынуждена, будет, умолять:

— Довольно, езжайте шагом. Внутренности вытряхивает такая езда. И уже после, как заметит недовольство ханской челяди, скажет оправдываясь:

— Пусть потом, как отдохну немного.

А ехать по бесконечным просторам, которым, кажется, не будет конца-края, шагом до худа скучно и неудобно. Чтобы хоть как-то забыться и не думать о тех неудобствах, садилась ближе к возничему и спрашивала-спрашивала: кто так порезал колесами путь, почему она давно не езженая?

— Сразу после дождя ехали, потому и порезали так, — размышляет вслух возница. — А кто — пойди, узнай. Может, такие, как мы, а может, и гости или послы заморские. Путь над морем — свободный для всех. Не только обозами, ордами, бывает, двигаются.

— Орды не такой оставляют след.

— А так.

Когда приближались к берегу, смотрела на море, что синело вдали, и снова спрашивала: кто тот отважный, идущий под парусом едва ли не до самого горизонта? Кутригуры такие же заядлые рыбаки, как и ее сородичи, утигуры?

Видела: ее не чураются, охотно вступают в разговор, потакают первой попавшейся прихоти. И это нравится Каломеле, каждый раз приятно греет ей сердце.

«Это потому, — склоняется она к мысли, — что видят большую привязанность ко мне хана. Чем-то другим я не могла зародить в их еще отчужденных сердцах привязанности. А если так, надо ли сторониться хана и его людей? Тот, утигурский, род, может, и не перестал быть для меня родом. Как бы уже там не произошло и что бы там ни было, мать всегда останется матерью, и память о зеленых берегах Белой реки, как о реке, в которой так приятно было выкупаться летом, никогда не угаснет, как не угаснет звонкоголосая песня степи, благоухание трав, которые распирают сладко грудь, зовут в высь и все становилось каким-то неземным, только выси, видимо, и свойственно блаженство. Между тем, даже клич родства, ставший памятью крови, не меняет моего положения в отчем роде. Я — отрезанная от него ветвь, и отрезана безжалостно жестоко».

Подумать только: лишь шестнадцатое лето миновало, а уже твердо убедилась: воспоминание никогда не бывает утешительным. Как не жалко, грусть сопровождает ее, когда грустно, не верила тому, что слышала, или так потрясена была услышанным. Растеряна была перед отцом своим, кметями, что сидели вокруг отца, и молчала. Пока не повелели идти к матери и готовиться вместе с матерью, с сестрами к помолвке, а там — и к свадьбе.

Потом уже, как вышла из палатки, в которой слышала повеление отца, а его устами — и всего рода, собралась с мыслями и сообразила, наконец, что к чему. А поняв, всполошилась и побежала стремглав к ближайшему в мире человеку — к матери.

Мать есть мать: и расплакалась, и посочувствовала своему ребенку. Вот только спасения не обещала и не спасла, в конечном итоге, от того, что определил ей род.

Говорят, это судьба. Очень может быть. Потому что вон как боялась тогда, чужого ей хана Завергана, рода-племени его, а побыла с Заверганом и его родом две-три недели — и уже не уверена, кто ей роднее: те, которые определили правом кровных — это твоя судьба, или те, с которыми породнило, именуемое судьбой, насилие. Ей-богу, все-таки не уверена.

Не заметила, убаюканная думами, как отделились от ее сопровождения два верховых кутригура и поскакали к едва приметному в долине стойбищу над Онгулом. Потом уж узнала об этом, когда люди заговорили между собой.

— А посмотрите, не только гонцы, еще кто-то скачет к нам.

— Чьи гонцы? — разволновалась. — Хана?

— Да нет, наши. Послали уведомить хана, что твоя милость приближается к племени. Возвращаются они сами, пожалуй, и хан с ними.

«Вот как» — сладко легла на сердце мысль и уже не переставала радовать: все-таки рад ей, все-таки ждет ее.

IV

С тех пор не сомневалась уже: она люба хану, он нашел в ней свою отраду, поэтому не может расстаться с ней. Это немалая радость для Каломели. Видит Небо: чуть ли не наибольшая. А все же нет-нет да и закрадется в остуженную одиночеством сердце холодный порыв ветра: разве так надолго оставляют жену, когда она — желаннее из желанных? Что с того, что ханское стойбище не безмолвная пустыня, что в нем озабочены каждый раз новыми делами люди? Она, Каломель, в стороне от тех забот, ее никто не замечает. И хан не с ней. Совсем рядом, но, все же, не с ней. Мужи и кметы пленили его и держат на своих советах с утра до ночи. Ладно бы, день так — куда не шло. Пусть бы два — и то можно стерпеть. А что должна думать-гадать, когда держат хана в своих сетях почти неделю? И пьют кумыс — спорят, и не пьют — тоже спорят. Будто из бездны идет оттуда гул, порою и признак гнева — крик. А спросит своего мужа, о чем так долго и громко может идти беседа, махнет рукой и измерит ее пристальным взглядом. Только тогда, как останутся без всяких свидетелей, кроме ночи, как слишком уж расчувствуется с ней и утолится ею, прижмет крепко и скажет:

— Хотят разлучить меня с тобой, Каломелька.

— Как?

— В поход зовут. И далекий, радость моя, и причем надолго.

Поникла, перепугалась, и замолчала. Была ведь дочерью хана и знала: женам не положено знать то, что знают мужчины, тем более заранее. А знать так хотелось. Поэтому и не удержалась, спросила:

— На антов или еще дальше?

Засмеялся, утешая, и закрыл ей нежным поцелуем уста.

— Мы спорим, как видишь. После узнаешь. Когда вообще необходимо будет узнаешь. Может, я отстою в этих спорах с кметями себя, тебя, нашу сладкую любовь. Слышишь, может, отстою!

Обнимал и целовал ее, где сам того хотел и где только ночь могла позволить. А Каломель задыхалась от ласки и чувствовала себя: маленькой, покоренной, без сил. Еще мгновение таких ласковых поцелуев — и ее не станет, растворится в неге или утонет в сладких волнах забытья.

С тех пор, как вернулась из степи и недвусмысленно показала своему мужу и повелителю: она уже не та, что была прежде, другим стал в отношениях с ней и хан. Идет к кметам — сожалеет, что идет, возвращается от кметов — никого и ничего не хочет знать, кроме Каломели. Радуется, видя ее веселой, смеется, видя улыбающейся, и склонился растроганный, не знает, где сесть со своей Каломелью, как дождаться того часа, когда сможет быть с ней и только с ней. Сердцем чувствовал: открыл ее себе такой, как хотел, а может, и лучшей, чем ожидал.

Каломель во всем старается быть угодной своему мужу. Потому что тоже, как и он, убедилась: что ни день, то роднее становится ей Заверган, и не только в таинстве любовной ночи. Видит в нем человека, ладного и способного защитить ее в суровом мире, мужа, который заслонил собой отца, мать, стал единственной опорой в жизни и надеждой из надежд. Поэтому она так всполошилась, услышав, что он может покинуть ее. Потому что, действительно, что будет, когда он покинет ее? По обычаям утигуров в отсутствие хана госпожой земли, принадлежащей роду-племени, становится его жена. А у кутригуров обычай мало чем отличаются от утигурских. Очень возможно, что пойдет Заверган в поход и повелит ей, жене своей, править стойбищем, родом, землей. Что делать, когда повелит? Разве она знает, как это — править, как поступить со всеми, чтобы чувствовали: над ними надежный ум и твердая рука правительницы?

— Не оставляй меня, муж мой! — умоляла не только голосом, всем существом своим и еще доверчивее прижималась к Завергану. — Я не то, что долго, дня не смогу без тебя.

— Говорю же, что мы еще спорим.

— Все сделай, чтобы преодолеть кметов своих и остаться. Пусть потом… Пусть потом, приживусь в вашем роду и привыкну к роду, а сейчас не оставляй, ибо пропаду без тебя.

— Правда?

— Да. Ты единственный ныне, на кого могу положиться, с кем живу и собираюсь жить. Не станет тебя — не будет у меня и защиты-опоры.

— А кровные?

— Они отдали меня тебе и тем отрезали от себя, сказали: «Отныне принадлежишь другому роду».

— Тогда я, тем более, буду противиться, и противоречить намерениям кметов. Слышишь, утешение мое, тем более!

Видимо, поверила, потому что еще крепче, чем когда-либо, обняла Завергана и затем сказала Завергану: «Ты не пожалеешь, что поступил так. Небо свидетель: не пожалеешь!»

Обещала и стала твердой в своих намерениях и действиях к Завергану. Вышел на второй день перед кметями и сказал:

— Говорили много. Пришло время определиться, что решим. Пусть каждый встанет и скажет.

Были почти все: говорили не то, что он хочет, и не потому, что привыкли действовать наперекор хану, а потому что не хватало от старости ума. Дело не привычке и не в уме, виновата нищета, которую пустил в кутригурский стол отец его и оставил гостьей на долгие годы. А еще виноват он, молодой хан кутригуров. Ибо ничего другого не придумал после смерти отца, согласился, не подумав, с кметями, присоединился к совету кметей: земля кутригурская не может уже прокормить всех кутригуров, следует искать другую. А если так, изыщем среди нас бывалых и мудрых и пошлем в мир искать другую землю — ту, которая избавила бы от убогости, вознаградила бы доходами и благодатью.

Оно вроде бы и так: обеднела земля, не та, что была когда-то. Ко всему и летнее солнце печет нещадно. Пусть не каждое лето, но, все же, довольно часто выгорают подаренные землей травы, а нет в степи травы, нет и пищи для лошадей, коров, овец, распространяются эпидемии и наступает падеж. Но, увы, и посланцы не порадовали находками. Три года ходили, изображая из себя калик перехожих, а выходили мало. «Лучших земель, как при Дунае, — сказали, — нет, нигде. Это не земля — дар неба. Одна беда: заселена она. Если хотим сесть на нее, должны идти и брать силой или проситься к императору в соседи. Он позволит поселиться, если возьмем на себя обязанность хранить границы его империи от вторжения славян».

Прежде опечалился бы, услышав такие отчеты. Теперь же, после бесед с Каломелью и своих намерений относительно Каломели, воспрянул от радости и воспрянул духом: вот те препятствия, которые заставят каждого, кто имеет здравый ум, воздержаться от похода. Ибо кто же из супротивно мыслящих решится соперничать с такой силой, как ромейская, кому придет в голову поддаваться под ромеев, быть колонами у них или рабами из благодарности за то, что позволят жить на щедрой злаками земле?

Вперед не вырывался, ждал, что скажут кметы. Но не дождался ожидаемого. Слово взяли другие очевидцы и добавили к тому, что слышали от их спутников: ромеи увязли в затяжной битве, они намерены подчинить себе Западную Римскую империю. Если кутригуры действительно намерены идти за Дунай, то должны воспользоваться случаем и идти сейчас. Склавины, кстати, делают это и очень успешно: идут в Иллирикию всеми своими родами, добывают оружием землю и садятся на ней.

Тогда и кметы заговорили.

— А мы чем хуже? Или у нас не достаточно силы, чтобы потеснить ромеев с Придунавья и сесть при Дунае? Идти — и только! Сниматься всеми родами и отправляться в Мезию, или дальше — во Фракию!

— Это возможность, братцы! Воспользуемся ей и пойдем! Второй такой может и не будет.

— А что будет, когда у ромеев найдется сила, чтобы вышвырнуть нас оттуда? — возражали им осмотрительные. — Это могущественная империя, кметы. Не забывайте об этом.

Поднялся спор. Одни стояли на своем, другие — на своем: зачем срываться с насиженных мест роду; пусть остаются на Онгуле, а воины пойдут и добудут для них землю. И тогда, как добудут и утвердятся, можно будет переселяться?

И те, и другие обращались к хану: скажи, достойный, что это так, что правда на нашей стороне. Но хан отмалчивался. Видел же: кметы не определились еще так, чтобы верх взяли одни или другие, а кроме того, подвергал сомнению то, что говорили одни, принимал и то, что говорили другие. Что-то он не замечал, будучи на объездах, чтобы народ так сильно томился, терпя беду, или чувствовал себя стесненным, чтобы отрекаться, гонимые нищетой, от земли отцов своих. Видел другое: стойбищане возвеличивали хана за то, что он примирился с утигурами и тем замирением утвердил их в мысли: время прекращать кочевки. До каких пор слоняться по миру и искать лучшего места на земле? Не пора ли примириться со всеми другими соседями, присмотреться, как живут оседлые, и самим осесть уже, умножать на подаренной богами земле род свой?

«Это вам, кметы, всего мало, — чувствовал себя возмущенным Заверган. — Это вы хотите походов и наживы в походах. Так и скажите. Зачем вспоминать беду и навлекать ее на себя?»

Впрочем, не спешил говорить это вслух.

— Не шумите все — поднял над собой руку. — Пришло время остановиться на твердой мысли. Говорите ее отдельно. Мое решение созреет лишь после того, как узнаю ваше.

Кметы не скоро угомонились. Наконец, видимо, договорились между собой и выставили вперед старшего — Котрагига.

— Я был бы трижды проклят своим родом, — сказал он, — если бы забыл о здравом смысле и согласился с теми, которые готовы сняться со всеми пожитками, с детьми и стариками и идти, не зная куда. Твой хан, дед — пусть будет благословенным имя его, так же и память о нем — говорил в свое время: «Не тот отважный, кто может встать на бой с более сильным себя, а тот, кто уверен, что победит его». Поэтому советую полагаться, сначала, на мудрость, а уж потом на отвагу. Не потакай тем, кто не думает, что делает.

Вторым встал и попросил слова Коврат, верный побратим и наиболее приближенный к хану. Кметь — кавхан.

— Говори, Коврат.

— Скажу. Я тоже был бы трижды проклят своим родом, если бы забыл о его беде и стал учитывать то, что могу быть убитым в бою за землю обетованную. Не забывайте: речь идет не только о хлебе насущном, речь идет о жизни или смерти людей кутригурских. Тот, кому сейчас кажется, что не то говорю, завтра сам увидит, что я говорил правду. Роды изнемогают, кметы! От суховеев, жары, падежа. А если так, надо ли уподобляться зайцу, что стука куста боится; его мудрости? Все, кто здесь, наверняка, слышали: богатая на злаки и все остальные дары земля есть, более того есть удобная возможность прийти и сесть на ней хозяевами. Скажете, у нас не такая сила, как у склавинов? Так и земли же нам надо склавинов!

Вот тебе раз! От многих ожидал такое, только не от Коврата. Неужели сбился с пути и поверил, что хан именно так хочет? Проклятье! За ним много, кто стоит, могут взять верх над целомудренными. Обычай не позволяет хану перечить членам совета, даже высказывать свое расположение или нерасположение к их спикеру. Однако, когда выскажутся все, должен встать и сказать свое слово — такое, чтобы всеми воспринялось и всех утвердило в правоте хана. На что сошлется, доискиваясь этого слова, когда большинство мыслят иначе? Назовем это большинство недостойными быть провидцами в родах? А подходит ли ему, молодому хану, выставлять себя так перед кметями? «Почему же тогда им подходит выставлять меня перед всеми безумцем и считать безумцем? Да, почему?»

— Все высказались? — поднялся и встал на полный и не намного меньше, чем у Коврата, рост.

— Все!

— И сказали, что хотели сказать? Молчание.

— Спрашиваю: все сказали, что хотели сказать?

— Да вроде бы все.

— Так слушайте, что я скажу. Разделяю ваши намерения улучшить судьбу народа кутригурского. Разделяю и ту, всеми ожидаемую мысль, что сейчас есть возможность пойти за Дунай и сесть на лучших, чем имеем, землях. Но не разделяю всего другого, кметы, и прежде всего не разделяю поспешности. Говорите должны сняться своими родами и идти со всеми пожитками немедленно. А я спрашиваю: как же мы снимемся и пойдем с детьми, родовой старейшиной, пожитками, которые есть в каждом роде, на зиму глядя? Успеем и землю взять на меч, копье, и стойбища разбить в отобранных у ромеев землях, и о тепле в палатках позаботиться? Стужи там такие же сильные, как и здесь, на Онгуле, и пищи для себя, лошадей, скота, который есть в каждом роду, тоже надо будет не меньше, чем здесь. А еще хотел бы знать и такое: посягаем на Задунавье и забываем почему-то, что прежде чем выйти в ромейские земли и утвердить себя в них, мы должны пройти по земле антов. Почему никто из вас не задумался, как пройдем, когда анты сели уже у самого Дуная и перекрыли когда-то доступный всем гостеприимный край? С мечом и копьем? А хватит ли у нас силы и на антов, и на ромеев? Не хватит, кметы. Вот и думаю я: если мы нацелились идти в ромейские земли, сначала должны пойти к антам и составить с ними договор на мир и согласие. Без этого поход наш в ромеи не будет успешным и выгодным.

— Пока же все ходили за Дунай и из-за Дуная и не спрашивали согласия.

— Пока — да, а отныне не ходят. Говорю, анты встали там ратной силой, надеюсь, понимаете, что это не пустяк.

Кметы, видимо, не ожидали такого — опять заговорили. Но шум их не обещал уже бури.

— Кто пойдет с посольством? На кого возложим повинность упросить антов, чтобы разрешили идти через их землю с миром?

И снова вызвался говорить Котрагиг.

— Посольство, как и весь поход, возглавляй, хан, сам. Ты дважды уже явил нам мудрость свою, думаем, представишь ее и дальше.

После него никто не решился перечить старому, кроме самого Завергана.

«А этого, я не хотел бы брать на себя, кметы», — подумал, правда, вслух ничего не сказал. Как бы там не сложилось, посольство не продлится так уж долго, только зиму приблизит. А за зиму успеет побыть с Каломель и успокоить ее. Она сообразительная у него, должна понять: большего добиться от кметей он не в силах, по крайней мере, сейчас.

V

Отгремели бубны, отпели сопели в стольном городе тиверцев. Два лета назад — одни, вчера — другие. От тех, первых, осталось у князя Волота всего лишь приятное воспоминание, от этих — лишь ощущение видимого присутствия. Оно и понятно: те гремели и распевали давно, это — вчера. И все знают, уверен: не только свежесть впечатлений имеет вес. Ощущение соблюдения данного когда-то обещания — тоже. А, разве я не говорил себе и раз и два, и десятый: «Хлопоты — хлопотами, обычаи — обычаями, а про то, что обещал Малке, не забывай». Кажется, все делал, чтобы было так, как она хотела. Выдать же замуж — последнее, что мог сделать для детей Малкиных и прежде всего для самой маленькой из них — Миланы.

Так обернулось, не звал одну с другой и не говорил: «Слюбилась ты с ним, а ты с ним». Мужей выбирали сердцем, и, кажется, не ошиблись. Златка чувствует себя с Ближиком любимой и довольной, и Милана шла к своему Куште на свадьбу и цвела, как если бы цветок перед летней порой. Потому же рада, что слюбится, именно, с Куштою, а этим немало радует и его, князя Вотана. Одно, то немалая радость: видеть дитя свое счастливым, а во-вторых, не только дочери довольны своим выбором, он отец их, тоже. Потому что выбрали не худших, а все-таки лучших, достойных. И возрастом и видом молодцы, и на ум и нрав не скудные. Да и в ратном деле кажется, не последние будут. Кушта, правда, слишком молод еще, чтобы ставить его во главе тысячи или воеводой на рубежах. Тем не менее молодость — не порок и не помеха. Имел бы крепкую руку и на ум был бы острый, все остальное придет. Ближик тоже не намного старше был, когда настала потребность ставить его во главе гарнизона в Тире и заодно — хозяином подаренной дочери заимки между Днестровским лиманом, Третьей рекой и Третьим озером. Разве не колебался князь, смотря на молодость зятя? А поставил, видишь, и не ошибся. Ближик — он такой порядок навел в Тире и на рубежах вблизи Тиры. Вепрь только думал сделать это, а Ближик уже сделал: взял туда прежде всего жену свою Злату, затем велел забрать жен, детей начальствующим мужам и даже не только начальствующим. «Отныне ваше место здесь, — сказал он — Укореняйтесь и будьте тверды в мысли: другого посада для вас в Тиверской земле нет, и не может уже быть». То же говорил и поселянам, которые просились поселиться в его волости. И что более всего важно — проповеди эти подкрепляет удобствами и наградами, а где выгода, там соблазн, где искушение, там оживление и уверенность: с таким воеводой и властелином не пропадешь. Кушта, который ратный муж, тоже достоин того, чтобы возлагать на него надежды и на ум не скудный. Так пройдет какое-то время и можно будет посадить его по соседству с Ближиком — в отобранном у Вепря, как у изменника, Холмогороде. Как бы там ни было, кровное единение — наиболее надежное соединение. А ему, князю, надежда на верность воевод, тем более на южных рубежах Тиверской земли, ох, как требуется. Таких как Чужкрай, Власт, Ближик. Если посадить там Кушту и еще двух-трех сыновей, кого тогда бояться ему? Твердыня вон, какая надежная будет.

С такой утешительной мыслью, он направился к двери, ведущей из спальни, и только приоткрыл ее, как сразу увидел Миловиду в окружении детей. Старшие — Радим и Добролик — вероятно, спали еще, утомленные Миланиной свадьбой, эти же, наименьший и два средних, были уже свежие и бодрые, по всей видимости, давно отошли от сна и весело играли, на милом сердцу приволье.

— Ко мне, сыны мои? — пропустил в опочивальню и присел перед ними, приветливо, улыбаясь.

— А так. Пришли поздравить вас, отче, с добрым утром и поиграть затем на приволье.

— Спаси вас бог, соколята. Вы тоже будьте здоровы и счастливы. Не очень балуйтесь на приволье, чтобы не поранили друг друга.

— Мы не одни, с няней-наставницей пойдем.

Посмотрел, провожая детей, на жену и невольно залюбовался ею. Всегда умиротворенно тихая, освещенная тем внутренним светом, что был в ней, как если бы почайна с земли, и выражал щедроты ее характера, Миловида была неузнаваемо прекрасной сейчас. Так пылала вся, такой мягкий и нежный свет светил от ее лица, особенно в глазах, князю захотелось проникнуться той щедростью и быть таким же искренним на ласку, на добро, на тихое счастье.

«Это она детьми так вознесена», — утверждался он в мысли, и тем временем думал уже о другом: что скажет Миловида, если б знала, что и он вон какой вознесенный ею?

— Жена тоже идет с малышами на приволье?

— Да нет, — поспешила она возразить. — Мне не до приволья. Вот какой бардак остался после свадьбы. Надо убраться и поставить все на место.

— Челяди скажи, пусть убирают, сама же дай указания и приходи ко мне.

Она глянула непонятно или удивленно и потом кивнула:

— Хорошо.

Когда покидала спальню, была, как и положено княгине, сдержанной, но все же не совсем. И по походке чувствовалось: как она довольна тем, что князь повелел перенести заботы на других, самой же прийти и быть с ним, и по осанке также. А когда обернулась, открывая дверь, и вовсе выдала себя, что все-таки очень рада его заботой-желанием.

Это сколько же лет прошло, как они живут вместе? Вероятно, восемнадцать. И так, старшему их, Радиму, семнадцать минуло уже, пошел восемнадцатый. Когда стали мужем и женой, как следует вместе, и не были. Вроде мирными были эти годы, ни сами не ходили на соседей, ни соседи на них, а какие хлопотные. Оно и не удивительно. На его плечах лежали заботы о земле, о благе народа земли Тиверской, на Миловидиных — терем с его многочисленными «надо», челядью и детьми в тереме. Или ей не было когда приглядывать за ними, подумать о чем-то другом, кроме них? Одно дитя только успевало стать на ноги, порадовать отца, мать первым словом-лепетом, другое рождалось, за тем другим — третье, и каждый раз его княгиня, его жена-утешение отходила от него, была с ребенком-малышом и с теми, что подрастали уже, однако требовали ее надзора и ее забот. Зато никто не скажет, что она не хозяйка в княжеском тереме и не мать своим детям. И Малкиных детей вырастила, до ума-разума довела, и своих растит достойно.

«Один только я жалуюсь? — улыбнулся. — Разве, могу жаловаться на такое?»

То ли долго разбиралась с челядью. А может, и сама возилась. Когда зашла, другой был уже вид.

— Пусть простит князь, — смущалась. — Я заставила его ждать.

— Не беда, — он протянул ей навстречу руки и посадил против себя. — Знаю, сколько на тебе забот, поэтому и не ропщу. Скажи, всем и всеми довольна?

— Что ты, княже! — удивилась. — Или на такой свадьбе, как Миланина, можно быть недовольной? Весь Черн и его окрестности гуляли-угощались.

— Вот то-то и оно, что людей вон, сколько было, кому-то могли и не угодить.

Посидела, смущаясь, и потом сказала:

— Я все делала, княже, чтобы угодить.

— Разве я говорю: что ты чего-то не доработала, — заметил ее смятение и поспешил успокоить. — Твою искренность я видел. Спрашиваю потому, чтобы убедиться, что все обошлось, как следует.

Он был добр и ласков с ней, и не сразу прогнал смуту из сердца.

— Мне это не нравится, все.

— Что?

— А то, что ты впала в тоску и без видимой причины. Хотел бы всегда видеть тебя светлой и ясной, как ты умеешь быть. Если хочешь знать, я затем и позвал тебя, чтобы вознаградить за все, что ты делала и делаешь для меня, детей моих.

— Правда?

— Как я — это я, а ты — это ты.

Вскинула подернутые болью неловкости глаза и прильнула к плечу своего мужа. Прижималась и говорила что-то, говорила и прижималась, а он обнимал ее, гладил, успокаивая, плечи и радовался тому, что снова видит свою Миловиду такой, как там, в окружении ясноликих детей.

— Милана знаешь, что поведала мне, когда уходила от нас? — услышал наконец ее слова.

— А что?

— Призналась, что очень прикипела сердцем к роду отца своего, если бы не повеление Лады и не долг перед тем же родом, ни за что не пошла бы с ним. «Пусть мама знает, — сказала, — кому я больше благодарна в этом роде, то это вам. Потому что умели быть кровной на месте некровной, аж такими щедротами вознаградили за много лет, как, может, не вознаградила бы и кровная».

— Так и сказала?

— Да.

— Вот видишь. Я только собрался поблагодарить тебя за твои щедроты, а Милана уже поблагодарила. Думаешь, это так себе? О нет. Это правда говорит нашими устами. Ты не только отрада, ты — божья награда всем нам. Слышишь, услада моя, не только отрада — вознаграждение!

— Как и князь для меня.

— Правда?

— Не было бы правдой, разве родила бы ему шестерых сыновей?

Улыбнулся радостно и потом поправил:

— Пять их у нас.

— Будет и шестой, княже. Знай, непраздна я.

— Вот так?

Теперь он, князь Волот, молчал удивленно. Наконец отбросил сомнения, засветился лицом и стал расцеловывать жену свою, так сладко и горячо, как если бы, впервые, подступил к ней, со своим наибольшим желанием.

Вот почему она показалась ему сегодня в неузнаваемо красивой и миловидной! Непраздна есть!

— Так, может, на этот раз девочка будет? — остановился, наконец, и заглянул, охваченный радостью, в радужные ее глаза.

— Хотела бы иметь девочку. Если бы ты знал, муж мой, как хотелось бы! Но, увы, не будет ее.

— Откуда такая уверенность?

Вспомнила: когда-то давно имела об этом уже беседу. Однако ничем другим не могу объяснить князю своей уверенности.

— Еще в Выпале, когда была отроковицей, приснился мне сон. Якобы рву на воде лилии, а кладу себе в руки маленьких мальчиков. Одного, второго, третьего вот так. В ужасе проснулась и поведала свое сновидение бабушке. Старенькая выслушала меня и сказала: «Лилии — русалок дети, негоже срывать их. А поскольку ты принимала среди них только мальчиков, то знай, у тебя будут одни лишь мальчики».

Предсказания ее, как видишь, оправдываются: уже пять родила.

— Но на воде, ты взяла только трех.

— Да трех.

— Вот видишь, среди всех прочих может быть и девочка.

Поверила или только хотела верить, во всяком случае, намеревалась сказать утешительное для себя и для мужа, но ей не дали высказаться. Кто-то посторонний подъехал в этот момент в терем и дал знать слугам, что хочет видеть князя.

Это был гонец от сторожевой башни на Днестре. Прибыл сказать князю: к нему направляется с миром и согласием кутригурский хан Заверган и просит разрешения на въезд в стольный город Черн.

Князь велел пригласить хана и дать ему достойное высокого гостя сопровождение, а тем временем думал: «Что это ему надо от меня? Сказал, с миром и согласием. Не обры ли зашевелились?»

Кочевья кутригуров не доходили до Днестра, поэтому и раздоров с ними у тиверцев не было. Только и забот было из-за них, которых пустили восемь лет назад за Дунай и выслушали упрек императора: «Зачем пустили? Разве союзники так поступают?» После кутригуры не рвались к ромеям и до Днестра не доходили. Пасли стада коров, овец, а больше лошадей дальше на восток, если и были какие-то стычки или переговоры с антами, то только с теми, соседствующими с ними — уличами да полянами, когда те спускались на низовья Днепра, или Бугом, или Онгулом. Ратных боев между ними и антами, сколько помнит себя, не было. Неужели зашевелились обры и угрожают походом через кутригурские земли? Очень возможно. До сих пор они, сидя за Днепром, на уличей и полян ходили как тати, и теперь могли обойти их и отправиться к Днестру через Кутригурскую землю. Почему бы и нет? Сколько этих кутригуров и что для обров кутригуры? Эти обры и не таких способны поглотить.

Хан не торопился объявиться в гриднице Черна, однако и не слишком медлил. Когда приехал, был по-Асийски вежлив и щедр на похвалу. А еще поразил князя Волота молодецкой статностью и доброликостью. Не только кровь, сила и здоровье изобиловали в нем.

— Принес я князю на Тиверии, — склонил он покорно голову и положил руку к сердцу, — жене и детям его низкий поклон и большую любовь с пожеланием здоровья и покоя от себя и всего народа на Кутригурах. Пусть славится имя, как гонителя ромеев, и будет хорошей память об этом не только среди живущих, но и среди потомков.

— Спаси бог.

— А еще кланяюсь мужам и воеводам, всем, кто является опорой князю в делах ратных и вечевых.

«А он хорошо знаком с нами, как и с тем, что творится у нас», — рассуждает между тем Волота и выискивает возможность заговорить по существу.

— Еще раз спасибо хану за благосклонность сердца, как и за добрые пожелания. Правитель кутригуров, надеюсь, впервые в нашей земле?

— Да.

— Так пусть будет спокоен: на добро она всегда отвечает добром. Выражаем и свои самые сердечные здравицы хану, всем родовым его мужам ратным и думающим и просим быть среди нас, как среди своих. Садись, хан, на видное место, пусть садятся по обе стороны люди твои и говорите, что привело вас в землю нашу.

Заверган не заставил хозяина просить вторично. А пока усаживался и осматривался, взвешивал давно взвешенные мысли и присматривался, кто из них будет сейчас наиболее дельный.

— Князь должен знать: у правителей людьми нет ничего выше потребности людей. То, что сняло меня и моих кметов с насиженных мест и привело в Тиверскую землю, не прихоть.

Опустив на мгновение вниз глаза, похоже, что черпал там где-то, за гридницей, своему сердцу силу, и уже потом начал рассказывать, какие беды преследуют его народ, и довольно часто. Поэтому и надумали кутригуры: не поискать ли им щедрой на злаки, а затем и на благодать земли? Раз уже прибыли к ним, тиверцам, как к добрым соседям и не скрывали того, с чем прибыли, то не будем скрывать и дальше: все видят какое благо в задунайских землях Византии, также думают и кутригуры: если идти куда-то, то идти надо только туда.

— Чем же может послужить вам Тиверия? — не совсем понимал князь хана или подгонял его, чтобы открылся скорее с тем, ради чего приехал в Черн.

— Пришли просить князя, чтобы пропустил нас туда, не становился на нашем пути с ратью. Злого умысла к народу тиверскому у нас нет. Пройдем к Дунаю и исчезнем за Дунаем.

— А что скажет нам Византия?

— Идете не вы, мы пойдем, и пойдем с добрым намерением — поселиться.

«Вы не юлите со мной», — сказал сам себе князь Волот и не колебался уже.

— Не дело говоришь, хан. У нас с Византией давно заключен договор на мир и согласие, мы не можем нарушать его и, тем более, ставить себя под угрозу ромейского вторжения.

— Пока же за Дунай, как и из-за Дуная, свободно могли ходить. Неужели князь не может сослаться на это, когда будет сетовать Византия?

— То ж, кто идет туда с добрыми намерениями, и сейчас свободно идет. Кутригуры же хотят пойти и сесть на ромейских землях с шумом — так, как садятся склавины. А между ними и ромеями — хан, надеюсь, знает — идет настоящая сеча. Как же мы, союзники ромейские, можем напустить на ромеев еще и вас?

Заверган переглянулся с кметями.

— А если за Дунай захотят пойти не только кутригуры, — сказал и глубоко заглянул Волоту в глаза, — и утигуры, обры? Неужели князь всем им встанет на пути? Неужели он захочет обескровить себя только потому, что имеет с ромеями договор?

Волот почувствовал себя загнанным в угол. Сидел, смотрел на правителя кутригуров и молчал.

Хан не замедлил воспользоваться этим.

— Кутригуры не хотели, бы, обескровливать себя в бою с тиверцами, — сказал он доверительно. — Давно их считают добрыми соседями, поэтому и хотели бы принимать только за таких. Сошлись, княже, на древний обычай — свободно ходить гостеприимным путем на рубежах — и тем уймешь ромеев, и будешь иметь, как и должно, с ними мир и согласие.

— Нет, хан, о согласии тогда не следует и помышлять. Это было похоже на отказ, и Заверган пал духом. Смотрел на правителя тиверцев все еще умоляюще, и вместе с тем, приметно, неловко. Волот сгладил это и, пожалуй, сжалился над ним и его огорчением.

— Пусть хан погостит у нас день-другой, — отозвался погодя. — Я должен собрать всех лучших мужей Черна и его окрестностей и посоветоваться, как нам поступить в этом деле, чтобы и с ромеями не разбить кувшин, и с вами, соседями в Поморье, также. А сейчас прошу всех за княжеский стол, отведать блюда хозяйки моей, разносолы сердце и ум питают.

Довольствуясь кушаньями и питьем княгини Миловиды за день, поблагодарили, поднялись и потом, как стемнело, пошли отдыхать. И не только князь с ханом и те, что стояли около них.

На княжеский пир прибыли главные мужи тиверской дружины, было немало и из городских, особенно мужей думающих, появился из Волыни и нарочитый муж князя Добрита, Мезамир. Спор и беседа все время велись вокруг одного и того же: негоже, действительно, ссориться с кутригурами? Разве давно не так было: кто хотел, тот и шел за Дунай, кому надо было отправиться из-за Дуная, то и отправлялись? Племена-соседи, как и правители племен, не в ответе за тех, кто приходит, они в ответе за себя — и только. Хан говорит правду: Тиверии на всех не хватит и всех собой она не прикроет. Так и должны сказать ромеям: вы бдите у себя, мы — у себя. А то, что есть договор о невторжении, то так оно и есть: Тиверия не вторгается, вторглись кутригуры, пользуясь обычаем свободно ходить рубежами чужой земли.

Хан расчувствовался в тех беседах и рвался присягнуть кровью, что будет верен обещанию, что будет Тиверия и тиверцы за добрых соседей, как сейчас, так и в веках. Ему верили, и с ним были щедры на питье и еще больше на благоволение. На другой день, после обеда уже, князь собрал советников и провел с ними особый, от гостей, совет: как быть с кутригурами?

Советовались долго и склонялись к тому, чего хотел хан, во всем, а утвердились на неожиданной и, как показалось всем, единственно возможной мысли: пусть идут кутригуры за Дунай, однако не там, где есть тиверские сторожевые башни и проторенные к ним пути. Они сами должны проложить их и переправиться в местах, где их никто не ждет, Тиверия будет делать вид, что не знала об этом.

Князь Волот не сразу, все же вынужден был признать: то это действительно дельный совет, и не медлил уже ознакомить с ним правителя кутригуров.

VI

Флавию Петру Савватию Юстиниану не было оснований обижаться на давно умершую и забытую в житейских заботах мать. Как бы там ни было, ни кто другой — как она, бедная крестьянка из Верхней Македонии, вознаградила его не только лицом и телосложением Аполлона, но и счастливой судьбой, если начистоту, может, сделала самым счастливым из всех смертных. Кто он был, когда отправился с потерянного между гор, никому не известного поселка Таурисий в таинственную столицу Византийской империи? Обыкновенный пастух: босой, полураздетый, с обожженной солнцем копной волос на голове и с полотняной котомкой за плечами. И вот как обернулось, стал императором крупнейшей в мире империи, полновластным повелителем, чуть ли не полмира — всей Передней Азии с многочисленными провинциями, начиная с Палестины, Сирии, Аравии, Финикии, Месопотамии и кончая Арменией, а еще Понтом Пелемона, Еленопонтом, Дакией, Фракией, древней Иллирикой и еще более древними греческими провинциями северной Африки, чуть ли не всей Италией. Или это так себе и потому ли только, что в Константинополе сидел тогда, в день его появления, Юстиниан, кровный дядя в ипостаси императора Юстина? Да нет, не только поэтому. Была еще и воля Всевышнего, призванная молитвами матери, которая провожала сына в такую далекую и такой не определенный путь, который и был дарован той же матерью в день рождения Флавия Петра Савватия в мир всеблагой заступницы — судьбы. Это она позаботилась, тогда еще, когда Флавия качали в колыбели, ибо император Анастасий не оставил для трона, на котором он столько восседал, наследника, чтобы среди тех, кто только оплакивал его, восторжествовало не согласие — возмущение, и такое, что не оставляло никакой надежды на примирение. Сенат, цирковые партии, аристократы Константинополя уповали на Ипатия племянника Анастасия, а всесильный Амантий, временщик Анастасия — загорелся желанием: ни в коем случае не выпустить из рук дарованную Богом власть. И пошло, и завертелось. Пока аристократы справляли по Анастасию поминки и обхаживали Ипатия (и они, как и следовало, втолковывали ему, как садиться в императорское кресло, чью руку он должен держать, когда сядет), Амантий приметил дядюшку Юстина, тогдашнего правителя силы, на которую опирался трон — императорскую гвардию, и дал ему, как особе влиятельной среди гвардейцев, немалую кучу солидов, а заодно и повеление: не скупиться ими сыпать щедро направо и налево, однако с неуклонной целью: чтобы гвардия посадила на трон не Ипатия, а Феокрита, лицо доверенное и во всем покорное Амантию. «Хватит аристократам править нами», — сказал таинственно и гневно, уповая, конечно, на то, что дядюшка, как бывший плебей, примет оскорбление к сердцу и позаботится, чтобы на трон сел Феокрит, так как он, Амантий-евнух, не может сесть. Не кто-то другой, а именно она, всесильная и всеблагая судьба, надоумила в те дни и сенаторов не уступать своим, отдать скипетр императора кому угодно, только не Амантию и его ставленника Феокрита. «Прочь евнухов» — закричали и начали объединяться и раскидывать мозгами, кто может встать Амантию на перепутье. «Юстин, предводитель императорской гвардии» — подсказала та же судьба, и поскольку иной силы при Августионе действительно не было, а дядя Юстин тоже был человеком не без мозгов в голове, обернулось так, что гвардейцы не встали на сторону Феокрита, однако не встали и на сторону Ипатия, и провозгласили императором Юстином. Амантий поспешно убрал голову в плечи, а сенаторы, как и цирковые партии, склонились на сторону гвардейцев. «Лучше будет, — сказали они себе, — когда империей будет править во всем покорный нам смерд, к тому же пожилой и бездетный, чем властный и неподступный евнух».

Быстро перетасовали между собой имеющиеся в сенате места, подняли паруса и, убедившись — корабль идет своей, раз и навсегда выбранной дорогой, стали петь новому императору осанну. И воин он, каких мир еще не знал, и государь, которых в империи этой еще не было. Не удивились и тогда, когда этот воин и государь укоротил век сначала Амантию, который мог не смириться и прокладывать путь к императорскому столу, затем Феокриту, срубил голову популярному в те времена командующему палатийских легионов Виталиану, инициатору финансовых реформ и весьма влиятельному при Анастасии лицу в империи — префекту претория Морину. Важно, что их, сенаторов, обошел карающий меч и достигнуто главное — нет Амантия. Были, правда, другим озадачены: новый император, оказывается, не просто себе, мало знаком с грамотой, он не способен даже поставить подпись под эдиктами, которые готовят другие!

Сначала широко таращили глаза, пожимали плечами, потом начали позволять себе шептать: как быть? Меньшие шли к старшим, старшие — еще до старших, а те, не зная, что можно сделать, делали каменными лица и тем говорили: вы это не знаете, вам это приснилось.

Но не спит человеческая мысль, когда знает: над ней висит и ежесекундно грозит наказанием меч. Пусть не среди высших и высоких, все же нашелся в сенате такой, что прибежал одним утром и воскликнул, подобно Архимеду:

— Эврика! Я нашел!

— Что? — удивленно взглянули на него.

— Сделайте для императора пластинку из четырех букв: legi («я прочитал») — и этого будет достаточно. Она подтвердит подданным и всему миру его грамотность и компетентность в делах империи, а поставить такую пластинку не трудно.

Потеха — большое искушение, а желание видеть себя мудрее самого императора тем более. Поэтому и состязание сената с императором-смердом, чем дальше, тем заметней входило в силу, и кто знает, чем завершилось бы, если бы та же участь не встала на сторону дяди Юстина и не нашептала ему: сенаторы подсовывают тебе посмешище вместо эдиктов, а ты раскинь мозгами и подсунь сенаторам что-то такое, от чего у них не только в носу закрутило бы. И дядюшка послушался тех нашептываний. Первое, что сделал, стал бывать — и довольно часто — на цирковых представлениях, собирать у себя и щедро вознаграждать поэтов, которые нравились публике, и каким аплодировала самая заядлая публика. Не ведая до того, что такое наука и культура, император стал изрядно заботиться об их расцвете в империи, заложил и воздвиг для своей памяти больше, чем было, научных и культурных учреждений, церквей, как истинный христианин стал преследовать ересь и еретиков и тем заставил служителей церкви, даже цирковые партии поставить углом глаза и сказать публично: «О-о!», а вся остальная просвещенная братия — и прежде поэты, и актеры, не замедлили подхватить это «о-о» и возвеличить императора Юстина в глазах непросвещенных как мудрого среди мудрых и просвещенного среди просвещенных.

Никто не смел уже подсовывать императору лживые письмена вместо эдиктов. Напротив, в том, свидетельствовали искренность, клялись в верности, хотя за глаза и уповали на время. Они думали, Юстин, пожилой возрастом, к тому же не имеет наследников. Отойдет — и сделают свое: наденут императорский венец лицу императорской крови.

Но и здесь ошиблись: дядя Юстин действительно оказался мудрее мудрых. Тогда еще, как только сел на престол, послал в Верхнюю Македонию гонцов с повелением: пусть кто-то из племянников бросает посох овчара, с которым ходит за овцами, и отправляется в Константинополь. А когда племянник прибыл, сказал: «Я стар для того, чтобы садиться за скамью и овладевать науками, тем более в высшей школе — университете — сядешь ты. Времени имеем мало, поэтому не теряй его, дни и ночи сиди над книгами — мудростями веков. А постигнешь их более-менее, придешь и будешь рядом со мной, помогать мне, править империей и сам научишься. Не брякай там, среди учителей и тех, с кем будешь учиться, именем моим, вместо этого постарайся постигнуть разумом больше, чем кто-либо, и стать под конец обучения выше, чем все».

Он, Юстиниан, тоже был не из другого теста, все-таки из дядюшкиного, поэтому не замедлил уяснить, куда клонит император, особенно, когда он позвал его и еще нескольких таких, как он, в Августион и повелел быть его доверенными в Августионе. Может, кто-то из сенаторов и понял погодя, к чему идет, но было уже поздно. Император Юстин почувствовал в то время, что дни его сочтены, и усыновил, осведомленного с науками и с сенатскими премудростями, племянника своим едва ли не последним эдиктом, — тем, на котором стояло привычное для всех «Я прочитал», но этот был намного значимее: «Я передал власть над вами и всей империей своему племяннику Юстиниану Первому».

Пусть воля императора и не нравилась кому-то, пусть кто-то рвал на себе волосы, поняв, что произошло в империи, и в чьи руки попала империя, — все напрасно. Таким было веление судьбы, так и должно уже быть: отныне на императорском троне сидеть не наследникам Зенона и его вдовы Ариадны, и даже не родичам Анастасия, сядет род Юстина с далекой Македонии и сядет надолго. Кто посмеет воспротивиться завещанию, когда этот преемник Юстина имел уже своих сторонников и в сенате, и среди гвардейцев?

Юстиниан останавливается перед глубоко посаженным в стене, окном императорского дворца и долго смотрит вдаль, что проходит через Босфор и дальше. Вон сколько лет прошло, как надели на него императорский венец и посадили на место покойного дядюшки. Шутка ли, как — более тридцати. За это время умерли не только те, кто рвал на себе волосы, сожалея, что какой-то проходимец из иллирийцев сумел напустить туману и оставить всех в дураках, умерли, даже и те, кто помнил, из какого рода-племени император Юстиниан, как стал он повелителем крупнейшей на всю Ойкумену империи. Как давно, в первые года его присутствия на троне, кричали на ипподроме: «Было бы лучше, если бы не рождался твой отец Савватий! Он не родил бы убийцу!» Теперь некому кричать. Да и не посмеют. Вот какой след оставил он по себе в империи, а затем и в памяти людской. «Какой? — выныривает кто-то из тех, что позволяли себе распространять на ипподроме обличительные листки и кидать в его сторону возмутительные фразы. — Ты тот, кто кровавил землю на многочисленных побоищах в Северной Африке, Италии, в многолетней резне с готами, персами, где полегли по твоей милости сотни и сотни тысяч, и тот, что укоротил век тем же тысячам, а то и миллионам граждан империи, не говоря уже о рабах, из-за небывалых для тебя поборов, самых изобретательных податей».

«Не только, — Юстиниан поворачивается в ту сторону, откуда, дернули его за руку, и принимает позу легионера, что приготовился к бою. — Вы, наверное, ведь только и знаете, что напоминать о податях и побоищах. Да, облагал вас, и на смерть посылал. А почему? Вы когда-нибудь задумались: почему? Хотите жить в богатой, славной на весь мир империи и не лить крови, не терпеть от податей? Ан нет, не было так до меня, не будет и после меня. Слышали, не будет».

Почему так сказал, сам не знал, однако был уверен: сказал правду. Как правда и то, что его не за подати и не за пролитую кровь в битвах будет помнить империя. Были же не только подати, было и создание самой империи, дядюшка Юстин лишь заигрывал с поэтами и актерами, он же, Юстиниан, во имя развития самой поэзии, как и науки, не только окружил себя сонмом блистательных поэтов и ученых мужей, наступил на горло собственным убеждениям и уступил перед ними своим убеждениям. Всех преследовал и жестоко наказывал за отступление от христианской идеологии, а на отступления поэтов и ученых закрывал глаза и позволял пользоваться языком эллинов-язычников, которым никому не разрешалось пользоваться. Разве этого не помнили прежде и не помнят сейчас, хотя бы и Прокопий Кесарийский, Агафий Миринейский, поэты-эпиграммисты Павел Силенциарий, Юлиан Египетский, Македоний, братья Схоластики?

Высшие школы — университеты были и до него, это всякий знает. Но кто поспособствовал так развитию науки в университете и не только в Константинополе, но и в Бейруте, Александрии, Афин, Эдессе, в школе риторов и софистов в Газе, в медицинском училище в Нисибисе? Именно при нем, Юстиниане, забурлила там жизнь, стали возможными дискуссии между учеными-философами и учеными богословами, между блюстителями права и законодателями, историками и географами. Где такие библиотеки, как в Константинополе, Александрии, Бейруте, или во многих странах Христианского мира появились такие известные среди ученых и не ученых, просто просвещенных мужей, работы, как «Христианская топография» Козьмы Индикоплова, трактаты его оппонента, александрийского философа Филопона, научно аргументированные рекомендации медикам лечебницы от Аэция Амидийского? А чьими усилиями создан свод законов Византийской империи? Да, чьими?

Многое могут вспомнить впоследствии императору Юстиниану: и то, что собранный на ипподроме восставший охлос плавал в собственной крови и просил пощады, а он не позволил оставить в живых хоть кого-то из тридцати пяти тысяч, и лил ромейскую кровь в многочисленных битвах за Византию, и не забудут, не могут забыть, что свод юридических законов его эпохи именуется Кодекс Юстиниана. Не профессоров права Феофила, Дорофея, Стефана, Фалалея, которые немало потрудились над ним, составляя и комментируя дигесты, а все-таки Юстиниана. Ибо исключительной важности и значимости памятник юридической мысли создан же при нем и благодаря ему.

Подати, пролитая в битвах кровь… А вы как думали? Рубежи Византийской империи вон, их до сего времени не смогли учесть. Кто позаботится о них, кроме императора, и кто остановит варваров, которые зарятся и зарятся на богатства империи? Вы? Да нет, император. Поэтому и дайте императору, чтобы было кем закрыть варварам путь в земли империи, чтобы было на что возвести крепости, через которые не могли бы пройти те же варвары, чтобы заботился о спасении душ ваших, наконец.

Скажете, не заботился обо всем? А чьими заботами и солидами восстановлено сотни старых, построены новые крепости на рубежах, построены города, церкви и монастыри по всей империи и среди них украшение православия — храм святой Софии в Константинополе? Или кто-то когда-то смог возвести такое чудо, или приложил столько усилий, чтобы процветало христианство, чтобы церковь и империя стали единым целым? Все это мои заботы и моя гордость. Слышали, моя и ничья другая! Сколько будет стоять храм святой Софии, как и построенный для гонимых и голодных дом Сампсона, столько и будут помнить Юстиниана. Да, я не жалел на все это вашего пота, как и вас. А разве я сам мало пролил его? Может, чревоугодничал, обладая такой империей, может, позволил себе хоть раз побыть на досуге, по-человечески выспаться? Не было того, вы это знаете, как знаете и то, что я никого не отталкивал от себя, был доступен для всех и щедр со всеми, когда речь шла о создании империи, а не о разрушении ее. Кто, кроме Юстиниана, заботился так о ратной способности ромеев, о развитии ремесла, торговли? Разве не моими усилиями добыта золотая жила византийской экономики — шелк-сырец? Разве это самое большое за все века достижение мало дало вам? Такое не забывают, знатные и не вельможные крикуны, как не забудет народ византийский и того, сколько сил и ума приложил император Юстиниан, чтобы осуществить давно ожидаемые законодательные реформы, ограничить власть сената и сенаторов, запретить крупным землевладельцам иметь свои тюрьмы, творить суд над подчиненными, чтобы преодолеть, пагубное для империи, запустение земель в провинциях.

Конечно, найдутся и такие, которые ропщут. Я же, ввел таможенные пошлины для тех, которые привозят и продают в наших гаванях товары, взыскиваю высокие проценты с должников, сохранил рабство и ни на йоту не облегчил судьбу рабов, ввел принудительную скупку хлеба, повысил старые и придумал новые налоги, среди них даже такой, как налог на воздух — я был жесток, как со знатью, так и с охлосом, не брезговал доносами тайных послухов, наказывал по их доносу всех, даже тех, что творили со мной империю и были в свое время любимцами. А разве власть не является насилием, может, самым наибольшим и самым жестоким. И разве такой империей, как Византия, можно управлять без тайных послухов, соглядатаев, доносчиков? Всем нравится, что я победил силой меча варваров и вернул в лоно империи Северную Африку, Италию, восстановил, по сути, знаменитую Римскую империю в ее исторических рубежах. А разве все это можно было сделать без надлежащих расходов? Разве государственная касса — бездонная бочка, из которой можно черпать и черпать солиды? Вон сколько идет их на величие и славу Византийской империи, — то самое величие, которое всем веселит сердце и рождает гордыню. А за какие небесные дары можно создавать его? За какие? Может, повернется у кого-то язык сказать, что все эти подати-вымогательства император вводит ради себя, своего благополучия?

Юстиниан покидает, наконец, облюбованное место у окна, выходящего на Босфор, и медленно идет через огромный зал в один угол, затем — во второй.

«Почему это прошлое так неотступно преследует меня, пробуждает беспокойную мысль, более того, оставляет в сердце неприятное щемящее чувство? Постарел, слышу, недалеко то время, когда придется предстать перед всевышним и дать ответ за все свои деяния. Господи, почему это случится и случится в недалеком времени? А-а… — чувствует в себе силу и довольно решительно срывается с места, идет к двери. — Или этим я должен ломать голову? Живой заботится о живом, а облеченный властью император — о власти».

— Позовите мне настоятелей храмов святой Софии и святой Ирины. Скажите, пусть прибудут с ученой братией, и немедленно.

В последнее время положение империи, а соответственно и церкви в империи, чуть ли не больше всего волнует его. Уверен, не такое жесткое и прочное оно, как некоторым кажется. Западные земли вон как долго находились под варварами. Или это так себе? Или за эти многочисленные года мало навреждено христианству и тем более людям христианским, его быту, верованию, морали? Варвары, как и варварские обычаи — исчадие ереси, которой и без того достаточно. Одни манихеи чего стоят. А монтанисты, самаритяне, а монофиситы, которым, чего греха таить, потакала сама императрица и к которым причастна почти вся знать.

Там, на западе, с переменой власти не все само по себе переменится, и император как глава государства и церкви не может не заботиться об этом. Должен заботиться.

Ходил и размышлял, с чего начнет ее, беседу, а может, и спор с богословами. Но ему не дали собраться с мыслями, ибо вынудили даже перенести назначенную уже беседу на другое время. Прибыл в Константинополь гонец из Фракии и принес в Августион тревожные вести: варвары перешли через Истр не только в среднем, а в нижнем течении, разоряют Скифию и Нижнюю Мезию.

— Кто такие? Наши неверные союзники анты?

— Да нет, за этот раз не они. Вторгнулось знакомое императору по недавней сече племя, именуемое гуннами-кутригурами.

— Всего лишь? Что сделал наместник, чтобы их остановить? Почему не остановил и шлет мне гонца с плохими вестями?

— Потому что варваров не так уж и мало. Они обошли крепость и пошли гулять по провинциям. Берут у поселян только живность, самих же не трогают, пускают слух, будто пришли выбрать себе землю и сесть на нее.

— Намерены осесть, а тем временем обирают народ? Император был явно недоволен вестником, как и его вестями.

— Чего хочет наместник?

— Просит помощи, василевс. Так и сказал: самим не сдержать, пусть император пришлет палатийские легионы.

Юстиниана аж передернуло от этого наглого требования.

— Все ищут защиты у императора, всем подавай палатийские легионы! А где провинциальные? На что надеялся наместник Фракии, защитник северных рубежей, когда не способен защититься даже от кутригуров?

На его крик подоспела, как всегда, вовремя императрица.

— Что случилось, Божественный? Кто смутил душу твою, нарушил желанный покой?

— Вот, послушай и полюбуйся, — показал на посланника из Фракии и отошел в сторону.

Феодора — само любопытство и внимание. Ни в глазах, без того крупных и настороженных, ни на лице, ни тени гнева или недовольства, лишь удивление и мольба, просьба и удивление. То и подкупило, наверное, посланца. Без восторга, часто запинаясь, однако, рассказал императрице все, что рассказывал уже, не миновал и подробностей, которыми с перепугу или по забывчивости не удостоил императора.

— Сколько же все-таки войска в кутригуров? Говорил или не говорил это наместник?

— Точно никто не знает, судя по тому, как густо и стремительно идут по провинции, пожалуй, не меньше десяти тысяч.

— Бог милостив, справимся. Иди и передохни с дороги, а император подумает между тем, что сделать, чтобы вышвырнуть варваров, уберечь Фракию и фракийцев от напасти.

Василиса ждала, когда стихнут шаги вестника, или собиралась с мыслями, — трудно сказать. Стояла у входа, оценивала любознательным взглядом Юстиниана и отмалчивалась.

— Эти варвары не дадут спокойно дожить век, — первый сказал император. — У всех стоит в глазах и в голове богатство Византии, все стремятся поживиться им. Лезут и лезут, словно та саранча.

— Если пришли только за богатством, — полбеды. Хуже, если действительно хотят поселиться.

— Зачем они мне, рабы и конюхи! — рассердился Юстиниан. — Своих не имею?

— И я говорю: зачем? Гнать надо, и немедленно.

Василевс не отозвался. Мерил пространство зала Августиона и что-то думал свое. Наконец надумал и позвал придворных.

— Где сейчас полководец Велисарий?

— По правде говоря, отдыхает после изнурительных походов.

— Скажите ему: немедленно хочу видеть у себя.

И уже затем, как придворный намеревался уходить, добавил:

— И племяннику моему Герману то же скажите.

Феодора, как всегда, оставалась не по-женски сосредоточенной и задумчивой. Но вот глаза ее загорелись более ярким, чем раньше, огнем и, как показалось Юстиниану, пусть неприметно, все же, расширились.

— Кого пошлешь, василевс, с Велисарием? Те остатки, что имеешь в Константинополе и около, или от Наросса отзовешь когорты?

— Может, и остатки, что поделаешь. Важно, чтобы было кому вести их. Там, в провинциях, лютуют силы и из провинциальных когорт. Думаешь, нет или мало их? Наместники болваны и трусливы — вот в чем вся беда. Попрятались по крепостям и ждут милости от императора.

— Возможно, и так. Появление Велисария среди тех, кто выйдет против кутригуров, не помешает. Однако я на твоем месте позвала бы, прежде всего, послов, которые не так давно составляли договор с утигурами и обрами. Пусть бы напомнили и обрам, и утигурам: брали солиды, давали обет быть на стороне Византии, рубиться со всеми, кто пойдет в ее рубежи с севера, пусть становятся теперь на нашу сторону.

Юстиниан не спешил радоваться подсказке императрицы.

— Это давно было, Феодора. Утигуры исчерпали из наших мехов солиды и забыли об обете. Другой заключили договор и именно с кутригурами: Сандил отдал за их хана свою дочь.

— Это еще ничего не говорит: что забыл заключенный с нами договор. С кутригурами Сандил все-таки не пошел. Пойми, василевс: не пошел! А если так, не совсем, значит, забыл.

Император посмотрел на нее и задумался.

— Не пойдут, Феодора, утигуры на кутригуров. Где ты видела, чтобы родич шел на родича?

Василиса не улыбнулась, однако нечто похожее на улыбку появилось на ее губах, заискрилось во взгляде.

— Ну, а обры?

— Обрам, чтобы идти на кутригуров, надо вторгаться в земли антов или утигуров.

— Ты забываешь, Божественный, что это нечестивый народ, варвары, ко всему же гуннское отродье. Они на все способны. Если уверен, что они успели забыть о щедро высыпанной перед их алчными глазами золото, сыпь еще или хотя побрякай им и увидишь, что из этого получится.

«А действительно, — склонялся к ее мысли Юстиниан. — Это варвары, они на все способны. Пусть Велисарий идет во фракийские провинции с когортами, а послы с солидами — до утигуров и обров. Или одно другому помешает?»

«Стой! — вырвалось сомнение. — Где возьму столько солидов? На то, чтобы удерживать за собой отвоеванные у варваров западные провинции, нужны они, чтобы отстоять от склавинов, которые пришли и затоптали Иллирик, как грибы. Еще и этим, обрам и утигурам, должен готовить. Не многовато ли все хотят?»

Феодора не умолкает, знай, подыскивает резоны и убеждает ими императора, а император стоит, словно обшарпанное ветрами дерево, и не может решиться на то, что советуют. Разбрасывается же не чем-то, разбрасывается сокровищами, взысканными с тех, которые так попрекают его. Если пойдет на это, вынужден будет снова облагать налогами.

«А-а, — машет, наконец, рукой и велит звать кого-нибудь из посольства. — Имеют подданные налог на воздух, будут иметь еще и налог на воду, бьющую из земли империи, на дым, идущий из домов жителей. Не хотят или не могут сами встать на оборону своей земли, пусть дают солиды».

VII

Самолюбие молодого хана на Кутригурах могло быть, и удовлетворено уже. Как же, все-таки взял верх над кметями. Одно, отстоял для себя и жены своей отдых — все передзимье и всю зиму был с Каломелью, а во-вторых, он так вознес себя в глазах кметей. Тогда еще, как вернулся из Тиверии, собрал их и сказал: «Нам и разрешено, и не разрешено идти землей Тиверской. Думайте, как пройдем. Даю вам на это передзимье и зиму, ибо только по зиме пойдем». Не знает, думали кметы или нет, одно знает: не мог примкнуть к тому, что придумали. Когда собрал их перед походом и стал спрашивать, всякое говорили и на все указывали, не указали лишь достойного пути.

— А если мы сделаем, — вынес на их усмотрение свою думу-решение. — Не тогда пойдем за Дунай, как спадет и согреется в нем вода, а тогда, как снег уже станет, чуть ли, не до колена, а лед на Дунае будет еще крепким — такой, что выдержит и воя, и его жеребца.

Мгновение помолчали все, потом заговорили наперебой, наконец стали вскакивать и произносить своему правителю здравицы.

— Слава мудрому хану!

— Слава и хвала! Слава и хвала!

— С таким — хоть на край света!

Не кривя душой: рад слышать такие здравицы. А еще больше радовался потом, когда замысел его оказался не просто удачным — удивительно угодным для всех и счастливым.

И Днестр перешли по льду, никем не были замечены, и Приднестровье и Придунавье одолели, избежали того, чего больше всего боялись — занесенного снегом беспутья, и на Дунае вышли в том месте, где не было ни тиверских сторожевых башен, ни ромейских крепостей. Зато река лежала скованная еще льдом — от берега до берега по-весеннему поблескивал лед под косыми и холодными лучами солнца.

Переправились через нее по одному и днем. Переправлялись и страдали, конечно: а вдруг под кем-нибудь из воинов, который шел рядом с жеребцом, и под жеребцом окажется промоина? Зато когда вышли на противоположный берег, и обогрелись у костра, и насытились едой, и собрались сотнями, радости всех не было предела.

— Слава хану Завергану! — кричали тысячеголосо и не обращали внимания на то, что кто-то где-то услышит их, десять тысяч, и все мечники, под каждым горячий степной конь. Пусть попробуют ромеи остановить такую лаву. Ей-богу, пока опомнятся и соберутся с силой, они кутригуры, добьются своего. Теперь под ними твердь, теперь ничто их не остановит.

Хан не имел здесь заранее посланных видаков, как имел их повсеместно ромейский император, поэтому и не надеялся узнать, что сделает Юстиниан, услышав о вторжении. Пусть что хочет, то и делает, разговаривать все равно придется лишь тогда, как кутригуры устроят здесь переполох, к которому вынужден, будет, прислушиваться не только император, но и те, которые будут осуществлять его волю. А так, другой пути к переговорам с ромеями нет и быть не может, их только силой и можно заставить разговаривать с варварами.

Должен признаться себе, и сейчас не знаю, чего добиваться от ромеев: вот так облюбую, гуляя по Мезии, землю и скажу императору: «Уступи ее мне», а он поймет, что можно взять острым мечом, и вернет всадников за Дунай? Кметы все еще тешат себя надеждой, что сядут здесь, у ромеев, с родами на вечные времена, а ему, признаться, не верится, что будет именно так. Пусть и про себя, все же склонен думать другое: с добытой в этих землях добычей и на Онгуле неплохо будет. А добыча, по всей видимости, будет хорошая. Ромеи менее всего ожидали нападения и еще в такое время — раннего передлетье. Покоятся, ведь, в натопленных домах и не подозревают, что кто-то откуда-то может вторгнуться. Представляю, как перепугаются узнав. Или бросят все, чем владеют, и убегут, куда глаза глядят, или будут откупаться товаром, солидами и будут таиться за стенами возведенном императором крепости. От тех, что прячутся за стенами, всего, конечно, можно ожидать. Если сила будет на стороне кутригуров, будут таиться, уповая на милость победителей, если не будет ее, выйдут из засад и ударят в спину. Так, наверное. Тем не менее, другого выхода нет. Идем ведь в эту землю с дальновидным умыслом — сесть на нее. Те, которые остаются в крепостях, могут быть потом соседями, а соседей всем разрешено дразнить, только не кровью. Крови пихты не прощают.

Тысячи недолго шли скифским трактом. Нагулявшись по окрестностям и не встретив сопротивления со стороны ромеев, разбились на сотни и отправились шуметь далее — в широкие и бесконечные, как там, на Онгуле, степи. Не останавливал: пусть идут. Говорил уже: ромеи не ожидали вторжения. Пока узнают о том, пока соберутся и выйдут, не одна неделя пройдет. Так пусть гуляют кутригуры, пока гуляется, пусть берут все, что можно взять у тех, что бежали или прячутся по оврагам. Гляди, наберутся и удовлетворятся этим.

Он говорил сотням, как и тысячам: «Вперед, только вперед!» Да они и без слов понимали: хан мыслит именно так. Единственно, чем поинтересовались, когда отходить: где встретятся с ханом?

— На тракте, что ведет к Маркианополю или под самым Маркианополем.

Они были послушны: ждали его и тех, что с ним, там, где велел ждать. И раз так, и второй, и третий. Оставят при обозе нахапанный по окрестностям скот — и снова исчезают на несколько дней, оставят — и исчезают. Пока не пересекли им путь и не сказали: достаточно.

Хан не лез на рожон. Остановился и стал осматриваться. А тем временем, гнал по дорогам гонцов и собирал рассеянные тысячи.

К счастью, и ромеи не рвались к сече. Заслонили пути, что вели в горы, и ждали чего-то.

«Не иначе, как на помощь надеются. Так, может, воспользоваться этим и повести переговоры о поселении?»

Подумал и снарядил нарочитых мужей.

— Хочу говорить с правителем, — сказал через них.

— О чем?

— Пусть выходит на полет стрелы перед своими воинами, там услышит.

Не сразу ответили, думали. А может, и совещались.

— С татями один разговор, — сказали, наконец, — меч и копья.

— Кто правитель легиона?

В ответ — молчание.

И понял Заверган: это недобрый знак. А поняв, охолонул сердцем. Нет, не впервые выходит он на битву, однако не так часто, чтобы чувствовать себя непоколебимо твердым. А, кроме того, раньше выходил, будучи, сотенным, теперь правитель всей рати. Кто, кроме него, позаботится, чтобы узнать, что замышляет супостат, куда и какие силы бросит? Кто должен пораскинуть мозгами и опередить его, супостата, встретить там, где ударит, и ударить там, где не ждет? Хан и только хан. А если так, где здесь покой и какая речь может идти о покое? Наступает решающий момент, должен быть готов к нему, если хочешь стать достойным славы, что так щедро воздавали ему недавно родичи, и победителем в битвах.

Прежде, о чем позаботился с теми тысячами, которые были при нем, чтобы ромеи не обошли их и не ударили в спину. Это весомая гарантия безопасности, над всеми заповедями — заповедь. А все же он твердости духа в себе не чувствовал: кричал на воинов, возвратившихся, не разыскав одного из кметов, кричал и на кметов, которые появлялись перед ним не тогда, когда хотел бы видеть.

— Вы для чего шли сюда? — спросил, забывая, что сам разрешил в свое время промышлять по окрестностям и подбирать все, что, так или без присмотра лежит там. — Думаете, ромеи до самого Константинополя убегут, услышав ваше имя? Становитесь там, — показывал, — и делайте все, что положено делать воинам, когда доходит до сечи.

Из десяти тысяч всадников, которые шли с ним через Дунай, при Завергане было меньше половины. И это не могло не смущать правителя кутригуров.

— Болваны! Байберечники! — сетовал на тех, что все еще носились неизвестно где. — Да, как громко кричали на советах: «Народ томится в нужде! Не ради себя, ради народа кутригурского должны идти и добывать землю, которая стала бы кормилицей не на лето — на века». А пришли на такую землю — и забыли о людях, женский байберек затуманил мозги!

Единственно, что радовало, — его все же почитали в рати. И поникли, когда кричал, и в помощь старались встать, когда видели в ней потребность. Хан это понимал, и как правитель и как не опытный и неуверенный в себе.

Видели, ромеи тоже собирают силу и ставят ее так, чтобы при нападении было кому защищать, в наступлении напирать не только главными силами, но и теми, что на крыльях, когортами. Поэтому и не могли чувствовать себя спокойными, а беспокойство гнало ближе к ромейскому лагерю, заставляло приглядываться, что делается в лагере. В тех наблюдениях кто-то наткнулся на соблазнительную щель в рядах супостата и подумав, встал перед ханом: умышленно оставили ее императорские стратеги, как искушение, или все-таки не видят, какое она искушение?

Заверган присматривался к ней с высоты или с жеребца, сходил в долину — и снова смотрел.

— Позовите сюда кавхана, — приказал тем, что были ближе.

Сам толком не понимал, почему зовет именно Коврата. Однако когда он подъехал и встал перед ханом, не мог не порадовать себя уверенностью: только Коврат и способен осуществить то, что задумал, если это вообще можно осуществить.

— Видишь ту густо поросшую деревом лощину?

— Вижу.

— Ромеи, по всей видимости, не оседлали ее. Присмотрись за день и узнай, так ли это, или другую щель можно найди в их лагере. Ночью должен проникнуть той щелью, затаиться за спиной когорт и выведать, что происходит в лагере, какую силу имеют стратеги, поступает ли им помощь, куда идут те, которые поступают. Когда это узнаешь, узнаешь и все остальное: где ждать ромейского нападения, куда ударить, когда решимся ударить первыми.

Коврат сразу, как показалось хану, не колеблясь, согласился исполнить волю правителя. И его покладистость изрядно позабавила Завергана. Радовался каждой сотне, что отыскивалась все-таки и прибывала или обещала прибыть вслед за гонцом, и все смотрел и повелел, чтобы следили и другие. «И ромеи, — говорил, — умело владеют мечом, и еще ловчее коварством. Берегитесь его».

Кметы не теряли времени, укрепляли лагерь, ставили, где нужно было, стражу. Однако не прибегали к хану и не советовались с ханом. Все, что делали, делали на собственное усмотрение.

«Не беда, — утешал себя хан, отходя ко сну, — лишь бы делалось так, как надо».

Он поздно заснул, поэтому не был уверен, что спал. Казалось, только забылся, тут же разбудили.

— Хан — сказали таинственно, — Кметь Коврат желает видеть тебя.

Вскочил быстро, и, казалось, смахнул с себя остатки дремоты.

Была еще ночь, и то, что Коврат решился будить среди ночи, говорило все: он недаром ходил к ромеям. И все рассказанное превзошло всякие ожидания.

— Хан, — сказал он негромко, но возвышенно и твердо, — есть возможность завладеть ромейским лагерем и без излишней крови.

— Так малочисленно воинов?

— Нет. Числом их немало. Может, не столько, сколько нас, однако немало. Другое присмотрел я, будучи у ромеев: знаю, где предводитель лагеря, как подойти к ним и ударить внезапно. А возьмем предводителя, возьмем и весь лагерь.

Он был не так уж и красноречив, этот Коврат, зато смелости и решительности ему действительно было не занимать. Не просто знакомил своего правителя с тем, что вынес из разведки, уверял, уверял горячо: надо делать так и только так. А еще умел убеждать. Хан шел по следам его и видел тропку, которая выведет к палаткам, в которых покоятся ромейские предводители, видел, как отдаленны они от когорт, которые противостоят им, кутригурам, понимал, что это будет значить, когда кутригуры снимутся ночью и пойдут на ромеев, а от ромейских предводителей ни звука, ни отклика. Это может быть победой, и немалой.

— Ты уверен, что там, где прошло несколько вас, пройдут и десятки, даже сотня?

— Пройдет, хан, правда, только пешком. Задумался Заверган и все же ненадолго.

— А что будет, если кто-то оповестит ромейские когорты: предводители в беде, и те бросят против вас сотню всадников, а то и две? Успеете исчезнуть в оврагах и скрыться вместе с пленными предводителями, пока подойдут наши?

— А мы не будем прятаться. Мы ударим ромеям в спину и пойдем навстречу тем из наших, кто вломится в ромейский лагерь.

Хан не скрывал радости от того, что слышал из уст своего видока.

— Дело говоришь, Коврат. Ей-богу, дело! Вот только хватит ли на это сотни?

— Так возьмем больше, хотя бы три. Где пройдет сотня, там пройдут и все остальные.

И то, правда. Ночь вон, какая затяжная, такой ночью много можно успеть. Остается в одном определиться: кто поведет эти сотни? Поход достоин твердой руки хана, а хан и здесь нужен. Когда дойдет до ночного вторжения в ромейский лагерь, к удару, который должен сломать ромеев, хан должен быть здесь. Поэтому вести сотни за спину ромеям, кроме Коврата, некому.

Так и сказал:

— Поход этот нешуточный. Возьмешь его на себя?

— Если хан поручает, почему нет?

— На том и решим, — поспешил изречь Заверган и, как свидетельство своего удовлетворения согласием, протянул правую руку и доверчиво положил ее кмету на плечо.

На то, чтобы подумать и растолковать, кто, где и как будет действовать в этом походе, был дан день и половина ночи. А на сам поход отводилось самое короткое время. Так как полагались не столько на силу и знание, сколько на дерзость. А ее может позволить себе только тот, кто умеет быть и мужественным, и мудрым, и безоговорочно отважным.

Напоминал всем об этом, а будут ли такими, когда Коврат и его сотни подадут знак, не уверен. Врываться придется в ночь, по сути, вслепую, и ромеи могут оказаться не такими уж безопасными, как надеются. Откуда знать, как что будет на самом деле?

Впрочем, чего теперь колебаться и тревожить себя? Коврат пошел, возврата уже нет и быть не может. Так как ромеи отказались от переговоров, сеча неизбежна, и будет лучше, если он начнет ее именно так.

Тихо как в поселке и за поселком. Спят все или затаились? Ромеи, наверное, спят, чего должны не спать? Воины же его не должны бы. Там, куда ушел Коврат, вот-вот загорятся хижины, взметнется в небо тремя кострами огонь, а это и будет знак, что всех позовет на сечу.

Заверган встал с тщательно выстланного ему ложа и вышел из палатки. Стоит под звездами, прислушивается к окрестности. Наконец бросает пытливый взгляд на небо, ищет звезду, которая должна рассказать ему, долго ли ждать еще ожидаемого знака.

— Хан так и не заснул, наверное?

Оглянулся — позади палатки, у полупотухщего костра сидело несколько и среди них кметь, которому велено быть сегодня при хане и быть гонцом для всех его повелений.

— Если не уснул еще, то уже и не усну. Воз вон как круто опустил дышло, не так далеко то время, когда мир будет благословляться.

— И все же той звезды, которая благословляет мир, нет еще, хан.

— Да, так.

Постоял, размышляя, что делать дальше, и все-таки повернул туда, где тлел костер. Ему уступили место, позаботились, чтобы было легко и удобно сидеть и за ромейским лагерем следить.

— Хан, может, выпьет этот ромейский кумыс?

Посмотрел на кметя и потом спросил:

— Тот, что всего лишь греет кровь, или тот, что валит с ног?

Кметь смеется и тут же, не отходя от костра, достает баклажку с вином.

— Это, хан, из тех, что греет и веселит. Того, что валит с ног, при себе не имеем. Тот разве после победы употреблять, когда станем надолго.

Открывал баклажку и болтал, наливал в братницу — и снова болтал. А хан слушал эту не ко времени веселую беседу и не знал, как ему быть: поддержать кметя или накричать за несвоевременное веселье?

«Он не один такой, — остановился на мысли. — А так, если кметь счел возможным веселиться перед сечей, то воины тем более сочтут. Что если развеселятся до безумия и не поднимутся на сигнал?»

Хотел так, и сказать кметю и братницу подавали уже в руки. Собрался выпить и увидел этот момент: там, куда ушел Коврат, занялось, пугая небо, зарево.

Вскочил Заверган, встал на уровне, присмотрелся, волнуясь и радуясь одновременно.

— Пожалуй, наши подают знак?

И кметь, и воины его промолчали. А пока молчали, там, впереди, разгорелся второй, за ним и третий костер.

— Так и есть! — Хан просиял лицом и, переглянувшись с воинами, поднял братницу. — За победу, кутригуры!

Все остальное произошло без его повеления. По одну и по другую сторону от палатки, что была средоточием кутригурского лагеря послышались зычные голоса, угадывалась суета, и, пока хану подавали жеребца под седлом, меч, щит, все остальные доспехи, переполошилась темнота, в тихом до недавнего времени поселке послышался топот копыт, горячее дыхание людей и лошадей, не только ближний, но и удаленный гул потревоженной в сонной тишине земли.

Заверган выехал впереди сотен, которые выстраивались рядом, и поднял над собой меч.

— С обеих сторон от нас уже начали. Начнем и мы. Вперед, кутригуры! Навалом и только навалом!

Дальше не оглядывался, сколько их идет за ним и как идут. Одно знал: идут все. Ибо слышал, как сильно стонет земля под копытами, как норовят настигнуть его и никак не настигнет многоголосый конский храп, безудержный рев. Воистину нахлынули такой волной, которая придавала смелости, силы, энергии. А еще дерзости, той отчаянной дерзости, что ни знает сомнений, а также и меры.

Нe думал, как получится, что окажется, когда доскачет до ромейского лагеря. Рубиться будет, как всякий муж, но не ограничится этим, захочет посмотреть, что творится вокруг, хоть как-то повлиять на то, что будет происходить, — скакал в ночь и верил: не зря скачет. Неожиданное вторжение в ромейский лагерь, да еще такое стремительное, и еще ночью, не может не нагнать страху, а страх загоняет хваленый ромейский разум в пятки, заставит трепетать дух. Это — без сомнения, это — наверняка!

Когда это произошло: и беспрепятственно достигли лагеря, и вломились в лагерь, не до того было, чтобы брать на себя все и всех. Кричали испуганные вторжением люди, ржали раненные или смертельно пораженные кони, бурлило видимо и то, о чем мог только догадываться, побоище. Поэтому и не думал о рати, как-то и не вспомнил в той круговерти, что на его совести поход. Отражал мечом нацеленные в него копья, срубал головы опрометчивым и вскрывал щиты, вовремя подставленные осмотрительными, топтал жеребцом неистово и снова поднимал и опускал на чью-то шею меч, слышал предсмертные стоны и сам хрипел от ярости, избыточной в ретивом молодом теле.

Пер куда видел и остановился только тогда, когда увидел впереди ромеев, а кто-то из кутригуров изловчился и поджег приготовленный вечером хворост для костров — в одном, втором и третьем месте.

Огонь осветил поле битвы и сразу же представил хану неоспоримость его победы: кутригуры были повсюду, они запрудили собой ромейский лагерь, и если в лагере кто-то защищался еще, то защищал уже не лагерь — собственную жизнь.

— Хан! — подъехал косматый в овечьей шапке и овечьей шкуре через плечо всадник. — Кметь Фемаш велел сказать тебе: там, — показал в сторону, — ромеи обставились возами и не дают подступиться к ним, засыпают стрелами.

— Ну и что?

— Как быть с ними? Пока будем осаждать, и будем брать, другие опомнятся и пойдут против нас лавой.

— Скажи кметю, пусть окружит их сотней-другой и держит за возами. Всем остальным преследовать тех, кто отступает. Рубить или брать в плен — неважно, ибо победа была полной и для всех явной.

Только теперь заметил: сотня, которой велено быть при хане и оберегать хана, и быть гонцами повелений в битве, была при нем, и ждала, что он повелит, куда пошлет.

— Где Коврат? Он объявлялся еще?

— Не видели, хан.

— Велите первым, попавшимся на глаза, сотням, пусть идут навстречу Коврату и во чтобы-то ни стало, найдут его в этом круговороте. С ромейским лагерем и без них справимся.

Напрасно сокрушался хан Заверган, как править в предрассветной темноте битвой. Кто нуждался в его помощи, тот разыскивал и в круговороте побоища, все же остальные обходились и без хана. Всякий знал: там, где идет сеча, там и сосредоточение ромейских когорт. Будут побиты они или полонены, будет и победа. А рубиться хан не научит, этому должен научить каждого отец. И с правителем есть договор. У кутригуров давно повелось и поныне ведется: что ни род, то своя сотня, а сотня имеет кметя, а на место кметя, как и его помощников, кого-то ставит род. Выбирают не старейшего среди старейших. Старейшины там, в роде, стоят над всеми и повелевают всем. В сечу кметями посылают тех, у кого ясный взор и крепкое, наподобие стали, сердце, кто умеет держать в руках не только меч, но и сотни, видеть зорко и мыслить остро.

Здесь, в битве, умели рубиться, правда, не только кутригуры. Ромеи не лучше их были способны к этому. Пока те из них, на чью долю пришлось первыми встать против кутригурских рядов, падали, поверженные мечами или затоптанные конями, ближайшие к ним становились на место убитых и хоть как-то сдерживали ряды, остальные либо объединялись в манипулы и, прикрытые щитами, засыпали внедрившихся стрелами, разили из-за щитов копьями, или успевали добраться до лошадей и шли на кутригуров, как мечники. А с ромейскими мечниками не так просто справиться. Тогда и звали на помощь хана и тех, что были у него под рукой, сотни.

Заверган не только других посылал на выручку, сам тоже ходил во главе сотен. Ибо был муж сильный и величавый. И сердце было не с бугили. Поэтому и страшились его ромеи, рано или поздно расступались перед ним. А этого было уже достаточно, чтобы сплоченные для обороны самих себя и своей чести манипулы переставали быть сплоченной силой и разгромлены по одиночке теми, которые шли за ханом.

После одного из таких своевременных ударов на ромеев, настиг Завергана гонец и закричал, перекрывая звон мечей, шум сечи-резни:

— Хан! Коврат здесь! Имеет при себе двух ромейских стратегов. Спрашивает тебя: что делать с ними?

— Вот, так! — повернул к гонцу разгоряченное в бою лицо и не стал слушать, что скажет. — Веди к нему! — Приказал.

Коврата разыскал среди столпившихся воинов. Он стоял спешенный, слушал кого-то или повелел кому-то что-то, не успел понять. Да и не считал нужным. Соскочил, чуть ли не на ходу с жеребца, встал перед кавханом и теми, кто был с ним.

— Это правда?

— Правда, хан. Воины выполнили твою волю: ромейские стратеги в наших руках.

Он был веселый и довольный собой. Но не менее был доволен им и хан.

— Это наша самая наибольшая победа, Коврат. И твой подарок в ней знаменательный среди знаменательных.

Подумал и отстегнул кинжал, висевший у него на поясе. А отстегнув, решительно и доверительно передал Коврату.

— Бери, кавхан. Дарю в знак моей особой признательности и расположения к тебе. А теперь веди и показывай: где они, кто они, твои пленные.

VIII

Сеча продолжалась до утра, и только утром начала угасать. Заверган, может, и не заметил этого, и угасала она как-то уж слишком ощутимо и зримо. Ромеи только теперь, видно, как рассвело, поняли: они проспали победу, на лагерь рухнула сила, которой невозможно противиться, и сложили мечи, сняли перед кутригурами шлемы.

Хан торжествовал. Кому-кому, а сам себе может признаться: он и не думал, что так молниеносно быстро возьмет верх. И над кем, над самими ромеями! Сколько их было здесь? Убитых нечего и считать, раненых — тем более. А пленных еще больше, а сбежавших, воспользовавшихся темнотой, и подавно. Нет, такое правителю кутригуров и во сне не могло присниться. Видит Небо: свои сотни, как были, так и есть, ромеев же ведут и ведут под кнутом. А еще соберут и доставят в лагерь многочисленные повозки, все, что на возах, заарканят оставленных на поле боя лошадей, сгонят скот, который должен быть пищей убитым и пленным сейчас ромеям. Кто мог ожидать, что за одну ночь привалит столько добра, упадут с неба такие дары? Однако и они меньше значат, чем доставленные в лагерь оба стратега — Сергий и Эдерман. Разбитые только что когорты император наберет среди своих многочисленных подданных, лошадей, что стали добычей кутригypов, тоже знает, где взять, как и скарб, что на возах. А стратегов не уступит, за стратегов начнет торговаться. Это и есть счастливый день, а в дне — возможность: изменить судьбу кутригурских родов, выторговать у императора, за пленных стратегов землю плодоносную, землю благодатную? А почему бы и нет? Или он, Заверган, не за тем шел сюда? Или ему будет нечем припереть императора к стене и сказать: или — или? Пленные могут подтвердить: не раз и не два хан стремился встать на переговоры, договориться о переселении родов своих, не оказывая насилия, уповая на милостивое согласие императора.

Эти мысли-утешения не оставляли юного хана кутригуров ни тогда, когда стоял на возвышении и следил за поверженным супостатом, за хлопотами кутригурских сотен в лагере поверженных, ни позже, когда возвращался оттуда в поселок, восседал в палатке и слушал отчет кметов или повелевал кметям. Он был не только удовлетворен, по-молодецки веселый и расположен к веселью — какой-то необычно щедрый и добрый с ними.

И кметы решились воспользоваться его щедростью.

— Хан, — сказали они. — Воины наши сражались с ромеями как туры. Много сил потратили и пота пролили, добывая себе славу, а родам благодать. Позволь им повеселиться по этому случаю.

Хан вспомнил поднесенное вино, разговор у костра.

— А уверены, что супостаты все повержены, что поблизости нет других стратегов?

— Откуда им взяться, хан? То вся сила, что сумел выставить против нас император. Пленные сокрушались между собой: теперь, говорили, кутригурам открыт путь до самых Длинных стен.

— Живности достаточно взяли?

— Больше, чем можно было ожидать. Лошадей тысячи, быков и коров тоже. Обо всем остальном, как и о бочках с вином, говорить нечего.

— Воины действительно заслужили отдых. И достойный. Но, однако, пусть отдыхает и веселится половина сотен, вторая половина будет, тем временем, внимательной. Через сутки будут веселиться те, которые охраняли, а бдить те, которые веселились. Чтобы не было нареканий, даю на это веселье неделю. Довольно?

Кметы встретили его повеление возгласами радости и удовольствия.

Пили ромейское вино и пировали с ромейскими женами день, пили-пировали и второй. Не оплошали и на третий, руководивший пиром Заверган, заметил: что вина, который взяли в ромейском лагере, и их жен, которые были в поселке и его окрестностях, оказалось мало. Его воины везли и везли из соседних поселков и вино, и жен и девиц, не разминулись даже с теми женами, которые отказались от греховного мира и отмаливали свои собственные грехи за монастырскими стенами.

Все это насторожило хана. Произвол подвыпивших может набрать такую силу, что трудно будет остановить его. И так, разве не видно? Повелевал: одни пейте-гуляйте, другие смотрите в это время. А где те, что следят? Все в пьяных группах и все — под хмелем.

«Надо положить этому конец, — остановился на мысли. — Вот только как? Созвать кметей и накричать за то, что забыли про повеление? А что хмельным крик? Не найдут, чем оправдаться?»

Даже верные забыли, что они верны, пили и веселились, как и все остальные.

«Надо начать с них», — решил Заверган и велел позвать к нему Коврата.

Тот не замедлил объявиться.

— Что-то случилось, достойный?

— Всем верным — на коней.

Стоял и молчал.

— А обещание?

— Разве я тревожил бы их, если бы не повеление Тенгри и обязанности?

Этого было достаточно: и Коврат испарился через минуту, и верные были посажены на коней и собраны вместе.

Когда выехал перед ними и присмотрелся, не мог не приметить: хмельные, и хорошо, а некоторые и недовольные тем, что положил конец их веселью.

— Я когда-то обижал вас, мужи? — не без умысла начал с главного.

— Нет, — отозвалось несколько.

— Так знайте: и не позволю себе такого. А то, что прерываю сейчас веселье ваше, не берите к сердцу. Вы свое возместите потом.

Видел, улыбаются и теплеют лицами. Поэтому и не стал больше говорить с ними, пришпорил жеребца и позвал ехать за ним.

Их было немало, поэтому и пыль поднялась немалая. Но она — позади. Впереди хорошо накатанная дорога, свежий воздух приятно освежает грудь. А этого всадникам достаточно, чтобы забыть неприятности, чувствовать себя довольными, даже окрыленными.

Хан и сам не знал, куда ведет верных, что скажет им, если дальше вести уже будет некуда. В одном уверен: должен вести из лагеря и до тех пор, пока не охладят в себе и не развеют по ветру хмель. Это нескоро будет? А что делать, если иначе протрезвление не настанет?

Миновал один поселок — не остановился, миновал второй — и опять не остановился. Видел же: здесь хозяйничают его сотни. А сближаясь с третьим, увидел в ущелье, между невысоких гор, застройку, похожую на христианскую обитель, и осадил взмыленного уже жеребца.

— Кажется, то, что надо.

Добирались туда шагом, правда, по хорошо утоптанной стезе, зато когда добрались, не пожалели: в храме кутригуров еще не было.

Отобрал нескольких и велел старшему из них:

— Собрать все, что есть ценного.

Сначала вынесли оттуда все, что можно было вынести, потом ободрали, что можно ободрать. Так возились и хлопотали. Зато когда снесли вместе и увидели, какая куча, кажется, и вовсе протрезвели.

— А теперь поняли, почему я положил конец вашему веселью и повел сюда?

Переглянулись с ним и отмалчивались.

— Вижу, не совсем понятно. Ну, берите все это приобретенное, дарю вам. Обо всем остальном скажу, когда вернемся в лагерь. Об одном лишь прошу: пока истечет дарованная рати неделя на веселье, все должны знать, что ждет их впереди.

А перед тысячами был и откровенный, и велеречивый.

— Кутригуры! — обратился зычно, чтобы все слышали. — Пока мы шли по ромейским долинам и уповали на то, что договоримся с ромеями о поселении на их земле без лишней крови и лишних разрушений. Отныне такие упования отпадают. Сами видели: ромейские стратеги не захотели даже разговаривать с нами. Так пусть знают: мы заставим их встать на разговор! В дальнейшем, думаю, поступим так. Все, что взяли доныне, — а взяли, сами знаете, немало — нет необходимости тянуть за собой. Здесь, где стоим сейчас, будет наш лагерь. Одни останутся стеречь его, другие пойдут до самых Длинных стен и побьют и встряхнут ромеев, что по эту сторону Константинополя, так, чтобы и в Константинополе задрожали и сами потребовали говорить с нами. А уж когда потребуют, узнают, сколько нас, чего пришли и кто мы. Пойдете двумя колоннами, мужи. Одна отправится прибрежными, другая глубинными провинциями Фракии. Одну поведет кавхан Коврат, вторую — кметь Котрагиг. Я остаюсь в лагере и жду вас, с родичами моими, охваченных славой и перенятой возможностью! Чтобы это произошло и случилось скорее, ближних провинций не трогайте, с ними справятся те, что остаются в лагере. Идите до самых Длинных стен и постучите ромеев под самыми стенами!

Последние слова его речи потерялись в море единодушного одобрения намерений и воздаяния хвалы мудрым намерениям своего правителя. А эта хвала, видел, не требует лишних разговоров. Она сводилась к другому: пора действовать.

И кутригуры действовали. Шли побережьем и сеяли страх своей походкой, шли глубинными провинциями Фракии и тоже сеяли страх, дошли до Длинных стен и заставили дрожать сам Константинополь. Улицы его, что ни день, то больше двигалось беженцев, сам император задумывался, как ему быть, и в страхе перед вторжением повелел выносить из ближних от Константинополя храмов ценности и перевозить на противоположный берег Босфора. А выставить против варваров — и это все знали — было некого. Шестисотсорокапятитысячная армия Византии во времена ее расцвета в молодости Юстиниана уменьшилась из-за упадка духа, как престарелого императора, так и самой империи, до ста пятидесяти тысяч, да и та была где-то. Одни легионы — в Италии, другие — в Ливии, третьи — в Испании, в египетских Фивах или на битве с персами. Вот только и войска в столице империи, что недостаточно обученные ратному делу горожане — димоты и схоларии. А кутригуров, поговаривали, тьма, и кутригуры такие, отведи бог и сохрани. Ничего святого за душой, среди всех варваров — варвары. Не иначе, как кара небесная. А так. Давно пережил Константинополь землетрясение, моровую язву, именуемую чумой? Теперь кутригуры… Боже праведный! Что это будет и чем закончится? О погибели речь идет, погибель грядет.

Зато хан Заверган не думал и не гадал, что ему грозит она. А произошло. Тогда же, как его воины подошли и встали лагерем в ста сорока милях от Константинополя, прискакали гонцы с Онгула и возопили перепугано:

— Беда, хан! Утигуры пошли в нашу землю. Жгут стойбища, берут живность и пленных!

Не мог поверить тому, что слышал, и не хотел верить. Что они болтают, эти испуганные гонцы из далекого Онгула? Как это — пошли утигуры, жгут стойбища, берут плен? Разве хан Сандил не знает: пока муж его дочери ходит за рубежами своей земли, не кто-то там другой, жена кутригурского хана в ответе за эту землю? Но — козни, бедствия от злых заговоров?

— Вы понимаете, что говорите?

— Хотели бы не говорить, хотели бы не нести тебе этой черной вести, и что сделаем, когда то, что привело нас сюда, за Дунай, — правда?

— А что Каломель? Не сумела или не захотела позвать воинов, стать на защиту людей и земли?

— Звала, хан, но не дошел ее клич до ушей защитников. Нашествие было повсеместное и беспощадное, многие и опомниться не успели, не то, что взяться за меч.

Проклятье! Как же это могло случиться? Отец не учел, что в ответе за кутригурскую землю его дочь, и пошел против дочери или же она была в сговоре с ним? Что его толкнуло на то и другое? Удобный случай: нет хана, можно поступать с его населением всяк, как заблагорассудится. А кровные связи? А угроза мести-возмездия? Думает, это так, легкий туман перед солнечным днем?

Ну, нет! У хана Завергана есть сила, чтобы прийти и сказать: нет! И есть здравый смысл, чтобы найти способ отомстить. Ты даже не представляешь себе, степной желтобрюх, какой может быть она, месть Завергана! Волком будешь выть, сожалея, змеей извиваться, ища спасения, но будет поздно. За эту твою жадность, за черные умыслы и еще за черные дела заплатишь сторицей!

Таким вышел он перед воинами своими и сказал притихшим, при его словах, воинам:

— Слышали, что учинил с нами хан Сандил и его жадные до поживы вороньи стаи?

— Смерть за это! Месть и смерть!

— И я говорю: месть и смерть! Можно понять недруга: он дышит злым духом, от него не стоит ждать ничего, кроме зла. Можно понять супостата: он потом и стал им, чтобы не думать о благе, заботиться о черных намерениях и черных делах. А как понимать тех, которые простирают перед нами братские объятия, а впрыскивают змеиный яд? Может быть таким прощение и пощада?

— Нет и нет! Месть и смерть! Месть и смерть!

— Вы доказали хану своему и кметям своим, какую имеете твердую руку и какое стальное сердце. Вон как широко размахнулись на ромейских землях, какого ужаса нагнали на прославленных в сечах ромеев. Под вашим ударом могли рухнуть Длинные стены, мог задуматься и думать, чем откупиться, сам Константинополь. Но, не то время, кутригуры. Нам возвращаться надо и быстро, ответим ударом на удар. Силу имеем! Сила, после одержанных здесь побед, считайте, удвоилась, ибо удвоилось число лошадей в рати, есть живность, а воинов на тех лошадей найдем в своей земле. Поэтому и повелеваю: достаточно тешиться чужими женами и чужим вином. На коней, кутригуры! Кровь кровных и судьба кровных зовут вернуться на Онгул, сердце и ум повелевают: месть и смерть!

— На Онгул! На Онгул! Месть и смерть! Месть и смерть!

IX

Хану не надо было теряться в догадках, что заставляет кутригуров размахивать бичами и быть одинаково жестокими, как с обессиленным в пути скотом, так и с пленными ромеями. Как из-за одних, так и из-за других они не могут ускорить ход, а желание ускорить его рвется из каждого и рвется мощно. А как же, такая тревога и такие страхи посеяны в их сердцах. Кому не захочется пустить вскачь коней, не парасангами-переходами мерить обратный от ромеев путь. Одного днем и ночью не оставляло смятение, что с девственницей, которую оставил на Онгуле и должен был взять сразу по возвращении на Онгул, другого — страх за жену, детей, всего, что имел в стойбище и не уверен теперь, найдет место, где стелился дым от обжитого, перед этой бедой, стойбища. Хорошо, если старейшины рода и жена были осмотрительными и успели спрятать, если не всех и все, то хотя бы себя, детей в нехоженых степях. А если не хватило осмотрительности или случилось так, что утигуры пошли всей своей силой и не оставили не только нехоженой степи, даже надежды на тайник? Как повел себя род, и что сделалось с родом? Встали на защиту себя, тех, что не могут защищаться, и выстояли или упали убитые, пошли, кто не убит, в излучину за Широкой рекой, а оттуда — в землю, где много золота, а сила и разум раба — нива, на которой выросло состояние купающихся в золоте? О, Небо! Как можно стерпеть такое и стерпится ли? Думали: утигуры — кровники, за утигурами — как за крутыми горами. А смотри, как обернулось.

Тяжелый бич знай, взлетает у кого-нибудь над головой и падает, куда попадет — на голову опрометчивому ромею-пленному или доставалось задыхающейся непоеной и некормленой твари. И ромей, и скотина ускоряют от того удара ход, цепляют обессиленными ногами перетертую в прах землю, давят на сородичей, и тем, и другим, ничего не остается, как проникнуться страхом удостоиться бича, сбивали без того сбитую пыль.

Крик, гам, рев, чуть ли не на всю Нижнюю Мезию, а пыль — от края до края, дальше, чем способно достигать привыкшее к степным просторам зрение.

Хан с верной ему тысячью — впереди всех: чтобы не слышать, рева, скрипа нагруженных ромейским добром повозок, не глотать пыль, которую сбивает толпа людей и животных. Все остальные — с обозом и пленниками или прикрывают плен с тыла. Погоня, если и будет, то настигнет прежде задних. Поэтому и сила кутригурская должна быть не где-нибудь — а там, где кончается наместничество.

Чтобы не укачало от размеренного однообразного покачивания в седле, хан пришпорил жеребца и тем повелевает всем, едущим за ним: «Вперед. Оторвемся от обоза, тех, что должны заботиться о нем, и развеем на ветру тоску. А где-то там, дожидаясь, утопим остатки ее в вине».

Веление хана — закон для верных. Тем более, что у них то же самое на сердце, что и у ихнего повелителя: хотелось бы гнать и гнать так серых, гнедых, вороных, а раз гнать долго не разрешено, тогда будет радость и воля хотя бы на время.

Так было раз, так было и во второй раз. А с третьего не успели оторваться от плена и бывших с пленными, как высланные заранее дозорные остановили хана и сказали:

— Достойный. Будь осторожен: впереди ромеи.

Знал: и такое может произойти. Прошел, возвращаясь, не всей Мезийской землей, а кроме Нижней Мезии у ромеев есть земли Дакии Прибрежной, Дакии Внутренней, являющиеся в итоге Скифией; на тех землях — крепости, обойденные в свое время отрядами. Или их упрекнет кто-то, когда соединятся, узнав, с каким пленом возвращаются кутригуры, и встанут на пути? Во-первых, достойно отблагодарит император, а во-вторых, вон как поблагодарят стратеги, когда освободят их из беды, а в-третьих, все, добытое при отступлении супостата, станет, по законам победителей, достоянием тех, кто добыл. И все же, могла собраться в соседних крепостях сила, что отважилась бы пересечь путь кутригурской силе? Что-то не похоже. Для этого нужно долго собирать и из многих земель.

— Сколько их, ромеев?

— Этого неизвестно. Однако толпа подступает, по всей видимости: имеют намерение принять бой.

— Скачите и предупредите тех, которые ведут плен, пусть запрут его между этой и той горой, сами опояшутся возами и будут готовы приступить к сече. Мы же пойдем на сближение с ромеями и постараемся узнать, кто и как хочет заслонить нам путь.

Теперь только, оглядевшись, увидел и понял: ему и его воинам уготовано едва ли не худшее, что можно уготовить. По одну сторону поросшие непроходимым лесом горы и крутые обрывы в горах и по вторую то же. Впереди единственный путь — узкая долина между гор и сзади не лучше той, что впереди. Остановиться здесь можно и защищаться можно, даже лучше, чем в долинах. Зато вперед пойдешь только по трупам тех, кто перекрыл выход из долины или махнуть на них вместе с их заслоном.

Видаки правду говорили, что ромеи вышли на брань и намерены твердо. Впереди, от гор и до гор — завалы из земли и бревен, между завалами — ворота-проходы. Вероятно, на тот случай, когда нужно будет выйти за завалов и пойти пешими или конными рядами на обессиленных или поредевших в сече-поединке кутригуров. Сразу за завалами — толпа щитоносцев и метателей копий. Чувствуют себя вольно, одни валяются, греясь на солнце, другие прячутся от солнца в тень. Все это ясно, конечно, до первой трубы. Подадут голос трубачи — и всполошиться ромейское воинство, облепит завалы, выставят копья, щиты и станут если не неприступные, то, во всяком случае, не таким уж кое-каким заслоном для кутригуров. А что есть где-то мечники, те, что вырвутся, когда позовут, на лошадях и хлынут неудержимой лавиной вне завалов. Где они сейчас? Сразу за тем изгибом широкой долины, более широкой, чем у них, кутригуров, или за долиной, где кончаются горы и угадываются обширные степные дали?

О, да, ромеи знали, где навязать сечу кутригурам. Отсюда только назад, в Эмимонт и его долину, и можно отступить.

Стоял, присматривался из тайника к ромеям и их приготовлениям на выходе из гор и думал, а чего-то утешительного для себя так и не смог надумать.

— Коврат, — позвал того, кому наиболее всего верил и на которого полагался, как на самого себя. — Подбери себе надежных воинов и иди к ромеям послом от рати нашей. Спроси, чего хотят, зачем преградили путь.

Коврат не задержался у ромеев, потому что дальше заслона не пустили. Вышел на его клич центурион и велел перевести правителю кутригуров: из ущелий он может выйти только в том случае, если вернет все, что взял в земле ромейской.

Кавхан не стал ни оправдываться перед ромеем, ни угрожать.

— Правитель наш, — взял на себя смелость ответить то, что ему поручали, — предпочитает сначала увидеться и переговорить с правителем ромеев, а потом уже взвешивать, как быть. Может достойный муж сказать, кто стоит во главе воинов, которые ставят нам такие условия?

— Почему нет? Скажи всем, кто с тобой: против вас вывел легионы сам Велисарий.

В речах его было слишком много уверенности и нескрываемой гордости. Коврат почувствовал это и подобрал поводья.

— Скажу. Однако и ты скажи своим: правитель у кутригуров хан Заверган, тот самый, который разгромил и везет в обозе двух византийских стратегов — Сергия и Едермана.

Подумал и потом добавил:

— А еще скажи Велисарию: мы уважаем старость и оставляем за ним право определить время и место встречи правителей.

Нарочитых мужей Велисария ждали в этот день, ждали и на следующий. А их не было и не было. Всех смущало это, а Завергана тем более.

«Что мне делать, — спрашивал он себя, — если этот старый лис действительно не захочет говорить? Готовиться к затяжной сече с ромеями или отдать им то, что взял в их земле, и уйти из нее ни с чем? Что-то не верится, чтобы Велисарий не захотел поквитаться с кутригурами за все, совершившиеся здесь, по-настоящему. Не иначе, как готовит ловушку: и плен хочет забрать целым и неповрежденным и кутригуров разгромить, когда пойдут через ромейский лагерь. Отец говорил, уходя в иной мир: „Из всех соседей самые наиковарнейшие ромеи. Кому-кому, а им не верь, на них ни в чем не доверяйся“. Сидеть между этих гор и думать не приходится, а вести затяжные бои тем более. Они готовы на смерть пойти, лишь бы знать, что идут на помощь кровным. Одно, значит, остается: идти к Велисарию вторично. Нехорошо это, очевидный позор, а что делать? Если сегодня не пришлет нарочитых мужей Велисарий, завтра пошлет он, Заверган, повторно послов и отправит ночью: отдаст Сергия и Едермана отдаст наконец всех пленных, поклянется памятью родителей, что больше не пойдет к ромеям, однако всех остальных и со всем остальным пусть выпускает Велисарий, иначе между ними будет сеча и будет даром пролита кровь».

Так думал, так и поступил бы на третий день, но не успел дождаться его, как от тысяч, оберегавших плен по другую сторону лагеря, прискакал всадник с вестями, которые менее всего ожидал: там, на противоположном конце долины, подошли к лагерю ромеи и так, как здесь, впереди, встали заслоном.

«Вот оно, ромейское коварство, — не замедлила родиться разгадка. — Велисарий поэтому и не шел на разговор, не успел запереть нас с тыла. Теперь не будет церемониться, теперь уже придет».

И он пришел. Не сразу, где-то под полдень прислал нарочитых, и сказал устами своих нарочитых: «Если хан соглашается на мои условия, пусть выходит в послеобеденную пору на три полета стрелы от своего лагеря. Я, Велисарий, тоже выйду».

Завергану не пришло почему-то в голову, каким предстанет перед ним прославленный в Византии и далеко за Византией стратег Велисарий. Другим печалился: что скажет, когда выйдет, признает, как ровню, и станет разговаривать с ним, как с равным? Не кто-то, ибо он есть, тот, который взял верх над готами и вандалами, который положил к ногам Юстиниана мало не всю прославленную в веках Западную Римскую империю — Северную Африку, Сицилию, Италию, кроме ее северных земель. Так признает ли целесообразным разговаривать с ханом, у которого только проявились усы? А сошелся с ним за три полета стрелы от лагеря и увидел, какой есть, и потерял дар речи: перед ним предстал совершенно высушенный годами, достойный не только удивления, но и сожаления старец.

— Ты и есть хан Заверган, правитель кутригуров? — спрашивал, не сводя по-стариковски прищуренных и, как показалось Завергану, по-человечески добрых глаз.

— Да, я и есть хан Заверган.

Велисарий помолчал, борясь с мыслями, и потом заговорил.

— Зачем пришел в наши земли? На что надеялся со своими не весьма многочисленными тысячами?

И ободрился хан, слыша такие желанные сердцу слова.

— Буду откровенен, увенчанный славой, достойный: я не был намерен воевать с вами, ромеями. Сам видел: шел и не трогал крепостей, гарнизонов в крепостях. Потому что шел с благими намерениями: облюбовать на территории империи богатую злаками и свободную землю и сесть на нее своим родом.

— О, так? Так почему же бился с Сергием и Едерманом, зачем разгромил их, обирал народ и храмы Господни, до Длинных стен? Или после всего ты мог сесть на рубежах нашей земли?

— Так сложилось, достойный. Я послал к Сергию и Едерману, как к тебе послов, намеревался сказать, зачем пришел. Но, увы, меня не захотели выслушать.

Усмехнулся Велисарий и уже, затем сказал:

— Урок достойный. И меня разгромил бы так, если бы не вышел и не выслушал?

— Да нет, — поспешил возразить хан. — Сам видишь: возвращаюсь в род свой и спешу возвращаясь.

— С нахапанным татьбой?

— Только с тем, что получил, как победитель в бою. Говорил и снова скажу: я не на татьбу шел.

На этот раз Велисарий пригляделся к Завергану дольше и внимательнее, чем в первый раз.

— Империя не просила хана, чтобы шел в ее рубежи, даже на поселение, и поэтому вправе расценивать его появление здесь, как татьбу. Но я милостив к победителям, тем более, что хан действительно возвращается назад. Однако и выпустить его с пленными не могу.

Теперь думал, что сказать Велисарию, Заверган.

— Я верну правителю ромейских воинов стратегов Сергия и Едермана, верну и человеческий плен, даже рогатый скот. Все остальное, особенно коней, вернуть не могу: они стали уже достоянием воинов.

— На том и решим. Передашь плен, стратегов — и я уберу заслон, освобожу для тебя и твоих воинов путь.

Хотелось радоваться такому удивительно счастливому завершению переговоров с Велисарием, но что-то сдерживало хана — не торопился с радостью.

— Раз мы так быстро и мирно договорились с тобой, прославленный стратег, то, может, договоримся и обо всем остальном? Полон бери сейчас, а Сергия и Едермана возьмешь тогда уже, как воины мои будут по другую сторону ромейского лагеря.

Другой мог бы разгневаться, а в гневе выбрать не тот, что выбрал перед этим, путь. Велисарий же был слишком стар и опытный, чтобы позволять сердцу брать верх над разумом.

— Хан предпочитает быть уверенным, что все будет как есть? А кто мне даст такую уверенность?

— Я.

Правитель ромеев поднял выше, чем позволял до сих пор, брови.

— Как?

— Оставлю нескольких своих кметей, как заложников.

Что-то похожее на разочарование промелькнуло в глазах и в челе Велисария.

— Это небольшая гарантия, хан. Из кровных среди воинов твоих есть кто-нибудь?

— Нет. Раз так, — рассудил Заверган и поспешил высказать то, что задумал. — Раз так, заложником у тебя останусь я.

И снова Велисарий не смог скрыть удивления, а удивляясь, промолчал.

— Правда, — воспользовался молчанием и уточнил кутригурский хан, — остаюсь с одним условием: и я, и воины, которых возьму с собой, должны быть на лошадях и при полной броне.

Велисарий милостиво кивнул головой.

— Смелость молодого хана, — сказал вслух, — достойна уважения и похвалы. Пусть будет так.

И уже собираясь уезжать, добавил:

— С этого следовало начинать, молодец. Такого стратега, как ты, я бы советовал императору сажать на рубежах своей земли.

X

На смену дням приходили теплые передлетние ночи, на смену ночам — еще теплее дни, но одолела тревога кутригурскую рать, одна была мысль: как можно скорее пройти неблизкий до Онгулы путь. Пока шли владениями ромеев, было проще: проторенные пути на всех долинах свободны. Хуже стало за Дунаем. Опять шли нехоженой землей, обходили, направляясь к Днестру, то непроходимые заросли, то сторожевые башни, то озера. Только за Днестром, когда взору открылась степная бескрайность, а кони почувствовали под копытами знакомую твердь, воспряли духом, рвались все в отчую землю. На себя не обращали внимания, останавливались лишь тогда, когда нужно было попасти, напоить коней или сменить на тех из них, которые ослабли силой, седло. Все остальное время дня и ночи тянулись и тянулись под копыта травы, били в лицо прохладные ветры, стучала просохшая уже под солнцем земля. Ибо не терпелось рати, и не до отдыха было каждому, кто был в рати хана. Гнала тревога: что с родом? Постигло или не постигло его то, о чем с таким ужасом рассказывают вестники с Онгула? Может, снизошло Небо, может быть, между теми, которые шли на крик, и теми, что остались беззащитными перед насильниками, сошла и встала в ту минуту тень предков, заслонила от поругания, а значит и от беды-безлетья. Глядишь, спасут и заслонят!

От Днестровского лимана до Куяльника гостиный путь шел степью, а уже за Куяльником свернул ближе к морю. И там, в степи, и здесь, над морем, — никаких примет человеческого присутствия. Только птицы поют на все лады, которые возносят до небес богатую пищу и безопасное приволье, и настороженные, с появлением людей, сайгаки срываются, время от времени, напуганным табунком и поднимают переполох среди своих сородичей. Впрочем, только ли сайгаков и птиц потревожила кутригурская рать? Впереди, где берег морской делает изгиб, темнеет под крутым обрывом лодья, и в ту лодью спешно садятся люди, даже их жены и дети. Не иначе как рыбаки-уличи или, может, и изгои-уличи, те, от кого отрекся род, и кто боится теперь попасться на глаза не только своему, но и чужому роду. Кутригуров здесь не должно быть. На кутригуров, если и натолкнешься, то за Тилигулом, а еще вернее — за Бугом, где есть уже их стойбища, а вблизи стойбищ — близкие и отдаленные пастбища. Смотрите, как спешат те, что в лодье. Все-таки боятся рати, определенно, отплывут в море — спасут себя, своих детей, не отплывут — могут нажить беды.

— Остановитесь, пугливые — обратился к ним один, обратился и другой, силясь перекричать расстояние между всадниками и лодьей. — Такая ли голь, как вы, нужна кому?

Воины шутят, а шутя, сдерживают коней, убавляют, угрожающий сам по себе, бег. Это усовестило, по-видимому, беглецов: от берега отплыли, а дальше в море не идут.

— Заверган! Заверган! — закричал кто-то из лодочных и побуждая других, первый стал грести к берегу.

Кто-то остановился, услышав имя своего хана, и остановил соседа, сосед — еще соседа.

— Не наши?

— О, Небо, все-таки наши! Посмотрите, не убегают уже, спешат к рати.

К ним нашли тропу до крутого обрыва, спустились на берег и окружили на берегу. Кто такие? Чьего рода? Почему оказались так далеко от отчей земли, обжитых кочевий?

Догадка удесятерила страх, а страх нарисовал уверенность и силу. Поэтому то, что услышали от закинутых, вон куда, родичей, не опровергло, а все-таки подтвердило поведанное вестниками в далекой Мезии.

Они, те, что стоят перед ханом и жалуются хану на свою беду, не одни такие. Все, кто мог убежать, убежали на Буг, а то и дальше — за Тилигул и Куяльник, прячутся по балкам и оврагам, в необжитых или обжитых уличами степях, при морском побережье. Кто где может и как может. Ибо свои степи стали доступны для татей, подвержены огню и татьбе. Это только кажется, что степь безлюдная. Была безлюдной, ныне уже не является. Пусть хан углубится в нее, найдет глубокие или неглубокие балки, то и увидит: там его рода. А что не видно и не слышно их, мало чуда: потеряли все, что говорило о достатке и приволье, самих заставили притихнуть.

— Где же ханша? Что с моим стойбищем?

— О том не ведаем. Иди степью и расспроси тех, что были ближе к ее стойбищу, глядишь, знают и скажут.

Совет родичей показался дельным. Тысячи разбил на сотни, сотни — на десятки и повелел идти сначала по не обжитой, той, что когда-то была всего лишь выпасом, а затем обжитой родами степью и говорить всем, кто уцелел от нашествия: «Возвращайтесь в свои стойбища и будьте уверены: с вами ваш хан, а с ханом сила, способная защитить от беды». С собой же взял только верных и отправился на Онгул.

Теперь уже не тешил себя надеждой: а вдруг? Почти уверен был: нет его племени. Там, где возвышались над Онгулом палатки, а в палатках грело тепло, и услаждал сердце уют, которого было в изобилии благодаря войлоку, которым оббивали стены, выстилали пол, где мягко спалось на Каломелиных перинах из лебединого пуха, — руины и пепелище, обожженный огнем войлок, развеянный по всей околице пух; где стояли повозки для рода и челяди, где был многочисленный род и еще многочисленная челядь — погром и разгром, а может, и кровь непокорных, тех, кто встал на защиту рода и пал, защищая род. Одного не хотел, не мог допустить: что такая же судьба постигла и Каломель. Впрочем, все зависело от того, как повела себя Каломель. Или там, на погроме ханского стойбища, обязательно, был сам Сандил? Или он не способен поднять руку на дочь, когда взял ее; и оставшееся на нее племя? Так и только так: все зависело от того, как поступила Каломель. Могла ведь, и сдаться на милость отца, пойти за Широкую реку вместе с отцом своим. Если учесть все и всяк, ей, честно говоря, ничего другого не оставалось.

Стойбища кутригуры всегда выбирали у воды и обязательно в ложбинах — чтобы не сразу бросались постороннему в глаза. Его, хана, тоже не было исключением. Знал: как уж усмотрит его, так обойдет прионгульский холм и спуститься ближе к Онгулу. Там, за холмом, и положит уже конец всему, что мучило его от самой Мезии. А обошел и посмотрел — и вынужден был подобрать повод, и с готовностью направить жеребца: стойбище его как стояло, так и стоит невредимым.

«Отец, значит, пожалел дочь, всех и все разгромил, а ее оставил не разгромленной. Или это к лучшему, Каломель? Зову в свидетели Небо и всех предков своих: далеко, что нет».

Оглянулся на верных — и вынужден был лишний раз убедиться: нет и нет. Было бы лучше, намного лучше, если бы жену его постигла та же, что и всех кутригуров, судьба.

XI

На этот раз кметы не спорили между собой, спорили с ханом: это неправда, будто жена его успела бросить клич и собрать всех, кто способен был выйти против утигуров. Она не собиралась делать это. Она была в сговоре с отцом своим и поэтому специально ничего не делала!

Кричали друг перед другом, и все одно и то же. Только Заверган сидел, поджав под себя ноги, и тупо смотрел в распаленные гневом лица.

— Ханша уверяет, что посылала гонцов по стойбищам. И гонцы то же говорят.

— Может, и посылала, а когда? Когда гонцы не могли уже разыскать стойбищ? Когда наших кровных вели за Широкую реку на арканах? Она в сговоре с отцом своим, ей не место среди нас!

— А так! Она в сговоре, ей не место среди нас! Видел: ярости их нет меры, такое может погасить лишь месть. А на ком выместят сейчас кметы, кроме Каломели? На Сандиле? Он далеко, и не такая у хана утигуров сила, чтобы могли выместить на нем злобу-месть, тем более после такого нашествия и такой погибели. А все же, что они себе думают? Разве же подобает мужам вымещать на жене? Неужели не видят и не понимают: такая не могла быть в сговоре. Вспомнил, как встретила его, какой казалась по-детски доверчивой и испуганной — и хочется стать на ноги и бросить в ту раскрытую хавку: «Вы в своем уме? Она неопытна в ратном деле жена — и в этом его вина. Кто сказал, что за это наказывают и еще так — изгнанием?» А сказал все-таки другое:

— Вы можете доказать, что был заговор? У вас есть на это резоны?

— Ханшу посещала перед тем мать. Твое, хан, стойбище осталось невредимым!

— Так мать, и не смешите! — он внимательно оглядел стойбище. — Или матери не вольно проведать дочь? Или кто-то из вас может заподозрить в злых намерениях мать?

Он вскочил и встал перед ними, строгий и грозный, вот-вот, кажется, выхватит саблю и скажет: «Только через мой труп!»

Но кметов не остановило и не умерило это.

— Отца его тоже нельзя было заподозрить, хан! — бросил кто-то в тишине, наступившей после речи Завергана. — А мало того, что учинил.

— Так с него и спрашивайте. Кто запрещает вам, мужам, собраться с силой и пойти к утигурам на расправу? Я или жена моя? Дайте только навести в земле и в родах хоть какой-то порядок, дайте собрать силу. Сандил дорого поплатится за подлую измену и черное коварство. Это я вам говорю, хан Заверган!

Кметы отмалчивались. Видно было: то, что он сказал им, не стало еще уверенностью. Чтобы отменить их намерения — излить гнев на Каломель, он должен и дальше поддерживать только что раздутый огонек новой мысли, питать ее новыми соображениями. А у Завергана не хватало резонов. Раскинул мыслями по всему древу беды-безлетья, упавшему на народ кутригурский, и не находил, что еще сказать кметям.

— Знаю и верю, — сказал, чтобы не молчать, — вам больно. У каждого рана кровоточит, а кровоточащую, зовет к возмездию, требует мести. Но что до этого сейчас? Займитесь своими родами, дайте приют и живность женам, детям, а там посмотрим, за кого и как отомстить. Малое то удовольствие будет, кметы, если отберут у меня жену и спровадят ее к неверному отцу, хану Сандилу. Малое и позорное!

Было бы лучше, если бы на это время он потерял дар речи, откусил язык, который позволил себе сказать такое. Кметям этих слов и этого сетования только сейчас и не хватало. Вспыхнули и пошли на рожон, выкатив дикие от ярости свои глаза.

— Позорное, говоришь? Ан нет! Ты позоришь себя, ложась спать и услаждаясь ласками той, на чьей совести кровь и муки родичей наших! Позор будет ныне и вечно, если не отомстим за них. Слышишь, хан, ныне и вечно в памяти поколений, племени!

Напрасно поднимал руку, просил тишины и слова. Его не слушали. От черной ненависти раскрывали широко рот, требовали и угрожали, угрожали и требовали, аж до тех пор, пока не выступил вперед кто-то один и не сказал за всех:

— Если хочешь, оставайся со cвоей утигуркой, дома. Мы покидаем тебя и твой род, как есть, и больше не придем.

Кричали еще некоторое время и угрожали, однако кричали уже уходя. И надо было остановить их словом-принуждением. Видел и понимал: эту силу потерял над ними. Хорошо, если уйдут на дни, месяцы. А если насовсем? Шутки разве, и верные засомневались, одни остались с ним, другие покинули. Проклятье! Это надо было случиться такому. Это должно было случиться!

Каломель не могла знать, о чем говорилось на совете, и чем завершился совет. Вероятно, по мужу своему видела: тучи, что окружили Завергана, громоздятся, прежде всего, над ним. А впрочем, только ли над мужем? Кметы вон, какие яростные и угрожающие были, когда уезжали из стойбища. Или такая, как его Каломелька, не успела заметить этого? Или такое, как у его Каломельки, сердце не способно почувствовать: ей, утигурке, не прощают утигурского вторжения, на нее метают громы и угрожают местью-наказанием.

Небо всесильное, Небо всеблагое! Что же ему сделать и можно ли теперь сделать что-то, чтобы и кметы угомонились, и жена прогнала из сердца страх? Она с такой верой и доверием смотрит на него, столько смирения и надежды в полных грусти глазах, а страха и жалости еще больше. Где не бывает, что не делает — не может прогнать из сердца ни того, ни другого. Иногда так сердце разволнуется в ней, кажется, упадет на колени, протянет руки и крикнет голосом обреченным: «Ты один, кому я верю, на кого уповаю и могу уповать в этом жестоком мире. Защити, не дай в обиду!»

Что же будет, если Тенгри отвернется от него и не вразумит кметей? Чем он утешит тогда свою Каломель, на чью сторону встанет, как будет выбирать между ней и кметями?

— Утешь меня, жена, — терзался вслух. — Хоть как-то объясни мне, почему отец твой так плохо обошелся с родами нашими, с тобой, наконец? Или он не знал: такого не прощают, за такое рано или поздно придется расплачиваться?

— Если бы я знала.

Как подняла на него смиренно-тихий, на что-то ожидаемый и страшащийся от этого ожидания взгляд глаз своих, так уже и не убирала его. Уверяла, что до сих пор не может поверить, что нападение учинили утигуры, ее родичи и утешала теми заверениями сердце, жаловалась на отца, который, если это правда, не может более называться отцом ее, вместо того, чтобы предохранить свою дочь, стал для нее той карой, которая равна погибели, — и заставляла верить: она не виновата в случившемся. Отец, как и всеми кутригурами, пожертвовал ради какой-то высшей, чем кровное единство, и тем уже подлой из подлых, цели; делилась наивными, как незамужняя жена, мыслями: если хан позволит, она отправится в сопровождении его людей за Широкую реку и спросит своего неверного отца, зачем он совершил такое, скажет ему, пусть вернет все, что взял, но только раздражала той наивностью.

— Не надо было отдавать, Каломель. Того, что взяли у нас, никто не вернет. Народ давно ушел на сарацинские торги, скот разобрали кметы и роды, возглавляемые кметями.

Опять смотрела на него доверчиво-умоляющими глазами и спрашивала: «Что же теперь будет? Скажи, хоть какую-то надежду подай, потому что нет сил видеть нескрываемые злые взгляды родичей твоих, и знать: живешь среди недругов. Я же не виновата в том, что произошло. Клянусь Небом: не виновата!» Но что он мог сказать на эти взгляды? Что он, хан, верит, что ее вины нет, что она страдает безвинно? А будет ли сказанное им утешением Каломели? Пусть не удивляется и не спешит возражать: так не будет. Он и сам до сих пор полагался на то, что хан — большая сила в кутригурском племени, его слово и его повеление — закон для всех, а отныне вынужден, если не отказаться от своей уверенности, то усомниться в ней. Так как есть еще кметы в родах, и есть роды в племени. Пока они с ханом, до тех пор и хан чувствовал под собой твердость, а уйдут — и твердь может пошатнуться. Или Каломель догадывается, что тогда будет с ним и с ней, когда пошатнется?

Только теперь уверовала, возможно: и муж не возьмет ее под защиту. А уверовав, угасла. Побледнели и без того бледные щеки, вспыхнул судорожно и потух живой еще огонек в глазах. Всего лишь на мгновение опустила их, разочаровавшись в хане или стесняясь хана, а подняла на минуту — и не заметил в них ни веры-надежды, ни смиреной привязанности. Лишь печаль осталась печалью, и сожаление заискрилось мощнее.

— Ты, как и они, в гневе на меня?

— Не в гневе, Каломелька, однако и радоваться или надеяться на радость не вижу оснований. Кметы, даже те из них, которые были верными, отреклись от меня сегодня и отказались из-за тебя.

— О, Небо! — простонала и закрыла свое лицо руками. Сжалась, ожидая занесенного над ней удара, и плакала. Она плакала, однако, жалко и по-детски надрывно.

Ведь чем могла еще она облегчить боль? Уверена была: все-таки погас он, последний луч ее надежды. Теперь у нее ни здесь, в кутригурах, ни за кутригурами не на кого опереться, даже верить, что опора-защита возможна. А без этого, что остается делать в мире, кроме как плакать и жаловаться на жизнь?

XII

Тем летом Небо не скупилось на щедроты. Из-за гор, как и из-за моря, довольно часто набегали тучи, трескали, хлопали поднебесные скалы, гром, и сразу же после той трескотни выпадали дожди. Земля радовалась, а от того и гнала буйнотравье, сама веселилась и веселила всех, живущих на ней. Как же насытятся травами овцы, коровы, кобылицы, вдоволь дадут молока, а молоком насытятся люди. На тех же земных благах скот нагуляет жир и опять-таки не только для себя, но и для людей, размножатся все птицы — от уток и гусей, лебедей и дроф. Так же и пища, и немалая, во всяком случае, надежда на благополучие. А где надежда на благополучие, там уверенность: все будет, как надо, где уверенность там и покой.

Хан Заверган немало уповает на это, но, все же, что, ни день, то настойчивее выискивает, с чего должен начать, чтобы привлечь к себе кметей. Знает: ждут того дня, когда переломит себя и уступит Каломель. О, тогда они склонились бы, вдвое роднее стали бы, чем были. Но, увы, этого не дождутся от него. Каломель — любимая его жена. Она — награда Неба, самая большая, которая есть и может быть усладой. Как он отдаст, может отдать такую на суд озлобленных и мстительных? Но они не знают, что сделать с ней… Нет, нет, о Каломеле пусть и не помышляют. Что-то другое надо бросить этим яростным псам для утешения. Вот только что? Да, что? Очередной совет? Сказали, не придут на него. На совете должен изменить ихние мысли, урезонить сердца. А если так, разговор с кметями должен начать со слов хотя бы и о том, что он, хан Заверган, не оставил мысли о мести-возмездии утигурам, ищет, как среди своих, так и среди соседей союзников. А слухи сделают свое, тем более такие — о мести-возмездии. Ей-богу, кметы опомнятся и не удержатся, придут на совет. А уже на совете забудут о Каломели и о том, что хотели сделать с Каломелью.

Не колебался, решив, пошел к роду и сказал тем из родичей, которым больше всего доверял.

— Вы приготовите лошадей, поедете в дальний дуть — звать тиверцев и уличей в поход на утигуров. Вы, — сказал другим, — также приготовьтесь, поедете со мной по земле Кутригурской собирать под ханскую руку всех, у кого горит желание мести-возмездия.

И только потом уже, между прочим, доверился кому-то одному: прежде посетят верных. Они — опора и надежда ханства, на них и уповать в мероприятиях своих.

Молва не замедлила разнестись между родами, и хан Заверган не отказался от того, что говорил: сам вставил ногу в стремя и пошел по земле Кутригурской искать друзей и союзников и послов своих послал по соседям. Одна беда: полезного было от этого мало. Повидал одного из бывших верных — тот сделал вид, будто не слышит, куда его зовут, повидал другого — этот посмотрел, будто на чудака, несшего чушь, и тоже молчал. Третий, четвертый и пятый были милостивее: выслушали, однако сказали, спустя:

— Накажи, хан, жену свою, неверную утигурку, или верни ее, не менее неверному, отцу, только тогда мы придем к тебе и посоветуемся, когда и как отплатить утигурским татям за кровь и слезы наших кровных. Видишь, что стало с нами, благодаря ее стараниям?

Он видел, и не видел. Многое, что разгромлено татями, успели убрать, и еще больше осталось свидетелей татьбы. Вместо палаток, в которых жил кметь, родовые мужи с отпрысками рода — семьями, остались лишь колья, вместо походных жилищ — крытых повозок, стояли их головешки — оси, разводы, колеса. Все остальное сгорело или было крайне изуродовано огнем. Мужи преимущественно тем и занимались, что восстанавливали их: составляли возы, гнули сырое, только что срубленное дерево, которое собирали потом костяком фургона-укрытия, или вкапывали то же дерево на месте бывших палаток, носили из реки тростник и обставляли дерево камышом. Это уже не будет круглое и просторное жилье, в котором могла поместиться семья. Вместо палатки встанут в ряд два, а то и три остроконечных шалаша. Уют в них, плотно обшитых камышом, может, и лучше будет, чем в палатках, однако теснота и неудобство каждый раз будет напоминать: были когда-то удобства, был достаток и приволье всего того, что попало, до подлых и коварных татей, именуемых утигурами.

А еще из скота, если и уцелело что-то, то разве для расплода, род уменьшился почти наполовину. Разве это не жжет каждого огнем, не распирает более злобой грудь? Смотри, хан, и запоминай: в каждом роду только мужи и отроки, которые ходили с тобой за Дунай, только нет жен, одни дети и старики. Как жить и множиться, когда в роду старые да малые? Где возьмем мужам, отрокам жен? У соседей? А еда, откуда возьмется в семьях, когда привели из-за Дуная лошадей — вот и все, что имеем. Опять придется идти к соседям и брать криком. Гибель ждет, хан, роды твои, племя твое, а ты греешь бок той, что навлекла на народ беду-безлетье.

— Она не виновата. Поэтому и отдаю на суд вам, в наказание, что вижу не виновата! Не забывайте: над нами есть Тенгри, он не простит нам невинной жертвы! За одной казнью пойдет другая, за другой — третья. И так до гибели-смерти.

— Утигуров не наказывает, хан. Забрали добро наше, кровных наших и пьют кумыс, лежа на подушках.

Единственное, что мог сказать ему: еще накажет, — и направился к своему племени. Был хмурый, как сама мрачность, и гневный, будто бы сам гнев. Каломель видела это и не решалась спросить, куда выезжал. Никла в отдалении и млела сердцем. Ибо хмурость его не обещала утехи, а гнев — и подавно. Вероятно, нечем хвастаться хану, как не похвастались и послы, вернувшись от антов. Тиверцы сами не решились идти на утигуров и хану не советовали, а уличи, тем более, сказали: над ними и их родичами — полянами висит меч обров, те только и делают, что вторгаются в их земли. А обры дружат с утигурами и уже сообща с ними склоняются к щедрой на золото Византии. Не уверены, что будет именно так, однако и опасаются затрагивать утигуров, чтобы не навлечь на себя гнев обров. Вот и получается, что никто не решается подать хану руку. А если не решаются или умышленно не хотят, на что можно надеяться, о каком покое может идти речь? Остается одно из двух — или сидеть и уповать на небеса, или идти к отцу. Была бы уверена, что это даст что-то, все-таки пошла бы. Но, увы, нет ее уверенности. Муж правду сказал: над тем, что взято у кутригуров и отец ее, хан Сандил, не властен. Бралось ведь мечами, а у них давно существует обычай: кто, что взял, тому это и принадлежит.

Заверган теперь не засиживается у нее, тем более днем. Зовут — идет, и не зовут — тоже идет, ее же Каломели, будто и нет в палатке. О родичах его и говорить не приходится. И заходят — не замечают, и встречают — тоже. Или смотрят искоса и отворачиваются, и, встретив тоже, уже говорят: это все из-за тебя. Как объединиться с такими и как ей жить среди таких?

О, Небо! Когда-то хоть Заверган был утешением, потому что знала: всесильный он здесь, на Кутригурах, за ним чувствовала себя, как за надежной стеной. А сейчас и он не просто сторонится ее, чувствует, стынет сердце. Это плохая примета, если не ошибается, если это действительно так, то — конец.

Боялась этого и старалась угодить ему. Когда не успевала или не поднаторела, была послужить прислуга, норовила первой заметить все прихоти мужа, сделать так, чтобы не успел подумать, а жена уже тут как тут, была повсеместно, чуть ли не на каждом шагу подчеркнуто рядом с ним, и все же не чувствовала того, что радовало раньше, взаимности. Что-то кипело в Завергане и мучило Завергана, а мука не позволяла быть таким, как прежде.

Что же ей делать, чтобы погасить его муку? Да, что?

Видела, вянет, словно подрезанная былина, чувствовала, теряет под ногами опору, а с опорой и уверенность, что мука эта преходящая. И именно тогда, когда боль разрывала грудь, а отчаяние приходило и доходило до края, там, в глубине естества ее вскинулось что-то и напомнило о себе раз, напомнило и другой.

«Дитя», — мелькнула, не замешкалась, мысль, а вслед за мыслью родилась и пошла, гулять всем телом радость. Она непраздна, у нее будет его ребенок! Небо высокое, Небо чистое. Небо всеблагое! Да это и есть оно, спасение. Да, так, это и есть! Дождется своего мужа-повелителя, выберет удобный момент и скажет: «Свет мой ясный, радость-утешение, защитник от обид людских и обидчиков! Знаешь ли, что у нас с тобой будет в недалеком времени ребенок, сын-первенец, опора рода и радость сердцу? Дай руку, если не веришь, послушай, как стучится он уже, просится на свет и волю жить в мире». Заверган оживет, услышав, сбросит с себя камень угрызений и забот, воздаст должное жене и станет благосклонным к ней, как до того проклятого похода и до того проклятого вторжения. И кутригуры угомонятся, а угомонившись, одумаются, а одумавшись, скажут:

«Она — мать ханского сына, о ней не смейте думать».

Носилась так и носилась со своим намерением признаться хану, норовила так и норовила выбрать удобный момент, а лучший, чем ночь, не могла придумать. Тогда он будет ласковый с ней, а потому благосклонен к ней, чем днем.

И тьма, близкое присутствие вожделенного мужа придадут ей отваги. А так, хан увидит ли ночью, как пышет ее лицо, слезятся счастливым стыдом глаза? Только там, на ложе, только за покровом темноты и годиться сказать такое.

Ждала ночи — дрожала всем телом и светилась тревожной радостью, ждала хана в ложе — снова дрожала. Не знала, как это сделает, однако уверена была, сделает лишь тогда, когда почувствует на себе знак его особой привязанности. В такой момент Заверган будет растроган, а потому щедр на добро. Она и воспользуется этой щедростью: прижмется к нему и скажет: «А знаешь, муж мой, я непраздна. У нас будет ребенок. Молю Небо, чтобы это был мальчик, надежда и опора рода твоего».

Была напряжена, словно тетива на луке. Потому что ждала: вот сейчас войдет он после омовения, ляжет и не удержится, подаст ей, знак особого расположения. Казалось, не выдержит ожидая. Почувствует малейшее движение его руки и лопнет, как щелкает тетива от лишнего усилия. А хан вошел, улегся на ложе и молчит.

— Ты так и не поведал мне, повелитель, — заговорила первая и заговорила таким голосом, что и камень, казалось, не остался бы равнодушным, — говорю, так и не поведал, что видел там, у ромеев. Или земля там действительно соблазнительная, что наши кметы так тянутся к ней, готовы идти между чужими народами, лишь бы туда.

— Земля действительно богата. — Сказал, как не привыкла слышать Каломелька, но не беда, зато он так умиротворенно говорит: — Степей там не меньше, чем у нас, и степи плодоносные. А еще есть покрытые непроходимыми лесами горы, а в тех горах зверья, птиц, медоносных пчел — тьма. И в благодатные долины в горах, текут медоносные реки с гор. Там не бывает жарко днем, не дуют опустошительные суховеи — на пути их находится море и стоят горы и сырость от рек текущих с гор.

— Но такая земля не может быть не обжитой правда? — приподнялась на локте, придвинулась ближе, обдала мужа теплом своего дыхания.

— Вот то-то и оно, что такая земля не может быть не обжитой. На нее не так просто прийти и сесть. Кметы этого не понимали, по крайней мере до похода, поняли после, но узнать не успели. Взбесились они на нас, Каломелька, за коварство и татьбу отца твоего, если бы ты знала, как взбесились.

Не хватило слов сказать что-то на это, зато хватило сердечной привязанности к мужу (все-таки сказал его, услаждающее для ее уха слово: Каломелька. Поэтому и не стала ждать, когда подаст ей знак своей привязанности, сама подала его. Прильнула, вымытой пахучим зельем, головкой к плечу и притихла, ждет, что хан на это: обнимет, приласкает или останется холодным к ее умилению.

Да нет, не остался. Обернулся, лежа перед этим лицом вверх, запустил под покрывало руку, обнял ее, нагую и горячую, от затянувшегося ожидания ласки. И захлебнулась Каломелька, так, что и растаяла бы от счастья, и не хотела терять ожидаемого момента: кто знает, будет ли такой вторично.

— А у меня радость для тебя, — не сказала — выдохнула вместе с теплотой, что распирала грудь.

— Радость?

— Да. Непраздна я, муж мой и повелитель ласковый. Ношу под сердцем дитя твое.

Право, и высказаться не успела, как почувствовала: хан не рад ее слову-исповеди. Дернулась и видимо ослабла в силе крепкая перед этим рука, застыло тело, задержалось дыхание, и весь он, хан, застыл на неопределенно долгое время и ни слова. А это молчание заставило застыть и Каломель. Чувствует, хочет подать голос, спросить, ей это только кажется, она не единожды пугается, опять сгущает над собой тучи, ибо все, что думает о молчании хана, видимый страх, это правда — и не может: недостает силы, недостает и дара слова.

— Ты… не рад нашему ребенку? — едва выдавила из себя, а было такое впечатление, будто крикнула во весь голос.

XIII

Когда-то угнетала всего лишь неуверенность, и страх посещал время от времени, а думалось: вот какая беда обступила. Сейчас же раздирает сердце жгучая боль и еще жгучая обида, утвердилась и стала обладательницей сущности полной безнадежности, и Каломель не сняла ни одного из кинжалов хана, которых, как нарочно, вон, сколько повесили на стены, и не разодрала себя, пользуясь отсутствием хана, не пошла, плененная отчаянием, к Онгулу и не стала искать утешения в его тихих водах, даже то, что казалось некоторое время наиболее вероятным: сесть тайком на подаренную ханом и привыкшую уже к ней кобылицу и умчаться, пока спит неблагодарный кутригурский род, к Широкой реке, переплыть, держась за гриву, ее воды и прибегнуть, если не к отцу, то к матери, пусть примет и утешит свою несчастную дочь, — даже это, видимо, спасительное намерение вынуждена погасить в себе. Ибо, как переплыть через такую реку, как Широкая, когда мужи не отваживаются преодолеть ее без плотов, и как жить у матери с родившимся без мужа ребенком? Лучше в Онгуле искать для себя приют, чем там.

Но, увы, и в Онгул не осмеливается пойти. Чувствует сердце, унижена и попирается всеми, терпит через это пренебрежение вон какую муку, а не идет. На кого и уповает? На своего мужа? Так он же ничего не обещает ей! Когда в ночной беседе, что еще бывала с женой, и считался с женой, то сейчас и на ночь не всегда объявляется. Где ездит, чего ищет, одно Небо знает. Недовольный, видишь, что попрекнула ледяным равнодушием к ее надежде, что не поверила заверениям: не безразличен он, всего лишь оторопел от неожиданности. А как же она может верить, когда страх его крикнул ей нескрываемым криком, когда и после этой злополучной ночи замечает за ханом зримее, чем прежде, печаль-раскаяние? О чем он думает днем и ночью, как не о жене утигурке, что родит ему ребенка, в крови которого примесь крови ненавистного ему племени? Вероятно, поведал уже об этом в роду своем, наверное, сказали: мало суки-утигурки, будет еще и щенок от утигуров.

«Отче, отче! — плачет безутешным плачем. — Зачем же вы отдавали меня замуж в чужой народ, коли позволили себе так поступить с этим народом? Заверган прав: такого не прощают, за такое придется расплачиваться. Вот я и расплачиваюсь».

Живой, говорят, думает о живом, а Каломель и мысли уже покинули. Ибо все, что можно было передумать в ее безысходности, не раз уже передумала, во все щели заглянула, которые могли быть спасительными. Спасения только не видит. А когда нет спасения, что остается делать? Дождавшись дня, ждать ночи. Ночь всем дается для сна, а сон в этом взбаламученном мире чуть ли не единственное облегчение.

Не смогла заметить, как заснула: днем еще, или тогда уже, как тьма окутала стойбище хана. Зато хорошо заметила: когда зашла в палатку старшая сестра Завергана и, разбудив ее, велела одеваться, за палаткой стояла непроглядная темень, накрапывал дождь.

— Зачем это?

— Хан велел. Убегать тебе нужно.

Говорила тайно и вела тайно. Похоже, что за ее таинственностью скрывается пусть и жестокая, но все же правда. Однако и сомнение не замедлило посетить. До сих пор ханская палатка была ей надежным убежищем, тут никто не мог на нее посягнуть. Куда бежит, когда за палаткой — супостаты и недруги?

Опять дрожала вся и покачивалась от слабости силы в теле, однако и спешила одеваясь. Может, действительно, так надо. Может, и стойбище хана не может предохранить ее от неистового желания мести? Мог же Заверган, зная, что беда надвигается, договориться с кем-нибудь из верных, чтобы перепрятал в себя жену. Поэтому, видно, и ходил расстроенный, зная: надвигается беда, а жену негде приютить. Теперь нашел ей убежище, и зовет.

И те, что выводили из палатки, и те, что сажали на оседланную уже кобылицу, были из рода Завергана. Поэтому и не подумала перечить, делала то, что велели. Лишь только спросила перед тем, как должны идти уже:

— Где муж мой, хан Заверган?

— А там, у друзей своих. Поехали.

Гнали лошадей вскачь, долго, пока не почувствовали: и сами устали и лошадей утомили. Отдохнули, ехавши шагом, и снова вскачь. Так до самого рассвета. Лишь на рассвете сказали ей:

— Теперь все, теперь мы в безопасности.

За ночь не пыталась даже узнать, где она, куда везут ее. Сейчас то и делала, что осматривалась. Под копыта стелилась давно не езженная и поросшая уже вездесущим сорняком дорога, вокруг лежала ровная, разве что кое-где пересеченная пологими ложбинами степь. Ничего же примечательного в этой степи не могла увидеть.

— Долго еще ехать? — поинтересовалась у старшего среди мужей, которые сопровождали ее.

— Устала? — ответил вопросом на вопрос. — Потерпи, скоро передохнем. Там, — показал кнутом, — должно быть падь, а в пади — хороший корм для лошадей, водопой и уют для всех нас.

Он, вероятно, хорошо знал этот путь, как и степь вокруг пути, за первым холмом попала на глаза довольно-таки глубокая ложбина, а в том ложбине блеснула под солнцем вода.

— Вот и оно, место нашего отдыха.

Теперь только, как освободилась от стремян и стала на ровном месте, почувствовала, как она устала. Впрочем, не прилегла, чтобы отдохнуть здесь, у воды, по-настоящему. Пока люди расседлывали лошадей, затем давали им возможность остыть перед водопоем, только и делала, что осматривалась, и присматривалась, и думала про себя: какое это благо — чистые воды земли. Что бы делали, тем более днем, под палящим солнцем, если бы пришлось ехать, а вокруг ни капли воды? Потеряли бы силу и упали от удушья лошади, за лошадьми и они, путники, еду можно взять с собой, можно получить, при необходимости, в степи — вон, сколько дроф видела с седла кобылицы, достаточно подкрасться, метко прицелиться — и получишь вкусное жаркое. А воды с собой много не возьмешь, должен ждать, пока найдешь реку или падь, ручей при пади, и прохладу, которая идет от воды. Не было бы здесь мужей, не удержалась бы, сняла бы, с себя потные от пути доспехи и искупалась бы, как когда-то бывало, на берегах Белой реки.

Опять оглянулась и оцепенела: погоди, а тот густо поросший камышом островок, что отошел, как шаловливый ребенок от матери, на добрый десяток шагов от берега и кичится своей выходкой, она будто видела уже. Да, так, видела! Вот только когда: как объезжали с мужем землю его после свадьбы или раньше, когда родичи везли ее на Онгул из-за Широкой реки? Ой, лихо было тогда, как везли ее из-за Широкой реки. Так это они теперь отправляются с ней к утигурам? Намерены вернуть свою ханшу неверному отцу и тем навечно разлучить с Заверганом? Где и сила взялась. Вскинулась, будто бы напуганная птица, пошла берегом пади в один, в другой конец, что-то хочет сделать, кому-то что-то сказать, ибо крикнуть, а крик застрял в горле и намерения слились в одно непонятное «нет» и стали петлей на шее. Собирается подступиться к старшему из мужей и сразу же передумала: он — тот, кому поручено переправить ее, он ничего не скажет; порывается к среднему — и опять останавливается: а средний относится к тем, которые пойдут против старших?

Выбор пал на младшего — отрока Саура. Он (давно заметила) чаще и дольше, чем другие, задерживал на ней увитые печальной поволокой глаза, или всего лишь сочувствует ей как жене родича своего, или полюбил ее за время этих странствий и, как всякий молодец, не умеет скрыть желание сердца. Во всяком случае, какая-то надежда: такой не должен быть жесток с ней.

— Саур, — подошла, когда он поил жеребца и был дальше, чем другие, от своих родичей. — Не скажешь мне, Саур, куда мы держим путь?

Измерил пристальным, таким же уныло-сочувственным, как недавно, глазом и потом ответил:

— Далеко, Каломель.

— Ты… не хочешь или тебе не велено говорить мне? — и снова он делал только то, что расчесывал и приглаживал мокроватую еще гриву гнедого.

— Зачем говорить, сама скоро убедишься.

— Значит, правда это: везете за Широкую реку, к отцу Сандилу?

Окинул благосклонным взглядом, а догадку все же не подтвердил.

— Я вижу, — жаловалась она и плакала уже. — Я узнала место, где мы отдыхали, когда меня везли к кутригурам. Теперь назад отправляете. Это Заверган повелел или вы поступили вопреки воле Завергана? Сжалься, скажи, — умоляла, не повышая голоса, — пусть все узнаю, пусть буду убита до конца!

Но, не внял Саур. Смотрел на воду, на жеребца, что удовлетворял жажду, и молчал. Что было делать? Кричать? А кто обратит внимание на ее крик? Позвать? А кого? Кутригуров? Вероломного мужа или неверного отца? Все отвернулись от нее, себя лишь понимают, о себе заботятся, что будет с Каломелью — неважно.

Она была в таком состоянии, что повернулась бы и пошла, куда глаза глядят: в степь — так в степь, в воду — так в воду. А отошла от Саура не далее, как на четверть полета стрелы — и упала, надломленная бедой, вниз. Жаловалась, не зная кому, и плакала.

— Чего она? — строго поинтересовался старший.

— Узнала место, где отдыхала, когда отправлялась к хану, ну и догадалась, куда везем ее.

Предводитель посмотрел в ту сторону, где убивалась ханша, и снова к Сауру:

— А ты, как всякий, нюня, помог, конечно, узнать.

— Не я, — осклабился отрок, — падь помогла опознать.

— Не противилась, когда подошли и сказали: «Пора, едем дальше». Однако и в пути не обронила уже ни слова. Тупо смотрела кобылице под ноги и молчала или кривилась, одолеваемая жалостью, и, молча, вытирала обильные, порою удушливые слезы. Только тогда, как доехали до Широкой реки и стали думать-гадать, как перебраться через нее, собралась с мыслями и сказала:

— Делайте плот. Вплавь я не одолею этой шири.

— Не бойся, — смилостивился старший. — Вплавь и не пошлем, будем искать переправу.

Поиски эти забрали у них едва ли не больше времени, чем путь, от Онгула. Отправились вниз — нет и нет кутригурских стойбищ, как и кутригуров. Только следы от них, где они стояли когда-то, и ловили рыбу, и плавали этими широкими водами на низовье или до тех же утигуров, больше ничего. Пришлось отправиться в верховья и почти до порогов. А это не близкий свет и путь не накатанный. Всяко бывало: и объезжали чащи, и пробирались прибрежными зарослями, пока натолкнулись на стойбище и добились, именем хана, переправы на противоположную сторону. Народ наслышан о татьбе и сам соседствовал не с лучшими, чем утигуры, татями — с обрами, поэтому неохотно решался везти их на утигурский берег. Пришлось объяснять старшим в стойбище или и кричать на них.

Жители побережья привыкли к плаванию. Для них смастерить плот — небольшая мудрость. Когда уже взялись за дело, не замедлили с ним. Хуже было, когда повели на плот кобылицу: она никак не хотела расставаться с другими лошадьми. Уперлась — и хоть бы что. Когда завели силой, чуть не перепрыгнула через ограждение. Право, и не успокоили бы ее, если бы не подошла Каломель и не успокоила ласками, словом-утешением. Сколько плыли, столько и говорила с недовольной насилием тварью и жаловалась на людей успокоившейся твари: «Что поделаешь, — говорила. — Беззащитные мы, а беззащитным одно остается — полагаться на милость сильных».

Ханша не радовалась тому, что приближается к земле отцов своих, однако и не плакала уже. Видимо, уверена была: как будет. А сошла на берег и стала собираться к отъезду, и эта, последняя ее уверенность испарилась. Те, на кого было возложено выполнять волю кметов, а затем и родов кутригурских, не дали ей седла. Схватили, легкую и бессильную против их силы, положили на спину кобылицы и принялись связывать. Ноги туго связали под брюхом, руки — ее под шеей и, не удовлетворившись этим, стали перевязывать сыромятными ремнями и тело. Когда удивилась, ибо знала, что нужно сопротивляться, а сопротивляясь, спрашивать, чего хотят от нее, зачем связывают — не церемонились и не прятались уже с намерениями.

— Так надо, — сказали. — Пусть хан Сандил знает: начинается вира за его татьбу на земли нашей. И будет она жестче, чем он может себе представить.

Сняли для верности повод, узду и стеганули кобылицу кнутом.

XIV

Шли дни, а хан Заверган не решался вернуться в свое стойбище над Онгулом. Уверен был, кметы не замедлили сделать с Каломелью то, чего так долго и упорно добивались, и боялся той уверенности. Объездил стойбища в степи, спрашивал у тех, что стояли во главе стойбищ, сколько воинов могут выставить, когда придет время отплатить утигурам за коварство и нашествие, все ли, как кметы, носят в сердце жгучую потребность возмездия-мести, а в мыслях то и делал, что стремился к великоханской палатке и спрашивал себя, верно ли то, что Каломели нет уже там, как это может быть, чтобы не было? Вернется, а когда-то должен вернуться — и не застанет жены, не будет обласкан при встрече, не услышит щебет, на который не скупилась его жена.

«Проклятый Сандил! — ругался мысленно, а иногда и вслух. — Дорого заплатишь ты мне за Каломель. Ой, дорого!»

На кметей не жаловался уже и то, что дал согласие поквитаться с Каломелью, чтобы склонить их к себе, не вспоминал. Во всем обвинял Сандила и его племя, на них точил разум, сердце, меч свой. Когда настало время вернуться в стойбище на Онгуле, а в стойбище — до великоханской палатки, чувствовал, слабость в силе, ноги отказывались нести. Готов был придумать что-то, чтобы не идти туда, к жилью, где — знал — вместо жены и взлелеянного ее заботами уюта, застанет пустоту. Но как не идти, если это его жилье. В другом не примут, а если и примут, то не преминут удивиться: хан из-за бабы расстроился? Хану жаль, что она получила по заслугам?

И пошел, и сидел при свече до глубокой ночи, и грустил, как, может, не тосковал по своим отцу, матери, которые довольно рано попрощались с миром, оставили его чуть ли не одного в этом мире. А пора отходить ко сну, позвал слуг и велел приготовить для него омовение. «Так поздно?» — спрашивали, однако только глазами и еще видом. Вслух никто не смел, говорить такое хану. Зато когда умылся и лег в постель, решились и поинтересовались:

— Может, хану при свете спать?

— С чего это? — удивился и тем положил конец разговору со слугами.

Заснул, как после всякого купания, довольно быстро и крепко. Убаюкалась взбудораженная событиями последних дней совесть, улеглось смятение, пусть и надежно скрыто, все же раскаяние. Тело, разум, все его естество заполонила вольготность, посетило какое-то детское удовлетворение всем. А уже удовлетворение дало простор причудливым, как при здравом уме, снам.

Когда-то, в ранних отроческих годах, из всех юношеских склонностей и увлечений Заверган отдавал преимущество охоте. Собирал группы нескольких таких, как сам, седлали престарелых, таких, что бывали и перебывали уже в походах жеребцов и отправлялись в верховья Онгула — туда, где не было стойбищ и где привольно чувствовали себя птицы — гуси, кряквы, лебеди. Лошадей пускали пастись, сами забирались в заросли ивняка и камыша и ждали, когда приблизится облюбованная добыча. Попадали в нее преимущественно стрелами, однако молодецкий вымысел нередко побуждал его и к другому способу ловли, особенно когда хотелось привезти домой живыми лебедя или отборную гусыню.

Кто придумал такую ловлю, не помнит. Вероятно, задолго до них еще, и больше склонен к ней был он, Заверган. Раздевался до наготы, прятался у самой воды в камышах и ждал, когда приблизятся привольно и безопасно чувствовавшая себя стая гусей, спаренные сердечным единением лебеди. Когда приближались, брал в рот, приготовленный заранее тростник, нырял неслышно и так же неслышно подкрадывался к гусям или лебедям. Тогда уже, когда видел перед собой или над собой розовые лапки, выплевывал тростник, хватал обеими руками добычу и держал ее до тех пор, пока не разлетится потревоженная появлением человека, остальная стая.

Гуси не так еще, а лебеди боролись долго и упорно, так упорно, что не у каждого хватало силы и мужества выйти из той борьбы победителем, тем более, когда приходилось держать лебедя одной рукой, а второй грести к берегу.

Этой ночью приснилось почти то же, что было когда-то наяву. Сидел, притихший, в камышах, и терпеливо ждал, когда приблизится к нему белоснежная, с царственной короной на голове лебедка. Не лебедь, хотя он был рядом, именно лебедка: слишком соблазнительная была она своим видом, юной невинностью и чистотой. А лебедка не спешила сближаться, обнималась с лебедем, охотно подставляла голову, когда лебедь целовал и миловал ее, затем взбадривалась, стремилась взлететь на радостях, и передумывала и ограничивалась тем, что сильно била крыльями о воду, пробегала по синей поверхности реки несколько ступеней и вновь возвращалась к лебедю, позволяла обнять себя широкими, на целый размах рук, крыльями, целовалась и любовалась, обнимая.

За тем любованием и подстерег он ее, радовался, что схватил надежно, не выпустит уже. И все-таки не выпустил бы из рук, если бы не случилось чудо: он осилил лебедицу и держал на воде, лебедица взмахнула сильными крыльями, выхватила Завергана из воды и понесла над рекой, а потом — над степью. Оторопел, не хотел себе верить. Хотел было отпустить эту чудо-лебедицу, и когда огляделся, замерло сердце: он слишком высоко вознесся, чтобы отважиться и сигануть с такой высоты вниз. Оставалось одно — молить лебедицу. Еще раз бросил на нее испуганный взгляд и заорал диким криком: его несла не лебедица — Каломель, крылья только имела широкие и белые вместо рук. «А-а-а» — услышал свой голос и хлопнул, облитый холодным потом, глазами, кто-то сильно тормошил его за ногу, звал по имени.

— Вставай, хан, кобылица твоей жены вернулась. Все еще не верил, не мог понять, поверив. Был же в своей постели. На столе горела, как и вечером, свеча, а рядом сидел слуга и твердил что-то испуганным, как у хана, голосом.

— Какая кобылица? Откуда вернулась?

— Да, на ней всегда ездила ханша, которая была переправлена вместе с ханшой через Широкую реку. Оттуда и вернулась только. Подошла к самой палатке и позвала тебя громким ржанием.

Теперь уж понял, что говорят ему, и засуетился, начал одеваться.

— А ханша? — вспомнил и спросил. — Что с ханшой?

— И ханша при кобылице.

Не просто догадался, по голосу слуги почувствовал: ему принесли до безумия тревожную и неприятную весть. Поэтому не стал допытываться. Первый подошел к выходу, собрался идти в ночь, и сразу же и остановился: кобылица заржала умоляюще-зовуще, похоже, что довольна, и пошла на сближение с ханом. А сблизившись, доверительно ткнулась мордой в грудь, потом — лица Завергана.

Холодно стало от той ласки. Задрожал всем телом и принялся ощупывать тварь. А наткнулся на привязанную, на ее спине, Каломель, шарахнулся испуганно и застыл.

— Огня сюда! — приказал слугам. — Скорей огня!

Но слуги не спешили исполнять его повеление.

— Надо ли, хан? — спросили приглушенно. — Сбежится народ, пойдет по земле молва. И без огня ясно.

— Что? Что ясно?

— Жена твоя мертвая. Вон, как видно, привязана к кобылице, не иначе, как утонула, когда тварь плыла через реку.

— Вы уверены, что мертвая?

— Да так, удостоверились перед тем, как будить тебя. Сделай другое, хан: похорони ее, пока спит стойбище, за окраиной нашего рода. Пусть не глумятся хоть после смерти.

Не поверил. Коснулся лица, рук, позвал по имени и опять не поверил: стал развязывать жену, очевидно, намеревался внести ее в шатер, убедиться при свете. Но недолго тратил на это время и усилия. В одном, убедился: надежно привязали ее, без ножа не освободить от пут, а во-вторых, сомнений не осталось: Каломель уже мертва.

«О, Небо! — простонал. — Это надо было случиться такому. Разве я хотел, чтобы, именно, так случилось?»

И осматривался, и порывался куда-то, а ничего лучшего не придумал.

— Седлайте лошадей, — повелел. — Берите кобылицу с утопшей, лопаты, поедем за стойбище.

Куда вел всех, и сам, наверное, не знал. Подальше от рода и тех людишек в собственном роду, которые и мертвым не дадут покоя, или же выбрал место, где похоронит Каломель по обычаю предков и стремился к этому месту? Пойди, узнай, какой у него умысел. Может, всего лишь убегал от мысли: как случилось, что Каломель вон, сколько дней и ночей блуждала по земле утигурской, и никто не освободил ее из пут? Не наткнулась кобылица на людей или не далась людям? Видала, где дом, и отправилась вслед за теми, которые оставили ее у утигуров, к своему дому? Почему же тогда так долго добиралась? Утопила жену, преодолевая такую широкую и такую беспокойную в это время реку, или уморили голодом и жаждой?

Есть о чем думать Завергану, есть от чего бежать. Поэтому и гонит так жеребца — вскачь и вскачь. Слуги едва поспевали за ним, и когда уже, как остановился и дал возможность оглянуться при розово-голубом костре, которым разгорался край неба, поняли и сказали сами себе: хан знал, куда везет жену, это самое высокое место над Онгулом, отсюда Каломель будет видеть ежедневные рассветы, рождение умытого росами солнца за Широкой рекой и степи свои от края до края.

Были усердны и, как никогда, услужливы хану. Но одновременно и бдительны (пусть помилует Тенгри за неуместную истину, однако куда денешься, если она — истина: слуги всегда более пристальны и более внимательны к своим вельможам, чем вельможи к прислуге). И тогда, как развязывали ханшу, и когда развязали, видели: хан не может смотреть на нее. Или вид Каломели, такой молодой и цветущий когда-то и такой искаженный смертью, страшил его, или еще что-то, — бросал вкрадчивый взгляд своих глаз и отворачивался, не зная, куда себя деть, пока не вспомнил: пора же копать яму, и взялся за лопату.

Что думал, копая, только он, наверное, и знал. Во всяком случае, чем-то думал и смущался изрядно, потому что лопату сильно вгонял в землю, так сильно, что сломал одну, заставил гнуться и вторую.

А небо пылало уже над степью, с розово-голубого сделалось необычно багровым, похоже, что там, за Широкой рекой, кто-то раздувал и раздувал мощный, на весь горизонт костер.

— Говорят к буре, хан, — кивнул в ту сторону один из слуг.

— Да, так, будет буря, будет и кровища, и именно там, за Широкой рекой.

Он выбросил выкопанную лопатой землю, измерил для верности яму и потом, как вылез из нее, велел слугам:

— Нарвите мягкой травы, застелите ханше ложе и кладите на вечный покой. Имя ее, как и память о ней, увековечим впоследствии, когда рассчитаемся с утигурами. Вернемся со всеми тысячами и насыплем на этом месте высокий курган — так, чтобы далеко было видно, чтобы и через века напоминала людям: была у хана Завергана жена очень любимая и была кровавая месть за ее мученическую смерть.

XV

Теперь он знал, что сделает, чтобы вернуть себе переданную отцом и приобретенную за Дунаем славу: пока в родах горят ненавистью сердца, пока сам он пылает жаждой мести, поведет кутригуров за Широкую реку, а уж, как поведет, поступит так, чтобы не только земля, небо пылало огнем. Кметы отойдут там сердцем, а уйдут — вновь станут покорными и благосклонными к хану, готовыми слушать всякое, что сойдет с уст, повеление.

С чего начнет? Созовет всех и покажет кобылицу, на которой вернулась Каломель, или утаит ее возвращение до поры до времени, ограничится тем, что скажет: «Я исполнил вашу волю, пора мою выполнить»? Пожалуй, так: сперва позовет всех в поход и утешит местью, а потом, как утешатся и будут чувствительны к чужой беде, приведет их на место, где похоронил свою жену, и скажет им: «Если же Каломель и мертвой вернулась к нам, она не виновата. Слышишь, род мой любимый, воздай должное ей хоть после смерти, если не сумел воздать при жизни»: Гонцы его не медлили гнать лошадей в степь, и кметы тоже не замедлили откликнуться на клич хана. Прибыли с мужами, отроками, даже старцев прихватили, — всех, кого еще мог выделить род, кто был способен отомстить за совершенные обиды роду. Видя это, Заверган не стал уединяться с кметями и советоваться-увещевать кметей. Выехал в сопровождении начальных мужей, заранее умолкли сразу рати, и обратился к ним с речью:

— Кутригуры! Вольные сыны вольной степи! К вам будет мое слово. Все вы знаете, какой славой покрыли себя наши воины за Дунаем и какую пользу имели бы с того, если бы не злые соседи. Не только богатую добычу, сытую землю получили бы, ту, что открыла бы нам путь в царство изобилия и благодати. Но, увы, случилось непредвиденное: утигуры воспользовались отсутствием храбрых из нас и вломились, как коварные тати, в нашу землю. Ушли за дымом стойбища, упали мертвыми или взяты в позорный плен родичи ваши, не стало истоков достатка в кутригурских родах — табунов лошадей, стад коров, стад овец. Нас оставили голыми и голодными, кутригуры, нанесли непоправимый урон! Деды и прадеды такого не прощали. Никому и никогда! Что скажете вы, потомки их? Склоните перед бедствиями головы и будете ждать удобного случая или соберетесь с силой и поквитаетесь с татями, именуемыми утигурами?

— Чего будем ждать? Нет! Пока горячие раны, пока горит жаждой мести кровь, веди, хан, на утигуров. Наказание и смерть им! Наказание и смерть!

— Сейчас самое время! — силился перекричать тысячи. — В степях давно окотились и успели попастись на приволье овцы, растелились коровы, ожеребились кобылицы, их, утигурские, и те, что взяли у нас. Созрела и засеяна утигурами нива. Поэтому и говорю: самое время. Стада овец, табуны сгоним до Широкой реки и переправим на свою сторону, поля и стойбища пустим за дымом. Удобней случая отомстить не будет. А сила у нас есть, жажды мести родам кутригурским, думаю, не надо занимать.

— Да, так! Веди, хан, на утигуров, и пусть торжествует месть!

— Пусть торжествует месть!

Они сдержали данное хану слово. Шли, как и за Дунай, десятью тысячами, хотя переправлялись и не вместе — в трех местах. А уж как переправились через Широкую реку, разбились на сотни и пошли рядами по всей Утигурии. Жгли, как обещали, поля, жгли и стойбища, захватывали отары овец, табуны лошадей, стада коров и гнали к Широкой реке. Не было, конечно, пощады и утигурам, особенно тем, которые попадали под руку первыми. Рубили головы и приговаривали: «Это за наши раны, это за нашу кровь!» Набросали более молодым арканы на шеи и снова приговаривали: «Будете, подлые предатели, рабами, если не захотели быть родичами и добрыми соседями».

Тем, что стояли стойбищами над Широкой рекой или пасли стада коров у реки, досталось больше, но, все же, досталось не всем. На это они, утигуры, и жили на рубежах, чтобы знать, как действовать, когда вторгаются тати, а когда — нацелены на поголовное истребление супостаты. Поскакали гонцы в свои, поскакали и в соседние стойбища, а из соседних — еще в соседние; стойбища снимались, с чем могли сняться, и бежали в степь, дождались ночи и издали видели по степи: жгли огонь на башнях, палили прошлогоднее или позапрошлогоднее сено, все, что поддавалось огню. И кутригуры тем самым напоминали о себе. Костры их кары-мести шли не только по земле, достигали неба и говорили тем на кого не посягнули еще: идет страшная расплата-погибель. Так и случилось то, что не раз уже было. Единый до сих пор род без чьего либо понуждения делился на два: те, которые могли держать в руках мечи и луки, собирались в десятки, а десятки — в сотни и спешили навстречу незваным соседям, которые стали отныне супостатами, те, которые могли только управлять лошадьми и давать среди родичей какой-никакой строй, отходили к Белой реке и сразу же, не дожидаясь чьего-либо согласия, переправлялись за реку. Потому что знали: если супостат вторгается в их землю с захода солнца, далее западного берега реки Белой не пойдет, если с восхода солнца — дальше восточного берега не пойдет. На противоположной стороне уже стоял хан с воинами, а у хана с супостатом будет не тот разговор, что с испуганными стойбищанами, даже если они объединены в сотни и стоят между убегающими родичами и супостатом с чужого края, как прикрытие. Случалось, конечно, всякое. Стойбищ между Белой и Широкой рекой вон сколько. Одни вводили в заблуждение кутригуров и достигали спасительного берега, другим кутригуры пересекали к нему путь, и тогда никто не мог встать на помощь. Днем носились по степи всадники — в один, во второй и третий конец, останавливались на минуту у извилины или могилы, присматривались к окрестности и снова гнали, как безумные, лошадей, настигали беглецов или рубились с прикрытием, ночью горело все, что брал огонь. Наказанная, как и те, что ждали кары, земля довольно-таки ощутимо чувствовала ее на себе и взывала к небу о помощи. Там ревом — непоеный или недоенный скот, там — криком умирающих или тех, что скрестили мечи не на жизнь — на смерть.

Хан Сандил — муж пожилой и воин более опытный, чем Заверган. Не ужасался, слыша крики напуганных, и не отчаивался, слыша отчаявшихся. Одно знал: спрашивал всякого, кто прибыл из-за Белой реки, где кутригуры, сколько кутригуров, что делают с их родами и их скотом те, кто хозяйничает уже на разоренной земле, и кто — брошены в передние ряды, и тут же звал кметов, стоявших во главе тысяч, и приказывал, куда кому отправляться, что делать отправлявшимся.

Кто понимал в ратном деле, тому нетрудно было наблюдать: хан знает, что делает. Пусть немного там, за Белой рекой, сотен, пусть рассеяны они, все же способны ощутимо потрепать супостата и этим сбить с толку. А сбитого с толку Завергана легче заманить в ловушку и накрыть в ловушке. На что он надеется, этот задорный зятек? На те недобитые тысячи, которые привел из-за Дуная? Видит Небо, совсем потерял разум от злости. Но, у него же, Сандила, чуть ли не вдвое больше их! Должен бы знать, прежде чем идти на утигуров, должен знать, хлопец, что утигуры не одиноки. На их стороне Византия, а с кем Византия, с тем и соседние обры. Все предусмотрено, Заверган, на все есть договоренность с той же Византией, именем императора византийского. Достаточно обратиться с челобитной — и обры будут тут как тут. Но он, Сандил, не уповает на чью-то помощь, он и сам справится с кутригурами. А справится и приберет к рукам — иначе и заговорит с ними, своими хитроумными соседями.

— Хан! — объявился один, объявился и второй гонец. — Кутригуры, которые держали путь на верхние истоки нашей реки, круто свернули на юг, похоже, идут на соединение с самим Заверганом.

— А те, что шли ближе к морю, где?

— Передние сотни вышли на Овечий Брод, похоже, будто ждут всех остальных.

Хан радостно покачивает головой.

— Минавр! — зовет одного из мужей. — Бери свою тысячу и не дай тем, что выйдут к Овечьему Броду, перейти Белую. Когда захотят соединиться с Заверганом, тоже встань на пути и не пускай к Завергану.

— Всего лишь тысячу даешь, батя?

— Там есть уже сотни, возьми их под свою руку, как и тех, что переправятся с противоположного берега или с бьющимися неподалеку от Брода на противоположном берегу. С ними, думаю, справишься с обязанностью, которую возлагаю на тебя.

Подумал, решаясь или взвешивая что-то в мыслях, и уже спустя добавил, обращаясь к другому мужу:

— Те две-три тысячи, что идут с севера, поручаю тебе, Благой. Бери тридцать сотен всадников, переправляйся через Белую и сделай все, чтобы остановить их или разгромить — это уже как получится. Одного не позволяю — дать им хоть какую-то возможность объединиться с ханом кутригуров. Ну, а хана я возьму на себя.

… Ржали пришпоренные или испуганные сечей кони, звенели, высекая искры, мечи, пусть иногда, все же слышались ревностные гехканья тех, которые сдабривали удары меча словом. Неслышно было только крика убитых и пораженных в сечи. Одни не успевали уронить его, другие бессильны были перекричать шум битвы, особенно голоса угроз и проклятий, на них не скупились как утигуры, так и кутригуры. Ненависть шла на ненависть, гнев — на гнев. И не было места для удержу, как не было его и для пощады. Потому сошлись не на жизнь — на смерть. Сердца кутригуров жаждали мести за совершенное надругательство, утигуров же допекала дерзость кутригуров, казалось, поверженных уже, и поверженных в прах. Так и сцепились и закружились в громадной, чуть приметной глазу, котловине между Широкой и Белой рекой, а сцепившись, не опускали уже мечей и не жалели стрел. Яростно налетали друг на друга, как и сотня на сотню, звенели мечами о мечи, падали, убитые или пораненные, коням под ноги, вырывались из круговерти уцелевшие, и снова все завертелось.

— Смерть продажным и конокрадам! — кричал кто-то из Завергановых тысяч, собрав вокруг себя рассеянных сечей воинов, вел их туда, где видел, что труднее его родичам — кутригурам.

— Смерть татям-убийцам! — подхватывал его клич другой, и там, где он слышался, усиливался звон мечей, теснее становились кутригурские ряды, не просто напирали — мощно вламывались в утигурские и заставляли их отступать или расступаться.

Котловина гуще и гуще покрывалась трупами, и лошадям все тяжелее и тяжелее повиноваться воле живых и не наступать на убитых. И все же они умудрялись делать это. И перли, что было мочи, вперед — перескакивали, и становились, сдерживаемые, на дыбы и выгарцовывали на двоих — не касаясь, и вертелись, понукаемые удилами и уколотые шпорами, в поединке — обходили. Храпели только и настораживали уши, бросали во все стороны пеной и ржали так надрывно и сильно, что у того, кто заносил над ними меч, вздрагивала рука и оказывала супостату возможность выиграть вожделенный миг.

Сандил не становился, подобно Завергану, во главе тысяч и не шел на битву вместе с тысячами. Восседал в седле и следил за битвой, которая бурлила в котловине. Ибо не терял веры, ибо был уверен: победа рано, или поздно будет на его стороне. Что те тысячи, которые должны были подойти в решающий момент к Завергану и встать на помощь Завергану, все-таки не подойдут: ибо они заслонили путь, и надежно, а под рукой у него, хана Сандила, чуть ли не вдвое больше воинов, чем у Завергана. Одно смущало, собственно, не так смущало, как вызывало нетерпение: сеча идет с самого утра, а победы нет и нет. Почему так и долго ли это продлится?

— Скачи на поле боя, — обратился к первому, кто оказался под рукой, — и узнай, как долго они позволят кутригурам топтать нашу землю? Не пора ли им податься прочь?

Первый гонец вернулся и сказал:

— Терпение, достойный. Еще немного — и побегут. Второй был более сдержан:

— Большую ярость имеют на нас кутригуры, так прут, как звери, или же стоят насмерть.

«А вы?» — хотел крикнуть Сандил, но его предупредили:

— Хан Заверган напоминал своим на поле боя: «Кутригур! Если ты не убил трех утигуров, считай, что ты не отомстил за кровь и слезы кровных». Они и стараются. Наших, хан, вдвое, если не втрое ложится больше, чем их.

«Так? — похолодел Сандил. — Ну, погодите же». Он повернулся, чтобы сказать то, что задумал, исполнителям своей воли, и замечает вдруг: на северные рубежи котловины, где бились его с Заверганом силы, выскочили всадники. Схватились и остановились почему-то, присматриваются к потасовке, которая происходила долом.

«Благой? — воспрянул духом Сандил. — О, радость! Неужели успел справиться с кутригурами? Впрочем, к чему эти сомнения?»

— Утигуры! — повернулся к стоявшим позади. — Нам пришла помощь. Кметь Благой разгромил татей палящих стойбища в северных землях, и стоит он, ждет нашего повеления. Кличьте тысячи верных и вперед, на кутригуров. Добыча ваша и вся Кутригурия с победой ваша!

Сандил обнажил, наконец, меч и пошел в передних рядах. Это взбодрило утигуров, придало им ратной смелости.

— Хан с нами, — кричали, — и Небо за нас! Слышали, Благой тоже подошел. Смерть свинопасам! Наказание и смерть!

Бились и не оглядывались, пока кто-то из утигуров не заметил и не крикнул крайним, а те — в вихрящуюся круговерть битвы:

— Обры! Это не Благой, то обры обступают нас! Разят всех подряд, утигуров и кутригуров!

Соединенные недавно смертельными узами супостаты раскатились, как испуганные волком стада, и скучились особняком, а скучившись, силятся сдержать обров, наседавших со всех сторон и, вероятно, не одной тысячей.

— Круговая порука! — слышен громкий голос кутригурского хана. — Уходите на закат и защищайтесь со всех сторон!

Мужам, как воинам кутригурских родов, видно, не впервые оказываться в такой, как эта, ловушке. Пробивали себе путь к Широкой реке, однако не забывали и о тех, кто наседал на них со всех сторон. Словно сбитая воедино лавина, катились котловиной и не позволяли супостатам разъединить их.

Куда делись утигуры, не оглядывались. Только тогда уже, как обры второй раз и надежно закрыли им путь в свою землю и, наконец, выехали вперед и посоветовали не лить напрасно крови, они остановились и увидели: утигуры удостоены той же чести.

— Мы шли не к обрам! — встал перед посланцами из супротивных рядов Заверган. — Чего им от нас надо?

— Если ты и есть хан кутригуров, — ответили ему, — иди к нашему правителю, он скажет, что надо.

— Хан не пойдет, — поспешили возразить те из кметей, которые были при Завергане. — На разговор, если он необходим и неизбежен, может пойти кто-то из его мужей, таких же ведающих и надежных, как и хан.

Обры не разозлились на это.

— Жаль, если так, — сказали рассудительно. — Баян предпочел бы иметь беседу только с ханом. Если есть страх и недоверие — добавили после некоторого молчания, — пришлем заложников, тоже мужей ведающих.

И сомневались, и досадовали, и гневались, не зная на кого, когда остались без свидетелей, а что-то отраднее, нежели то, что велели им, придумать не могли. Обров, сами видели, тысячи и тысячи, прорваться сквозь их ряды, нечего и надеяться. А если так, другого выхода нет: не кому-то другому, Завергану придется идти на зов Баяна и встать перед ханом Баяном.

Пошел не один, в сопровождении двух кметей и четырех отроков. Да идти пришлось не какое-нибудь поприще, — чуть не все десять преодолели, пока добрались до палатки хана Баяна. Однако не это удивляло и возмущало всех: когда приблизились и остановились, возле палатки стоял и ждал приглашения правителя обров, хан Сандил.

— Старый шакал! — стиснул зубы хан кутригуров. — Что ты наделал? Какую узду накинул своей татьбой на роды наши!

Сандил взглянул исподлобья, видно, собирался ответить Завергану должным образом, и не успел собраться с мыслями, из шатра вышел тот, кому велено было передать правителям враждующих соседей, чтобы заходили уже и становились перед глазами повелителя великого племени аваров, именуемого в степях антского приморья, обрами.

Пришлось перенести объяснение между собой на удобное время.

Хан не один был в палатке. По правую руку от него сидели три мужа, по левую — жены (также три), без сомнения — жены самого Баяна. Другие два мужа ютились у ног хана и значительно ниже, чем восседал хан и его сторонники.

Как убедились позже, это были толмачи.

Годами Баян был не намного старше Завергана. С виду, хоть и сурового аж слишком, но ему можно дать не больше тридцати. Однако муж при теле, как и при силе, конечно. По телосложению его, по длинным и толстым рукам, не трудно убедиться: когда поднимется, достигнет чуть ли не самого верха в палатке.

Делает вид только, что гневается, на самом деле вон какой довольный. Поэтому и вырядился, вероятно, в праздничное, поэтому и волосы заплел в новые ленты. Как же, так легко, без малейших потерь и усилий покорил две рати, послушными поставил перед собой правителей двух племен. Двух и одним заходом!

Что скажет, когда заговорит?

— Хану племени утигуров, как и хану племени кутригуров, — услышали, наконец, его голос, — не приходится, слишком, сердиться на меня и мои турмы.

Подождал, пока толмачи вложили в уши обоих ханов сказанное, и уже потом добавил:

— Легионы мои вынуждены были вмешаться в битву между вами, ибо видели: вы не разойдетесь, пока не истребите друг друга до конца. А это не нужно ни вам, ни женам и родам вашим, как не надо и той обязанности, которая возлагается на всех нас волей Неба.

Первый решился возразить Заверган.

— Мы не просили об этом хана, как и его турмы. У нас свои обиды на утигуров, и никакая другая обязанность не может заставить кутригурские роды забыть о них.

— Знаю. И все же надо забыть.

— Утигуры нарушили обычай предков: будучи нашими кровными и имея договор на мир и согласие, воспользовались отсутствием кутригурских воинов и пошли в их землю с татьбой, пролили кровь наших родов, связали беззащитных и отвели их на сарацинские торги. За такое расплачиваются кровью и только кровью!

— За все вместе хан Сандил расплатится золотом — тем, что взял с ромеев за удар по своим сродникам в спину и тем, что выручил на торгах по распродаже тех же сородичей.

Сандил вытаращил от удивления или от страха глаза, вероятно, намеревался возражать, и в этот момент взревел, как раненный бык, Заверган и лишенный брони, бросился на хана утигуров с голыми руками.

— Проклятый шакал! Задушу, как полоза!

— Стой! — Баян поднял руку, и этого было достаточно, чтобы на хана кутригуров бросилось сразу четыре обрина. А с четырьмя даже Завергану, молодому и сильному, невозможно было справиться: — Усните себе: отныне вы мои данники. За преступления и проступки чьи-то наказываю только я, за то, что буду защищать вас от меча и надругательства других, вы будете платить дань. Если согласны на это, кладите к ногам покорность и будьте свободны, если нет, идите к своим воинам и готовьте их к сече. Я и мои легионы будем брать это право мечом.

Ханы стояли молчаливые и понурые. О том, чтобы собрать сейчас воинов и организовать их в силу, способную биться с обрами, тем более сообща с соседями, нечего и думать. А в одиночку ни утигурам, ни кутригурам не одолеть обров.

Рассудительным, как и подобает старшему, оказался хан Сандил. Сделал, осилив немощь, шаг-другой вперед и уткнулся Баяну в ноги. Что-то бормотал себе под нос, а Заверган тупо смотрел на это и отмалчивался.

— Я тогда только явлю смирение, — поднял, наконец, на Баяна глаза, — когда узнаю, сколько золота возьму с хана утигуров.

— Треть того, что взял от ромеев — тридцать тысяч золотых солидов. Еще тридцать пойдет на наш стол, остальное — ему. Ну, а сколько хан Сандил выручил за распродажу родичей твоих, он сам, думаю, скажет.

XVI

В конце этого лета, на большом собрании начальных мужей всех трех племен хан Сандил передал Завергану все, что принадлежало ему и его племени, как наказание за татьбу, а ранней осенью обры перешли через Широкую реку и затопили кутригурскую землю как по одну, так и по другую сторону Онгула повозками своими, лошадями, стадами коров, овец. Хоть как-то успокоенный взысканной с утигуров дани, народ удивился этому чуду и поспешил прибегнуть к своему хану: как понимать это нашествие, надолго ли это?

Заверган сам толком не знал, как надолго, но, все же, старался успокоить рода: пусть потеснятся на время. Обры идут за Дунай. Когда починят с антами и обеспечат надежные переправы, к зиме оставят их землю. Наконец, кутригурам самим следует подумать, оставаться или не оставаться в ней. Давно ибо стремились сесть на задунайских землях. Это ли не благоприятная возможность. Вместе с обрами, и перейдут эту полноводную реку, и сядут за рекой. После, такого случая может и не быть.

— После — да, однако, есть ли необходимость уповать на эту? — кметь, что подвергал сомнению намерения Завергана, не прятался за других, выступил вперед и стал ждать, что скажет хан.

— Говорю же, давно стремились к этому.

— Стремились тогда, когда были свободным, никому не подвластным племенем. А какая есть необходимость идти за Дунай сейчас, вместе с обрами? Чтобы быть конюхами у них?

Заверган не сразу нашелся, что сказать. «И это правда, — думал про себя. — Но есть ли необходимость оглашать ее при всех?»

— Я не неволю вас, — старался быть и угодным кметям, и не очень душевным, — не говорю: пойдем — и все. Однако раз такое желание было и сейчас, знаю, есть, почему бы не подумать и не решиться подумавши.

Кметы заспорили. Одни говорили: только бы пойти и сесть, там увидят, кто у кого конюхом будет, другие размахивали кулаками и кричали: нет и нет! Это удобный случай оторваться от обров. Не воспользоваться им — глупость и только.

Заверган только улыбался, слыша это.

«Пусть поспорят, — не стал сдерживать. — Пусть умом дойдут, как быть. То, что произойдет в эту осень, может совершенно по-другому решить судьбу кутригуров».

И он не ошибся. Обры не остались между Широкой рекой и Онгулом, пошли дальше Онгула и остановились лишь перед Днестром и лиманом. Тем не менее, они не забыли, что кутригуры и утигуры — их конюхи. Как только в степи спал зной, а солнце заметнее и заметнее стало клониться к небосводу, каган пригласил на Куяльник, где стояла теперь его великоханская палатка, всех видных мужей и среди них хана Завергана и хана Сандила.

— Император Юстиниан, — сказал он не без удовольствия, — милостиво приглашает всех нас, аваров, утигуров и кутригуров, сесть в его землях и стать второй Длинной стеной против славян — как антов, так и склавинов. Хотел бы услышать от своих мужей, от ханов утигуров и кутригуров, как относятся они к этому, согласятся на приглашение императора сами и согласятся ли их рода?

Обры заметно оживились, видно, они ждали этого приглашения, как переселение в ромейские земли.

— Император лишь поселяет нас у себя, — спросили, — а будет ли платить нам за сторожевую службу на рубежах?

— А как же, будет и платить.

— Сколько?

— Сказал, не обидит, — слукавил Баян, явно не желая называть при утигурах и кутригурах определенную императором сумму.

Сандил, как самый опытный, понял это и решился сказать свое слово.

— Хан утигуров должен сперва поговорить с родами своими. Как скажут рода, так и будет.

— Я тоже хочу поговорить, — не стал медлить с речью-ответом и Заверган, и сразу же передумал и добавил: — Хотя почти уверен: кутригуры согласятся на переселение. Они давно облюбовали себе там землю-кормилицу и предпочитают сесть на нее.

Баян довольно кивнул.

— Земля там богата. Я так мыслю: именно там, за Дунаем, мы найдем, наконец, себе пристанище и сядем не на год — на века.

Он расщедрился на слова, и, может, как никогда прежде. Каган сказал, где сядут, перейдя Дунай, какие выгоды получат от этого, какие — от службы в богатой Византии, а Заверган слушал эти речи и про себя думал: «Знаем, какие щедрые бывают на обещания те, кому позарез нужны чьи-то мечи. Посмотрим, как споет ромейский император, когда придет время расплачиваться за пролитую на его рубежах кровь».

Про себя хан Кутригурии так решил: сейчас будет соглашаться с Баяном, будет изображать, будто покорный ему, а дойдет до переселения, иначе сделает. Разве только обрам разрешено быть хитрыми змеями? Кутригуры тоже способны на это. А так, может, и способнее, чем обры.

Сновали вперед мысли, тешил себя ими, пока Баян не заговорил о другом и не оборвал их внезапно.

— Отныне, — сказал, — и, может, навеки злейшими врагами нашими будут славяне, и прежде анты. Они могут встать нам на пути, когда будем идти за Дунай, и уж наверняка не захотят мириться с нами, когда мы сядем за Дунаем. Заметьте, не кто-то другой — мы пересечем им путь в благодатную Мезию и в еще более благодатную Фракию. Земли те будут яблоком раздора между нами, таким видимо существенным, что о каком-то примирении и думать нечего. Поэтому повелеваю: поход свой за Дунай начнем с нанесения ощутимого удара по антам. Ты Сумбат, — обратился он к одному из главных своих мужей, — пойдешь вместе с ханом утигуров на уличей, ты Ател, объединишь лучшие из лучших турм, бери под руку турмы кутригуров и веди эту соединенную силу на тиверцев. Где-где, а в Подунавье анты должны быть разгромлены и отброшены от реки. Только это и позволит нам спокойно переправиться на противоположную сторону, а переправившись, еще быть сытыми.

Все храбрились, видно, сильно были уверены в победе и незаурядно довольны тому, что есть такая надежда: взять у антов все, что можно взять мечом и копьем, отделиться от них широкой, как море, рекой, и там, за рекой, чувствовать себя сытыми и довольными от сытости. Только Завергана не радовало обещание Баяна. Слышал, что говорил-повелевал, и не верил тому, что слышал. Неужели это действительно произойдет: он, гостил недавно у князя Волота, был так обласкан князем и вознагражден за обещание жить в мире и без зла, и дал вон какую возможность — сходить без всякого урона и любой преграды за Дунай, — неужели он поведет теперь тысячи на тиверцев и их князя? Это же самый, что ни на есть, позор, это, если хотите знать, наиподлейшая измена!

XVII

Лодьи стояли на берегу беспорядочно, точно так, как тогда, когда их выбрасывает на берег волна. Если бы не дым из хижины и не расстеленные на песке снасти, можно было бы подумать, что на рыбацкой стоянке тиверцев ни куколки.

— Эй! — зовет всадник. — Есть тут те, которые живут у моря и никому не желают горя?

От хижины, как и от ладей, ни словечка.

— Уснули или мор вас взял? — размышляет вслух тот, что подъехал.

Слез с жеребца и направился к рыбацкому жилью.

— Спрашиваю, есть ли кто? — заглянул в проем без дверей и, заметив, что все-таки пошевелился кто-то на ложе, сказал то, что только рыбакам известно: — Род славен трудом.

— И ратным подвигом — ответили из хижины. — Ты, Вуй?

— Я. А где же остальные, не вижу?

— Море не щедрое на дары. Отправились за ними в степь.

— Нашли время. Знаешь хоть, где они?

— А как же.

— Так садись на моего жеребца и скачи к ним. Скажи: Перун заволакивает небо облаками, обещает дождливую ночь.

Те, которые ловили на пади гусей, не замедлили вернуться к своему жилью на побережье, ибо то, что передал им Вуй, обещало не вольготность — темень и молнии.

— Это точно? — спросили. — Или и на этот раз только похваляются?

— Более точно. Аварский хан повелел одному из своих татей-предводителей идти с кутригурами на Тиверию, второму из утигуров — на уличей. Те, другие, говорят, ударят от порогов, потому что так предпочитает утигурский хан.

Рыбаки быстро снабдили одну из трех ладей и подняли на ней парус.

— Дует сильно, — сказали тем, что отправились к родным берегам. — Воспользуйтесь этим и сегодня уже постарайтесь быть в Белгороде.

— А как же.

Рыбаки сдержали слово. Сразу же при их появлении в убежище из Белгорода выскочило несколько всадников, и погнали вдоль лимана на север — одни в Тиверскую, другие в Уличскую землю — с тревожной вестью: обры идут.

И пошла, гулять весть от жилища к жилищу, от селения до селения. Тиверцы только напуганы были, обрами, а уличи и знали уже их, особенно тех, что сидели ближе к Днепру и соседствовали с обрами. Шли в поле и оглядывались, нет ли их в оврагах и буераках, ложились спать — прислушивались, не крадутся ли, прикрываясь темнотой, спали и тех же обров видели. Так как они же часто посещали их. И в передлетье, и среди лета. Теперь надо же: турмами идут. Боженьки! В такое то время и в такой час. Ведь поселянин же только собрал на ниве зерно, перевез его в овины и начал молотьбу. Что сделает с ним и куда денет его, когда идут обры? Община велит мужам садиться на коней и ехать на рубежи, старейшины велят женам да ихним детям брать с собой все, что можно взять, и отправляться в дальние, а в дальних — в самые глухие уголки земли. Что же будет с хлебом, хижиной, всем, что покидают в хижине и на подворье? Неужели возьмется огнем и пойдет за дымом? Ой, Боженьки! То же будет погибель для всех. Где тогда будем жить и с чем жить? А оставаться и защищать добро свое тоже не приходится. Разве от таких, как обры, оборонишься? Разве такой силой, какую имеют роды, можно защититься? Единственная надежда на ноги и на темные леса подальше от накатанных путей, а тут, в домах и во дворах, — на счастливый случай. Как ни много тех обров и утигуров, не все селения разорят, кое-где и останутся славянские дома неограбленными, а хлеб — пригодный для молотьбы.

— Не ходите проторенными путями, — поучает старик, — обходите их, дети. А нельзя будет обойти, прислушайтесь к матери-земле. Она кормилица, и там не оставит вас на произвол судьбы, заранее даст знать, есть погоня или нет.

— А вы, дедушка?

— Я сохраню дом. Куда мне в мои годы?

И уговаривают, и плачут, уговаривая, — напрасно. Разве помогут уговоры, когда это правда: куда ему в его годы?

Пока сидят по своим жилищам, будто мало его, народа крестьянского. А пошел, ой, нет тому движению человеческому ни конца, ни края. Одни бегут от рубежей, куда вот-вот придет супостат, другие идут при полном вооружении на рубежи, чтобы защищать их или быть видоками княжескими, чтобы давать тысяцким вести о приближении супостата. Ибо когда идет беда, то никому не хочется стать жертвой в круговороте, что ее именуют чужбинным вторжением.

Князья антские не менее встревожены тем, что творится на рубежах их земли, чем поселяне. Потому что творится неутешное, то, чего нельзя было ожидать в настоящий момент. Вон сколько лет живут в мире и согласии с Византией, заключили договор и придерживаются договора — не ходят через Дунай, не топчут лошади друг другу землю. Они анты, говорят, что и дальше так будет. А ромеи, значит, не верят, что так будет, обров зовут и сажают не где-нибудь, а напротив антов — в Скифии. Так напуганы вторжением склавинов, уверены, если пойдут через Дунай еще и анты, не выстоять им в землях между Дунаем и Теплым морем, или кто-то оговорил антов перед ромеями?

Было о чем беспокоиться, услышав вести с рубежей. Может это, правда, что обры идут в ромейские земли по доброй воле императора. Но почему они прокладывают себе путь через Антию мечом и копьем? Из собственных побуждений или по повелению императора? Разве нельзя было договориться и уйти за Дунай мирно? Почему, наконец, целятся на Задунавье, а турмы направили не только на Днестр, но и в земли уличей?

Тревога ускоряла время и гнала гонцов землями Тиверии, Уличи, на далекие Волынь и Искоростень, на Киев. Не разминулась они и с теми, что были известны среди росов и уличей, как беглецы из Тиверии, а то и просто беглецы, как именовали некоторые соседи. Прозвище это сначала возмущало отселенцев — это с какой же стати они беглецы? Но со временем привыкли к этому и угомонились. Полян и росов тоже не делят на одних и других. Уличи и тиверцы именуют их росами, а дулебы еще иначе — русами. Разве суть в имени? Важно другое: их, беглецов, не совсем обошла судьба, имеют землю-кормилицу и уютный приют среди своего славянского народа. Хотя, именно, переселение и первое время после переселения не всегда есть желание вспоминать. Да, нелегко далось им это переселение, как и всем, имеющим обжитые за полтора десятка лет земли. До конца дней своих будут помнить: были времена, когда хотелось заснуть и не проснуться.

Это только за годы грезилось: раз уж пошли с земли, должны отыскать еще лучшую — такую, что будет и кормилицей, и мироносицей. Чем ближе было к зиме, тем ненадежнее становились грезы. Долго, слишком долго и упорно преодолевали беспутье, лежавшее между нижней Тиверией и Росью, а пришли в Полянскую землю, собственно, на ее рубежи по Роси, пришлось остановиться и выпасать скот, пока князья переговорят и поразмыслят, как быть с отселенцами: идти дальше или здесь уже остановятся. Прошел день и еще день в этих размышлениях и переговорах, пришла пора, сказать всем: если не остановитесь и не позаботитесь о жилье, не заготовите сена лошадям, всей другой скотине, что имеете при себе, можете и сами погибнуть, и скот погубить. И поляне не советуют идти к радимичам, тем более на Ильмень.

— Пока дойдете, — говорили, — выпадут передзимние дожди, разольются реки, и воды их могут пересечь вам путь на Ильмень. А если и не пересекут, то задержат до белых мух. Где укроетесь от них, если на Ильмене не окажется убежищ? Заметьте, вас вон сколько, а скота с вами еще больше.

— Что даст нам Киев, поляне пороские, если сядем на рубежах их земли? Будет ли чем перезимовать, и где будет перезимовывать?

— На все, что хотели бы, уповать не приходится, — была отповедь тем, кого князь Острозор послал на разговор с отселенцами. — Однако и на произвол судьбы не оставим. Первое, что обещал князь Киева — дать землю, от которой будете иметь после добрый достаток. А еще обещает прислать в помощь вам поселян своих и возложит на них обязанность построить к зиме вместе с отселенцами хоть несколько пригодных для зимовки и обороны городищ. Остальные люди ваши пойдут на зимовку, как и на прокорм, по селениям Полянским. На это также будет повеление князя.

Богданка тянуло спросить, где будет земля, которую обещает князь отселенцам. Впрочем, не хотел выглядеть слишком заинтересованным.

— За это большое спасибо князю от всех нас, — зашел издалека. — Правда говоря, чего-то другого мы и не желаем. Одно хотим знать: какую повинность возлагает на нас князь за эту щедрость?

— Ту, что и на всех поселян своих: обрабатывать землю, жить на земле и защищать ее, когда посягнет супостат с чужого края.

— Ну, а земля, которой вознаграждаете нас, где она?

— В Заросье.

Богданко то ли не верил, то ли не мог понять, где это, и молчал дольше, чем прилично было.

— Там, где и сейчас мы?

— До некоторой степени. Если точнее, между росами и уличами. Будете по соседству с нами и недалеко от родичей своих тиверцев. Когда возникнет необходимость в помощи, за несколько переходов будете на Днестре.

Лучшего, казалось, и желать нечего. Прежде, сколько думали о поселении в земле Полянский, столько и страдали: если и окажут такую милость, то поселят не иначе как за Днепром, ближе к степнякам-асийцам, а скорби-беды, подстерегают всякого, кто решится быть им соседом. А князь Острозор, он, как рассудил: не выдвигает их, как щит свой на восток, поселяет между росами и уличами и, вместе с тем, не так уж далеко от Тиверии.

— А что скажут уличи и те росы, — обратился к посланцам княжой воли, — которые, пусть и редко, все же сидят на этой земле?

— Это беглый люд. Да и сколько его? Раз жить меж вами, то придется и повиноваться вам.

На том остановились, но тем не исчерпали своей беды. Князь Богданко — а он так и остался князем для отселенцев — начал с того, что объехал с предводителями тысяч подаренную Киевом землю и определил места для застройки: прежде всего — княжеского детинца, что будет началом стольного города, затем — городищ и сторожевых башен.

— Делю всю пущу, — сказал потом, — на десять вервей и посылаю в каждую из них по тысяче отроков и тысяче отроковиц. Кому какая выпадет, определит жребий. А уже, как определит, пойдете каждый в свою вервь и соорудите городище для верви. Обо всем остальном позаботимся, обживая пущу.

Они и пошли, движимые надеждами, и еще тем, что не одни идут, в помощь становятся ближайшие соседи из полян — росы. Но что они могли построить за короткое, как заячий хвост, передзимье? Единственное, что смогли, — возвели гридницы на месте будущих городищ, несколько теремов — для тысяцкого, сотенных, соорудили кое-какие укрытия для коров и лошадей. Далее последовали передзимние дожди, напомнил о себе морозко, и поселенцы с надроских окрестностей сказали им, переселенцам: «Достаточно. Больше не можем помогать вам. Свои дети и свой скот есть».

Оно вроде бы и так: зима вот-вот нагрянет. И все же, как им быть, бездомным?

То же сказали и тысяцкие, собрав всех на малое вече: что сделаем, друзья? В жилищах, что построили, может пересидеть зиму лишь половина. Слышали, не жить — пересидеть. Куда денем остальных? Пошлем на постой и прокорм к соседям в надроских окрестностях или положимся на то, что не все из нас будут сидеть, и будут греться у костра, и останемся вместе? Заметьте, пока одни будут отогреваться в гриднице, другие будут возиться возле скота, третьи будут добывать для себя и всех нас живность в лесу, стоять на страже. Пусть так и будет: зимовать будем в тесноте, зато вместе, или пойдем по чужим хижинам и на чужой хлеб?

Многим вспомнился тот момент, как неохотно шли росы на помощь, сколько было нареканий на князя своего за то, что насильно посылал их за Рось, поэтому многие заколебались: а не скажут то же, если не хуже, росы, когда попросимся к ним на постой! Ой, это же ведь какая мука, и какой стыд — идти и проситься! Это ведь не кто-нибудь — дети славянского рода, а у славян издавна было позором заглядывать в чужие руки, ждать от кого-то милости.

— Не посылай нас, тысяцкий! — первые почувствовали беду и отозвались отроковицы. — Что будет, то будет, зато будем среди своих. Молодые мы и сильные, как-нибудь перебьемся зиму.

Князь и тысяцкие не сразу согласились на это, но пришлось. Видели же: пока переселялись и терпели вместе муку на нехоженых путях, многие из отроков выбрали себе суженую, а отроковицы суженых. Как теперь разъединить таких? На дыбы встанут, если насильно, и кто знает, покорятся ли. Сказать, пусть идут парно? А кто будет ходить за скотом, добывать живность в пущах, топливо заготавливать и стоять на страже? Те, что остаются? Немалая обязанность ляжет на них, и не родится ли по зиме еще одна кутерьма. Тем, что вернутся из-за Роси, могут сказать: вашего нет здесь, вы просидели свое в полянских домах. Пусть, может быть, будет, как хотят. Когда загремит веригами морозко, а прятаться будет негде, и среди зимы будут сооружать кое-какие лачуги или будут ютиться между лошадями.

Всего натерпелись тогда. И ели впроголодь, и теснились так, что дух спирало от удушья, и спать нередко приходилось под небом, при одном лишь костре. Не раз и не два доходили до того, что готовы были уснуть и не проснуться. И все же, проснувшись, снова утверждались в мысли: хорошо сделали, что не пошли на постой и прокорм к чужим людям. Росы, как и уличи, все-таки искоса поглядывают на них. Как же, имели вон какой простор для охоты, теперь не имеют его, беглецы заняли. Не просто оговариваются, умышленно именуют так: не переселенцами или отселенцами — беглецами их нарекают, а те им выразительно говорят: тиверцы мы — напрасно, отвернулись и снова свое: «Когда-то было в Заросье пристанище и людям, и зверю, теперь, как объявились там беглецы, никому ничего нет». Пусть первое лето и первую зиму именовали так, где не бывало. Да и через два, через пять то же самое. А Пек вас покарал бы своей беспощадной карой. Вот увязли у них в зубах. Княжеские гонцы, когда едут, говорят уже: «Отправлюсь в беглецам» или: «Возвращаюсь от беглецов». Реку даже, по которой идут рубежи их земли со стороны уличей, именуют не иначе как Втикачка.

Тем из них, которые родились здесь и вырастают, может, и безразлично: беглецы так и беглецы. А всем старшим, которые знали себя тиверцами, нет-нет, да и заболит: почему так? Или они виноваты, убегая от голода? Разве то позорное было бегство?

Раны сердечные, как и раны телесные, даже заживая, оставляют рубцы. И все же они — только рубцы, не раны. Шли годы, все дальше удалялась во времени эта зимовка среди пущ, тем меньше ощутимой становилась. Да и могло ли быть иначе? Те, которые отправились из Тиверии отроками и отроковицами, стали мужами и женами, обзавелись домами, оживленно щебетливыми детьми. А у кого есть свой дом и свои дети, что те неприятности и что боли, тем более, что они зарубцевались и не донимают уже? Оттеснили лес от домов — и имели подворье, леса же расчистили под пашню — ниву, засеяли ее зеленью, кропили потом да и жили, пусть и медленно, все же поднялись на ноги. И так, у каждого завелся во дворе скот, захрюкала свинья, появились птицы. Ко всему и князь Полянский сдержал слова: на целых десять лет освободил их, беглецов, от дымного и земельного, если и взял что-то из их общины, то только то, что давал в свое время, чтобы перезимовали первую, затем и вторую зиму, чтобы было чем зазеленить подворье, засеять поле. Земля по Втикаче вон, какая плодоносная. Может, не так яро, как над Тиверью, все же щедро светило над ней солнце, Перун не забывал заволакивать небо облаками, поливать медоносными дождями. А где ярый небесный свет, где медоносные дожди, там щедрые урожаи, ожидаемая благодать. Пусть не именовали их славным именем отчей земли — синеокой Тиверией, зря. Зато он как встали они, преследуемые голодом изгнанники, на ноги, как вольготно чувствовали себя, не обремененные целых десять лет данью, не неся, вот уже шестнадцать лет, никаких ратных повинностей, кроме сторожевых. Воистину правду говорил князь Богданко: лучшая земля, которая дает возможность жить в мире и благодати.

Лето — щедрая пора для поселянина, а полетье — и подавно. Собрано и свезены в овины зерна, пора пахать и снова засевать ниву, а уже после того, как будет засеяна она рожью-пшеницей, возьмутся за цепы и молотили ими почти до Коляды. Но, то уже неспешная работа, если быть до конца искренним, это не есть уже работа — это сама радость. Потому что стучишь цепом — и воочию видишь, чем одарили тебя боги за пахотный твой труд, засыпаешь яровое зерно в большие корзины или подклети — и чувствуешь, какая теплынь рождается в сердце и какая радость-побуждение идет телом, передается семье, дому, а через дом — добрым духам, которые заселяют его. Или с той щедрой порой может сравниться какая-то другая? Или это не блаженство из блаженств? Ей-богу, что да. Ведь не хочешь лучшего, потому что удовлетворен вот по-сюдочки.

За шестнадцать лет, что прошли после отселения, так успокоились на территории новой земли, по правде говоря, и ждать уже перестали, что придет когда-то новая беда. А она все-таки нашла их и в отселенском Заросье, постучалась в дом и тем уже к сердцу каждого. Правду говорят, счастье, светлые и пригожие дни — лишь подарок человеку за все его муки-беды. Они — гости в доме, и гости очень званые. Гонца, что подъехал к Роси и стал спрашивать про брод, не замедлили приметить на противоположной стороне, а приметив, и заинтересовались, кто такой, чего ему надо у беглецов.

— От киевского князя я, а отправляюсь к вашему князю Богданке. Беда идет, люди: обры идут.

И пошло, и покатилось долами: от жилища к жилищу и от городища к городищу: обры идут!

— Неужели это правда? — не поверил Богданко.

— Были гонцы с Тиверии, от уличей, а вчера объявился нарочитый муж с Волыни. Сказали, больше, чем, правда. Одни турмы обров вместе с кутригурами идут на Днестр, в земли тиверцев, другие вместе с утигурами идут от днепровских порогов на селения и городища уличей.

— Долго грозились и все-таки пошли. Каким же будет повеление князя Острозора?

— Велит взять с собой три тысячи воинов и не позднее недели быть под городищем Звенигора. Там подождете князя с ратью и вместе с ним двинетесь навстречу обрам, идущих от порогов. Остальные, говорил князь, пусть сторожат рубежи земли со стороны уличей. «Почему не Тиверии?» — подумал Богданко, и сразу же и успокоил себя: разве и без объяснений не ясно? В помощь Тиверии пойдут дулебы, а в помощь уличам идет Киев и все, кто с Киевом.

— Передай князю: в назначенное им время буду со своими воинами под Звенигорой.

За гонцами дело не станет. Гонцы сразу и побыстрее поскачут по всем вервям и позовут кого надо. А тем временем князь на Втикачах должен позаботиться, чтобы собрались сотни, что под ним, подумать, кого из видных мужей возьмет с собой, кого оставит вместо себя. Поход есть поход, там не переиначишь, уже и сам во все концы не бросишься. Кого-то надо будет послать против одного супостата, кого — против другого. Но и здесь, на Втикачах, всякое может случиться. Обры — племя многочисленное и яростное. А с ними идут еще и кутригуры. Гляди, проникнут не проторенными путями и на Втикач и на Рось. Кто-то должен выйти против них, заслонить собой городища и людей, что в городищах. Это тоже весомая обязанность. На кого действительно возложит ее? Может на жену свою Зорину? Более, по правде говоря, и не на кого. Зорина не раз оставалась за своего мужа на Втикачах и мудростью и твердостью нрава уважение, и почет заслужила у поселян. Тогда, правда, он, князь, был недалеко. Позвала бы — и был бы тут, как тут. Оттуда, из поля боя, не позовет уже. Если что-то произойдет, самой надо будет принимать решение и становиться с супостатами на суд. В сечу, скажем, не она будет вести, поведут другие, хотя бы Бортник. А вот решение Зорина примет не хуже, чем Бортник, а то и лучше.

Вот она направляется уже к нему. Вероятно, узнала, что приезжал гонец из Киева, и успела проникнуться занесенной на Втикачи тревогой. Глаза явно в замешательстве. И удивление, и страх, и супружеская верность читалась в них. Как и на всем ее поистине солнцеликом лице.

— Богданко, неужели это правда?

— К сожалению, правда, жена моя. На этот раз не просто похваляются, идут обры. И не одни, соседей тоже ведут против нас.

— Ой! Что же будет с Тиверией и с нашими кровными в Тиверии? Кровавая десница обров упадет, прежде всего, на них.

Заглядывала в глаза и спрашивала, а спрашивая, ждала. И не хотел, бы, расстраивать и так слишком расстроенную и прекрасную в смущении, а что сделаешь?

— На нас тоже может упасть, Зоринка, их десница. Обры идут не только на Тиверию, на уличей тоже, увы, не так далеко отсюда — от порогов.

Аж вскинулась, испуганная и удивленная.

— Что же велел князь?

— Идти с ним на пороги.

Не скрывала удивления, не скрывала и страха, но, все же, видно было: заметно более убита печальными известиями, чем можно было ожидать от нее.

— А я подумала про себя, — вздохнула печально, — хоть беда поможет побывать в нашем Веселом Доле, узнать, как там мать, что с матерью. Если не я, то ты, думала, побываешь.

Подождал, пока поднимет опущенные в смятении глаза, и еще доверчивей заглянул в них.

— Наберись терпения, жена. И мужества тоже. Переборем это нашествие, настанет победа, повезу тебя и в нашу Тиверию, чтобы увидела хоть раз еще Веселый Дол и мать свою. О другом, другом надо беспокоиться: Втикачи, кроме тебя, не на кого оставить.

— Так трудно с мужами?

— И трудно тоже. Однако обращаю внимание, прежде всего, на другое: примечательно должно быть. Тебе в мое отсутствие больше, чем кому-либо, верят люди.

Не обрадовалась этим его словам, однако и не противоречила, выслушав его.

— Это не та беда, Богданко, что ее так легко и быстро можно переждать. Чувствую сердцем, не та.

Должен порадовать чем-то свою сладкую, такую хорошую и пригожую в расцвете лет. А чем порадует? Скажет, что она вон какая юная еще, в ее лета не годится печалиться? Впрочем, зато вон какое лето, у ее матери. Зоринка, может, и перебудет эту беду, да перебудет ли ее воеводиха Людомила? То, пожалуй, и печалит жену, как печалит и вина перед матерью. То же не шутки: пошла за ним против ее воли, бросила и без того убитую горем вдову на произвол судьбы. Все, кажется, имеет во Втикачах: землю-кормилицу, такую щедрую на отдачу, что остается только засевать ее и радоваться вознаграждению за свой труд, детей вон сколько — трех сынов-соколов и двух дочерей, имение, не говоря уже о том, что вознаграждена привольной жизнью, мужем, который является едва ли не самым наибольшим с детьми утешением и украшением в ее жизни. А то, что поступила так с матерью, не дает Зорине покоя. Может, если бы увиделась с ней, и выплакалась, и похвасталась, в каком согласии живет с мужем своим, как рада детям — может, тогда успокоилась бы и так часто не вспоминала бы Тиверию, своих кровных в ней. Но, увы, это ж, если бы увиделась. Знал бы, что это поможет, при гонце от князя Острозора изрек бы громогласно: «Я обещал своему народу мир и согласие. Не желаю идти на обров. Не пойду!» Да что сделаешь, когда заставляют нарушать данный когда-то обет. Еще несколько дней — и до стольного города на Втикачах донесется стремительный топот аварских и утигурских лошадей. Во всяком случае, может донестись.

Стольный город… Что с ним будет тогда? Не имеет же он крепких стен, ни других оборонительных сооружений. Так надолго оставался всего лишь княжеским детинцем, что ему уже и имя это дали — Детинец.

— Послезавтра, — сказал Зорине, — соберутся на месте под городом идущие со мной, и те, что остаются защищать землю на Втикачах, под твоим руководством. Будь готова, жена, взять их под свою руку и стать им предводителем.

XVIII

Не раз уже убеждался князь Волот: как хорошо, что анты имеют среди соседей своих послухов. Что было бы и как повернулось бы, если бы те соседи объявились на рубежах Тиверской земли врасплох? Ей-богу, не то же самое, что при первом приходе Хильбудия. А предупрежденному вон как вольготнее. Давно разослал гонцов по башням и городищам, снарядил туда, где может быть трудно, отряды дружины, вот-вот соберет и выйдет против степных татей с ратью ополченцев.

Сторожевые башни вряд ли повредят переправе обров через Днестр. Объединиться они не смогут, а своя сила мала, чтобы навредить. Так и повелел им — сначала следить за передвижением обров, докладывать князю, сколько их, куда шествуют. Когда же пойдут через реку, навязать сечу, не дать переправиться беспрепятственно. Ну, а случится так, что переправятся, не увлекаться сечей с неравной силой, запереть ворота и защищать башни и гридницы до последнего.

И кутригуры и обры не такие, конечно, болваны, чтобы отправиться в чужую землю там, где их ждут. И выведают слабые места на Днестре, и приблизятся к тем местам незамеченные. Поэтому и тревожно у князя на сердце, потому ни себе, ни тем, кто выполняет его волю, не дает покоя. Шлет гонцов в один, шлет в другой, шлет и в третий конец и думает-размышляет, где может быть она, переправа его, супостата.

Произошло не худшее: первыми шли кутригуры и выбрали для переправы пологий берег ниже Закрутской башни. На нем было удобно встать всадникам, когда выйдут из реки, как выгодно и двинуться затем вглубь земли Тиверской, и это было долгожданное место, там супостатов ждали. Поэтому, когда зашевелилась на рассвете серая пелена противоположного берега, а вскоре последовали в Днестр ряды всадников, их встретили стрелами. Довольно часто и прицельно, ибо там, среди рядов, поднялась сумятица: слышались крики раненных, крики и угрозы испуганных. Но чуть ли не самый наибольший беспорядок в речном течении вносили лошади. Одни только ржали и бились в судорогах, другие, сгрудившись после чувствительного ужаленья, разворачивались, напирали на задних или кружились перед ними беспорядочно.

Кутригуры тоже надеялись на неожиданность: ушедших через Днестр вплавь, поддерживали стрелами лучники. Но что их стрелы, когда тиверцы сидели в тайниках — кто за деревом, кто за камнем, кто прикрывался матерью-землей. В то время, как кутригурские всадники все-таки добрались до тиверского берега и заставили защитников выйти из укрытия, встать у воды, чтобы не дать супостатам выйти из реки, их донимали стрелы, — и немало. Пока на них не обращали внимания, потому что видели: не до осторожности здесь. Кутригуры преодолевали Днестр в нескольких местах и везде — лава за лавой. А это малое утешение. Как ни трудно защищаться тиверцам, их все-таки мало; тем же, шедших из-за Днестра, не будет, казалось, конца-края, и кто знает, как повернулось бы, если бы не заколебались бы защитники котловины перед неравной силой, если бы кто-то из находчивых не подготовил степным татям ловушку, от которой у них полезли, от удивления, глаза на лоб и так и остались уже в безмолвном удивлении.

Пока сотня Закрутской башни защищала вместе с ополчением ближних селений тиверский берег, а гонцы гнали коней к князю и взывали о помощи, поселяне верхнего городища вязали спешно нарубленные на берегу бревна в плоты и держали их до определенного времени на привязи. Когда видаки, которым велено было следить за сечей в котловине, дали с башни знак: у наших трудности, тати вот-вот одолеют их, поселенцы обрубили топорами канаты и пустили плоты по течению — так, чтобы один шел ближе к тиверскому берегу, второй — далее, третий — еще дальше.

В вихре горячей сечи, тогда как одни держались из последних сил, другие напирали и видели: они вот-вот возьмут верх, на плоты не обратили внимания, вернее говоря, их не заметили. Только уже увидели и закричали не своим голосом, как эти безмолвные чудовища приблизились к кутригурским рядам, сильно и неумолимо двинулись на ряды. Кто-то старался избежать встречи с ними, добраться до тиверского или вернуться к уличскому берегу, кто-то норовил прикрыться жеребцом или встать на жеребца и с него броситься на плот, но безуспешно. Кара шла неумолимо, а сила и ловкость не всем стали пригодны. Прошло несколько мгновений — и плоты смяли, разбросали или накрыли собой кутригуров, накрыли и их лошадей. Те же, которые остались на одном и другом берегу, не имели уже возможности что-то сделать. Тиверцы, видя, что делает Днестр и плоты на Днестре с кутригурами, наоборот, воспряли духом и бросились на непрошеных «гостей».

— Слава! Слава! — кричали, что было силы. — Наш Днестр за нас. Он перехватил у кутригуров возможность! Вперед, витязи! За нами слава, за нами перехваченная возможность!

— Победа! — вторили приднестровские кручи, вторили сердца тиверцев, и жаждя, и надеясь на нее. Ибо кутригурам, стремившихся к тиверскому берегу, и ставшими теперь скудными остатками на берегу, было не до мысли о победе. Один разворачивал жеребца и, прикрываясь им от стрел, молил Небо, чтобы оно помогло добраться до противоположного берега живым и невредимым, другой поднимал руки и молча, а также вслух просил пощады. Те же, что топтались по другую сторону Днестра, заколебались, идти или не идти им на помощь. А пока колебались и думали, что можно сделать сейчас, подоспели отборные сотни княжеской дружины и положили конец их колебаниям. Конных тиверцев была тьма, все при полном ратном вооружении, и, может, именно поэтому казались такими, как знал их мир, как были наслышаны о них в мире: воистину антами.

XIX

Пока тиверская рать выходила на низовья Днестра и пыталась заслонить собой все возможные переправы, а ошеломленные неудачей обры и кутригуры ломали головы и пытались доискаться, где и как могут переправиться на противоположный берег, князь Добрит успел преодолеть неблизкий путь и оказаться со своими дулебами и двумя тысячами древлян под Черном.

— Как обры? — поинтересовался он у воеводы. Тот не медлил с ответом. Ибо знал от вестников, где сейчас обры и чего следует от них ожидать.

— Пленные, как и наши послухи, свидетельствуют: остановились пока. Однако от своего намерения уйти за Дунай не отказались.

— Почему же идут с мечом и копьем? Или их не пустили бы, если бы шли, как ходят все, — мирно?

— О том не знаем, княже. Нас, тиверских мужей, удивляют не так обры, как ромеи. Имеют с нами договор на мир и согласие и зовут против нас обров.

— Как против нас?

— Потому что размещают их на рубежах, соседствующих с антами, а не со склавинами — в Скифии.

Добрит задумался, наконец, велит позвать к нему сына Идарича — Мезамира.

Кому-кому, а князю это вторжение и порожденная вторжением тревога сказались. Этим летом склонил к земле, недуг. Пока сидел на Волыни и благоденствовал в уюте, который создавали разбросанные на тысячи поприщ непроходимые и полупроходимые пущи, и бодрился, и выездами-развлечениями не ограничивал себя. А пошел на зов тиверцев — и едва доехал до Тиверии. Может, не сразу, все же недвусмысленно почувствовал, как он стар для дальних путешествий, тем более для ратных дел. Почти растряс себя в пути. Такой был, что лег бы вот в пуховики и отлеживался бы день-другой. И дышать нечем, и поперек не может согнуться, а согнется — не выпрямится.

Откуда они взялись, эти обры. Не было бы их, пожалуй, век дожил бы в мире и согласии. Ибо так заботился о них. Пусть не для всей земли Трояновой, для люда дулебского надежно добился покоя. Ибо если и посягал кто-то на антов, то шел не дальше Тиверской, Уличской или Полянской земли, когда и постигали беды, то постигали тех же тиверцев, полян, уличей и еще воинов-дулебов, которые шли на помощь своим соседям. Народ дулебский ни до него, ни при его, Добрита, памяти не знал чужих вторжений, как и опустошений, которые приносят вторжения. Так привык к покою, что потерял, пожалуй, и цену ему. Впрочем, так ли уж потерял. Беспечные есть его дулебы, это правда. Князя же своего вон как почитают за то, что хороший он, что умеет подавить в себе гордыню и встать выше гордыни, когда речь идет о мире и благодати. Прозвище дали свое вместо отчего — Добрит и тем нередко склоняют к ней — доброте. Не раз и не два сдерживал себя, советовал как старший другим князьям земли Трояновой: не будьте алчными, не рвитесь за чужим: будем твердо на том, что завещал нам праотец рода нашего — вещий Троян. Разве не она, доброта, брала верх и тогда, как он сдерживал князей союзных родов от соблазнов, и тогда, как его сдерживали: прислушайся к нашему слову, в нем есть смысл? Настояли: надо воспользоваться склонностью ромеев к миру и заключить с ними договор на мир и согласие — послушался и заключил; сказали: задави в себе соблазн, стань выше искушения — уйти вместе со склавинами за Дунай и сесть на землях ромеев — снова поступил, как хотели. Пошел на разлад со склавинами, но все-таки не соблазнился на тот самый наибольший из всех соблазнов — занять там, за Дунаем, плодоносную землю. Кто поведает теперь, чей вещий разум способен постичь, мудро или не мудро поступил? А пошел за Дунай, обры ударили бы в спину, и не пошел — тоже ударили. Единственная выгода — все-таки не в спину. Тогда пришлось бы молча обороняться, а теперь можно и спросить, не скрывая глаз: зачем делаете так? И не только обров, а и ромеев. Затем и зовет Мезамира: именно с ним начнет свой поход против прославленных недобрыми делами обров.

XX

Оснований для радости в Уличской земле было мало. Ополчению, которое приняло на себя нашествие татей с чужого края, повезло всего лишь сдержать их передовые сотни. За теми сотнями шла тьма. А тьме окольное ополчение бессильно преградить путь. Такую преграду мог выставить лишь князь.

На него давно уже надеются на рубежах. Городищенские старцы только и делали, что посылали набранные по селениям сотни в помощь тем, кто стоял в передовых рядах и старался помешать как обрам, так и утигурам. А князь Зборко медлил почему-то. То ли такой длинный путь у него от стольного города до приднепровских рубежей, то ли такой медлительный сбор? Между прочим, ему, казалось, проще: бросил клич, прихватил пищу для ратников, запас для лошадей и отправился на сближение с супостатом. Неужели не понимает: углубление татей с чужкрая в глубинные земли Уличской земли — пагубно и бедствие, и не только для людей. Там, где встала нога обрина или утигура, охватываются огнем и дымом селения, плач и стоны идут по земле — от тех, что разлучались, заарканенные, с кровными, и от тех, которые загубили, в страхе перед видимой смертью, кровных. Надо скорее вооружаться всем и встать стеной. Слышишь, князь, стеной, если не хотим погибели всему и всем!

Окольное ополчение это и делало. Именно, ложились костьми и супостата своего клали рядами, не зная в предсмертный час, что князь недалеко уже, встал лагерем и делает завалы на путях, расставляет дружину, рать ополченскую там, где удобно будет и сдержать обров, и выйти на них из лагеря, когда наступит его время.

— Что обры? — спрашивает князь каждого из своих гонцов. — Где сейчас обры?

— За Сайгаковым оврагом, княже.

— А утигуры?

— Утигуры остановились, сдерживаемые ополчением, не далее ста поприщ от нас. Однако заслон ополченских ненадежный. Вот-вот сомнут его и пойдут всей ратью.

Один поведал так и второй тоже: обры нацелены идти в Уличскую землю своим путем, утигуры — своим. А полян с росичами и беглецами нет и нет.

— Откуда были последние известия от князя Острозора?

— С верховья Желтой реки.

— Должен бы быть уже.

О том, что в помощь уличам идут поляне, знал не только князь, знали и те, что стояли близко к князю, а от них дружина, ополчение. Поэтому мало в том удивительного, что все надеялись на появление полян, оглядывались и спрашивали мысленно, и друг у друга: «Не опоздают?» Видят боги, только бы не опоздали, все остальное сложится, как надо. Вон, какая рать ополчилась, как надежно обступила она путь, что его утигурам не миновать. По одну сторону долины — глубокий овраг, по другую — лес, который всадникам утигуров не проехать. Пойдут, если будут идти на переправу через левый берег Онгула только долиной, а выйдут на долину, считай, что попадут в петлю. У него, князя Зборко, хватит воинов, чтобы не пустить их вперед, засыпать стрелами из леса и оврага, чтобы ослабить или даже посечь с остальными на той долине. Пусть только сложится так, как мыслит себе, далее этой долины утигуры не пройдут. А вот с обрами не поймет, как сделать. Положиться на ополчение, сказать: станьте и стойте против обров на смерть, пока справлюсь с утигурами? А поможет это беде, спасет поход? Если бы была уверенность, что выстоит ополчение. Ибо идут эти каторжные обры обособленно и путем неблизким отсюда. Против них надо бросать и особую рать.

Если бы хоть на день, на два отдалить сечу, которую вот-вот могут навязать его рати утигуры, он послал несколько сотен ополченцев в помощь тем, стоявших против них уже за пятьдесят поприщ от лагеря. Они и помогли ополчению выстоять те несколько дней, которые требовал князь Острозор, чтобы добраться, наконец, до выбранного уличами места битвы.

Появление полян изрядно подняло защитникам земли Трояновой ратную доблесть. А возвышенная доблесть — еще одна рать: хоть и незримая, все же существенная и вон какая желанная. До слез радовались, обнимаясь, мужи, не скрывали удовольствия-удовлетворения и воины. Кричали на всю околицу и не считались уже с тем, что их услышат за околицей, что о них могут узнать те, кому не надлежит знать.

Князья встретились вдали от всех и сразу же заговорили о грядущей сече.

— Обры не случайно сделали так, — уверял князь Зборка, глядя, прежде всего, на Острозора. — Они потому и пошли особняком по пути, чтобы разобщить наши силы и преодолеть в одиночку.

— На Тиверию тоже послали особую силу. Не хотят, а может, и боятся нас видеть, антов, едиными.

— Зборко утвердительно кивнул головой.

— Так как мыслят себе князья сечу с ними? Пойдем на поводу у обров и разъединимся или ударим вместе на утигуров, а затем так же вместе на обров?

Князья Полянской земли переглянулись. Видимо, не предполагали, что их спросят об этом: шли-то на помощь, не в предводители.

— Как далеко отсюда обры и как — утигуры? — поинтересовался Богданко.

— Утигуры не позднее, как завтра, будут перед нами. Чтобы настигнуть обров, думаю, мало будет и трех суток.

— Сколько одних и сколько вторых числом? — оживился Острозор.

— Точно не знаем. В одном нет сомнения: утигуров значительно больше, чем обров.

— Тогда нечего сомневаться. Если разгромить, прежде всего, большую силу супостата, меньшая сама покажет спину. А эту, большую, легче преодолеть сообща.

Зборко не ухватился за эту мысль, как за единственно возможную.

— Многие беды натворят тогда обры, когда пойдут беспрепятственно.

— Правда, твоя, княже, много. Но еще больше засеется ее в земле нашей, когда распылимся и не разгромим, ни утигуров, ни обров.

Пили мед и хвастались, хвастались и снова пили, и обнимаясь пили, и братались, пока не пришла на землю ночь и не сморила всех крепким, под хмельком, сном.

Спал и лагерь, увитый теменью и необычной для такого количества ратных людей тишиной. Кто-то не верил и потому не принимал к сердцу мысли, что смерть такая недалекая уже и такая возможная; кому приходило такое в голову, и он поклялся именем матери: не может быть, чтобы злая Морана настигла именно его и именно здесь. Сеча является сечей, там и стрелы летят тучами, и тати будут обступать со всех сторон, копья и мечи будут сверкать перед глазами, как если бы молнии Перуна. Но почему именно его должны поразить? Или он беззащитен есть? Или в руках не такой будет меч и не такое, как у супостата, копье? А еще есть щит и побратимы, надежнее всякого щита. Вон сколько собралось воинов земли Трояновой. Или уступят каким-то утигурам? Или не одолеют их? Не может быть. Не должно быть!

Уверенность — надежная колыбельная, но до поры до времени. Когда загудела на рассвете земля, затем пригнали запыхавшихся лошадей и посеяли тревогу гонцы ополчения: утигуры пошли всей ратью, — и самые уверенные в себе забыли уверенность. Засуетились, призванные трубами, одели наспех ратные доспехи и пошли каждый на свое место: кто — в первые ряды, где обставились завалами и волчьими ямами лучники, кто — с конем, собираются в сотни, тысячи, чтобы быть начеку и обойти, когда придет время, ряды лучников и ударить на утигуров всей, имеющийся в засаде, силой.

Князь Зборко чуть ли не первый, из всех, уехал в сопровождении мужей и отроков на возвышение, следит за дальними рубежами долины. Там должны объявиться его ополченские сотни, а вслед за ними, или, может, и преследуя их, утигуры. Хорошо, если соблазн легкой победы над ополченцами поманит супостатов на левый берег Онгула. Пока опомнятся и поймут: дальше пути нет, — если не все, то большинство рати их выйдут под стрелы и копья антов, лучников и метателей. А ему, князю Зборко, только того и надо.

Первым из ополченцев, которые отходили под давлением утигуров, добрался до своего предводителя тысяцкий Буймир.

— Князь! — осадил он взмыленного жеребца. — Утигуры, видно, заподозрили, пустили часть своей рати за оврагом — на городище Сорочий Брод.

— Вот как!

Под Зборко забеспокоился жеребец и стал вытанцовывать, от сдерживания.

— И много пошло их за оврагом?

— Немало, все левое крыло рати.

Зборко все еще делает вид, будто успокаивает жеребца. Пошли за оврагом. А куда? Хорошо, если на городище Сорочий Брод, а если обойдут лагерь и ударят рати антов в спину?

— Князь, — подъехал к нему и сказал, чтобы все слышали, предводитель полян. — Позволь взять эту часть на себя.

— Другого совета не вижу: бери. Но одно прошу учесть…

— Понимаю: должен не допустить удара в спину. Я возьму этот утигурский замысел на учет, если они действительно замыслили такое, я поступлю другим образом: идущих на Сорочий Брод, примет на себя князь беглецов Богданко. А я пойду плотно за оврагом и выйду в спину тем утигурам, которые угрожают лагерю со лба. Тогда и посмотрим, кто кого перехитрит.

— Боги в помощь, княже.

Зборко понимающе улыбнулся Острозору и поднял в знак полного согласия с ним прикрытую кожаной рукавицей правую руку.

XXI

Утигуры не были для уличей загадкой. Наш широкий Днепр, промывает их недоступные пороги на Днепре, пусть они роднятся через эту недоступность, и как знают, разбираются. Потому и одни, и другие не раз и не два бывали за порогами. Когда — чтобы умыкнуть синеоких или, напротив тому, кареглазых девиц, когда — чтобы завладеть табуном лошадей или ограбить селение и прихватить что-то значимое, чем девушки и лошади. Поэтому и в погоню ходили, и рубились, а рубясь, знали, какие воины из одних, какие — из других. Рать утигурская не имела пеших мечников. Все, кто ходил на битву, а, тем более на татьбу, были всадниками. Вероятно, именно, поэтому всякий утигур научился оставаться незамеченным, будучи там. Зато в сече или в татьбе не прятался за спины соседей. Пер ослепленно-отчаянно и до беды умело: припадая к коню или кобылице до гривы, прятался, когда видел угрозу, под брюхом и ловко избегал пущенных в него стрел.

В том и было, пожалуй, превосходство воинов-утигуров. Когда доходило до сечи, каждый из них в мгновение ока оказывался на спине напуганной или испуганной гиком и свистом лошади и оставался открытым, как для меча, так и копья. Ведь не было ни шлема, как у всех остальных, ни лат, как у ромеев. Вся надежда утигуров на собственную ловкость, на меч и копье, а еще на лохматую шапку-калансуву, на вывернутую, как калансува, шерстью наружу сермягу. Летит такой быстрее ветра и стремительнее коршуна, который падает с неба, и, кажется, ничем не остановить его.

Объявившись здесь, в долине перед левым берегом Онгула, утигуры не выказывали ни ловкости, ни стремительности. Шли турмой, одни (вероятно, предводители) останавливаясь на мгновение, или не останавливаясь, повелевали тем, что были ближе к ним, другие, движимые повелением, гнали коней направо, налево или прямо к реке. Все остальные чувствовали себя совершенно беспечно и, видимо, спокойно. Сомнений не оставалось: опасения тысяцкого Буймира напрасны. Утигуры не знают, что ждет их за три-четыре полета стрелы. И всадников своих послали на Сорочий Брод не потому, что хотят ударить антам в спину. Они спокойны: сопротивление сломлено, перейдут через реку, которая течет неподалеку, и пойдут гулять никем не защищенной землей.

— Сандил шлет-таки к левому берегу Онгула видаков, — обернулся Зборко и переглянулся с советниками, стоявшими при нем. — Передайте в передние ряды, пусть подпустят их до самых завалов, а уже перед завалами снимут с коней стрелами или копьями, если обойдут каким-то чудом, то станут добычей волчьих ям.

Так и случилось бы, пожалуй, если бы острозоркие степняки не углядели уличские завалы заранее. Остановились, поразмыслили себе и пустили коней в обратный путь. Кому-то из них не повезло: или самого настигла уличская стрела, или коня. Но были среди видаков и такие, которые уклонились от стрел. Они и вложили хану в уши то, что высмотрели: за рекой, в редколесье, завалы, а за завалами — ряды уличей.

Утигуры остановились и не стали скрывать своего волнения. Видно было: воины, и предводители их размышляют, как быть, что предпринять, оказавшись лицом к лицу перед уготованной им засадой. А тем временем оставленные в засаде уличи натянули тетивы луков своих и стали разить степняков с довольно-таки близкого расстояния. Князь Зборко видел: утигуры заметались, они в смятении, и дал знак всадникам взять супостата, который нарушил согласие и покой на его земле, на меч и копье.

Ржали в ужасе или раненные кони, слышались надсадно зычные повеления, чьи непонятные в шуме мольбы и слишком уж понятные угрозы и проклятия. А больше всего звякал металл о металл, и бушевали человеческие страсти. Одни вкладывали их в сокрушительные удары, в торжество видимой победы над поверженным супостатом, другие — в поисках защиты от смерти-Мораны и в последний, его именуют предсмертным, крик. Высокая и чистая перед этим трава нещадно затоптанная, приникала к земле и вырывалась копытами вместе с землей, с корнями. Падали раненные, падали мертвые, наседали друг на друга живые и тоже падали или раскачивались, ища слабых и податливых. Но они не каждому попадались под руку. Тот лишь казался слабым, когда доходило до дела, обращался в лютого бой-тура, этот покрывал свою слабость и неприглядность ловкостью и заставлял сильного и озверевшего за собой оступаться или падать поверженным ниц.

— Гора-а! — кричал победитель и сиял видом, сверкал очами, будил среди стоявших за ним или с двух сторон от него, ратную доблесть, а с доблестью и отвагу.

— Ткни овечий турм! — намекали на варварский с ног до головы вид утигуров. — Язви бездельников!

— Дадим всем им по морде, да так, чтоб не совали грязные свои морды в наши города!

— Медодеры! Гнездюки! — огрызался кто-то из утигуров.

— Курдючники! Тати степные! Напились овечьего и кобыльего кумыса, закусите кровушкой!

И взлетел над кем-то меч. Увидели вражью кровь и почувствовали сладость, от кровушки. А еще знали: они на своей земле, у них вон какая сила, за ними должна быть и победа. А как же. Или те, что оказались в тисках, что чувствуют себя застигнутыми на вреде, способны иметь ее? Вперед, витязи земли Трояновой, и только вперед!

— Братья! — угадывал мысли своих воинов и подслащивал этим мыслям князь Зборко. — С нами земля-мать, весь народ земли, за нами будет и победа. Ополчайтесь духом и силой, берите верх над супостатом!

— Гора-а! Гора-а! (Верх! Верх!)

Утигуры метались, как если бы напуганная волками овечья турма, и заметно оступались. Но, однако, до поры до времени. Ибо имели своих предводителей, а те знали: побег с поля боя не только позор, но может стать и погибелью. Анты напирают от реки, прыскают стрелами из леса и оврага. Кто заверит, что их не окажется и там, куда побегут напуганные и упавшие духом утигуры? Поэтому хан, а с ханом и все остальные предводители повелевали каждому и всем: назад пути нет. Спасение — в разгроме супостата.

Это, правду говоря, подействовало. Воины, которые были дальше от передних рядов, объединялись в сотни и становились против антов стеной. Она не везде и далеко не всегда выдерживала натиск. Одни добивались чего-то, другие падали на полпути. Однако и сотен в утигурских турмах было немало. Поэтому стремительнее и стремительнее напирали они на уличские ряды и все-таки делали в них бреши, а прорвавшись, вновь разворачивали коней и перли на антов с тыла.

Мало-помалу ряды перестали быть рядами. Смешались одни с другими и кружились, подхваченные стремительным вихрем страстей, — тысячи между тысяч, сотни между сотен, а кружась, рубились. Упорно и люто. Не оглядывались уже, где родичи и что с родичами, знали лишь супостата и только заботились о победе над ним, с ближайшим супостатом. Пока не брали над ним верх или не ложились под копыта своего коня.

Перехваченная возможность не только отрада, она и побуждение, приобретение силы и отваги. Поэтому перехвативший ее не медлит прийти на помощь собрату или всего лишь родичам. А где сила сочетается с силой, там неизбежно и торжество. Вспыхивают на ярком утреннем солнце мечи, целятся в сердце или спину копья, идет яростная, не знающая пощады сеча, и кто примет в ней верх, одни боги знают. Уличей тьма и утигуров тоже, уличей распирает гнев на чужаков, нарушивших покой на их земле, утигуров — ярость на уличей, которые посмели заманить в ловушку, и страх перед возможной расплатой; за вторжение. Вон скольких из них положили стрелами и сколько — в кровавой сече. А назад пути нет, направо и налево тоже нет. Есть долина, на которой сцепились, и есть небо, под которым завертелась эта сумасшедшая круговерть, как есть в сердце каждого ожидание: «Пусть кому угодно, только не мне суждено выпасть в этой круговерти из седла и сожалеть падая: это же вижу мир и все, что является знатного в мире, в последний раз». Чтобы этого не произошло, никто не жалеет силы, не знает и пощады. Один разит мечом, другой снимает с седла копьем, видит все, что есть угрожающего, впереди, и не забывает оглянуться, чтобы не получить удар в спину. Где-то там, на территории его земли, засматриваются в это время на солнце — не время завтракать, где-то кому-то захотелось утолить до завтрака жажду водицей с Почайны. Здесь, на поле битвы, не до того. Рубились друг с другом и грозились, грозились и рубились, не уповая на потери и не оглядываясь на потери. И кто знает, как долго продолжалась бы и взаимная пагуба, если бы в грохоте и шуме поля боя не послышалось:

— Росичи идут! Князь Острозор спешит на помощь!

Этого было достаточно, чтобы уличи собрались с духом, а утригуры потеряли и то, что имели. Потому что не только слышали, но видели: на них идут свежие ряды антской силы, и идут не от реки — перекрыли собой тот единственно возможный путь, который пусть и был ненадежный, все же, позволял в случае безысходности пробиться к Днепру, а там — и за пороги. Таким было повеление хана или без хана понимали: теперь вся надежда на собственную ловкость и на быстрые ноги коня. Кто пробьется до леса или оврага и сумеет смять лучников, которые прыскали до сих пор стрелами, тот и спасется. Поэтому и спасались кто, как мог.

XXII

Главный муж земли Трояновой, именуемый Мезамиром, имел завидный для таких, как князь Добрит, возраст — всего двадцать четыре года имел за плечами. Но он имел, кроме завидного возраста, еще душу: был, как и все анты, высокий и статный, и в отличие от многих — в беде добродетельный собой. А еще уверенный в себе, наделенный не по летам смелым и гордым умом. Тогда еще, когда был жив его отец, прославленный добрыми делами Идарич, пошел как-то старший сын вместо больного главы рода на созванный князем совет мужей и сразу же запомнился всем. Так как мудро повел себя среди старейшин и не уронил своей мудростью отцовой чести. Пока анты растили хлеб и заботились о твердынях на рубежах своей земли, опасаясь, прежде всего, вторжения аваров, каган аварский собрался с мыслями и решился побеспокоить их не только татьбой, которая стала уже притчей во языцех, но и странным, если не больше, посольством: желает, чтобы младший брат Калегул женился на княжеской дочери на Дулебах Данаей.

Услышав это, князь Добрит не знал, как быть. Дочь у него солнцу подобна. Отдать такую за обрина, живущего татьбой и является первым среди всех татей, почитающий жену за рабыню, все одно, что утопить собственноручно в реке. И ссориться с грозным Баяном тоже не хотелось. Откажешь такому — может пойти на антов всей ордой.

Не сказал послам аварским «нет», и не сказал «да». Сослался на то, что должен подумать, посоветоваться с дочерью, а тем временем созвал на совет главных своих мужей и велел мужам:

— Ищите спасения. Мой ум помраченный бедой, что грядет в мое жилище, я не способен найти.

Загомонили мужи. И жаловались не меньше, чем князь, и сочувствовали князю, а доходило до совета — разводили руками и говорили: не ведают, какое из двух бед хуже: когда отдадут князеву дочь в неволю к обрам или когда вынуждены будут биться из-за нее с обрами.

Тогда не кто иной, именно он, Мезамир, встал и обратился к членам совета с такой речью:

— Если князь и его люди считают достойным прислушаться к слову молодого среди них, я посоветую, что поделать.

— Говори его, свое слово, — спохватился князь, а вслед за ним закивали седыми головами и мужи.

— Мой совет такой, — и вовсе приободрился, воодушевленный этим, молодец, — сказать обрам, что князь Добрит соглашается отдать дочь свою за брата Баянова и одного из наиславнейших предводителей в его роде, а вместо княжны Данаи подставить Калегулу и всем, кто будет делать смотрины, отвратительных из девиц, что есть на Волыни или вне Волыни. Этого, думаю, должно хватить, чтобы брат кагана отвернулся от княжны, а у самого кагана не имелось оснований быть в гневе на антов.

Мужи отмалчивались момент-другой, наконец, заспорили. Одни говорили, что это не спасет, каган разгадает обман и вскипит гневом, другие нашли в себе мужество остановить их упреком: присоединяйтесь к этому совету, если своего не имеете, не видите, разве, в нем есть смысл.

Сразу трудно сказать, чей возьмет верх. Но мало-помалу прояснилось. На сторону Мезамира встали мудрые, и, что наиболее важным было, пожалуй, за его совет ухватился и сам князь. Все случилось так, как и предполагал Мезамир: сваты провели смотрины и след их простыл, а старый Идарич переселился вскоре из земли Дулебской на вечнозеленую поляну острова Буяна, юного мужа из рода Идарича признали достойным отца своего и приняли в круг княжеских советников.

Не забыл о Мезамире и князь Добрит. Ведал или не ведал он: между Данаей и Мезамиром давно идет к любви, однако не ограничился тем, что оставил его в числе мужей думающих, поставил вскоре стольником на место прославленного в родах дулебских его отца — Идарича. И Мезамир не заставил князя сомневаться в себе: подождал, пока пройдет год после смерти отца, и стал любимым мужем Добритовой Данаи.

Как весело гуляли тогда, сколько радости было в сердцах всех дулебов! Ибо такой прекрасной пары мир еще не видел, да и увидит не скоро.

Больно было князю Добриту, что, именно, зятя должен послать к обрам, не был уверен за зятя, этого никому не дано знать. Однако, когда призванный им Мезамир объявился в палатке и выпрямился во весь свой богатырский рост, нетрудно было заметить — что-то клонит его к зятю, заставляет верить, а иногда и вызывает сомнение. Жалел, что не Идарич стоит перед ним? А, наверное, да. Потеря этого мужа — еще свежа в сердце рана. Был бы Идарич, была бы и уверенность, что натрут обрам морды и обломают наставленные на антов рога. Кто-кто, а он умел делать это без меча и крови. Когда надо было позвать на помощь славян, сидящих на Чудь-озере, посылал Идарича, назревала необходимость склонить на ратное единство полян из-за Вислы, белых хорватов или приложить ум, чтобы не поступаться своим перед хитрыми и, как всякие хитрые, к коварным ромеям, вновь посылал Идарича. И везде он справлялся не хуже князя, а то и лучше, чем князь. Справится ли сын его Мезамир, да еще в таком смутном деле, с которым намерен послать его к аварам? — Мудрость свою показал уже, и не раз, но слишком молод годами, чтобы быть надежным в мудрости, и слишком горячий сердцем, чтобы везде и всюду ставить мудрость выше гордыни сердца.

— Проходи, Мезамир. Проходи и садись. Есть необходимость посоветоваться с тобой.

— Слушаю князя, однако и удивляюсь: почему только со мной.

— Не спеши, придет время — узнаешь. Для тебя, как мужа думающего, думаю, не тайна, что конечная цель обров — уйти за Дунай и стать щитом мезийским против славян.

— О том все говорят.

— Чем же объяснить, что идут разбоем, и не только на Тиверию, на уличей также? Могли же ромеи обратиться к нам, чтобы пропустили их наемников с миром. И обры тоже могли. Ведь до сих пор многим разрешалось ходить за Дунай беспрепятственно, хотя бы и тем же кутригурам.

— Потому что это обры, княже. Живут татьбой и не могут без татьбы, тем более сейчас, как решили уйти от рубежей славянской земли.

— Похоже, что да. И все же, думаю, есть необходимость встретиться с ними и постараться уговорить, чтобы забыли об этом своем намерении.

— Уговорить?

— А почему бы и нет?

— Татей не уговаривают, княже. Татей отучают от татьбы мечом и копьем.

— А им дали уже по мозгам. И здесь, на Днестре, и там, у уличей. Думаю, самое время пойти с посольством и сказать: если предпочитаете идти за Дунай, идите, мы откроем вам путь. Зачем рубиться и лить напрасно кровь?

Мезамир почувствовал себя неловко и потупил взор.

— Разве я спорю? Если надо, то пойду. Князь, надеюсь, потому позвал, что, именно, меня хочет послать к обрам.

— Да, именно тебя. С обрами идут кутригуры, и ты должен с ними тоже переговорить и тогда мудро посоветовать. Князь Волот поведал мне: ты подсказал кутригурам идти Тиверской землей так, чтобы и за Дунаем оказались, и у ромеев не было причин сетовать на нашу причастность к их переходу. Надеюсь, с обрами тоже не оплошаешь. Баян, рассказывают, муж гневный и с резонами не очень считается. Поэтому постарайся найти такие, чтобы и его убедить: всем нам выгодно разойтись мирно.

— Слушаю князя, — с рвением поднялся и подпер головой потолок Мезамир. — Когда велишь ехать?

— Желательно завтра. Впрочем, слишком спешить, тоже не следует. Подбери себе достойных антского посольства мужей, надежную охрану.

— Охрану, думаю, составит сотня, не меньше.

— Больше нет необходимости брать.

— Тогда пусть пойдет со мной брат Келагаст вместе со своей сотней.

— Почему же Келагаст? Он слишком молод, Мезамир, а там всякое может случиться.

— Молодость — не помеха, князь. Когда дойдет до меча и копья, именно она пригодится. А, кроме того, Келагаст брат мне, хочу, чтобы приучался и к посольству, и к рискованным путешествиям. Таким было повеление отца нашего: старший должен учить младшего, а младший — быть помощью для старшего.

Добрит не спешил соглашаться, и, в конце концов, решился и изрек:

— Пусть будет по-твоему. Об одном попрошу: берегите себя. Вы оба нужны земли Дулебской, а ты, Мезамир, еще Данае.

И провожал послов своих в тревожный путь — переживал за них, и проводил — не переставая переживать. Справятся ли? Обязанность, вон какая, а они такие молодые и дерзновенные оба. Зато Мезамир с Келагастом не очень сокрушались тем, что отправятся к самим аварам.

— Учись, Келагаст, — говорил Мезамир брату, как обводить болванов вокруг пальца. Сейчас переправимся, и я выдам им себя византийским сенатором.

— Как?

— А так. Речью византийской владею. Скажу, через Антию отправлюсь, так и челядь и охрану имею антские.

— Там, в палатке Баяна, все равно вынужден сказать, кто ты на самом деле.

— Там — другое дело. Важно, чтобы здесь не натворили бед. Злые они после неудач, а от злых всего можно ожидать. На императора вон как уповают сейчас. Как же, зовет на свою землю, обещает золотые горы. Увидишь, как овцы умолкнут, узнав, что перед ними посол самого императора и как те же овцы пропустят нас повсюду.

Келагаст этому не поверил, а убедившись, спустя, что так и есть, и кутригуры и обры, услышав ромейскую речь, нигде и пальцем не тронули их посольство, изрядно позавидовал брату: и он держится как настоящий посол и муж. Когда и где успел научиться такому?

А все же счастливые мгновения недолго стелились антскому посольству под ноги. Каган, в отличие от всех собратьев своих, уперся и не начинал переговоров. Мезамир и так, и сяк с теми, кто заслонял ему путь, — напрасно. «Каган полагает, — говорили. — Придет время — позовет».

Что оставалось делать? Ждать, коли так. Не будет же Баян думать целую неделю. Минует день, второй — позовет. Но, увы, на третьи сутки пошло уже, а обры делают вид, что не замечают антских послов, будто не знают, что тут же, в стойбище, разбиты их палатки, пасутся кони за стойбищем.

«Что за оказия! — возмущается Мезамир. — Догадываются, о чем пойдет речь, и не могут определиться, что сказать антским послам, или ждут того дня, когда аварские воины перейдут через Днестр и потребность в разговоре отпадет сама по себе? А может, у них, как и у просвещенных ромеев, путь к кагану лежит через подарки? А почему бы и нет? Кто живет татьбой, тот не побрезгует и подачками».

Подумал и стал топтать стезю к обрам, стоявшим ближе к кагановой палатке. С одним заговорил — покосился яростно и ушел, молча, со вторым — то же. Уже надежду было потерял, глядь — идет такой себе, не очень представительный из себя, идет и бросает в его сторону взгляды и прячет их скорее, как если бы говорил этим: иди, скажу.

Мезамир не был бы Мезамиром, если бы не воспользовался тем, что шло ему в руки. Дождался, когда обрин шел не один, и остановил на полдороге.

— Достойный, — сказал он. — Не поведаешь, где можно взять воды?

— Там, — показал на реку.

— Там — нет, — брезгливо поморщился Мезамир. — В реке бродят лошади. Почайна или колодец есть где-то?

Толковал и толковал, пока вбил обрину в голову, чего хочет.

— Есть, есть и Почайна.

— Пойди и принеси из нее воды, — скорее приказал, нежели попросил Мезамир и, не раздумывая, положил обрину на ладонь золотой ромейский солид.

Тот вытаращил от удивления глаза, но, сразу же, пришел в себя и кивнул, соглашаясь, головой.

Когда принес двумя ведрами воду и вошел в палатку антского посольства, Мезамиру никто не мешал уже поговорить с обрином.

— Чем занят каган? — начал с главного. — Почему не принимает нас? Не слышал, когда примет? Обрин помялся и изрек:

— Тебе лучше не идти сейчас к нему.

— Не идти? А это почему?

Ответом на это был взгляд охваченных смятением глаз и молчание. Еще взгляд, и молчание.

Мезамир полез в карман, достал там пару солид и выложил их на ладони.

— Бери и будь другом мне, скажи: почему?

— Кагану поступили недобрые вести со стороны уличей. Утигуры разбиты наголову. Наши турмы тоже вынуждены были спасаться бегством.

Вот оно как. Так это же хорошо! Это и есть то время, когда надо идти к кагану со своей речью: «Зачем ссоришься с антами? Или не знаешь, кто такие анты»?

Теперь Мезамир не то, что дней, мгновений старался зря не потерять, и внимательно к обрам присматривался, тем уверенней был: они в большой злобе на антов, однако и не в меньшем смятении: как быть с антами? Одного не знал и не мог узнать: что сделает после всего каган? Смирится и захочет послушать нарочитого мужа от супостатов своих или сидеть и будет доискиваться, в ярости, как жестоко наказать их?

«Наше не горит, — остановился на мысли и успокаивал себя, наконец, Мезамир, — теперь мы можем и подождать. Горит у Баяна, так Баян пусть и выискивает, как быть ему с антами и их послами».

Он же и искал. Недаром спешили к Баяновой палатке тарханы — шли на совет.

— Великий воин! — говорили одни. — Тебе ли подобает колебаться? Вели нам собрать воедино турмы и бросить их на супостатов своих — от антов, даже от Антии, следа не останется.

— Оставь уличей, — советовали другие, — с ними сочтемся тогда, когда сядем на ромейских землях, брось все и все на Днестр, сам увидишь, не только тиверцы испугаются и покажут спины, река выйдет из берегов от нашей силы.

— Да нет! — возражали третьи, — Мы не можем уйти из рубежей Уличской земли, не отомстив уличам. Вели, каган, бросить конные турмы в их землю, а потом, когда разгромим уличей и приумножим свою силу, ударим с севера на тиверцев и дулебов.

— Истинно! Веди, каган, сначала на уличей. Услышь наш голос, Ясноликий, и дай утешение сердцу! Мести жаждем! Крови и мести!

Но каган все еще не становился на чью-то сторону. Хмурился, как грозовая ночь, и отмалчивался.

«Они жаждут мести, — говорили его черные, налитые яростью глаза. — А кто показал уличам и их союзникам — росичам, втикачам — спины? Из-за кого я должен прятаться от мира и думать-гадать, где взять воинов-витязей, которые усладили бы сердце победой?… Турмы им дай, волю им дай! А чурки на шеи не хотите? Я сначала передавлю тех, кто опоганил славу родов наших, а потом буду думать, с кем и как буду мстить антам».

Поднялся рьяно, встал над всеми, высокий и сильный в свои тридцать, и сказал всем:

— Это не совет. Это крик пораженной совести. А мне мудрый совет нужен! Там, — показал направо, мотнув длинными, заплетенными в ленты косами, — сидит и ждет беседы с нами нарочитый муж Антии. Что я скажу ему, выслушав таких советников? Что они от страха не знают, в какие двери ломиться? Что аварам ничего другого не остается после позорного бегства от уличей, как послушаться умного совета этого анта, если своего не имеем?

Он был гигантом среди них. А еще не зря носил наименование Ясноликий: имел действительно ясный и до беды соблазнительный вид, как и строгий и каменно-твердый в гневе, такой же, как сейчас. Казалось, поднеси искру — и взорвется, обрушит ярость свою на всех, кто здесь.

Советники из кожи вон лезли, доискиваясь спасительной мысли-совета, а она, будто назло им, не приходила и не приходила на ум. Так и случилось неизбежное: Баян постоял, ожидая, и так же с рвением, он встал, повернулся и пошел к смежной с той, где проходил совет, палатке.

— Каган, — решился молодой из советников и остановил правителя на полпути. — Не лучше ли было бы, если бы мы сначала выслушали нарочитого от антов, а потом уже думали, как нам быть с антами?

Советники онемели, по ним видно было: ждут грома. Решился остановить Баяна обласканный им недавно за ум и отвагу тархан Апсих. Это, может, и оправдывает его смелость, и все же так ли уж оправдывает? Молод ведь еще, чтобы учить кагана, всего лишь девятнадцатое лето идет. Тем не менее, гром не грянул над их головами. То каган пожалел неоперенного еще тархана, так слишком уважал его, постоял, взвешивая отчаянного юношу тяжелым взглядом, и, молча, скрылся за занавесом.

Тарханы, беги, все, кто входил в совет и составлял великоханский совет, были озадачены, потрясены случившимся, и уже потом заговорили, упрекая друг друга, и обвиняя друг друга.

— Вы безумцы! — кричали старшие, те, что настаивали идти на Днестр и громить антов за Днестром. — Месть ослепила вам, молокососам, не только зенки, а и мозги. Почему рветесь к уличам и учинить месть над уличами, когда у нас есть высшая и достойная внимания, мудро мыслящих людей, цель — пойти: на Дунай и сесть за Дунаем?

— Вот и ба, — огрызались молодые, преимущественно, тарханы. — Вам золото засело в мозги и не дает думать шире и вольготнее. А кто заступится и отстоит нашу честь? Нас осквернили у уличей, понимаете ли это?

— Тихо! — поднялся старший среди советников — хакан-бег. — Не ссорьтесь, думать надо, если не удосужились подумать, идя на великоханский совет. Тарханами и советниками именуете себя, а понять не можете, что спорить и доходить до истины следовало раньше, до того, как встать перед глазами предводителя рати нашей — великого Баяна. Наибольшую правоту среди всех вас, думаю, имеет тархан Апсих. Надо идти кому-то из нас к кагану и убедить его: решение наше — как быть с антами — может созреть только после того, как выслушаем и учтем на весах мудрости слова посла антов.

И снова примолкли советники. По ним видно: идти и встать перед глазами разгневанного кагана, да еще с тем, что может не понравиться ему, первым говорить никому не хочется, а другого выхода нет и быть, наверное, не может.

— Иди ты, Ател, — уговаривают хакан-бега. — Тебя каган наиболее, из всех нас, уважает, выслушает и учтет. А то, что поведаешь ему, скажи: это мысли и намерения всех.

— Одному негоже идти, — возмутился хакан-бег. — Пусть идет со мной советник от кутригуров кметь Котрагиг, тархан Апсих, ну и несколько старейшин.

Советники вздохнули облегченно, даже оживились и говорили: слава Небу, кажется, нашли спасительное решение.

XXIII

Выбранные советники не сразу решились встать перед глазами великого кагана. Сами присматривались и через тех, кто служил Баяну, старались выведать разные его намерения, и желания, и уже тогда, как осмотрели их и убедились: это и есть она, возможность встать перед каганом и сказать ему: мы нашли его, мудрый и единственно возможной совет, — все-таки решились и открыли завесу в его палатке.

Каган выслушал хакан-бега, однако не обрадовался тому, что услышал из его уст. Потому что действительно нечему было радоваться — ему всего-навсего поведали то, что он слышал из уст безусого тархана. При других обстоятельствах, вероятно, взорвался бы гневом: как смеют приходить с тем, что и без них, он уже знает? Но сейчас взгляд его не выказывал ярости. Он застыл на тархане Апсихе, высоком и статном, совсем юном, однако видом своим, как зрелостью, так и отвагою, что удостоверялось его видом, напоминал истинного мужа, — такого, каким Баян видел себя, которых хотел бы иметь и иметь при себе.

— Чем ты объясняешь свою мысль, — спросил приглушенно, — выслушать антов, а потом уже взвешивать, как быть с антами?

— Знать намерения супостата никогда не мешает, Ясноликий, а такого, как анты, и подавно. Стоим перед большой сечей с ними, должны быть и трезвыми, и осмотрительными, и хитрыми, как змеи.

Каган все еще не сводил с него пристального, однако, и благосклонного взгляда. Ждали, уверенны были, вот-вот подумает и скажет: «Да будет так». А дождались совсем другого. В тот момент, как взгляд Баяна был особенно благосклонен к Апсиху, уста должны были уже раскрыться и изречь ожидаемое, внезапно отлетел полог и в шатер бурей влетел младший Баянов брат Калегул.

— Повелитель! — изрек надрывно. — Не верь словам анта. Убей его! Это тот, что надоумил князя Добрита поглумиться над нами, а затем взял с Данаей слюб. Умоляю тебя, не верь ему, то коварный змей!..

— Прочь! — каган нахмурился и оборвал Калегула на слове. — Как смел заходить, когда я советуюсь с хакан-бегом и его тарханами?

— Говорю, — задыхался Калегул, — это тот самый… Убей его или мне позволь утешить себя местью-отрадой.

— Прочь! — Баян повернулся к ковру, который висел у него за спиной и, сорвав среди сабель и кинжалов свежесплетенную из сыромятной кожи нагайку, огрел брата вдоль спины.

Калегул заскулил от боли, а может, и от злости и досады, но не стал ждать худшего: взвился змеей и откатился до завесы, затем и исчез за завесой.

На некоторое время в палатке повисла безмолвная тишина. Советники не смели советовать что-то, каган боролся и не мог побороть в себе, рожденный вторжением брата, гнев.

— Кто из вас знает этого Мезамира? — услышали, наконец, его голос. — Действительно таков, как его выдал нам Калегул?

— Я знаю, — отозвался кметь Котрагиг. — Был с посольством хана Завергана в Тиверии, видел там и слышал Мезамира. Брат твой, мудрый государь, имеет большой гнев на него, однако и в гневе не умаляет мудрости этого мужа. Поэтому и я говорю: будь осторожен с ним.

Баяна то ли предостережением подстегнули, то ли не знал на кого излить свой гнев, как и ярость свою, сразу же и довольно решительно приказал:

— Зовите посла антов. И все советников также.

Мезамир, как и положено послу другой земли, отправился на переговоры с каганом не один. Рядом шел младший брат, его Келагаст, сзади — еще три человека в новых доспехах, при всей, что есть у антских всадников, броне. Чинности в их походке, может, и не было, тем более особой, однако заметили: те обры, что стояли у ханского шатра, задержали на них удивленные взгляды своих глаз и, молча, удивлялись. То ли рост смущает? Однако не впервые же видят таких, хотя, если говорить правду, Мезамир и это имел в виду, выпрашивая у князя сотню брата: дружинники в ней сильные и рослые, не нарочно подобраны так.

Когда перед послами приподняли завесу и тем сказали: заходите в палатку, антам пришлось нагнуться, чтобы войти, а когда вошли и выпрямились, не могли не заметить: потрясли своим появлением не только тарханов, бегов, но и самого кагана. Как сидел на главном месте застывший, настороженно ожидающий, так и оставался сидеть. Ни приглашения не услышали от него, ни слова-приветствия.

— Нарочитые мужи князя дулебского Добрита, и всех других антских земель — Тиверии, Уличи, Надросья, Киевских Полян, — не без умысла напомнил о своей силе Мезамир, — низко кланяются тебе, правители славного в мире племени аваров, и желают здоровья на многие и многие лета.

Мезамир низко поклонился Баяну и снова выпрямился и принял, надлежащую словам, чинность.

— Пусть простит правитель и все племя аваров за хлопоты и неприятности, которые причиняем своим появлением, однако и не появиться в эти тревожные для наших людей дни не могли. Князья земли Трояновой опечалены раздорами, которые произошли между нами и аварами, и более всего — намерениями твоей рати, достойный правитель: идти в нашу землю с мечом и копьем. Поэтому и прислали меня, своего нарочитого мужа, чтобы заверил тебя, мудрый и славный каган: у антов нет к тебе и твоему племени ни малейшего зла, как нет и злого умысла. Они смирно сидят на рубежах земли своей и желают быть с аварами и всеми, кто стоит на их стороне, в мире и согласии. Если то, что произошло, является недоразумением, князья и народ антов готовы воспринять его так и заключить с тобой договор, как со всяким добрым соседом.

Подумал про себя: сказал все, по крайней мере, для начала, пора услышать, что скажет каган. Поэтому остановился и ждал, глядя на повелителя аваров согретыми доброй надеждой глазами.

— У аваров, — услышал, наконец, голос Баяна — особенно у их соседей и союзников, есть причины для раздора с антами. Ваши тати не единожды вторгались в обжитые нами земли, убивали и пленили народ наш, забирали с собой табуны лошадей, овец, стада коров. Скажи князьям своим, терпение лопнуло, пора раздоров, будет месть и сеча.

— Достойный! — не принял гнева к сердцу Мезамир. — А ты можешь показать нам тех татей?

Намеренно или по молодости и простоте своей он смотрел на кагана любознательными, даже веселыми глазами и ждал его ответа. И эта веселость не понравилась Баяну. Смуглое лицо его побагровело, глаза налились кровью, вот-вот, разразится гневом и натворит беды.

— Если это так, — Мезамир поспешил умилостивить правителя аваров, — если кто-то из антов действительно позволил себе татьбу, сам каган покажет нам пойманных, и мы накажем их судом народа своего, а нанесенный аварам или их союзникам убытки покроем добром или золотом. Это был резон, во всяком случае, в том, что говорил и как говорил посол Антии, слышалось желание примириться, найти тот фундамент, на который мог бы опереться здравый смысл и отыскать истину. А Баяну именно резоны и не нравились в беседе с Мезамиром, именно истина припирала к стене и высекала в сердце гнев. Видел, на собственной шкуре убеждался: муж этот действительно относится к тем, с кем трудно состязаться словами. А повергнуть его следует. Непременно!

— Поздно раскаиваться и стараться расплачиваться золотом. Кровью расплатитесь сейчас!

— Меч обоюдно острый, каган. Одним концом он будет ходить по нашим шеям, вторым — по вашим. А зачем это? Или каган не знает: анты никому не покорялись и не покорятся.

Баян еще заметнее налился кровью.

— Ты пришел угрожать мне?

— Да нет. — Мезамир действительно не грозился, однако и вид его не говорил, что испугался перед гневом асийца. — Пришел урезонить. Союзник наш, император Византии Юстиниан Первый уведомил нас, что зовет тебя придти и сесть на его землях. Так зачем идешь так? Или анты не могли бы пропустить тебя за Дунай с миром? Нам придется соседствовать, каган. Неужели так и будем соседствовать, как сейчас?

И снова в мыслях Баяна не нашлось достойного ответа, чтобы опровергнуть сказанное. А где нет резона, там рождается свидетель бессилия — злость.

— Ты врешь, собака! Император, зовет меня придти и встать против вас, антов. Он поведал тем же антам, кого и зачем зовет? Я спрашиваю, поведал?

Мезамир молчал. Или собирался с мыслями, или не хотел дразнить и без того раздраженного повелителя аваров, и это молчание стало для него роковым. Баян дал волю гневу своему и, резко обернувшись, снял с ковра кинжал, и в какое-то непостижимое мгновение схватил его за острие и бросил, что было силы, в нарочитого мужа земли Трояновой.

Никто не ожидал, поэтому не смог ни заслонить Мезамира, ни отвести как-нибудь пущенный в него кинжал. А каган, видимо, умел бросать: кинжал перевернулся на лету и вошел лезвием Мезамиру в грудь, в самое сердце.

Келагаст первый опомнился и бросился к брату, выхватил и отбросил кинжал. Кровь струйкой ударила из раны, багровыми кругами стала расплываться на белоснежном наряде поверженного.

— Мезамир… Брат. Что тебе?

От испуга или боли сердечной Келагаст не знал, как быть, что поделать. Единственное, что смог, зажал рану, спрашивал-допытывался у брата и припадал к его лицу, старался заглянуть в глаза, услышать слово-утешение, слово-заверение, что он Мезамир, полежит момент-другой и встанет, встанет на ноги, юный и сильный, и покажет еще силу. Но напрасно, молчал Мезамир. Выпрямился во весь шатер, истекая кровью, остывал телом. И бледнел холодея. А с Мезамиром бледнел и Келагаст. Как это все произошло? Как могло случиться? Он был рядом, брат взял его с собой как надежную защиту. Почему проявил себя простофилей и не заметил, к чему идет речь? Как случилось, что не заслонил собой, не защитил другим образом? О, боги…

Поднял, наконец, голову, огляделся. Кагана не было уже в палатке. Советники его сидели понурые, не знали, куда девать глаза.

— Дорого вы заплатите мне за брата, — сказал он вставая. — Слышали? Так дорого, как никому из вас и не снилось!

Стоял над всеми, высокий и грозный, и уже тогда, когда не дождался ответа, велел мужам своим:

— Расстилаем корзно и берем Мезамира с собой. Пусть видят воины дулебские, тиверские, чем платят за наше доверие обры. Пусть видят и знают, чем мы должны отплатить им! Да, пусть видят и знают!

Не оглядывался, понимают или не понимают его тарханы Баяна. Одно знал: начался великий, не на жизнь — а на смерть раздор с обрами, они должны поспешить к своим, и как можно скорее.

XXIV

Князь Добрит стоял на высокой башне у Днестра и пристально вглядывался в даль. Порой на юг, где вон уже сколько суток продолжается с обрами сеча, потом за Днестр, где могут объявиться обры, а больше в ту сторону света, откуда должна прибыть долгожданная помощь. Давно не слал гонцов к князьям Зборко и Острозору с повелением не отсиживаться больше на рубежах Уличской земли с такой, как у них, силой, слать добрую половину ее, и немедленно, в помощь дулебам и тиверцам. Обры оставили думать про Улич, все свои турмы бросили в низовья Днестра и прут туда так сильно, что сдержать их без уличской и полянской рати и помышлять не стоит. Остается заботиться о другом: чтобы нашествие с чужкрая не повернулось с северных селений земли тиверской — на Черн и Дикушу.

Кто мог предвидеть, что обры — такая многочисленная и такая неведающая страха сила. Их снимают с седел стрелами, кладут в покосы мечами, а они не обращают внимания на это, прут сильно и стремительно, сражаются, молча и яростно, неистово и как ослепленные. Когда шла о них молва, пугали нашествием, думал про себя: напрасно, страх всегда имел большие глаза. Теперь убедился, пугали и пугались не без оснований. Анты тоже не мелкотелые и отвагой своей во всех землях известны. А обров не страшат, видишь, обры сами поднаторели пугать антов, как могуществом тела, так и непреклонностью сердца.

Что будет и как будет? Устоит ли князь Волот, под начало которого отдал две трети от своих тысяч? Только бы выстоял. Слышите, боги, только бы выстоял! Он, князь Добрит, не годен уже поднять меч и стать предводителем в сечи. Дальний переход, посеянная нашествием тревога, особенно потеря Мезамира, мужа дочери его и мужа мысли, совсем подкосили в нем силу, подавили к остальному и дух. Единственное, чем может он помочь тиверскому князю, — воинами, которых привел с собой. Определил для них предводителей и разослал во все концы: своих — на поле боя, под руку Волота, древлян — охранять берега Днестра на подступах к Черну, караулить на путях, ведущих из низовья в глубинные селения Тиверской земли, других держит при себе на тот случай, когда антам не поздоровится, а князья Зборко и Острозор не успеют прийти и встать им на помощь. Ход сечи и забота о победе в сече легли на плечи князя Волота. Это тоже тревога, и нешуточная. Хорошо, что он там, в передних рядах. А как будет, если не станет? Да, что тогда будет?

Князю Волоту действительно было трудно. Но он не падал духом и не думал о смерти. Тем, кто стоит ближе к ней, всегда кажется, что она недоступно далека. Поэтому о других хлопотал и заботился о другом. Знал: вот-вот должна поступить помощь из Днестра, однако не уповал на нее, тем более уж слишком. Придет — тогда и будет уповать. А пока полагался на тысячи, что есть под рукой. Да многоопытная мысль, способна стать выше тысяч — как собственных, так и тех, что и у супостата. Обры вон бурлят, не иначе, как готовятся к сече. Надо встретить их не хуже, чем до сих пор. А встреча нежелательна. От той сечи, что улеглась не так давно, не успели прийти в себя. Единственное, что смогли сделать, подобрать и передать на руки людей в ближайших селениях раненных. Надо бы позаботиться еще и о живых — объединить в новые, более-менее отборные сотни, дать сотням предводителей, а всем — время на отдых. Пусть бы улеглись пережитые страхи, чтобы пришла в руки сила. Как и уверенность, между прочим. Летней ночи для этого не достаточно. Следует что-то сделать, чтобы отдалить сечу на более, чем ночь. А как? Да, как?

Воинам безразлично все. Кто ухаживает за жеребцом, кто устраивает себе место для отдыха, а кто спит уже. Только князю не до сна-покоя. Сидит над неширокой, замутненной переходом через нее и барахтаньем в ней тысяч и тысяч коней, рекой, и которая отделяет его лагерь от противоположного и от поля боя, лежащего между лагерями, и выискивает, что можно сделать, чтобы грядущий день не стал для него и его воинов роковым. Послать видаков, чтобы проникли между обров и осмотрели, о чем заботятся обры, какие вынашивают намерения? А что даст это? Он сколько слал — и все зря, как в бездну канут. И за помощью к Добриту прибегать не приходится. Не так бессилен есть, хоть и потерял немало. Вон сколько их, воинов тиверских, дулебских, и справа и слева, и за плечами. Еще будет кому выйти и постоять за землю Троянову. Требуется лишь время, чтобы опомнились после кровавой битвы и воспряли духом и уверенностью.

И сидит, прислонившись к дереву, думает о том, и выходит на сам берег и присматривается к увитому уже сумраком полю боя за рекой, тоже думает и выискивает желаемое. Пока не заискрилось оно спасительной искрой в его думах: поле брани усеяно трупами, как антов, так и обров: почему бы не выйти завтра и не сказать обрам: остаемся воинами, но будем и людьми; прежде чем брань продолжить между живыми, отдадим дань павшим. Или обры так уж равнодушны к убитым? Или у них нет обязанности друг перед другом, как и перед обычаем предков: отдай должное собрату, кто-то, где-то, когда-то отдаст и тебе? Во всех племенах это не только обычай — первая заповедь, не может быть, чтобы она обходила обров. Видят же и знают: если не уберут с поля боя собратьев, им будут клевать завтра глаза птицы, будет есть их зверь, будут топтать, когда начнется новая сеча, кони. А трупов вон сколько. Где скрестят мечи завтра, послезавтра, если оставят убитых там, где упали? Коню ногой некуда ступить.

— Отрок! — зычно зовет ближайшего из стражей и идет к своей палатке. — Тысяцкого ко мне, и немедленно.

Их немало при нем. Стоят отдельным лагерем возглавляемые Старком дулебы, а среди дулебов не только Старк тысяцкий, обособленные от предводителя сечи с обрами и те из тиверских тысяч, которых взяли под свою руку воеводы Власт и Чужкрай. А все же не замедлили объявиться и предстать перед князем. Сразу и по всему приметил: надеются на наихудшее.

Поэтому первое, что сделал, — постарался успокоить своих соратников, их состояние: и вызвать всех на откровенный разговор.

— Кто пойдет к обрам как нарочитый муж? — спросил и бросил пытливый взгляд на всех и каждого в отдельности. Тысяцкие тоже переглянулись.

— А надо нам идти?

Всегда спокойный и неповоротливый Чужкрай на этот раз проявил большую ловкость: был первым, кто решился спросить и этим уже возразить князю.

— Договариваться же не с конюхами — с тарханами, поэтому должны послать такого, который мог бы вести дело на равных.

— А не многовато ли чести для обров, пусть даже они будут тарханы? — снова Чужкрай. — Мне, достаточно будет и сотенного. В моей тысяче, кстати, есть такой, что на словах за всех нас справится.

Волота не склонен был соглашаться, однако и спорить не торопился.

— Чужкрай правду сказал, — воспользовались молчанием князя другие тысяцкие. — Разве смерть Мезамира не повелевает нам: будьте осмотрительны, а более всего с обрами.

Нелегко князю признавать себя таким, будто не может трезво мыслить. А что сделаешь? Все-таки поспешил и не рассудил, как следует.

— Пусть будет по-вашему. Зовите того велеречивого. Втолковывал и втолковывал сотенному, как должен вести себя, встав перед аварами, что говорить, чтобы добиться от них согласия на временное примирение.

— Много не болтай с ними. Скажи одно: негоже живым оказывать пренебрежение убитым. Честь воинов и витязей обязывает предать их огню или похоронить с должным уважением и тем воздать хвалу их подвигу, а себе подготовить поле для грядущей сечи. Что бы не говорили тебе, настаивай на этом, бей по гордыне их именно этим.

И хотел, и боялся верить, что перемирие с обрами, возможно. Бурлили ибо, по всему видно, готовились к сече. А тех, кто настроился на битву, трудно остановить. И все же попробует. Обращается же к ним не с чем-нибудь, со здравым умыслом, и обращается не к бешеному Баяну, — до тарханов. Неужели среди них не найдется такого, которому честь мужа была бы дороже ничтожной прихоти.

Обры не сразу согласились выслушать нарочитого от антов. Долго пришлось торчать ему вместе с сопровождающими неподалеку от лагеря асийских захватчиков. Наконец позвали. И держали там, на переговорах, недолго. Когда нарочитый вышел и двинулся в обратный путь, когда сблизился, наконец: и широко улыбнулся своей белозубой улыбкой, сомнений не осталось: согласны. Волот вырвал у чернобожьей служанки — Мораны для себя, своих воинов, да для всей земли Трояновой желанные три дня и тем добился, чего хотел. Да, тем и добился! Ведь много воды утечет за дарованное судьбой перемирие. Будет время и подумать, и отдохнуть, и собраться с силой и расставить, как подсказывают размышления, эту ратную силу, что есть и что может прибыть за эти три дня в помощь от восточных антов.

Гонцы только и делали, что баламутили реку и выезжали на холм за рекой, где стоял на вороном, как ночь, жеребце князь Волот и присматривался к сече, что свирепствовала и колобродила, от ярости, и справа и слева, и прямо перед ним. Он уже не прислушивался, с чем прибегают к нему гонцы. Без мольбы-требования, без изнеможенного нечеловеческой усталостью крика знал: все одного просят — помощи, и непременно, и немедленно. А где он возьмет ее, когда все, что имел, послал либо Власту, либо Старку, либо Чужкраю.

— Князь! Нет сил, стоять уже. Позволь отойти с остальными за реку!

— Не позволю! — резко обернулся на голос-крик и придавил своим стальным взглядом того, кто кричал, к седлу. Скажи Чужкраю, а о том, и думать не смейте. Кто отойдет за реку, тот поведет обров в Черн и далее.

— Мало нас, а обры бросают и бросают свежие силы.

— Ну и что? Рубиться надо, а не поглядывать за реку. Все, с этим и скачи к своему предводителю. Другой и вовсе обрывает терпение.

— Князь! Где же обещанная помощь? Старк сказал: «Если не будет ее, не выстоим. Обров вдвое больше, чем нас».

— Скажи Старку: они на чужой земле, а мы на своей. У нас каждый должен стоять за двоих. Отступать разрешаю только тому, кто чувствует себя уже мертвым.

Гонец морщится, как, если бы, от недозрелых яблок, и снова к князю:

— Что же сказать тысяцкому о помощи?

— Скажи, если биться больше не сможет, сразу пришлю. А пока уповайте на собственную силу. А еще на то, что за вами стоят и ждут перехваченной у супостата возможности жены и дети. Берите на зарубку и черпайте оттуда все, чего недостает вам, чтобы выстоять.

Князь круто отвернулся от гонца и сердито сплюнул соленый привкус пота, который попал на губы. Горько слышать, а осознавать и подавно. Чужкрай и Старк просят помощи. Чего же ожидать тогда от всех других? Умудренные годами и опытом предводители, мужи, которые били ромеев, и уличи, которые перемудрили самих ромеев, не поймут: князь ни где-то, он все видит и давно прислал бы желанную помощь, если бы ее имел. Так действительно трудно или запутались в происходящем и потеряли смысл? Один только Власт рубится, молча, и не сетовал на малочисленность дружинников, хотя ему также не сладко. Тарханы Баяна заметили: у Власта отборная дружина — и бросили против него свои отборные турмы. Не так много, как против Старка и Чужкрая? Да нет, не менее, если не больше. Дружинники Власта не так уязвимы, как ополченцы Старка и Чужкрая — вот в чем загвоздка. Ибо, как беспощадно и ощутимо они разят обров и как умело выскальзывают из расставленных супостатом силков, когда они грозятся стать удавкой. Как крылатые змеи носятся по полю. Налетели, сбили брошенные против них турмы — и пошли потопом, так стремительно и сильно, что и мужественный испытывает страх в теле и вынужден трепетать. Были бы все такие обученные и умелые, право, не ушли бы с Днестра и не отступили бы так далеко в землю Тиверскую. Как это произошло и почему произошло? Вот как крепко и уверено стояли, какие надежды возлагали именно на Днестр, реку скоротечную и предостаточно широкую.

Через эту уверенность свою и Ближик сказал: с Тиры ни шагу. Как бы ни сложилось и что бы там ни было, стой в ней, обороняй ее до последнего. Он и стоял, и до сего времени, наверное, стоит. А все остальные ушли, видишь ли, от Днестра, вынуждены были отойти и от Дуная. К несчастью, обе дочери в Тире. Злата, которая жена при муже, Милана, которая гостья Златы. Отправилась в такое безлетье и засела на свою голову. Хорошо, если Ближик догадался выслать их морем на Дунай, а Дунаем — в глубинные селения или еще куда-нибудь. А если нет?

Однако, что это, опять гонец от Чужкрая?

— Князь! — добрался, наконец, до него дружинник и свалился, изнеможенный ранами, из седла. — Беда, княже. Чужкрая убили. Сотенные спрашивают, кто возглавит оставшихся от его тысячи?

Волот оборачивается, хотел, наверное, крикнуть на полный голос: «Все, кто при мне, в мечи» — и замечает вдруг. Редколесьем, что подступал с севера к холму, скачут всадники и немалым числом. Не успевает разглядеть, кто такие, как кто-то из зорких или тех, что заметили всадников раньше, зычно и радостно уведомляет своего князя и всех, кто был при князе:

— Дулебы! Посмотрите, братья, дулебы. Помощь идет! Волот разворачивает вороного, видимо, хочет мчаться навстречу спасительной помощи от Добрита, и не успевает, а может, и передумал вовремя: к нему мчался уже на белом и быстром, как ветер, жеребце предводитель дулебов.

— Князь! — остановился неподалеку. — Тысяцкий Келагаст и его тысяча к твоим услугам.

— Тысяча? Это правда, молодец?

— Да. Князь Добрит сказал: от сердца отрывает, а все-таки шлет.

Волота не может преодолеть радость, что разыгралась в сердце: пришпорил вороного и подъехал к посланцу от дулебов, обнял его и сказал растроганно:

— Спаси Бог тебя юный тысяцкий. Если бы князь Добрит знал, как это вовремя. Если бы только знал! Дружинники твои готовы к сече?

— А как же. Затем и отправились сюда.

— Тогда разворачивай ряды, и дели свою тысячу надвое. Пять сотен возьму я и встану в помощь вот к этим, ближайшим, с остальными пойдешь на выручку к воеводе своему Старку.

И закипела сеча, злее прежнего, и озлобились сердца тех, которые сошлись в битве, еще заметнее, чем озлоблялись до сих пор. Кто-то вкладывал гнев свой и злобу свою только в силу удара, падающего на голову супостата, да еще в осмотрительность, чтобы такой же удар не опустился на него, потому сопел лишь и оглядывался, отдуваясь, у кого хватало их — и гнева, и злобы, и силы — еще и на угрозы и проклятия.

— Это вам за Брайко! — говорил тот, что потерял только что собрата.

— Это за тысяцкого Чужкрая! — объяснял другой, да так зычно, что на его голос оглядывался кто-нибудь из обров и, или сторонился, видя, как падает убитым сородич, или удваивал гнев свой и шел на анта с обнаженной сталью и с обнаженной яростью, что не боялась и стали. — А это за себя, — встречал его тот же ант ударом под сердце, — на тот случай, если упаду, а отплатить будет некому.

Только Келагаст был последователен — каждый удар свой сдабривал одним и тем же:

— Это вам, степные тати, за Мезамира. И это за Мезамира. И это. Клянусь гневом Перуна, бога добра и бога кровавого: пока жив, до тех пор и буду мстить за брата своего, невинно убитому.

Он не впервые рубится с обрами. Тогда еще, как вернулся после беды, с телом Мезамира, в стан князя Добрита, он сказал Добриту: «Пошли туда, где я могу утопить гнев свой и ненависть свою в крови асийской». Князь отказывал, говорил, негоже бросаться в битву с безумным гневом в сердце, должен дать ему время хоть немного остыть и послушаться разума. Но Келагаст оставался непреклонным. И на Днестр пошел, и на Днестре такую засаду и такую погибель устроил обрам, которые шли против него, что Добриту следует пугаться за Келагаста и сомневаться в его благоразумии. Когда прибыла с земли Дулебской рать ополченская, а мужей, которые возглавили бы ее, оказалось немного, пополнил его сотню ополченскими и повелел сотнику быть тысяцким. Это не беда, что он слишком молод. Зато руку имеет прочную и отвагу в сердце не занимать. «Всадники из людей дулебских не ровня твоим дружинникам, — отметил Добрит, напутствуя молодого тысяцкого, — да ты не пеняй на это. Пусть учатся у них и стараются быть вровень с ними, раз нашу землю и народ наш постигла беда».

Келагаст не забывал этого наставления ни тогда, когда тренировал и лютовал тысячу, ни позже, как водил ее в сечу. Уповает на него, как и на свою выучку, и сейчас.

— Анты, берем гору! — кричал в полный голос и пришпорил жеребца, старался вырваться вперед, быть там, где и положено быть предводителю.

И крик этот не остался гласом вопиющего в пустыне. Воины почувствовали в себе, не зная, какую силу, с возросшей ратной отвагой, истово и ослеплено, налетели на обров бурей и, подобно буре, снесли их со своего пути.

— Гора! Гора!

Клич этот, отвагу эту почувствовал позади себя и князь Волот. И не только из уст сотен, которые привел и передал ему под руку Келагаст. Перли на обров, поредевшие сотни тиверцев призывали брать верх над обрами. Ибо уверены были: теперь за ними сила, за ними будет и перехваченная у супостата возможность.

— Князь! — настиг его в сече и встал рядом кто-то и отроков. — Выйди на время из рядов, должен сказать что-то.

— Говори здесь.

— Негоже здесь. Передай кому-нибудь из сотенных рать, тебя там, — показал назад, — там!

— Чьи это выдумки? Кто может указывать предводителю, где ему быть?

Но он сдержал, все же, жеребца и крикнул первому подвернувшемуся сотнику: «Будь за меня», — и снова к отроку!

— Что — там? Кто велел так?

— Сын твой, Богданко.

— Что?!

— Говорю, сын твой. Привел рать свою нам в помощь. Втикачами именуют себя.

Он не слушал дальше. Развернул вороного и погнал навстречу всадникам, которые — видел уже — выезжали и выезжали из леса.

Так уж очень радовался или умножал радость волнением — сам не знал. Единственно, в чем был уверен, — его ждут. Впрочем, ждут не все. Из всадников, вышедших на поляну и остановившихся перед самым полем боя, вырвался один и погнал своего жеребца на сближение с князем и с теми, которые были при князе.

— Отче!

— Сын!

Не далее как на полет стрелы стояло между ошалевших от крови мужей огнеликое творение Злобы и Тьмы — Чернобог и торопил каждого не медлить, спешить на кровавый пир и утолить жажду свою напитком мести: если не рядом, то почти рядом ржали, оповещая мир о безумии человеческом, кони, скрещивались, высекая искры и не только ударом копья о копье — слова о слово, ненависть о ненависть, там, в ветре страстей, лилась кровь, торжествовала злоба, прощалось с земным и цепенело перед неизвестностью загробной жизни человеческое. А тут на ближней округе поля боя, хоть и нехотя, все же покорно улеглась тишина, и брало верх другое царство — Белобога и его доброжелательной дочери Лады. Это они, боги Добра и Согласия успели осенить князей своей умиротворяющей тенью и напомнить им, находящимся на поддающейся Чернобожьему деянию поляне, что здесь вольно забыть об обязанности — быть в водовороте кровавом, как вольно и вспомнить, что один является сыном своему отцу, а второй — отцом сыну. А уж как вспомнили, не замедлили дать волю щедрости, которыми наградила их еще в день зачатия Лада, что на нее не скупился на протяжении всей их жизни Белобог. Обнимались растроганно и расточали жалобы на безлетье, которому позволено было разлучить их; воздавали хвалу благословенному, в божьих действиях, моменту, который свел их воедино и снова обнимались.

— Боги светлые и боги ясные! — первый опомнился и подал голос князь Волот. — Столько лет не виделись. Как ты ныне там, сын мой, на чужбине? Почему именуют так тебя и народ твой — втикачи?

— О, это потом, отче, как сойдемся после сечи. Говори, куда и против кого вести их, втикачей моих?

Волот не сводил с него любующихся глаз. Вот какой муж, и какой князь вырос, после пересиленной в свое время немощью, Богданко.

— Там и без нас справятся уже. Впрочем, сколько есть при тебе мужей, князь втикачей?

— Три тысячи.

— Оп!

— А еще князья Острозор и Зборко ведут своих. У них гораздо больше воинов, чем у меня, поэтому и опаздывают.

— Тогда это и есть она, наша перехваченная у обров возможность. Бери две тысячи скачи туда — показал направо, — к воеводе Власту. Остальных твоих всадников поведу я. Такой силой, думаю, не только на этом поле боя преодолеем обров, но и на будущее закажем им ходить в нашу землю.

XXV

Таким Баяна, пожалуй, и не видели еще. Сидел на привычном для правителя месте в палатке темный и страшный, словно обремененный тучей Перуна. И глаза зажмурил, будто целился на кого-то, и голову втягивал и втягивал в плечи. Вот-вот, казалось, оттолкнется и бросится на первого попавшегося советника, а бросившись, вцепится руками в горло и не выпустит уже, пока не увидит вываленный в изнеможении язык. Да хранит Небо от такого гнева. Было бы лучше не относиться к его совету и не быть здесь в этот злополучный момент. Да так, это было бы лучше.

— Турмы, ходившие сегодня на антов, здесь? — услышали, наконец, его голос.

— Здесь, Ясноликий.

— Тарханы, которые были предводителями в тех турмах, также здесь?

— Кроме тех, достойный повелитель, которые пали смертью храбрых.

— Храбрых у меня нет! — крикнул громким, тем, что гнет к земле, голосом. — Храбрые умирают на пути к славе, а не такой, как этот, позор.

Поднялся порывисто, и повелел тем, кого это касалось:

— Коня мне!

Конюхи не медлили, и каган не медлил. Вскочил на высокого, неугомонного, как и сам, жеребца и предстал перед турмами непокоренным, злонамеренным, еще яростнее, чем там, в палатке, не останавливался надолго. Вздыбил своего Белогривку перед одной из турм — и пошел дальше, вздыбил перед второй — и опять ушел. Похоже, будто искал кого-то и, не находя, произнес.

— Вы не достойны носить имя предков своих, — угомонил, наконец, жеребца и встал там, откуда всем был бы виден, всеми услышан. — Опозорили это имя, а затем себя, роды свои, и по законам племени заслуживаете самой наивысшей кары — изгнания. Но буду милостив. Знаю же: не все испугались и отступили перед антами, побежали с поля боя. В ратных подвигах, как и в ратном позоре, есть предводители. Укажите мне на них — и я освобожу всех остальных от позорного имени отступников и трусов, верну каждому, кто очистится, право называться витязем и аваром.

Турмы молчали, и довольно долго. Каган начал уже хмуриться, втягивать голову в плечи, вот-вот, казалось, потеряет терпение и возопит: «Прочь с глаз моих». Но в этот момент где-то в глубине, послышались сначала возмущенные голоса, далее — шум, еще дальше — споры-нарекания, даже настоящая сутолока.

Баян почувствовал себя удовлетворенным и не спешил вмешиваться. Если так, он может быть и терпеливым, тем более, что большого терпения, кажется, не надо: турмы клокочут уже гневом, выбрасывают и выбрасывают из рядов своих тех, что провинились.

— Карай их, Ясноликий! — требовали. — Это те, что побежали с поля боя. Это их страх стал позором для всех.

Те, кого выталкивали, упорно не поддавались, старались вернуться обратно и спрятаться в толпе людской. Но тщетны были они, их усилия. Кто скроет, встанет на помощь, когда у каждого сердце все еще отсиживается в пятках, а мысль спешит утешиться и оглядывается, радуясь: это же правда, что всех остальных оставят в покое, что этими жертвами и откупятся от беды?

Всех их, от кого отказались турмы, было не так уж мало, однако, не так много, чтобы колебаться. Поэтому, когда Баян обернулся к советникам и спросил, каким будет приговор: пусть трусов и отступников принимают роды свои, идут с ними, куда хотят, или советники намерены наказать их другим способом, — те не колебались уже и не молчали, как прежде.

— Зачем наказывать роды? — сказали. — Или роды виноваты, что эти трусы ввели их в стыд и позор? Будь справедливым, о, Достойный из достойных, карай лучше отступников, и карай их лютой казнью — смертью.

— И так, карай только тех, кто провинился! — требовали турмы.

По одну и по другую сторону палатки Баяна и на некотором расстоянии от него стояли подвластные лишь воле кагана всадники. Стояли и внимательно следили за своим повелителем, а услышав приговор советников, подобрали поводья, отвязали притороченные к седлам арканы. И не зря. Каган обернулся к одним, обернулся к другим и велел исполнить волю большинства. Всадники рванули с места и, подбадривая себя дикими посвистами, криками удовольствия или торжества, бурей налетели на обреченных, ловко закинули на их шеи арканы и потащили, насвистывая и торжествуя, в степь.

Все это произошло на удивление быстро. Когда каратели исчезли, и перед турмами улеглась тишина, не каждый поверил, что приговор выполнен уже, и онемел, ожидая худшего.

— Слава Баяну! — нашелся кто-то из передних и разрядил гнетущее безмолвие приветствием. — Слава непобедимому кагану аваров!

— Слава! Слава!

Всадники подняли к небу мечи и этим клялись Небом в пожизненной верности своему кагану, кричали, ширя темные рты, здравицу — и тем тоже свидетельствовали: они с каганом и готовы на все ради кагана. Пусть скажет, на кого идти — и пойдут, да повелит умереть — и умрут, не посрамивши имени своего, родов своих, тем более имени повелителя.

— Слава и хвала тебе, мудрый правитель! Слава и хвала! — горланили, особенно близкие — тарханы.

И Баян воспринял их хвалу как должное, оценил искренность, с которой произносилась она, а потом и сам расщедрился.

— Авары! — поднял над головой меч, требуя тишины. — Если мы сошлись вместе во взаимопонимании, и стали снова такими, как были — верны себе и уверенные в себе, открою сердце вам, витязи мои, и тем откроюсь весь, как есть. Не затем вел я вас на антов, чтобы вы напугали их силой нашей, завладели всем, что там есть, живностью и утвердились в Антии, как новые властители земли. Обманчивая она эта земля, не такая уж и медоносная, как о ней рассказывают те, кто видел ее всего лишь одним глазом. Другие помыслы владели мной, когда шел на антов, так как и путь уготовил вам другой. Пока вы рубились с ними, послы мои побывали у императора византийского и вернулись от него со счастливой для всех нас вестью: империя согласна: нам за Дунаем лучше, чем у антов, она дала разрешение поселиться на их землях.

И снова гремели окрестности от здравицы, которые произносили аварские турмы своем предводителю — Баяну. Поэтому Баян вынужден был вторично поднять меч, умоляя, чтобы выслушали его до конца.

— Я все сказал вам, витязи мои. Император не просто приглашает нас поселиться по ту сторону Дуная, на плодоносящих землях Скифии и Мезии, он ставит нас между собой и антами и предпочитает, чтобы мы были второй Длинной стеной между империей и славянами. За это, — Баян перевел дух, а пока переводил, еще раз окинул взором турмы… — За это император Византии берет на себя обязанность платить нам каждый год по восемьдесят тысяч золотых римских солид.

Авары торжествовали. Теперь уже не только мечи поднимали над собой, взлетали к небу мохнатые шапки, гремело тысячеголосое «согласны», «слава», «хвала», и так сильно, что даже крайне непреклонный перед воинами Баян смягчился сердцем и высказал что-то вроде умиления.

— Так и велю! — каган снова поднял меч и призвал к тишине. — Так и велю вам, сородичам моим и друзьям: почтите память тех, кто пал на этой земле и заслуживает уважения, да и острите мечи, набирайтесь отваги и силы, чтобы поквитаться с антами за убитых. Пойдем отсюда не раньше, чем рассчитаемся и оставим надлежащую память о себе. Землю же, что отторгли вы у антов, не оставим антам. Слышали, не оставим! Передадим ее союзникам нашим, в намерениях союзных — кутригурам. Пусть обживаются здесь и будут нашей твердыней на земле Антской. Наступят лучшие времена, мы еще вернемся и спросим у антов: как посмели они противиться нам, аварам?

XXVI

Так думал себе Баян или что-то заставило его отменить вышколенные раньше помыслы, поквитаться с антами, длилось до самой зимы, стало бременем для антов и на всю зиму. Как будто и не было больших сечей с обрами, и попыток навязать сечу, проникнуть в глубины Тиверской и Уличской земли и ограбить население. А это заставляло держать на рубежах или вблизи рубежей не только тиверцев и уличей, а и дулебов и вместе с ними росичей и втикачей. Лишь в передлетье, и то, когда начала спадать в Дунае вода, принесли оттуда желанные вести: обры собираются к переправе.

Все облегченно вздохнули, а князь Волот и подавно. Ратные тревоги, размещение на зимовку в Тиверской земле неимоверно большой силы всадников легли прежде всего на него. А это нелегкое бремя. Опорожнены сплошь княжеские житницы и скотницы, опустели и людские. Поэтому трудно было с живностью для воинов, а еще труднее с кормом для лошадей. Вынужден был забирать все, что было у поселян, посылать обозы саней в соседние земли. На беду и князь Добрит занемог. Зимой еще жаловался на удушье и боли в сердце, а с наступлением тепла и совсем слег. Если бы знать, что немощь так надежно погубит его, еще по большому снегу отвез бы в Волынь на санях. Сейчас про это и помышлять не стоит. Вон сколько лекарей и знахарей привозил к князю Дулебскому, а никто не поставил его на ноги. Последний был откровенней всех: «Готовься, княже, к худшему», — сказал Волоту, когда остались наедине, и, кажется, сказал правду.

Чтобы хоть чем-то порадовать слабого, зашел и поведал об обрах.

— Светлый день наступает для нас, княже: обры покидают нашу землю, переправляются за Дунай.

Слабый долго отмалчивался, похоже, будто и не слышал, что ему говорят. А немного погодя, собрался с силами и изрек несколько слов.

— Слава богам. Хотя бы этим буду рад.

Волот не сразу ушел. Хотелось убедить слабого: еще поправится он. Но не помогло ему хотение. На третий день после этого разговора-утешения умер князь Добрит. Перед тем, как умирать, призвал князя Волота и некоторых своих мужей и попросил, чтобы его тело препроводили в прекрасный город над Бугом Волынь — туда, где кровные его и где осталась память о нем.

Теперь тиверский князь и об этом должен беспокоиться. А забот и без такой оказии хватает. И то надо, и второе надо, и десятое вновь надо.

— Князь, — оповещает кто-то из жилища. — Покойника обмыли уже, натерли благовониями, одели. Где велишь положить?

— В гриднице. Там будут прощаться с ним, и отдавать почести ему, все население тиверское.

Хотел было идти, но увидел сына и снова остановился.

— Князь Богданко, — позвал. — Давно хочу тебя видеть.

— Я к вашим услугам, отче.

— Пойдем, есть что-то сказать. Я надолго отлучаюсь из Черна. Знаешь об этом?

— Нет. Куда и зачем?

— Должен сопровождать тело князя Добрита до Волыни и на тризне побыть. Умер он, заботясь о благе земли нашей, обычай и честь велят отдать ему достойное уважение.

— Все это так…

— Я тоже говорю: то обязанность из обязанностей. Откладывать ее нельзя ни на день. А обры не переправились еще, от них можно всего ожидать. И кутригуры не подают вида, что идут за Дунай. Кто-то должен присмотреть за ними. Ты мой сын, тебе и быть в мое отсутствие предводителем рати, всей что есть в Тиверской земле.

— А князья Зборко, Острозор?

— Они, как и рати их, остаются под твоей рукой. Только дулебы пойдут в свою землю, оказывать траур по князю.

Богданко и отрадно было это слышать, и смущало одновременно.

— А что же будет с Миланой и Златой, отче? — заговорил о другом. — Так и оставим их в чужкрае?

— Как — оставим? Должны позаботиться, чтобы вернулись в свою землю. Однако заботиться о том это не сейчас, тогда уже, как уляжется раздор с обрами и будет уверенность, что можно отправиться на поиски.

— И кто отправится?

— Вернусь — подумаем. Впрочем, будет время, то и сейчас думай.

Думать действительно было о чем. Распря с обрами выхватила из антских рядов наилучшего князя Добрита, она уготовила обоим, и отцу, и сыну, еще одну тревогу: тогда, когда погнали в низовья обров и освободили взятый ими полон, узнали от недавних пленников, что обоим их зятьям не пришлось уже радовать всех ни своей ратной способностью ни молодецкой удалью, той чем они памятны в роду. Ближик Тиру, а Кушта Холмогород слишком долго защищали от всадников Баяна, немало положили их под стенами ее, за то оба были телесно и их глаза наказаны. Израненного и обескровленного Ближика кинули в горящую лодью и пустили на воду, а Кушту надели на копье, да так и оставили умирать. Про Милану и Злату пленники одно знают: Ближик посадил их перед тем, как рубиться с обрами, в лодью и послал с верными людьми на Дунай. Может быть, в мирном тогда Холмогороде, и в Холмогород прибыли. Ходит слухи, будто лодью их перехватили пираты. Если это действительно так, то они пленники не аварские — ромейские. Это тоже не лучшее для них. Мы ехали, кто-то плыл, пока не продали на торгах. Кто, действительно, пойдет? Отец? Не тот возраст у него, чтобы ездить. Если не найдется расторопного мужа среди ратных или огнищан, придется ему, Богданке, отправиться. Трое из них осталось после смерти матери Малки, он — наистарейший. Бабушка Доброгнева говорила в свое время: в мире нет слаще единства, чем сердечное единство, а из всех сердечных прочнее кровное. Не подобает ему, который был темный, и имел тогда он любую ласку от сестер, забывать теперь, что они в беде.

Вот только куда отправиться, где и у кого искать? Хорошо, если ромеи, узнав, чьи перед ними дочери, учтут то, что с князя за княжон возьмут больше, чем за рабынь на торгах. А если не учтут? Не должно бы так быть. Ромеи есть ромеи, у них выгода всегда на прицеле. И Злата и Милана не поленятся подсказать: возьмите кого-то из челяди нашей и пошлите к князю тиверскому, он не обидит вас выкупом. Может, отец, именно, это имел ввиду, когда говорил: вернусь — подумаем? Наверняка, что так.

Блуждая в Черне и за Черном, больше тоскуя, чем радуясь встрече со свидетелями отроческих лет (почему — сам не знал), наткнулся как-то на мачеху. Она была излишне встревожена и не к лицу княгине поспешна. А еще светилась в этой тревоге своей такой откровенно видимой светлой расположенности, кровном единстве с ним, что не откликнуться на ее расположенность, нечего было и помышлять. Почувствовал, вскинулся сердцем и ускорил шаг, так как успел подумать, сближаясь: зря он холодно относился к мачехе; видят боги, она не такая уж и чужая ему.

— Беда, Богданко, — не сказала — выдохнула из себя. — Прибыл с рубежей гонец, тревожную весть принес: кутригуры идут на нас.

— Обры или же кутригуры?

— Сказал, кутригуры.

Сам успокоился и мачеху счел нужным успокоить.

— Если так, — сказал и положил успокаивающе руку на ее плечо, — если только кутригуры, то это еще небольшая беда, матушка Миловида. Нас тут вон сколько, угомоним их и отправим прочь.

— Князь-отец сказал, чтобы обратилась, прежде всего, к тебе, если что.

— Спаси Бог и князя, и вас, пригожая хозяйка. Идите к детям и будьте с детьми. Я сам оповещу про все, что грядет на нас, и воеводу, и князей.

Стояли на пригорке все трое. Князь Острозор впереди, Богданко справа от него и несколько сзади, Зборко слева и тоже сзади. Все на рослых, выгулянных в свободное время, жеребцах при полной броне и ратных доспехах.

— Что говорят те, кого послали в дозор? — нарушил тишину Острозор.

— Все то же — ответил ему Богданко. — Обров, среди выставленных против нас кутригуров, нет.

— Здесь, при Завергане, нет. А дальше?

— Дальше тоже. Люди наши ходили к Дунаю. Кроме кутригуров, никого не встретили.

— Боюсь, что это не так.

— Почему так?

— Что он думает тогда, Заверган? Не ведает, какая у нас сила, или потерял всякий рассудок?

— Очень возможно, что не знает, — ответил за Богданка князь Зборко. — Видаки его могли увидеть, как шли из Тиверии тысячи дулебов, и дать ложный отчет: все остальные анты, мол, ушли в свои земли, остались тиверцы, а тиверцы вон как поредели после сечи с обрами.

— Дела-а, — вздохнул Острозор. — Не станем же мы выставлять перед ним всех, кто в лесу и кто скрыт за лесом. Смотри и пойми, мол, на кого поднимаешь руку. Негоже это.

— Почему негоже?

— Пока не знаем истинных замыслов Завергана, не стоит выдавать себя такими, какие есть.

Ведали бы князья антские, какие они, умыслы Завергана, не колебались бы. И вышли бы всей ратью, и нарочитых мужей послали бы и сказали: «Зачем пришел, хан? Перед тобой не только тиверцы — втикачи, росичи, уличи. Тебе ли помышлять о победе над такой силой? Прольешь реки крови напрасно». Потому что хан Заверган колебался все же: идти на антов или не идти, завершить то, что начали от безумия жадные до чужого кметы, или выйти и сказать антам: «Плачу за их безумие и татьбу вражью и тем свидетельствую покорность». Так как, он был такой неуверенный в намерениях своих, достаточно было кинуть на чашу сомнений один-единственный резон, как сомнения взяли бы верх над намерениями и положили бы конец затеянному. Ведь не по своей воле собирал кутригурские тысячи и намерен побить ими антов. Каган аварский висит на его шее. Мало ему того, что вон, сколько воинов полегло в походах против антов, велит сесть теперь между ним и антами и быть его твердыней на Антской земле. А как будешь ею, аварской твердыней, когда этой твердости как у зайца хвост? Должен слушать и второй совет-повеление: «Воспользуйся тем, что князья антские ушли восвояси, и тиверские ряды вон как поредели, сдерживая наши турмы, откинь… антов за Буг-реку. Без этого трудно будет тебе усидеть на Дунае».

Было чему удивляться, слушая такое, и Заверган порывался возражать: не стоит ломать только что заключенный договор; кутригурские ряды не менее поредели, чем тиверские, им и без этого похода неуютно будет на Дунае, — а вспомнил, кому собирается возражать, и смирился.

— Буду подчиняться, — решил, — пока Баян поблизости. Пойдет за Дунай, по-другому сделаю. Будут развязаны руки, а с развязанными руками найду себе совет-решение. Может, помирюсь с антами, и подружимся, помирившись, а может, и вовсе оставлю им землю при Дунае, отправлюсь на Онгул, сяду, где сидел, и плюну оттуда на Баяна. Тоже отыскался друг и союзник. Эти кутригуры забыли, в какой позор он ввел их, какой урон нанес коварством своим и сколько крови пролито из-за этого коварства.

Ей-богу, готов уже был встать и стоять на этом, а пошел после по Тиверской земле, увидел сочные травы на просторных полянах Придунавья, и снова задумался.

«А может, Баян дело говорит? Земля на Онгуле никуда от меня не убежит. И от моих родов тоже. Как пасли, так и будем выпасать там табуны лошадей, овец, стада коров. Однако и эта, Тиверская, тоже не будет лишней, тем более в жаркое лето, когда на Онгуле выгорает трава, мелеют реки, высыхают и без того ненадежные озера-пади, а овцы собираются в кучу и задыхаются вместе, а коровы ходят в поисках пищи и не находят ее. Чем не спасение тогда богатое на сочные травы Придунавье? А сам Дунай, а рыба в Дунае?»

О, натура человеческая, жадностью вскормленная! Когда ты насытишься и скажешь: достаточно? Недавно был трезв хан Заверган, а уже хмельной. Только говорил: сам найду решение, а уже забыл про те слова и нежелание слушаться других, и что другие — недруга своего и супостата.

«А если так надо? — ищет оправдание. — Или я один такой? Или, что вокруг меня, другие? Пусть оглянутся и приглянутся к себе. Да, пусть оглянутся и приглянутся!..»

И не стал сомневаться уже, полетел мыслью искать оправдания. Иметь одну за другой пойманную в реке, на пади, в море рыбу и чувствовать себя изрядно довольным, улыбаться и говорить: «Я сыт». И сегодня, и завтра, и послезавтра так. А усмотрел после, что где-то кто-то имеет больше — и расширил глаза: «Ты смотри!» Прибрал одну за другой козу, затем — коня, корову, насытился молоком, заимел домашнее мясо — и восторжествовал, а восторжествовавши, окинул это все оком своим: «Ого-го-го-го-го-о! Я — царь земной, моей воле покорилась тварь — и одна, и вторая, и десятая. Кто является мудрее меня и счастливее?» А огляделся тот счастливый и увидел и того больше их — и коз, и коров, и лошадей, выпучил от изумления глаза и засуетился: «Как же это? Почему? Где добыть, чтобы иметь столько же, а также — немедленно?» Были времена, когда все ходили, прикрытые шкурой, спали на шкуре и нежились около жены своей, прикрытые той же шкурой. А усмотрели, что кто-то поставил палатку из шкур, затаили дыхание и поклялись: лопнет, а будет иметь такую, а то и лучше. И имели. Не только для себя, но и для детей своих, для всего рода. Вот только удовлетворить себя так и не смогли. Ни тогда, ни позже. Ведь почему, действительно, должен быть удовлетворен человек и почему он, хан Заверган, как один из людей, должен быть удовлетворен тем, что имеет на Онгуле, когда видит и знает: у обров лучше, чем у кутригуров, у антов лучше, чем у обров, у ромеев лучше, чем у всех? Или к лицу правителю племени сторониться лучшего и колебаться перед возможностью иметь лучше?

— Кутригуры! — поднялся на стременах и руку высоко поднял, чтобы увидели его и услышали, что скажет перед сечей. — Все вы предпочли в свое время уйти за Дунай, сесть на плодоносящих землях Скифии или Мезии. И пошли бы, и сели бы там, если бы не коварные утигуры. В счастливую минуту взлета кутригурской силы осквернили они землю нашу и тем обессилили нас, ввели в позор и накинули подневольные путы. Но все преходяще, кутригуры! Случилось так, что мы остаемся все-таки при Дунае и как хозяева этих пастбищ, озер и рек. Союзники наши обры, последовали за Дунай и сели за широким Дунаем, а отнятую у антов землю уступили нам в пожизненное и безраздельное владение. Вы видели, какая она, придунайская земля? Поняли, что это и есть то, что мы искали?

— Да, так! — дружно откликнулись тысячи.

— Тогда поймете и другое: чтобы сидеть здесь и иметь вольготность вместо тесноты, должны пойти на обессиленных в сечах антов и отбросить их за Буг-реку. С нами, сородичи мои, Танга и его воины также!

Первый обнажил меч, пришпорил жеребца и, разворачиваясь, призвал сородичей своих на подвиг и славу. Слышно воины следуют за ним, и идут мощно, всей, что под его рукой, силою. Проникся ощущением той силы, буйством жеребца, что бушевал под ним, а глаз не спускал с антов. Видел же: они тоже не ждут, пока кутригуры сблизятся и вломятся в ихние ряды. Предводители встали уже во главе тысяч, сняли, как и он, мечи, зовут своих мужей, всю рать идти вперед — стенка на стенку, тысяча на тысячу.

Силе противостояла сила. Гудела от ударов копытами земля, гудело небо, волнуясь тревогами земли, потревожено свистело мимо ушей, и лишь сердца человеческие, малые и беззащитные, немели от того гудения в груди. Выбросил каждый вперед копье, припал к гриве коня и пер неистово, на всю конскую силу. Страх перед неизбежным стал повелением неминуемого, а воля предводителя — волей всех. Единственное, что было своего еще в каждом и пульсировал в темени каждого — мысль: как будет и что будет, когда сойдутся с супостатом и ударят копьями о щиты, а мечами о мечи?

Не мог не думать об этом и хан Заверган. Ибо сближался уже с антами и хорошо видел: впереди рядов антов прет на буйногривом жеребце витязь с яловцем на шлеме. Князья. Неужели тот самый, с которым так рад был беседовать когда-то о переправе через Дунай? Идет прямо на него, Завергана. Какой же сейчас будет их беседа и чем закончится? Как и тогда, сердечным согласием или, может…

Когда появились друг перед другом и нацелились друг на друга копьями, Заверган увидел и понял вдруг: перед ним князь, однако не тот, что вел с ним переговоры. Похож на Волота, а все же не Волот.

«Сын» — мелькнула мысль и, видимо, заставила поколебаться сердце, а сердце поколебало руку: сразу почувствовал разящий удар в грудь, там, где был щит, и была надежда на надежное прикрытие.

— Как это? Почему? — спросил, все еще не веря, что он вылетел из седла, падает на землю раненный, и ранен смертельно.

Где-то ржали лошади, слышались гневные, однако удаленно приглушенные повеления и приглушенные, как из-за стены, угрозы и проклятия, а хан ловил это краем уха и думал последним проблеском памяти: «Это все. Это конец. Что же будет с сечей без меня и — с кутригурами после сечи»?

Часть вторая. ОБРЫ

«К тебе идет наибольший и наисильнейший народ, непобедимое аварское племя, оно способно легко отбить, нападения врагов твоих и уничтожить их. Вот почему тебе выгодно заключить с аварами соглашение — иметь в их лице замечательных защитников своей земли. Однако они лишь в том случае будут поддерживать дружеские отношения с римским государством, если будут от тебя драгоценные подарки и деньги ежегодно, а еще будут размещены тобою на плодоносных землях».

Менандр Протиктор, заявление аварского посла императору Юстиниану.

«Господин! Наследуя власть отца своего, ты обязан и друзьям отечества воздавать так, как благодарил он… Отцу твоему, который милостиво вознаграждал нас подарками, мы платили тем, что не нападали на римские владения, хотя и имели такую возможность. Более того, мы уничтожили одновременно тех своих соседей-варваров, которые постоянно опустошали Фракию.

…Мы уверены, ты сделаешь относительно нас лишь то снисхождение, что будешь платить нам больше, чем платил твой отец».

Менандр Протиктор, заявление аварского посла императору Юстину Второму.

«Вы нагло требуете от нас и вместе с тем просите. Думаете, этой неразберихой в речах ваших добьетесь желаемого? Так знайте, ожиданиям вашим не суждено было осуществиться. Вы не обманите нас лестью и не запугаете угрозами. Я дам вам больше, чем мой отец, заставлю вас прийти в себя, если вы слишком уж возгордились. Я никогда не буду нуждаться в союзе с вами. Вы ничего не будете иметь от нас, кроме только того, что посчитаем нужным дать вам в награду за службу».

Менандр Протиктор, ответ императора Юстина Второго аварам.

I

Бабушка Доброгнева, ласковая моя знахарка! Сладкими были ваши слова, еще слаще мысли о божьем повелении — жить в мире и согласии, а народ земной другое, видишь, велит: хочешь быть свободным, независимым, носи при себе меч.

Почему так получается? У бабки слишком древнее понимание закона и благодати или мысли и чаяния благонравия никогда не были и не будут совместимы с тем, что есть? Что-то очень похоже на это. Он так уверовал, в свое время, в то, что говорила его бабушка, весь отселенский народ намеревался вести по ее стопам — найти не только землю-кормилицу, а и землю-мироносицу, а ведь, как обернулось: все-таки повел своих втикачей на битву и один, и второй, и третий раз. Более того, исчезли вот обры, угомонили кутригуров — и будто не по себе стало. Вокруг свой народ, своя земля, есть даже кровные, а сердцу неуютно, чего-то хочет, куда-то рвется. Все-таки к милому сердцу уюту — на Втикач? Впрочем, похоже, будто другой червь точит сердце: не все сделал в Тиверии, оставшись за отца своего. Вероятно, не следовало уповать на уговоры кутригуров прекратить битву, гнать пришлось бы их до самого Дуная, пока не сделал свободной всю Тиверию.

«А если бы произошло то, что болтали кутригуры: в противном случае будут вынуждены обратиться за помощью к обрам? Это новый раздор и новая сеча! Или низовья, в которые оттеснили их, такая великая потеря для Тиверии? Зато не будем соседями с обрами. И кутригуры остались благодарны за милосердие. Эта благодарность немало будет весить в будущем!».

Скорее приехал бы князь-отец. Доложил бы, что сделал без него в Тиверской земле и знал бы уже, так ли сделал.

Поляне, росичи, уличи успели отправиться домой. Вероятно, пируют после сечи, славят богов, себя. Ибо все-таки вернулись с поля боя, с победой — такой, что про нее годы будут помнить. Нет на Днепре обров, притихли, будучи разгромленны, утигуры и кутригуры. А это сладкая радость, тем более для уличей, полян, да и для них, втикачей. Только Тенгри как был, так и остался спокоен. А под боком коварные и жестокие ромеи, да склонные до татьбы обры. Вдруг распахнулась дверь, и на пороге встал слуга:

— Князь, ромейские гости прибыли в Черн.

— Ну и что? Без меня некому дать разрешение на торг?

— Дать есть кому, но навикулярий хочет говорить с князем.

— Ну, тогда вели, пусть заходит.

Гость не замедлил. Был неказистый из себя — слишком мелкий телом, зато вон, какой шустрый. Рьянно переступил порог, измерил быстрым взглядом Богданко и потом назвался.

— Навикулярий Несторий с приюта Фомы.

— Сын княжеский Богданко. Челядь доложила мне: гость и муж от ромеев хочет видеть князя Тиверии. Его нет сейчас в Черни. Я тут за него. Если у навикулярия неотложное дело, могу выслушать.

Несторий еще раз огляделся и, заметив, что слуг нет при беседе, убрал доверительный вид.

— У меня приятные для княжича и его отца новости. Княжны Злата и Милана велели кланяться государю Тиверской земли и заверить его, что они живы и здоровы.

— Правда? — обрадовался Богданко и не стал скрывать своей радости; подошел к гостю, взял за плечи, счастливо и обнадежено посмотрел ему в глаза. — Где же они? Что с ними? Как случилось, что они оказались в ромеях?

Навикулярий почувствовал себя неловко, и вместе с тем утешился, и это ощущение не замедлило засветиться в его глазах.

— В тот день, как лодья с княжнами отправилась к Дунаю, задул супротивный ветер — норд-вест. Ваши лодочники не справились с парусами, и лодью унесло в открытое море. Слава богу, на них наткнулся дромон, на котором находился епарх скифских Томов Виталиан. Он подобрал потерпевших.

— Так они в Томах?

— Да. Находятся под надежной охраной епарха Виталиана. Он велел передать князю Тиверии, чтобы поспешил прийти и забрать их, пока не узнали обры.

Вот как: пока не дознались обры.

— Навикулярий Несторий только с этим прибыл в Тиверскую землю или имеет намерение производить и торги?

— Торг — также, да и вести от епарха, прежде всего.

— На торги будет разрешение, как и содействие княжеское, и не только сейчас, а и потом. А за добрые вести, за достойные мужа и друга поступки будет благодарность от всей земли. И тебе, навикулярию и епарху Виталиану. Тиверцы умеют ценить дружескую благосклонность, а союзническую добродетель, прежде всего. Одно скажи: как долго будешь у нас? Князь Тиверии вот-вот должен вернуться в стольный город. Было бы желательно, если бы ты встретился непосредственно с ним.

— Мне что, — пожал плечами ромей. — Я не спешу. Своим желанием немедленно поговорить с княжичем хотел сказать, что поспешить следует вам. Обры откровенно нагло ведут себя в Скифии. Узнают, что дочери князя в Томах, — епарху не удержать их под своим крылом.

Навикулярий имел вид видимого благодетеля, а Богданко слушал, и чем дальше, тем больше в мысли утверждался: что-то тут не то и не так. Что обры откровенно наглые, в этом нет сомнения. Сомнение порождает другое: ромеи не такие уж несвободные на своей земле, чтобы бояться обров и не быть уверенными, что могут уберечь от них пленниц. Это же не кто-нибудь опасается — сам епарх.

— Я согласен: поспешить надо. Но как? До моря путь нам пересекли кутригуры, союзники обров. Они не пропустят наши лодьи к Томам, тем более сейчас. Может, навикулярий будет такой ласковый и возьмет на себя это благочестивое дело? Тиверия хорошо заплатила бы ему и за перевоз, и за расположение сердца.

Ромей неуверенно развел руками.

— Если бы от меня это зависело. Сестры княжича в руках епарха Виталиана, а епарх сказал: «Если князь Тиверии даст за дочерей десять тысяч солид, он сам доставит их в Черн».

На этот раз Богданко молчал дольше, чем пристало сыну, сидящему уже на столе отца-князя. Боги светлые и боги ясные! Так вот чем объясняется ромейская добродетель: они хотят вырвать из тиверской казны целых десять тысяч! За обычную девушку-пленницу на работорговом рынке берут двадцать солидов и остаются довольны, а за княжон по пять тысяч загнули.

— А епарху не кажется, что это слишком? И весьма, слишком.

— Как?

— Сколько вы берете за девушку-пленницу на работорговом рынке?

— Достойный! — искренне удивляется Несторий. — Так за девку, а это за княжон.

— Я это помню. И все же десять тысяч! Это же не шутки. Тиверия пережила тяжелую и изнуряющую битву, и она разорена. Или епарху не известно, как пустеет в такие времена княжеская казна?

Навикулярий подозрительно-недоверчиво и вместе с тем, видимо, разочарованно скривил губы. Было такое впечатление, что он не только удивляется торговле княжича, — охладел к нему.

— Княжеский сын забывает, — изрек, наконец-то, что было написано на его лице, — забывает, говорю, что я не торговаться приехал, — передал волю того, кто торгует, и слишком высоко стоит надо мной, чтобы без него можно было что-то переиначить.

Сказано негромко, вроде бы и не велеречиво, а сказано вон как много. Возьмет, обернется сейчас и уйдет. И что тогда будет делать он, Богданко, да и отец его, когда уйдет, а там и пустит лодью по течению Днестровскому? Отправиться в Томы и торговаться в Томах? А как отправиться и как будешь выторговывать, когда Злата и Милана все-таки в ромейских руках?

— Епарх был уверен, что договорится с князем Тиверии, — размышлял вслух ромей, пожалуй, заметив Богданково смятение. — Говорил, когда это произойдет, они и дальше могут быть хорошими соседями и друзьями. Пусть княжич знает: все мы и епарх также весьма опечалены появлением обров в Скифии, мы с ними не друзья сейчас, а дальше и подавно не будем.

— Так, может, гость из ромеев и посланник епарха дождется князя Волота? Дело, думаю, стоит того.

— Некоторое время побуду в Черне, однако не дольше, как продам товар, куплю то, что хотел бы приобрести в Тиверии.

— Вот и хорошо. Князь вот-вот должен быть. А будет князь, думаю, договоримся до чего-нибудь.

Он не был до конца откровенен с навикулярием, про себя думал: успеет или не успеет прибыть за эти дни князь — все равно будет время подумать, посоветоваться со старшими, хотя бы и с княгиней. Она, может, и не знает, что имеется в казне князя, зато знает больше, чем кто-либо, каковы намерения отца, как отнесется он к такому выкупу.

Не искал случая. Спровадил навикулярия — и к Миловиде поскорей.

— Мать княгиня, — сказал поспешно, едва переступив порог. — Светлый день настал для всех нас, слышали, мать княгиня!

— Ой! — отозвалась она на его радость и застыла ожидая, — Не князь ли возвращается из дулебов?

— Лучше, — подошел и замер перед нею, поцеловал подол платья. — Злата и Милана отыскались.

Всегда пригожая и ясноликая, Миловида еще заметнее засветились лицом, стала похожа на зорю-ясную, поражающей мрак и светящейся, как звезда из мрака. Несмотря на то, что княгиня она, и не кровная Богданке, бросилась к нему, заглядывает, внимательно, в глаза и спрашивает-допытывается, где они, Злата с Миланой, откуда князь и сын княжий знает о них и что знает. Наконец посадила рядом, утирает слезы умиления и спрашивает, верно ли это, что они нашлись, как далеко от земли своей.

— Навикулярий из Том ромейских только что был у меня и сказал, что Злата и Милана в том же приюте, под наблюдением епарха находятся. Но вот какая загвоздка, матушка княгиня: епарх спас их в бушующем море и хочет теперь, чтобы князь заплатил за это спасение.

— Это уже, как водится, Богданко, — поспешила подтвердить словами и даже коснулась успокаивающе его руки. — Ромеи на то и ромеи, чтобы на все смотреть, как на возможную выгоду.

— Знаю, но, все же, не могу не смущаться. Догадывается ли княгиня, сколько потребовал ромей от князя Тиверии за дочерей?

Она притихла вдруг, то ли прикидывала, сколько мог потребовать епарх, или боялась тех желаний и не способна была преодолеть свой страх.

— Думаю, немало. А все же, так ли очень много, чтобы смущаться?

— Десять тысяч золотых солидов!

Всплеснула руками и на вид погрустнела так же внезапно, как и засияла недавно, однако ненадолго. Но в какой-то момент снова оживилась.

— Не печалься и не поддавайся терзаниям, достойный князь. Прибудет отец, помозгуем вместе и как-нибудь уж соберем эти солиды. Зато Злату, Милану избавим от печали и беды, снова получим радость видеть их, быть, как и были, вместе с ними. По себе знаю, как им там, бедняжкам.

— Боюсь, соберем ли такие солиды, и потому пришел к матери княгине на совет. Что знает она о княжеской казне? Есть в ней что-то или нет? Я просил навикулярия торговать у нас и ждать князя Тиверии. Но если отец не поспешит и не прибудет ко времени его отплытия, должен сказать ромею: даем мы епарху Томов желаемые солиды, как выкуп за сестер, или не даем.

— Как бы там не было, ласковый Богданко, говори: даем. Что-то есть в казне, что-то займем у мужей-владетелей.

— Уверена, матушка, что займем?

— Ой! Конечно, как же не уверенна, о свободе идет речь. А когда речь идет о свободе, можно ли думать и колебаться?… Хоть лопни, а должны сделать все, чтобы дочери наши, а твои сестры, были свободны, все-таки с нами и все-таки на своей земле!

Уверенность ее, как и желание пожертвовать всем, имеющимся достатком, а также избавить от беды обездоленных, добавили уверенности и Богданке.

«А действительно, — подумал он, — пристало ли колебаться, как быть, когда Злата и Милана зовут: помогите?»

— Спаси Бог, — поднялся и вежливо поклонился Миловиде. — Спаси Бог, ласковая княгиня, за твердость намерения и духа, что дали мудрый совет. Так и скажу навикулярию: «Вези сестер, будет за них то, что просишь».

Хотел сразу же разыскать ромея и сказать:

«Так и так, я согласен», — и на какой-то из ступеней, ведущих к Несторию, остановился и задумался: а не набьет ли этой поспешностью и без того слишком высокую цену? Правда, и впрямь набьет. Договорились же: встретятся после завершения торга. Глядишь, в это время вернется и князь Тиверии, а не вернется, решение примет он, княжич. Так пусть так и будет, как договорились. Удовольствие, как и радость, показывать не следует.

II

Земля на Втикачах и небо над Втикачем богата соблазнами, чуть ли не самая соблазнительная среди них — плодородные нивы в долинах, мягкая теплота над долинами. Проходит второй десяток лет, как поселились здесь по милости киевского князя тиверцы, ни разу не изведали, что такое пагубная жара в разгар лета и — ветры-суховеи из пустынного Леванта. Только и горести было, что выпало осваивать необжитые окраины Заросья и испытывать сильные морозы, снежные заносы в этих окраинах. Наступала теплынь — удостаивались и благодати, а более всего в передлетье, когда изобилуют зеленью долины, начинает медоносить лес. Стелется тогда от края до края зеленое море трав, наряжается в новые одежды закурчавленные верхушки деревьев по оврагам, радуется плодоносию Матери Земли и славит землю-плодоносицу многочисленная птица — в лесу и в поле, особенно над полем, в том небе, где томится от щедрот Хорса воздух и откуда открываются не отдельные, а соблазнительные для глаза окрестности, — вся земля.

Всадникам, что направлялись к Втикачам ранним утром, и вдоль Втикачей — тогда, как благословлялось на свет, было не до окрестностей и не до соблазнов в окрестностях: над рекой клубились туманы, пусть не те, что пробирают до костей, но, все же, густые и повсеместные. Разве за такими присмотришься к чему-либо? Смотри за едва проторенной просекой и держись просеки — вот и вся твоя забота. Зато, когда вышло из-за горизонта румяное, после ночной купели, солнце и брызнуло на долины золотыми стрелами Хорса, и княгиня, и сопровождение ее засветились лицами и стали оглядываться, как тают под теми стрелами густые и повсеместные еще туманы, как корчатся, тая, и отступают ближе к лощинам, опушкам и оврагам. Из седых стали белыми и оттого какими-то причудливыми. Жмутся к земле и сгущаются, жмутся и сгущаются, как-будто просятся оставить их хотя бы в этой до предела сгущенной малости. Залитые солнцем долины набирают от этого бескрайную красоту и бескрайное искушение. Такое, что хоть останавливайся и любуйся ими. Ведь не всегда есть возможность видеть, ибо заботы дня укорачивают и укорачивают возможность наглядеться земными искушениями, не говоря уже о бескрайных.

На какое-то время река круто выгнулась направо и выскочила на редколесья, а там и в поле. Довольно широкое оно было здесь, такое широкое, как нигде. По одну сторону пути, что оставил изогнутую луку реки и шел теперь полем, что лежало под солнцем и гнало ленивые волны чистой и дородной ржи, по другую — кипела белым наводнением гречиха. От ржаного поля наплывало на всадников только величие, а от гречихи красота — и медовые ароматы. Такие пьянящие, дух захватывали.

Княгиня Зорина первый захмелела от них и остановила жеребца.

— Чье это поле? — обернулась к сотенному.

— Общинное, достойная.

— Знаю, что общинное. Владетели у нас не имеют еще своего поля. Какой общины, спрашиваю?

— Закутской, пожалуй, она соседствует с нашей.

Помолчала, оглядываясь на поле или на различия, которые отличали обработанные человеческими руками поле от необработанного, и потом добавила, отправляясь:

— Хорошо ухожено поле. Прошлым летом, помнится, не было таким.

— Нового ролейного старосту выбрала община, поэтому и поле стало неузнаваемым.

— А почему я не знаю о том?

— Наверное, князь Богданко знает, при нем выбирали отмина.

Пришпорила сильнее, чем прежде, жеребца, вела впереди и молчала. Только осматривалась вокруг и являла удовлетворение свое, оглядываясь. Обширность, дородность ухоженного общинного поля радовали ее, то ли отмины, что отличали ухоженное поле от неухоженного, того, что лежало ближе к лесу, свидетелем прошлого и напоминало о прошлом? И то и другое, наверное. Вот какое буйнотравье было на месте поля недавно, как щедро засевались долины цветом вместо хлеба, темно-красным, желтым, белым, синим, снова темно-красным и снова белым и синим. Или нечему радоваться княгине, что не стоит в стороне от общинных забот своего мужа, оставшейся вместо него хозяйкой всей Втикачи и дает порядок как общинным, так и ратным делам на Втикачи?

Мужи гнали и гнали вслед за Зориной лошадей, пока снова не оказались в лесу, а там — у реки.

— Переправимся на противоположный берег, — повелела княгиня, — Оттуда подступы к Закутской башне.

— Что ты, достойная! — силился отговорить ее сотник, — то уличский берег, там нас могут признать супостатами и повести как с супостатами. Да и свои посмотрят на наше появление разве не так же.

— Ничего. Зато проверим, как следят на башнях, зная, что идет брань, что супостат всегда может объявиться на рубежах нашей земли, и объявиться неожиданно.

С княгиней да еще предводительницей рати в княжестве не приходится спорить. Поэтому и не спорили всадники. Молча, согласились с нею, молча, направились через Втикач. Река не такая уж и широкая, однако, беспокойная, быстро и мощно несет свои воды в ту, что звали в низовьях Синюхой. А быстрина сносила лошадей, сносила и всадников, набегала неумолимо и не давала мелкими, на беду частыми волнами перевести дыхание. Хорошо, что длилось это не так уж и долго. Да и противоположный берег в том месте, где переправлялись, не был такой крутой, как выше по быстрине. Переправились через нее и сразу же выбрались на твердь, а уже на твердом сняли с себя чадиги, выкрутили, как только смогли выкрутить, не снимая, одежку.

Княгиня, хотя и отошла подальше от мужей, сделала не больше, чем мужи.

— Довольно, — повелела. — В пути, под стрелами Хорса будем обсыхать. Лето сейчас, не зима.

До ближайшей, Закутской башни не такая уж даль. Однако ехать надо было нехоженым лесом. Пока пробились сквозь него и приблизились к пути, что вел на башню со стороны уличей, и сами измучились, и коней измучили до предела. Во-первых, петляли зарослями, будто лис по лесу, а во-вторых, должны были прокладывать себе в них путь мечами. А это не только пота, но и крови нередко стоило. Кто был неосторожен и поцарапал, пробираясь между причудливо сплетенными ветвями, то лицо свое, то руки, а уж кому-то и порядком досталось!.. Действительно, на татей-бродяг стали похожи. Зато княгиня вон, какая довольная была. Как же, целая ватага верховых людей приблизилась к башне, не слышно, подступили к ней со стороны чужой земли, а на башне и ухом не повели. Те спали после ночных часов — и спали, конечно, сном праведников, — те варили кушанье и менее всего думали о появлении княгини и еще со стороны земли уличей.

— Мы не далее, как позавчера были у них, — оправдывал себя и часовых своих десятский. — Говорили, утигуры побиты на южных рубежах земли ихней, обры также разгромлены и отброшены прочь. Если и идет сейчас сеча, то где-то при Дунае, а это, достойная княгиня и без меня знает, вон как далеко.

— И вы поспешили поверить и уверовать в то, что сказали поселяне-уличи. А что говорила я, ваша княгиня, когда посылала на эту башню? О том забыли? Это пустили на ветер?

Десятский молчал и тем еще больше добавлял княгине злости.

— Завтра придет на ваше место другая стража, — пообещала и этим, кажется, удовлетворила себя. — Вы предстанете перед княжеским судом и будете судимы за недостойные воинов и защитников своей земли поступки.

Пригрозила и двинулась из башни, суровая и неумолимая, решительная в своих намерениях, а в этой решимости совершенно равнодушна к тому, что дважды сама купалась во Втикачке и купала воинов, которые сопровождали ее. Как будто все это какое-то удовольствие, будто нельзя было остаться на некоторое время у реки и обсушиться.

«Крутая норовом, — определил мысленно сотенный. — Ей-богу, гораздо круче, чем сам князь. Такая, действительно, осудит, если что, ни на мгновение не поколеблется».

Попадались на пути скотоводы, но разминулись сами по себе, интересуясь, чьи они, как поживают, попадались селения, тоже поворачивала и спрашивала, устроены ли все, что нужно приготовить перед жатвой, пожнут ли и свезут зерно к овинам, если мужи не прибудут с поля боя вовремя?

— Будьте усердны, — советовала, — и не будьте жалостливы. Отроков ставьте к делу — и на жатву, и на молотьбу. Пусть знают: в отсутствие мужей это наидостойнейшая их обязанность, и, равная ратной обязанность.

Одни обещали и раскланивались, другие жаловались: как пожнут и свезут с поля зерно, когда рук мало, а лошадей еще меньше.

— Говорите об этом ролейному старосте, пусть позаботится, чтобы могли справиться и с тем и с другим, а увидите, что не справитесь, к соседям должно обратиться, не помогут — ко мне. Хлеб — наши наибольшее достояние, крепость здоровья и жизни. Уродился он этим летом щедро, не упустите божьих щедрот, соберите и ссыпьте в житницы, следующим летом может не уродиться.

Вероятно, всю землю намеревалась объехать, все узнать и всех напутствовать — не миновала ни одного села, а в селе — каждой общины. Тогда уж угомонилась, как достигли крайних на заход солнца, а среди крайних — и сторожевой башни, стоявшей на пути, по которому отселенцы пришли сюда из Тиверии.

Ее встретили здесь, как положено, и, что больше всего удивило сотенного и его сотню, — как-то непонятно радостно.

— Как хорошо, достойная княгиня, — призналась стража, — что ты прибыла: есть обнадеживающие вести из поля боя.

— О, так? Какие же именно?

— Обров и их союзников кутригуров разгромили на Тиверской земле. Заключен договор, по которому обры обещают пойти или пошли уже за Дунай, а в Придунавье, правда, в незаймище остаются одни кутригуры.

— Хвала богам!

— Да, слава и хвала!

— Кто принес эти утешительные вести?

— Гонец из Тиверии, от князя Богданка.

— Приведите мне его.

Княгиня Зорина не была уже, как перед этим, суровой и неумолимой. В одну секунду сбросила с себя напущенную на рубежах строгость, стала не правительницей — просто женой, а еще ровней всем и другом для всех. Увидела гонца и убедилась, что он все-таки гонец, и обрадовалась, не зная как, спрашивала и спрашивала, как вопрошает в таком случае каждая жена: где князь, что с князем и его ратью, как долго он еще будет там, на месте недавних битв, а допытавшись и убедившись: рати славянские перехватили у супостата славу и перехватили возможность, наступил желанный мир, а с миром вернется под каждую втикачскую кровлю благодать, — перевела дух и прикрыла в сладком покое глаза.

— Принесем жертву добрым богам. Здесь же, на этом счастливом месте, в этот утешительный для всех момент.

Вновь она стала властной и торжественной, как всякая жрица, и благодарна богам за одержанную над супостатом победу. Славила Перуна, Хорса, Даждьбога и обещала, снова славила и снова обещала: народ земли Трояновой не забудет их покровительства, воздаст должное их покровительству и воздаст достойно. Вернется с поля боя рать — по всей земле задымят капища, вся земля явит солнцеликим свою щедрость и свою благодарность.

Возвращаясь в Детинец, Зорина утешала себя уверенностью: наконец-то избавится бремя княжеских обязанностей, давать лад очагу и детям. А не произошло того, что обязанностей и вовсе стало больше. Князь не объявляется и не объявляется, а княжество обрадовалось добрым вестям и захмелело, но не тем, на что надеялись, а хмелем. Думала, жены не покладая рук, заботятся, чтобы мужи, вернувшись, довольны были ими и тем, что готовили для детей, общины, а эти жены взяли и обезумили на радостях, не о жатве заботятся, о веселом застолье с мужами-победителями. Только и делают, что шлют в Детинец послов и спрашивают у княгини: «Где рать? Почему есть примирение, а мужей нет?…»

Как будешь спокойной и доброй с такими? Должна напускать на себя вон какую строгость, а еще бывать в селах и присматривать за порядком, которым желает порадовать князя, давать наставления тем, которые сами себе не способны их дать.

Возвращаясь однажды из таких посещений и думая в пути, ехать уже в княжеский Детинец или завернуть еще в одно село, увидела вдруг: с высоты в долину медленно двигалась вереница ратных мужей — впереди всадники, за всадниками обозы, вновь всадники и снова обозы.

«Все-таки идут… — вскинулась сердцем. — Все-таки оставили Тиверию и идут!»

Пришпорила жеребца и погнала наперерез воинам. Знала: это не втикачи. Были бы втикачи, давно свернули бы в стольный Детинец. А все же не могла не поспешить и не поинтересоваться: кто? откуда?

Так и спросила, когда подъехала и осадила перед обозом напуганного своим беспокойством жеребца:

— Кто будете, люди?

— Поляне, сестра пригожая, и росичи.

— С поля боя идете?

— Да, так.

— Что же несете оттуда?

— Перехваченную возможность, покой.

— Слава богам! И вам слава, мученики битв!

— Мученики остались на поле боя, достойная. Мы — те, что взяли верх над супостатом и знаменуют собой славу в битвах.

— Каждому свое, да. А рать втикачская, князь Втикачи тоже отправились за вами?

— Да нет, втикачи на прадедовой земле, при князе Тиверии остались. Позже будут.

Говорили, что и гонец Богданки, а он так радовал своими рассказами сердце: это, правда, что произошло примирение, что ее муж и князь, жив, не на этой, так на следующей, а не на следующей, то уж через ту неделю, а будет дома.

Такая услащенная была этими добрыми вестями, или передумала, убедившись, — не поехала в тот день ни на недалекое отсюда село, ни еще куда-то, направила жеребца к княжескому жилищу и к жилищу своих кровных. Дети ее не предоставлены, разумеется, сами на себя. Старшие — Славомир, Радогост — отроки уже, отданы в младшую княжескую дружину приобретать ратные навыки, младших оставляет, когда едет из Детинца, на руки наставницы. И все же наставница есть наставница, а мать есть мать. Если могла бы быть и днем и ночью с детьми, смотреть за каждым и чувствовать, что каждому надо, что у каждого болит. Хорошо тогда посещать очаг, когда есть в нем заботливая огнищанка. Да, не огнищанин и не челядник, тем более, все-таки огнищанка, продолжательница рода и ревнивая хранительница родовых обычаев. А что будет в ее жилище и — с жилищем, если и дальше так будет складываться: муж — в походах и на полях брани, а она — повелительница Втикачи вместо мужа? Или тогда этот обычай будет известен и соблюден, ибо взлелеян и вознесен превыше всего? Или должна утешиться другим — что он бдит, чтобы был порядок и покой во всей земле? И об этом кому-то следует заботиться, да. Но кто позаботится о роде, о наследстве рода — обычае, если не позаботится мать?

Скорее возвращался бы князь и брал на себя заботу о земле, мощи ее. Детей, как и очаг, желанные блага в очаге, Зорина с удовольствием возьмет на себя. И охотно, и надежно, так надежно, как брала до этой заварушки. Разве он, Богданко, не радовался этому, не говорил: «В твоем сердце, конечно, моя Зоринка, так много огня, а в мыслях, деяниях — здравого смысла, что мне ничего не остается, как быть уверенным, что из тебя вышла и заботливая мать, и недремлющая огнищанка, и жена-услада».

В Детинце, а, тем более, в тереме она вновь объявилась такой, какой дети и слуги отвыкли ее уже видеть. И видом светилась и обнималась светлея, как и ее девочки, и смеялась и ласкалась с ними, как не ласкалась с того самого дня, когда князь протрубил тревожный путь и оставил всех в тревоге. А уж что щебетала своим наименьшим и наслаждалась радостью, что сияла на их довольных личиках, ой, Боженьки! Оставалось бы только созерцать эту радость и дивиться маминому утешению, если бы не были так малы и не жаждали видеть маму еще радостнее, чем есть.

— Уже будете с нами, мама? — поинтересовалась старшая, Гостейка.

— Да, уже буду с вами, дети мои милые. Вижу, заскучали без мамки. Только безутешно или и плохо чувствовали себя без меня?

— И безутешно, сладкая наша, и плохо. В лесу кукушка кукует, оповещает всех: «Принесла вам, люди, ключи от рая», — а выйти без мамы не свободно. На подворье горлица воркует, зовет и зовет, чтобы приходили и посмотрели, как она гнездышко вьет, а нам снова не свободно. Потому что слугу страх охватил, а наставницу терзания, только и делает, что Чура выспрашивает: где муж, что с мужем?

— Потому что ей же тревожно, Гостейка. Сеча шла, Морана свирепствовала.

— Будто воины, имеющие мечи, копья, боятся Мораны, — храбрится, старше Гостейки на два года, Ярослав.

— А то нет? — мать ему.

— Да ведь нет. Махнет один с другим мечом — и уже нет Мораны, убежит куда попало, чтобы дальше от воинов и той напасти, которая может быть, когда слоняется между воинов.

Мать не смеет возражать. Верит отрок, что так, — и пусть верит. Когда-то сам пойдет на битву, будет вернее и надежнее, если пойдет с этой верой, а не со страхом перед Мораной.

— Может, и так, — ответила, погодя. — Право, так, потому Мораны действительно уже нет, милые мои голубчики. Сейчас видела полян, возвращались с поля боя. Сказали: выгнали обров из земли Трояновой, за Дунай пошли. А если так, и Морана угомонилась. Мир идет по нашей земле, поэтому вскоре и отец ваш, и муж наставницы — все придут, и поселят радость в жилищах и развеселят нас не хуже кукушки, принесут весть о наступлении погожего дня.

Ярослав только храбрился, слыша мамины радости, а Гостейка с Жалейкой и в ладошки хлопают: князь-отец приедет! Князь-отец приедет!

— Я пойду и скажу об этом наставнице, — додумывается наименьшая. — Пусть прогонит терзание, пусть знает: для всех нас — и для нее тоже — настал желанный светлый день.

Зорина милостиво соглашается, а про себя думает: «У Жалейки добрее, чем у других, сердце. В кого же это она пошла: в отца своего, князя Богданко, или в мою маму Людомилу? Право, в маму Людомилу, ибо лик имеет мамин».

Чувствовала, гордится этим, а заодно и больно ей от этого: чем заплатила она своей достойной маме за ее доброту? Да, чем? Пошла против ее ревностного крика-испуга, крика-плача: «Не смей и думать о том!». Взяла и бросила на произвол судьбы: будь, как можешь, и живи, как знаешь.

«Должна искупить теперь эту свою вину и знаю чем, — подумала. — Вложу в сердца моих деток ее добродетели. За старших двух не уверена уже — те в княжеской дружине, там свои обычаи и законы, как и свои наставники, а меньшим должна вложить в сердца и взлелеять в сердцах все, что надеялась вырастить во мне моя мама. Может, это не все будет искупление, но какое-то будет все-таки».

Вздыхала сдержанно и старалась погасить в себе внезапно рожденную боль беседой с детьми и заботами о них: спрашивала, накормлены ли — и довольствовалась дружным заверением: «Да»; интересовалась, купали ли их — и снова довольствовалась: челядь же знает свое дело: еще спрашивала, хотят пойти завтра с мамой за Детинец — и слышала дружные, вместе с этим не только девичьи, а и сыновьи, голоса: «Ой, да то ж, мама, наибольшее наше желание!»

— Так на этом и решим, голубята мои! — обнимала всех сразу и прижимала к себе, а прижав, купалась в светлой радости чад своих и перенимала их светлую радость.

III

А князя Богданки, и воинов, ушедших с Богданко, не было и не было. То ли заждались все встречи с ними, то ли трудности в быте без мужей слишком подпирали, не стало терпения у одной из жен, не стало у второй, а этого оказалось достаточно, чтобы не стало его и у всех других: собрались однажды всем Детинцем, а может, и селами, что соседствовали с Детинцем, и отправились в терем княжеский, сняли караул с терема:

— Позовите нам княгиню! — повелели слугам.

Челядь следила за воротами и не спешила слушаться, но, все же, колебалась: сказать или не сказать княгине, какая беда нависла над всеми, кто в тереме, но княгиня сама услышала шум и не замедлила предстать перед втикачскими женами.

— Что привело вас, огнищанки, к княжескому терему? Вижу, взбунтовались и гневны в заварушке своей. На кого и почему?

— Терпения уже нет, княгиня. Обры повержены, а где наши мужи? Почему князь держит их в Тиверии?

— А Тиверия, чья есть? Она чужая вам?

— Не чужая, но почему князь засел в ней? Шли, княгиня, гонца, вели, пусть возвращает нам мужей наших!

— Да! — подхватили стоголосо. — Шли гонца и вели, пусть возвращаются уже домой! Нива созрела. Что будет с хлебом, если пожнем и не свезем вовремя? И что будет с нами, если будем жать одни?

Поднесла резко руку и тем усмирила изрядно возмущенную толпу.

— По-вашему, ни князь, ни мужи не знают, что во Втикачи созревают поля? Есть, значит, потребность быть еще в Тиверии и следить за супостатом, что осел на южных рубежах земли нашей и не дает причин быть уверенным за него. Разве забыли: ратная обязанность — над всеми обязанностями обязанность.

Минуту длилась умиротворенная тишина.

— А если все они вместе с князем легкомысленичают? — послышался отдаленный, где-то с противоположного конца голос. — Что если пошли гостить к кровным и засели у кровных?

Снова были слишком едины и взбудоражены, однако Зорину не пугала и их взбудораженность — в мозгу заискрилась в этот момент веселая мысль и склонила к шутке.

— Так вот, что больше смущает одних и других: боитесь, чтобы мужей ваших не пригрели хлебосольные тиверские жены.

Какая-то только улыбнулась смущенно, а какая-то и засмеялась. Смех этот подхватили, однако не так дружно, чтобы чувствовалось полное единство между тем, что было на сердце и устах княгини, и тем, что в мыслях толпы.

— Вот что скажу вам, — остепенилась Зорина и приняла достойный княгини вид. — Гонца я могу послать, это не составляет большого труда. Но не хотелось бы предстать перед князем и мужем своим такой бедной на разум, как появились вот вы передо мной.

Жены смотрели на нее, как если бы телки на новые ворота.

— Не поняли, вижу. Так скажу больше: идите к своим детям и будьте терпеливы. Мужи ваши не засидятся в Тиверии дольше, чем успеет доскачить до них мой гонец. Если этого не произойдет, тогда я признаю себя бессильной в мысли и сложу перед вами обязанность.

Зорина не ошиблась, даже представила себя перед всеми и утвердила в мыслях всех как провидица: на третий день после женской сходки у ее терема затрубили рога на рубежах Втикачской земли, а вскоре прискакал в Детинец и гонец от князя.

— Воспряньте духом, люди! Светлый день настал: рать втикачская возвращается с поля боя. Слышали, с перехваченной славой и перехваченной возможностью возвращается домой!

Трубы, в них трубили на радостях, быстро донесли эту весть в окрестности, и с тех окрестностей стали съезжаться в стольный Детинец люди — жены и дети, те, кто послал на битву с супостатом мужей, и те, кому некого было посылать. Потому что это немалые вести и радость тоже большая: рать возвращается, и не опозоренная — озаренная славой. Не думали о том, все ли возвращаются, кого ждет светлый день, а кого — черная печаль. Возносились и возносились вдоль пути, светились видом и надеялись: вот-вот дождутся уже тех, кто несет на знаменах славу своей земле.

Вышла к народу и княгиня. Стоит, одетая в складный праздничный наряд — теперь на ней белое, вышитое по подолу и на рукавах платье, поверх платья накинута темно-красная епанча, такая же, как и платье, шапка-калансува из пурпура — и старается сдержать себя, не поддаться искушению, как поддаются другие, и заглянуть вдаль, не едет ли уже князь.

Она сама была на месте, вблизи ворот. Рядом сыновья-соколы дочери-горлицы, а еще огнищане и огнищанки. Одни как и княгиня, смущались и ждали, другие имели и обязанность ожидая: наготове держали то, что могли преподнести, поздравляя князя с победой.

— Идут уже! — увидел кто-то из передних и объявил всем.

— Да, едут! — видят и все остальные, а те из огнищан и поселян, стоящих ближе к лесу, произносят уже здравицы, так звонко и зычно, что княгине кровушка заливала лицо, чувствует, что дрожат ноги, однако берет из рук огнищанки хлеб-соль на красочном полотенце и идет навстречу своему любимому мужу и князю-повелителю, который, видела уже, отправился к ней, сиял всем своим доброликим видом.

От всего рода и всего народа втикачского славили князя и его воинов с перехваченной у супостата возможностью и поднесли в знак благодарности за спасение от зла и напасти дары земли нашей — хлеб и соль.

Князь Богданко мгновенно спешился, поцеловал сначала переданные ему дары, затем — княгиню, детей своих, поклонился народу, что славил его здравицей, а потом взял на руки маленькую, Жалейку, и велел княгине:

— Я пойду с детьми, огнищанами к народу, буду завершать торжество встречи воинов с народом, а ты поспеши к обозу и встреть, как подобает, гостью.

Она опешила и посмотрела на своего повелителя.

— Кого именно? — не выдержала.

— Мать Людомилу.

Знала, ей, княгине, не пристало высказывать воинам, как и народу, то, что бурлит сейчас в сердце и волнует бурной радостью, как и тревогами, сердце. Да до воинов ли и до народа ли было, когда она услышала из княжеских уст, что к ней прибыла мать Людомила. Боги светлые, боги ясные, это же не кто-нибудь — мать! Надеялась ли на такое? Будет князь в Тиверии, думала про себя, выберет время и посетит, а наведавши, узнает, что с матерью, как там мать. На большее и не смела надеяться. Достойна ли этого большего, когда вон, какая неблагодарная была со своей пригожей и самой ласковой, из всех ласковых, матерью? Мгновение ясное, мгновение счастливое! Какая же она есть сейчас, через двадцать щедрых на беду лет?

Бежала и бежала мимо мечников, миновала и разминулась с мечниками, а обоза не было и не было. Уже и поселян, вышедших встречать ратников, миновала, уже и пути для нее не стало, все, до самого луга заполнено всадниками. Но это разве неприятность для таких, как княгиня Зорина? Идти лугом, но, все же, идти. Пусть не бежать уже, однако идти и идти, пока не дойдет до обоза.

— Где обоз, воины? Далеко ли до обоза?

— За той сотней уж будет, достойная, — узнал кто-то ее и поспешил с советом. — Встань и жди, сейчас подъедет.

— К матери спешишь, княгиня? — не замедлил поинтересоваться и захотел оправдать спешку Зорины другой.

— Да.

— Уже недалеко. Встань, действительно, и жди.

— Спаси бог за совет, — сказала, но останавливаться не стала. Разве до того, когда сама уже видела: вот он, княжеский обоз, а там мать.

Спрашивала возниц и приглядывалась, приглядывалась и снова спешила и выражала тревогу свою всем, у кого спрашивала, пока не услышала вдруг: «Доченька!»

Встрепенулась и снялась, как если бы испуганная птичка, действительно не бежала — летела навстречу маминому зову.

Возница первый понял, какой будет встреча старухи с княгиней, и съехал на обочину. Не успел еще остановиться, как Зорина была уже рядом. Совсем забыла или не хотела помнить, что ей не подходит давать волю сердцу, особенно слезам, обнималась со своей матерью и плакала, целовала лицо ее, руки и снова плакала и благодарила сквозь плач за то, что решилась и приехала к своей Зорине, что не имеет гнева на Зорину.

Людомила была спокойная, похоже, не так расчувствовалась, встретившись, как удивилась, чего это дочка так сильно плачет, или ей плохо здесь за любимым мужем? Все-таки правда, удивилась и встревожилась, поскольку здесь же и высказала свою тревогу.

— Не плохо, мама, нет. Так тосковала, не видя вас, так счастлива, что вижу.

Не садились уже в закрытую и довольно уютную повозку, шли отдельно от всех и спрашивали друг друга, останавливались, удивленные или утешенные добрыми вестями, и снова шли, и говорили, и склонялись друг к другу, право, не замечая, что происходит вокруг них, какая радость изобилует рядом, особенно около Детинца, где воины обнимаются уже с кровными и радуются встрече. Тогда уж опомнились, как приблизились к человеческому водовороту и увидели: князь стоит на верхнем крыльце своего терема и просит у всех тишины.

— Люди! — послышался его зычный голос. — С миром вас, с вожделенным покоем! Даю три дня на семейные радости и зову всех прийти потом на тризну по убитым, на княжеский пир по сече победоносной.

Толпа откликнулась на этот клич зычным согласием, славила князя-победителя и бушевала уже, спеша каждый на свой лад.

Поспешила и княгиня с матерью в свой терем во втикачском стольном городе.

IV

Тризна началась принесением жертвы Перуну. Неподалеку от Детинца, в темной роще над Втикачем пылал при развесистом дубе костер, чувствовался запах щедро пролитой крови, безмолвно стояли, прикованные мыслями к божьему дому в дубе, втикачский люд. А князь протягивал руки и зычно говорил, обращаясь к дуплу бога-громовика:

— Великий боже, громовержец Перун! Прими дары наши, а с ними и низкий поклон перед ликом и именем твоим за дарованную победу над супостатом, за силу, что послал нам в руки на поле боя и за ясность ума и прочность сердца, которыми одарил каждого в трудное для родов наших время.

— Прими, господи! — вторили князю люди.

— Будь и впредь милостив к нам, Перун. Множь нашу силу, поддерживай победоносный дух и острый меч, а более всего отведи от нас намерения вражеские.

— Отведи, боже, злые намерения!

— Встань на страже земли нашей и народа нашего! Оборони от зла и несчастья!

— От зла и напасти оборони, Перун!

— Уповаем на это и воздаем дань, уповая!

Князь взял в руки серебряную тарелку с жертвенной кровью и вылил кровь в огонь. Пламя всколыхнулось, зашипело, казалось, погас на миг. Но после той минуты забушевало сразу, и с такой силой, что народ отхлынул от неожиданности и всколыхнул окрестности слитым воедино голосом светлой радости.

— Перун принял нашу жертву. Радуйтесь, люди! Веселитесь, люди! Перун принял нашу жертву! Он с нами, он за нас!

Шум людской, радость людская заглушили голос князя, но не могли заглушить слаженное пение тех, кто воздавал хвалу богу-громовику песней. Она возносилась над всеми и оповещала всех своим вознесением: жертвоприношение увенчается светлой надеждой, а ожидание питает веру: народ не одинок в делах и помыслах своих, у него есть высокий и надежный заступник.

Расходились медленно и не все сразу, зато по всему видно было: уходят от капища утешенные, а еще уверены: теперь и убитым можно воздавать дань. Воистину верно сказал князь: бог с нами, бог за нас.

Тризна должна состояться не где-то там — сразу у рощи, на зеленой поляне между Детинцем и рощей. Молодцы еще вчера позаботились, чтобы в изобилии было хвороста для костров, чтобы возвышался перед выстланными по всему безлесью полотнищами стол для князя и тех, кто стоит близко к князю, а сегодня вместе с огнищанами заботились и заботились о яствах и питье на столах. Поэтому когда народ подошел от капища, все было наготове. Горели жертвенные костры, каждого ждало щедрое застолье: хлеб и соль, жаркое из говядины и жаркое из вепрятины, дичь зажаренная, и вареные яйца, мед и сыта в сосудах и корчагах. А еще дымилась перед каждым столом-полотнищем миска со свежей пищей, которую не успели приготовить, однако бегали-суетились, готовя, а еще шли на тризну со своими яствами и питьем жены погибших на поле боя — у них своя обязанность перед кровными и своя дань кровным.

Садились, где кто видел, однако без лишней суеты и шума. Поэтому и уселись быстро.

Князь Богданко дождался этого и поднялся за столом.

— Друзья и сородичи мои, мужи и жены. Мы вернулись с рубежей земли Трояновой, окрыленные победой. Но были бы такими и имели бы ее, перехваченную у супостата возможность, если бы не те, что шли бок о бок с нами и которых нет сейчас среди нас, павших на поле боя, как мученики поля битвы? Воздайте им почет и прославим имена их на веки вечные!

Князь берет кувшин и наливает в свою братницу хмельное, затем подходит к костру и выплескивает напиток в огонь.

То же делают и поселяне, прежде всего те из них, чьи мужи не вернулись из похода.

— Поделимся с ними и яствами вашими, — зычно говорит всем, будто трубою трубит, князь, — пусть имеют, что съесть, на пути в рай.

Берет хлеб, жаркое, отдает, как и прежде, огню. Подождал, пока справятся с данью убитым все остальные, и снова подал голос.

— А теперь наполним медом братницы и выпьем за здоровье живых. Хмель послан богами для веселья, поэтому будем, как и положено быть, веселыми. За ваше здоровье, сородичи мои!

Князь высоко поднял наполненную медом братницу, и люди не замедлили воздать должное князю и выпили за свое здоровье.

Некоторое время слышался только шум на поляне. Кто-то пробовал яства и хвалил князя за обильное застолье, кто-то вспоминал, под хмелем, как закрыл его собой сосед Стемид, когда они вторглись в ряды конных кутригуров, рубили и рубили супостатов, что зарились на нашу землю и на наши доходы, пока сам не упал, убитый, а кому-то не терпелось похвастаться, как он сам мог бы быть убитым, если бы не проявил ловкость, и как заслонял собой слабых.

— Выпьем, братья, — угомонил его кто-то из соседей. — Князь правду сказал: только питье и помогает сбросить с себя бремя потерь, как и бремя сечи.

— Да. Разве на долю тех, что были на поле боя и вернулись живыми с поля боя, меньше выпало. Ведь, завидовать нечему. Видите, как изуродовал мне обрин руку? Как я буду ходить теперь за товаром, как обрабатывать пашню?

Ему поддакивают, а тем временем идут между людьми и кланяются подвыпившим людям жены и дети убитых:

— Выпейте, соседи, и из наших корчаг, — в них мед отца нашего. Выпейте, и помяните его добрым словом, и не забывайте, что был такой.

Сидящие за столом, молча, подставляют братницы, и жены и дети не медлят наполнить их медом.

— Добрый отец были, дети, — говорит кто-то, — а вам, соседка, муж. Пусть будет вечной и светлой память по нему.

В другом месте слышно было, как добавляли еще обещания и увещевания.

— Ваш отец заслонил нас от меча и стрелы лютого обрина. Мы в пожизненном долгу перед ним, а затем и перед вами. Вовек будем помнить это. И вы помните, и растите достойными отца своего. Община позаботится, чтобы вы не знали, что такое безлетье. Да, одним родом живем.

И угощались, и угощали, пока не захмелели все, а захмелев, прогнали за громады грусть, терзания свои и спели всем застольем. Лишь немногие, распевали и прислушиваясь, как поют другие, склоняли вдруг на руки голову и принимались плакать. На них не обращали внимания, а если и обращали, то странным, для людей, образом: стучали по спине десницей и призывали к пению и потешались, призывая, как бы говорили тем: ударьте лихом об землю; пейте-гуляйте со всеми, будьте, как все.

Слева, ближе к реке, отозвались, призывая к себе, сопели, за сопелями — бубны, сопели, перегудницы, и молодежь Детинца, и прилегающих к нему сел, умудрилась оставить стариков на застолье и отправиться на этот призыв. Шли отдельно девушки, отдельно шли молодцы или наоборот: девушки любого из сел старались держаться молодцов своего села и потому отправились вместе с молодцами, они собирались и собирались, так как звала не только музыка, звали и обещанные игрища.

На опушке, где был уже и князь, мужи из княжеской дружины, стояли в конном строю отроки, в частности те из них, кто получил, под присмотром дядек, ратные навыки и должны перейти теперь в младшую княжескую дружину. Праздник перехваченной возможности — одна из лучших возможностей показать князю, его мужам и народу втикачскому, кто на что способен. Поэтому такой интерес к игрищам, потому столько предосторожностей среди тех, которые будут представлять себя на игрищах.

Первыми выйдут и покажут ловкость лучники. Распорядители игрищ отметили им место, откуда они должны стрелять, измерили и расстояние и поставили там, на крайних рубежах стрельбища, набитые паклей человеческие чучела. Тогда уже, как показали и убедились, что показали правильно, кто в какое чучело целится, дали каждому из десяти по пять стрел и объявили всем, присутствующим на игрищах людей: две из пяти стрел лука должны пустить в грудь чучела, две — в живот и одну — в лицо. Кто попадет всеми пятью стрелами и попадет куда надо — победитель, кто четыре — второй после победителя, кто тремя — признается, как и два предыдущих, достойным быть дружинником. Все остальные подвергаются сомнению: судьба их решится во втором поединке — на скачках.

Вероятно, волновались отроки в присутствии князя и такого, как сейчас, многолюдья. Десяток за десятком выходили и становились на определенное для стрельбы место, а победителя не объявлялось и не объявлялось. Даже тех, что шли вторыми, было мало. Большинство отроков отстояли себе всего лишь право быть в младшей княжеской дружине и носить гордое наименование дружинника. Однако и таких, которые не отстояли, это право было немало. Это ослабило удовольствие от игр, и все, особенно молодежь Втикачи, ждали скачек.

Они действительно оживили людей. Когда зрители дождались и убедились: все-таки начинается уже ожидаемое, то кровушка заиграла в теле. Жеребцы под отроками были молодые и холеные, так и рвались, выказывая силу. Пусти таких, дай волю — буйным ветром полетят долинами. Да и отроки охвачены не какой-то другой — а все-таки той же, что и в конях неистовством. Вон, какие юные и соблазнительные сидят в седлах. Все — в чадигах из темной кожи, в синих рубахах, перевязанных в поясе червлеными поясами, в черных смушковых калансувах с червленой, что защищает глаза, тульей из дибаджи. Не отроки — восхищение. Как не захочешь видеть таких среди победителей и как не поверить, что если не все, то большинство способны быть ими?

Снова, как и в стрельбе, шли на скачки десятками, с одним только отличием, что начинали их не там, где было стрельбище, а на две сотни ступеней ниже него. Эти удобства на пустынном безлесье искали, хотели, чтобы скачки шли ближе к тем, кто был на празднике перехваченной возможности — победы у выстланных на траве полотнищ. Право, последнее больше значило, потому что, когда первые десять отроков пустили своих жеребцов вскачь, не только молодежь, но и старшие, те, что не раз и все уже видели, оставили яства и питье и вышли ближе к скачкам. В тот, дальний конец, указанный мужами-распорядителями расстоянию для всадников, шел поодаль от них. Назад же возвращались мимо, так близко, что каждый мог их разглядеть, кто в седле, и выразить ему свое восхищение или недовольство, а затем и поощрение. А поскольку отроки для всех здесь известны, шум шел от одного до другого конца втикачского застолья и был такой сильный, что напуганные и без того жеребцы прядали ушами и не просто бежали — стлались над землей, силясь выйти вперед, прийти на назначенное место первыми. Но, увы, и там, где кончался заезд, их ждали такие же неугомонные, если не самые неугомонные: славили в полный голос победителей, побудившие на большее тех, что были недалеко от того, чтобы стать ими, не скупились на смех, когда видели перед собой видимых неудачников. А все это гнало в дебри грусть, радовало душу и делало праздник праздником. Тем более, что волнам этого, так долго ожидаемого праздника, пожалуй, и не суждено угаснуть. На смену одного десятка всадников выезжал и становился наготове второй, на смену второму — третий, а там четвертый, пятый, и у каждого из десяти отроков были свои ожидаемые и неожиданные достижения. Неудачи не замечались уже. Ждали только свершений и возносились духом по каждому свершению, так высоко и так едино, что если бы не были захмелевшими, ей-богу, постеснялись бы себя. Но, увы, возносились вместе, а в группе не опасаются и не стесняются высокого взлета. Было радостно и отрадно, было, попросту говоря, празднично, а каждому сердцу, тем более, когда празднично и разумно, чего еще надо? Старики забывали в этой круговерти, что у них есть дети и есть необходимость присматривать за ними, девушки и молодцы радовались безопасности стариков и давали себе, какую сами того хотели, волю: была возможность радоваться перехваченной отроками возможности в скачке — радовались и славили победителей, звали на скачках к яствам и меду в застолье — не евших, шли и ели княжеские яства и меды. А где услада от яств и меда, там изобилует свежая в теле сила, есть пространство безоглядной мысли, как и неудержимому желанию. Так молодежь втикачских родов и не засиживалась долго у яств, оставила эту радость старикам, сама же опять пошла на зов бубен и сопелей, пускалась в зажигательный танец, показывая силу и ловкость, представляя всем, кто был рядом, как она прекрасна и искушена. Вероятно, это желание показать себя во всей красе и соблазны подсказали тем из отроков, которые были уже в походе и вернулись с победой: теперь им, как перехватившим у супротивника славу, предоставляется возможность выбрать себе любимую и перед всеми засвидетельствовать, что на княжеском пиру будет слюб и будет свадьба, пусть все знают, а то и будут готовы к этому. Поэтому, именно, те, что вернулись из похода, и старались больше всех. Пока молодые и юные водили с девками танец и гордились этим, старшие выбрали удобное место на рукаве Втикачи, которая обходила заваленный камнем остров, и перекинули через рукав три кладки (мостка) — только что спиленные и очищенные от ветвей деревья.

Никто не заметил, когда это произошло. Музыканты, гам человеческий, крики, визги радостных отроческим вниманием девушек, глушили и стук топоров, падение деревьев, как не заметили и другое: когда и с какого это чуда младшие отроки, даже те из них, которые стали сегодня и победителями на игрищах, были оттеснены с танцев. На их место встали старшие и так завертели кругом, такого огня добавили игрищам, что девушки не оглянулись, когда приняли этот вызов и ответили на него своим: на благосклонные улыбки — такими же улыбками, на горячие взгляды-стрелы — взглядами-стрелами.

Тайное стало явным, как кто-то из отроков объявил: начинаются игрища-брыкси (кошки-мышки). Где-то послышался девичий визг. Мнимые или перестрахованные вопли, а где-то — всего лишь смех и попытка освободиться из рук отрока, быть свободной, как прежде. Но зря. Отроки крепко держали своих избранниц. Кое-кто из них говорил девушке, склонившись к уху: «Будь послушна эти несколько минут — и будешь счастлива», которая и без слов знала: криком мало поможешь себе. Все решится там на мостках.

Те из девушек, для которых заключение это не было неожиданностью, скорее наоборот — сладким желанием, только вскрикивали звонко, когда отроки брали их на руки и шли на мостки, и сидели тихо или льнули теснее к своему избраннику и говорили радостно-перестраховано: «Ой, мамочка! Страшно же!» Зато все остальные не поддавались тогда, когда брали их перед мостками на руки, кричали и сопротивлялись и на мостках. Потому что знали: девушка, которую молодец перенесет по мосткам через реку (в один, а затем и в другой конец), хочет или не хочет того, а должна принимать слюб. Единственная надежда спастись от этой нежелательной неожиданности — высвободиться и убежать или упасть вместе с молодцем в воду.

Поэтому не всем удавалось перенести свою избранницу через реку. Если не с первого, то с другого раза девушка падала сама и отрока валила в воду. Такой спешили на помощь, дольше и громче, чем кому-либо, кричали: «Слава!».

Молодец не возвращался уже к группе, бродил, опозоренный, на противоположном берегу и бродил там, пока не наступала ночь, и в ночь переплывал на другой берег реки и шел в свой дом незамеченным. Зато счастливых, тех, кому боги помогли перейти мостки в один и в другой конец незамочеными, приветствовали и радостно, и зычно, так, чтобы слышала об этой радости вся окрестность.

— Идите счастливчики — говорили провожая. — Спрашивайте разрешения у стариков и зовите на свадьбу!

— Да, всех позовите, берете не что-то там — слюб.

Провожали и тотчас возвращались к реке, через которую лежали три кладки, и на каждой кладке решалась чья-то судьба.

V

Все говорило: живи и радуйся, князь Тиверии. Народ твой отстоял себя в бою, пусть и потеснен, но, все же, остается на своих рубежах и не ослаб в силе, нет. Раз выстоял против такого супостата, как обры и тех, что шли бок о бок с ними, и, считай, крепкими и сильными. Да и семья не может не превозносить дух, не веселить сердце. Жена была и есть зрелая ягода в райском саду, дети растут, как грибы из-под дождя выходят. И какие дети. Боги светлые и боги ясные, только бы жить и благодарить вас за эту награду. Он так много хотел, беря слюб с Миловидой, а то, что дала его роду Миловида, превзошло даже его хотение. Шесть сыновей-соколов, шесть опор имеет для княжеского стола, кроме маленького Богданки и маленьких дочерей. Разве это шутки? Вот будет сила, так сила, вырастут шесть сотенных, затем — тысяцких. А Богданко… Князь — уже его первая и надежная опора. Разве с такой опорой можно унывать и чувствовать слабость в силе? Ей-богу, не следовало бы. А чувствует, видимо, себя таким. Неужели это смерть князя Добрита так поразила, правдивее, и трудности, в которой оказалась земля Троянова после смерти князя-предводителя? Право, что да. Больше нечем угнетать сердце, что камнем ложиться на плечи.

«А судьба Златы и Миланы? — вырывается другая мысль. — Это были терзания, не те, что точат силу, безлетье?»

Ой, кто говорит, что не те. И все же Злата из Милана разыскались уже. В тот же день, как в Черн вернулся, знал: в Томах они, вот-вот ромеи доставят их в родную землю. Солидов пообещали достаточно, можно быть уверенным: за такие солиды доставят живыми и здоровыми. Но, увы, и эта уверенность не радует. Что-то другое сосет в сердце и подтачивает силу.

Состарился уже, растратил ее в сечах и походах? Почему бы и нет, он в такой круговерти бывает чуть ли не ежедневно, а то, что ее завертели обры, и совсем надломило.

«Нужен покой. Больше всего нужен покой! Будет он — вернется к телу и сила, а вернется сила, все станет на круги своя. Право же, не время еще думать о рае. Да и не приходится идти туда сейчас. Что будет с Тиверией и — с народом Тиверии, когда меня не станет? Сыновья слишком юные, чтобы мог кто-то сесть на отчий стол. А еще есть все анты и вся земля Троянова. Кто о ней позаботится тогда? Острозор, Зборко? Если что-то случится со мной, больше, действительно, будет некому. Оба эти князя смотрят сейчас, что, правда, в освобожденные обрами степи. А это плохая примета: мало о Дунае заботятся. Острозор так и сказал, когда уезжали после тризны по князю Добриту с Волыни: „Теперь ты, княже Тиверии, единственная наша надежда на Дунае. Пока ты есть, до тех пор будет и уверенность: ни обры, ни ромеи не пойдут оттуда. Знают ибо, с кем будут иметь сечу“».

И обры, и ромеи знают, пожалуй, что есть у антов князь Волот. Но знают они и о том, что он слаб уже в силе, что дулебы не посадили еще, да и скоро ли посадят кого-то на место князя Добрита. А пока не посадят и не утвердятся в мысли, что посадили кого следует, не соберется всеантское вече и не назовет князя-предводителя — того из многих антских князей, который наиболее достойно заботился бы о покое на рубежах. Что если обры или ромеи воспользуются этим и захотят побить их, своих упрямых и неподатливых супостатов? Со стороны степи угроза испарилась, и, кажется, надежно. Зато вон как удвоилось она со стороны Дуная.

Ходит князь Волот из угла в угол по просторной клети Чернского терема и думу думает, временами останавливается, что-то выискивает и снова ходит. И слышит, затрубили в рога у восточных ворот, пока оделся и вышел — прискакали и гонцы.

— Радуйся, княже! — сказали. — Светлый день настал: дочери твои прибыли с чужкрая.

Откуда и сила взялась. Словно обновленным почувствовал себя, обновленным и помолодевшим. И до ворот дошел не по-стариковски быстро, и в воротах был не князь, а радующийся долгожданной встрече отец. Только тогда уже, как обнял дочерей и унял хоть как-то радость сердечную, передал Злату и Милану на руки жене своей и встал перед сановными ромеями.

— Спаси бог, добрый человек, — поклонился ему, — за милое сердцу дело. Проходи в терем мой и будь гостем желанным.

Благодарил и благодарил епарха, когда отправлялись в дом, слушал подробности спасения и снова благодарил, поселил гостя в верхней клети своего терема и заверил: здесь ему будет, словно у родной мамы — и мягко, и уютно, и вольготно. Если гость имеет время и желание, повезет его и в отчее жилище, на летние ловы на озерах и перевесищах.

Епарх только и делал, что улыбался и кивал, соглашаясь, головой. Однако до поры до времени. Услышав слово «охота», сделал предупреждающий знак и сказал:

— Нет, нет. Князь должен знать: обязанность епарха вынуждает меня быть в Томах. Отлучился только потому, что хотел повидаться с князем-соседом и собственноручно вручить ему дочерей. Отец их, надеюсь, приготовил то, что обещал за спасенных?

Такая бесцеремонность приглушили князю удовольствие, но все же он постарался не показать этого.

— Да, — поспешил подтвердить. — Все получишь, гость ласковый. Встретимся за обедом, побеседуем и об этом.

Уже тогда, как вышел от ромея и прикрыл дверь, поймал себя на дерзновенной мысли и решился: а почему бы и нет? Если епарх такой бесцеремонный с ним, беря за дочерей вон, сколько солидов, что он счел возможным самому прибыть и принять их, почему князь Волот должен церемониться? Сядут за стол, выпьют для веселья, возьмет и скажет: раз епарх принимает его за доброго соседа, не был бы он сам такой добрый и не стал бы его другом на ромейских рубежах? Борича давно нет, а сосед-приятель вон как помог бы в бедах, тем более сейчас, когда там объявились обры. Однако как заговорить об этом за столом, если они там будут не вдвоем. На такую трапезу, как эта, должен пригласить многих из главных мужей — и думающих, и ратных. Не звать их? Да нет, этого нельзя делать даже ради такого дела, как задумал. Что за пир без шумного застолья, без дружеской беседы за богатым от яств и питья столом. Как и без должного внимания к уважаемому гостю. Позовет всех, кто поблизости, а там уже как обойдется. Радость, ведь, какая: вернулись дочери!

Беседа за столом сложилась не в худшую сторону. Захмелевшие тиверцы знай, наполняли ромею братницу вином или медом, и славили его как достойного хвалы мужа, и заверяли вслух: такой не совершит зла на рубежах, ибо чистый сердцем и отважен духом. А они, тиверцы, вон как почитают отвагу в людях, как и чистоту намерений и действий. Ей-богу, ихнее за ними не пропадет. За добро отплатят добром, за привязанность — привязанностью.

Это было то, что надо. Это было даже больше, чем князь надеялся. Захмелев, епарх обещал и обещал, наконец, поднялся на ноги и потребовал тишины.

— Я много слышал о славянской щедрости, — сказал, — как и о верности в узах дружеских. Теперь воочию вижу: так и есть. А раз так есть, то знайте: я ценю это достоинство больше всех остальных. Ценю и говорю: буду достоин ваших надежд. Первое, что обещаю, — город Томы и пристанище в Томах отныне открыты для вас и ваших товаров.

— А обры? — поинтересовался кто-то.

— Я там хозяин, поэтому будет так, как я хочу.

— На нашем пути встали их приспешники — кутригуры.

— Кутригуры, как и обры, — конюхи у императора. Повелю не становиться на вашем пути к морю — и не встанут.

— А может, — подал голос и князь, — может, пока уляжется гнев обров, как и кутригуров, иначе сделаем: ромейские навикулярии будут ходить к нам и скупать пушнину, товары всякие.

Ромей повернулся в его сторону.

— А почему бы и нет, — милостиво согласился. — Разумен совет твой, княже. Действительно, пока уляжется гнев у супостатов ваших, могут ходить в Тиверию и скупать пушнину и другие товары наши навикулярии.

«Это и будет повод, — радуется князь Волот, — повести с тобой после желаемую беседу. Да, это и будет повод!»

Пили и хвастались достоинствами. Рассказывали и снова пили. Поэтому и не заметили, как наступила глубокая ночь. А такая ночь всех укладывает в постели.

На следующий день епарх не торопился покинуть его, хотя говорил: спешу. Ба, когда и к столу вышел, не заметили за ним поспешности. Угощался яствами — и не проявлял чего-то похожего на нее, пил с похмелья меды — и снова не выказывал.

Ожидаемую беседу начали после завтрака, и начал ее гость.

— Вчера княжеские мужи хвастались, — напомнил он Волоту и как-то загадочно посмотрел на него, — хвалились, говорю, что у них достаточно пушнины. Думаю, у князя тоже в большинстве?

— Есть и у меня, а то, как же. Муж из ромеев хотел бы приобрести?

— Хотел бы, чтобы князь, если ему трудно дать все десять тысяч солид золотом, хоть часть уплатил мне за дочек пушниной.

Лучшего и ждать было нечего. Князь не стал даже скрывать этого от гостя.

— Сколько епарху надо бы платить золотом, а сколько пушниной?

— Чтобы не отправляться из Тиверии порожняком, я взял бы и на все десять тысяч.

— На все не будет, а вместо шести тысяч солидов могу дать пушнину. На остальные епарх может приобрести ее у моих мужей.

— Хорошо.

Виталиан, видимо, доволен был этой договоренностью и той выгодой, что будет по договоренности, — вскочил на ноги и прошелся перед князем.

— Муж из ромеев, вижу, рад тем, что будет иметь немалую выгоду от наших товаров, — решился и заговорил о главном князь Волот.

— Если отец ясноликих дочерей и его мужи не возьмут с меня две цены за товар, радоваться действительно есть чему.

— Мы возьмем лишь то, что всегда брали. И не только потому, что нам из-за этих обров и кутригуров негде сбыть свою пушнину. Мы хотели бы, чтобы этим выгодным для гостя торгом надолго склонили к себе его сердце.

— Князь в этом может быть уверен.

— Больше скажу, — не упускал случая Волот, — епарх будет иметь нашу пушнину и дальше, если его сердечность будет подтверждена и добрым делом.

Виталиан застыл, даже некоторая неловкость пробилась и засветилась на лице. Но отступать было уже поздно.

— Епарх может быть откровенен со мной до конца?

— О, да.

— Если так, то хотел бы услышать, как он относится к появлению обров на рубежах империи?

Гость недолго думал и, как показалось Волоту, не прятался со своими думами.

— Как к большой, если не к самой большой, напасти.

— Я тоже так мыслю. Думаю, император пожалеет еще, и не раз, что призвал их. Муж из ромеев сказал: относится к появлению обров как к великой напасти, — и этим подтвердил: он относится к людям здравомыслящим. Вот почему я решаюсь быть с ним искренним и до конца откровенным. А решаясь, говорю: анты также видят в этом появлении большую, если не самую большую свою беду, и поэтому хотели бы объясниться со своими давними соседями — ромеями, и, прежде всего, с императором. Или епарх города Томы не взял бы на себя эту обязанность — получить доступ к императору и представить ему волю князя Тиверии, людей всей Антии?

Надеялся на скорое, как и перед этим, согласие, а заметил смятение.

— Муж из ромеев считает это бесполезным усилием?

— Да нет, усилие, может, и не бесполезное, но как я подступлюсь к императору. У нас это не так просто.

— А ты подступись к тем, кто вхож к императору. Пусть они вложат ему в уши мою волю и мои желания.

Виталиан разволновался, видно, склоняется к этому совету, но все же не спешит говорить: хорошо.

— Знаю, — продолжал князь, — на все это потребуются солиды. Сам бывал там, убедился: без посредников к императору не подступиться. Ты получишь их, наши солиды.

Ромео вздохнул сокрушенно и почесал темя.

— О чем же вести с императором речь, если подступлюсь?

— Всего лишь о необходимости встретиться. Ну, а когда император поинтересуется, почему князь Тиверии хочет встретиться с ним, скажешь: предпочитает возобновить договор о мире и согласии между антами и ромеями, нарушенный вторжением нанятых империей обров.

Виталиан, видно, успел усмотреть в этой его миссии нечто весьма значимое для себя и еще заметнее оживился, мыслил вслух: «Как это было бы хорошо, если бы император Юстиниан согласился на встречу с князем Тиверии, а еще лучше было бы, если бы он обновил договор о мире и согласии между антами и ромеями. Потому что, зачем нужны обры, если с соседями нет и не может быть раздора. Обры должны уйти с берегов Дуная. Куда — это уже другое дело, хотя и за горы, а уйти должны. Был покой без них, будет и после них. Или анты не доказали это, заключив договор? Вот уже двадцать лет живут с ромеями в мире. На иконе Богоматери может поклясться в этом: ему эти намерения нравятся. Он был бы вон, какой безмятежный в своих Томах, если бы соседствовал только с антами, без всяких там обров и кутригуров».

Ходил и уверял князя, спрашивал что-то — и снова уверял. А князь слушал эти заверения и ловил момент, когда можно будет заговорить с епархом о еще одной, не менее важной, чем эта, услуге.

Поднялся и тоже прошелся из угла в угол.

— Я бесконечно рад, — сказал, — что судьба свела меня с тобой, епарх Виталиан. Во-первых, спас ты дочерей моих от видимой смерти, а во-вторых, становишься таким нужным посредником.

— Становлюсь, княже, — уверял и не колебался, уверяя, епарх. — Разве я не убедился за эти несколько недель, какую саранчу мы нажили себе. Обры пришли и сели в Скифии, как защитники нашей земли, а грабят ее, как последние тати. Покоя нет от жалоб куриалов скифских, даже от убогих поселян. Так это в первые дни пребывания на земле империи. А что будет, когда будут сидеть в ней и год, и второй, и третий?

— Воистину так: что будет? Племя это не привыкло ни сеять, ни жать, живет с того, что возьмет насилием у соседей. Будешь говорить с императором или с теми, кто встанет перед ним, так и скажи: анты — варвары лишь потому, что не крещены, а обры еще и потому, что тати из татей. Как можно иметь таких среди просвещенного народа?

Ромей утвердительно кивал головой, уже уходя, поинтересовался:

— Так я сегодня могу и получить то, что обещал князь?

— Даже в сей момент.

— А можно… Прости, княже, за въедливую привычку, можно сначала посмотреть на товар?

— Да, прошу.

VI

С тех пор, как в тереме князя Богданки объявилась гостья из Тиверии, домочадцы не узнавали мать, а огнищане — княгини. Суровая и строгая до недавних пор, больше отсутствующая, чем присутствующая на дворе своего мужа, Зорина была теперь со всеми ласковой, со всем соглашалась, когда совещались, и все позволяла, когда просили разрешения. В делах земли, лежавшие недавно на ней, полагалась на мужа, в доме — на челядь и огнищан. Сама же была больше с матерью и с детьми своими и то — наименьшими. А то ходила по подворью и показывала матери Людомиле, что у нее есть, какая она поместная хозяйка, или шла с той же матерью и с детьми за Детинец, садилась под солнцем на опушке или над крутым берегом Втикачи и беседовала на досуге. Тогда она была очень светлоликой и довольной, радовалась от выдумок и игрушек, неугомонных своих детей и хвасталась детьми.

— Муж — большая для меня радость, матушка теплая, и дети — чуть ли не самая большая. Да, такие крепкие телом и такие веселые духом растут. Лучше этой радости и желать нельзя.

— Не говори так, — смирно, однако и поучительно предостерегает мать. — Негоже это — хвастаться крепостью тела. Подстережет твои слова Обида и напустит пагубу.

— Если так. Тьфу, тьфу на нее, однако так. Видели старших, видели и этих, младших. Или я неправду говорю? Вон, какие сильные в бегах и борьбе, какие шумные. В кого только удались такие?

— Будто и не в кого получаться, отец твой телом был поистине муж. И духом тоже. Жить бы и жить ему, кабы не произвол, который позволил себе Боривой, и не раздор с князем через тот произвол. Ой, до сего времени слабею силой, как вспомню, что было после. Такое безлетье одолело род наш, такое безлетье!

Зорина поникла, теряя под собой твердь, и смущенно потупила глаза.

«Боги, — вздыхает. — Как отвлечь мать от мыслей об отце и безлетье, упавшее на род после его смерти, отвлечь все-таки не могу. Знай, находит повод и вспоминает».

— Славомир и Радогост, — говорит погодя, — действительно в отца нашего пошли. Отроки еще и еще юные, а ростом — мужи, сердцами твердые и непреклонные, не раз имели жалобу от дядьки. А всех остальных мы с Богданко и с вами, матушка теплая, поделили. Взгляните на Гостейку и на Жалейку. Разве не ваши, а поэтому и не мои крошки собрали?

— Вижу это, доченька, как не видеть. И радуюсь, чтобы знала. Да, это действительно наибольшее вознаграждение для людей: иметь детей, быть счастливой со своими детьми. Смотри только, чтобы были достойными, и были таковыми и в отроческие лета, как есть в детские.

Не говорит: «Как ни наблюдала я», и Зорина и без ее слов догадывается: мыслит именно так. Поэтому и спешит положить тем мыслям конец, на другую стезю переводит мать Людомилу. Не скрывала до сих пор, не скрывает и сейчас того, что пережили втикачи, как новые поселенцы в первые холодные и голодные лета, однако и не смакует теми переживаниями, спешит покинуть их и похвастаться, как живут бывшие тиверцы сейчас, какого князя имеют в лице ее мужа.

— Богданко вывез из Тиверии не только добрые намерения бабки Доброгневы, но и мудрость отца своего, — хвастается матери. — Да, так и сказал, когда пришли сюда: «не посягайте на чужое, то и чужие не посягнут на наше».

— И не отрекся еще того, что говорил?

— Почему бы должен отрекаться?

— Потому, что посягнули, дочка. Думаешь, поход обров в землю Троянову является чем-то другим?

— Может, и нет, и Богданко твердо стоит на своем: никаких походов, кроме тех, когда земля нуждается в защите. Поэтому и дружину имеет мизерную, поэтому и благодать возросла в родах и в общинах. Так привольно зажили, матушка теплая, за эти несколько лет, так привольно, что готовы уже и славить ту лихую годину и тот умысел старейшин Тиверии, которым начато наше переселение.

— Разве вам с Богданко было хуже там, в отчей земле?

— Нам — нет, а всем остальным?

Ничего не сказала на это мать Людомила, только посмотрела на свою дочку как-то слишком пристально. Ни тогда, как объявилась на Втикачи, ни сейчас, через две недели в гостях, ни одним словом не упоминает о ранах, которые нанесла дочь, убегая с Богданко. И все же Зоринка видит: болят они у нее и поныне. Поэтому такой ласковой была в разговоре с матерью, такой до предела натянутой чувствовала себя. А уж чем угодить ей, в таком случае Людомиле, пожалуй, и не знала в своем возрасте. Проснется — спрашивает, как спалось, сядет к столу — подает ей одно, подает другое, подает третье и вновь спрашивает, по вкусу ли матери, сыта ли мать. Да и с детьми успела поговорить про бабушку Людомилу раньше, говорит и сейчас, чтобы были вежливы с ней, чтобы знали: это их прародительница, и, что она достойна такого же, как и отец, и мать, а, то и более чем они, почета. Поэтому мать Людомила имела расположение и ласку не только от дочери, но и от внучат, а ласка от внучат, давно признано, камень способна растопить. И все-таки топит. Зорина видела: что ни день, то заметнее склоняется к ним гостья из Тиверии, как и они к ней. А расположение рано или поздно прогонит в дебри лесные мамины воспоминания о былом, как и горести, причиненные былым.

— Надеюсь, — похвасталась как-то Зорина Богданке, — мама приживется у нас. Меня, тебя, может, и не удостоит уже теми райскими щедротами, что удостаивала прежде, а к нашим детям прикипит сердцем и рано или поздно скажет: они самые милые для меня, с ними и буду доживать век.

— Тебе так очень хочется этого на самом деле?

— Да, на самом деле, очень хочется, Богданко.

— Когда мать Людомила собиралась на Втикач, другое обещала брату твоему и его детям.

— Что — другое?

— Говорила, к зиме вернется.

— А если передумала? Разве она не свободна передумать?

— Свободна, почему нет. Да что будет думать брат твой, когда мать не вернется к зиме?

Было темно, и Богданко не мог разглядеть, как восприняла эти его мысли Зорина. Испугалась их или подумала и успокоилась?

— А ты пошлешь нарочитых и скажи устами ихними: мать передумала, остается на Втикачи.

Видимо, слишком уверена была: произойдет именно так. И детей чаще, чем прежде, оставляла на мать, и к матери, когда и присматривалась, то не иначе, как веселым взором. А почему бы и нет? Вон как ожила она сердцем от свидания с кровными на Втикачи. Или не та примета, что может радовать? Мать же не слепая ведь, должна видеть, как радует Зорину это ее присутствие в семье зятя. Видеть и знать: это вершина счастья дочки, то, чего не хватало ей здесь.

Могла ли думать в такой момент, что мать Людомила была недалека от истины, когда предостерегала: «Не хвались, дочка благами. Знай, кто хвалится, тот зовет к своему жилищу губительную Обиду». Однако, и в мыслях не было такого. А произошло: и разбудила, и позвала. Сыновья ее, если быть справедливой, ничего плохого не сделали в те дни: пошли вместе с другими отроками, находившихся в дядькиной науке, в лес, собрали грибов и стали варить их на огне. Лето есть лето, почему не воспользоваться дарами земли, когда они повсеместно. Да и дядька приучает к тому: умейте, отроки, сами себе добывать и приготавливать пищу, иметь все в пути, который ждет вас в походах, без уменья не приготовишь. Поэтому и соблазнились: пошли, собрали грибов, охотно варили, еще охотнее жарили. Одного не взяли на заметку, как и дядька, который был при них: они ведь юные и неопытные. И поплатились за это. Кто-то пренебрег или не разобрался в грибах, среди съедобных бросил в котел и несколько ядовитых, а яд сделал свое: двое из отроков почувствовали себя вскоре плохо. Среди двух был и старший сын князя Богданки Славомир. Его привезли в терем ночью и еле-еле в сознании. Зорина всполошилась, позвала челядь, затем и мать.

— Ой, боженьки! — всплескивала руками и обливалась слезами. — Зачем я хвасталась здоровьем своих детей? Вот мне теперь…

Людомила, молча, отстранила всех (здесь не было старше ее) и коснулась рукой лица внука, стала спрашивать, что болит у него, избавился от того, что ел за ужином.

— Да, — ответили за Славомира те, которые привезли его, — его дважды рвало.

— Это хорошо. И все же, прежде всего, следует вымыть из его желудка яд. Несите сюда воду, а тем временем ищите в доме мед, вино и траву шандру, и заваривайте питье. Есть у тебя, дочка, такая трава?

Зорина лишь развела руками, сожалея, что недальновидная была и не заготовила.

— На что полагаетесь? — не зло попрекнула Людомила. — На молодость? Так и она не всесильна, дочка.

— У меня есть такая трава, — выручила челядница. — Только прошлогодняя.

— Пусть будет и прошлогодняя, неси. Чтобы сейчас могли напоить слабого. Пошлют боги день, добудем и свежую.

Посадила внука, поила водой и просила, чтобы еще пил. Славомир покорялся ей, но до поры до времени. Через некоторое время стал уклоняться, да и противиться воле старой лекарки.

— А теперь вложи, внучек, пальцы в рот и выбрось все, что выпил.

Долго добивалась своего и все-таки добилась.

— Вот и хорошо, — бодрилась и других бодрила. — Неси, мать, заваренное на вине зелье. Напоим им нашего Славомирку и будем ждать милости от щедрых на добрые дела богов.

Сидели над слабым до глубокой ночи, делали все, что могли, а облегчения не было и не было. Единственно, чего дождались, — Славомир успокоился под утро и этим дал повод надеяться на лучшее.

На рассвете, как челядь оставила спальню, а измученная мать вздремнула там же, у слабого, старая взяла с собой нож с котомкой и вышла из терема. Тогда уже, когда приблизилась к лесу и оглянулась, нет ли поблизости кого-нибудь постороннего, молитвенно сложила на груди руки.

— О, земля! — молилась. — Ты, которая имеешь в себе животворное дары богов и щедро награждаешь ими злаки, а через злаки и нас, на тебе живущих, будь милостива ко мне сейчас, как была всегда благостна. Молю, молю тебя госпожа жизни, мать-кормилица наша, не иди против ревностных желаний моих, позволь воспользоваться целебностью трав из тебя прорастающих. Не ради человеческой пагубы, во имя дарованной богами жизни хочу взять у тебя и спасти немощью поборенного отрока. Услышь меня, земля, сжалься и помоги мне в лечебных деяниях моих. Век свой буду благодарна тебе за это, беречь лик твой, щедроты твои и передам эту свою благодарность детям и внукам моим — всем потомкам рода моего, ради которых стою и хлопочу перед тобой.

Подождала минуту, вторую и уже потом продолжала:

— И вас прошу, травы целебные, спасители наши. Прошу и умоляю: не прячьтесь от меня по полянам и лесным чащам от людей укрытые, поспешите к рукам моим. «Та, что велела вам, вырасти, разрешила мне взять вас и оказать помощь немощному.

Опять подождала, похоже, будто прислушивалась к голосу земли, трав, и потом пошла в лес. Сколько выбирала зелье, столько и говорила ему, и уповала на щедрость, и ждала щедрости. И зелье не осталось равнодушным к этим мольбам. Даром, что искала его в чужом лесу, в чужой земле, нашла и шандру, и буквицу, и сельдерей, а главное — быстро очищающее пищевод девясил. Так обрадовалась этой своей находке, что не сумела и сдержать себя. Стала перед ней на колени и воздала хвалу — богам, земле, травам. А потом рвала и видела себя победоносной в состязании со Славомировой немощью и улыбалась, чувствуя за спиной силу.

Принесла эту радость и в терем князя Богданки.

— Как он здесь, мой внучек? — спрашивает Зорину.

— Все еще спит, матушка теплая.

— Слава богам. Пошло на улучшение, значит. А проснется — и вовсе хорошо будет. Спасительное зелье нашла для него дочка.

Или тому, кто ждет — не дождется спасения, много надо, чтобы поверить в него? И засияла лицом Зорина, и в помощь матери встала. Варили, пока Славомир спал, варили одно, варили второе, варили и третье зелье. Мать передавала науку знахарскую, дочь перенимала ее и благодарила богов, что послали к ней старушку в такое тревожное лето. Что было бы со Славомиром, если бы она не объявилась перед этой напастью в ее тереме? Боги светлые, боги ясные, что было бы?

Ни с кем не делилась этими мыслями, а все, даже наименьшие, именно так и поняли: если бы не бабушка и не ее знахарство, не было бы уже Славомирки. Потому что Обида щедро вознаградила его ядом, более недели выводили его из тела, и потому не сразу приобрело оно силу, какая была прежде. Поэтому внуки и вовсе полюбили гостью из Тиверии. И руки целовали ей первой, когда встречали утром, и хвалу воздавали, как никто не воздавал матери Людомиле за всю ее жизнь.

А что Людомила? Была ли довольна всем этим? Да, слишком долго не знала, что такое искренность и привязанность человеческая, чтобы не заметить их и не воздать по достоинству. Она такая старательная, когда возится в доме, и такая изобретательная и радостная, когда играет с девочками. Ей-богу, Зорине и самой хочется быть тогда с ними, такими, как они. Через четыре недели, как мама гостила на Втикачи, она наверняка уверовала: все становится на круги своя, через шесть недель и совершенно уверена была: мать и не помышляет уже о возвращении в Тиверию. А ведь настал день, когда вынуждена была расстаться с той уверенностью.

— Любо мне у тебя, — сказала как-то мать Людомила, — но пора и честь знать.

Если бы Зорина это ожидала, не так близко бы приняла этот ее умысел, и от неожиданности едва нашла в себе силы устоять на ногах.

— Что это вы надумали, мама? — спросила сквозь слезы. — Или на Тиверии не наживетесь еще? Или я так противна вам, что уже и покидаете?

Все-таки не удержалась, пошла, запинаясь, к лавке под окном, села и всхлипнула. И мать тоже.

— Когда сердце болит, — оправдывала она себя и свое неожиданное намерение. — Ты тут в добре и покое находишься с мужем, детьми, а у тех, что в Тиверии, супостаты под боком. Знаешь ли, что кутригуры сидят теперь между нами и Дунаем, а наш Веселый Дол — он какой соблазн для них?

— Вы заслоните собой и Веселый Дол, и тех, что в Веселом Доле?

— Заслонить не заслоню, однако и здесь будучи, истлею. Потому что то и дело думаю, особенно ночью: что там, как там?

— Я вам не мила, вижу, — усердней, чем раньше, заплакала Зорина. — Не можете простить того, что ушла с Богданкой. А что было бы, если бы осталась при вас, мама моя, и без Богданки? Или не знаете, что я сама высохла бы на корню и вас высушила бы до конца?

— Знаю, доченька, как не знать, когда есть высушенная. Однако, стоит ли вспоминать это? Те раны давно зарубцевались, не из-за них порываюсь я в Тиверию. Говорю, тревожно там и век свой прожила в Тиверской земле, вернее, в Веселом Доле. Как я могу быть теперь без него?

И жаловалась на мать и жаловалась матери — зря Людомила не передумала того, что надумала. Кивала на полетье, говорила, оно не за горами уже, пойдут дожди, как доберется тогда при таком далеком пути и как преодолеет его?»

— Может, по зиме бы и уехали?

— Нет, дочка, сердцем чую: надо сейчас ехать. Не сказала тогда своей кровной: «Когда б вы знали мать, как пугает меня то, что слышит ваше сердце», а попрощавшись, все-таки не удержалась и крикнула в угоду своим сожалениям:

— Как же мне не пугаться и не давать волю, когда точно знаю: попрощались мы навсегда?

VII

Хотелось или хотелось того императору, а должен признать: года не такие, чтобы преодолеть немощь. Восемьдесят третье лето проходит, как топчет на земле этой траву. А это предел. Пока давили на плечи только летом, находил в себе силу и восседал на троне, и повелевал с трона. Сейчас не способен на это. Тяжелая болезнь совершенно надломила его. Не только с империей, с собой справиться не может. А как хотелось бы… Боже праведный, как хотелось бы встать, подойти к высокому, что из него полмира видно, окна и смотреть на приволье земное, на милую сердцу империю. Солнце ведь встает. А когда встает солнце, ее дальше видно. Сразу за Золотым Рогом Босфор катит синие волны по морю, за этим морем стелются долины и возносятся горы Эллады, далее — Иллирик, еще дальше — земли Западной Римской империи, те, которые вернул он в лоно Византии. Это, если смотреть из окна на северо-запад, вдоль северных берегов Средиземного моря. На южных еще многочисленнее и ничем не хуже, если не лучше, провинции: Вифиния, Фригия, Геллеспонт, Лидия, Памфилия, Кария. Еще дальше — Исаврия, Киликия, Сирия, Финикия Ливанская, Палестина, а там — Египет с его жемчужиной на Средиземноморье — Александрией, Ливией, преторий Африки с провинциями Завгитана, Карфаген, Триполитана, Нумидия, Мавритания, наконец, Сардиния. Так это только те, что лежат на запад. А сколько их лежит на север от Константинополя и на восток? От Дакии, Мезии и Фракии в Абазии и Армении — все Византия и Византия. Свет ясный, кто будет править такой империей, когда его, Юстиниана, не дай бог, не станет? И кто способен будет править? Юстин?

О-о, какая же она всесильная, эта болезнь! Всего лишила, на все наложила твердую руку немощи. Только на мысли наложить еще не может.

Он силится лечь поудобнее, — зря, не могу одолеть вес собственного тела, хочет позвать, чтобы пришел кто-то и удовлетворил его волю, а вместо зычного голоса слышал немощный, еле слышный стон.

И Феодора не идет, и эскулапы не спешат хлопотать около императора. Неужели рано еще? Но ведь солнце давно встало, вон как развеселило уже мир. Думают, если император не зовет, лежит беспомощно-неподвижный, то все еще спит?

Гневается на всех и уже в гневе как-то переворачивается.

О чем он думал только, о чем хлопотал? Кажется, сокрушался, кто будет править империей, когда его не станет. Действительно, кто? Все-таки Юстин? Из рода Анастасия, кажется, всех убрал: Ипатия, Помпея. Постой, где всех, когда дети их остались и род, как таковой, остался. Как он, Юстиниан, не подумал раньше, что если есть хоть какой-то отпрыск рода, посягательства на властвование в империи возможно. О, боже! Должен хоть сейчас не попасть впросак, оставить завещание. Разве род Юстина простит ему, если этого не случится? Да и почему должно не случиться? С какой стати? Какой уж ни будет с Юстина император, сесть на трон и править Византией должен он. Дядюшка Юстин Первый прав, когда говорил: «Отныне власть не должна выскальзывать из ваших рук, иначе верх над всеми возьмут сенаторы-аристократы». Он, Юстиниан, вон как надежно держал ее — тридцать восемь лет. Имени Божественного удостоился. А Юстин разве не из того корня? Или образование имеет худшее, чем все аристократы? «Почему же сомневаюсь я тогда?» — рождается мысль и тут же и гаснет. Никакого сомнения: если случится так, что бог заберет, императора Юстиниана, к себе, на византийский трон должен сесть его преемник Юстин. И пока не поздно, об этом следует сказать, чтобы знали, ибо написать завещание, как написал когда-то дядя.

Опять силится дозваться к кого-то из приближенных. На этот раз не зря. То ли эскулапы шли уже к больному, или были недалеко, довольно быстро встали у ложа, а услышав, о чем хлопочет, позвали и других, в том числе и императрицу Феодору.

Повеление больного — обязанность для всех, а повеление императора — тем более. И написали, что он хотел, и на подпись преподнести не замедлили. А дошло до подписи, сам намучился с ней, и всех, кто находился около него, замучил. В какой-то момент, и с какого чуда закралось недоверие к тому, что читали ему, и не покинуло его, пока не увидел прочитанное своими глазами. Взять папирус в руки не мог, поэтому велел поднести к глазам, а те, что преподносили, никак не могли угодить. Вчитывался и вчитывался в ровные, однако затуманенные строки эдикта, и уже тогда, как убедился: написано, что надо, стал подстраиваться, как бы подписать написанное.

Чувствовал, изнемог в конец, и, видимо, испугал своей немощью всех, кто был в спальне. Забегали, засуетились, Феодора же совсем потеряла мужество: прислонилась к нему, своему мужу, и залилась истовым, хотя и тихим плачем.

Не обеспокоился этим и не говорил жене: «Не надо, еще будет время наплакаться». Лежал и слушал, жалея ее, к тому, что говорили между собой эскулапы. Лишь после того, как один из них принес напиток и попросил выпить, открыл глаза и послушался.

Его не скоро оставили. Сидели и советовались, потом принесли завтрак, правда, старания те оказались напрасными: кроме разбавленного водой вина, еще каких-то напитков, император ничего не мог употребить — сил не хватило. Увидев это, эскулапы посоветовали всем оставить больного: разговоры утомляют его, пусть заснет и наберется сил.

Заснуть он не уснул, а наедине с мыслями остался.

…Итак, Юстин. Точно так же, как и тогда, когда на место дяди Юстина сел на византийский трон он, Флавий Петр Савватий Юстиниан. Впрочем, не совсем так. Наследник его, если не с пеленок, то с детства знал наверняка: рано или поздно, а будет императором. Он, Юстиниан, понятия об этом не имел. Был себе таким, как большинство в империи, поселян: не рабом, однако мало чем и от раба отличающегося. Независимость и неподвластность — вот и все привилегии, что имел. Как и отец его, многочисленные братья и сестры. Во всем остальном тот же раб. Когда был маленьким, пас свиней, потом — коз, копался в навозе, ходил за сохой и стекал пот в жатву: больно был бит за непослушание и еще чувствительнее — за попытку уклониться от повинности жнеца или пахаря и уже совсем безбожно — за кражу куска хлеба в бесхлебной семье отца Савватия.

После одного из таких побоев помышлял уже отправиться в горы и добывать себе хлеб тем самым образом, что и все изгнанники, — с ножом в руках, но случилось непредвиденное. Поступила в Верхнюю Македонию, а из Македонии — и до затерянного в горах селища Таурисий странная и непонятная для всех весть: дядюшка Юстин, старший брат отца, звал к себе одного из сыновей Савватия.

Возможно, на тот клич и не откликнулись бы, если бы пришли всего, лишь вести, а не дядюшкин гонец с вестями, и если бы тот гонец не подвернулся под горячую руку. Во-первых, посланец из Константинополя оказался слишком настойчивым, говорил, дядюшка обещает своему племяннику мундир гвардейца, а когда проявит себя достойно — и высокий сан при Августионе, а во-вторых, открылся в тот же день и время, когда отец Савватий был в большом гневе на Юстиниана. Откуда ему было знать, какая химера засела брату в голову, почему он через столько лет вспомнил, что на свете есть селище Таурисий, а в том селище — брат с кучей детей, — он был в гневе на Юстиниана и поэтому не стал ни думать, ни гадать: «Этого татя пусть берет, — решительно показал на Юстиниана. — Он хочет легкого хлеба, пусть идет, и походит в гвардейцах, и попробует, какой он есть».

Тот, кому он передает только власть, не знает этого. Как-то так сложилось, что тот не успел еще за науку взяться, знал уже, зачем берется, на чье место сядет, возмужав.

«А может, он усвоил все-таки их, достоинства, которыми должен быть наделен повелитель такого, как Византия, государства? Боже правый, передаю власть над империей ближайшему кровному, а не имею уверенности, что передал в надежные руки».

Тревожится император, а тревога порождает досаду, даже гнев на самого себя. Тридцать восемь лет сидел в Августионе, повелевал всеми, а себе не смог повелеть: подготовь наследника. Почему так? Думал, что вечный, что смерть не может поразить его — Божественного? Право, такой уверенности не было, во всяком случае, этого не должно было быть. Правда, еще думал, когда не заботился о замене: чтобы тот, кого готовит на свое место, не подстерег и не заменил преждевременно.

«О, господи! — пугается император и морщится, досадуя. — Что, если не только я, другие тоже замечали это или заметят еще, если Юстин действительно не оправдает надежд? Что тогда скажут про меня? Неужели осудят и забудут? Не может быть. Не должно быть или эта мелочь, если она действительно водилась за мной, способна затмить все остальное — и дела имперские, и дела житейские, и храмы божии, которые строил и строил?»

Почувствовал, холодный пот выступил на лбу, и не обращал на него внимания. Пошевелился только, лег поудобнее, стараясь успокоить себя. А покоя не было и не было. Будто, как назло, одолевали пугающие мысли, приходило раскаяние, а раскаяние — не утешение, они — чуть ли не самая жгучая боль.

Вот где он не доглядел, остался глух к чужим бедам. Да, сам только купался в славе и радовался тем, что величали Божественным. Для славы всех других пальцем не пошевелил. Велисарий вон, сколько побед одержал в битвах, Африку и всех, кто стоял против империи в Африке, покорил, Сицилию, Сардинию, почти всю Италию вернул в лоно Византийской империи, прогнав оттуда варваров. А он воздал ему по заслугам, возвеличил, как следовало бы возвеличить? А сколько мужей науки трудилось в поте лица, сколько поэтов погибло не признанными? Как и воинов-победителей, забытых после победы? Только любимцев ласкал и удовлетворялся тем, что возносят его на эти ласки. А они могут оказаться пустой забавой. Да, было бы лучше и надежнее, если бы заботился о справедливости. Или кто-то ослушался бы, если бы повелел в одной из новелл, а там и в другой: «Чтим тех, кто достоин этого, кто не щадит усилий ума и сердца, да живота своего во имя блага империи, людей, что живут в ней». За тридцать восемь лет владычества это стало бы обычаем, а обычай не так просто сломать. Тогда и его императора Юстиниана, вспомнили бы…

«Я так мыслю, — ловит себя на слове, — будто меня уже нет, словно и вправду не за что вспомнить. А империя, которую вознес он так высоко? А храмы, и среди них святая София, кодекс Юстиниана, наконец?…»

«А чем мы заплатили за них, ты знаешь?» — нагло вторгся в память голос, и перед глазами встал отец Савватий с кнутом. Встал и не отходил уже.

Император силится что-то сказать ему, а слов нет, слова застряли в горле.

«Не знаешь, вижу. Так спроси, сын, у тех, кого делал, во имя того величия, рабами, с кого драл подати, как с живого кожу, отбирал детей и делал из них легионеров, которые не возвращались уже к отчему порогу: либо падали замертво на поле боя, либо служили тебе до конца жизни. Посмотри, — показал вдаль, — сколько их, заваленных трупами бранных полей. Все они на твоей совести».

«А вы как думали? — защищается император. — Величие, которого все хотят, дается так себе?»

«Это кто — все? Я, мать, братья твои?»

Не знал, что сказать на это и силился избежать отцовых уныло-гневных и пристальных одновременно глаз. Как и кнута, который держал в руках. А избежать не может. Тогда уже, когда деваться, казалось, было некуда, приложил усилия и открыл глаза. Усилия эти, оказывается, не были напрасными: исчез где-то отец, исчез и его кнут. Белые стены спальни предстали перед взором и мало-помалу уравновесили дух его, а затем завладели и мыслями.

…Где, когда и почему проникся он этим намерением: во что бы то ни стало возвеличить империю, сделать ее более известной в мире, чем была известна? Тогда, когда вращался в Августионе среди вельмож или несколько раньше, когда слышал на университетской скамье увитые соблазнительной дымкой слова о величии священной Римской империи, достойной предшественницы Византии, о мудрости императоров, не менее прославленных, нежели знаменитая ими империя? О-о, там довольно часто и громко говорилось об этом, как говорилось и о другом — что по воле Всевышнего величие то и славу должна приумножить Восточная Римская империя — Византия. Так и говорили: должна приумножить. А в Августионе и точнее определяли пути приумножения: оно не произойдет до тех пор, пока византийские легионы не выгонят варваров из земель, принадлежавших когда-то священной Римской империи. Это — непременное условие, своего рода «dum spiro spero». Разве римляне не на это надеялись и не этим держались вон сколько веков: «dulce et decorum est pro patria mori».

О, да, именно в Августионе и в университете и возвысил в себе эту уверенность. А став императором, и вовсе утвердился в мысли: империя прежде всего, ради нее ни перед чем не остановится. Поэтому и принимал от всех и все, что можно было взять, собирал и сплачивал, на собранное от подданных золото, легионы и бросал их, куда требовала, взлелеянная в мечтах, мысль, людей, которые воплощали ее когда-то, подслащивая ее после.

Великое дело — поля боев устланы трупами. А если бы тем, что погибли на поле боя, было нечего есть? Или их постигла бы не та судьба? Чем кормить себя, своих детей, если всех держать при себе?

Пескари, ослепленные мраком собственной норы кроты. Ради этих вон, сколько ночей бессонных, мира да благодати не вкушено, а они еще и недовольны: поле боя устлал трупами, податями согнул к земле. Может, и так, может, и крутой был с вами, не единицам — миллионам не давал передохнуть, требуя уплаты недоимок, принудительной продажи хлеба, через всякие эпиболы, диаграфе, аериконы. А кто из вас способен придумать другое? Кто посоветует, как завоевать полмира, не затрудняясь, заставить повиноваться непокорных, не наступая на горло непокорным? Кто, спрашиваю? Молчите, нечего говорить? И не скажете. Император не солнце, чтобы согреть всех. Зато империю он, какую оставляет в наследство. Когда, при каком правителе Византия достигала такого величия и такого расцвета? Под лежачий камень, отец мой, вода не течет.

Кажется, поладил с отцом и этим хоть как-то успокоил себя. Даже расщедрился, угомонившись: когда Всевышний поможет ему преодолеть этот недуг и сесть, как прежде сидел, на место императора в Августионе, что-что, а аерикон отменит. Через эту подать и через принудительную продажу хлеба больше недовольных, а значит и мятежей. Когда-то не принимал этого в вину, а сейчас должна признать аэр — дар неба и моря. Посягать на него — все равно, что покушаться на дар божий. Не только на подданных — на себе почувствовал: вон, сколько пышности и роскоши имеет, сколько доменов и золота, считай, полмиром завладел, а изнемог и почувствовал нечем дышать — и купить аэр не может. Ни продают его, и за так не дают.

Совесть заговорила в душе императора или всего лишь себя жалко стало, — защемило сердце, и так сильно, что вынужден был насторожиться, а там и заволноваться, да и заметаться в ложе. Силился подняться — хотя, позвать, чтобы пришел кто-то на помощь — и звука не смог подать. Хватал ртом воздух, а встречал пустоту, снова хватал — и опять то же.

«Господи! Спаси и помилуй», — блеснула короткой вспышкой мысль, а, сверкнув, сразу же погасла.

VIII

Звонили по умершему во всех церквях. А их в стольном городе Византии есть много, поэтому звон слышали не только по одну и другую сторону Босфора, но и далеко за Босфором. И скорбели, слушая, и молились за упокой души Божественного. Пусть бог простит ему грехи. Вон сколько лет правил империей, которые хлопоты имел, думая за всех и заботясь обо всех. Разве в тех хлопотах трудно оступиться, а то и ошибиться? Зато же и сделал немало: строил храмы, способствовал процветанию веры Христовой, был беспощаден с отступниками, которых тоже было немало. Господь-бог свидетель: ни один из его предшественников не заботился так о церкви и о служителях церковных, как заботился Юстиниан.

Печальный был звон по умершему, и еще печальнее пение церковного хора — и тогда, когда заносили императора в святую Софию, и когда шла там похоронная служба. Печаль и тоску положил всем на лица. Даже великолепие, на которое не поскупились святые отцы, обставляя похороны, даже многолюдье на похоронах не приносило облегчения.

«Боже праведный! Боже милостивый! — склоняли достойные печальные лики, а жили уже тревогой, — Что будет с ними завтра, послезавтра? Кто сядет на место Божественного и что принесет всем, севши на троне?»

Вероятно, эта же тревога гнала во все концы империи и гонцов, которые везли после похорон первый эдикт нового императора. «Я, Юстин Второй, — писалось в нем, — сев по воле Всевышнего и по повелению почившего императора Византии, в бозе почившего Юстиниана Первого, на трон…»

О чем шла речь дальше, может, не каждый знал, зато догадывался: новый император извещает префектов, наместников, преторов, президиумов, проконсулов — всех, сидящих в провинциях и правящих провинциями: император Юстиниан Первый умер, он, Юстин Второй (младший), взял на себя бремя государственной власти в Византии и повелевает быть отныне покорными ему, а еще — бдительными, внимательными и бдительными. Почему бдительными, тоже догадывались: покойный император, царство ему небесное, далеко замахнулся в деяниях своих, и не сделал содеянное надежным. Варварский мир не только на рубежах раскачивает византийское государство, угрожает и трону. Даже просвещенные Сасаниды забыли заключенный с ними вечный мир и норовят отторгнуть от земель, что под скипетром императора, Армению, а затем пересечь торговые пути, идущие через него, лишить Византию ее металлургического центра, наконец, значительного контингента войск, которыми постоянно пополнялись византийские легионы.

Префект Томы, вчитываясь в невеселые строки императорского эдикта, подумал, прежде всего, об аварах: отныне не анты — они злейшие враги империи. С антами он, как и империя находятся в надежном мире, а можно ли иметь его с аварами? Что-то не похоже. Всего шесть лет находятся в Скифии и успели опустошить ее: берут за шиворот вельмож, чтобы давали и давали им живность, грабят, пренебрегая законами империи, людей. Терпение лопнет когда-то и начнется возмущение. Пусть царствует на небесах покойный император, но он совершил непоправимую глупость, пригласив аваров. Помощь от них будет или нет, а неприятности уже есть. Одно верным было и будет — выпереть их туда, откуда пришли. А появление нового императора — не лучший в этом деле случай. Остается не ошибиться, найти самую верную уловку, чтобы умысел стал явью, а намерение — победой. Какой она должна быть? Сесть в лодью и отправиться в Константинополь, а в Константинополе сказать Юстину все, как есть? А почему бы и нет? Сейчас все к нему будут идти, особенно префекты. Он не префект, всего лишь епарх каких-то десятирядных Том на рубежах? А если не кого-то другого, а именно его, епарха Виталиана, посетила дельная мысль? Император заговорил со всеми, в том числе и с ним о покое в государстве, тогда почему и не встать перед ним с мыслью, что обеспечит покой, если не на века, то на ближайшие десятки лет, тем более, что есть на то веская причина: анты предпочитают обновить заключенный ранее с Византией договор. Обры поэтому не нужны. Если за Дунай и нет резона выпирать их, пусть император бросит этих татей на склавинов. Или их, впрочем, не затем звали сюда?

Решено: завтра, нет, послезавтра и отправится. Подготовится, даст подчиненным указания — и на дромоне пойдет. Кто знает, как долго придется стучаться к императору, чтобы достучаться. Был уверен в намерениях своих, а потому изрядно доволен собой. И приподнят духом тоже. Но перед самым отъездом на его хорошее настроение неожиданно посягнули: у южных ворот крепости объявились конные авары, такие многочисленные, что охрана вынуждена была закрыть ворота и уведомить о том епарха.

— Как много их и авары ли это были?

— Не меньше тысячи, достойный. А что авары — это наверняка. Сами видели, и они это говорят.

«Это что за чудо? Демонстрируют, какая у них сила?»

— Спрашивали, чего хотят?

— К вашей милости, сказали.

— Пусть идет один кто-то. Ну, если не один, то три. С тысячей мне нет нужды говорить.

Он не замедлил прийти, этот один. Был высокий ростом, сильный в теле, волосы, как и у всех сородичей его, имел длинные заплетенные в косы с красными лентами на концах. Да не это удивило епарха — тархан не принадлежал к пожилых людям. Не отрок уже, однако и до мужа ему далеко. Если бы не острый, даже вызывающе острый взгляд и не мужественные черты на застывшем в строгости лице, и вовсе походил бы на глупого в упорстве отрока, а то и на добытую и принуждением поставленную перед ним, епархом, девушку.

Это упорство, а больше юность аварского посла пробудила в сердце епарха что-то похожее на возмущение.

— С кем имею честь говорить и по какому поводу?

— Апсих я, первый из тарханов у великого кагана аваров Баяна. А пришел к тебе, чтобы сказать: нанятые императором воины аварские, как и их кровные, изнывают без живности.

— Ты прибыл ко мне турмами, чтобы напугать или даже силой взять живность?

Он был не на шутку разгневан и тем уже недоступно суровый. Однако и тархан не принадлежал к тем, которые могут отступить перед гневом или строгостью.

— Я прибыл, епарх, взять свое.

Вот как! Нет, с такими разговор должен быть короткий: пошел прочь! А так, выставить за дверь и тем сказать раз и навсегда: вашего здесь нет и быть не может. Мало вам того, что получаете от императора?

Он собирался уже изречь то, что задумал, и понял вдруг: а достойно ли будет с варваром сразится варварскими действиями? Правда, кто они, наконец, этот Апсих и его Баян, чтобы из-за них опускаться так низко?

Не подал вида, что передумал и отступил, однако и гнева не проявлял уже слишком бурно.

— А где я возьму столько еды, чтобы накормить все ваши турмы, о том подумал?

— О том должен думать епарх.

Усмехнулся лукаво и потом изрек свою двуличность вслух:

— Разумно сказано, однако и несправедливо. Не со мною заключал каган договор — с императором, к императору и должны отправиться за живностью.

Не стал ждать, что скажет на это Апсих, призвал раба и велел накрыть в честь гостя стол.

— Пойдем, тархан, пообедаем с тобой, а за трапезой и взглянем, где искать ее, такую нужную всем живность.

Апсих, видно, не принадлежал к велеречивым. Пил вино, не отказывался от яств, которые ставили перед ним, на слова же не расщедривался. Скажет одно-другое, когда спрашивают, и снова отмалчивается. Поэтому хозяину пришлось взять беседу на себя. Больше расспрашивал и выпытывал, правда ли, что авары относились к уграм, людям многочисленным и далеко не одноликим. Это уже позже, как началась между племенами того асийского рода междоусобица они расторгнули с уграми давние узы и назвали себя аварами.

Апсих преимущественно, молча, кивал головой, соглашаясь с тем, что говорил епарх, и иногда прекращал трапезу и старался понять, что говорят. Тогда Виталиан повторял поведанное в доходчивой форме и, добившись понимания, щедрее, чем раньше, наливал тархану вина.

«Вишь, какая величина, — удивлялся и настораживался одновременно. — Пьет, пьет и не пьянеет».

— Слышал я, будто авары, — сказал вслух, — тоже не единственные в своем роде. К ним присоединились и другие племена — тарниахи, кочагиры, завендеры.

— Да так, и эти с нами. А еще утигуры и кутригуры.

— Ну, эти, насколько я знаю, за Дунаем.

— Все равно с нами.

— Так сколько же у кагана турм?

— Не знаю.

— Алголу?

— Также не знаю.

— Прибыл ко мне за живностью и не знаешь, сколько нужно тебе ее?

— Все равно не дашь, тогда зачем спрашиваешь?

— А может, и дам. Во всяком случае, намерен подсказать твоему кагану, где и как взять ее.

— Каган послал к тебе. Где еще можно взять, он и без подсказок знает.

«Варвар. Ишь, как разговаривает. Ну, погоди же. Вы у меня не так еще запоете вместе с каганом своим».

— Или каган знает, что император Юстиниан покинул нас?

Апсих застыл на мгновение.

— Как?

— Умер Божественный. Другой император сейчас у ромеев — Юстин Младший. Советовал бы кагану воспользоваться этим и явиться пред очи нового василевса. Все будут являться, и все чего-то будут просить. Почему бы и кагану аваров не попросить у императора увеличения ежегодной платы за службу на рубежах, тем более, что сослаться есть на что: авары принудили угомониться антов, и нуждаются из-за недостатка съестного? Это лучшая из лучших возможность пересмотреть заключенный с императором-покойником договор. Да и потребность империи в ваших турмах должна побудить императора к пересмотру. Склавины не перестают своевольничать в Иллирике, пора этому положить конец.

Апсих был не по-варварски внимательный и задумчивый.

— Это особый разговор. Каган у тебя спрашивает: что дашь, и немедленно, сейчас?

— Такая, действительно, большая потребность в живности?

— Очень велика.

— Ну что же. Если так сильно надо, дам кагану стадо скота в триста голов. Однако и скажу: это как дружеская помощь, и будет она последней. В дальнейшем ни у себя, ни у колонов, ни у куриалов брать живность не позволяю. Как жить аварам и на что жить — пусть думает каган и ведет о том речь с императором. У нас собственность каждого священна, посягать на нее, никому не позволено.

Апсих и дальше оставался внимателен и задумчив. Но недолго.

— Где возьму скот? — поднялся вдруг и вышел из-за стола.

— Мои люди покажут.

Не стал спрашивать, как же будет с аварским посольством к императору, без того знал: не Апсиху решать, не Апсиху и знать, как будет. В одном уверен: зерно надежды на пересмотр заключенного ранее договора посеяно, зерно должно дать всходы.

А сам не медлил. Как только убедился: авары на время удовольствовались данью, взяли ее и погнали на растерзание турм, — пошел на приготовленный уже для дальнего плавания дромон и отправился на нем вдоль мезийского берега до Босфора. Если авары и поспешат с посольством, обогнать его все равно невозможно будет. Да так. Некоторое время уйдет на раздумья и колебания, некоторое — на совет, назначение посольства и определение требований, а еще больше уйдет его на преодоление пути между Скифией и Константинополем. Он не из близких, вскачь все время не будут отправляться, хотя авары иначе, кажется, и не ездят.

Дул несильный, однако довольно свежий северо-восточный ветер. Нельзя сказать, что попутный, однако и не супротивный. Паруса все время были натянутые, и натянутые туго. Единственное неудобство, если его можно назвать неудобством, — волны набегали сбоку и все сильнее били в левый борт. Но кормчий знал свое дело: взял дальше в море и дальше шли уже, не меняя курс. дромон, правда, ощутимо шатало, но это уже как водится, что даже веселило, склонного к плаванию в непогоду, сердце епарха Виталиана. Возможно, другие и забыли в суете про свое, кровное, что имя было дано ему не случайно, сам он помнит, и хорошо: по родословной он принадлежит к роду славного при Анастасии стратега Виталиана. Об этом никто, и сам он не упоминает, поскольку вспоминать не очень безопасно: Юстин Первый, придя к власти, казнил не только тех, которые дали ему на подкуп гвардии и сената золото, но и стратега Виталиана, как влиятельного среди знати и очень возможного претендента на византийский трон.

После Юстина на трон сел его племянник Юстиниан, после Юстиниана — снова Юстин. Появляться на глаза и напоминать своим именем о том Виталиане не совсем безопасно, прежде всего, для себя и для Византии благо может обернуться во зло, и, увы, и не появиться уже нельзя. Во-первых, это единственная возможность и шанс избавиться от аваров и зажить спокойной жизнью, во-вторых, служить антам и иметь от антов большие подарки, а в-третьих, являет этим поступком свою немалую приверженность трону и заботу о троне. Или за это могут преследовать, вспомнив, кто был тот Виталиан и кто этот? Скорее, наоборот, можно удостоиться похвалы, а там и особого расположения со стороны императора. Речь пойдет же не о чем-то, речь о мире с антами. Речь о том, кто в настоящее время авары для Византии и как быть с аварами, когда отпадет угроза вторжения задунайских антов.

Константинополь встретил привычной для всех суматохой в пристанище и вне пристанища. Епарх из Том не поверил даже, что здесь совсем недавно похоронили императора. Ни одного признака о том. Одни лодьи пристают к берегу, другие уходят, там шумят, стараясь дозваться кого-то, там — спорят с кем-то. И ни у кого, ни тени печали на лице, признаков невосполнимой утраты в голосе. Словно говорили тем: так было, так и будет, живой думает о живом.

Что ж, если так, о живом думает и он, Виталиан. В Августион он знает, как проложить путь, и в Августионе не должен ошибиться. Подарки имеет, золото тоже. А если так, будут и приятели.

Не ошибся: приятели нашлись, и довольно быстро. А вот к императору не мог и не мог подступиться. Напомнил о своих хлопотах через день после договоренности — развели руками, напомнил через три — опять развели руками.

— Хотел бы знать, — не без тревоги обратился к своим благодетелям, — какая в этом загвоздка? Или император не считает нужным разговаривать со мной?

— Слишком много желающих иметь разговор с василевсом, к тому же, людей уважаемых, придется ждать.

— Скажите императору: я могу ждать, да будут ли ждать анты?

— Мы это имеем в виду.

Чувствовал большую неприятность от этого. Томы пусть и далекие, считай, на краю света, зато ни перед кем не приходится гнуться в Томах, там он сам себе и над всеми другими василевс. Может, потому и не стал больше надоедать благодетелям, сунул в руки одному из наиболее верных очередной подарок и сказал: я там и там, когда император сочтет нужным разговаривать со мной, позовите. Ждал так долго, что и терпение не раз лопалось, но все-таки дождался. И пришли и сказали: завтра после обеда будь в Августионе, и сопровождали, когда пришел к самым дверям, за которыми, знал, сидит Юстин Второй.

Уверенность в деле, с которым шел к василевсу, или домашнее воспитание сказалось, не растерялся, когда распахнулись двери, ведущие в палату, и не почувствовал в себе слабость силы. Отдал, как велит этикет, честь и встал перед всесильным василевсом смиренно спокойный и уравновешенный.

— Совесть мужа достойного в государстве византийском повелело мне, василевс, встать перед тобой и засвидетельствовать свою любовь и преданность.

— За преданность хвалю. Признаюсь, рад видеть епарха придунайских Том. Мне сказали, что он прибыл не только из любви и уважения.

— Да, достойный. Счастливый случай помог мне спасти в море двух юных женщин. Они оказались дочерьми одного из антских князей — князя Тиверии, ближайшего нашего соседа. Они бежали от аваров в тиверские городища на Дунае, и не справились с парусами в штормовую ночь. Обстоятельства и, особенно возвращение дочерей живыми и здоровыми растрогали князя антов и стали поводом к дружественным узам между мной и этим князем, а затем между ромеями и антами. По воле господа-бога умер перед этим повелитель всех антов, князь Добрит и тиверский князь есть сейчас — пусть и временно — старшим среди князей Антии. Он просил меня, чтобы я пошел к тебе, достойный повелитель, с просьбой: принять в городе своем антское посольство и подтвердить, если есть на то ваша милость, действующий между Византией и антами договор о ненападении.

— А как думает епарх? Дело это достойное?

— Весьма достойное, василевс. Анты действительно жаждут мира. Авары нанесли им большой урон и не меньшей погибели.

— С кем же мы будем возобновлять договор, если у них нет повелителя?

— Наиболее достойный этого звания князь Тиверии. Думаю, он и будет им. А потом, Тиверия — наиближайшие к нам соседи. Будем иметь с ними договор, будем иметь его и со всеми антами.

Юстин Младший задумчиво смотрел на епарха и отмалчивался.

— Мы посоветуемся еще об этом, а посоветовавшись, дадим знать епарху в Томы через нарочитых. — Следовало бы поклониться и уйти, но Виталиан почувствовал в себе еще большую, чем прежде, уверенность и решился заговорить об обрах.

— Пусть простит василевс за недостойную моего сана настойчивость, ибо есть еще одно дело, которое без него никто не решит.

— Говори.

— Есть ли необходимость держать в Скифии аваров, когда с антами идет к видимому миру? Еще покойный император намеревался поселить их во Второй Пеонии.

— Они — нежеланные епарху соседи?

— Думаю, не только мне, империи тоже. Они не ограничиваются только тем, что им ежегодно шлют дань в восемьдесят тысяч солидов, берут гвалтом живность у куриалов, поселян, клянчат ее у епархов, придунайских крепостей. Племя это не привыкло растить хлеб, оно склонно брать его у других. Пока берет у нашего народа — полбеды, а пойдет брать у соседей, не в одну битву втянут империю. Разве не следовало, бросить аваров против наших супостатов, хотя бы и против склавинов? Пусть удовлетворяют там свою жадность и кормятся с того, с чего привыкли кормиться.

На этот раз император не сомневался, какого берега держаться ему, видно, успел рассмотреть и выбрать.

— Правильная мысль. Когда будет идти речь о месте авар в северных землях империи, я учту на совете епарха.

Виталиан поклонился благодарно и вышел из лучезарных палат василевса.

IX

Баян подданным своим не всегда верил, то же, что говорили в глаза или за глаза чужие, и вовсе брал под сомнение. К этому привыкли уже и заранее звали на помощь Небо, чтобы помогло им убедить повелителя. Апсиху не пришлось прилагать усилий ума и сердца, уведомляя Ясноликого с тем, что сказал епарх. Предводитель племени — пусть будут долгими лета его — разволновался, услышав привезенные из Томы вести, и сразу же, не мешкая, обратился к стоявшим у входа в палатку.

— Бега Кандиха ко мне.

Спешность не замедлила передаться всем, кто выполнял волю кагана, а из-за тех всех — и бегу Кандиху. Сухой и согнутый в дугу (знающие его давно, присягнуть могут: вот так и ходит не разгибаясь) Кандих прошел к палатке и, юркнув сквозь покрывало, застыл перед своим повелителем. Начал было произносить здравицу, не спуская с Баяна и пристального, и смущенного, и по-собачьему верного взгляда, но Баян оборвал его на слове:

— Умер византийский император, Кандих. Пришло время пойти и сказать новому василевсу: авары, обещая защищать рубежи империи, уверены были, что им щедро будут платить за пролитую на поле боя кровь; крови пролито достаточно, а щедрот не видим. Турмы и народ аварский изнемогают в бедности. Если империя и дальше хочет иметь аваров в своих друзьях и верных охранников земли, пусть платит каждое лето не восемьдесят, а сто тысяч золотых солидов. Иначе будем вынуждены брать себе живность силой.

Кандих не принадлежал к тем, кому сказанное надо повторять дважды. Он знал, как не просто будет выторговать у ромеев лишние двадцать тысяч солидов, знал и то, что этого хочет, и требует каган. А кто из аваров не знает: то, что велит сделать тебе отец рода твоего, предстоит сделать вдвое лучше, быстрее и ловчее, чем он того хочет, то, что повелевает в походе тархан, умри, а исполни его волю в пять раз лучше и надежнее, чем от тебя хотели, а когда повелел тебе каган, за то, прежде всего, следует благодарить и благодарить Небо, что удостоило его повеления, а потом из собственной кожи вылезть, а исполнить волю повелителя в десять раз лучше и вернее, чем он себе мыслил. Поэтому Кандих, сколько находился в окружении достойного кагановых надежд посольства, столько и искал, как ему поступить с новым василевсом Византии, чтобы добиться того, чего хочет повелитель. Думал о вежливости с высокотитулованной особой его, испытанного на посольских переговорах посла, и достойного своего рода и племени асийца, которого учить не надо, так как он давно и надежно обучен, и предвидеть увертки, что сбили бы с толку мудрого, не помешает. Новый император, хотя и мало осведомлен в переговорах, все же ромей. Да и у императора всегда найдутся такие, что их надо остерегаться и остерегаться.

Он и боялся. Ходил, вежливо напоминал о себе тем, от кого зависела встреча с василевсом, и прислушивался к разговорам, что шли под медными воротами Августиона, выпрашивал у придворных свидания и приглядывался, вручал им подарки и снова приглядывался и мотал на ус то, что обещали, силился уловить разницу между сказанным и тем, что думали, когда говорили. А настал день, когда позвали и велели идти к императору, все-таки ошибся. Сам не знает, какая злая сила потянула его за язык, однако разговор с василевсом начал с похвальбы: авары — наисильнейшие среди всех племен Ойкумены, они давно и надежно заслужили себе славу непреодолимых: могут выйти на бой хоть с кем; император Юстин Второй, вероятно, знает об этом, как и предшественник его, помнит: северные рубежи империи подперты силой, на которую можно положиться.

Говорил и не сводил с Юстина Второго глаз, а следовательно не замедлил заметить: василевсу не понравились его речи. Сначала только посмотрел подозрительно, потом и вовсе начал принимать недружелюбный вид. Пришлось мгновенно перестраиваться и менять тон, и саму речь: покойный император, мол, не ошибся, привлекая их на свою сторону. Когда-то враждебные империи племена — утигуры, кутригуры и анты — разгромлены обрами, и перестали быть силой, которая может ей угрожать. Одно беспокоит кагана: крови во славу Византии столько пролито, очень возможно, что вскоре снова придется лить ее, а вознаграждение за это мизерное. Роды аварские, а с ними и турмы изнемогают от недостатка яств, кагану едва посильно сдерживать их от попыток ходить и брать эти яства силой, и не только у соседей, но и у самих ромеев. Поэтому он прибегает через него, посла своего, к императору с челобитной: пусть император учтет недостаток яств и увеличит аварам дань за усердную службу на рубежах до ста тысяч солидов.

— А кто вам сказал, что ваша служба нужна империи? — заговорил, наконец, император и тем положил конец даже пространной речи обрина.

— Как? — Кандих поднял вверх голову и тем неестественно выпятил на шее кадык. — Мы заключали договор, покойный император платил нам каждое лето восемьдесят тысяч золотых солидов…

— Тогда платил, когда была в этом потребность. Сейчас такой необходимости нет. Авары должны быть благодарны империи за то, что позволили им поселиться на своей земле и иметь вожделенную для каждого, кто привык жить трудом, а не разбоем, наслаждаться покоем. Земля у вас есть, и земля богата. Трудитесь в поте лица своего на земле и будете иметь яства. Когда империя сочтет нужным вознаградить аваров за ратные или какие-то другие подвиги, пусть не считают это вознаграждение податью. Это будет всего лишь благодарность, — та, которую имеет всякий раб за верную службу своему властелину.

Изогнутая дугой спина Кандиха ощутимо дрогнула и стала похожей на нацеленное для прыжка тело удава. Но, однако, прыгать не станет. Видно было, Кандих всего лишь ошарашен тем, что услышал из уст императора, и никак не придет в себя. Молчание становилось невыносимым, и только потом, как Юстин Второй колебаться стал, чтобы не дать логофету знак: аудиенция завершена, аварский посол может идти, — опомнился и успел высказать слово-ответ:

— Император! Ты дал мне и моему племени достойный урок. Но не спеши говорить: хватит. Слово это говорит тот, кто говорит последним. Учти седины мои и послушай разумный совет: не делай из аваров-друзей аваров-супостатов. Горе будет тебе и твоему роду, если поступишь так.

Юстин боролся с собой, но все же гнев бил из него фонтаном, еле сдерживая себя.

— Ты угрожаешь, старче?

— Нет, всего лишь говорю то, что есть, и то, что может быть. Авары действительно мощное племя. Наибольшее, чего не любят они, это пренебрежение. Но то, что я слышал здесь удваивает, а то и утраивает его силу. Поэтому и говорю: отмени свое слово, пока не поздно.

Казалось, не сводил с доброликого, в праздничном одеянии императора глаз, однако не заметил, когда ресницами дал знак. Тогда только удостоверился в этом, когда люди логофета встали перед ним стеной и тем напомнили: пора и честь знать.

Опять был долгий и утомительный путь. Однако Кандих менее всего обращал внимания теперь на это. Страшился и изнемогал в силе от другого: что сделает каган, когда услышит о последствиях переговоров? Схватит кинжал и запустит его в сердце, как одному запустил уже, когда посмел придти и встать перед ним с дурными вестями? Чего-то другого от этого лютого в гневе мужа — пусть будет милостиво Небо к нему — ожидать нечего. Это — несомненно, это — наверняка. А что поделать, если так? Покорно идти и ставить себя под удар? Где же его, Кандиха, разум? Где же приобретенные в посольских делах хитрости, лукавство? Постой, постой. А почему бы действительно не слукавить? Или Баян был там, на аудиенции, или знает, что говорил Юстин Второй, а что — Кандих? Да и других аваров не было. Почему действительно не слукавить и не направить гнев своего повелителя на Юстина? Может узнать позже? Кто и как? Аж дух захватило. Или не важно, как будет потом. Важно сейчас отвести от себя гнев. Да так, важно сейчас!

Те, которые сопровождали Кандиха в пути, заметили колебания в его настроении задолго до сближения со стойбищем кагана. Однако и они были удивлены тем, что увидели позже. Кандих не стал придерживаться обычая — остановиться перед тем, как зайти к Ясноликому, и попросить у Неба благословения на счастливое завершение посещения, быстро двинулся к Баяновой палатке и закричал:

— О, великий воин и мудрый предводитель! Что хочешь, то и делай со мной после, и сейчас услышь гнев и обиду сердца моего.

Он был такой, каким его давно не видели.

— Говори, не медли.

Каган, видно, догадывался, что скажет его нарочитый, и тоже занимался гневом.

— Накажи императора, того шелудивого пса. Он решился осквернить имя твое и тем осквернил всех нас, аваров. Сказал: ты не нужен империи. Солиды платили аварам тогда, когда надо было громить антов, утигуров и кутригуров. Сейчас такая необходимость отпала, мол, так и солидов не будет. Ни тех восьмидесяти тысяч, что платили прежде, никаких других. Если империя и будет дарить тебе что-то, ты должен считать это… — Ты слышишь, о, мудрый среди мудрых, что он дозволяет себе произнести — то есть считает это не за определенную тебе, как достойную, дань, а за милостыню, которую дают всякому рабу за верную службу своему господину.

Под Баяном заскрипело кресло. Он опирался уже на него руками, вот-вот, казалось, схватится и закричит: Так и сказал? Чтобы этого не произошло или, упаси Небо, не произошло чего-то еще худшего, Кандих собрался с духом и ударил себя сухими кулаками в не менее сухие груди:

— Умоляю тебя, Ясноликий! Накажи этого шелудивого пса, эту гиену в обличии императора, а с ним и роды его, ромеями именуемые! Лютой казнью накажи, иначе я не смогу жить на свете!

Лукавый зов его восторжествовал уже: каган обессилел, побежденный собственным гневом, и шлепнулся на место, где сидел перед появлением Кандиха. Шлепнулся и затих, прикрыв глаза.

Все, кто был в палатке, знали: каган думает, он решается на что-то большое и значимое, а когда каган думает, муха не должна мешать ему.

Знал это и Кандих, поэтому стоя перед этим на коленях, так и продолжал стоять, молча и ожидая в безмолвной тишине, какой приговор ждет его, опороченного аварского посла.

— Оставьте меня, — услышал, наконец, Кандих и не стал ни удивляться тому, что голос у Баяна какой-то не его, и почему-то глухой, и совсем не всемогущ, ни убеждаться, действительно ли слышал такое или показалось, — поднялся неслышно и так же бесшумно вышмыгнул из палатки.

«Хвала тебе, Небо! — молился и торжествовал. — Слава и хвала, и пожизненно остаюсь, благодарен доброте твоей, так же и мысли, которой вознаграждает в нужный момент. Преклоняюсь перед тобой и молюсь тебе, молюсь и уповаю: да будет лик твой светлый и ясный во веки веков… О, боги! Как можно терпеть такие страхи!»

А Баян как сидел, застыв, так и оставался сидеть. Ни слова, ни полслова никому. Право, все еще силился понять услышанное и звал на беседу, то неизвестного ему ромейского императора, то народ его, такой голосистый, когда берут что-то у него.

«Постойте, — похвалялся и сам не знал, кому именно: императору или его людям, — вы не так заголосите у меня. Земля будет гореть у вас под ногами, небо пылать огнем. Захотите раскаяться, да поздно будет, умолять о пощаде, но напрасно. Это вы не кого-то, это вы кагана аваров, народ его забросали грязью…» О, боги, где взять терпения, чтобы сдержать себя и не сорваться раньше времени? Подумать только: ему, не так давно званному, сказали: «Ты не нужен больше. Живи, как знаешь и с чего знаешь». Его повелителя непобедимых и он, у которого многочисленные турмы, назвали рабом — тем, что должен покорно ждать милостыни от своего властелина.

Нет, им должно быть особое наказание. И такое наказание на горячее сердце не отыщешь. Такая кара должна вызреть в покое, на трезвый ум. Это было бы проще: выйти сейчас перед турмами и крикнуть так, чтобы волна пошла над всей землей: «Авары! Ромеи и их император обманули нас. Сказали: Тогда платили вам дань, когда нужны были в бою с антами. Сейчас такая необходимость отпала, поэтому и дани не будет. Идите, добывать себе яства в другом месте. А где больше яств, как не у ромеев? Идите и берите их, если так!»

О, этого было бы достаточно, чтобы земля эта занялась пламенем, чтобы гнев аваров утонул в крови обидчиков. Но будет ли радость достаточной и надежной? Ромеи есть ромеи, у них всегда найдутся легионы, чтобы встать против аваров стеной, чтобы обойти и ударить в спину. Нет, он, Баян, не та безмозглая рыба, которая идет на первую попавшуюся приманку. Поступит по-другому: получит сначала для аваров землю-опору, ту захребетную твердь, по которой ходить и ходить на ромеев, когда можно — палить все, что будет поддаваться огню, будем вырезать всех, кто попадет под руку, будем брать все, что можно взять, бить властелинов городов и местности, если нет — уйдет в свою землю и будет чувствовать себя пусть и не победителем, однако и не поверженным. А такая земля есть. Пока бег Кандих отправлялся в Константинополь и слушал из уст императора оскорбительные речи, лангобарды были у Баяна и кланялись, как и когда-то Баяну: «Приди и накажи тех рыжих псов — гепидов; нет у нас мира с ними, и не будет, половина всего, что возьмем у гепидов, — твое».

Что ему половина. Если так складывается, он покорит сам гепидов, сядет в земле гепидов и будет ходить оттуда на ромеев. А так. То, что сказал Альбоин и — Кандих, не просто себе стечение обстоятельств. Того хочет Небо, так должно и быть.

Знал: ушедшие из палатки, только делают вид, что исчезли надолго и все до единого. Поэтому особенно не повышал голос:

— Бега Кандиха ко мне, — приказал зычно, хотя и довольно строго.

Он объявился перед каганом за несколько мгновений, хотя они и показались ему вечностью. Знал ибо: такая быстротечная перемена в намерениях и действиях кагана не сулит добра. А еще, то следует взять на заметку — вызов был и нежданный, и негаданный. Сам шумел, довольный приверженностью Неба, с женой, беспокоился многочисленными детьми, как они будут без него, содержать скот, будут ли достойны отца своего, хорошо известного и чтимого в каганате. Был не просто доволен тем, что услышал из уст жены, как воспрял духом, и на тебе пришли и сказали: «Иди, снова зовет». Так опустел, видимо, глазами, так изменился в лице, услышав это повеление, что жена тоже побледнела и застыла, пораженная.

— Что с тобой, Кандих? — все-таки первая пришла в себя. — Тебя ждет там Обида? Ты попал в немилость…

— Оставь! — оборвал ее на слове. — Не накликай того, что и без тебя может стать неизбежным.

Воздал, надлежащее воздать, в спешке, Небу и отправился вслед за теми, что звали.

Перед кагановой палаткой тоже остановился и обратился помыслами-мольбами к Небу. Лишь потом нырнул в отверстие, что открыли перед ним, словно самоубийца в пучину морскую.

— О, великий и мудрый повелитель люда нашего! — бил перед каганом поклоны, а тем временем приглядывался, милость или гнев выражается в Баяновых глазах. — Из всех царей, королей и императоров только ты один способен в мгновение ока охватить мыслью мир и определиться в мире. Вижу, выбрал уже путь праведного мужа, знаешь, как взять верх над обидчиками аваров.

— Определился в пути. — Не стал прислушиваться к его речам каган. — Поедешь к королю лангобардов Альбоину и скажешь ему: я присоединяюсь к его зову, так, что и сейчас поднял бы турмы свои и бросил против супостатов его — гепидов. Но есть помеха, что не позволит сделать это: каждый из воинов моих должен взять что-то в поход — для себя и для коней, должен оставить какие-то яства и родичам своим. А взять, как и оставить, нечего. Если Альбоин может прислать нам десятину каждой твари, что есть у лангобардов, а еще сто фур зерна для коней, столько же — для людей аварских, сразу и двинемся в поход. А уж как двинемся, в победе над гепидами пусть не сомневается. Вместе с лангобардами мы завладеем ими в мгновение ока.

— Слушаю, повелитель!

— Не только слушай, но и выполняй, — пристально посмотрел на своего нарочитого Баян. — Потому вторично не прощу бездарности в делах посольских. Слышишь?

— Слышу и повинуюсь! Таким разом из кожи вылезу, а вернусь к тебе с фурами и скотом.

— О нашем раздоре с императором Альбоину ни слова. Жалуйся на недостаток, пеняй на пагубу, что имели в походах, вот и все. С помощью им тоже не набивайся слишком. Говори, тайно от императора делаем это и только потому, что не хватает яств. Если они, лангобарды, пришлют скот и фуры с хлебом, то и в дальнейшем будут иметь нас, аваров, в соузниках своих в походах ратных.

— О, Небо! — Кандих поднял кверху умоляюще руки, закатил под лоб глаза. — Как мы, авары, тебе благодарны, что ты послал нам, своим избранникам, такого повелителя! Как жили бы и что имели бы, если бы не его светлый из светлых ум. Подумать только…

— Думать будешь в пути, — не стал слушать своего велеречивого посла Баян, — и молиться Небу при случае. А сейчас иди. Время не ждет, гнев наш — тем более.

Первые семь дней Баян не ждал известий от своего посольства. Знал: к лангобардам, как и от лангобардов, добираться и добираться. Да и у лангобардов всякое могло случиться. Идет сеча с гепидами, король находится, наверное, там, где и его воины. А до такого короля непросто подступиться. Однако, когда прошла и вторая неделя, а от лангобардов ни посольства, ни фур, начал беспокоиться. Так, что послал бы и новых нарочитых, пусть бы узнали, может, что с Кандихом, или в пути уже, может, едет вместе с фурами, скотом и поэтому медлят. Шкуру спустить с этого сложенного вдвое Кандиха, если додумался до такого. Неужели не понимает, что каган ждет? Вон сколько воинов взял с собой, через каждые два-три дня можно слать гонца — и молчит.

«Нет, он все-таки доиграется у меня», — пообещал Баян, и кто знает, не поклялся ли бы на этот раз: Кандиху осталось жить ровно столько, сколько он, повелитель аваров, мучается без вестей от посольства, если бы не отклонился в этот момент полог и не разбил уже созревшее намерение.

— О, Ясноликий! — ткнулся ему в ноги кто-то из тарханов. — К тебе посольство от короля франков Сигиберта. Примешь или велишь сказать, пусть идут туда, откуда пришли?

Посольство? От короля франков, того, который так расширил рубежи своей земли, что является, по сути, вторым императором по соседству с ромеями? Что привело его к аварам? Боится, не удержит того, что заимел, или хочет воспользоваться силой аваров и заиметь еще больше? Тюрингия, Бургундия, Прованс покорились ему, признали силу и власть его над собой и бавары, саксы, некоторые из славянских племен. Неужели действительно захотел больше, чем имеет? Если так, не разминуться ему с Византией.

— Зови, и немедленно.

Франки не были так льстивы, как привыкли видеть асийцы, держались достойно, однако вежливо. Отвесили сдержанный поклон и застыли там, где стояли. Сговорились, видно, говорить тому, кто ближе к кагану. И он заговорил. Передал поклон ему, славному в мире кагану, от короля франков Сигиберта, от предводителей других родов и племен стояли под стягами Сигиберта, — бургундцев, провансов, тюрингцев, баварцев и саксов, передал поклон женам его от королевы (заметил, что они чуть ли не первые вспомнили и про жен), прославляли племя аваров как такое, которое ни перед кем не склоняет головы, и поэтому лишь очень известное, но и должным образом чтимое, не забыл напомнить, что король франков особенно благосклонен к таким и поэтому прислал их, послов своих, чтобы засвидетельствовать кагану свое уважение и войти в хорошие отношения с аварами.

Посол говорил через переводчика. Это замедляло беседу, зато давало Баяну возможность хорошо осмыслить то, что говорилось, и остановиться на какой-то мысли. А поскольку речь зашла о хороших отношениях, то и думать было нечего.

— Мы тоже много слышали о короле франков, как и о самих франках, — заговорил, когда наступила его очередь. — Живем-то на территории Византии, а Византия не глуха к тому, что творится за Дунаем, на северо-западных рубежах ее земли. Она, как знает, наверное, посол, не безразлична к землям итальянским, а тем более к славянским, прежде всего тех, которые соседствуют с землями короля франков.

Не сказал: частично принадлежат франкам, и к которым, как и Византия, не безразличны франки. Зато когда посол снова взял слово и выговорился, не стал церемониться, откровенно, без всяких хитрых слов спросил: чего хочет король от аваров?

Услышав это и не собравшись толком с мыслями, посол заметно заволновался, стал блудить глазами.

— Он прислал меня спросить, — на откровенность отвечал откровенностью, — не согласился бы каган на совместный поход с франками?

— Против кого?

— Против готов.

Посол не сказал каких, однако и того, что сказал, было достаточно: остготы повержены ромеями, вестготы (по крайней мере, те, которые имели жилье в Галлии) — франками. Поэтому остаются герулы и гепиды. А может, сказанное следует понимать и так: франки хотят уйти на земли, которые были недавно остготскими, и недавно стали подвластными Византии? Очень возможно. Посол франкского короля что-то скрывает, по глазам видит, неискренний он. Что ж, если так, Баян тоже не будет упорствовать: пойдут против империи и ее владений в Италии — охотно поддержит новых своих союзников, нацелятся на гепидов — он будет там раньше, чем франки.

— И что будет аварам от того похода.

— О том каган договорится непосредственно с королем. Сейчас король хотел бы только знать, согласятся ли авары на поход?

Вот как! Без обещаний хочет заручиться согласием. За кого же он принимает его, Баяна? И как поступить с таким? Сказать: сначала давайте обещание, потом дадим согласие? Быть еще откровеннее, тогда так: пусть король даст аварам землю, тогда и авары присягнут на верность? Резон в такой откровенности есть. Кто пойдет походом против императора, живя на земле императора? Пусть бы король давал землю, оттуда Баян нашел бы способ поквитаться с императором. Вот только не выйдет ли из этого короля такой же лжеобещальник, как с императора Византии? Все сильные — лживые. Зовут и обещают, пока ждут выгоды. Не станет выгоды — отрекутся.

Баян старался скрыть от послов своих правдивые помыслы, но, пожалуй, и усилия не помогли: когда заговорил, голос выдал их, и довольно откровенно.

— Скажите королю, я перейду на его сторону и каждый раз становиться ему в помощь, но при одном условии: если он даст моему народу землю. Жить на рубежах одной земли, а прислуживать другой не получится.

Помолчал и потом добавил:

— Еще одно. Если король примет это, пусть шлет аварам яств на переход: две тысячи голов скота, сто фур зерна для коней и сто — для воинов и люда аварского. Путь к вам длительный, а народ наш изнемог без яств. Да и там на новых землях, надо будет потреблять что-то, пока добудем себе живность. Людей своих за ответом короля, как и за скотом и хлебом, посылаю вместе с вами. Послам ничего не оставалось, как откланяться.

X

Дромон, на котором, кроме мореходов и нескольких человек торгового люда, находился и епарх Виталиан, вышел от пристанища на веслах, а уже в море поднял паруса и ушел, гонимый умеренным в это время левантом, до скифских берегов. Сначала неровно и не очень ощутимо, дальше веселее и веселее. Ибо выходили в открытое море, а оно — колыбель для ветра, там он всегда гуляет привольнее. От этого привольно было и на сердце у епарха Томы. А еще и привольнее, пожалуй, от тех вестей, что везет в антскую Тиверию, в угоду и на радость князю Волоту, что восседает в городе Черне над Днестром. Еще бы, произошло так, на что, и рассчитывать не следует: нет уже аваров в придунайской Скифии, испарились авары с Придунавья, а затем и из его епарха, глаз, ушли дальше и от земель антов. Или то ж разве не утешение для обоих, не причина сказать, встретившись: светлый день настал! А кто поспособствовал этому? Чья мудрость стала выше императорского венца, вознеслась над всем Августионом и восторжествовала в Августионе, когда задумались: быть или не быть аварам ратью в империи? Такое случается раз в жизни, и пусть как себе хочет князь Волот, а должен, как и раньше, быть щедрым на подарки, воздать ему, своему другу в скифских Томах, должно. Не кровью ведь платить за победу и не опустошением — всего лишь мехом и солидами. А еще и о восстановлении договора на мир между антами и ромеями договорено. Или такие услуги — шутки? Или они не стоят того, на что надеется?

Весело и радостно епарху в открытом море, под туго натянутыми парусами. Уверен был, его никто не опередит, даже слух, что не уступает ветру, ширясь между народами, не могут перешагнуть через Дунай и добраться до Черна быстрее него. А, однако, ошибся в уверенности своей: первым в стольном городе на Тиверии с теми же, что и у Виталиана, вестями объявился хан кутригуров Коврат.

Когда Волота уведомили о том, он не поверил, во всяком случае, был весьма удивлен, хотя и сказал слуге:

— Зови в гридницу. Я сейчас буду.

Коврат приятно поразил его и не только величием и доброликостью. Был слишком вежлив и благосклонен, если признаться, казалось, светился ею, человеческой добротой.

— Князь, — сказал, когда сели за стол и стали угощаться яствами. — Я и мои кметы прибыли, чтобы объясниться с тобой, а через тебя и со всем народом тиверским. Уверены мы: вы нас принимаете за лиходейное племя, склонное к татьбе и урону, убийству и насилию. На это было достаточно причин. Не вы — мы шли на вас ратной силой, нарушили мир и благодать на земле. И все же хотели бы мы заверить: не являемся такими, какими вы считаете нас. Говорю так не только потому, что нет уже хана, который вел кутригуров на тиверцев. Говорю так, что вел не по собственной воле, вел — по принуждению. Князь, видимо, уже знает: ромеи зло помотали нас за поход в их земли — наслали сначала утигуров, затем обров и сделали нас не только убогими до предела, но и подневольными. Та неволя и заставила идти туда, куда велели обры.

— Хан хочет сказать, что отныне он не является подневольным им?

— Не совсем, но, все же, так. Обры ушли из Скифии, мы, как видишь, не пошли за ними, остались. Если обры ушли надолго, думаю, так и останемся сами по себе, независимыми от них.

Трудно было удержаться, чтобы не выдать радости, и все же князь Волот старался не показать свое удовольствие, по крайней мере, уж слишком.

— Когда и куда пошли?

— Поднялись, княже, всеми родами своими и отправились на клич лангобардов, неволить гепидов якобы. Есть истинные мысли: там и сядут уже.

На лучшее и надеяться нечего. Если это правда, конечно. О, если бы это было правдой!

— За одно это, что привез такие вести, спаси бог тебя, хан. Буду откровенен: это неприятные соседи. И не только для нас.

— Правду говоришь: для нас тоже. Я когда услышал, что идут, а впоследствии и удостоверился, прежде сказал себе: пойду в Тиверию и сообщу тиверскому князю. Пусть знает: кутригуры ни сейчас, ни когда-либо не будут посягать на его землю.

— Хотелось бы верить.

— Чтобы поверил, больше скажу: отныне Днестр до самого моря свободен для Тиверии. Хочет народ ее ловить рыбу — пусть ловит, хочет торговать — пусть торгует, кутригуры не будут становиться ему помехой.

— А наши пристанища в Тире и на Дунае, а земля Тиверская? Они остаются за кутригурами?

— Чтобы не было распрей, Тира, как и пристанище, для рыбаков и мореплавателей как была, так и останется вашей. А всем другим поступиться не могу.

— Значит, боишься все-таки, что вернутся обры и спросят, зачем предал взятое на меч-копье?

— Не скрою от князя: и это. Но больше беспокоит другое: меня не поймут роды, когда уступлю то, что взято такой дорогой ценой.

Внимательно смотрел тиверский князь на кутригура. Пристально и долго. Действительно он так заинтересован в мире с антами или всего лишь притворяется мирной овечкой? Вроде бы не похоже, чтобы лукавил: позволяет лишь то, что может позволить, его же тоже надо понять. Во-первых, придунайские выпасы кутригурам вон как нужны, а во-вторых, обры действительно еще могут вернуться и спросить их, зачем отдали антам то, что является верной добычей. А соблазн свободно ходить к морю — немалый соблазн. И вообще, не лучше ли будет для Тиверии, если между ней и ромеями будут стоять и не страшные своей силой, и обособленные от обров кутригуры?

— Хан всего лишь обещает вольготное плавание в море или может поклясться в том богами своими? — Могу, княже.

— И что на Тиверию ни по собственной воле, ни по принуждению не пойдешь больше, тоже поклянешься?

— Что по собственной воле не пойду, в том клянусь, а по принуждению, в том присягнуть не могу.

И опять Волот пристально и долго смотрел на хана.

— Что же, и за это спасибо. Вижу, не лукавишь со мной. Если так, составляем договор и пойдем на капище.

Обещая придерживаться заключенного договора, Волот клялся Перуном; хан же поднял над собой меч и обратился к Небу. «Даю роту, — сказал, — тогда не будет мира и согласия между народом моим и народом Тиверии, уличей, и всех антов, когда камень станет плавать, а хмель тонуть».

Все то не могло не радовать обоих, а если рад то, что остается делать? Ушли и сели за столы, пили хмельное, довольствовались пищей и беседовали, снова пили и снова беседовали, и надеялись на лучшее, и верили: отныне будет так. Так почему бы и не быть? Из степи лихой угрозы нет, ромеи бы угомонились, вот уже на протяжении двадцати пяти лет не идут за Дунай и не оскверняют землю за Дунаем, и обры испарились, ушли на другие рубежи, другим не давать покоя. Хвала богам, кажется, к длительному миру идет, а следовательно и к благодати.

На ночь Коврат остался в Черне — засиделись допоздна, куда мог отправиться? А на рассвете собрался и поехал, не беспокоя и не прощаясь с князем. Хотя и было такое соглашение между ними, Волоту зыбким и не очень приятным показалось все это. У славян с гостем не расстаются подобным образом. Славяне провожают гостей после трапезы. Поэтому, проснувшись, почувствовал себя, то ли виновным, то ли неуверенным, что вчерашняя радость надежна.

С той неуверенности не знал, куда податься, и направил стопы свои к жене и детям. Не раз уже убеждался, поэтому и сейчас верил: там развеет сомнения, а развеяв, скажет:

«Прогоните грусть с лиц своих, знайте, для всех нас светлый день настал: обров нет за Дунаем, кутригуры приходили с повинной и заключили уже договор на мир и согласие». Или они, кровные его, не живут тем, что и он? Порадуются ли такой новостью? Правда, Миловида первой засияет лицом и скажет свое обычное: ой! Милана, Злата, на что унылые и вымученные после смерти мужей, а и те пробудятся, пусть не так, как другие, все же почувствуют себя радостными.

Пока шел в тот конец, где должна быть сейчас Миловида, успел успокоить себя и проникнуться мыслью о светлом дне. А сблизился с клетью-кельей, в которой жена молилась своему христианскому богу и молилась ранней (как и вечерней) порой, вынужден был сбавить ход, а потом и вовсе застыть: из-за двери слышался не только голос Миловиды, слышались и другие голоса.

«И Злата, и Милана там? А, это ж, с какой стати?»

До сих пор он не позволял себе переступать порог Христова обиталища в своем тереме. Это было тайное место его жены, келья-храм, где она беседовала, с верой, с богом и исповедовалась богу. Присоединиться к ее вере он не мог и, кажется, не стремился, однако и жене не осмеливался перечить. И не только потому, что объясняла свое желание слишком странно и убедительно: «Это у него, Иисуса Христа, — сказала, — попросила я покровительства в тот день и в то время, когда ты должен был тянуть жребий, это он отозвался на мои ревностные мольбы и спас тебя от мучительной смерти», — не возражал еще и потому, что слишком молился на свою Миловиду, чтобы осмелиться и стать ей хоть в чем-то помешать. Сейчас же, услышав, что и дочери там, в храме-келье, забыл, куда врывается и на что посягает. Дернул на себя не совсем прикрытую дверь и застыл, крайне озадаченный и удивленный тем, что увидел: и жена, и обе дочери стояли перед ликом Христа на коленях и били поклоны.

Вероятно, надолго потерял дар речи — жена первой опомнилась и пошла к нему.

— Что-то случилось, муж мой? Я нужна тебе?

— Выйди, поговорить надо.

Не хотел, чтобы разговор их слышали дочери, и отошел подальше от двери. Наконец надумал и направился в соседнюю клеть.

— Что все это значит, Миловида? — круто повернулся к жене, когда она прикрыла за собой дверь. — Я тебе позволил верить богу ромеев и молиться на бога ромеев. Зачем детей моих вводишь в этот блуд?

Право, приготовилась к разговору, пока шла следом, — шла удивительно безобидная и доверчивая, как бы устыдившись не в меру.

— Это не ромейский бог, Волот, то бог обездоленных, когда поймешь это, думаю, поймешь и все другое: я привожу детей твоих к вере Христовой — безлетье приводит. Дочери твои в великой скорби по убиенным на поле боя мужей своих. Как можем отказать им, искать утешение там, где его хотят найти?

Аж передернула его эта тихая и сердечная речь, как и взгляд ее, такой по-детски невинный и доверчивый.

— Да пойми ты! — взорвался гневом. — Они — дети своего рода-племени, им предстоит жить среди него. Как же жить, отступивши от веры отцов и дедов? Это ты могла позволить себе такое и чувствовать себя спокойной за моей спиной, им не простят отступничества! Скажут, ваша мать принесена в жертву богам, а вы…

Какая-то злая сила дернула князя за сердце, ударила его в ноги и повалила, как есть, на пол. Последнее, что увидел и понял, большие Миловидины глаза, немой ужас в глазах, да и на лице, таком невинном и таком жалостном в этот миг.

XI

Последние несколько лет старейшины не решались идти к ней и беспокоить ее заботами Дулебской земли. Знали они: княжне не до того. Вот какое безлетье обрушилось на Добритов род. Только послюбилась и отгуляла свадьбу и уже вдова. Не успела оплакать мужа, как вынуждена была похоронить отца. Затем юной матерью стала.

И матерью, вдовой, и сиротой одновременно. Кто посмел бы стучаться к такой и беспокоить такую?

«Пусть забавляет сына, — говорили, — и залечивает раны, нанесенные злым роком. Со всем остальным, как-нибудь будет».

И правду говорили. Ничего не произошло за эти лета ни с народом, ни с землей. Как жили при князе, так и после князя живут. Правда, недолго находились в этой уверенности и покое. Как-то забеспокоились старейшины. И на совет собирались чаще, и совещались дольше. Когда же случилось так, что собираясь, ничего не решили, собрались и послали нарочитых к Данае.

— Народ дулебский, — сказали, поклонившись, — здоровья желает тебе, дочка, с сыном, потомком рода Добритового.

— Спаси бог.

— А еще велел он нам предстать перед тобой и спросить: согласишься ли ты, единственная наследница в роду Добритовом, сесть на стол отца своего и править нами, пока не станет совершеннолетним сын твой. Земля не может быть без предводителя, дочка. Если ты чувствуешь в себе силу и уверенность, садись и правь нами, если нет, вече выберет другого.

— Будто вы не правите в родах своих? Есть же вече, которое призвано решать дела общинные, а обязанность по защите обычаев всей земли возложена на князя Тиверии.

— На правителя Тиверии возложено отвечать за обычаи земли в урочное время. Потом будет всетроянское вече, которое призвано определить, на кого из князей ляжет эта обязанность. Дулебы предпочитают, чтобы она выпала на их князя.

Данаю осенило догадкой. Вот оно что? Старейшины просят ее сесть на отчий стол, а тем временем намекают: если не сядешь ты, не быть дулебским князьям главными в земле Трояновой. Да, кто же назначит на это жену.

— Так, может, пусть сейчас уже правит дулебами кто-то из воевод дулебских?

— Кто?

Заколебалась, однако, ненадолго.

— Дайте время подумать. Уже потом, подумав, позову и скажу.

Старейшины поклонились и ушли. А Даная бросилась бегом к двери и повелела няне-наставнице зайти к ней.

— Слышала, что говорили?

— Как же могла слышать, когда не была там, где говорилось?

Толковала ей и дрожала вся, говорила, если не сядет сейчас на отчий стол, то никто из рода Добритового уже и не сядет на него, и уверяла няню: это только для вида предлагают, в действительности не хотят, чтобы садилась. Что же ей делать, если так? Отречься и насовсем? А что скажет ей сын, когда вырастет? Добиваться отчего стола? А если примут и заколют ночью: и ее, и сына?

Закрылись в ложницу и шептались, шептались и ойкали почти до полудня, а в полдень наставница Данаи оставила все-таки терем и нашла место и повод встретиться с родственником, братом Мезамира, Келагастом.

— Что ты себе думаешь? — напустилась, — Тебе совесть твоя, обязанность, наконец, ничего не говорят?

— А что должны говорить? — весело ответил тот.

— Как что? Как что? Даная он кого сына родила твоему брату, а ты не зайдешь, не поинтересуешься даже, что и как.

— На то у Мезамира есть мать и есть сестры, наконец.

— Умм… Мать… сестры. А ты? Или мать с сестрами должны утешить юную вдову в ее печали, высушить такие частые слезы? Обычай нашего рода, именно, тебе велит придти к Данае и стать ей утешением вместо Мезамира, положить конец безлетью этой юной жены, как и безлетью ее седин.

Келагаст вытянул от изумления свое лицо, и сразу же и оскалился.

— Это что же ты себе старая басиха надумала? Хочешь, чтобы я слюбился с Данаей?

— Ты сам пожелаешь слюб, когда придешь и увидишь, какой является ныне Даная.

Сказала и ушла, опираясь на костыль. Словно урезонивала тем: «Подумай, отрок. Я, знаешь, дело говорю и дело не какое-нибудь». Оно и, правда, зачем ей надо было встречаться и намекать. Не иначе, как была с Данаей беседа, или приглядеться к расцветшей в роду Данае и остановился на мысли: такая не может оставаться без мужа-охраны. Тень накроет и похоть не минует ее, если одна останется. А с той тенью придет и безлетье. Да, это уж, как водится. Где нет мужа-защитника, там лезет через порог и осаждает жену Обида. Однако, почему наставница, именно, к нему пришла и так с ним заговорила? Всего лишь вспомнила, что есть такой обычай: когда овдовеет юная жена, на место усопшего или погибшего мужа ее должен прийти его непослюбленый брат и взять его жену под свою защиту, или такова воля самой Данаи?

И стоял возле своего Гриваня, там, где встретила его наставница Данаи, думал, и сел на Гриваня и двинулся — снова думал. Откровенно говоря, ему не до слюба сейчас — не нагулялся еще в отрочестве и не налюбовался привольем, которое дает отрочество. Но если о слюбе с Данаей заговорила сама Даная, то почему и не пойти к ней и не присмотреться, какая она есть сейчас.

«Будто ты не был и не видел», — напоминает посторонний голос.

«Видеть то, видел, — защищается Келагаст, — и вон как давно, тогда еще, когда провожала в последний путь и прощалась с Мезамиром. Или в трауре могла затмить красоту? Да и мне до лепоты ее разве было?»

«Красоту ничто не может затмить, — опять тот голос. — Красота всегда являет собой красоту».

«А вот и нет. Одно, когда она убита печалью-грустью, и совсем другое, когда на сердце светлый день».

«Какой же он может быть светлый у Данаи-вдовы?»

«У Данаи-вдовы, может, и не светлый, а у Данаи-матери? Да еще у той, что баюкала в себе мысль: у Мезамира есть брат, он не должен оставить ее с малым ребенком на произвол судьбы. Такая мысль всегда уподобляется светлой надежде, а где ожидание света, там и воскресение. Разве желающим много надо, чтобы воспрянуть духом и обратить ночь в день?»

Казалось, и не хотел думать о том, что посеяла в нем словом-загадкой наставница, а засела она и не давала покоя весь день, не дала и тогда, как наступила ночь. Лежал — думал о Данае, ложился ниц — снова думал, даже почувствовал в себе какую-то тоскливую потребность пойти, посмотреть на нее, убедиться, что действительно ли она такая, как ее рисует старая. Право, и не заснул бы в эту ночь, если бы не остановился все-таки на мысли: почему и не пойти и не посмотреть на Данаю, если того хочет сама Даная?

Он не принадлежал к тем, что чувствовал в себе смятение, решаясь на необычное или постыдное дело. Вот только и колебаний было: слушаться или не слушаться наставницы, идти или не идти к Данае. Когда решил: пойду, не стал доискиваться веской причины, вскочил на Гриваня и направился к терему, где проживала на Волыни наследница княжеского стола. И все же, как прибыл к Данае и остановился перед Данаей, не мог не поддаться подспудной силе смятения: жена, действительно, предстала перед ним такой, какой он не видел еще и не думал увидеть. Худая и длинная тогда девчонка, вот только и соблазнительна была тем, что имела лучше, чем у других, наряды и еще большие синие глаза, длинные и пушистые волосы, которые окутывали всю ее, особенно на играх, — она казалось теперь чудом, способным не только поразить, а и лишить разума. Расшитая шелком туника с красочной заморской паволокой плотно лежала на в меру располневшей и от этого ослепительно изящном стане, а молодые веселые и задорные когда-то глаза, наоборот, светились мягкой тишиной, лицо ее, немного бледное, выражающее удивление, было и красивым и милым, и каким-то нежно-просветленным, будто светящимся изнутри. — Звала, Даная? — заметил, наконец, что молчит и долго, и поспешил со словом, а уж как произнес его, ляпнул: сказал не то, что нужно, — Даная с горестно-удивленной стала вдруг испуганно-смущенной. Тихо замерла, в глазах появились искорки страха, даже настоящего испуга, а бледный и изнеженный вид ее покрылся свидетелем женской добродетели — багрянцем.

— Хотела посоветоваться, Келагаст, — сказала через силу, так, что не сразу подавила в себе эту неловкость. — Мужей на дулебах вон сколько, а довериться не каждому и тем более не всем могу.

Оглянулась и уже тогда пригласила пройти в соседнюю, сесть на достойное высокого гостя место.

— Были у меня старейшины родов — старалась скрыть еще оставшуюся неловкость словом. — Сказали, наступает вече, на котором речь пойдет о старшем среди князей в земле Трояновой. А у нас на Дулебах нет его. Советуют, самой садиться на отчий стол, быть княгиней, или указать на кого-то из воевод. Думала-думала и ни на что не решилась. Тем страшно, что воеводам нет веры. Единственный, на кого могу положиться, это ты, Келагаст. Скажи… — она подумала минуту-другую, не сводя с деверя слишком пристального своего взгляда, а потом поведала, что решила: — Скажи, мог бы ты быть им, моим поверенным среди воинов?

— То есть предводителем дружины?

— Да.

«Вон как» — спешил порадоваться мысленно, а уже за мыслью это:

— Предводителем дружины всегда был князь.

— Не всегда. По воле князя мог быть кто-то и из воевод, ты и был бы им по моей воле.

Видел: Даная ждет — не дождется его согласия. Все-таки, правда, только ему верит или намекает — будешь предводителем дружины, то куда денешься, будешь и мужем?

— Если ты, жена, берешь на себя такую обязанность, то, как не взять ее мне? Однако…

— Что однако? — не удержалась и поспешила переспросить.

— Воевода с меня слишком молодой. Или, Даная, не велено старшим и достойным быть предводителями в дружине.

— Старшие уже не будут молодыми, а достоинство, думаю, ты со временем, тем более, проявлял уже и не раз.

Вознаградил ее нескрываемым благодарным взглядом и улыбнулся.

— А упорства среди первых мужей через эти твои мысли не будет?

— Когда встанешь рядом со мной и будешь с верой и правдой в сердце — не будет, — сказала и протянула свою холенную нежную, словно в молоке купаную, руку. Протянула и положила на его правую руку. — Ты — брат моего мужа Мезамира, это раз, а во-вторых, являешься сыном знаменитого в родах наших Идарича. Кто посмеет быть против, когда встанем у стола отца моего в паре?

Говорила что-то и дальше, но Келагаст не прислушивался к тем словам. Почувствовал, от этого ее прикосновения вскипела в теле кровь, родилось и стало всевластным желание припасть губами к руке Данаи и сказать тем Данае: как хочешь, так и делай, я уже не уйду от тебя.

Готов был переступить через все предостережения и встать на ту соблазнительную стезю, и целился уже переступить, но в последний момент всевластное желание утихло вдруг и заставило быть взрослее и более умеренным. Поднялся и встал перед Данаей во весь свой, достойный рода Идарича и настоящего анта, рост.

— Если так предпочитает Даная, пусть будет, как предпочитает: становлюсь под ее руку и беру на себя все ее обязанности.

Княжна тоже поднялась и встала перед Келагастом достойной дочерью антов: и высокая была, и статная, и до беды прекрасной.

— С верой и правдой?

— Да. Разве Даная не знает: если уже обещает Келагаст, то обещает твердо.

Как и перед этим светила на него внутренним светом и, может, именно поэтому до безумия соблазнительным видом. Только больше сил было сейчас у него и еще решимости. Ей-богу, намерена была сказать что-то, а то и совершить такое, чему и сама не могла бы поверить, но не стало отваги переступить через саму себя.

— Может, Келагаст хочет взглянуть на племянника?

— А как же. Или способен уйти из этого теремка, не увидев и не поздоровавшись с тем, кто продолжит род брата моего?

— Пойдем, покажу.

Шла впереди и манила за собой обольщениями, брала ребенка в руки — и еще больше манила. Потому что не только вид, глаза ее, такие теплые и такие радужные, — вся она переменилась, улыбаясь, и хвастаясь сыном своим, радуясь тому, что имеет его.

— Как назвали племянника, Даная?

— Именем отца его — Мезамиром, — не сказала — распевала эти несколько слов.

Стоял и любовался ею, ее заботами, и только тогда уже, когда передала маленького Мезамира няне и встала перед ним, собралась сказать что-то, не захотел слушать, поднес к губам ее десницу и поцеловал подчеркнуто благодарным поцелуем.

Когда выходил, высмотрел Данаину наставницу и поспешил отыскать повод отойти с ней в сторону.

— Бабушка можешь принести мне какую-нибудь тесьму? — обратился к ней тогда уже, как остановился у Гриваня. — Беспорядок здесь, в седле, требуется закрепить.

— Почему нет, сейчас принесу.

Даная стояла слишком далеко, чтобы слышать, о чем говорили. Тем не менее, когда наставница подошла, заговорил с ней тайно-приглушенно.

— Это все, правда?

— Что?

— Ну, что Даная хочет, чтобы я положил конец ее вдовьему безлетью?

— Мне, молодец, не подходит лгать, — рассердилась она.

— Подожди, — остановил ее. — Я вот что хочу спросить: Наставница слышала о том из уст самой Данаи или всего лишь догадывается? Если слышала и уверена, что так в действительности и есть, то пусть скажет Данае еще одну правду: я согласен взять ее под свою защиту.

— А сам ты не способен сказать этого?

— Скажу, однако, спустя уже.

— Ой, — не без насмешки засмеялась наставница. — Что же, за мужи пошли нынче. Старуху просят, чтобы умыкнула девушку.

— Что выдумываешь! — разгневался. — Разве об умыкании речь?

— А то нет? Думаешь, такая, как Даная, сама придет и скажет: «Возьми меня, хочу быть твоей».

Сказала и ушла прочь. А он, Келагаст, остался сам по себе и оторопел от удивления. Это что же она думает, старая карга? Да, что думает и сказала? Где видано, чтобы умыкали княжескую дочь, да еще вдову, и которая ко всему если не сегодня, то завтра княгиня? С ума сошла. Ей-богу, не иначе, как съехала с ума.

Вскочил на Гриваня и погнал в сердцах галопом. Похоже, что намерен развеять все это по ветру. Но, увы, и галоп не помог. Погодя убедился: время тоже не помогает… Во-первых, Даная ничего не делает, чтобы он стал предводителем дружины, а во-вторых, сама не идет ни из мыслей, ни из сердца. Как заронилась туда непреодолимым обольщением, так и не перестает им быть. Водил молодцов на стрельбище и хлопотал о стрельбе, а думал о Данае, делал перерыв, чтобы остаться самим с собой и разобраться в себе — видел Данаю и только Данаю. И угощаться не угощался, и пить не пил, когда был у нее в тереме, а чувствовал себя умиротворенным. Мало того, что мыслями завладела и сердцем, — силы лишила до предела.

Это, наверное, заметил и Старк. Он так внимательно присматривался, когда отправлялись на стрельбище, не спускал глаз и на стрельбище. А еще и зовет зачем-то. Недоволен им, как учит отроков, или, может, еще дальше видит старый лис: узнал, ей-богу, что был у Данаи, и желает узнать теперь, зачем был, что скрывается за этими посещениями.

— Звали, воевода?

— Да, — не стал присматриваться к нему Старк, как и медлить. — Дело есть, полагаю. Князь Волот затеял поход в ромеи. Не ратный, нет, — успокоил, заметив, вероятно, немалое смущение в глазах и на лице своего тысяцкого — С посольством отправишься к ромейскому императору, хочет якобы восстановить подписанный с покойным Юстинианом договор. Ты у нас сообразительный, да и от рода посольский. Пойдешь с Волотом от дулебов, отстаивать в том договоре потребности земли нашей.

— Один пойду или с людьми своей тысячи?

— С мужами, однако, не со всеми, — улыбнулся старик.

— Отбери десяток лучших, и готовьтесь.

Собрался было спросить: «А Даная знает, куда я еду?» — и понял вдруг: выдаст тем и себя, и Данаю. Понял и прикусил язык. Уже спустя, как улеглось смятение, поинтересовался:

— Когда мне отправляться?

— Через два-три дня. Думаю, хватит, чтобы приготовиться в путь.

— Не хватит, воевода. Путь он, как и дело не из последних. Надо себя, людей, коней приготовить, как следует, о подарках императору позаботиться.

— О подарках князь Волот позаботится.

— Как — Волот? Посольство отправится от всей земли, все должны внести свою лепту. С пустыми руками я не поеду.

Старый задумался.

— Князь Волот торопит нас. Ну, и ничего, день-другой подождет. Даю тебе на сборы четыре дня. На рассвете пятого должен уехать.

Утешение небольшое, добавил всего лишь день. И больше, конечно, не добавит. Поэтому и болтать с ним не приходится. Остается сказать: «Согласен» — и уйти. А как скажешь, когда язык не поворачивается? Поедет он как далеко, так и надолго. Может ли поехать, ни о чем не договорившись с Данаей? Это будет не поход, а погибель. Присуха, неопределенность высушат его. Все же может произойти, когда поедет, ни к чему с ней не договорившись? А времени вон как мало. И к Данае не на всяком жеребце подъедешь. Разве… Постой, постой. А если пойти к ней и оспорить: «Как же ты так? Ты говорила одно, а Старк велит другое». Да и о подарках не а кем-то, все-таки с ней должен вести речь. Так как, княжеская казна в ее руках, поэтому о подарках должен вести речь только с ней. Нет, мир все-таки мудро устроен. Даже над крутой падью отыщется стезя, что выведет на безопасное место, даже в полной безысходности есть выход. Не стал медлить: отпросился со стрельбища и погнал Гриваня к Данае.

— Это правда, что повелел Старк?

— А что повелевает Старк?

— Велит собираться и отправляться аж к ромеям.

Ни утверждала, ни противоречила. Смотрела умиленно и молчала.

— Ты не хотел бы, так далеко уезжать? — поинтересовалась, наконец.

— Ну, почему же… Если это очень нужно, то поеду. Вот только… Почему так нагло и почему повелел Старк?

— Это не Старк, это я повелеваю, Келагаст! Да. Сам надоумил, теперь удивляешься?

— Н-не понимаю.

— Кто говорил в прошлый раз: не будет ли возмущения среди мужей? Вот я и послушалась твоего совета. А послушав, велела именно тебя послать послом от дулебов. Вернешься от ромеев со славой — и заткнешь всем рты. Понимаешь, Келагаст, когда побываешь у ромеев и подпишешь договор с ромеями, дашь мне повод и резон, именно, тебя поставить около себя. Тогда никто не отважится ссылаться на твою молодость и перечить.

— А если не справлюсь с тем, в чем полагаешься на меня?

— Справишься. Князь Волот имеет уже договоренность с императором. Осталось поехать к нему и подписать — вот и все.

Прошлась, довольная и успокоенная, и потом добавила:

— Только ты нигде никому ни слова об этом, слышал?

— Слышу, княгиня.

Видимо, понравилось величание. Подошла, встала, чуть ли не вплотную, и смотрит пристально и преданно.

— Этого, кроме меня и тебя, никто не знает, даже Старк. Это первая наша с тобой тайна.

— А будет и вторая?

— Да, все будет, если править землей: тайны, коварство, непослушание, даже ложь. Ты не в семье главного мужа жил, не знаешь об этом?

— Мой отец учил нас быть, прежде всего, правдивыми. Мезамир только к хитрости прибег в разговоре с аварами, и то, чем поплатился за это.

Загрустила видом и задумалась. А подумав, сказала:

— Если бы и другие были благочестивые в делах и помыслах. А что остается делать, если они не правду признают, а ложь? Ну и… — улыбнулась, — об этом потом. Поезжай, побывай между ромеев, посмотри на них, сам увидишь, что и как.

Спроваживает… А как же с тем, ради чего шел сюда? Неужели наставница не сказала Данае? Не может быть. Они в сговоре, более того, заодно… Что же делать? Другой возможности увидеться с Данаей может и не быть. Если не скажу о слюбе сейчас, гляди, уже никогда не скажу. Поднял, собираясь с духом, голову, и искал уже слова, которыми мог бы начать ее, свою беседу с Данаей, но не успел и заикнуться, как открылась дверь и на пороге появилась наставница.

— Пусть простит меня княжна, пора укладывать сына.

— Иду… Мы еще встретимся, Келагаст, — сказала вместо «прощай». — Перед отъездом зайдешь за подарками.

Проводила за порог и скрылась в теремке. А Келагаст, недолго думая, шествовал к Гриваню и ругал, на всю ширь своей мужественной натуры, ее наставницу.

«Гемонская басиха. То ли подслушала мои мысли и желания, или как понимать ее?»

И мужей, которые пойдут с ним к ромеям, подобрал, и мужам повелел готовиться к походу, а сам если и думал о нем, то лишь тогда, когда приходили и напоминали: приходилось думать. С некоторых пор посетила его и не отступает уже мысль: ромеи — не благой мир для меня. Вон сколько недель пойдет на это, чтобы добраться до них, высидеть там, пока поступятся к императору и переговорят с императором. А еще и обратный путь будет. Не случится ли так: пока он будет ходить, и заботиться о покое земли, а тем временем к Данае протопчут стезю другие? Навестит кто-то из князей или княжичей земли Трояновой и приедет свататься. Не заколеблется ли в таком случае Даная? Разговора о слюбе между ней и им, Келагастом, не было, речь шла всего лишь о его руководстве в дружине. Или Данае долго переиначить и обратить тему разговора на другое? Сама же говорила: все будет, если править, и непослушание, и коварство, и ложь. Да и с другой земли могут узнать про нее и заслать сватов. Одни — ради Данаи, другие — ради того, чтобы занять княжеский стол на Дулебах. Разве при Добрите не было этого? Даная жена юная и вон как прекрасна.

«Этой же ночью умыкну ее и сделаю своей», — остановился на мысли Келагаст.

Всякий обнадеженный — одержимый, а обнадеженный в вожделенном слюбе — и подавно. Ходил в отчих хоромах, а видел себя в сумраке ночи в Данаином теремке, а еще — на жеребце вместе с Данаей. Слышал свист ветра и крики погони, и торжествовал, будучи недосягаем, что похищенная Даная не уйдет уже от него, заберет сына и будет сидеть, обвитая слюбными узами, в роду отца Идарича, ждать своего мужа из похода. А уж как вернется, отгуляют в хоромах князя Добрита свадьбу и будут княжить на Дулебах.

Уверен, Даная и не помышляет, что Келагаст может решиться на такое — умыкнуть ее тайно. То, что говорила об умыкании ее наставница, — выдумка старой, и не более. Пришлось к слову — и изрекла, чтобы соблазнить юношу, раздуть в нем огонь страсти. Сама Даная не думает, и не думала об этом. Знает, она — за высоким валом, под надежной охраной, ей ничто не угрожает в отчем гнезде. Он и воспользуется этой уверенностью. Вот только когда и как поступит он? Среди бела дня или под вечер? Днем проще было бы выманить Данаю за ворота или хотя бы на двор. Но, увы, у ворот есть стража, они могут поднять тревогу, послать погоню, А от погони, в седле с Данаей, не убежишь. Остается вечер, когда и ночь еще не наступит, а тьма уже будет. Возьмет с собой нескольких мужей, спеленает с их помощью стражу у ворот, а там уже надежда на ловкость и на крепкую силу коней.

Келагаста уважали в дружине за острый ум, молодецкую храбрость, а еще за то, что не наступал без необходимости на шею, каждому позволял быть самим собою. Однако среди доверенных были наиболее доверенные. На них и возлагал свои надежды. Единственное, что не давало покоя до поры, все наиболее доверенные идут с ним за Дунай. Стоит ли впутывать их в это дело? А впрочем, к лиху всякие сомнения. В пущи, в самые лесные недра уходят, а когда речь идет о вон как любимой Данае, ничто не остановит его, поступит так, как сочтет нужным.

Чтобы намерения стали делом, а дело — светлым днем, велел мужам, что шли с ним в Волынь, сшить покрывало — так, чтобы свободным оставалось лишь одно отверстие, и взять его с собой.

«Не будет Данаи на подворье, — думал в пути, — велю челяди позвать. А уж как выйдет и станет за порогом терема, никуда не денется, будет моей. Такого не случалось еще, чтобы Келагаст отступал от своего или ошибался в своих намерениях. Могу поклясться, такого не было и не будет».

А произошло.

Даная не прогуливалась в тот день с сыном. Ни на подворье, ни во дворе. Когда сказал слуге, что это он пришел, ее деверь Келагаст, и что у него неотложное к ней дело, согласились сообщить о том своей повелительнице, и сразу же вернулись и сказали: у Данаи заболел ребенок, она не может принять его, пусть придет завтра.

Как же завтра, если завтра последний день пребывания на Волыни? Вон сколько забот соберется перед отъездом. И ночь останется всего лишь одна. Или так надо: умыкнуть ночью жену, а на рассвете покинуть уже?

Что же делать? Настаивать, чтобы вышла? Как стоять на своем, Даная выполнит его волю, выйдет, и что? Можно ли умыкнуть мать, когда у нее слабое дитя? Или испуганной и страдающей тревогами матери до слюба будет? Такая быстрее глаза выцарапает, сама себя удавит, чем покорится чужой силе и ляжет в постель с тем, кто взял ее силой.

Нет, нет, сегодня не будет умыкать ее. Не ведает, как будет завтра, а сегодня не будет умыкать.

— Скажите Данае, пусть простит за несвоевременное вторжение. Приду, когда маленькому Мезамиру станет лучше.

Решил сделать так: завтра пойдет среди бела дня, поговорить с Данаей о подарках, когда и у кого возьмет их, а потом уже поинтересуется здоровьем племянника.

— Лучше ему, — сказала, когда повел речь о Мезамире, — однако и не совсем. Боюсь, не огневица ли у него.

— А что говорят басихи, волхвы-баяны?

— Утверждают, что не огневица, от злого поветрия случилась немощь.

Помолчал секунду и потом сказал Данае:

— В таком случае я не поеду к ромеям, пока не дождусь выздоровления.

Посмотрела своими и без того широко открытыми глазами и застыла в изумлении.

— Как не поедешь? Ты что, Келагаст? Князь Волот без тебя не сможет отправиться к ромеям.

— А я не могу оставить Волынь в такой печали, как есть. Путь вон, какой далекий и длительный. Что буду думать, и как буду чувствовать себя в таком пути?

Засияла лицом, уста даже дернулись, выражая улыбку. И глаза засветились удовлетворено.

— Я должна бы радоваться твоей приверженности ко мне и моему сыну, — сказала голосом видимого умиления. — Однако повелеваю: не делай этого. Разве твое присутствие может помочь Мезамиру? Есть у него волхвы-баяны, есть и басихи. Можешь быть уверен, они позаботятся о Мезамире. Ты поезжай и возвращайся со славой. Этим больше сделаешь и для меня, и для себя, и для Мезамира.

Что скажешь такой? Пришлось идти и собираться в путь. Был, до ужаса, уверен уже, так и произойдет: поедет, ни до чего не договорившись с Данаей, возможно, и обманутый ею. А все же той уверенности хватило лишь на то, чтобы собраться в путь и выехать за Волынь. Сразу за Волынью остановился и сказал мужам:

— Дальше не едем. Становитесь лагерем и на этой поляне ждите. Ты, ты, ты и ты, — указал на четырех, потом на пятого, который должен быть за старшего, — Все остальные пойдут со мной.

Сколько пришлось скрываться в укрытии и ждать, пока Даная переживет печаль в сердце, не знал никто, а как узнал Келагаст, что она прогнала ее уже, знал только он. И не стал полагаться на союзницу татей — ночь, среди дня положили покрывало и замотали надежно мужей, стоявших у ворот, перепеленали покрывалом и Данаю, даже так, что не разглядела, кто сделал это. Вероятно, обомлела от страха, ибо не защищалась и не звала на помощь. Тогда уже завозилась и стала сопротивляться и выражать страх свой, стенания и мольбы, как вырвались за Волынь и погнали коней узким проселком к лесу — дальше от преследования и преследователей и ближе к ловчему убежищу в бортных угодьях Идаричей.

— А теперь оставьте нас, — приказал мужам, когда оказались в надежной глуши. — Возвращайтесь в лагерь и ждите меня в лагере. По той колее, — сказал, как пошли уже, — повернете налево. К Волыни тем самым проселком не отправляйтесь.

Скакал и скакал еще, пока оказался в уютном убежище. Даная не сопротивлялась уже, только всхлипывала тяжело и толкалась в сердцах. Вероятно, догадалась уже, кто умыкнул ее, и ждала, когда наступит этой скачке конец.

Снял ее с жеребца и, как ребенка, понес впереди себя в хижину, там уже, в хижине, когда стал развертывать, признался:

— Не бойся, сладенькая Данайка, это я, Келагаст. Видишь, говорил, что не могу поехать в такой далекий путь, имея печаль в сердце, и все-таки не поехал. Ибо очень большая грусть одолела от желания иметь тебя женой, а Мезамира сыном.

В тот момент, как снял с нее покрывало, не успел опомниться, получил такую пощечину, что искры из глаз посыпались. Одну, а там и вторую, за второй третью.

— Ты что? — поднялся на ноги и заслонился от нее, гневной и до бешенства яростной руки, — Ведь ты и сама хотела быть моей.

— Хотела, но не так, не так, не так! — Кромсала его лицо с одной и с другой стороны, пока не обессилела, и от того измученная страхом-тревогой, а еще мукой-обидой, уже обессиленная, присела возле ложа и склонилась, плача, на ложе. — Как ты посмел? — спрашивала сквозь слезы. — Как мог позволить себе такое?

— Наставница сказала…

— Увалень! — обернулась яростно. — Разве наставница могла подумать, что ты не понимаешь, на кого замахиваешься? Кто я тебе, что ты позволил себе меня умыкать? И плакала и плакала. А уж, как выплакала сожаления свои, успокоилась и сказала, печально глядя на Келагаста.

— Ты осквернил этим своим поступком мои лучшие чувства к тебе. Лучшие, слышал? Теперь…, теперь, пока не придумаешь способ, как вернуть мне славу непорочной жены и матери, можешь не надеяться, что будешь послюблен со мной. Лучше руки наложу на себя, чем дозволю это.

— Смотрел на нее, словно кот на мышь, и думал: «Да, такая может и наложить на себя руки, если позволить больше, чем позволил это». Чтобы не оставалась известной: он же дурак и не достоин быть ей мужем, сбросил с себя печаль позора и стал доискиваться, как вернуть непорочной доныне Данае ее непорочность. И уж тем, что недолго искал оправдание для себя, кажется, умилил Данаю. Потому же ловко вывернулся и мудро надумал. Повез княжну в свой лагерь и сказал мужам, с которыми не так давно умыкал ее: то, что знают об умыкании княжны Данаи, пусть забудут, что знали. Отныне он и все, кто был с ним в Добритовом жилище, не тати, а те, кто отбили Данаю от татей и возвращают ее теперь в отчий терем, незапятнанную татями.

— Сообразила, что говорю?

— Да так!

— Вознаграждение за этот достойный мужей поступок будете иметь от Данаи, как вернемся от ромеев. А сейчас коня княжне. Вернем мать сыну ее — и снова в путь.

А сам себе заметил, пока сажали в седло Данаю: «Вот ты, Келагаст, и начал со лжи».

XII

С какого-то времени между втикачами начал распространяться слух, будто князь киевский собирает на Полянах народ и намеревается заселить им степь за Днепром.

— Что соберет он на Полянах? — нашлись осведомленные. — Не полянами, нами, втикачами, должен заселять.

— А, ведь, это с какой стати?

— Да с той, что мы втикачи чужды ему. А степь действительно надо заселять — обры ушли оттуда.

— Пусть поселяет, кого хочет, только не нас.

— Да, где это видано? Вон сколько пота пролили, выкорчевывая пни, обрабатывая землю. Теперь, когда подготовили себе ниву и утвердились на благодатной ниве, должны оставлять? Кому и зачем? Не пойдем, люди! Не пойдем — и все!

Богданко сначала удивлялся таким разговорам, и, признаться, не совсем верил. Когда же дошло до того, что народ втикачский собрался в Детинце на вече и позвал его перед собой, должен был поверить.

— Остановитесь, люди! — призвал к тишине. — Князь киевский не за горами. Завтра возьму с собой мужей и отправлюсь к нему. А там, наверно, буду знать, что задумал он. От себя же обещаю: на переселение соглашусь. Потому, как и прежде, остаюсь на мысли бабки Доброгневы: не в ратных поединках благодать человеческая — в труде и в покое. А эта земля является наиболее пригодной для этого. Другой, скажу киевлянам, не нуждаемся.

— А еще скажи, — кричали из толпы, — ни кто другой, мы сделали ее плодоносной землей. Из пущи, скажи им, сделали плодоносную, то почему должны ее уступать кому-то?

— Да, и это скажу. Будьте уверены!

Право, они верили ему: и угомонились после тех уверений, и разъехались по селениям довольно быстро. Ибо привыкли верить. Еще не было такого, чтобы князь Богданко говорил одно, а думал и поступал иначе. Также не будет делать обратного и на этот раз. Даже тогда, когда поляне или князь полянский захотят сломить его силой, все одно не пойдет он против доброй воли своих людей. С этой уверенностью отправился в путь. С ней отправился и в Киев. Был, правда, несколько озадачен неожиданным: князь, сказали, болен. Идти к такому немощному, от Втикачей, с заботами, разумеется, не пристало. Но ведь и на Втикач возвращаться, ни с чем тоже не гоже. Что скажет народ, когда вернется? Топтался и не знал, как ему быть. И слышит: зовут.

— Князь узнал, что ты здесь, — доверительно сказал старший из княжичей, — и велел зайти.

Просил больного простить его за несвоевременное вторжение, но Острозор, казалось, и не слушал.

— Как хорошо, что боги надоумили тебя, княже Богданко, прибыть в Киев, — сдержанно и довольно вяло заговорил, — изнемог я, а дела стольные зовут в поход.

— Так даже?

— Не бойся, поход этот не будет ратным. Антское посольство отправится во главе с отцом твоим в стольный город Византии Константинополь. Кому-то из нас тоже следует быть там. Вот я и решил послать тебя.

Говорил что-то о выгоде, которую получат анты, когда восстановят с ромеями договор, о том, что отсутствие обров в степи обеспечивает защиту рубежей земли Трояновой и расстилает им путь за Днепр, до самого Дона.

— Северяне давно уже одолели Северский Донец, осаждают и Влтаву. Почему бы и нам не сесть на благодатной земле Заднепровья, хотя бы и по рекам Альта и Трубеж?

— Так князь это и хотел сказать?

— Это тоже.

Удобного случая поговорить о том, с чем прибыл в Киев, и искать не надо? Беседа вон, в какое русло пошла.

— И как мне понимать эти слова? Так, как говорят на Втикачах?

— А что говорят на Втикачах?

— Будто князь задумал снять народ втикачский с обжитой ими земли и перебросить за Днепр. Землю же их, так щедро политую потом и возделанную в плодоносные поля, передать росичам.

— Это является ложью, — нахмурился Острозор и силился подняться. — Подлая и не достойная думающих мужей ложь. Заселять земли за Днепром есть кому и без вас. Это одно. А во-вторых, за кого князь Богданко принимает меня? Неужели я давал ему повод так плохо думать о себе?

— Пока не давал, а сейчас дал каким-то образом. Разговор от росичей шел.

— И ты поверил молве?

— Как мог не поверить, когда собралось вече и потребовало узнать правду. Поэтому и пришел к тебе, чтобы услышать ее. Острозор лег на постель, и устало закрыл глаза.

— Я иначе думал о тебе, князь втикачей, — сказал погодя. — Если так, не пойдешь с посольством, других пошлю.

Богданко почувствовал, как загорелось лицо, а как поступить, не поймет. Обернуться и уйти? Негоже как-то. Попросить прощения? А так ли уж он виноват? Где-то родилась она, молва о переселении втикачей. А где еще могла она родиться, как не в хоромах князя или среди тех, что топтались около князя?

— Кому-то выгодно было, пожалуй, поссорить нас, — вздохнул печально, — вот и пустил слух. Само же переселение не является выдумкой.

Хотел развернуться и уйти, однако вспомнил: князь-то в немощи, и сдержал себя.

— Не бери этого близко к сердцу. Хорошо уже то, что молва оказалась ложной. Не мог я не приехать и не поговорить с тобой, когда вон, как заволновался народ на Втикачах. Учти, как мы не хотели бы чувствовать себя чужими на твоей земле. Корни родов наших крепко переплелась уже. Рубить их не только предосудительно, но и противное, здравому смыслу, дело. Поэтому забудь, княже, о несогласии, поправляйся.

И уже тогда, как сказал это, поклонился и вышел из спальни.

Втикачи не чураются Киева. Когда раз, когда и дважды в лето отправляют сюда фуры с зерном, ведут коров, коней на Торжок, отсюда привозят соль, орала, мечи и седла. Зато князь втикачский, когда и бывает в Киеве, то лишь тогда, как зовут дела княжеские или зовет киевский князь. А такой призыв бывает нечасто, когда раз в лето, а когда и раз в пять лет. Может, именно поэтому город этот при каждом посещении кажется Богданко новым, доселе неизвестным. И необходимость присмотреться к нему каждый раз своя. Когда-то южные ворота привлекли, стены, которыми обнесен город, затем — княжеский терем, капище при тереме, теперь поразила высота, на которую вознеслась твердыня Полянского племени над рекой, даль, которая стелется от крутой пади на северо-восток от города, особенно полноводные реки, сливающиеся ниже по течению в одну и катят привольные синие воды к морю, в край полуденный. Та, дальняя река, Днепром называется, лодьи только иногда объявляются на этой реке. Над этой же, что над крутой падью, снуют и снуют они. Одни, разгрузившись, отплывают от торжков, другие прибывают. По всей видимости, не только полянские, северские, из других земель тоже.

«Князя Острозора можно понять, — остановился на мысли. — Ему не приходится быть равнодушным к противоположному берегу, к степи, что стелется и стелется за Днепром. Эта земля воздаст когда-нибудь сторицей. Как и Днепр, когда весь будет Полянским».

XIII

И дулебы с древлянами, и поляне, и уличи не замедлили откликнуться на призыв князя Волота, прислали людей, чтобы составить всеантское посольство, прислали и подарки, а их должны преподнести в Константинополе императору, императрице, сенаторам, причастным к заключению договора. А сам Волот не чувствовал себя готовым отправиться в такой далекий путь и в таком важном для всей земли деле. Но неожиданная слабость, которую родила размолвка с Миловидой, надолго уложила его в ложе и подточили надежную еще силу. Отлежавшись, поборол бы ее и на ноги встал, спасибо ласкам Миловиды и хлопотам волхвов-баянов, а силы той, что была в теле, не чувствовал. Поэтому и не может остановиться на определенной мысли, какой путь выбрать, отправляясь в Константинополь: все-таки морем или сухопутьем? Кутригуры не будут, после переговоров с их ханом, преградой, пропустят посольство через свою землю. И Виталиан встретит достойно, уверен, даст сопровождение до самого Константинополя, доставит антов нетронутыми. Но, увы, это вон какой продолжительный и трудный путь. Все верхом и верхом. И шагом все время не будешь отправляться, все более рысью и вскачь. Морем было бы проще и надежнее, если бы море оказалось в это время действительно гостеприимным. Как одолеешь его в один и в другой конец, если взыграет? Не станет ли ему еще хуже, чем на суше? Когда-то хорошо переносил качку, однако это было давно, считай, тридцать лет назад. Теперь и князь Волот не тот, и сила не та. Такое ощущение, что и поспешить надо с посольством до ромеев и с заключением договора с ромеями. Не уверен, что через зиму сможет уже отправиться в далекое странствие.

И где же будет лучше? На каком из двух путешествий должен остановить свой выбор? Все-таки на морском? Пожалуй, что да. Там хоть немногое ожидает, что не застанет в море буря, а застанет, можно выйти на берег и переждать. Поэтому так и повелит послам из земель дружественных: оставляйте, братцы, коней в Черне, готовьте лодью, потому что будем отправляться Днестром, а там лиманом и морем.

Еще одно должен сделать до отъезда: поговорить как-нибудь с Миловидой. Сама не своя ходит с тех пор, как произошла его немощь, пожалуй, виновной чувствует себя, а заговорить о своей вине не посмела. Как может ехать в такой далекий путь и не успокоить ее, оставить при мысли, что все-таки виновата?

Оно, если вдуматься, то так и есть. Должна была спросить перед тем, как обращать дочерей к своей вере, отец их согласен на это, нужно ли это им? Самовольничала, а почему, не поймет. До сих пор за ней не водилось такого. Ставит веру и право каждого выбирать ее независимо от уз семейных, выше них? Право, что да.

Чтобы не пугать больше, чем напугана уже, как выдалась возможность, повелел примирительно:

— Оставляю вас надолго, Миловидка. Позови сыновей, девочек, побеседовать надо.

— И малых?

— Да.

Постояла, раздумывая, и тогда уже сказала:

— Радимко, Добролик и Светозар среди дружинников. Вероятно, к вечеру только прибудут.

— Так вечером и соберешь всех.

Уже произошло оно, его повеление, и Миловида пошла чувствуя в себе новые тревоги и старую печаль, поняла, догадывается, о чем речь. Понял и одумался. Зачем сказал так: и малых? Или для малых годится знать о том, что собрался рассказать взрослым? Впрочем, пусть уж будет, как есть. Беседа эта чем-то будет похожа на прощание, а попрощаться, отправляясь в такой далекий путь, должен со всеми.

И старшие, слишком, дочери, и маленькие, то ли сами по себе прониклись тревогами, то ли были научены уже материнским словом, — заходили в просторные хоромы, в которых отец их любил думу думать и принимать всех, кто прибегал к нему, желали ему благополучия и усаживались на скамейках, тихие и настороженные, видно было, что не знают чего ожидать. Только те, которые прибыли с поля, не хотели или не успели уподобиться другим. И старший — Радимко, и два средних — Добролик и Данко — зашли неуместно возбужденные и порывистые, даже после, как оглянулись, не угомонились. Только переглянувшись с матерью, сестрами, и отцом ждали, что им поведают.

— Я говорил уже маме вашей, — начал князь, — и вам это скажу: отправляюсь далеко и надолго. Хозяйкой и повелительницей всем в тереме и на столе оставляю мать Миловиду. Рать и дела ратные возлагаю на Стодорка и Власта. Будьте послушны им и старайтесь в том, что будут велеть вам. Тебе Радимко, и вам, дочери мои, — посмотрел в ту сторону, где сидели Злата с Миленой, — еще одно будет повеление: как старшие, держитесь мамы и помогайте маме. Ну, а вы, — обратился к маленьким, — всегда были у нас добронравными отрочатами, думаю, такими и будете?

— Будем, отче, — твердо пообещал старший из всей троицы — Светозар. — Возвращайтесь здоровым от тех ромеев, о нас не имейте беспокойства в голове, и тревог в сердце. Будет, как сейчас, благостно и пригоже.

— Спаси бог за уверенность. А теперь ступайте, мы еще посидим здесь со старшими и с мамой. Малыши подошли, поцеловали отцу руку на прощание и двинулись друг за другом к порогу. Светозар тоже с ними. И тогда уже, как проводил всех, задержался у двери и сказал, преодолевая смущение:

— У меня просьба, отче.

— Говори.

— Как будете у ромеев, купите там перегудницу, а то и гусли самые лучшие.

Князь долго и пристально смотрел на него.

— Тебе дали мы с мамой имя Светозар, надеясь, ездой ты станешь ведущей звездой для всей Тиверии, украшением рати тиверской, а ты все на сопели играешь, о гуслях мечтаешь.

— Ибо любы они мне.

— Ну, ну, — князь ему. — Пусть будет так. Веселись, пока молод, гуслями. Куплю, если там, у ромеев, есть такие. Как по мне, они у славян лишь известны.

— Он весьма хорошо поет, отче, — сказала Милана, когда отрок закрыл за собой дверь. — И на дуде, сопели выдает такое, что не всякий сыграет.

— Ничем другим не забавляется, — похвасталась и Злата, — Лишь играет и играет, особенно там, в Соколиной Веже. Пойдет на поле или на опушку, ляжет уединенный и наигрывает на все лады. Я не раз подбиралась и слышала.

Князь слушал их внимательно и задумчиво. Когда успокоился, сказал:

— Каждому своя радость. Вот только подходит ли она княжескому сыну. — ну, и велел уже — Пока молод, пусть радуется. Подрастет — поумнеет. Я вот почему оставил вас, — перевел на другое. — Невеселые думы осаждают меня перед походом этим. А может, и дурные предчувствия — кто знает. Поэтому хочу поговорить с вами.

Дочери не знали, о чем пойдет речь, смотрели, настороженно, и ждали. А Миловида сразу потупила взор и покрылась румянцем.

— Может, пусть отроки идут к себе, — посоветовала и посмотрела умоляюще на мужа.

— Нет, пусть слышат и знают. Речь пойдет, дети мои, о том, как жить вам в дальнейшем и какого берега держаться. Вы знаете, народ ваш исконно молится своим богам, тем, что являются живущими на острове Буяне и шлют оттуда благодать свою на всех верующих в них и являющихся верными им, имеет эту веру тварь земная и злаки земные, а еще — медоносные дожди на землю-плодоносицу. С того живем, на то уповаем и будем уповать. Вы же, — посмотрел на дочерей, — почему-то отреклись или имеете намерение отречься от них. Хотел бы знать: кто надоумил вас, и что побудило к тому? Пусть мать ваша Миловида верит во Христа — у нее были на то свои причины. А что вас заставило отречься от своих богов, уповать на Христа?

— Мы не отказались, отче, — не переставала смотреть на него и удивляться Милана.

— Как — не отреклись? Будто я не видел, как вы молились.

Дочка хотела сказать что-то и споткнулась на слове.

— Молились, однако, не отказались. Мы всего лишь просили Христа, чтобы заступился. Разве не знаете: мать Миловида, поэтому и уверовала в него, что не наши боги, а Христос снизошел на ее мольбы усердные и отвел в последний момент жертвенный нож, спас вас для нее.

— Пустое говоришь! — рассердился Волот. — Мою судьбу определил жребий, правдивее — воля Хорса ясноликого. Неужели забыли, что мать ваша принесена ему в жертву? Как можно не помнить этого и уповать на другого, чужого нашим родам бога? Неужели не знаете: боги не простят вам отступничества, а народ тиверский тем более. Пока я — князь и есть среди вас, будет делать вид, что ничего не видит и не знает, а не станет меня, покарает за отступничество, и тяжелой карой. Слышала, Миловида, что говорю?

Как сидела, не поднимая глаз, так и оставалась сидеть.

— Господь сказал, — сказала тихо, — кто не способен верить, тот не способен и терпеть. Верь мне — и вытерпишь.

Не встал, объятый пламенем гнева, и не повысил, как подобало бы мужу и князю, голос. Смотрел только на жену свою дольше и пристальнее, чем до сих пор.

«Вон как обернулось то, что благоговел перед ней и позволял ромеям возить ей образы святых, их письмена. Научилась тем письменам и еще сильнее уверовала».

— Я слабею перед тобой в силе, жена моя, — сказал вслух, — поэтому не могу быть строгим с тобой, как и гневным на тебя, а сказать скажу: это мои дети, и должно быть так, как я предпочитаю. На их долю и без того много выпало.

— Разве я вынуждаю их? Скажи, Милана, и ты, Злата?

— Знаю, — не стал слушать дочерей. — Принуждать не принуждаешь, и побудить байками о Христе побуждаешь. А тем внушаешь и веру в него. И письменам для этого научила, чтобы читали те байки.

— Я, княже, всего лишь добра им хочу.

— Не вижу этого.

— Выслушай и увидишь. Ты вон, какой век прожил и между людей бывал немало. Наверное, знаешься же с ними.

— Ну и что?

— Неужели не удостоверился: в горе-безлетье одно является лекарством и одно утешение — поиск истины.

— Она, думаешь, в вере Христовой?

— Не говорю так, однако не говорю и нет. Сам подумай: что делает людей алчными, а затем и подлыми? Только одно: жажда насыщения, величия, славы. А что делает их гордыми? Да то же, что и алчными. Одно только горе-безлетье заставляет людей шевелить мозгами, становиться добрыми и мудрыми людьми. Ничто другое. Волот, только оно. Так же, как доброта делает людей щедрыми, а щедрость душевная — поистине великими. Могла ли я встать твоим дочерям на пути и не допустить их к письменам — истокам познания, когда видела: они стремятся познать себя?

— Думаешь, это будет для них утешение и спасение?

— Да. Не смотри так и не подумай, муж мой, будто я предпочитаю, чтобы дочери твои во имя познания истины и дальше жили в безлетьи. Одного хочу: чтобы узнали себя, раз случилось так, что спознались с безлетьем. «Я не сверну ее уже с этого пути, — остановился на мысли Волот. — Как же у нас будет и что будет?»

Подумал и потом изрек свои мысли вслух:

— Знать себя не мешает, изменять только не надо. Как по мне, ты должна об ином позаботиться моя жена: чтобы и Злата, и Милана нашли себе мужей достойных и любящих. Вот и будет это лучшее, что ты можешь сделать для них.

Миловида не противоречила, однако и соглашаться не спешила.

XIV

Товар лангобардский и фуры с зерном прибыли в Скифию вместе с послами от короля Альбоина.

— Король наш — сказали они, — шлет предводителю племени аваров кагану Баяну желаемую живность и хотел бы иметь взамен за нее не только твердое слово, но и подписанный папирус о совместном походе против гепидов, как и сам поход.

Баян удосужился на кое-какую благодарность за живность, и когда дошло до соглашения, не спешил подписывать его.

— Гепиды находятся под защитой империи, — засомневался вслух. — Выступить против них — означает выступить против ромеев, поссориться с ними.

Послы лангобардские переглянулись между собой и потом изрекли свое удивление:

— Разве каган не знал об этом? Или он и без того не находился в ссоре с ромеями?

Не хотелось выдавать себя, однако и не мог не посмотреть в этот момент на Кандиха. «Это как же понимать?» — спрашивали его глаза.

И Кандих не замедлил объяснить.

— Король Альбоин, как и послы его, не менее возмущены клятвопреступлением ромейского императора еще до тебя, повелитель наш, чем мы, твои подданные. Они знают, как повел Юстин Младший с послами нашими в Константинополе, и готовы объединиться с нами в силе ратной не только против гепидов, а и против ромеев.

«О, Небо! — еле сдерживал себя, чтобы не разразиться гневом, Баян. — Что он говорит? Кто ему позволял вести в лангобардами дело о походе против ромеев?…»

— Король наш, — встали на помощь Кандиху лангобарды, — велел передать тебе, повелитель аваров: когда мы уничтожим гепидов, как силу и ромейскую опору на Дунае, нам никто не помешает тогда пойти общим походом не только во Фракию или Македонию, — под сам Константинополь. Объединимся с соседней Скифией и сплотим силу, против которой не устоит вся Ромейская империя с ее палатийскими когортами. То и будет она, месть за все: клятвопреступление, вечный смех и вечные обиды. Довольно терпеть! Пусть торжествует воля обездоленных и опозорившихся!

Упоминание об опозорившихся третирует одну и порождает в сердце другую волну: возмездия-мести. Лангобарды правду говорят: по соседству с ними и их Паннонией бурлит неугомонный славянский люд. Если его прибрать к рукам и пустить в империю, можно затопить ее всю, по крайней мере, до моря.

Тем не менее, у Баяна хватает ума и терпения не выдавать себя всего и сразу.

— Наши первородные мысли были, — говорит послам, — выделить в помощь королю лишь отдельные турмы. Раз король Альбоин имеет такие, как слышу здесь, намерения, есть потребность идти всем.

— Истину говоришь. Король тоже так мыслит. Зачем половинить? Приходи и садись всем родом своим в земле Гепидской. Сдвоенная сила наша и сила скифов, живущих среди нас, даст нам возможность твердо стоять на Дунае, ходить оттуда, куда захотим и когда захотим.

Это было бы то, что надо, и все же каган не спешил говорить: согласен:

— Земля, что у гепидов, богата?

— О, да.

— А сами гепиды? Что найдем у них, когда придем?

— В обиде не будешь, предводитель. Король говорил уже тебе: Сирмий и все его сокровища — твои.

— Этого мало. На коней, стада коров, овец богата земля?

— Этим в основном и богаты, с этого и живут гепиды. Как и все. Хлеб еще сеют.

— Тогда в соглашении между нами должно быть и такое: все, что добудут авары у гепидов мечом, будет за аварами, что добудут лангобарды, будет принадлежать лангобардам. Если на все это будет согласие, я подпишу папирус и за два-три дня двинусь на средний Дунай.

Теперь послы лангобардские не спешили говорить: согласны.

Поглядывали на кагана грустными глазами и отмалчивались.

— Не кажется ли кагану, что он слишком мало оставляет нам? Король иначе мыслил: аварам после победы будет земля гепидская, нам — то, что добудем у гепидов.

— А сама победа над гепидами? Разве этого мало? Не мне же — вам она нужна.

Спрашивать, кроме самих себя, было некого. И послы, помявшись, сказали:

— Хорошо.

Когда все, о чем договаривались, было записано на папирусе и кагану оставалось поставить под соглашением между двумя сторонами отпечаток большого пальца, взглянул на послов любознательным взглядом и потом спросил:

— Турмы ваши, скажем, сразу же пойдут на гепидов. А где оставим роды свои, все, что имеем пожитки? На чьей земле найдем им убежище?

— Право, на нашей. Это само собой разумеется, достойный.

— Возможно. А все же будет лучше, если и это запишем на папирусе.

Послы не противоречили, но от себя добавили: пока будет длиться поход.

О том, что лангобарды отправились с посольством к аварам, может, и стало для кого-то известным. Было их немало — две сотни, и отправлялись не раз — дважды, кто-то мог приметить и пустить слух по земле Ромейской. А как случилось, что этот слух обогнал аваров и успел всполошить ромеев, да так ловко, что когорты императора оказались в Сирмии и Сингидуне раньше аварских турм, это, вероятно, лишь Небу известно. Были где-то поблизости и опередили хана с его турмами или про лангобардские переговоры и о прибытии узнали гепиды и прибегли за помощью к императору?

Как бы там ни было, в раздор на Дунае вмешалась сила, которую нельзя не принимать в счет. Вмешательство это меняло все и менял не на лучшее. Баян залег от этой оказии в наскоро разбитой для него палатке, как медведь в берлоге, и не решался показываться королю лангобардов на глаза, король лангобардов отсиживался в своем тереме-дворце в стольном граде Норик и тоже не решался идти на разговор с Баяном.

Один так себе мыслил. Ромеи — не кровные мне, рано или поздно должен с ними сразиться. Но было бы лучше, правда лучше, если бы сеча с императорскими когортами произошла уже после того, как осяду на земле Гепидской, и почувствую себя властелином на ней, и заимею союзников надежных — и короля франков, и лангобардов и славян-склавинов или, как именуют их лангобарды, скифов. Без этого союза и без таких крепостей на Саве и Дунае, как Сирмия, Сингидун, о победе глупо думать. Что же сделать, раз так обернулось? Отсиживаться и ждать или обойти Сирмию, Сингидун и прибрать к рукам всю остальную Гепидскую землю?

Короля Альбоина беспокоило другое. Император много сказал тем, кто обсел обе гепидские крепости — и Сирмию, и Сингидун. Очень возможно, что скажет еще больше, когда он, Альбоин, объединится с обрами и поднимет меч на гепидов. А впрочем, как можно не пойти теперь, когда позвал аваров, когда эти авары пришли и затопили собой всю Паннонию? Если бы только и лангобардов, в жилищах и на ниве поблизости от жилищ. Балки, овраги обсажены аварскими палатками и кибитками, пастбища, пустыри — их скотом. Пока потребляют то, что имели, и то, что дали им, полбеды. А что будет, когда нечего будет вкушать? Они не станут церемониться, полезут на поле, в жилища и будут брать все, что можно будет взять. А это прямой путь к раздору.

Нет, теперь уж, что будет, то будет, а идти против гепидов должен. Ромеям тоже тяжело, двадцать лет уже воюют, и, пожалуй, не скоро перестанут воевать с персами. А если так, дальше Сирмии и Сингидуна могут и не пойти.

Однако почему молчит каган? Ни сам не идет, ни послов своих не присылает. Считает, что он, король лангобардов, обманул его, пообещав Сирмию, и теперь находится в гневе или всего лишь отдыхает после изнурительного пути?

— Что гепиды? — интересовался у тех, кто прибывал с рубежей.

— Утешились тем, что имеют поддержку от самого императора, и взбодрились. Одни пьют с ромеями вино, другие собираются на рубежах, даже делают ночные вылазки. На лагеря не решаются нападать, а между лагерями шныряют ночью, грабят народ, жгут жилища.

— Делайте то же самое и сведите меня с каганом. Хочу видеть его у себя и поговорить.

Придворным не впервые слышать такое — знают, как свести короля с высоким гостем. Лучший способ — пир, по-королевски занятный и обильный. Но когда бароны Альбоина предстали перед Баяном и пригласили, раскланявшись, на королевскую охоту, где объяснили, высокому гостю будет и вольготно и отрадно, каган, на удивление баронов, не обнаружил умиления и не высказал своего приветливого согласия. Как сидел сосредоточенно-суровым, так и остался сидеть.

— Скажите моему ратному собрату королю Альбоину, что каган аварского племени не имеет на это время. Он не затем так далеко вел турмы, чтобы забавляться охотой. Одни есть и будут, пока не усладит себя победой, мысли: как повергнуть супостатов наших, гепидами именуемых.

— Король рад будет услышать это.

— Если рад, пусть придет ко мне и услышит. Так и скажите: предпочитаю видеть его и говорить. Бароны обалдели.

— Достойный, — решился и сказал один, — Король Альбоин первый пригласил тебя в гости. Ты кровно обидишь его, если откажешься и не придешь.

— Разве до обид и охоты, когда речь идет о ратном походе?

— Гепиды никуда не убегут, с гепидами успеем еще поквитаться. Если не хочешь участвовать в охоте, приди в гости, поделись с нами приветливым словом, теплом сердца. Так велят наши обычаи, негоже сторониться их.

Баян не привык к тому, чтобы ему противоречили, но сейчас не чувствовал почему-то злобы.

— Скажите королю, — сказал, наконец, — в гости приду. Однако один, без мужей. И король тоже должен быть один. Время не терпит и задуманное нами дело тоже. Мы должны совмещать пир с делом, а дело с пиром.

Договорились не трогать ромеев в крепостях, также и не считаться с их присутствием, пойти сдвоенной силой — аваров и лангобардов — в землю Гепидскую и прекратить существование гепидов, королевство которых в Подунавье. Чтобы не выдавать себя и своих намерений, соединенную силу двух племен объединяли дальше от земли Гепидской. На это не надо было недели, два-три дня и лангобардские тысячи и турмы аварские стояли готовые к походу, ждали только повеления. А его не было и не было. Это многих удивляло, даже среди приближенных. Догадывались, даже уверены были: что-то затеяли их предводители, а что, только им, пожалуй, и известно.

Удивленные, всегда далеки от истины. Эти тоже не близко были около нее. Впрочем, не так уж и далеко. О договоренности предводителей обеих ратей знали еще некоторые, но тех осведомленных не было сейчас, ни в лагерях короля Альбоина, ни среди турм Баяна. Предводители послали их тайными осведомителями в землю Гепидскую; одних — к ромеям и тем, что веселятся вместе с ромеями в Сирмии и Сингидуне, других — к самим гепидам. На этом настоял и этого добился каган Баян: пока не узнают до мельчайших подробностей, сколько в крепостях ромеев, что думают по поводу раздора между гепидами и лангобардами ромеи, где стоят, сколько имеют под рукой, а сколько в дальних селениях воинов гепидов, где, наконец, находится ныне король их Кунимунд, — похода против гепидов не будут начинать.

Поэтому отсиживались теперь и ждали и прикидывали в мыслях, какими путями пойдут, какую силу бросят против тех гепидов, что стоят лагерем поблизости, какую — в глубинные районы земли Гепидской.

Когда осведомители прибыли, а подслушанное и увиденное оказалось достаточно полезно, король первый поспешил к кагану и встал перед каганом в его великоханской палатке.

— Пора, союзник. Труби в рог, бей в тимпаны, клич свои турмы в поход. Король Кунимунд все еще радуется императорской помощи и делит с предводителями ромейских когорт веселое застолье; воины гепидские, те, что стоят лагерем на рубежах своей земли, проникнуты тем, что и король, чувствуя себя в благополучии, и не медлят иметь от благополучия нужные выгоды. Настало время поднять всю нашу силу и бросить на них, как договаривались: с пересечением сил накрыть всю землю Гепидскую.

— У меня другие сведения, Альбоин.

— Какие?

— Не удержался я, послал вслед тем, кого ты послал, выведывателей своих. На днях они привели несколько гепидов, среди них и предводителя турмов гепидов. Он, как и твои послухи, утверждает: гепиды уверены, что покровительство ромеев удержит от вторжения лангобардов и аваров. Поэтому благоденствуют. Сам того не подозревая, пленник высказал, что у них на ближайшей неделе большой праздник. Это правда?

— Да, так…

— Если так, то мы позволим им отпраздновать его, однако и только. Сразу же, после праздника, когда они сладко будут спать от хмеля, пустим на них всю свою силу и в один день станем обладателями Гепидской земли, да и самих гепидов.

Королю не пришлись по сердцу эти промедления хана. «Именует себя вон, каким храбрым, — говорили его глаза, — а эту храбрость свою не спешит проявлять, под пятой держит. Не отменил случайно намерения? Не пошел ли лисьим блудом, ставши турмами при Дунае?» Сердцем чувствовал: с этим ханом или каганом надо быть осторожным и еще раз осторожным.

— До того праздника целая неделя, — сказал робко. — А за эту неделю всего можно ожидать.

— Чего — всего?

— Хотя бы и новых ромейских когорт.

— Не будет их. Империи нужны крепости, больше ничего ей не надо.

— Как знать… Впрочем, пусть будет по-твоему. Неделя — не вечность, неделю можно и переждать.

Над Дунаем и далеко за Дунаем сладко покоилась усыпленная за ночь тишина. Над Дунаем и в ближних к нему зарослях тянулись долами густые, похожие на разлитое молоко туманы, а в тех туманах сонно возвышались изнемогшие летней негой деревья, спали покоренные сном и тишиной птицы. Только филины и их сородич — зловеще не дремали, гнездясь по дуплам-укрытиям и время от времени перекликались: пу-гу, пу-гу или перелетали и кричали надрывно: кни-кни-кни-кви! Право, видели и знали: не на охоту отправился люд вокруг. Вон сколько его по оврагам и урочищам, на долинах и ложбинах. Строгих и молчаливых, молчаливо-сосредоточенных. Как и кони, что при людях. Разве от таких ждет кого-то услада? Таких ли не зовут на помощь зловещих из зловещих? Воистину собратья они. Всполошились вон, вспугнутые кем-то, вскочили на коней, прут и прут ложбинами к реке. Даже холодная, в это время, вода не останавливает их. Ехали, пока ехалось, твердью, не стало под ногами тверди — пошли вплавь. Ряды за рядами, турмы за турмами. Похоже, что задумали запрудить собой Дунай. Одни исчезают в тумане, будто действительно поглощаются рекой, другие не обращают внимания на это, идут вслед за поглощенными, на место ушедших. И все — молчаливо, ни на что, не сетуя, ни на кого не жалуясь. Как тут не кричать «пугу» и не возноситься духом, чувствуя зловещее?

А противоположный берег молчал. Ничем не проявлял себя тогда, когда подошли и двинулись в Дунай аварские турмы, лангобардские тысячи, молчал и после, когда те турмы и тысячи выходили из Дуная и заполнили собой долины, рощи и урочища по другую сторону реки. Потому что и произошло так, как и предполагал, Баян: спали захмелевшие гепиды, им не до тревог было.

Первыми не пробудились от сна сторожевые в подунайских башнях, за сторожевыми — те, что спали в сладком хмелю по соседству с Дунаем селище, а уже потом не миновала кара за беспечность и лагерь. Обры умели вторгаться в ряды супостатов своих стремительно, и умели тихо проникать. Спешивались неподалеку от лагеря, обступали сонных гепидов и, напав тучей, резали подряд и на выбор, на выбор и подряд — кому как ложилось на сердце.

На спящих не у каждого поднимается рука — от крови спящих даже бывалых тошнит. Но чего не сделаешь сообща. Вон сколько собралось их, пришедших взять верх над гепидами, и спешат теперь, гонимые желанием, как и страхом. Разве в такой многолюдной резне пресытишься ремеслом татей и удержишься от татьбы? Занес меч раз, занес второй и должен уступить место тому, кто напирает сзади. Если тех, кто напирает, тьма, то, где здесь до колебаний и где до тошноты? Подчиняется один с другим силе водоворота человеческого, захватывается водоворотом и не понимает, что творит. Зато после, когда лагерь залили кровью и убедились: теперь у гепидов не будет силы, способной выйти против аваров, не считали нужным скрывать свое место в победе, представляли себя всем и, по возможности, громче.

Турмы аварские не перли, как водится у других, сплошной лавой. Шли на пересечение и терзали землю Гепидскую на куски. Чтобы видели гепиды и уверены были: супостат повсюду, от него нет спасения, не будет и пощады.

Ее и правда не было. Гудела земля под ударами тысяч и тысяч копыт, гудело потревоженное стоном безжалостно битой земли небо, а в недавно чистом, вымытом росами воздухе зависала темными шлейфами пыль. Как бы оповещала всех: идет непреодолимая сила, единственное спасение от нее — сдаться на милость победителей, поступиться всем, что имеешь.

Но кому хочется уступать хижину, защищающую от непогоды, имущество, что есть в хижине, а тем более утешение-жену, таких юных и таких беззащитных перед безлетьем детей? Все это было до сих пор благодатью, пусть и какой-то, все же судьбой. Так и собирались, кто мог еще собраться, в отряды, объединялись в силу. Мизерной она была против объединенных сил обров и лангобардов? Да, так. Если король не выстоял со своими тысячами, где же выстоять им, сотням. И все же стояли до поры до времени. Уже потом где-то сметались лавиной и терялись в лавине, а все, что поддавалось огню, занималось огнем, в чем была нужда у супостатов или всего лишь только забава, бралось супостатами. Мужей вязали и берегли особо, юных жен и девиц также особняком. Только стариков и малых не брали в плен. Если сами не подворачивались под стрелы и мечи, оставляли в хижинах.

Плач и стон шел на недавно праздничной и веселой от праздничных забав земле. И тянулись дымы, ревел трубным голосом непоеный и недоеный скот, ржали кобылицы, потерявшие жеребят, а еще пуще — брошенные на произвол судьбы жеребята. Авары, как и лангобарды, не обращали внимания на это. У них одна забота — ломиться в глубинные районы Гепидской земли, дробить и рубить силу гепидскую.

Когда кагану доложили однажды: король Кунимунд оставил своих воинов и укрылся за стенами Сирмии, наверняка знал уже: поход завершен, можно чувствовать себя победителем. Однако турмам не сказал этого. Собрал под свою руку наиближайших и повел к стенам захваченной ромеями крепости.

— Выдайте нам короля Кунимунда! — потребовал через нарочитых.

Турмы играли тем временем под стенами и говорили им: «Послушайтесь, или и с вами это будет».

Но ромеи не устрашились их.

— Король Кунимунд и его герцоги находятся под защитой императора, — сказали. — К нему и шлите посольство.

Баян хотел настоять на своем, но вовремя опомнился и успокоил себя. Надо ли заходить так далеко? Взятием Сирмии начнется поход против империи. А это слишком будет. Стоит подождать, что скажет император о его вторжении в земли гепидов, и о заселении в Подунавье. Если все это сойдет с рук, еще спросит у тех, кто засел в Сирмии и Сингидуне, где король и почему не выдали ему короля поверженных им гепидов.

XV

Роды аварские более сотни лет хранят в памяти победу над савирами. Сколько же они будут хранить эти две последние — над утигурами и кутригурами и над гепидами? Столько же, как и предыдущую, или забудут так же быстро и легко, как получили? Не должны бы. Вон как торжествуют, почувствовав себя победителями, и как возносят предводителя своего за то, что мудростью своей проложил путь к таким победам. А это знаменательная примета. Что памятно сердцу, то памятно надолго, тем более, когда и память — утешение для всех.

Звенит веселье повсюду, спешат сородичи кагана, ставить палатки, готовя застолье. Будет, ибо великоханское торжество, и такое, которого роды аварские, пожалуй, и не знали еще. По такому случаю выбрано лучшее место на земле Гепидской — на возвышении, которое подходит к самому Дунаю и возносит всех не только над его голубизной, но и над миром, свезено в подклетях гепидских столько яств и напитков, согнали столько отар овец, что ими можно насытить народ Дакии и Паннонии, вместе взятый. Оно и неудивительно: на торжество зовут всех, причастных к победе. А их будет и будет. Поэтому заботятся не только о застолье, но и о приволье, как и о жилье. Оттуда, где стоит стойбище кагана, и из ближних к нему окрестностей отселены все до единого гепида. На главном месте возведена великоханская палатка, рядом — палатки тех, кто всегда должен быть под рукой у хана, за ними — жилье его жен и детей. Напротив великоханской палатки и на почтительном расстоянии от нее — надежно защищенные от непогоды столы, за которыми повелитель аваров принимает именитых гостей, еще дальше — палатки опочивальни, а уже по околице — жилье для всех из рода Баяна и тех, кто готовит застолье и будет прислуживать на торжестве.

Приглашались на определенный день и гости. Когда этот день настал, Баян не мог не порадоваться уважению, которого он удостаивался не только от своих, но и от соседей. Король Альбоин привел с собой столько лангобардских герцогов и баронов, что из них можно было бы собрать турму. Диво невеликое: вместе брали верх над гепидами, почему не повеселиться теперь вместе с собратьями и не воздать должное такому побратиму. Франкский король Сигиберт воздержался от пиршества, посольством откликнулся на приглашение нового соседа. Однако численность его посольства, челяди, прибывшей с посольством, недвусмысленно говорили: он понимает значимость победы, которую одержали авары над гепидами, как и значимость заселения аваров на гепидской земле. А этого достаточно Баяну. Не ждать же восхваления от императора ромеев. Император пусть посидит у себя в Августионе и подумает теперь, кого потерял он, отрекшись от союза с аварами, и кого приобрел себе в лице аваров, что сели в Подунавье.

До сих пор гости видели кагана в великоханской палатке, на выложенном коврами столе. Сейчас он выехал им навстречу верхом и в сопровождении хакан-бега, советников и тарханов. Был, как когда-то, ясноликий и величественный, и, в отличие от того, прежнего, необычно весел и ободренный, возвышенный духом, а также доступный и дружелюбный.

А доступность побудила лангобардов, как и франков, к беседе.

— Поздравляем кагана и его род с блестящей победой.

— А также с заселением на взятой мечом и копьем земле.

— Каган, видимо, встал прочно над Дунаем, — льстили франки, — надеемся, и надолго.

— Как облюбуем землю, которая стала нашей, да так и будем мириться с соседями.

— Соседей не выбирают, достойный, к соседями ищут стезю, ведущую к примирению.

— Да, — присоединился к той беседе и король лангобардов. — Кто находит такую стезю, тот живет в мире и благодати. А земля здесь, каган, такая, что лучшей нечего и желать. Сухое дерево вонзишь весной — и растет. Зачем отправляться куда-то и искать другую?

Торжества начались с величания Баяна родами и турмами аварскими. На выгоне, перед великоханской палаткой и далее, вдоль палаток, выстроились по одну и по другую сторону воины аварские на отборных, сплошь гнедых, с буйными белесыми гривами лошадях, дальше выгона — тоже по одну и по другую сторону — собрался другой аварский люд. Появление кагана, а вместе с ним и наиболее достойных уважения тарханов, советников и гостей было встречено громкой, долго не умолкающей здравицей. Несведущим с речью аварской гостям трудно понять, что именно произносят они, и по тому, что было написано на лицах воинов, как и всех других, по высоко поднятым к небу мечам, по тому, наконец, как относился ко всему, что происходило вокруг, сам каган, нетрудно догадаться: авары отдают дань храбрости и мудрости своего предводителя и отдают во всю ширь благодарных сердец.

Удивляться тому нечего, спорить — тем более. Земля Гепидская — благодатная, это правда. Вон, какая река катит в низовьях волны, вон долины стелятся вокруг и сколько зелени на долинах. Или за такое раздолье и за такую многообещающую благодать не стоит почтить предводителя, который мужеством своим и разумом своим вывел роды в землю обетованную и в Почайну обетованную? Бог мой, это каждому понятно, как то, что сейчас белый и погожий день.

Торжества, как возвеличивание, не исчерпали себя на плацу перед праздничным народом и праздничными турмами, они продолжались и за столом, с той лишь разницей, что здесь не ограничивались словесными величаниями, к пышным словам и к учтивым поклонам добавляли и дары. Король франков повелел своим послам передать кагану Баяну, как знак особой его приверженности и признания величия, победоносный мидийский щит и меч булатный. Когда очередь дошла до короля лангобардов, тот повелел привести из обоза и показать кагану и всем, кто был в застолье, свой подарок — белого, как снег, жеребца, такого сильного и такого скорого и соблазнительного, что на нем только богам подобает ездить.

Все заметили: если первый подарок только порадовал Баяна, то этот, лангобардский, и поразил изрядно. Подошел и любовался жеребцом вблизи, похлопывал по изогнутой дугой шее, играл гривой и опять любовался, и светился довольными глазами, и причмокивал, чувствуя удовлетворение, а то и хвастался вслух: какие есть на свете чудеса и какое удовольствие быть обладателем такого чуда.

Не ударили лицом в грязь и соплеменники. То ли знали, что будут дарить гости, или только догадывались: что подарки будут щедрыми, — выждали, пока уляжется шум и выпьют здравицу в честь королей-соседей, и выставили на видное место в застолье хакан-бега.

— О, повелитель! — зычно и растроганно сказал Ател. — Мужественные сыны племени аваров и воины непобедимых турм, воздавая тебе дань, мудрому предводителю и мужественному воину; готовы были бы положить к ногам твоим всю Ойкумену. Когда-нибудь, может быть, и положат, признавая заслуги твои перед нашими родами. Но сейчас ограничиваются тем, что кладут долины и горы земли, добытой у гепидов. А еще преподносят тебе, наш ясноликий предводитель, цвет поверженного в победоносных сечах племени. — Он хлопнул в ладоши — и младшие из тарханов вывели из соседних палаток и поставили перед Баяном сто юных, способных ослепить своей белизной дев. — Каждый турм, — продолжал при длительном молчании Ател, — прислал тебе со всех пленниц одну, зато лучшую деву гепидскую. Прими этот дар наш, как свидетельство нашей особой благодарности тебе и уважения к тебе. Пусть множится род твой, да будет поистине большим величие его.

Хакан-бег не ограничился тем, что показал Баяну пленниц. Увидев большой интерес Ясноликого к девам, подошел к ним, смущенно-напуганным, и стал повелевать всем и каждой, в частности, подойти к своему повелителю, показаться ему близко и засвидетельствовать почтение. От этого мог бы получиться большой конфуз. Девы еще теснее сбились в кучу, казалось, и не собираются подчиняться, им то, им се — напрасно, поникают еще больше, чем до этого, гнутся перепугано и прячутся друг за друга. Не станешь же при гостях показывать с помощью кнута. Да и кто знает, что будет завтра, послезавтра с одной и второй. Какую-то замучают, добиваясь послушания, а какая-то станет, глядишь, первой ханшой, любимой женой повелителя. Как поведет себя тогда хакан-бег? Такая жена страшнее кагана.

Может и нашелся бы, что поделать с пленницами, если бы не нашелся сам Баян. Вышел из-за стола и не стал обращать внимания на девичью застенчивость. Останавливался возле каждой и улыбался потешно, а то брал за подбородок, и смотрел на лицо, и взвешивал жирными от перенасыщенного удовлетворения глазами. А еще повелел что-то о каждой после осмотра. Гепидские девы только догадываться могли, что именно. Наверное, узнают позже. И ужаснутся, узнав, и отца-мать будут звать на помощь, и руки заламывать в отчаянии-тоске. Но напрасно, никто и ничто уже не поможет. Одно останется: оплакивать свою судьбу, так громко и так безнадежно горько, что не только Небо, долины и горы услышат и понесут печальную из печальных весть в мир: плачут девы на Дунае.

XVI

Давно, ибо сказано: побори страх перед недоступным и будешь иметь недоступное. Или с ней, с Миловидой, не то же самое было? Вон как боялась покинуть монастырь и отправиться в непостижимо дальний путь, пролегающий от Фессалоник до Тиверии, а случилось так, что разбила кувшин об игуменью, решилась и ушла — и все-таки добилась своего: и путь, и страх преодолела, и земли отца своего достигла.

Теперь уж, после многих лет удостоверилась: не Божейко — князь Волот был определен ей Ладой. Это по ее воле случилось так, что ворвались в то передлетье ромеи в их Тиверию, что Божейко приглянулся в Фессалониках жене навикулярия и вынужден был броситься от «ласк» навикулярия в пучину морскую. Не кто-то другой, все-таки она, мать Лада, поступила так, что свела Миловиду с князем Волотом — и там, в мезийском Маркианополе, и в палатке над лиманом, и здесь, на земле Тиверской. Да, вот уже двадцать семь лет живут вместе и в любви, шестерых сыновей понесла от него, да и вырастила. Старшие не отроки уже — люди, такие, что на место князя встанут, когда прикажет, а не охладела, видишь, сердцем, как был желанным ей, так и есть. Ей-богу, как был, так и есть. Потому что радость сердцу дал, и простор свободе обеспечил. Такую, которая может только сниться.

«А гнев тот? — вспомнила момент, когда застал ее с дочерьми за молением. — Не является ли он началом досадной размолвки?»

Уладила же вроде, а еще больше должна уладить, пока дождется князя из ромеев. Огнищанка ведь, стоит на княжеском месте за столом. Кто запретит ей пораскинуть мозгами и быть деятельной, вести в отсутствие князя так, как мог бы поступить сам князь, а то и лучше? Или не удивление было бы для него и не утешение, когда вернулся и увидел бы в действиях жены такое, чего не ожидал, о чем и мыслях не думал? Ей-богу, и удивление было бы, и утешение нешуточное. А радость растопила бы лед в его сердце и вернула бы ей князя таким, каким давно и надежно знает. Вот только с чего начать и как сделать? Соберет совет мужей и поинтересуется у них, чем опечален, что нужно сейчас народу тиверскому? А люди ратные знают, чем опечален люд? Или у них, упоенных добытой победой, не думают сейчас о его печали? Нет, она будет мудрее и созовет тех, кто ближе стоит к народу, собственно, сами есть народ: впряжет коней в повозку и поедет по окрестным селениям, побеседует с ролейными, старейшинами родов. Там выспросит все, что надлежит выспросить. «Помоги мне, Боже, — молилась. — Не на пагубные — на добрые дела нацеливаю мысли и намерения свои».

Была, как и до того, доброй и ласковой со всеми, однако проявила неожиданно для всех склонность быть властной. Побывав в селениях и выяснив там, как бедствуют жены мужей, павших на поле боя, повелела узнать в Черне и в окрестностях стольного Черна, сколько является их таких, затем позвала главных в княжеской рати мужей и спросила: гоже ли то, чтобы вдовы погибших тянулись вон из кожи на ролейной ниве, а мужи отлеживались тем временем в тени деревьев и уповали на то, что отработали свое на поле ратном? Может, следовало бы пойти в это жаркое время и встать в помощь тем, кто вон как нуждается в ней?

Кто будет противоречить, когда говорит такая, как их, княгиня и говорит дело? Согласились предводители сотен, откликнулись на их клич мужи, не говоря уже об отроках, и пошли сбавлять на общинных полях нагулянный на досуге жир. Жали, и составляли в копны, и лакомились яствами, которые готовили и подавали на стол вдовы. И неделю, и вторую, и третью так.

— Вы тоже идите, дочери, — сказала Злате и Милане тогда еще, как узнала: на княжеские уделы вблизи Соколиной Вежи также посланы жнецы, — Пусть челядь готовит яства и питье, угощать же мужей должны вы. Так велит обычай родов наших: самые вкусные яства не кажутся вкусными, если будут брать их не из рук хозяйки-огнищанки.

Дочери не противоречили… И откликнулись на ее слова охотно, и уехали. Поэтому и удовлетворилась мать послушанием, и успокоилась твердо. Однако ненадолго. Не сразу, погодя где-то, но не выдержала, наведалась и к Злате, и к Милане. Бросила взгляд на то, что делалось на полях, как дела у дочерей, и улыбнулась сама себе.

— Мне, вижу, нет необходимости вмешиваться, — сказала при всех. — Юные хозяйки без меня навели здесь порядок. Может, это только сейчас, при мне? — обратилась к тому из людей, который был недалеко от Миланы и поглядывал томно умилено на Милану.

— Что вы, матушка княгиня, — вступился за княжну. — Тут и до вас так было, и после вас, надеемся, будет не хуже.

— Помогай бог.

Сказала и уехала в обратный путь, ждать из ромеев князя. Уверена была: все идет, как надо, князь будет доволен ею.

И не ошиблась. Он не только был удовлетворен, рад был изрядно тем, что увидел на полях, особенно тех, что ближе к Черну. И жене своей не поскупился воздать должное, когда услышал из уст мужей: это ее замысел — помочь вдовам, а тем и общинам, которые больше всего потеряли на поле боя и потому имеют трудности непомерно большие. Но еще большее удивление, а вслед за тем и радость посетили князя, когда наступила молотьба, а после молотьбы зачастили в его терем мужи с недавними вдовами и говорили, переступая порог:

— Просим князя и княгиню к нам на свадьбу.

— Взяли слюб?

— Да. Весьма рады этим и хотели бы разделить эту радость с князем и его добродетельной и многоумной княгиней.

Радовался за всех, а больше всего за свою княгиню.

— Всякой уже знал тебя, мое золотце, а такой и не надеялся знать.

— Какой?

— Слышала же, говорили влюбленные: многоумной.

— А кто так прозрачно и щедро воздавал мне когда-то хвалу: «Ты не только красотой богоподобна, ты мудростью достойна быть среди богов»?

— Не забыла? Увы, когда то было!

Прикрыл устало глаза, вспоминал, далекое, а вспоминая, старался представить себе, Миловиду в том далеком и смутном уже времени.

— Что дал бы я теперь, — сказал, возвращаясь из своих сладких воспоминаний. — Да, что дал бы тому, кто смог бы вернуть нам хоть малость потерянных в хлопотах и на поле боя лет!

— Все-таки жалеешь о них? Или мало были вместе, или то все уже, что было?

Посмотрел на нее, раздумывая, и уже потом решился:

— Плохо я чувствую себя, жена моя милая. Боюсь, недалеко уже то время, когда придется самому себе признаться: это уже все.

Подивилась, не зная как, окаменела телом, слова не могла сказать.

— Не говори так, Волот! — поняла, наконец. — Утешение мое, счастье мое, не надо так думать. Ты устал только, это тебе показалось. Или муж, который одолел вон какое расстояние к ромеям и от ромеев, может брать себе такое в голову, должен так отчаиваться?

Она была очень перепугана, полностью покрыта тревожной тучей, и Волот поспешил разбить эту тревогу, стал отступать от своего, соглашаться с ее суждением. Путь, действительно, вон какой был, она, Миловида, пожалуй, права: это лишь устал от пути и надломил силу. Отдохнет — все станет, как было, ему еще жить и жить.

— Знаешь, что задумал я, возвращаясь из ромеев, — похвастался, заметив, что жена успокаивается уже и просыхают в глазах слезы. — Переложу, ни переложу, вскоре некоторые княжеские обязанности на сыновей старших — Радима и Добролика. Пусть учатся при мне и привыкают княжить. Взрослые, ибо есть и возмужавшие уже. А я тем временем отдохну, и буду иметь возможность побыть с тобой, и с наименьшими нашими.

— Мудро задумал, муж мой. Сделай так, пусть действительно возьмут немного на себя и привыкают княжить. Я тоже, — вспомнила что-то и посветлела лицом… — Я тоже приготовила для тебя новость утешительную.

— Да? Какую же?

— Милана и Злата наши не сегодня, то завтра придут и скажут нам, что говорили здесь влюбленные: просим разрешения на свадьбу.

Смотрел на нее безмолвно и не верил.

— Нет, это правда? Все-таки нашла для них мужей?

— Не я, сами нашли, когда были в поле.

— Кто они?

— О том спроси у Златы и Миланы. Не все я и я, пусть и они что-то скажут.

— Свет мой, — говорил и не сводил с Миловиды растроганного взгляда. — Когда это произойдет… Слышишь, жена моя, когда это произойдет, я, пожалуй, и правда помолодею лет на десять. Хотя бы для того, чтобы воздать тебе за все это должным образом и достойно.

XVII

Дядька у Светозара — муж твердого нрава. Когда наступает время обучения, никому не уступит, сыромятной плеткой накажет, а все-таки добьется своего. Однако Светозару он потакает. И не потому, собственно, не только потому, что это княжеский сын. Слишком уж явно выделяется отрок из всех других — и тех, что ходят под его дядькиной, рукой, и тех, что когда-то ходили. Всего лишь шестнадцать лет за плечами, а степенностью и трезвостью мышления старше себя, даже зрелых перемудрит. Неужели это потому, что до ратной науки имеет материнскую, чужеземным письменам научился и склонен теперь не так к муштре, как к книге, которую постоянно имеет с собой, да к сопели еще. Так играет чернобожий сын, и камень не останется равнодушным, заслушается. Впрочем, к чему здесь письмена? Другие княжеские дети тоже учили их, а забросили, видишь, книгу, за меч держатся, а пуще всего коня. Радим еще так себе, Добролик же лучше, как девушку, ласкает своего жеребца: и чистит, и купает, и гриву расчесывает каждый раз. Когда выпадает гнать его полем, как буря прет, такой, что не остановился бы, если бы не было повеления остановиться там и там. Огонь, а не отрок. А этот тихий и рассудительный.

Когда даешь ему уроки ратные, на лету схватывает и поступает, как велишь. А выбрался свободный час — уже и забыл, про эту науку: или книгу читает, уединившись, или на сопели играет.

— Свитозарко! Слышишь, Свитозарко. На первый, как и на второй призыв, никогда не отзовется. Где-то на третий поднимет голову и спросит:

— Вы ко мне что-то имеете?

— Да. Хочу знать, как ты мыслишь себе быть князем на Тиверии, когда такой?

— Будто я думаю о том.

— Право! Зачем бы тогда надо было отдавать тебя ко мне в науку?

— Всякая наука, дядька, может потребоваться, если она — наука. Вашу тоже должен знать, хотя бы на то, чтобы умел при необходимости защитить себя.

— Думаешь, это все? А других кто будет вести на битву?

— На то есть старшие братья. Меня к другому клонит.

— Вижу и буду вынужден говорить о том князю. Я отвечаю за тебя. Если не возьмешься, как следует за ратное дело, все-таки скажу.

Не понравилось или же не хотел бы, чтобы равнодушие его к ратному делу доходило до ушей отца, бросил играть, долго и пытливо смотрел на учителя.

— Думаете, можно заставить делать то, что не ложится на сердце?

— Хо! Если бы не заставляли, что бы с такими, как ты, было? Бурьяном поросли бы.

— Будто меня заставляет кто-то читать письмена и знать, что в письменах, играть на гуслях, на сопели?

Смолк дядька. Сначала смотрел пучеглазо, как и отрок перед этим, далее крякнул неловко и потупил взор.

— Мне с тобою трудно говорить. Будет лучше, если говорить будет князь-отец.

Собрался было идти уже, да отрок задержал его.

— Дядька, — позвал. — А вы кто мне есть?

— Как это — кто? Учитель.

— Не о том спрашиваю: друг или недруг?

Вот так, ловко. Нет, это действительно не отрок, а мех с солидами.

— Был бы недругом, разве заботился о тебе и или ломал бы себе голову тобой?

— А письмена другое говорят: «Лучшие друзья те, которые дают добрый совет, и лучшие из деяний те, что увенчаются хорошими последствиями».

— Так я и хочу, чтобы деяния мои увенчались добром.

Светозар промолчал.

— Право, мы по-разному понимаем это, — сказал погодя.

«А пропади ты», — рассердился старик и не стал больше спорить, встал и пошел прочь.

Имел беседу с князем или не имел, о том Светозар не ведает. Видимо, все-таки не было, потому, когда он вернулся в отчий терем, отец не сказал ни слова. Единственное, что заметил за ним отрок — пристальнее, чем раньше, поглядел, когда попался ему на глаза, и внимательнее прислушивался к песням. По собственному побуждению или дядька, правда, все-таки имел с ним беседу? Чтобы удовлетворить это внимание и бдительность, ночь не спал, сочинял слово в слово, бренчал на струнах, пока не уловил то, что хотел уловить: песня родилась в сердце и развеселила сердце.

Почти до полудня спал после тех мучений. Когда выспался и пообедал вместе со всеми, Милана, как гостья в их доме, первая подсела и заворковала со Светозаром:

— Сыграй что-нибудь, братец, порадуй нас.

— Что же, сестра?

— То, что на свадьбе у меня играл. Ты усладил тогда всех игрой на гуслях и пением, брал за сердце и сеял блаженство.

Не был, бы попрошен, но, тем более, попросила Милана, наиболее дружная и наиболее сердечная с ним из всех братьев и сестер, он спел. Однако спел не то, что у нее на свадьбе.

Эй, в садочке хмель, хмель

По шесточку вьется.

А мой ладо-сладкий

От стыда гнется.

От стыда гнется,

По кустам-жмется,

Меня, девку-колыбельку,

За басиху принял.

За басиху принял,

Тому так и быть.

Кабы знал,

какие мы с ним

В паре оба.

Милана смеется, и благодарит, и заглядывает Светозару в глаза.

— Откуда ты, братец, знаешь уже такое?

— Какое?

— Ну, что есть вот такие молодцы: слюбные тебе, сам жаждет слюб, а подойти к девице не смеешь.

Улыбается и взирает на нее украдкой.

— Если никому не поведаешь, скажу.

— Ей-богу. Никому, ни за что.

— Так знай, — склонился к уху, — сам я такой.

— Ой! — остудила сразу и сказала так, что все слышали: — Уже есть ладушка? Отрок нахмурился, да и гнев проявил нешуточный.

— Ты присягала!

Милана прикинулась удивленной.

— Будто я в этом присягала. Всего лишь предположение высказала, а ты в гнев скорей. Право, Светозарко, постыдись старших.

Кудахтала и кудахтала возле него. А тут мать появилась. Ничего обидного не сказала, только улыбалась и краснела привычно. Наконец подошла и села рядом.

— Не имей на сестру гнева, Светозарко. Мы и без слов ее знаем: ничто из ничего не бывает, да. Пой о долгожданном и тешь себя ожиданием. Для молодости это блаженство из блаженств. Когда ведь и петь, как не в молодые годы.

— Правду говорите, матушка, — принимает солидный вид, но все же не без лукавства замечает Милана, — пусть поет, пока молод. Потому что замешкается — может и упустить ожидаемое.

— Не упустит, — мать ей. — Будто девушки не знают: те, что поют, имеют избыток сладости в сердце, а те, что складывают песни, — и думы высокие в голове.

Светозар вознаградил кровную свою благодарным взглядом.

— Если бы все так мыслили, матушка Миловида, как вы.

— А кто мыслит иначе?

— Почти все.

— И я тоже? — расширила глаза Милана.

— Да нет, ты у нас, сестра, многим похожа на маму, вот только шутница великая.

Милана аж покраснела от радости, пожалуй, снова вцепилась бы в брата и добивалась бы, чтобы он играл и пел ей свои песни, если бы не подоспел через некоторое время их отец и не положил конец ее домогательству грустной речью.

— Есть вести с Волыни-города, — поведал садясь. — Зови, мать, старших сыновей наших, советоваться, как нам быть.

— А что случилось?

— Собирается вече земли Трояновой, будут выбирать старшего князя для антов.

— Так это же добрые вести, Волот. Давно пора. Вон как давно возложили на тебя эту обязанность, а она как была тогда временной, неузаконенной, так и осталась. Помолчал, ни словом не обмолвился о том. Сыновья были недалеко. Первым пришел на зов матери Радим, затем и Добролик.

— Звали, отче?

— Да. Имею побеседовать с вами. Говорил уже здесь: в городе Волыни собирается вече земли Трояновой. Кто поедет на него от старейшин, это определят старейшины. Нам предстоит сказать им, кто поедет от княжеского рода. И жена, и дети смотрели на него непонимающе.

— Как это — кто? — первым отозвался Радим. — Будто старейшины не ведают, что должен ехать князь?

— Старейшины знают, а я не знаю, доберусь ли до Волыни в седле.

Княжичи долго и безмолвно смотрели на своего отца.

— Если есть сомнение, что не доберетесь в седле, то доставят в повозке, — подал голос Добролик, — а ехать вам, отче, надо. Разве забыли: до решения веча вы являетесь старшим среди князей в земле Трояновой.

— Забыть не забыл, сын мой, а старшим среди князей быть уже не могу. Чувствую себя ослабшим в силе, не то, что отправиться в такой далекий путь? Чтобы услышать там: что за предводитель рати и земли, которого везут на вече в повозке?

Сыновья примолкли, а княгиня поглядывала то на них, то на своего мужа.

— Значит, кому-то из молодцов нашего рода надо быть там. Я так мыслю.

— И правильно думаешь, мать, — не замедлил с ответом князь. — Пора, соколы мои, — посмотрел на княжичей, — кому-то из вас брать на себя обязанность предводителя в земле Тиверской. Обычай велит старшему становиться на место отца. Да и все остальное говорит за это. Поэтому и буду советовать старейшинам, послать на вече вместо себя сына Радима. Добролик останется у меня под рукой, чтобы было на кого опереться, когда будет такая потребность.

— А я? — напомнил о себе Светозар.

Князь повернулся в его сторону, посмотрел непонимающе.

— Тебе, отрок, рано еще брать на себя какую-то обязанность.

— Обязанность, может, и рано, а учиться никогда не плохо. Пошлите, отче, и меня с Радимом. Это ж не какое-то там, это всетроянское вече. Пусть побуду между людьми и послушаю, что умные люди говорят.

Найдись и возрази такому.

— А что, мать? — обратился князь Волот к жене. — Может, действительно, пусть едет?

— Если за мудростью и за песнями, — улыбнулась Миловида, — то почему нет?

— На том и решим. Будешь Радиму за отрока-пажа в пути. Ну, и на вече пойдешь рядом с ним. Ты правдиво думаешь, сынок: науку брать никогда не плохо. А то, что возьмешь на всетроянском вече, когда-нибудь пригодится.

XVIII

С тех пор как Келагаст вернулся от ромеев, а в стольной Волыни успела родиться и нагуляться молва о его отваге в бою с татями, что посягнули на княжну Данаю, прошло не одно лето, а ожидаемого слюба между ними и свадьбы, что знаменовала бы слюб, не было и не было. Удивление стоявших ближе к княжескому терему, довольно быстро передалось горожанам окрестности, а из окрестностей вернулся очередным слухом.

— Келагаст не хочет Данаи, чтобы знали.

— Такое скажете. Отчего бы не хотел?

— Пойдите и спросите.

— И спрашивать нечего. Или такую, как Даная, кто-то может не хотеть? Или не видели, чьи кони стоят чуть ли не каждый вечер у острога? Не Келагаст не хочет Данаи, Даная гонит прочь Келагаста.

— Были там и видели или только слышали?

— Как могла бы быть? От тех, что видели, слышала.

— А если сами не видели, то не говорите. На кого ей уповать еще, как не на Келагаста?

— Говорят, князь какой-то присылал сватов-видаков.

Упоминание о князе с чужкрая заставила — и не раз уже — всполошиться и напомнить о себе старейшин родов дулебских.

— Ты откладывала выборы избрания на лето, затем — на второе, впрочем, и на пятое. Сколько же можно, княжна? Пойми и пойми сама: земля требует предводителя.

— А если его не выбрало сердце?

— Так бери на себя эту обязанность. Думали, напугают Данаю, заставят ее капризное сердце уступить. А княжна решилась и сказала:

— Ну и возьму.

Что делать с такой? Станешь доказывать, что это не ее ума дело? Что сейчас вообще не время — сажать на стол жену? А такая послушается? Или ей мало внушали: вот-вот будут избирать князя-предводителя среди всех князей, и дулебам не выпадет тогда быть главенствующим племенем среди антов.

Получили старейшины какое-то обещание, и ушли от Данаи. Жди, мол, придет время, позовем и посадим на стол отца твоего. А сами не успели выйти из острога, как уже сговорились: теперь сама Даная думает, как ей быть: не созывать вече до тех пор, пока сама не пришлет гонцов и не скажет: «Я выбрала себе мужа, приходите и делайте, как хотели».

Боролись с ней немало, все лето и всю следующую зиму. А все-таки добились своего: Даная поборола в себе гордыню и назвала Келагаста мужем, а роды дулебские подождали четыре недели — пока влюбленные напьются медом и преодолеют все, которые были, сомнения — и назвали ее мужа дулебским князем. Теперь можно было созывать и всетроянское вече.

Когда прибыли в стольный город на Дулебах тиверцы, Волынь жила уже заботами о будущих выборах. И людной была и необычно оживленной. Живость эту замечали везде: около места, где должно быть вече, и далее от него. Ибо съехалось много, и что наиболее важно — прибыл народ толковый, правду говоря, разум и совесть земли. А когда собирается вместе разум и совесть земли, и для такого важного, как это, дела, про что другое будут беседовать, как не про дело, ради которого собрались? Беседовать и проявлять живость в беседах было от чего. На Дулебах только что избрали князя, а князь Тиверии, тот, что в настоящее время вместо Добрита и ему больше подобало бы быть князем-предводителем в земле Трояновой, занемог, говорят, и не будет на вече, прислал сына Радима вместо себя. Как же будет и что будет? Кому вверят они покой земли Трояновой и порядок между племенами?

На беду, где исподтишка, а порой и откровенно стали поговаривать о выборах князя на Дулебах. И выбирали его якобы силой, и выбрали не того, кого следовало бы выбрать.

Откуда пошли эти пересуды, никто не говорит. Недовольные всегда найдутся, а такие, что подхватят и приумножат шепот, и подавно. Есть такие, наверное, среди мужей ратных и думающих, что себя хотели бы видеть на месте Келагаста, вот и нашептывают приезжим, а нашептывая, сеют неуверенность или еще хуже — возможно, опорочить дулебов на выборах. Оно, если быть до конца искренним, что водится за Келагастом, почему Даная вон как долго сопротивлялась воле старейшин и не хотела брать с ним слюб.

Теперь, когда разрешается (а перед вечем, как и на вече, разрешается всякое), поговаривали даже такое, что ему нельзя верить. Да, будто Даная сказала старейшинам, когда пришли к ней в третий раз и приперли к стене: «Бери слюб и дай нам князя», взбешенная была и сказала: «Разве муж — юбка, которую сегодня можно полюбить, а завтра пренебречь ею? Дайте время присмотреться и взвесить».

«…Ты сама выбирала его, уверяла, что выбрала достойного. Теперь хочешь присматриваться еще и взвешивать?»

«Потому что так предпочитаю».

Что-то здесь есть и неверное. Одни видели эту неуверенность в домогательстве Келагаста, чтобы стать князем и повернуть это в большую выгоду для себя, другие подкрепляли эту догадку еще слышанными якобы с Данаиных уст словами. Да, когда деваться было некуда, сказала якобы: «Я согласна, пусть мужем моим и предводителем дружины на Дулебах будет Келагаст, а на стол сажайте сына. Он — единственный наследственный муж достояний отца моего, ему и быть князем на Дулебах».

«И что же старейшины? — допытывались люди из других земель. — Пошли или не пошли на уступку княгине?»

Да нет, не поступились своим. «Пойми, — сказали, — не сегодня, то следующим летом соберется всетроянское вече, выбирать главного князя земли. Сын твой, как малолеток, не может быть избран. Неужели из-за твоей прихоти дулебы должны перестать быть главенствующим племенем у антов»?

«Вот оно что! — задумывались люди. — Вот какой это князь и что скрывается за личиной такого князя! Ну, нет, мы — не Даная. Бороться станем, если так. Да, сами станем и других позовем».

Беседы оживлялись, а оживляясь, разжигали жажду желаний или нежеланий человеческих. Когда прибыли тиверцы и подтвердили то, о чем были еще кривотолки: князь Волот не удостоил сородичей своим присутствием на вече, сына прислал вместо себя, неуверенность и вовсе взяла верх над уверенностью и заполонила все.

— Кто ж будет править вечем?

— Совет старейшин, кто же еще.

— В этом совете должен быть кто-то один, кто правил бы и советом, и вечем.

Выискивались и более уверенные в себе и в своих обязанностях.

— Над чем ломаете голову, — говорили. — Кого выберут из совета, тот и будет править. Гляди, какие стали, без предводителя шагу не могут ступить.

Говорили, когда собирались в кучу по окрестностям, не умолкали и тогда, как сошлись на вечевой площади в городе Волыни. Ибо хотя на вече и зовут только мужей и старейшин уважаемых родов, другого народу тоже было много. Зрелищ в землях славянских никогда не хватало, а таких, как это событие и подавно. Было их, незваных, и с Волыни и с окрестностей, было и из дальних от Волыни селений и земель. Кто прибыл со старейшиной, который имел преклонный возраст и требовал опеки, а при необходимости и защиты, кто как отрок при ратном муже или слуга при думающем муже. Было бы желание, повод всегда найдется, тем более, что и мужи и старейшины не возражают, чтобы на вече были и молодые. Надежнее чувствуют себя, когда каждый имеет свою защиту. А обычай всякому позволяет придти на вече и присутствием поддержать тех, на чьей стороне правда, а то и поднять голос против неправедных. Поэтому и шумят между собой и ждут, когда же выйдут на возвышение советники от племен и скажут: «Внимание и повиновение!»

А они тянули почему-то. Этим пользовались гусляры и зарабатывали на жизнь игрой и пением или разгоняли скуку человеческую и рассказывали скучающему народу байки в сопровождении тех же гуслей. Светозарко имел и свои за плечами, однако не вынимал их из мешка — разве гоже ему, малолетке, соревноваться с седыми, а то и белыми, как лунь, старцами, знающими все, что знает народ и являются мудростью народа? Стоял около одного и, молча, слушал, стоял около другого — и тоже слушал. И потешался, слушая, и мотал, что пели или рассказывали, на ус.

Там над Бугом, над рекой

Туман стелился под горой,

Гей, гей,

Между долею людскою.

Славься с ночи, славься рано

И назови судьбу туманом,

Гей, гей,

Не сестрой, а лишь обманом.

Счастье-обольщение идет долом,

Когда ночь берет всех измором,

Гей, гей,

Когда ночь берет всех измором.

Колыхал тогда вволю

Ту счастливую людскую долю,

Гей, гей,

Ту счастливую людскую долю.

А как денек только засиял,

Туман-доля где-то пропадал,

Гей, гей,

Когда играя, ее не имел.

Там упадет чудо-росой,

Там всплывет жалостью-слезой,

Гей, гей,

Не сладкой — горькой.

Княжич Светозарко был, пожалуй, слишком внимателен к пению старого, а может, и был заметно вдохновлен тем, что слышал из его уст, — гусляр положил на него глаз раз, положил второй и положил руку на струны.

— Откуда будешь, молодец? — спросил благосклонно.

— С Тиверии, достойный. Из города Черна, что на Тиверии.

— О! Так издалека прибыл. Сам или с отцом?

— С братом.

— Играешь? — кивнул на мех за плечами.

— Учусь только.

— И кто твой учитель?

— Мир, вокруг. И птицы поднебесные. Старый застыл удивленно.

— Ну, сыграй нам что-нибудь, Давай, послушаем.

— Ой, что вы, — смутился отрок. — У меня так не получится, как у вас. Только в стыд вгоню себя своей игрой.

— Играй, как получится. Не на гонках — ведь мы. И юный еще, никто тебя не осудит.

— Я еще на сопели играл себе, — оправдывался, а тем временем снимал мех с плеч, доставал гусли. — На гуслях немного приходилось, так, как вы, не могу.

Не только гусляр, все, кто был вокруг, не ехидничали, сидели или стояли сосредоточенно и с интересом ждали. То ободрило отрока. «Что же им спеть? — думал, а тем временем перебирал струны. — Разве то, что не давало спать, пока не вылилось мелодией и не стало песней? Страшно почему-то, однако лучшей у меня, пожалуй, и нет».

Поиграл сначала, проверяя, как воспримет окруживший народ его песню на мелодии, а потом подал и голос:

Земля, наша земля,

Буйным цветом одетая.

Почему ты нам, земля,

Как сердечная рана?

Кликом кровных зовешь,

Как безлетье грянет,

Солнцем в небе сияешь,

Как на добро станешь.

Как на добро станешь,

Воздашь медом,

Земля, наша земля,

Благодатная мама!

Ты одна на свете,

Ты одна, как доля.

Счастье милое сердцу,

Еще милее воля!

Земля, наша земля,

Не лелей злую погибель,

Хорошими делами

Славься между людей.

Весели всех зеленью

Да утешай привольем,

Будь щедра, земля,

Засевайся хлебом.

Хлебом — не печалью

И не костьми в поле.

Счастье милое сердцу,

Еще милее воля!

Приумножай нам роды

Мужественными сынами,

Земля, наша земля,

Благодатная мама!

Ты одна на свете,

Ты одна, как доля.

Счастье милое сердцу,

Еще милее воля!

Старый гусляр слушал пение Светозара с закрытыми глазами. Отрок тогда только заметил это, как прервал пение, а с пением и игру на гуслях. Заметил и смутился, однако ненадолго. Ибо гусляр улыбнулся и тотчас сказал:

— Вон ты какой! Чья же это песня? Среди поселенцев услышал или от кого-то из калик перехожих?

— Как вам сказать? Сама сложилась.

— Сама? Тебе, то есть принадлежит? Из твоих уст пошла?

Не стал ждать объяснений — без них, наверное, понял, что и как, поднялся, кряхтя, на ноги, взял Светозара за руку.

— Пойдемте. Пойдем, молодец, покажу тебя учителю нашему старейшине гусляров Будимиру. Пусть услышит тебя и побеседует с тобой.

Светозар не сопротивлялся, попросил лишь разрешения положить гусли в мех и пошел вслед за предводителем своим. Как же он был удивлен, когда увидел — старейшина гусляров слепой. Играл, когда приблизились, на гуслях, пел больным голосом, однако слепой был. Поднял непривычно высоко голову и смотрел в никуда невидящими глазами.

Гусляр-предводитель не остановил. Встал неподалеку и Светозару повелел встать и ждать удобного случая. А Будимир пел и пел, не так голосом очаровывал всех, кто был вокруг, как мелодией, добываемой из струн. Казалось, до сердца достают, словами говорят они у него.

— Старейшина, — нашел возможность и склонился к нему предводитель Светозара. — Я к тебе с челобитной.

— Какой, Чугайстро?

— Отрока-гусляра привел. Послушай, какие песни баюкают его мысли, и какая мелодия в его песнях.

Старейшина повел в ту сторону, где стоял Светозар, невидящими глазами, похоже, будто и, правда видел и старался разглядеть.

— Подойди, отрок, — сказал спустя. — Подойди и склонись ко мне, дай я посмотрю на тебя и узнаю, какой ты есть.

Светозар подошел и застыл перед ним на коленях. Будимир протянул сухие свои пальцы, ощупал лицо его, голову и потом отыскал запястья рук, долго и пристально искал линии на ладонях.

— Откуда будешь, молодец? Светозар сказал.

— А чей будешь?

— Сын княжеский Светозар.

— Мать Миловидой зовут?

— Да.

— Бывал я у вас… Садись, княжич, сын доброй матери и славного среди людей отца. Садись и спой нам то, что родил дух твой молодецкий.

Вокруг них собирался и собирался народ. Все это смущало Светозара, и он дольше, чем пристало, усаживался и пробовал струны. Когда решился, наконец, и хотел подать голос, оттуда, где стояло возвышение и откуда должны говорить с вечем, раздался клич:

— Внимание и повиновение!

— Погоди, отрок, — протянул старейшина высушенную годами руку, остановил его. — Зовут к послушанию, сейчас начнется вече. Будь здесь. После послушаю тебя.

— На вече мне надо быть около брата, старейшина.

— Вот проблема. Ну, а мне, как старейшине, тоже следует быть у возвышения. Договоримся так. Разыщи меня, как закончится все. Не медли только, только завершится вече, сразу и приходи. Мы с Чугайстро вблизи возвышения будем.

То, что говорили с вечевого возвышения, говорили известное уже: потребность земли и людей братских земель созвала всех в стольный город Волынь для важного дела. Суть его: на одного из князей земли Трояновой должны возложить сегодня обязанность быть ответственным за покой на рубежах, а затем за мир и согласие с соседями.

— Кто из ныне живущих князей достоин, быть таким? — спросил глашатай и обратился к старейшинам, которые сидели с правой стороны первыми. — Говорите вы, русичи.

Обычай повелел: старейшины родов должны выражать мнение большинства, выражать же его следует старшему. Поэтому на возвышение поднялся не князь — высокий многолетний старец.

— Поляне, росичи и втикачи, — сказал он, — признают целесообразным возложить эту обязанность на князя Тиверии Волота.

И дальше стал высказывать причины. Во-первых, князь Волот старший среди всех князей, во-вторых, по воле богов и обстоятельств ему и его племени пришлось сидеть на земле, которая испокон веков является проторенным путем для всех — тех, кто отправляется с мечом и копьем с запада на восток, и тех, что стремятся с востока на запад или с южных краев в северные. Вот и получается так, что ему больше, чем кому-либо, приходится стоять на страже покоя в земле Трояновой, именуемой иностранцами землей Антов. Следует принять на вид и то, что он вон, сколько лет достойно представлял себя в этом чуть ли не в самом трудном для князей деле. А если так, то почему бы именно ему не быть за это в ответе?

Старейшины полян закивали, переговариваясь меж собой, головами, их поддержали уличи, древляне. Тиверцы же и дулебы не высказали своего согласия — отмалчивались.

— А что скажут тиверцы? — спросили с возвышения. И снова встал и вышел с речью к вечу не сын княжеский — старейшина.

— Князь Волот повелел нам вот что сказать вече, когда будет об этом речь: он отказывается от обязанности главного князя в пользу князя росов Острозора, потому что не чувствует себя в силе брать такую обязанность. Князь росов является после него наиболее умудренным годами и опытом, ему, как и князю Тиверии, также постоянно приходится стоять на страже земли со стороны степи.

Когда спросили дулебов, те говорили дольше. Прежде согласились с мыслью киевлян: князь Волот, действительно, прилагал больше ума и силы, чтобы сберечь землю славянскую от вторжения чужаков, как со стороны степи, так и из-за Дуная. Он больше, чем кто-либо, умудрен посольским опытом переговоров с иностранцами, как и опытом походов ратных, ему и только ему следовало бы быть преемником князя Добрита. Но, увы, лета и труды надломили его силу, слышали ведь, еще раз явил нам свой ум — отказался от обязанности, которую хотим возложить на него.

— Разве есть резон в том, чтобы главенствующим князем у антов был князь Острозор?

Дулебский старейшина окинул всех пытливым взглядом и потом принялся произносить противоположные этой мысли резоны.

— Прежде всего, нельзя забывать, что угроза земли Трояновой с востока отпала: обры ушли за Дунай, а больше там некому угрожать. Второе, вторжение в земли братских племен наиболее вероятно ныне из-за Дуная. Где Киев, а где Дунай. Могут ли киевляне знать, что творится на этих рубежах, а потому и заботиться о покое на них? Третье, нельзя не брать в расчет, что наиболее надежными союзниками антов в столкновениях с Византией являются славяне-склавины. А к ним ближе всего стоят дулебы. У дулебов и только у дулебов сложились с этими соседями издавна хорошие отношения. Да и от Дуная дулебы не так далеко, как русичи, и соседи укоренились: когда есть необходимость вести с антами переговоры, надо отправляться к дулебам. А, кроме того, на княжеском столе у дулебов сидит сейчас достойный веры и доверия князь — Келагаст, сын знаменитого в наших родах посла и думающего мужа Идарича, брат безвременно погибшего Мезамира и муж дочери Добрита Данаи. Или этого не достаточно, чтобы удостовериться: у предводителя дулебов есть все резоны быть главенствующим князем у антов.

— Кто бы меня, люди, похвалил так, как я себя поднаторел хвалить, — послышалось из толпы, которая, пусть и не очень еще, все же начинала беспокоиться.

— Да, то большая заслуга — быть сыном знаменитого мужа или мужем знаменитой в родах жены? Вы скажите, где он проявил себя как князь, ваш Келагаст?

— В сечах с обрами Келагаст был среди первых мужей. Именно на него князь Добрит возлагал наитруднейшие обязанности, именно его тысяча проявила себя грозой супостатов.

— Это правда, — поддержал кто-то сбоку. — Келагаст достойный муж, что и говорить.

— Молод еще, чтобы быть всем предводителем. Пусть побудет князем на Дулебах и проявит себя как муж думающий.

Ведущий поднял меч, старался не дать разгореться пламени.

— Придет время, проявит. Был уже с князем Волотом у ромеев, видел и знает, что это за посольство, как должен держать себя на переговорах. Да и с Мезамиром ходил когда-то. Забыли разве?

— А чего ждать? — раздался звонкий голос. — Пусть сейчас предъявит себя, вот и посмотрим, какой из него муж думающий.

— Да! Острозора знаем, пусть предъявит себя Келагаст вот тогда увидим, за кого подать голос!

— Вы забыли, есть еще Зборко, князь уличей? — силился перекричать кто-то, но его не стали слушать.

Одни сказали: Зборко ничем не проявил себя, что свидетельствовало бы о его достоинстве, другие сделали вид, что не слышали о Зборке и добивались своего: пусть выйдет и предъявит себя Келагаст.

— Почему только Келагаст? Острозор тоже пусть выходит и предъявляет себя!

— Сказано ибо, Острозора знаем.

— Кто знает, а кто нет, пусть выходят оба!

— Раз так, оба пусть выходят!

Старейшина старался убедить вече в противном: разве это возможно? Где те, с кем должны бы состязаться один и второй, как мужи думающие?

— Пусть друг с другом состязаются!

— Но это — безумие! Кто истину установит?

— А народ! Вы, старейшины, зачем здесь?

Вечем правили хозяева — дулебы. Им не по нраву было такое требование. В словесном поединке с вечем и самый бывалый может опростоволоситься, а их князь не такой опытный и битый, чтобы найти в себе и достойный разум, и надлежащую выдержку и велеречивость. Поэтому и уклонялись от этого и отпирались, как могли. Пока те, что добивались словесного поединка с князьями, не достали болезненно.

— Дулебы привыкли быть главенствующим племенем среди антов и любой ценой хотят остаться им. Разве не видите: они простофилю готовы посадить на главенствующее место в нашей земле, только чтобы он был дулебом.

— Не забывайтесь, где вы и что говорите!

— А то, что есть. Пусть выйдут князья! Желаем иметь беседу с князьями!

— Князей на возвышение! Желаем видеть князей!

Кричали, казалось, все, и крик этот заставил уступить. Вышел и поклонился народу вечевому князь киевский Острозор, за ним — и Келагаст. Первый улыбался чему-то, второй старался скрыть смятение. Оно и не удивительно. У антов давно так заведено: пока тот, кого сажают на княжеский стол, не получил еще общего признания, непременно должен получить его. Такого зовут перед свои глаза и требуют представить себя в беседе, а уж как дойдет до беседы, всего можно услышать — и насмешек, и такого едкого, что от них в пятках заколет. Надо иметь большую силу воли, чтобы выдержать все это и не сорваться и не представить себя таким, что не умеет быть терпеливым.

— Скажите, князья, — подал голос кто-то из думающих мужей, — уверены вы, что обязанность, которую возлагаем на вас, посильна вам?

— Уверенным может быть лишь тот, кто не знает, что это за обязанность, — ответил Острозор.

— А ты, Келагаст, что скажешь?

— Без веры не бывает уверенности, а без уверенности — победы. Кто верит, тот и способен победить.

— Верх! Келагаст взял верх! Кто еще желает выйти с ним состязаться?

Вперед выступил Светозар.

— Я.

Те, что были ближе и видели, весело, однако и не зло засмеялись.

— Молод еще. Рано совать нос в серьезные беседы мужей.

— Правда, ваша: я молод. Но вы не слыхали еще, что я хочу спросить у князей. Выслушайте, потом уже будете судить, следует или не следует совать мне в это дело нос.

— Пусть говорит, что там.

И Светозар заговорил с князьями:

— Сообщите нам, предводители росов и дулебов, как бы вы поступили, если бы кто-то из племен Антии захотел бы жить отдельно от всех других антов?

Князья переглянулись.

— Не тиверцы ли имеют такое намерение? Ты княжич с Тиверии, я не ошибаюсь?

— Да, я княжич с Тиверии, ты не ошибся. Зато ошибся в другом, Келагаст: выдал, кто ты есть. Среди мужей снова пошел смех.

— А что скажет князь Киева?

— Князь Киева не советовал бы такому племени выходить из братского единства и жить особняком, ибо оно неизбежно погибло бы.

— Верх! Князь Острозор взял верх!

— Да, — согласился Светозар. — Князь Острозор взял верх, хотя и сказал не все.

— Надо было бы еще поинтересоваться, — не стал ждать его приговора Острозор, — почему такое племя захотело выйти из братского единства?

— Да. Прежде всего, надо было бы поинтересоваться, что побудило это племя выйти из братского союза, и устранить причину этого побуждения.

Старейшины возбуждено стали переговариваться между собой.

— Еще есть что-то спрашивать, молодец?

— Есть. Князь — предводитель рати на поле боя, он же — и судья людей, которые в ссоре между собой. Каким должен быть князь-судья?

Острозор снова нашелся первый:

— Строгим и справедливым.

— А князь Келагаст что скажет?

— То же: должен быть строгим и справедливым.

— Жаль, если так, — не удовлетворился Светозар. — Мне кажется, что это не ответ. Строгость, пригожие князья, разная бывает. И справедливость тоже. Одна есть истина, другая лишь рядом с ней. Еще другая и вовсе далека от истины. Во всяком случае, у каждого своя строгость и своя справедливость. Вес имеет другое: князь-судья обязан судить так, чтобы тот, кто нанес обиду, не пытался наносить ее вторично, а тот, кого обидели, не отчаялся в существовании справедливости.

— Верх! — дружно воскликнуло вече. Молодец взял над князьями верх! Слава такому! Слава и хвала!

Битва с князьями набирала не столько острый, как потешный вид.

— Голоса разделились поровну, — сказал старейшина, правивший вечем. — Одни — за князя Острозора, другие — за Келагаста. Есть еще желающие что-то знать и добиваться?

— Есть

— Вече слушает.

— Пусть скажут оба, с каким намерением берут они на себя обязанность старшего князя?

— А это уже говорилось, это всем известно.

— Тогда спрашиваю другое: какого князя убирают со стола силой?

На этот раз смех был повсеместный и длился дольше, чем полагалось бы.

— Я скажу, — смело, и со смехом на устах поднял руку князь Киева, россов и втикачей. — Того, кто не может справиться с возложенной на него обязанностью: защищать землю от супостата, быть справедливым судьей родам и народу. Келагаст помолчал мгновение и сказал:

— Я тоже так думаю.

— Так? — не удержался и заорал кто-то из толпы вечевой. — За Келагастом не может быть перехваченной возможности. Он не имеет своих мыслей, только соглашается с чужими!

— Да, Острозор одолел!

— Думаете? — обернулся к тем, кто кричал, Светозар. — Как по мне, князь Острозор тоже темнит, прикрываясь умением и обязанностью. Не первое лето княжит, должен знать, всякого князя, а князя-судью устраняют по трем причинам: когда он в делах и помыслах своих опирается не на башковитый народ, а противное тому — на тугоумных болванов; если превыше всего ставит похвалу имени своему и упивается похвалой, как бражник хмелем, наконец, третья причина — когда держится стола, на который его посадили по недосмотру, как полевой клещ кожи; только с мясом и можно выдрать его оттуда.

Вече не смеялось — хохотали уже вовсю ширь веселой натуры, а старейшина гусляров поднялся тем временем и крикнул, осиливая хохот:

— Вот кто должен быть старшим князем у антов!

— Да! Молодец с Тиверии пусть будет старшим!

— Он не князь там! Молод еще!

— Молодость — не порок, зато мозги имеет в голове.

— Тихо! Постойте, — вышел на возвышение кто-то из ратных мужей. — Ты правда княжеский сын с Тиверии? — обратился он к отроку.

— Да, один из семи сыновей, Светозар.

— Так чего действительно колебаться? — муж повернулся к старейшинам. — Княжич взял верх над всеми князьями, сам он и будет старшим среди князей.

— Негоже так! Сказано же: он не является еще князем.

— Тогда будет им. Или Тиверия не захочет иметь такого князя?

— Это неразумно! Кто возглавит рать, когда надо будет возглавить? А кто — посольство, когда дойдет до него? Думаете, ромеи или иные из чужкрая послы станут вести переговоры с малолеткой?

— Пока до того дойдет, вырастет.

— Неразумно это! И то не гоже для мужей думающих!

Князь Киева, наверное, не очень печалился о том, что не взял верх над Светозаром — стоял в стороне от всех и улыбался в усы. Однако и упорство дулебов не обошло его стороной.

— Правда ваша, — подал и свой голос, — живем под богами, всякое может случиться. Сегодня тихо-мирно на рубежах, завтра — нет. Рисковать, думаю, неразумно. Однако и такого сообразительного молодца не допускать к делу стольному тоже не приходится. Чтобы этого не произошло, отрекаюсь от мысли и доброго совета его отца — брать на себя обязанность главного князя земли Трояновой и вот что советую сделать. Пусть будет так, как было: князем, ответственным за покой братских земель оставим князя дулебов Келагаста — он моложе всех нас и храбрый как ратоборец, а первым советником у него сделаем этого молодца с Тиверии. Не сегодня, то завтра из него будет достойный Келагаста-ратоборца посол от наших земель и муж думающий. Пусть оба и будут в ответе за покой на рубежах и в земле Трояновой.

— Славно! Согласны! — дружно поддержало князя Киева вече — сначала только дулебы, далее и все остальные. По лицам старейшин, которые сидели вокруг возвышения, тоже видно: они согласны на это. Согласны и стараются угомонить народ, завершить вече так, как велит обычай, — заключением договора. А для этого нужно спросить еще, согласны ли на это Келагаст и Светозар.

XIX

Есть над народом и его совестью воля Белобога, но достаточно и Чернобога. Поэтому есть обычай, взлелеянный человеческим совестью, и есть взлелеянный татями. Один из них велит не судить победителей и не уповать на слезы поверженных, говорить если не вслух, то про себя: могут ли болеть чужие раны?

У лангобардов, как и у франков, также не болели, наверное, раны гепидов. Видели оскверненную цветущую недавно землю и радовались тому, что она разорена, видели поверженный цвет гепидской земли — мужей, отроков, девиц, юных жен и воздавали хвалу тем, кто повергнул их, делили сытое застолье с татями, и величали их среди всех достойных наидостойнейшими, среди всех победителей победителями. Как же, они — союзники аваров и друзья кагана. Могли бы вспомнить, будучи обласканы благосклонностью аваров, что солнце не знает остановки, и на смену дню приходит ночь. Баяну, не до того было. Хмельные глаза видели только обильное застолье, хмельной ум помнил только победу, как и охваченное хмелем сердце склонно было к одному — возносить победителя. А что победитель отгулял свою свадьбу на добытой ратной силой земле, насытился хвалой, что соседи воздавали, и засел в своей великоханской палатке новое терзание творить. Знал же: роды его сыты нахапанным, порядок в родах и без него есть кому держать. Он как предводитель должен думать теперь, как быть дальше и прежде всего с соседями. С империей, конечно, подождет, с франками также. Это те соседи, которых до поры до времени лучше не трогать. А как быть с лангобардами? Союзники они, вроде, и выгодные, а еще выгоднее кажется кагану их Паннония. Там долины и долины, а на тех долинах тучные травы, привольные пастбища. Такие привольные и такие богатые живностью, что другие такие разве что на мезийских и фракийских долинах можно отыскать. А еще из тех долин вон как удобно будет ходить на ратные промыслы — и на ромеев, что за Дунаем, и на славян, которые сидят у подгорья и на нижнем Дунае. Воистину правду говорят: Паннония — земля-кормилица, земля-благодать. Как же быть с ней и как — с союзниками лангобардами? Среди них оставил из-за трудностей, рожденных походом на гепидов, роды своего племени. Теперь должен забрать их? А куда? Всем аварам не тесно ли будет на земле Гепидской, тем более, что и гепиды остались на ней?

Чувствует Баян сердцем: желание иметь землю Паннонии своей вон, какое большое в нем, а сомнение, стоящее на перепутье, не меньше, и кто знает, как обернулось бы, что взяло бы верх в его помыслах, если бы на помощь ему не пришли, оставленные среди лангобардов, родственники. Что-то они не поделили там с лангобардами, вернее, лангобарды не захотели поделиться с ними. Застукали одного из аваров на дворе, тогда, когда брал или, всего лишь, хотел взять собранный на ночь скот, и забили, как татя. А кто из аваров прощал когда-то кому-то кровь сородичей своих? Поднялось стойбище и отправилось на лангобардское селение. А уж как отправились, никого не пощадили, чтобы на эти разборки не появился король и не встал между бьющимися, сеча могла бы втянуть другие селения, и кто знает, не завершилась бы погромом как аварских, так и лангобардских родов.

Баяну поведали уже: король Альбоин прислал к нему посольство, не иначе, как с жалобой на бесчинства аварских родов. Что скажет послам? Пообещает угомонить мятежных да на том и остановится? А если король лангобардов потребует большего?

— Прикажите, пусть заходит тот, что прибыл от лангобардов, — решился все-таки выслушать главного из Альбоинского посольства. Когда посол отклонил завесу и остановился перед ним, собираясь с духом, не стал ждать его речей, сам заговорил. — Что случилось? Какая такая причина заставила собрата моего, короля Альбоина, прибегать к услугам послов?

— Беда, достойный. Роды наши не мирятся между собой. Лангобард или слишком возмущен был тем, что произошло, или не хотел, чтобы его перебили, заторопился, рассказывая то, что каган знал и без него.

— Ну и как? — Баян тоже представил из себя возмущенного. — Угомонили татей?

— Угомонить угомонили, но надолго ли? Если бы не король и не его мудрость, еще хуже обернулось бы. Вот почему повелитель наш велел мне напомнить тебе, достойный: пора забрать аварские племена из Паннонии. Сеча с гепидами завершена, отныне авары имеют свою землю.

— Разве я не забрал?

Посол от лангобардов не поверил тому, что услышал, но, все же, решился:

— Однако не всех и далеко не всех.

Кагана раздражали эти резоны.

— А если их некуда брать? Слышали ведь, я вернул пленных гепидов к своим семьям, велел им обрабатывать землю, а за опеку и защиту от чужеземцев давать нам половину того, что будут иметь с земли. Так и передайте королю: до какого времени будет так, как есть.

— Между нами составлен договор. Каган обещал уйти сразу после победы.

— Тогда обещал, сегодня не обещаю. Сказал уже: будет так, как есть. Кто знает, как повернется еще с гепидами и их землей, может статься, что император заставит нас уйти.

«Вот оно как! — отвернул прибитые грустью глаза лангобардский посол. — Что сказать после всего королю? Что заставить аваров забрать роды свои из Паннонии — бесполезное дело? Что же должны сделать, чтобы авары ушли оттуда? Как и каким образом?»

Не ведал и король Альбоин, что ему делать с союзными аварами и их каганом. Не ведал и злился, а зло никому еще не придавало мудрости.

— Ни в чем не уступать аварам, — повелел. — Слышали, ничем и ни в чем! Создать им такую жизнь среди нас, чтобы сами утвердились в мысли: здесь им не усидеть, и пошли прочь.

Чего еще надо тем, у кого руки рвутся к мести-возмездию? И ловлю устраивали на татей-аваров, и не щадили аваров, поймав на татьбе. «Это мое! — кричали. — Как смеешь посягать, вонючая рожа, на то, что взращено моими руками, добыто потом?»

И били нещадно, нередко — до смерти, пока не дошло до настоящего похода на аваров. Немало их побили, объединившись, немало и своих потеряли, но все-таки выперли асийских бродяг с одного, второго и третьего поселения. Вероятно, и дальше гнали бы их из Паннонии, но вышли и встали на перепутье высланные каганом турмы. А с турмами не тот уже был пир, и пиво-мед не пилось так вкусно. Пришлось выходить из повинною и извиняться, кивая на произвол обиженных.

Авары приняли повинную и на мир между племенами согласились, однако роды свои вновь поселили в освобожденных от них поселениях. И на татьбу не стеснялись ходить. А когда приходилось так, что брали из заграждения или подворья втихаря, то брали и остальное.

Лангобарды жаловались королю, просили у него защиты. Но что мог сделать король, когда видел и понимал, его сила не может взять верх над аварами. Единственное оставалось — жалеть, что заимел такого союзника и связал себя такими узами.

Покаяние — не лучший путь поисков, но, все же, и оно заставляет шевелить мозгами. Когда это произошло: перед сном или после сна уже, на свежую голову, сразу после жалобы родичей или где-то позже, король не признавался подданным, а подданные не интересовались. Для них другое значило: Альбоина осенила какая-то мысль, иначе, чем объяснить, что вышел ободренный и повелел звать к нему советников?

О чем советовался с ними, никто не обмолвился. Единственное, что услышали, и то не из первых уст: «Король с нами, и боги за нас, ждите».

Они и ждали, а ожидая, знай, надеялись. И лето, и другое. Где-то на третье авары разбудили своего кагана ни свет, ни заря и завопили наперебой:

— О, великий и мудрый, помилуй и пощади. Не посмели бы мы тревожить сон твой, да пришлось: лангобарды снялись всем родами, прихватили пожитки и пошли, минуя нас, на северо-запад.

— Куда и зачем?

— Говорят, будто покидают Паннонию, двинулись всеми своими родами на поиски другой земли.

— Кто поговаривает? Сами лангобарды?

— И лангобарды также.

Сбросил с себя покрывало, надевает одежку и не может попасть в рукав.

— Так это и есть то лучшее, — рассуждает вслух, — чего можно ожидать от щедрот Неба? Узнать точно, — повелел уже — куда идут, с какими намерениями, все ли оставляют Паннонию. И не трогать. Следить, пока не исчезнут за рубежами своей земли, все же не трогать.

XX

Те, кто уверял, что отныне Паннония принадлежит аварам и только аварам, были, оказывается, далеки от истины. Из Паннонии ушли только лангобарды и те из германских племен, что прилегали к лангобардам или, так сказать, были заодно с лангобардами. Паннонские славяне, как сидели на этой земле, так и остались сидеть.

— Они платили лангобардам дань? — поинтересовался Баян у кендер-хакана.

— Да. На лангобардов шла треть урожая, как и промысла и приплода.

— И как много есть их, славян Паннонских?

— О том не знаем. Одно является бесспорным: когда лангобарды шли вместе с нами на гепидов, словенов среди них насчитывалось восемь тысяч.

— Это еще ничего не говорит. Предводитель есть у них?

— Да есть. Князем величают, хотя князь этот и рыбачит вместе с поселянами, и за сохой ходить.

Баян внимательно, даже не в меру строго посмотрел на кендер-хакана.

— Все равно. Какой есть, такого и зовите.

Авары не церемонились с ихним князем. Пришли и сказали:

— Иди, каган племени нашего хочет говорить с тобой.

Словенский предводитель не удивился. И перечить не стал. Возможно, потому, что молодой был, а может, понимал: куда денется? — улыбнулся и сказал по-молодецки весело, даже насмешливо:

— Повелевает придти или просит, чтобы пришел?

Аварам не понравилось это, но, все же, не посмели показать гнев свой словенину. Во-первых, вон какой великан он, а во-вторых, каган велел же звать.

— Повелевают подданным, — сказали. — Ты еще не являешься таким.

— Ну, если так, то приду. Только не сегодня и не завтра, где-то на третий день.

— Почему так?

— Сам принимаю гостей.

Пришлось возвращаться в стольное стойбище без князя словенина и страдать: не обуяет ли кагана гнев? Но на этот раз Баян не проявил почему-то его. Смирно слушал послов своих, смирным был и тогда, когда пришел на третий день князь словенов и встал перед ним во весь свой достойный удивления рост.

— Сказали, ты хотел видеть меня, князя словенов, — признался необычным образом. — Это я и есть, князь Вирагаст.

Баян теперь аж оживился.

— Хотел видеть тебя, княже. Удивляюсь тому, что друзья твои лангобарды, снялись и ушли из Паннонии, а ты с родами остался. Почему так?

Словенин, видно, надеялся услышать то, что слышал, — был себе на уме.

— Почему мы должны идти вслед за лангобардами? Мы на своей, праотчей земле сидим. Где найдем другую и почему должны искать, когда есть такая? Учти и то, достойный предводитель аваров: лангобарды никогда не были нам друзьями, тем более большими. Когда-то пришли на нашу землю, уселись на ней, теперь ушли. Мы, же, как сидели, так и сидим.

«Такой действительно неученый жизнью или чувствует за собой большую силу?» — гадал, между тем, каган, и чем дальше, тем пристальней всматривался в словенина.

— Паннония отныне принадлежит нам, а потому и весь народ, оставшийся в Паннонии. Это не пугает тебя, роды твои?

Теперь предводитель славян долго и, молча, смотрел на Баяна.

— А если не захотим?

— Если не захотите, можете идти за лангобардами или еще куда-то.

— Какую же повинность будем иметь, если останемся под аварами?

— А такую… — хотел сказать: «как и при лангобардах», — но удержался: словенин, именовал себя князем Вирагастом, чем был по нраву ему. — Лангобардам вы платили дань.

— Да.

— Мне не будете платить, если согласитесь ходить на моих супостатов походом ратным, вместе со мной, конечно, и выставлять каждый раз восемь-десять тысяч воинов.

Вирагаст посмотрел на него вопросительно, а еще более спокойно, и спросил:

— Как часто должны ходить?

— Не чаще, чем подрастут способные на ратное дело отроки в ваших и в наших родах.

Было о чем подумать, и все же Вирагаст недолго раздумывал.

— Я согласен на это, достойный. Однако с одним условием.

— Каким?

— Ходить с тобой на всех, кроме своих сородичей.

— Это кто же такие?

— Славяне.

— Только склавины или анты?

— И те, и другие.

Баяна начала разбирать злость.

— Так не будет, князь. Повинность есть повинность, ее не делят на «хочу» и «не хочу».

— Мы делим, каган, на «можем» и «не можем».

— Это все равно.

— Тогда бери дань и освобождай нас от походов. С земли своей мы не пойдем даже тогда, когда всем придется лечь за нее в сече.

Каган отмалчивался некоторое время. Смотрел на молодого предводителя словенов пристальным взглядом глаз своих и отмалчивался. Наконец надумал и сказал:

— Хорошо, я подумаю.

У него было время подумать: словены под его рукой, что захочет, то и сделает с ними, может даже подвесить за ноги. А, однако, чем дольше думал, тем вернее утверждался в мысли: не следует. Во-первых, ему не тесно теперь с племенем, а во-вторых, научен был: славяне очень хорошие воины. И всадники из них не хуже обров, и щитоносцы бесподобные. А еще умеют быть тайными послухами в лагере супостата, незаменимыми проводниками в лесах, на речных поймах, как и строителями лодий, мостов через водоемы. Его турмы не умеют делать это. Единственное, что умеют, — переть вслепую, принимать чужаков на меч и копье. А славяне вон, какие выгодные будут на переправах, в тайных делах. Ради этого уравняет их во всем с аварами, и приглянусь, как будут вести себя. Если покажут надлежащую верность и достоинство — так и будет, если нет — возьмет у них все, что можно взять, и сделает конюхами.

XXI

Следующее лето, как и следующая зима, были для аваров и достаточно сытыми и спокойными. А в передлетье каган снова позвал к себе поверенного в делах посольских.

— Готовь свою братию, Кандих, поедешь к императору ромеев со словами-речью от меня. Путь будет неблизкий, думай, отправляясь, что скажешь, однако знай: на этот раз надо добиться того, чего не добился в прошлый раз.

— О, великий и мудрый!..

— Не спеши падать духом. Сейчас мы не те, что были когда-то, император тоже другим будет. У нас есть теперь резоны, Кандих, не только предлагать себя, но и требовать своего. Первый из них — авары живут не на ромейской земле, свою имеют. Второй — не убежали от ромеев, а есть ближайшие их соседи. Итак, когда придешь в Константинополь и встанешь перед императором, не ползай, как ты умеешь, держи себя гордо и независимо, пусть видит и знает повелитель ромеев: авары раньше не были там рабами или конюхами, сейчас и подавно не собираются быть. А потом, как убедишь в этом, скажешь и все остальное. Прежде всего, выскажешь императору наше возмущение тем, что империя звала аваров на службу, брала на себя вон какие обязанности, теперь отказывается от них; что она, вопреки издавна существующим законам и обычаям, заняла крепости Сирмию и Сингидун, которые, будучи недавно гепидскими, должны принадлежать аварам. Более того, она взяла под защиту короля гепидов Кунимунда, многих его герцогов и баронов. Каган, скажешь императору, и его турмы требуют вернуть все это — города-крепости на Саве и Дунае, перебежчиков-гепидов, что нашли защиту под крылом ромеев. Если воля наша будет удовлетворена возвращением того, что принадлежит нам как победителям в сече с гепидами, когда император, вопреки бывшим словам своим и гнева своего, заплатит аварам хотя бы то, что платил император Юстиниан, и еще то, что предназначалось раньше утигурам, как вспомогательная плата за ратные услуги, — то авары, как и утигуры, теперь подвластные аварам, и впредь будут друзьями ромеям, надежной в их ратных помыслах силой. Если не удовлетворят желаний наших, а, следовательно, и жалованья не будет, авары, скажешь, пойдут походом на ромеев. Понял, чего я добиваюсь от императора?

— О, да…

— Так будь острым на ум и сделай все возможное и невозможное, чтобы восторжествовали мои притязания в твоем словесном поединке с императором. Уповай на то, что содружество с нами будет значить для империи в несколько раз больше, чем те тысячи золотых солидов, которые она будет платить каждое лето, а раздор с нами и вовсе ляжет ей камнем на грудь. А еще скажи императору: каган возлагает надежды на его сообразительность и ждет согласия на подписание с нами договора до середины лета. Если императорские послы не прибудут в то время в стольное стойбище аваров и не заключат ожидаемый договор на мир и согласие, авары будут считать, что мира между ними и империей нет и быть не может.

— О, мудрый повелитель! — поднял Кандих руки к небу. — Боюсь, что я не смогу добавить что-то от себя. Скажу лишь то, что слышал из уст твоих.

— Как знаешь, так и поворачивайся там, одно предъяви непременно: императорское согласие вернуть нам Сирмию, Сингидун и платить субсидии. Без этого можешь не появляться мне на глаза.

Кандих и не появлялся, по крайней мере, до середины лета. Полозом вился вокруг императора, как и вокруг стоявших рядом с императором, посылал кагану гонцов, чтобы оповещали Ясноликого, как идут переговоры, что говорил он императору и — император ему. А посольство ромейское не объявлялось и не объявлялось в стольном стойбище аваров.

Каган злился. Был бы Кандих под рукой, ей-богу, в прах стер бы и пустил по ветру. Но Кандиха не было, другие расплачивались за его неудачи. Когда вернулся из Константинополя и все-таки ни с чем, Ясноликий успел перегореть в гневе своем и ограничился тем, что отстранил старика от обязанностей стольника. За меч тоже не спешил хвататься, чтобы сделать обещанное явным. Что-то обдумывал про себя, а обдумав, отмалчивался. Это не сулило радости советникам, всем, кто был под рукой кагана, слушал его просьбы и осуществлял его волю. Зато другие авары или не обращали внимания на его молчание, или радовались тому, что каган их сидит в палатке, а не в седле. Охотно пасли коней и гоняли на них наперегонки с ветром, принимали в передлетье новорожденных жеребят, телят, ягнят и светились лицом, слышали веселый гомон в ограде и вновь светились. Потому что два лета покоя дали столько, сколько не дали семь лет почти непрерывного похода — от степей за широкой рекой до Днестра, от Днестра до Скифии по Дунаю и от Скифии снова за Дунай — в Паннонию. Каган у них — Небом посланный предводитель. Вон, какую щедрую на злаки землю добыл для всех аваров, какими благами вознаграждает и земля. А Небо — еще больше. Имеют стада коров, овец, коней столько, что им и числа не всякий знает. А еще многие удостоены и такого блага, как гепидские девы, которые не замедлили стать женами. Разве все это возможно было у других предводителей? Разве такого удостаивались роды аварские других времен?

— О, Небо! — становился один, становился и второй на колени и благоговел перед силой, которая вознаградила его он такими щедротами.

— О, великий и мудрый повелитель! — воздавал должное Баяну третий. — Ты — посланник Неба, наша опора в мире на этой благодатной земле! Живи в свое удовольствие, нам и детям нашим на радость!

Тишина выпестовывала покой, а покой — склонность к восхищению: на выпасе — лошадьми, сытыми коровами, многочисленными овцами, а еще — далекими видами, чистым небом и пением в вышине, в палатке и возле палаток — женами, многочисленными детьми у жен.

— Есть ли что-то лучше и отраднее в мире, — говорили мужам жены, — и надо ли чего-то лучшего за покой. Продли эту благодать, о Небо, сделай, богатство наше, таким, чтобы оно услаждало нас сегодня, завтра, всегда.

И небо не осталось глухим к мольбам аварских жен. Прошло лето с тех пор, как Кандих вернулся от ромеев, прошло второе, за ним третье, пятое пошло, каган не зовет в поход. Собирался, говорили, только и делал, что угрожал мечом, а доходило до похода — если не одно, то другое задерживало и заставляло переиначивать. Потому, что вопреки обычаю, никто не волен поступать, а против воли Неба даже каган не может пойти. На второе, после победы над гепидами, лето родилось у него пять сыновей и три дочери, на третье — четыре сына и четыре дочери, на четвертое — только сыновья, на пятое — снова только сыновья. Как мог Ясноликий нарушить обычай родов своих и кровавить в те лета меч, когда в стольном стойбище его слышали крик новорожденных, а рожали милые сердцу жены — те, которых имел до похода, и те, которых заимел после похода в землю Гепидскую. Созвал гостей и давал по тому случаю пир на весь мир. В одно лето восемь раз, во второе восемь, в третье десять и в четвертое снова десять. И не на день и не на два. Разве мог Ясноликий думать про эту выплату и о субсидиях, глядеть на этот знатный блеск золотых солидов, когда род звал к веселью? И жен у него есть и есть, и каждая из них, если не через лето, то через несколько лет рождает сына или дочь.

Однако и время не ждало. На смену лету приходила зима, на смену зиме — лето, рожденные не так давно дети становились по воле Неба отрочатами, отрочата — отроками, отроки — мужами. И не только в родах аварских, в других землях тоже. Каган, может, и не заметил бы еще того, но произошла на одном из веселий досадная для его рода ссора: жена-аварка поссорилась с женой утигуркой и схватила ее за волосы. На крик обиженной матери встали ее сыновья, а против сыновей пострадавшей встали сыны жены-аварки. Едва развели их и усмирили. Зато не успокоился после той оказии каган.

— Где твои турмы? — спросил он хакан-бега, когда тот пришел и встал перед ним.

— На стойбищах, повелитель.

— И насколько многочисленны?

— Значительно более многочисленные, чем были до сечи с гепидами.

— А драчливых, таких, что дурачатся с жира, сколько среди них?

Ател не совсем понял своего повелителя, но, все же, не стал скрывать правду.

— Есть такой недостаток, особенно среди тех, что заимели стада коров, табуны лошадей, детьми и прислугой обзавелись.

— Труби сбор, пойдем на Сирмию.

Сбор протрубили и турмы собрались быстро, а на Сирмию не пошли. Каган отобрал двадцать из них и приказал вторгнуться в соседнюю Далмацию, не так давно покоренную Византией после упорных и длительных битв с готами.

Начальные и неначальные авары были изрядно удивлены этим. Почему Ясноликий так поступил? Зачем ему и без того разоренная Далмация? Не лучше было бы пустить аварские турмы на богатую Фракию? А когда в Далмации объявились собранные со всего Иллирика провинциальные когорты и стали давить на аваров, да и гнать их оттуда, и вовсе опустили руки. Что случилось с Баяном? Почему он так скудно начал мыслить?

Каган почувствовал на себе любопытные взгляды своих сородичей и позвал к себе предводителя паннонских славян.

— Что поведаешь мне, Вирагаст? Мост через Саву сможешь уже перебросить?

— Если дашь нам две недели, то сможем.

— Пусть будет так, однако не больше, слышал?

— Да.

— Язык, как и прежде, держи за зубами. Даже тогда, как будешь отправляться к Саве, никто не должен знать, куда и зачем. В определенное время я буду уже там.

Вирагаст понимал, что не так просто будет сделать то, что велит каган. Это же не коней из чужого стада увести, это лодьи надо будет отправить по Дунаю в Сингидун, а от Сингидуна вверх по Саве. И все — против течения. Как доставить, чтобы никто не заметил? Даже ночью не скроешь их, немалые ибо. Пусть и невысокие, без бортов, все же немалые. Одна надежда на ночную темноту и еще на то, что каган не будет медлить. Рискует ведь, и не чем-нибудь — славой непобедимого предводителя. А Сирмию оттуда, с суши, не взять. Только так, как задумали с ним, можно вторгнуться в эту неприступную крепость и завладеть ею. Если повезет, конечно, и мост через Саву провести за ночь, и всадников перекинуть той же ночью на противоположный берег. Одно, их не ждут со стороны реки, а второе, крепостные стены вдоль Савы не те, что от поля. Кто-кто, а он, Вирагаст, бывал там при гепидах и именно на лодьях. Поэтому и посоветовал кагану: иначе Сирмию не взять, как от реки. На свою голову, между прочим, посоветовал. Кто мог подумать, что сооружать мост через Саву каган поручит, именно, ему и его словенам? Думал, на своих, аваров возложит. А не возложил, видишь. Так верит славянам или научен уже: только славяне способны в одну ночь переправить через Саву и воинов его, и их коней?

Когда настал он, этот последний перед штурмом Сирмии день, Вирагаст затаился в ивняках и постарался сделать так, чтобы и каган был уведомлен о готовности славян к ратному делу, и ромеи не выведали, что вблизи скрывается наплавной славянский флот. Замысел у него такой: закрепить против Сирмии все сорок лодей так, чтобы плотно встали друг возле друга. Когда удастся сделать это (а повезти должно, его воины не впервые проводят переправы), река не будет уже преградой. Безбортные и опалубленные лодьи станут сплошным деревянным мостом, по которому всадники могут и вскачь гнать своего жеребца.

Чтобы обеспечить этот достойный и отчаянный замысел, Вирагаст не стал полагаться на Баяна, перевез на противоположный берег своих мечников и поставил их ночью, как защиту от Сирмии. Береженного, говорят, боги хранят, то почему бы действительно не поберечься. Имея между собой и Сирмией защиту из мечников, надежнее будет возводиться мост.

Ставили лодьи на корчаги — велел следить, чтобы ютились одна к одной и были вровень друг с другом, скрепляли их канатами — снова напоминал, чтобы крепили надежно, соединяли наплавной мост с береговыми сходнями — сам вмешивался, а добивался добросовестного соединения. Каган, когда сошел, после всего, на мост и осмотрелся, удивлен был немало, и оказался вместе с турмами своими по другую сторону Савы — повернулся к Вирагасту и сказал Вирагасту:.

— Авары не забывают таких услуг. Будешь вознагражден мной, предводитель словенов. А сейчас найди хакан-бега и скажи ему: пришло наше время.

Ромеев немало было в Сирмии. Когда высыпали, потревоженные, из опочивален и встали на стены, и как муравьи, облепили их. Несладко пришлось бы тем, кто шли на штурм Сирмии, если бы защитники проснулись раньше и успели настроить все, что было у них: метательные устройства, разжечь огонь под котлами со смолой. Но, увы, проспали они свое время, потому, ни устройств не настроили, ни башен и, ни забрал не удержали за собой. Единственное, что оставалось теперь встать в строй против строя и биться, пока будет хватать сил.

Ромеи так и делали. Ибо знали, с кем встали на бой (от кого, от кого, а от аваров пощады не жди), или такие верные были императору, падали под ударами мечей, а не отступались. Но что могли сделать они своими несколькими когортами, когда стены перестали быть помощью-защитой, аваров же напирала тьма, к тому же только вначале пешие, дальше и пешие, и конные. И отступать было некуда, а бежать, тем более.

Тогда уже, увидев: сопротивляться бесполезно, их осталось очень мало, выбросили белый флаг и сложили перед победителями мечи. Авары остановились, однако ненадолго. Кто-то, опьянев от крови, и в каком-то не наигравшемся буйстве — пришпорили жеребцов и бросили их на собравшиеся под стеной остатки защитников Сирмии. За ними и все остальные. Кто-то из пленных прикрывался руками, кто-то умолял о пощаде — бесполезно. Удобно было рубить голову — отрубали голову, заслонялись от меча руками — отсекали руки. Пока не появился и не увидел это каган.

— Остановитесь! — повеление, будто громом прокатилось по небу, — Вы не понимаете, что делаете. Это же пленные! Они сложили мечи, сдались на вашу милость.

Помолчал, ожидая чего-то, и потом обратился к ромеям.

— Стратеги, центурионы есть среди вас?

— Есть, — придал себе более-менее нарядный вид один и вышел вперед.

— Пойдешь и скажешь императору: все, что произошло здесь, плата за пренебрежение к нам, аварам. И за непризнание права нашего на Сирмию. Всем будет это, — показал на убитых — кто пренебрегает нами и хочет сделать нас своими конюхами. А еще скажешь следующее: каган Баян еще раз империи напоминает: если она намерена жить с аварами в мире, пусть платит то, что было обещано императором Юстинианом и субсидировалось империей сейчас подчиненным нам племенам; пусть выдаст нам всех, кто провинился перед нами. Если же Юстин и на этот раз не исполнит нашу волю, Сирмией не отделается, на Константинополь пойдем!

XXII

Византия, как и всякая империя, не считала убитых на поле боя. Одно знала: на все ее ратные промыслы, на содержание в повиновении захваченных недавно земель нужно шестьсот-семьсот тысяч мечников и щитоносцев. Когда их становилось меньше — и главное, ощутимо меньше — тогда вспоминала и убитых и то лишь потому, что их нужно было заменить живыми. В царствование Юстина Младшего потребность эта не сходила с уст, как стратегов, так и василевса: в легионах империи было всего лишь сто пятьдесят тысяч воинов.

Живых не приходится упрекать, так громы низвергались на покойников и прежде всего на Юстиниана Первого. Это он довел империю до такого состояния: посылал легионы в Иран или Армению и там их оставлял, посылал в Африку, Италию — и тоже как бы в пропасть. А о пополнении не заботился, возлагал надежды на варваров и брал солиды из фиска, чтобы расплачиваться с варварами, вместо того, чтобы искать воинов у себя и формировать легионы из своих. Сетовали и на сенаторов — это они курили покойному императору фимиам, говорили, на то мы и империя, не княжество и не земля — империя, чтобы не думать о потерях, говорили, в нас людей, как в безбрежной ойкумене, сколько надо, столько и наберем, когда надо, тогда и возьмем. И вот имеем: какие-то авары взяли Сирмию, какие-то авары угрожают самому Константинополю!

— Это что же они позволяют себе? — не так спросил, как возмущался Юстин Второй. — Бросить все и всех и выкинуть за рубежи империи!

Те, кого это касалось, не посмели спросить у императора: а кого выставят против аваров, когда все палатийские когорты или в Италии, или в Египте, или в Иране сражаются. О том скажут позже, не под горячую руку и это обязательно императору. Потому что должны сказать. У аваров более ста тысяч конных воинов, ромейские же, если и есть, то где-то. Если не раскошелить фиск и не набрать из него золота, хотя бы пятьдесят тысяч, Сирмией действительно не откупятся.

С теми упованиями на кого-то и на если бы, видимо, и ушли бы от Юстина II, если бы Юстин Второй не захотел услышать от своих стратегов, кто и какой силой угомонит аваров.

Пришлось быть откровенными с ним: такой силы империя не имеет.

— Это как прикажете понимать? — уставился император.

— Отборные палатийские легионы, василевс, брошены на персов, остальные находятся в Италии, Египте, где без них тоже не обойтись. Те же, что есть под рукой, не смогут осилить обров. На то нужна такая сила, как и у них.

— Тогда соберите ее. Фиск даст солиды, империя имеет столько людей, что ими можно море запрудить. Наберите легионеров, вымуштруйте более-менее, прибегните, наконец, к кому-то из варваров, чтобы помогли своей ратью, а обров проучите так, чтобы они и след к нам забыли. Тоже нашлись одни — угрожать Византии.

Когда так говорит император, что остается делать? Взяли все, что можно было взять в метрополии, созвали когорты из провинций и, прежде всего, с наиболее надежных — Фракии, Македонии, сплотили на выделенные фиской солиды новые легионы и стали думать, как разгромить аваров, чтобы и думать забыли о вторжении в рубежи ромейской земли, силы этой, может, и недостаточно еще, а вернуть империи Сирмию нужно. Остается определиться, кто поведет эту местную силу на аваров и сумеет разумно воспользоваться ею.

— А чего тут сомневаться? — поднялся один. — Я поведу. Это был известный в палатийской армии стратег, к тому же наиближайшее к императору лицо — Тиверий. В сечах с персами он сумел заманить супостатов своих на позиции ромейских легионов, отрезал их от всех других персов и заставил без особых потерь и усилий сложить оружие. Вторично Тиверий сам решился вторгнуться в персидскую крепость, под которой всем надоело стоять, поднял там переполох, а уже переполох помог вломиться туда всем другим ромеям и завладеть крепостью.

Все это говорило о молодецкой отваге Тиверия, хотя ничего еще не говорило о его умении выиграть поход, в котором принимают участие не когорты и манипулы, а легионы и легионы. Но когда надежда на победу такая нетвердая, а желающие взять верх над аварами есть, то кто осмелится встать и сказать: сюда нужен другой? Одни молчали, другие рады, что нашелся желающий, и благословили смельчака на подвиг.

На пути от Константинополя до Дуная Тиверий пополнял и пополнял свои легионы новыми когортами. Поэтому когда приблизился к Сирмии, силу имел достаточную. Оставалось узнать, где каган и его турмы, что замышляет совершить против него, Тиверия. Причина размолвки — Сирмия, и надо ли идти на нее всей силой? Там прочные крепостные стены, они могут оказаться и неприступными. Что тогда? Стоять и стоять, надеясь взять измором? А не возьмет ли тот измор его легионы?

Шел к Дунаю — думал об этом и подошел — тоже думал, пока не встал на твердой и единственно верной мысли. Легионам и легионерам, так или иначе, нужен отдых. Пока будут отдыхать, пошлет к аварам послухов и видаков. А уж как будут от них сведения, встанет на какой-то мысли-решении.

Проникли его видаки к аварам (в том числе и в Сирмию) очень просто — под видом продавцов скота, скупщиков бычьей кожи, овечьих смушек, просто под личиной блуждающих в поиске куска хлеба людей. И сведения принесли, по всем признакам, достоверные. Не принесли лишь утешения: каган, оказывается, знал, кто ведет против него легионы, где находится, и держал турмы наготове.

Упование на неожиданность, следовательно, отпала. Надо выходить в поле и биться с аварами в поле. Где выгоднее встать: перейдя Саву под Сирмией или опереться на Сингидун и ударить со стороны Сингидуна? А как там, и там?

«Проклятье! — впервые шевельнулся вопрос и породил нечто похожее на раскаяние. — Зачем брал на себя эту поход, когда не был ни на Саве, ни на Дунае?»

И в один, и в другой конец метался, размышляя, а остановился на мысли, которая не посещала его еще и, казалось, и не должна была посетить: раз каган все равно знает, кто вышел против него и с какой силой, почему не начать поход с переговоров?

Осияние это показалось Тиверию удивительно соблазнительным, и он не стал колебаться: собрав из первых, кто попал под руку, посольство и послал его в стольное стойбище аваров. Сколько ждал ответа от Баяна, столько и не переставал надеяться: а вдруг правитель аваров взвесит все «за» и «против» и уйдет из Сирмии? На что она ему? Ни Сирмию, ни лангобардский Норик не избрал своим стольным городом, как встал на Гепидской земле палаточным стойбищем, так и продолжает стоять. Посольство же не с пустыми руками ушло. Так и сказал послам своим: «Обещайте кагану: „Я, Тиверий, приложу все усилия ума и сердца, а склоню императора к мысли жить с аварами в дружбе и платить им обещанное — восемьдесят тысяч солидов каждое лето, если каган выведет из Сирмии свои турмы и передаст ее законным владельцам — ромеям“».

И днем ходил — не переставал думать об этом, и на сон отходил ночью — опять думал. Верил в долгожданное и ждал ожидаемого. А дождался немного. Каган сказал, выслушав слова: «Было бы лучше, если бы Тиверий привез солиды, а не слова о них. Сирмию могу освободить, однако не раньше, как император выплатит должное нам за все эти годы и выдаст всех, кто провинился перед нами». И тем сказал все: миром Сирмию не отдаст, Сирмию надлежит брать силой.

Ну что ж, неизбежного не миновать. Остается подумать, как выиграть битву, и становиться с этим высокомерным обрином на битву. Он все-таки Тиверий, за ним вон какие победы над персами. Над персами, слышал, вонючий обрин?

Ездил сам на Дунай, посылал разъезд на Саву, прикидывал, взвешивал, а чего-то твердого и определенного взвесить для себя не мог. Пока не подошла к сердцу злость и не заставила быть самим собой.

«Я все-таки ромей и Тиверий, — похвастался. — Не может быть, чтобы не перехитрил тебя, Баян».

Знал от видаков своих: авары тоже не отсиживаются в стойбищах, около жен и конях, рыскают по эту сторону Дуная, наблюдают за ним. А если так, пойдет на Сирмию, и все. Тем убедит кагана: его цель — все-таки Сирмия. И уже тогда, когда убедит, оставит под Сирмией только мечников и лучников, всех остальных кинет от Сингидуна за Дунай и пустит гулять по аварским стойбищам. Так, чтобы только пепел оставался после них и плач и тоска сеялись долинами. Пусть тогда он каган, бегает по мысленному древу и выискивает, где взять турмы, да и людей своих защитить от копья и меча и Сирмию сохранить за собой. Да так, пусть тогда думает и снимает турмы из-под Сирмии и бросает против конных ромейских легионов. Глядишь, в той спешке и страха и дрогнет где-то, глядишь, именно таким образом Тиверий и возьмет для империи Сирмию.

Все делал, чтобы видели Баяновы видаки: идет на Сирмию, и идет всей своей силой. А когда был уже под Сирмией и обложил ее, перейдя Саву, у Сирмии, оставил при себе только тех, что надо было оставить, другим повелел сняться тайно, создать видимость, будто их отозвали из-под Сирмии, а там где-то свернуть к Сингидуну, на переправу через Дунай.

Они и переправились, и недолго гуляли по Дунаю, разоряя аварские стойбища. У кагана хватило турм преградить им путь. А уж как преградил и был уверен, дальше не пойдут, призвал самого сметливого из тарханов, Апсиха, и сказал ему:

— Возьми, какие хочешь и сколько хочешь турм и сбрось тех, что возле Сирмии, в Саву.

Апсих прикинул что-то в уме и задержал стальной взгляд глаз своих на кагане.

— Дай, Ясноликий, хоть одну турму из верных тебе.

— Всего лишь?

— Остальные возьму у хакан-бега.

— Быть, по-твоему.

Апсих знал: каган верит ему. Он в который раз уже посылал его в самое опасное дело, туда, где ждет или победа, или смерть. А если так, не может быть и сомнений: он утвердит кагана в этой вере. Еще раз и, может, навсегда.

Когда приближался к Сирмии и увидел, небо заволакивается, остановил утомленного быстрым переходом жеребца и огляделся: это же то, что надо! Дождь загонит воинов Тиверия в укрытие и даст возможность застать в их лагере неожиданно. Вот, и решение не может быть иным: в Сирмию явится ночью, тогда, как никто не будет видеть его, и сложится, как задумал, ночью и ударит на ромейский лагерь.

Небо было благосклонно к Апсиху. До самой ночи громоздились и громоздились там облака, а ночью прогремел гром, засверкали молнии и хлынул дождь. Не дождь — настоящий ливень.

Тиверий был уверен: в такой ливень запертые в Сирмии авары не посмеют решиться на вылазку. О том же, что может подступить другая сила и сейчас внезапно упадет на его лагерь, и помышлять не мог. А она упала, да так сильно и стремительно, что только наиболее ярым и осмотрительным и повезло добежать до Савы и переплыть Саву.

Пришлось звать к себе ушедших за Дунай, и тем погубил их, чуть ли не наполовину. Авары настигли его когорты при Дунае и навязали сечу. А где видано, чтобы те, что видели себя уже по другую сторону реки, в полной безопасности, были способны противостоять супостатам и противостоять достойно? Те, что не растерялись и упорно стали защищать свою честь, пали в бою, те, что переправились, не были уже силой, на которую можно было возлагать какие-то надежды.

Когда добрался, наконец, до Константинополя и встал перед императором, так и сказал ему:

— Это дьявол. Пока мы не имеем возможности бросить на него все палатийское войско, должны платить солиды и как-то мириться с этим. Другого удержу ему нет, и будет ли когда-нибудь, никто не ведает.

Император метал молнии и больше на него, Тиверия. Упрекал за то, что начал поход с обмена посольствами, что оставил там, при Дунае, вон сколько воинов, а не принес ничего, кроме позора и безысходности. А остыв после нескольких дней, все-таки принял его совет: собрал посольство и послал его к аварам искать согласия.

Долго не было их, послов. Некоторые опасались уже: ничего не добьются они, придется других посылать и в другой конец света — к персам, а уж как замирятся с персами, соберут всю, что придет оттуда, силу и бросят на аваров. Однако послы вернулись, и вернулись изрядно ободренные: они все же обломали рога той сатане в лице человеческом. Сказали такое: потребовал, чтобы империя выплатила ему солиды за все прошедшие годы, с того самого времени, как умер и перестал платить, предусмотренные соглашением, солиды император Юстиниан. Мы говорили ему: «Ты ведь не использовался тогда империей, за что он должен платить тебе солиды? Неужели за то, что громил союзных с ней гепидов, занял ее город и крепость Сирмию?» Слушать не хотел: или — или. Пока не прибегли к хитрости и не перехитрили дьяволом посланного к ихнему предводителю аваров: встретили франкского гостя, который возвращался из Константинополя и должен был посетить кагана, и сунули ему в руки большую кучу солидов, чтобы только заверил Баяна: ромеи замиряются с персами, двадцатилетней войне пришел конец. Поэтому Баян стал сговорчивым и сломался наконец: «Пусть будет по-вашему, — сказал, — за прошедшие годы не надо платить, а за это и последующие платите, как платили: по восемьдесят тысяч солидов». Пришлось согласиться и взять с него клятву: вернет Сирмию и встанет на Дунае как страж интересов императора и его империи.

— Клялся по-своему, — хвалились, — на мече, клялся и на Библии.

— Вот и беда, — насторожился император.

— Почему?

— А потому, что ложь это есть. Что варвару библия, и какая у него обязанность перед Библией?

— Мы иначе думали: что нам его присяга, важно то, что мы увидели за всем этим.

— И что увидели?

— Это чудо истинное было, особенно когда он присягал по-своему. Поднял меч и изрек, обращаясь к небу: «Когда я что-то противное грекам замыслю, то пусть этот меч побьет меня и весь народ мой истребит до конца, пусть Небо упадет на нас, и леса, и горы, река Сава пусть выйдет берегов и поглотит нас в волнах своих».

Император ничего не сказал, выслушав посла, подумал, молча, и уже тогда, как надумал, повелел:

— Готовьте ему дело. Пусть не думает себе, что будет солиды задаром получать.

XXIII

Дело не замедлило объявиться, правда, уже без Юстина II. На четырнадцатом году своего пребывания на престоле он занемог, и так сильно, что счел нужным отказаться от солнечной короны в пользу царицы Софьи и Тиверия Константина — того самого, что позорно бежал от аваров из-под Сирмии. Заняв трон императора в Августионе, и оглядевшись на троне, Тиверий не замедлил вспомнить подписанный с аварами договор, а вспомнив, стал посылать к кагану послов:

— Возьмите с него присягу, — сказал своим нарочитым, — на верность новому императору. Чтобы она была надежной, заново заключите с ним договор — точно такой, какой заключил он с Юстином II.

— Будет сделано, достойный.

— А уж как возьмете присягу, напомните ему, что только калики перехожие питаются дармовым хлебом. Раз уже взял на себя обязанность быть нашим наемником, пусть отыщет возможность и ударит на склавинов. Те варвары совсем обнаглели. Есть верные сведения: что они готовят вторжение в наши земли. Каган должен предупредить их своим вторжением в земли склавинов.

Кто-то из сенаторов решился заметить:

— Это мудрое твое решение, василевс, достойно наибольшего внимания и самых больших стараний. Склавинов, говорят, собирается большая сила, до ста тысяч. Если авары не пересекут им путь, нам несладко будет, даже за Длинной стеной. Не поощрить ли этих наших союзников еще одним посулом?

— А именно?

— Заплатим или пообещаем выплатить субсидии, когда пойдут в Склавинию, за год вперед.

— Нет, этого не следует делать. Разве не видите, авары и так распоясываются и распоясываются до предела. Так не будем поступать. У покойного императора, я слышал, было посольство к турецкому падишаху Турксанфу.

— Да, это было.

— И что привело его к нам?

— Турки выражали свое крайнее недовольство по поводу того, что империя приютила у себя аваров, их конюхов, которые будучи подчинены падишаху, бежали от обязанностей, возложенных на них волей победителей. А еще похвалялись: если империя не вышвырнет их за рубежи своей земли, он, Турксанф, достанет их и на Дунае. Так и сказал: «Авары не птицы, чтобы, паря в воздухе, избежать турецких мечей; они не рыбы, чтобы нырнуть и исчезнуть в морской пучине. Они по земле ходят. Только расправлюсь с эфталитами, доберусь и до аваров».

— Вот эту речь его и передайте слово в слово Баяну. А еще так скажите: «Империя останется верной союзнической сделке, если союз наш действительно будет крепкий». Больше ничего не говорите, все остальное сам должен понять.

Он и понял, вероятно. А может, всего лишь рад, что ему напомнили о склавинах — кто знает. Во всяком случае, недолго раздумывал, как быть. Позвал послов, возглавляемых уже Таргитом, и сказал склавинам устами подданных своих:

«Покоритесь нам по доброй воле и платите дань. Если ослушаетесь, придем и возьмем силой гораздо больше».

В склавинов, сидевших на нижнем Дунае, старшим среди князей был тогда Лаврит, муж в возрасте уже, однако и он рассмеялся, выслушав аваров.

— Ваш каган не поведал часом, с какой же это стати?

— Говорили уже: с той, что мы имеем силу, чтобы заставить платить.

Лаврит нахмурился и быстро поднялся.

— Скажите своему правителю, — решился ответить, что ответили аварам в свое время анты, — скажите ему, пусть оглянется лучше и увидит, родился и или согревается лучами солнца человек, который покорил бы себе нашу силу. Не кто-то нашим, мы привыкли владеть чужим. В этом уверены, пока на свете есть поле боя, и есть мечи. А теперь идите прочь, мы не желаем говорить с такими.

И снова послы падали Баяну в ноги и взывали к мести за оскорбление имени и чести, однако Баян не поднял этим летом свои турмы и не пошел на склавинов. Хмурился, слушая послов, сцепив, от ярости, зубы, однако не встал и не показал мечом в ту сторону, где склавины. На что-то надеялся еще, чего-то ждал. И дождался: в следующем передлетье славяне собрали ополчение, и повели через Дунай, в земли Византийской империи. Повели такую тьму и наделали во Фракии, а затем и в Греческой земле такого переполоха, что император вынужден был бросить против них все, что мог бросить, не забыл и о союзнических обязанностях, нанятых на это дело аваров.

«Империя вот, уже, сколько лет подряд, — напомнил Баяну через своих нарочитых — исправно платит тебе, каган, и твоим родам вспомогательные солиды. Взамен же не было еще ничего. Сейчас настало время для твоих турм, для всех родов и воинов аварских показать, на что они способны и насколько верны клятве своей. Славяне с нижнего Дуная, из долин и предгорья, что при Дунае, вторглись в наши земли стотысячной ратью, разорили, учиняя поборы, Фракию, добрались уже и до греческих полисов. Повелеваем: бросить — и немедленно — все свои турмы на славян и спасти от видимой гибели граждан наших в восточной префектуре. Склавины не ожидают удара в спину, для них мечи собратьев твоих станут божьей карой за нечестивые дела их».

Баян сочувствовал народу ромейскому и горячо пообещал нарочитым: он пойдет на склавинов и накажет склавинов. Не говорил только, что заранее уже, не снимая меча, чувствует себя, увенчанным лаврами, победителем. Ибо все-таки уверен: лучшей возможности поквитаться и с ромеями, и со склавинами ожидать не следует. На этот раз не кривил даже душой. Император повелевает, чтобы пришел в его землю и расправился со склавинами, склавины напросились своей дерзостью на достойную их дерзости месть. Небом поклясться может: лучшего не придумаешь. И погуляет вдоволь, и добыча будет такой, какой никогда еще не было. Земля Склавинская никем — и довольно давно — не была разорена, придет и заберет там все, что есть сейчас незащищенное, и во Фракию пойдет, наперерез склавинам, возвращающихся с нахапанным, не прогадает. Во-первых, угодит императору, во-вторых, склавинам пустит кровушку, чтобы не чувствовали себя так высоко, в-третьих, себя не обидит — заберет все, что можно забрать у беспечных, на обратном пути, победителей.

Совет был короче из всех коротких.

— Ты, Ател, бери тридцать турм и иди во Фракийскую землю. Ты Апсих, пойдешь на склавинов, что на нижнем Дунае, по подгорью. Тоже возьми тридцать турм. Со всеми остальными, призванными защищать покой родов, останусь я.

Апсих, как всегда, принял повеление Ясноликого спокойно. Сказал пойти, так и пойдет, что делать в той земле, когда придет, тоже знает. А Ател смотрел на кагана и умоляюще, и недоуменно, и перепугано одновременно.

— Достойный! Их же сто тысяч, склавинов. Что я сделаю с ними со своими тридцатью?

— Думаешь, они будут в куче?

— Да не думаю, и все же…

— Нападать только на тех, кто будет возвращаться с пленом. А для этого и тридцати турм хватит. Кстати, — предостерег, помолчав, — плен не вырезай, отправь в наши владения, какую-то часть передай ромеям, пусть император видит и знает: мы верны его повелению. Все же, что возьмешь у склавинов как трофей, — коней, скот, паволоку, золото — сопровождай под надежной охраной в мое стойбище. Сам у ромеев ничего не бери, кроме яств для воинов и фуража для коней. С нас, думаю, хватит, будет и того, что возьмем у них, склавинов. Поход трубить сегодня же.

Еще помолчал, раздумывая или надеясь услышать чей-то голос, и потом сказал:

— Жду вас с победой, друзья мои, и призываю Небо в помощь вам.

XXIV

Правдиво говоря, у Апсиха могло бы быть больше нареканий на Ясноликого, чем у Атела. Ибо не разжиревшему на овечьих курдюках Ателу, ему, молодому и ловкому тархану, следовало бы идти во Фракию и учинить там то, что велено учинить Ателу. Ибо, он не удостоился такой чести, в другой конец должен идти и гулять по-другому. Ну, и обойдется. Это только сначала пошевелился, было, червь сожаления или огорчения. Апсих потому и ходит в избранниках Баяна, что многим, если не всем, похож на Баяна. Во-первых, знает: раз Ясноликий велит действовать так, значит, так надо, а во-вторых, раскинул после той первой минуты мыслями и убедился: там тоже будет, что и будет у кого брать. Склавины вон, как часто гостят у ромеев, есть там и кони, и тучные стада скота, есть и паволока, солиды по закоулкам. А он умеет вытряхивать из смертных признание, от него не скроют никакие сокровища.

Как только Апсих перешел Тису и увидел перед собой первые склавинские поселения, сразу и дал знать, кто идет. Запылали лачуги, залаяли собаки, ревела брошенный на произвол судьбы или подобранный уже чужаками и гонимый силой скот. Взывали о помощи и люди, особенно те из них, кто попался в аркан и не могли понять от неожиданности, что за ужас, откуда он упал на их головы.

Но, увы, чем дальше проникал любимец Баяна в их землю, тем ощутимее остужалось сердце: ему никто не становился на пути с мечом или копьем, однако и в жилищах склавинов не было, уже, ни самих склавинов, ни их сокровищ. Прятались по плавням, убегали в леса, а может, и в горы. Те, что ближе были к ним, наверное, в горы, ибо как не рыскали его воины, где не искали, найти не могли. Скот встречался еще изредка (и стадами, и в одиночку), из склавинов же, разве, что старые хрычи, те, кто не способен был бежать или не имел к тому охоты.

— Где народ ваш? — спрашивали оскалено.

— Сбежал, молодец.

— Куда?

— Откуда мне знать? Сели, кто мог сесть, на коней и отправились, а куда, спроси у ветра, может, он знает.

Что возьмешь с такого? Сначала возмущались и били до смерти плетьми, потом и сердиться уже не могли. Единственное, что оставалось, — надеяться: так долго продолжаться не может, где-то и настигнут беглецов. А настигали только стада коров, овец, — то, что не могло ускорить ход и идти вместе с конными склавинами.

— Немедленно пересеките им пути, — приказал тарханам. — Выделите сотни всадников на быстроногих конях, пусть ускоренно дойдут до самых гор и отрежут от них всех склавинов, что не успели укрыться в горах.

Тарханы усмотрели в этом незаурядную мудрость своего предводителя и поспешили сделать его повеление делом.

— Будьте осторожны, — говорили сотенным. — Скачите быстро, однако так, чтобы меньше вас видели. Пусть это будет для склавинов неожиданностью, когда сблизятся с горами. Ваша цель — посеять страх и заставить склавинов оставить все, что ведут и несут с собой.

Но увы, неожиданность упала на головы обров. Те, что вернулись погодя, поведали: когда они вышли к горам и пути склавинов, что спрятались туда, перекрыли, но ненадолго. Не только они, авары, были осмотрительны и отправились скрытно, склавины тоже не дремали. Выследили их, попали в удобный случай — тогда, когда отдыхали, ожидая беглецов, их и накрыли сонных, а уже с сонными управились блестяще. Апсиху рассказали прибывшие про эту беду, и как удалось ускользнуть из объятий видимой смерти.

Апсих лютовал: это его, доблестных и наисметливейших из всех находчивых, обвели вокруг пальца? Когда подошел к горам и убедился: никаких заслонов нет там, и совсем пал духом. Как же быть дальше? В горах он и подавно не найдет беглецов. А его турмы отыщут и, чего доброго, перережут одну за другой. Во всяком случае, с гор он скота склавинского не пригонит и сокровищ тоже не вынесет. Остается одно: стать лагерем и рыскать серым волком по долине, искать тех, что попрятались. Не все они успели отойти в горы. Поклянусь, может, не все.

Зато для Атела Небо было щедрым. Уже первая встреча с склавинами не потребовала больших усилий, и принесла больше, чем можно было надеяться. Турмы налетели на тех, что сопровождали плен, словно вороны на добычу, и в мгновение ока затопили их своей силой. Когда стих ихний шум и угомонилась круговерть, которую именуют сечей, Ател и все, кто был с Ателом, не удержались, чтобы не поднять глаза к небу и не воздать должное Небу: те, кто были недавно обладателями сокровищ, и лежали теперь поверженные, оставили на фракийских долинах обоз, в несколько сот, начиненных добром и тщательно прикрытых дерюгой повозок, табуны объезженных коней, стада коров и отары овец, вероятно, не подлежали и исчислению. А еще был народ ромейский — тот, что взяли на меч и копье в сечах, и тот, что нахватали по городам и поселкам.

— Авары! — кричали наиболее растроганные. — Небо с нами! Небо за нас!

«Да так, — думал про себя, слыша эти вопли, хакан-бег Ател. — Оно с тех пор с нами, как послало нам ясноликого и дальнозоркого правителя — Баяна».

Пересчитывать, что взяли ратной силой у склавинов, не было необходимости. Была необходимость уберечь его, чтобы не расхватали жаждущие поживиться первой поживой турмы.

— У склавинов остался кто-то живой?

— Ни одного, предводитель.

— Найдите того, кто знает, что лежит на телегах, среди освобожденных ромеев.

Его долго искали — сам назвался. И с речью-разъяснением незамедлительно.

— Это паволока с гинекея нашего города, — ходил он между повозок и показывал. — Это то, что нахапали тати по человеческим жилищам. А это вина из погребов епархии: из припасов монастырских, это яства всякие, а это вот золото из церквей, солиды из скитниц, драгоценности человеческие.

У всякого предводителя есть свои, наиболее надежные люди, а у стратега, епарха — когорты, турмы. Були они и у Атела.

— Сумбат! — позвал первого из них. — Бери все это под свою надежную руку. То, что положено воинам, я отдам сейчас воинам. Все остальное, ты и твоя турма, должны доставить целым и невредимым в наше стольное стойбище и передать кагану.

— Достойный! — переполошился и стал умолять тархан. — Воины мои, как ничьи другие, стремятся к сече, им погулять хочется. Пусть кто-то другой возьмет на себя эту обязанность.

— Делай, что велено! — нахмурился Ател и, выехав перед турмами, сбросил с себя эту мрачность. — Воины! — призвал к вниманию и послушанию. — В только что полученной над супостатом победе вы явили себя достойными родов своих и тем еще раз подтвердили: против нас, аваров, никто не способен выстоять. Сила наша непреодолимая, мы непобедимы!

Крики видимого удовольствия катились волнами от турмы к турме и побудили хакан-бега к похвальбе. Тут он понял: не лучше ли зарядить их, выгнав перед пленом всадников.

— Смотрите, — повел рукой в ту сторону, где стояли телеги, толпились пленники, — то, что добывалось потом и кровью склавинских тысяч, в какое-то мгновение ока стало нашим. А почему так? — спросил и не ждал объяснений. — Потому что крепко держим оружие в руках, ибо ведет нас предводитель, который видит далеко и заботится, чтобы победы наши приобретались малой кровью. Вы знаете: мы не могли стоять в стороне и смотреть, как опустошается склавинами ромейская земля. Есть обязанность перед ромеями и имеем повеление от ромеев. Но знайте и другое: император повелел нам выйти на поле боя и посечь склавинов на поле боя. Каган покорился его повелению, однако не стал делать вслепую. Он тем и славен в родах наших, имеющий свою мудрость и живет своей мудростью. «Идите, — сказал, — против склавинов, однако ищите их, рубитесь с ними там, где нет уже битвы, зато тесно от плена склавинского после сечи. Тем вы и заставите их отступить, а затем и уйти восвояси».

Между аварами давно общепринято так: хакан-бег не прячет от своих воинов сокровенных намерений, рано или поздно выходит перед ними и говорит. Поэтому и сейчас ждали их, неизвестных им намерений предводителя. А услышали совсем другое.

— Даю сутки, — сказал после некоторого молчания Ател, — на веселое развлечение и на отдых. Вина и яства, что есть в отбитом у склавинов обозе и могут быть употреблены за сутки, — ваши. Берите и ешьте, веселитесь после трудного пути и ратных схваток. Все, что останется после веселья, отошлю на волю и усмотрение кагана нашего ясноликого Баяна. Он, сами знаете, лучше прибережет плен, как и сокровища, которые есть в обозе, и по-отечески разделит с нами, когда вернемся из похода.

И снова турмы громко произносили славу — и кагану, и хакан-бегу, а растроганный хакан-бег не скупился на радостях добытым — ни вином, ни яствами, знал же: то, что возьмут из обоза, может, и скажется на обозе, на домашней твари же — нисколько. Берут они и берут молодых быков, жарят и жарят, освежеванных, на кострах, а видно ли, что взято что-то? Хватит его добытого, и на тех, кто пьет и кушает сегодня, хватит и на тех, кому будет выделять каган. Да и почему должен он ограничивать воинов, когда все, что добыто, принадлежит, прежде всего, воинам? Пусть пьют, пусть гуляют и понимают: это не в последний раз, дальше то же самое будет. Если еще не лучше. А так, пока дойдет до предводителей склавинских, что добыча ихняя попадает в чужие руки, пока те сообразят и уверуют: это — не выдумка страшилища, это — правда, турмы его не одну победу отпразднуют, и не один плен будут делить вот так, как сейчас: нам — наше, кагану — каганово. Поэтому не скупится хакан-бег, пьет со всеми и воздает хвалу Небу за щедрое вознаграждение за победу, тоже со всеми. Зато когда напились, и наелись, и улеглись на покой, не пошел в палатку и не залег, как все остальные, в палатке, призвал тарханов, стоявших со своими турмами на страже, и повелел.

— Наведите порядок всему, что осталось, и посчитайте, что осталось.

Те вытаращили глаза.

— Будто это возможно?

— Все возможно. Возьмите в свидетели тархана Сумбата и считайте. Он доставит плен кагану и отчитается за все, что поручаем ему, перед каганом.

— Повеление предводителя — повеление Неба, но как посчитать все это?

— А, — догадался один, когда тарханы остались одни, без Атела, — посчитаем только то, что на возах, все остальное можно и на глаз прикинуть.

— Вам — чтобы легче и проворнее, — не согласился на этот договор Сумбат, — а мне, как потом быть? Слышали, что говорил хакан-бег? Отвечаю головой.

— А мы тебя не обидим, — успокоили его те, кому поручено считать.

На том и решили. Когда пришли и доложили хакан-бегу, сколько и чего имеют, тот не взял под сомнение их довольно быстрый счет. Одним поинтересовался, обращаясь к Сумбату:

— Ты все это видел и согласен?

— Так, предводитель.

— Тогда поднимай свою турму, возьми плен, обоз и в путь — Сумбат уставился на него.

— Разве это возможно, достойный? Турма пила наравне со всеми, спит мертвецким сном.

— Ничего, в пути протрезвятся. Полон должен отойти до того, как все остальные проснутся и вспомнят, что в обозе.

Глаза тархана округлились, а вид, осанка не замедлили сказать: «Великие истины посещают ум только великих. Я слушаю и повинуюсь».

Ател потому и занял наивысшее место в каганате (кроме кагана, конечно), так как был витязем среди витязей, имел твердую руку, имел сообразительный ум, зоркий на такие, как эти, дела глаз. Это он так ловко справился с утигурами и кутригурами, это благодаря ему, авары не были полностью разгромлены антами. Когда дело шло уже к тому, пожертвовал несколькими турмами и пустил на них чуть ли не всю антскую силу, а тем временем зашел антам за спину и стал громить там, не настроенное к сече, ополчение. Уловка эта подняла среди антов переполох, а переполох позвал обратно тех, что — решали судьбу всей сечи, и спутал антам так хорошо расставленные на аваров сети, по сути спас и те турмы, которыми пожертвовал. Кто-кто, а хакан-бег ведает: высоко ставит Баян Апсиха, и все же не его — Атела послал во Фракию, так как уверен, здесь если не вся, то почти вся сила склавинов, ни много ни мало — сто тысяч. Когда начали громить ромеев и обратили коней против аваров, воткнули уже им нож в спину, ни кто иной, только Ател способен был справиться с такой силой. Уверенность всем добавляет силу, а сила умножает надежду. Так, и Ател не мог не надеяться: все идет как надо, и слава ему обеспечена, а следовательно умножится и вознесется среди достойных. Одно не давало покоя перед тем, как отправил их, почему-то он усомнился в последний момент и потребовал от Сумбата его тархановой присяги на верность долга? Разве они не давали ее перед походом?

Все спит в его лагере, побежденное хмелем, чувством сытого удовлетворения. Не спится только хакан-бегу. И разлегся привольно в палатке, и веки давно закрыл, мысли непрошеные гонит, а прогнать не может: встает перед глазами Сумбат, тархан, полусонная турма, едва приведенная усилиями тарханов в себя, ибо присяга слышится даже сквозь полусон, полудрему: «Я, тархан Сумбат, а вместе со мной и воины мои оголяем мечи и присягаем на мечах: пока бьется в груди сердце, а рука способна держать подаренное родами оружие, стоять на страже плена ратного, что является теперь достоянием всех, и как бы там не было — пусть воды пересекут нам путь, пусть небо упадет на нас, доставим добытое в сече целым и невредимым. Если я или кто-то из воинов моих нарушит эту клятву и не отстоит добытое от посягательств супостата или сам посягнет на него, пусть страшная кара падет на голову виновного…»

«Голову виновного… Голову виновного…» Неужели Сумбат способен на такое — провиниться? Он, Ател, подозревает, что вина возможна, и поэтому заставил Сумбата дать перед всеми клятву или это больше, чем подозрение — знамение чего-то грядущего уже и весьма пагубного?…

Мог ли знать тогда, что тревога, как и сомнения, не случайны, что поругание имени в глазах Ясноликого началось уже, и началось с Сумбата. Ясноликий, пожалуй, слишком уж большие надежды возлагал на своего любимца — Апсиха. Когда пришли от него люди и упали к ногам, а упавши, сказали: «Выйди, великий и мудрый, и посмотри, какой плен идет из Склавинии», — вскочил, говорят, по-молодецки ловко и так же ловко оказался в седле. Недолго гнал жеребца — плен был уже на подходе к племени. Затем сидел в седле и осматривал стада из коров и овец с того момента, когда впервые увидел его, до тех пор, как исчерпали себя и оставили после себя только столб едкой пыли.

— Тархан Апсих велел передать тебе, Ясноликий, — снова предстал перед Баяном тот, кому велено доставить полон, — что склавины повержены. Наши воины прошли от Дуная до Карпат…

— И это все, что взяли в Склавинии? — обернулся к посланнику Апсиха каган. — А где кони, сокровища, хлеб, наконец? Где народ склавинский?

Ему поспешили объяснить. Уловили момент, когда смолк, и говорили, как сложилось: склавины не оказывают сопротивления, забирают все, что можно забрать, и бегут в плавни, дебри лесные, а дебрями — в горы. Однако они, Апсиховы воины и тарханы, уверены, далеко не убегут — рано или поздно будут настигнуты. Тогда и поставят их, как и их сокровища, перед глазами своего повелителя.

— Скажите Апсиху, — не утешился обещаниями Ясноликий. — Я недоволен им.

Мог ли нарочитый вернуться с такими словами про подвиги Апсиха в Склавинию? Пришлось хвататься за соломинку, чтобы как-то выгородить своего предводителя.

— Склавиния охвачена огнем. Огонь тот видно, наверное, до самого Константинополя, а это тоже не последнее дело.

— Но и не первое, — побагровел Баян и пришпорил жеребца, сначала вздыбил его неожиданно круто, потом развернул и погнал к племени.

Много дней никого не допускал к себе. Ночью посещал жен, отлеживался и отсыпался у них, днем садился на своего Вороного и отправлялся в поле или на крутой берег Дуная, присматривался к дали, что за Дунаем. Очевидно, ждал добрых вестей из Фракии, а может, опасался под впечатлением Апсиховых неудач и за тех, что послал во Фракию. Опасался и истязал себя, искал, что надо сделать, чтобы не опозорить свое имя, роды свои.

И день, и второй, и третий так. А на четвертый слуги разыскали его в стойбище и решились побеспокоить там, где не велено беспокоить.

— Не гневайся, Ясноликий, — сказали, — есть хорошие вести: ушедшие с Ателом, разгромили склавинов, шлют тебе первый и, надеются, не последний плен.

— Где он?

— На пути к стойбищу, достойный.

— Кто доставил?

— Тархан Сумбат.

— Зовите ко мне.

— Он далеко отсюда, с обозом. Про плен пришли и сказали его нарочитые.

На этот раз не выезжал далеко за стойбище. Вскочил на поданного ему жеребца и следил за стадами, что прибывали и прибывали на луга при стойбище. Когда коням, которые шли впереди, едва хватило места на лугах, а стада коров, отары овец гнали и гнали мимо палаток в поле, что лежало по другую сторону стойбища, каган словно прояснел лицом, и глаза пылали не тем, что привыкли видеть, огнем. Позже, как подъехали, в конце концов, фуры с сокровищами, а вместе с фурами — и те, что сопровождали сокровища, когда встали перед ним и доложили, какая сеча была во Фракии со склавинами, какой полон достался турмам аварским после сечи, — Баян и вовсе оживился, сказал, что имеет желание проехать к фурам и заглянуть в фуры. Он был доволен, видя заботливо прикрытые от непогоды паволоки и атлас, вина монастырские. Когда же дошло до золота из церквей, солидов из скитниц, особенно до драгоценностей человеческих, заподозрил что-то и обратил внимание на тархана, который был такой угодливый, не обещающим благосклонности взглядом.

— Каким было повеление хакан-бега?

— Доставить все целым и невредимым.

— И ты доставил?

— А как же. Ночи не спал, достойный, днем не позволял себе расслабиться, чтобы не упустить чего-то. Слал вперед, и по сторонам слал, сотни и требовал от сотенных, чтобы были бдительны, вовремя обнаружили и вовремя предупредили, если заметят тех, кто может посягнуть на клад этот, всем нам принадлежащий.

— Так почему же сам запустил руку в это сокровище?

Сумбат оторопел и заметно побледнел лицом.

— Достойный, — смог, наконец, произнести. — Моя совесть не позволяет мне слышать такое.

— Что, неправду говорю? Кто, кроме тебя, был в ответе за сокровище?

Тархан назвал сотенного и нескольких воинов.

— Поставь их передо мной.

Они были не где-то там — рядом, поэтому и предстать не замедлили.

— Обыскать, — приказал верным, которые всегда и везде сопровождали его.

Те сразу взялись за дело. Набросились по три на одного, выворачивали карманы, ощупывали калансувы, заставляли снять обувь и показать чадиги.

Нашли у трех, и нашли не пустяки — зашитые в одежду или калансуву драгоценные камни.

— У других тоже должно быть, — не удовлетворился каган, — ищите дальше. В седлах, в гривах лошадиных, даже в хвостах ищите, они не в одиночку брали — группой, поэтому и делили на группу.

Он никогда не ошибался, их мудрый и всевидящий каган, не ошибся и на этот раз. Сотенный надежно и внешне все-таки незаметно спрятал брошь с драгоценными камнями в конские хвосты, перстень с камнем-рубином — в гриве, другие понадеялись на то, что никто не станет рыскать, а тем более пороть и искать их ценности в седле или попоне.

— Выстраивай турму свою, — повелел каган, ошеломленный тем, что происходит, Сумбату. — И поставь перед ней этих татей. А вы, — обратился к охране, — зовите народ аварский. Суд будет, привселюдный.

Тех, кто выполняли волю Баяна, было и было. Поэтому и народ не замедлил объявиться. Турма, же, как встала, так и стояла, онемело. Воины видели и знали, в чем обвиняют тех, которых вывели вперед без мечей и луков, без украшений в одежде всякой — калансувы. А раз знали, чем могли ответить на старание кагана, кроме молчаливого испуга? Право, немало было таких, как те, которых должны судить. Разве не затем шли в поход, чтобы приобрести что-то? Чем докажут теперь, что приобрели у ромеев, а не украли из обоза?

— Воины мои! — услышали вдруг и стали еще молчаливее, чем до сих пор. — Я посылал вас на большое, благословленное Небом дело — отомстить склавинам за тот позор, что они позволили себе, не подчиняясь нам и тем, пороча имя наше, а вместе с тем встать на помощь императору, который платит нам за нее солиды и платит вот уже столько лет исправно. Вы и ваши собратья честно выполнили свой долг: в первой же сече нанесли супостатам нашим ощутимый удар и завладели его полоном, который стал по праву достоянием всех аваров. Хвалю за это и воздаю вам дань — каган поклонился, а уже затем сказал, собравшись с мыслями. — Однако не могу не выразить здесь и печаль сердца. Потому что нашлись среди вас и отступники, тати ненасытные, которые забыли об обязанности, как и об обычае: добытое всеми принадлежит всем. Забыли и посягнули на ваше воины, и ваше, — повернулся в сторону толпы, — люди. Хотите видеть их? Смотрите! — показал нагайкой. — Хотите знать, до какого позора дожили, и какой грязью облили нас с вами? Чтобы знали и удостоверились, покажу.

Он повернулся к верным, и верные по одному взгляду Ясноликого поняли, что и как должны поступить: вывели на видное место — перед народом и перед турмами — коней, принадлежавших недавно подсудимым, и показали, где хоронили они от своих собратьев, от народа аварского добытые трудом всех драгоценности.

Турма смотрела на все это оскверненно-пристыженными взглядами и молчала, а среди народа аварского прошла сначала волна удивления, потом — и возмущения.

— Какая кара должна быть таким?

— Позор и смерть! Родам — позор, этим — смерть!

— Быть, по-вашему! — махнул рукой каган, и этого было достаточно, чтобы верные налетели рьяно и, набросив на шеи обреченных арканы, со свистом и гиками потащили их в поле.

Наступила неловкая тишина. Даже те, что напирали только и требовали смерти, ужаснулись от того, что увидели, и онемели, похоже, что не ожидали такого от кагана.

Но Баяна не поколебала немота человеческая. Баян оставался сам собой.

— Что скажет нам предводитель тех, что опозорили себя? Я тебя спрашиваю, Сумбат?

Тархан шагнул вперед, однако не посмел взглянуть кагану в глаза. Как стоял печально-понурый, так и остался им.

А Баян ждал.

— Путь был далекий и утомительный, — сказал, наконец. — Я не мог усмотреть за всеми и за всем.

— Не мог или не хотел?

— Не мог, достойный.

— А если я докажу противное? Какую казнь должен определить тебе?

— Какую определил всем.

— Так тому и быть. Подведите его жеребца, — приказал тем, которые призваны были выполнять волю кагана. — И обыщите, как обыскивали других.

Верные оставались верными: искали тщательно и долго, однако вынуждены были доложить Ясноликому: поиски ничего не дали.

— Такого не может быть, — не поверил. — Ищите еще. Опять искали и снова доложили то же. Баяна разбирала злость.

— Носишь при себе? — не стал обыскивать, всего лишь спросил Сумбата.

— Я витязь, — нахмурился и остро взглянул на кагана Сумбат, — и хожу, между прочим, в доверенных у хакан-бега. Это каган должен был знать и не позорить моего имени, тем более перед народом!

Возмущение было слишком уж искренним и убедительным. Такого, кажется, никто не позволял себе в беседе с каганом. А что сделаешь, если татьбы за Сумбатом не установлено.

— Если я действительно оскорбил тебя невинно, возьму этот позор на себя. Тебя вознесу тогда перед всеми, как мужа добродетельного. И все же пусть будет это потом, когда удостоверюсь до конца. А сейчас пойди в палатку и покажи верным все, что было на тебе и при тебе.

Его долго держали там. Когда же вывели и показали пояс, из тайников которого вынимали и вынимали драгоценности, Баян не произнес ни слова. Достал меч, с рвением занес его над собой, и отсек тархану голову.

— Засолите эту неразумную башку, — приказал верным, — и отошлите хакан-бегу. Пусть видит и знает, какими верными являются ему его доверенные.

XXV

С тех пор, как сыны ушли вместе со старейшинами на всеантское вече, князю Волоту не по себе стало в остроге. Теснили стены, раздражало ржание коней, особенно тех, что в ближайших конюшнях, даже суета челяди заставляла переворачиваться на ложе и оставлять его, в конце концов.

— Воеводу Стодорку ко мне, — приказал, и когда Стодорко переступил вскоре порог, как-то непривычно хмуро спросил, что слышно из рубежей земли Тиверской.

— А ничего. — Стодорко не мог не приметить: князь весьма сдал за последние дни, потому старался быть внешне спокойным и убедительным. — Наши не стремятся к кутригурам и кутригуры ведут себя тихо.

— Ну, а из-за Карпат, что слышно?

— Обры в горы не пошли. Вестники доложили: отходят якобы. Ограбили селения и грады склавинские, что между Дунаем и горами, сожгли все, что подверглось огню, и возвращаются восвояси.

— Не понимаю что-то, — сердился, — возвращаются только или вернулись уже, ушли из земли склавинов или только отходят?

— По правде говоря, главные силы обров отошли, услышав, что от ромеев возвращается рать склавинская, разгуливают по Склавинии лишь те из турм, что не удовлетворили себя грабежами.

— А рать склавинская все-таки возвращается от ромеев?

— Да возвращается.

— Обры свое сделали, получается: заставили Ардагаста отказаться от наиважнейшего в его походе на ромеев — взять богатую и мощную, как орех, Фессалонику.

— Она ему так нужна была?

— Думаю, что очень нужна. Стала бы Фессалоника склавинской — и все склавины встали бы твердой ногой во Фракии и Иллирике. Как второй Константинополь около Теплого моря. Ардагаст на нее прежде и целился. А теперь возвращается, видишь.

И все из-за обров. Удар в спину всегда болезненный. Я чего позвал тебя, — заговорил после раздумья. — Нудно мне что-то в стольном городе, подамся на днях в Соколиную Вежу. Бери себе в помощь Добролика и оставайся в Черни за меня. Ромеям, думаю, не до нас сейчас, следи за обрами.

— Слушаю, князь.

— Еще одно: будешь здесь с сыновьями — Доброликом или Радимом, когда вернется, учи их делу княжескому. Я еду надолго, вероятно, на все лето.

— Будет сделано, достойный. Можешь не беспокоиться за это.

Когда повернулся и выходил из терема, Волот не мог не заметить, как постарел за последние лета его воевода.

«Надо бы другого уже искать для Черна, — подумал он. — Кто-кто, а воевода должен быть стоглазым и при полной силе. Но не приходится как-то вести об этом речь. Вон сколько лет верой и правдой служил мне Стодорко. Могу ли сказать такому: „Ты не нужен больше“? Пусть будет, как есть. По крайней мере, пока сам не попросится».

Звал и сына для этого, давал повеление, толковал и объяснял, как должен держать себя на месте отца своего. Наконец, увидел жену и велел ей собирать наименьшего, Остромира, и собираться в путь.

— А как же остальные?

— Все остальные в рати, разве не знаешь? Дядьки присматривают за ними.

— Домой ведь тоже приходят.

— Добролик остается здесь, он и даст им совет. А будут иметь свободный день, в Соколиную Вежу пришлет. Или это так далеко?

Видела: князь вон как тешит себя надеждами, что там, в Соколиной Веже, воспрянет духом, почувствует себя в силе. Поэтому и не сопротивлялась. Говорит собираться — будет собираться, скажет, поехали уже — поедет. Тем более что самой ей Соколиная Вежа и милее, и роднее. Там она встретила после странствий по земле ромейской Волота, там была, чуть ли не самой счастливой с ним.

— Может, с нами, на повозке поедешь? — спрашивала и заглядывала в глаза, как только умела заглядывать.

— Нет, жена моя ласковая, — добрел и платил за ласку лаской. — Пока стою на ногах, до тех пор и в седле буду ездить.

Тем не менее, сел не на того, который носил в сечах, жеребца, велел оседлать тихую и смирную кобылицу.

В пути держался возле телеги и переговаривался с сыном, с женой. И в Соколиной Веже не пожелал отдыхать, пошел с Остромиром подворьем, осматривал, и показывал его, утешался тем, что видел, или беседовал с челядью. Только после ужина угомонился и сел при свечах в кругу семьи своей.

— А ты, Остромирко, был без меня на башне? — поинтересовался у сына.

— Нет, не посмел.

— Напрасно. Я в твои годы на гору забирался, отыскивал соколов и ловил их для деда, ни кто иной — я. Светлые дни были это, сынок, ой, какие светлые!

И долго и со вкусом вспоминал, какая роскошь, и какая благодать была для него — светлые детские дни в Соколиной Веже.

А «Состарился мой муж», — вздыхала Миловида и лишний раз мерила его вкрадчивым взглядом.

А князь и второго, и третьего дня, и потом не угомонился, ибо вдвоем с сыном шел в поле, в лес, или на опушку, или втроем — и жену свою, звал. Тогда был излишне внимателен и разговорчив. Когда случалось так, что оставался только с женой, осматривался и говорил растроганно:

— Вот тутки мы были с тобой, Миловидка, тогда, помнишь, как взяли слюб, и радовались счастью-судьбе, и благодарили Ладу за то, что сделала нас счастливыми.

— И там тоже, и там, — улыбалась. — В Соколиной Веже нет такого места, которое не удостоверяло бы и раньше чего-то всего хорошего.

— Да. Ведь она является нашим раем, местом отдыха от трудов праведных. Здесь родились все шестеро сыновей наших, тут росли они, впервые становились на ноги и говорили: «Мама». Или я, что так надеялся на них, мог не радоваться их появлению, детскому щебету, тебе, которая умножала эти надежды и умела усладить путь мой житейский? Через эту усладу и труды княжеские, те, что шли на жертвенник земли и люда тиверского, тоже были схожи с увлекательностью лет, на труд-отраду.

Радовалась за него и страдала вместе с тем: не надорвал бы себя встречей с прошлым. А зря. За несколько дней сама убедилась: не это надорвало князя. Вернулись сыновья с Волыни — Радим и Светозар, рассказали, что было на вече, кого признали они князем-предводителем в земле Трояновой, и тем изрядно поразили отца своего.

— Келагаст — князь-предводитель? — возмутился — А ведь это с какой стати, когда он никакой не князь, только зять княжеский? Я же говорил тебе, Радим, тянуть руку за Острозора? Где ж ты был, почему допустил? Или тебе препятствовал кто-то переговорить об этом с росичами, уличами?

— Что я мог поделать, когда князь Острозор сам отказался в пользу нашего Светозара?

— Отказался? Но он что, в своем уме? И почему в пользу Светозара? Причем здесь Светозар?

— А притом. Так обернулось, что вече потребовало знать, кто из двух князей более достоин — Келагаст или Острозор. Светозар супротивником был им обоим и перехватил славу и возможность — вече его нарекло князем-предводителем. Старейшины — особенно старейшины-дулебы — стали против тех речей вече стеной. Тогда князь Острозор взял слово и сказал: пусть князем-предводителем будет пока Келагаст, а первым советником у него — Светозар. Молодость — не порок, сказал, пройдет она — достойным мужем и князем будет.

Волот никак не мог угомониться.

— Ну, а ты, — набросился на Светозара, — ты чего полез не в свое дело?

— Но сначала так, отче, — Светозар оставался на удивление спокойным, — сначала из любопытства, а дальше пошло и пошло. Сами князья побудили на это. Не очень думающие они.

— А ты — весьма думающий?

— И я не так чтобы, но, все же, одолел, как видите. Все это признали.

— И что теперь будет?

— Келагаст сказал: «Поезжай к отцу своему, набирайся лет и ума при отце-матери», а я так мыслю: если здесь засяду, не много уже наберусь. Поэтому и хочу просить вас, отче, и вас, матушка: отпустите меня на все четыре стороны.

— Как?

— Было бы лучше, если бы вы дали мне сколько-нибудь сотен солидов и отпустили в Константинополь. Купцы, у которых я покупал книги-письмена, говорили: там есть школа высших паук. Пока молодой, имею силу и желание, пусть бы поучился в ней. Для князя и мужа думающего это было бы то, что надо.

— Кто тебя возьмет в ту науку?

— Купцы говорили: были бы солиды, возьмут. Особенно если вы, отче, попросите императора.

Князь и слышать не хотел о том.

— Пустое задумал, отрок. Письмена знаешь — и достаточно с тебя. Возвращайся к дядьке и учись держать меч в руке — вот лучшая наука.

Светозар измерил отца своего не очень благосклонным взглядом.

— Жаль, что вы не понимаете меня, отче. Если так, я другой выберу путь.

— Какой еще?

— Через неделю-другую в Черни обещали быть люди прохожие — гусляры. С ними пойду по земле Трояновой. Пока обойду ее всю, много увижу, еще больше услышу, а виденное и слышанное тоже наука.

— Что ты, сынок! — побелела на лицо мать. — С каликами перехожими хочешь уйти. Как можно? Зачем выбираешь себе стезю обездоленных? Или у тебя другого пути нет?

— Потому что нет, матушка пригожая. К тому, на который отец посылает, сердце не лежит, а к тому, что вече определяло, не дорос. Остается идти в калики перехожие, раз в Константинополь не решаетесь послать.

— Боже мой. Отче, вразуми его.

Это была тревога и беспокойство нескольких дней и не только для князя и княгини. Пришлось звать из стольного Черна советников и доходить с ними до какой-то благоприятной для всех мысли.

— А почему бы действительно не послать в Константинополь, раз уже так стоит на своем?

— Кого знает там, и кто возьмет в науку?

— Виталиана знает. К нему, думаем, и следует обратиться. Князь не стал больше возражать и спорить, похоже, что упоминание о Виталиане высекло в нем искру надежды и породило спасительную мысль. Так и сказал, когда позвали Светозара.

— Вот что, молодец. Пошлем на днях гонца в ромейские Томы. Там есть человек, который может позаботиться о тебе в Константинополе. Если он согласится на это, быть, по-твоему, поедешь учиться. А нет, останешься при мне и будешь брать науку от меня.

Светозар согласился, и не успокоил тем отца своего. Что-то в нем надорвалось с того дня, как вернулись они с Радимом с веча, и что ни день, то заметнее клонило его к земле, заметнее и заметнее отнимало силу. «Это я нанес ему такую боль», — брал князеву немощь на себя, однако и поступаться тем, что так сближало желаемое с возможным не мог. Угнетаться немощью отца своего, он все-таки не мог.

— Вам плохо из-за моего непослушания? — отважился и спросил как-то.

— Эй, — отмахнулся. — Если бы только не было тех хлопот, что заставили меня отказаться от участия в вече. Надо было ехать и становиться на бой с безумцами. Что наделали, что наделали!

Чтобы не бередить отцу сердце, не стал допытываться, что же они натворили, допыталась, а может, всего лишь почувствовала более чувствительным, чем у мужей, сердцем мать и сказала как-то Светозару:

— Я разделяю это твое намерение, сынок, идти и учиться у ромеев, но, может, подождал бы какое-то время?

— Почему так?

— Отец твой отказался тогда, когда звали быть князем-предводителем в земле Трояновой, теперь, видишь, как казнится этим? Не придавал бы ему своим непослушанием боли и печали.

— Но согласились уже.

— Согласиться согласился, а обидно будет ему, что и ты ослушался, пошел другой стезей.

Молодец морщился, и морщился болезненно.

— Ой, мама! Если же не осилю себя. Не принадлежу я к тем, кого можно заставить делать против воли сердца дело.

— А ты наступи на сердце. Говорю, хоть на время, пока отец преодолеет немощь свою и станет на ноги.

— До того лета то есть?

— Да, не дольше до того лета. Потом я сама встану тебе в помощь.

Говорила одно, а знала и думала, пожалуй, другое. Ибо не о преодолении немощи шла речь. Князь чах и чах, пока не настал тот день, когда убедился: отходил свой век, и призвал жену и сынов к себе.

— Плохо, — сказал через силу. — Скачите, сыны, до Черна и вложите Стодорке до ушей мое повеление: пусть созывает совет старейшин и шлет в Соколиную Вежу. Должен сказать свое слово им, а прибыть не могу уже. Скачите кто-то, и немедленно, а ты, жена, останься.

При детях Миловида еще держалась как-то. Когда вышли, упала на своего мужа в отчаянии и зашлась плачем-рыданием, таким предательски-сильным и таким горестно-обнаженным, казалось, терзала себя по живому и сама не знала, зачем это делает.

— Не оставляй меня! — осилила, в конечном итоге, свой плач-рыдание. — Молю, молю тебя, не оставляй!

Князь бессильно гладил ее всегда причесанные, сейчас взбитые в порыве отчаяния волосы.

— Угомонись, радость моя. Не береди и без того больное сердце. Знаешь, ибо; не по собственной воле пойду, праотцы зовут. Слушай, что скажу, пока сам и имею силу говорить.

— Я не смогу без тебя! — подняла голову и представила ему свой до предела полный боли вид, лицо умытое слезами. — Я тоже пойду с тобой!

— Вот об этом и хочу поговорить. Знай, утешение мое, ты была мне тут, в жизни земной, наислажденейшей отрадой. Это благодаря тебе я взял от нее все, что можно было взять, изведал, что такое блаженство, радость, величие и красота, даже вынес уверенность: больше того, что ты дала мне от щедрот своих, взять уже и нельзя. Хочу отблагодарить чем-то за это. Поэтому слушай, что скажу: не иди за мной в Ирий. Положи начало новому обычаю в родах наших: жена не должна уходить из жизни вместе с мужем, она должна жить для своих детей. Посмотри, сколько их оставляем. На кого оставим? Кто даст им совет? Оставайся, жена моя любимая и милая, оставайся и давай им, тот совет. Ты — христианка, тебе вон как подойдет провести его, новый обычай. Кто знает, может, это будет еще одна твоя лепта, и самая весомая, которая начисто отменит его позднее в жизни людей тиверских. Старейшины будут знать, что на это имеется мое повеление. Уведомлю их.

Миловида, казалось, не слушала, что говорил муж. Плакала-убивалась около него, потом побежала, принесла студеной воды, дала напиться, умоляла не думать о смерти: она жена его, будет возле него, вдвоем они, поклясться может, одолеют эту погибель.

Усмехнулся и, пожалуй, добавил той усмешкой уверенности. Миловида и суетилась и заботилась о князе проворнее, и уверяла, что он выздоровеет еще, усерднее, чем прежде. Не оставляла уже его ни в тот, ни на следующий день, и тогда только уступила место у ложа другим, как в Соколиную Вежу прибыли старейшины.

Их так много объявилось в тереме, зато более знатные и старшие. Заходили уважаемые, спокойно-сосредоточенно, кланялись князю и садились.

Некоторое время переговаривались с ним о том, о сем. Наконец умолкли и тем дали знать: должен говорить старший.

— Это что же ты задумал, княже? — по-отечески укоризненно, хотя и безответно, начал старейшина. — Совсем недавно водил на битву рать, с посольством вон куда отправился, ныне же отходный совет созвал. До ста тебе далеко, еще мог бы не торопиться.

— Растратил силу я, старейшины, по битвам, в походах ратных. Да и заботы о людях земли нашей немало забрали ее. Времена для силы не из лучших — безлетье погоняло безлетьем. Вот и измотали силу. Чувствую, доживаю последние дни, и хочу знать: кого вы хотели бы иметь за князя в земле нашей?

Старейшины смотрели себе под ноги и отмалчивались. Однако не долго.

— Мы не хотели бы никого другого, кроме тебя, — поднялся и сказал тот же, старший. — Но если ты так уверен, что не можешь быть уже нашим князем, должны подумать, кого выберем. Признаюсь, княже, мы предупреждены были сыном твоим, куда отправимся и зачем отправимся. Поэтому заранее посоветовались и вот что решили. Прежде, прими от нас земной поклон, — он низко поклонился князю, — и благодарность сердечную за труды твои благотворительные на благо земли Тиверской и людей тиверских. Ты заслужил от них самую искреннюю благодарность и должен знать об этом, удаляясь.

— Трудился, как мог.

— Не всякий, княже, трудился так до тебя, будет трудиться и после тебя. Одно то, что анты, благодаря тебе, во всяком случае, прежде всего тебе, вот уже около сорока лет не имеют распрей и не сражаются с ромеями, чего стоит. А победа над обрами… Умели бы благодарить лучше, сказали бы. Сейчас же прими поклон и заверение: в знак благодарности нашей и в угоду всем нам, князем после тебя будет один из сыновей твоих. С этим выйдем после на вече и будем требовать от веча.

— Спаси бог. Кто же из моих сыновей есть на примете?

— Обычай велит сажать на стол старшего. Думаем, так и будет. Радим у тебя достойный муж. Других тоже не обидит.

— Светозар предпочитает пойти к ромеям в науку. Посодействуйте ему, если не передумает.

— Будет сделано, княже.

— Еще об одном хочу просить и просить смиренно: жена моя Миловида пусть не идет со мной в небытие. Оставляю ее с детьми своими и повелеваю: пусть дает им совет без меня.

— Твое слово — закон, князь.

— Скажите вече и всему народу, был бы очень рад там, в Ирии, кабы пример княгини Миловиды стал обычаем для всех родов наших. А еще знайте…

Хотел, видно, сказать, чтобы не обижали жену, как христианку, и дернулся раз, другой и потом выпрямился и затих.

XXVI

Предводитель всей Склавинии князь Лаврит сидел высоко в горах и видел, что творится в долинах — как в ближних, так и дальних, куда пошли вождь словенов Ардагаст и вождь белых хорватов Мусокий. Ибо хотя авары и затопили собой Придунавье, они не могли перехватить гонцов, что пробирались из Карпат за Дунай или из-за Дуная, от Ардагаста и Мусокия. Пока не объявился на свете супостат, который мог бы помешать славянам проникать между чужих, тем более на своей земле. Плохо только, что принесенные ими вести не радовали князя Лаврита. Возглавляемые Ардагастом и Мусокием рати прошли далеко, чуть ли не до Теплого моря, а добиться того, чего хотели, и смогут ли. Авары вторглись в их землю и испепелили долины дунайские до самых гор. Народ взывает о помощи и расплате, а силу имеет только для кое-какого удержания нашествия. Такой, которая могла бы угнать аваров за рубежи славянской земли, негде взять, кроме как полагаться на Ардагаста и Мусокия. А если так, придется звать их раньше времени, не дав закончить того, ради чего пошли в ромейские земли.

«Достойные предводители! — переводил через гонцов. — Сообщаю вам, что усилия наши, потраченные на захват Фессалоник как твердыни, с которой распространялось бы заселение земель между Дунаем и Теплым морем, если они не принесли вам желаемого, должны быть признаны напрасными. Обры пришли и разорили абсолютно все низовье между Дунаем и Карпатами, забрали с собой скот людской, достижения разные. В горах остановили их, и из долин, кроме вас, некому прогнать. Поэтому повелеваю: поскорее в землю отцов своих возвращайтесь, прогоните обров и отомстите им за оскорбление и пожарища».

Предводители славянской рати в ромеях знали уже, что обры ударили им в спину и не только в Подунавье, а и во Фракии: нападают на тех, которые сопровождают плен, забирают их ратные достижения. Однако не думали и не гадали, чтобы удар был такой ранимый: зовут бросать все и возвращаться спасать роды, свою землю. Неужели нападения на сотни, которым поручено доставить в Склавинию плен, не единичны? Неужели из всего, что посылалось, ничего не дошло? Гонцы не ведают, Лаврит не удостоверяет, что имел что-то от склавинской рати. Значит, так и есть: в землю склавинскую ничего из плена не дошло.

— Что будем делать? — Ардагаст первым прибыл с этой тревогой к Мусокию.

— Другого совета нет: должны возвращаться и проучить обров.

— Если уж бросать все, нами затеянное, и возвращаться с одним намерением — проучить обров, то учить надо так, чтобы перья летели. Знаешь, о чем идет речь?

— Надеюсь, сам скажешь.

— Скажу, однако, не сейчас, погодя. Пусть выстоятся мысли, — пошутил, — и наберут вес достоверности. Сказал так и пошел в свой лагерь.

— Глаз с Фессалоник не спускать, — приказал тысяцким. — Делайте вылазки, ищите уязвимые места, пусть не думают ромеи, что мы отказались от мысли взять эту твердь штурмом.

А между тем посылал выведников на пути будущего отступления, велел им узнать про обров все, себя же нигде и ничем не выдавать. И уже тогда, как выведал и узнал, позвал Мусокия.

— Настал час, друже, начать новый поход — против аваров. Имеешь ли полон и какой?

Мусокий принялся перечислять. Наконец поинтересовался, зачем это Ардагасту.

— Отдай его мне. Собственно, соедини на время с моим.

— Пусть будет так. А дальше что?

— А дальше вот что сделаем? Чтобы сбить аваров на ложный путь, сделаем вид, что осаду с Фессалоник не снимаем, пусть уверены будут, что сила наша как стояла, так и стоит здесь. Обоз же свой и полон пошлем в сопровождении надежной охраны — замечаю: весьма надежной, чтобы авары собрали и бросили на него если не всю, то добрую половину своей рати. Когда вступят с охраной обоза в сечу, тут их и возьмем остальными своими тысячами в тиски — так, чтобы не выпустить уже ни обоза, ни турм аварских.

— Ловко, — согласился Мусокий. — Смело и ловко. Остается позаботиться, чтобы было еще ловчее, без всякой огласки.

— Это то последнее, о чем должен просить тебя и твоих мужей.

Обоз их как пошел из-под Фессалоник толпой, так и отправился общепринятым порядком для всякой толпы рабов: впереди и по бокам конные видаки, в обязанность которых входит одно — заранее углядеть возможного супостата и предупредить охрану, за видаками, которые шли впереди, — несколько сот всадников при мечах, колчанах со стрелами и копьями, за всадниками — обоз и те, что приглядывают за фурами в обозе, далее — пленные, скот, а уже за скотом — снова всадники. Значительно многочисленнее, нежели впереди. Отправлялся тот обоз только днем. На ночь становился лагерем, кто отдыхал, кто следил за лагерем и теми, кто могли вторгнуться и прервать отдых. Все делалось здесь, как требовала ратная обязанность. Зато конные тысячи склавинов шли, вопреки обычного среди ратных людей, только ночью и ускоренно, так, чтоб не опережать плен и не слишком отставать от него. Ведали или не знали авары о рати, следующей за обозом следом, о том только боги могли знать. Зато ни у кого не оставалось сомнений, что они были уверены: Фессалоники все еще в осаде, потому что там, как и раньше, яростно металось камни из катапульт, таранились стены и рыскали по окрестностям конные разъезды, показывая всем, кто хотел знать: славяне все еще здесь.

А полон двигался и двигался проторенными путями Фракии, даже пополнялся по пути возами с зерном, овцами и коровами. Выведники склавинские, носясь по окрестностям, не растрачивали время, прихватывали все, что можно было захватить у ушедших под защиту крепостей ромейских куриалов, и прихватывали беспрепятственно. Пока не наткнулись на таких же падких на дармовщинку, как и сами.

— Эй, вы, кто будете? — спросили ближайших, тех, кто хозяйничали на куриальском подворье около свиней и овец — резали или кололи их и бросали на телегу.

Те опешили, потом бросились к коням и, бросив нахапанное, сиганули через загородку и подались прочь.

— Обрин? — переспросил предводитель.

— А ты не видел? Лица имеют темные, как у тех, что в болотах сидят. И космы, заплетенные в косы, ленты-кисточки, на концах.

— Да они, обрины.

Весть стала вскоре известна славянам, которые шли впереди обоза, от них — тем, что позади и на расстоянии одного перехода.

— Не подавать вида, что видели и знаете, — повелели предводители охране — идите, как шли.

Те так и действовали. Были лишь бдительны и чутки, дальше, чем прежде, высылали выведников, однако шли с утра до ночи, если и останавливались на ночь, обставлялись телегами и собирались встретить обров из-за телег.

Так одну ночь, вторую, а на третью те же выведники доложили: обры вышли и встали впереди заступом. Все, тут уж сойдутся и померяются силой.

Скот и пленных отвели в сторону и оставили на других. Себя снова заслонили возами. На этот раз не со всех сторон — только спереди, от реки до лесных зарослей под горой и не в один, а в два ряда.

Обры не видели. Стояли и ждали полон в двадцати римских стадий. Когда не дождались, как и славяне, послали вперед выведников. Те недолго задержались перед повозками. Остановились на изгибе пути, что поворачивал круто влево, оглянулись и скрылись за тем же изгибом. Теперь все зависело от того, как будут действовать обры: ударят всей конной силой на заслон или будут искать обходные пути? Было бы лучше, если бы пошли на телеги. За ними надежнее защищаться. И дольше защищались бы. А тем временем обходной путь беспрепятственно прошли бы склавинские тысячи. Он не такой уж и близкий, обходной путь, даже для конных не менее трех суток надо. Зато, когда посланные в обход тысячи одолеют его, выйдут за спину обрам и замкнут выход из гор еще одним заслоном. А это половина победы, если не вся она, долгожданная победа.

Получилось, как ожидалось, хотя и не совсем. Те из склавинов, что сидели за возами, защищались упорно, так упорно, что павшие перед повозками обры и их кони стали еще одним заграждением. И все же выстояли. Ибо обры тоже явили в той сече не меньше, чем они, склавины, упорство. А еще изобретательность: не пробившись через заслон за день, воспользовались ночью, разбросали, убрав стражу, повозки у реки и хлынули в тот пролом в склавинский заслон всем конным наводнением.

Что произошло потом, не многим суждено было видеть. Порубив всех, кто был в лагере и попал под руку, обры ни на секунду не остановились. Вероятно, за день еще видели и знали: это не те сокровища, на которые зарятся. Те где-то там, позади разгромленного лагеря, поэтому тем воспользовались, что рассвело уже, и бросились на поиски плена, повозок с сокровищами. Кто — в ближайшие ущелья между гор, кто, преодолевая не далее, как позавчера пройденный склавинами путь.

Вожделенного плена не нашли на том пути, зато встретились с очередным заслоном склавинов, на раз таким, что пришлось встать и подумать, как пробиться сквозь него. А пока думали, склавины успели преодолеть необходимый путь и запереть аваров в горах.

Когда Ателу поведали о том, он не поверил.

— Этого не может быть.

— Так есть, предводитель. Склавины обошли нас за горами. Они отходят от Фессалоник всей ратью, их здесь тьма.

— Откуда знаете? Кто сказал такое?

— Схваченные нами склавины.

— Не, правда, это. Ложь! Вас вводят в заблуждение. Сколько тех, что встали заслоном на путях до городка Сардык?

— Не знаем.

— Так узнайте! То, наверное, из Склавинии поступила славянам помощь. А помощь — не та сила, которую должны бояться.

Метался, будто загнанный в ловушку зверь. И верил: не может быть, чтобы ему уготовили здесь наихудшее. С ним вон, сколько воинов — шестнадцать турм. Разве такой силе можно заступить путь, или такую силу сдержит кто-то и одним, и вторым заслоном? Сметет, как детскую запруду на пути сточных вод… Впрочем, не рвался вперед, ждал, когда придут и скажут: «Правда, твоя, хакан-бег, тех, что заслонили нам путь, мизер. Мы сломаем им шею и теми турмами, что имеем при себе».

Но, увы, не объявлялись оттуда вестники и не радовали приятными вестями. Другого дождался хакан-бег: склавины, прикрывавшие плен, расступились перед своими тысячами, и те, разворачиваясь, рядами пошли на аваров.

Выбора не было. Пришлось садиться в седло и звать за собой, всегда готовых откликнуться на его зов, турмы.

Долина, в которой сошлись две конных силы, не была слишком уж узкой, позволяла уходить, позволяла и обходить супостата. Зато выйти из нее мог только победитель. Все остальные пути заказаны. За плечами у одних стояла обязанность — любой ценой отомстить аварам за погибель так удачно начатого дела, за плечами других — злая Обида, и коварная мания, которой все позволено, если вздумали наказать. Захотела затуманить предводителю аваров легкой победой над склавинами мозги — затуманила, захотела лишить рассудка, когда решился выходить и становиться в горах заслоном — лишила. Теперь и хотел бы Ател поступить осмотрительно, быть хитрее и дальновиднее, но напрасно. Один остается выход — рубиться, иметь то, что меньше всего хотел, — кровавую сечу.

Длилась она день — и не явила победителя, продолжалась второй, третий — и снова не явила. На четвертый не хотелось, уже, и выходить на поле боя. Видел же: не с кем. А вышел и бился, ни о чем не думал уже: выстоять бы до ночи. Ночью соберет остатки и решится пробиться сквозь один из заслонов.

Немногим аварам повезло вырваться из петли, что накинули на них склавины, — лишь единицам. Атела же не досчитались среди них, как не досчитались и четырех Баяновых сыновей, которые были под рукой Атела.

Когда те, кому посчастливилось вырваться из кровавого боя, постигшей их в горах, прибыли в остальные аварские турмы и огласили предводителей, какая погибель постигла родичей, тарханы не стали испытывать судьбу и думать о возмездии. Отступили с пути и лишь издали наблюдали, как двигался склавинский обоз в том направлении, где Дунай, какая сила шла у них впереди полона, позади, рыскали по окрестностям. Биться с такой силой, нечего было и думать.

Предводители турм собрались на совет.

— Что скажем кагану, когда вернемся?

— Прежде должны определиться, кто скажет. Атела нет.

Тарханы переглянулись и, не сговариваясь, задержали взгляды на младшем брате Ясноликого — Калегуле, а уже потом — на сыновьях Баяна, их здесь немало, кроме павших в бою со склавинами, среди тарханов только два — Дандала и Икунимон. Что кто-то из этих трех должен стать на место Атела, сомнений не было, пожалуй, ни у кого. Кто решится предстать сейчас перед каганом и доложить ему: «Карай, как знаешь, Ясноликий, успехами в походе не порадуем. Шестнадцать турм потеряли в бою со склавинами, и все напрасно. Вынуждены были отступить на их пути». Лишь кто-то из кровных повелителя может решиться на это. Но кто — вот загвоздка. Если начистоту, все хотели бы видеть хакан-бегом аварского войска Икунимона. Он и витязь непреодолимый, и на ум острый, и на характер веселый; не было еще такого, чтобы был кем-то из супостатов бит, хотя ходил в огонь и в воду. Но, увы, слишком молод еще, может, именно поэтому легкомыслен иногда. Дандала старший и рассудительный, но еще, не такой своевольный, как Икунимон. Этот не скажет: «Я решил — и будет так». Что касается Калегулы, то ему и вовсе пристало стать на место Атела, а не станет: его не любит Ясноликий.

— Больше некому, — заговорил один из тарханов, — тебе, Дандала, придется взять на себя обязанность хакан-бега и судьбу всего похода.

— Да так, — поддержали его и другие.

При лучших, чем эти, обстоятельствах Дандала, конечно, не сопротивлялся бы. Вон, какую честь предоставляют ратные друзья, хотят, чтобы был предводителем всех аварских турм. Но сейчас и слышать не хотел об этом.

— Почему именно я? — уставился на всех.

— Ты самый достойный среди всех нас. Заметь не нам, тебе поручил Ател править турмами, которые оставались вне похода.

— Есть старше меня, хотя бы и тархан Калегул. Спорили и спорили на словах, а все-таки ни к чему не договорились, пришлось тянуть жребий.

Он выпал не на кого-то другого, все-таки на Дандала.

— Это повеление Неба, — сказали ему и тем сказали много. Тогда Дандала и не стал больше спорить, хотя и от мрачности не избавился. Ни в тот, ни на следующий день.

— Кто мог ожидать такого? — посочувствовали ему — Шестнадцать турм потеряли и в одной битве.

— Что турмы? Подрастут отроки — и будут турмы. Полона не будет уже, золота, паволоки ромейской.

— Думаешь, это больше всего будет угнетать Ясноликого?

— Не думаю, наверное, знаю. Ател натворил беды, а мне расплачивайся теперь.

Печальным было возвращение аварских турм из Фракии. Может, именно, поэтому, слишком замедленным. Где-то после полудня остановились на отдых, ночь переночевали и утром не сразу спешили в путь. Похоже, было, что предводитель недобитых в бою со склавинами турм вообще колеблется, возвращаться или не возвращаться ему за Дунай. Ибо думает на переночевках, что сделать, чтобы мог вернуться.

Все-таки надумал, наверное, потому что на одном из ночлегов призвал тарханов и сказал:

— Дальше не будем отправляться вместе. Берите каждый свою турму и идите по Ромейской земле, будто по такой, что является землей супостата. Берите у всех и все, что можно взять. Об одном помните: в стольное стойбище за Дунаем должны вернуться не с пустыми руками.

XXVII

Где-то на полетье в стойбище кагана аварского прибыло посольство из Константинополя и потребовало свидания с правителем.

— Прикажите своим людям, — был ответ, — разбить палатки и отдыхать. Каган позовет, когда сочтет возможным встретиться с вами.

Ждали до ночи — напрасно, ждали второго, третьего дня — послов не зовет.

— Вы доложили кагану, кто мы и откуда?

— А так, он знает.

— Почему не зовет? Скажите, есть послание от императора. Если не допустит к себе сегодня, завтра вернемся и скажем императору: не удосужился выслушать.

Авары и это обещали сказать Баяну. А Баян отмалчивался. Где-то на пятые сутки вспомнил, что есть кто-то там от императора и велел позвать его послов.

— Что там у вас?

— Письменное послание к тебе от императора Тиверия.

— Читайте кто-нибудь.

Главный из послов недолго боролся в себе со смятением. «Его милости кагану войска аварского Баяну, — нетвердо начал посол. — Империи стали известны неприятные и непонятные нам, людям просвещенным, дела и поступки подчиненных тебе турм. До сих пор мы знали, ибо уверены были, поскольку имели подписанный с тобой договор: авары, как народ и воинство, находящееся на службе у империи и как должны стоять на страже ее интересов, прежде всего на Дунае и против той силы, что идет на нас из-за Дуная. За это империя щедро последовательно платит аварам за службу. Сейчас стало известно, предводитель, что турмы твои, отходя из фракийских земель, куда их позвали против склавинов, повели себя не лучше, чем варвары склавины: они шли по нашей земле, как саранча, и брали у поселян все, что можно было взять, а тех, кто сопротивлялся, казнили. Империя желает знать, чем это объяснятся. Кроме того, уведомляем твою милость, что убытки, нанесенные воинами кагана империи и ее народу перевешивают трехлетнюю плату аварам за службу и составляют триста тысяч золотых солидов. Это заставляет нас воздержаться от уплаты субсидий твоим турмам в ближайшие три года и просить тебя прислать в Константинополь своих послов, чтобы уладить эту неприятность и определиться, как жить дальше.

Император Византии Тиверий».

Баян слушал императорское послание и чем дальше, тем заметней хмурился. Те из ромейских послов, которые стояли рядом и следили за ним, страдали уже: этот свирепый предводитель, не сделает ли сейчас то, что сделал в свое время с послом антов Мезамиром? Однако этого не произошло.

— Это все? — спросил погодя.

— Все, достойный.

— Можете идти. Скажете императору, я взял его послание на заметку. Ответ свой пришлю позднее. Должен удостовериться, насколько это является правдой, о чем он пишет.

Послы не стали ждать худшего, поклонились и вышли. А Баян не звал к себе ни Дандала, который был предводителем турм после Атела, ни кого из послов, которые обязательно присутствуют при хакан-беге или ином предводителе, который идет в чужие земли. Право, без них знал, чего натворили во Фракии и на путях отступления. Знал и искал теперь, кого и как наказать за произвол. Повелевал — ведь, ромеев не трогать.

— Дандала, как и послы, которые были при нем, сон потеряли, — шептались стоявшие близко к хакан-бегу и к посольству. — Вон встали, ожидая наказания.

— А наказания не миновать. Слышали, что писал император? Отказывается платить нам за то, что ходили на склавинов в один и другой конец, правду говоря, спасли Византию от погрома, как и от возможности потерять земли, лежащие между Дунаем и теплым морем. А все из-за того, что совершили турмы, отходя из Фракии.

Облака собирались и собирались, вот-вот, казалось, грянет гром. Он и грянул, но не там, где ожидали: за Дунаем, в ромейской земле печально зазвонили в колокола, а вскоре и до аваров дошла весть: умер император Тиверий.

— О, Ясноликий! — вбежали в палатку и упали к ногам послы. — По всей Византии печально звонят в колокола — умер император Тиверий.

И встал Баян, да так решительно, что у тех, кто склонился перед ним, кровь похолодела в жилах.

— Это наверняка?

— Вернее быть не может. Были в церквях, своими ушами слышали.

— Вот он, спасительный момент — вздохнул и снова сел. — Узнайте, кого посадят в Августионе на место Тиверия. Как только узнаете, сразу скажете.

Нет, его, кагана Баяна, судьба не обошла все-таки. Вот уже третьего императора пережил. Переживет и четвертого. И так, чувствует в себе вон какую силу, потому пылает жаждой мести. Таким большим и таким обнадеживающе уверенным, ей-богу, на всех его хватит.

Впервые за много недель увидели его не в палатке — потребовал выехать за стойбище, на великоханскую охоту. А такая охота длится не день и не два, и развлекается на них и блаженствует, развлекаясь, не только каган. Выезжают жены, наложницы, как Ясноликого, так и стоящих наиболее, близко к нему, тарханов. Как и сами тарханы, мужи лучшие и думающие. Гоняли по долам тарпанов — и потешались ловкостью своего предводителя набрасывать аркан, валить жертву с ног и спутывать ноги, пускали в кабанов копья или в серн стрелы — и снова потешались и кричали на все раздолье, жарили ночью дичь, пили вино или кумыс — и снова шумели, вознося своего предводителя и воздавая ему дань, как храброму из всех храбрых. Слышались в том хоре похвал голоса мужей, слышались и голоса жен, тех, что всегда, стоят близко к кагану, и тех, что только здесь, на великоханской охоте. Одного из недавно приближенных не заметили за трапезой около Ясноликого — сына Дандала, и там же, на охоте, узнали: не он занимает после Атела место первого сановника в каганате — хакан-бега, занимает каганов любимец Апсих.

«Вот он, ответ на императорское послание», — подумали многие, но должны были разочароваться вскоре. Как вернулись с охоты и отоспались после нее, каган подозвал послов и сказал послам:

— Где тот из вас, что вместо копья писало надежно держит в руке?

— Сейчас будет, достойный.

— Скажите ему, пусть берет с собой все необходимое для письма.

И когда тот, кто надежно держит писало, прибыл, повелел всем остальным:

— Оставьте меня с ним.

Подождал, пока улеглась тишина, и потом велел писцу класть на папирус все, что скажет.

«Милостивый царь, император непобедимой Византии! — Баян делал вид, что не знает о смерти Тиверия, и обращался к нему, словно к живущему. — Получили мы твое гневное послание к нам и были поражены им, а еще больше расстроены. Твоей милости, пожалуй, известно, что авары, свято соблюдая заключенный с империей договор, сразу и всем народом своим отозвались на клич, который поступил из империи, и грудью встали на защиту ее интересов. Тридцать тысяч воинов аварских, послушавшись твоего мудрого совета, пошли в земли склавинов, подвергли их огню и мечу, да так яростно и повсеместно, что эти склавины вынуждены были слать гонца за гонцом и звать на помощь себе сородичей и своих, которые осмелились воевать города и селения византийские. Кроме этого, идя навстречу пожеланию империи, каганат послал тридцать тысяч воинов против склавинов, что стояли под стенами Фессалоник, и угрожали этому славному городу империи взятием на меч и копье или полной разрухой. Не кто-то другой, авары заставили их уйти оттуда, чем навлекли на себя ярость этого проклятого богами племени и положили в сечах с ними двадцать тысяч своих воинов. Такие жертвы нам не приходилось еще приносить даже во имя собственных интересов. Эти же были принесены на жертвенник империи и во имя покоя и процветания ее народа. Или твоя милость может сказать после этого, что города империи, мир и покой в семье отстоял кто-то другой, кроме аваров? Право, нет. И вместо благодарности и достойного вознаграждения за верную службу имеем гнев и немилость, более того, не желаете уплатить нам, кровью добытые, солиды.

Уведомляем твою милость, вести эти встревожили и без того встревоженный потерями народ наш, и мы не знаем, как будет дальше с нами, будем мы, как жили до сих пор, в мире и в дружбе, или встанем друг против друга, как непримиримые супостаты и будем биться, пока не погасим гнев свой кровью. Неблагодарность империи не раз уже была очевидной. Сейчас она наполнила чашу терпения до предела. И все же сдерживаю гнев свой до времени, и готов обменяться посольствами, однако не позднее, как буду знать:

1. Что Византия немедленно выплатит аварам положенные по службе их восемьдесят тысяч солидов.

2. Что она будет платить в дальнейшем не восемьдесят, а сто тысяч солидов каждое лето, как турмы аварские давно того добиваются.

3. Что империя вернет мне, наконец, супостата моего — короля гепидов Кунимунда и еще одного татя — Воколавра, который, будучи моим подданным и прахом ног моих, позволил себе недостойное поведение с наложницей моей и сейчас скрывается под защитой твоей милости — земли Византийской.

Каган аваров, гепидов и подунайских славян, Баян».

Ответ на это его послание поступил не скоро, зато был более утешительный.

«Великий воин! — писал новый византийский император Маврикий. — Уведомляем тебя и турмы твои, вместе и народ аварский, что империя наша находится сейчас в большой печали: умер император Тиверий. Это печальное событие, надеемся, посеет в сердце твоем сочувствие к покойному и сменит гнев на милость. Мы же, став милостью божьей и с помощью Божией на место предшественника нашего и взяв в это тревожное время бремя императорских обязанностей в землях ромейских, фракийских, иллирийских, итальянских, египетских, варварских, сирийских, армянских и многих других, считаем гнев твой справедливым. Империя признает заслуги турм аварских по спасению земель ее от варваров и тех опустошений, которые несли с собой варвары, поэтому обязуется уплатить аварам все свои долги. Более того, если авары берут на себя обязанность и впредь добросовестно и надежно стоять на страже ее северных рубежей, от этого лета будет платить им не восемьдесят — сто тысяч римских солидов каждое лето. Чтобы эта обязанность как одной, так и второй стороны, приняла узаконенную силу, думаем, нужно обменяться посольствами и подписать соответствующий договор. Что касается короля Кунимунда, то империя уверяет тебя, предводителя аваров, что он находится в наших надежных руках — на острове Родосе и не представляет для тебя силу, которой следует бояться. Вернуть тебе его не можем, поскольку поклялись, в свое время на кресте, взять его коронованную, а значит, освященную Богом особу, под свою надежную защиту.

Упомянутого твоей милостью татя Воколавра разыскиваем. Когда найдем, тут же вышлем тебе для справедливого суда.

Император Византии Маврикий».

Баян остался доволен и тем, что нет уже Тиверия, который осмелился угрожать ему неуплатой субсидий, и что новый император вон как круто повернул в отношении империи к аварам, а удовлетворение сделало его необычайно милостивым и щедрым: покряхтел, выслушав, и повелел выстроить турмы — хочет зачитать то, что пишет император, перед воинами.

Всех не звали — это было бы уж слишком, позвали только старших из родов и тех, что оберегали старших от возможной напасти в пути, так и в стойбище. А все же собралось вон сколько, не только дозваться, взором не всех можно окинуть.

— Авары! — начал зычно, как только мог. — Сыны степей привольных! Справедливость восторжествовала: новый ромейский император покорно кланяется нам за содеянное в сече со склавинами и обещает платить больше, не восемьдесят — сто тысяч римских солидов каждое лето.

Он не удержался все-таки, повелел писцу выйти вперед и зачитать императорское послание. Хотел спросить потом, соглашаются ли служить ромеям на таких условиях, но ему не дали высказаться. Радость довольных турм всколыхнула небо над полем при стойбище, окрестности, примыкавшие к стойбищу, и покрыла собой все, какие родились и не родились еще звуки.

— Слава мудрому Баяну! — слышалось сквозь эту все заглушающую здравицу.

— Слава непревзойденному предводителю в родах аварских!

— Живи века, великий воин!

Видимо, не дождался бы, если бы не поднял меч и не потребовал тишины.

— Не спешите соглашаться, сородичи мои! Знаете же: склавины зачастили в ромейские земли и ходят туда не только на татьбу. Намерены селиться там и поселяются уже. А это серьезные намерения. Да и сила у них немалая. Справимся с такими? Выстоим ли, если придется встать и не пускать?

— Выстоим!

— У них есть еще союзники — анты.

— Ничего! За такие солиды мы не только против славян, против черного поветрия пойдем!

Каган поднимает меч, ждет, охваченный радостью, тишины:

— Так на том и встанем. Посылаю послов своих в Константинополь и повелеваю им: пусть обещанное империей будет скреплено подписью императора.

Договор заключили тем же летом и были немало обнадежены и утешены. Авары тем, что будут, наконец, желанные сто тысяч, ромеи — что угомонили аваров, ибо имеют от них клятву на мече: отныне через Дунай ни один славянин или иной супостат не переступит; империя может быть спокойной за свои северные рубежи.

— Клянусь на кресте, — сказал Маврикий, подписывая договор, — отныне будет так и только так. На этом фундаменте остановимся, на нем и будем возводить обитель согласия и покоя.

В посла аварского, который принимал присягу ромейского императора, не было и тени сомнения, что может быть иначе. Обе стороны вон как довольны согласием, как и принципами и устоями, на которых сводится оно. Поэтому и в каганат возвращался изрядно приподнятым, и кагана и сородичей своих сумел убедить в мысли: будет так, как договорились. А что может быть лучше для сородичей, чем мир и согласие, тем более, после неудачного похода? Шутки разве, двадцать тысяч мужей положили на поле боя. Не убеленных сединами старейшин — мужей. Да хранит Небо от таких походов. Должны угомониться на какое-то время и позаботиться, чтобы на место убитых мужей встали отроки, а на место отроков — новорожденные дети. Поэтому и задымились костры у палаток, закипело кушанье на кострах, разнося по долинам и котловинах Паннонии запах свежей кобылятины, телятины, баранины. А где ароматы кушаний и тепло очагов, там зарождается тепло сердца, как и единство объединенных кровными узами сердец. Мужи хвастались на досуге конями, объезженными и не объезженными еще, жены — детьми, меньшими, старшими и самыми старшими. А еще — достатком, что его приумножают старания рода в стойбище и на выпасе.

Хвала Небу, что посылает согласие и достаток! Хвала кагану, который заботится о родах и так же о согласии между родами! Слава и хвала! Слава и хвала!

Каган не мог не слышать эту хвалу (есть на свете правитель, который полагался бы только на собственные уши, земля слухом полнится, да). А слава не только радовала, она побудила Баяна заботиться, чтобы имя возносилось все выше и выше. Как только пробежала половина следующего лета, а с ней и назначенный договоренностью с Византией день об уплате причитающихся ста тысяч, призвал Таргита и повелел ему:

— Бери лучшую среди верных нам сотню и езжай в Константинополь. Напомни императору, пусть платит, что обещал.

Таргит поклялся, как водится, и отправился за Дунай. И в пути не медлил, но вместо ожидаемых солидов привез очередное, и чуть ли не самое обидное разочарование: империя пожаловалась на трудности, на то, что фиск совершенно опустел по многим причинам (во-первых, не повезло прекратить раздор с персами, а во-вторых, земля совсем обобрана варварами) и воздержалась от уплаты долга до каких пор, им не сказали: аварам тоже. Причастные к поборам, зато неоднозначно намекнули об этом, а потом развели руками и сказали:

— Надо подождать.

Выслушав своего посла, каган сначала удивился, не зная как, дальше засопел и налился кровью.

— Как это понимать? — поинтересовался у Таргита. — За кого они нас принимают, ты спросил?!

И снова поскакали в Константинополь и из Константинополя гонцы.

«Высокий царь! — писал рукой писца своего Баян. — Император земель от восхода до захода солнца. Не помяни меня гневом своим, но знай: неуплата обещанных солидов делает турмы возмущенными, и я не уверен, чем закончится сегодняшний день, что будет завтра. Знаю и верю: государственный фиск Византии может испытывать затруднения, но знай и ты, царь: этому верю лишь я. Народ аварский не хочет верить, он жаждет одного: обещанных солидов и поэтому находится в большом гневе на властителей твоих, на всю империю. Умоляю тебя, умилостиви его уплатой обещанного, если не сейчас, то в конце лета, а чтобы к тому времени он не вскипел гневом и не стал с друга твоим супостатом, уступи ради покоя одной мелочью. Ходит между аваров пересуд, будто константинопольский народ забавляется в часы досуга, или во имя избегания его, цирковыми спектаклями. И больше всего привлекают его в тех спектаклях обученные ловкими надзирателями слоны. Не могли бы подчиненные твоей милости доставить нам хоть одного из таких слонов? Уверен, что это зрелище убаюкало бы гнев, а затем и склонность к возмущению подчиненных моих и, прежде всего, тех, что имеют при себе оружие.

Каган аваров, гепидов, подунайских славян, Баян».

Маврикий, вероятно, не знал, как быть с теми баламутными аварами, и ухватился за выпрошенный каганом слона, как утопающий за соломинку.

— Солиды действительно не можем сейчас оплатить, пусть потом, когда-нибудь, а слона доставим немедленно.

Ему что, повелел и забыл, радовался, наверное, что хоть этим отделался от аваров. А чего стоило его повеление подчиненным и прежде надзирателям, которые должны были доставить слона аж туда — за Дунай?

Говорили-советовались и решили на одном: гнать императоров подарок сухопутьем. Пусть дольше будут отправляться, зато больше будет уверенности, что доставят.

И пошли со слоном через всю Фракию, Мезию и Дакию к месту между Дунаем и Дравой, где стоит великоханское стойбище. Забрали те путешествия ни много ни мало — всю остальное лето и хороший кусок полетья. Погонщики и надзиратели не скрывали усталости и облегченно вздохнули, когда убедились: все-таки доставили кагану заморскую диковинку. А дошло до передачи ее в руки аваров, каган сам вышел посмотреть. Вышел — и оторопел, а потом и поморщился брезгливо.

— Это такое большое чудо? Ведите его обратно. Если я, каган, не вижу в этом чудовище чего-то знатного, воины мои тоже не увидят.

— Зима не за горами! — пытались урезонить погонщики. — Куда денемся с этой тварью?

— Куда хотите, туда и ведите императорский подарок, он мне не нужен. Солиды пусть шлет, плату за пролитую на поле боя кровь.

А платы не было и не было.

«Милостивый государь крупнейшей в мире империи, — в который раз уже напоминал Баян. — Слышим и видим, на северных рубежах земли твоей громоздятся облака: склавины объединяют силу, и немалую. Очень похоже, вновь пойдут за Дунай с семьями, на поселение в землях твоих. Как прикажешь быть, что делать с такими? Встать против них стеной или открыть путь, пусть идут и селятся? Ходят между нами, как и между склавинами, пересуды, будто земли Фракии, как Иллирики, пустуют после многочисленных вторжений и полонений, будто твоя милость может не противоречить поселению, если оно будет мирным, без сечи и татьбы».

Ответ пришел вскоре и был категоричен: никаких поселений; всем, кто отправится за Дунай, путь заслонять и возвращать восвояси. Если же не будут повиноваться, брать на меч и копье.

«Вот как! — зло потешался Баян. — На меч и копье склавинов берите, платы же, как не было, так и нет».

И не замедлил с очередным посланием: «А как же с субсидией? Где наши сто тысяч?»

Внизу же, между прочим, дописал: «Народ византийский поговаривает, будто император спит не на обычном, из дерева, ложе, а на золотом. Не были бы вы ласковы, проявить щедрость свою и прислать кагану аваров хотя бы одно из таких лож?»

Видно было: у Маврикия едва хватает терпения слушать аварского посла, который с некоторых пор находится в Константинополе и достаточно надоел уже с посланиями своего предводителя. И все же с этим вместе у него хватает силы воли слушать, а выслушав, стерпеть: призвал подчиненных и велел им удовлетворить и эту каганову прихоть. Зато следующая императора вывела из равновесия.

— Каган ваш слишком много позволяет себе! — взорвался гневом и бросил послание Баяна со словами: — Никаких субсидий, тем более в сто тысяч солидов! Восьмидесяти не будет, если так!

Кто-кто, а Таргит догадывался, что возмутило Маврикия. В кагановом послании к нему говорилось о том, что повелитель аваров передумал и возвращает подаренное императором ложе. Во-первых, оно не такое уж красивое, хоть и золотое, а во-вторых, что скажут ему, кагану, турмы и предводители турм, когда узнают о таком подарке? Сомнений нет: скажут, каган променял своих родичей на золотое императорское ложе. Поэтому возвращает его и напоминает: империя должна платить, наконец то, что обещала, заключая договор. Если этого не произойдет, авары возьмут свое силой.

«Нелегко будет мне примирить теперь императора с предводителем родов наших, — думал Таргит, оставляя Августион. — А должен, на то послан сюда».

Всякий верующий надеется: вера его восторжествует. Надеялся и Таргит. Но напрасно. Не того хотел Баян. Только услышал из уст гонца, что сказал император ромейский на его требование — оплатить обещанное, повелел созвать турмы и крикнул вовсю ширь уязвленного сердца:

— Авары! Нас снова обманули! Слышали, снова!

— У-у-у! А-а-а! И! — гремели турмы, подняв над собой оружие и угрожая им. Только те, кто стояли ближе к кагану, и могли понять, кто обманул, в чем обманули их. Остальные и так догадывались или заранее знали, поэтому и сотрясали тысячеголосым криком не только ближние, но и дальние окрестности.

— Дети мои! — подливал масла в огонь Баян. — Авары мы или не авары? До каких пор будем ходить в веригах ромейских и будем надругательство терпеть? Один император нарушил данное нам слово, растоптал достоинство наше и нашу честь, сказал, что нам принадлежит лишь то, что принадлежит рабу за верную службу, и второй о том же говорит. До каких пор это будет? Когда и перед кем склоняли мы головы? Разве для того выбились в свое время из турецкого ярма, чтобы надеть себе ромейское? Довольно! Мы не рабы им, чтобы ждать добытое потом и кровью, как милостыню — с протянутой рукой. Не хотят платить обещанных субсидий, пойдем и возьмем их силой. Были вчера супостатами склавинам, сейчас будем друзьями и пойдем на ромеев общей силой. Пусть возмущаются тогда, когда пойдем, пусть увидят, каких солидов и какой крови это им обойдется. Это я вам говорю, ваш каган! Становитесь, плечом к плечу, преумножайте мужество на достойную настоящих воинов доблесть — и на ромеев. Наказание и смерть отступникам! Наказание и смерть!

Турмы не стали требовать у кагана несколько суток для приготовления — они у него всегда готовы. Меч и колчан на боку, копья и лук при седле, пища для коней в поле, а для себя — в чужом доме. Поэтому сразу и отправились в поход. Шли мимо предводителя и клялись: они не опозорят своего имени — славного имени аваров, повелит — Константинополь возьмут на меч и копье. А каган, знай, говорил и говорил им: «Пусть не забывают ромеи, ныне не то время, что прежде. Теперь авары не являются былинкой в поле. Имеют свою землю за Дунаем, имеют соседей-союзников. Я не просто вот так похвалялся привлечь к походу склавинов, как сказал, так и будет, а назреет необходимость привлечь франков — привлеку и франков. Слышали, храбрые авары? Какой бы не была Византия, а она рухнет, это когда-то будет»!

Для защиты стойбищ и людей аварских в Паннонских и гепидских стойбищах Баян оставил кендер-хакана и десять турм. Всех остальных повел на ромеев. В пути уже взял под руку тридцать тысяч и направил их сначала к переправе в Сирмию, а там ромейским берегом — на Сингидун. Апсиху же передал еще тридцать тысяч и повелел пройти паннонским берегом Дуная к Августе и Виминакии, выбрать недалеко от этих крепостей переправу и упасть на них неожиданно и негаданно. Паннонские славяне должны были собраться в это время и присоединиться к походу уже за Дунаем.

Земля стонала под копытами тысяч и тысяч, что шли на Сингидун, или у епарха того крупного города и крепости ромейской на Дунае были настороженны уши и он услышал стон земли заранее, — авары еще до Сингидуна не дошли, как заметили впереди небольшой ромейский разъезд во главе с центурионом и белым полотнищем на укороченном древке.

Каган сдержал жеребца, присмотрелся внимательнее.

«Знают уже, куда отправляюсь и почему отправляюсь. Оно и неудивительно: вон как давно бьем копытами землю за Дунаем. Ну, ну, что скажут епарховы ораторы?»

Когда сблизился с ними, измерил всех пристальным взглядом и потом спросил:

— Кто будете и чего хотите?

— Люди епарха Сифа в Сингидуне, достойный. Прибыли, посланные им, спросить, зачем каган переправился на ромейский берег, куда ведет турмы свои?

— На Сингидун.

Нарочитый Сифа старался быть спокойным и уравновешенным, но голос выдал его.

— С каким намерением?

— Завладеть им и сесть в нем как властелин.

Центуриону явно не верилось, правду говорит или шутит с ним предводитель аваров.

— Насколько нам известно, — заговорил, преодолевая смущение и смятение, — каган в сердечной дружбе с Византией, ибо находится на службе у нее. Почему же он нарушает желанный для обеих сторон покой? Как понимать это и можно ли верить?

— Верь, центурион. Сифу скажи, пусть проявит рассудительность и передаст нам крепость без сопротивления. Веду на нее тридцать турм. Если посмеет запереть передо мной ворота, а тем более разозлит меня напрасными потерями, повелю привязать за ноги и разметать конями по полю. Всех остальных, которые выйдут против меня с мечом, ждет не лучшее.

Сингидун не растворил перед аварами ворот, однако и держался недолго. Не в тот, то в другой день был взят на меч и копье. Довольный этим, каган отдал город на три дня воинам. И пил со всеми, и от пьяных оргий и от дев ромейских не отказывался, как все, разве что по укрытиям сингидунским не шнырял, как другие, добром ромейским не забивал себе голову, зная, о нем другие позаботятся. А когда проспался после хмеля и вспомнил Сифа, воинов его, не до мести было. Прискакали гонцы от Апсиха и сказали: предводитель их велел сообщить, что крепости Августа и Виминакия, города и селения, прилегающие к ним, отныне аварские.

— Хакан-бег спрашивает тебя, повелитель, ты позволяешь идти дальше, на города и селения Дакии?

— Не только разрешаю — повелеваю: пусть пройдет с огнем и мечом по всей Дакии, Нижней Мезии, Скифии. А еще скажите, я пойду рядом — землями Верхней Мезии, Македонии, Фракии. Сойдемся где-то на берегах моря Эвксинского, и когда Небо поспособствует нам, а полон окажется не слишком обременительным, пойдем и на Длинные стены.

На радостях не стал наказывать Сифа и его воинов обещанной казнью. Более того проявил даже к епарху милость свою: позвал и спросил, достойно ли с ним вели победители?

— Останешься здесь же, в Сингидуне, — приказал погодя, — в своем доме и со своей семьей. А в знак благодарности за мою доброту поможешь нашему предводителю в крепости освоиться со стенами и всеми другими оборонительными сооружениями. О твоем возвращении в Константинополь побеседуем после, как завершится наш разговор с императором на многолюдных битвах.

XXVIII

В Константинополь прибывали и прибывали гонцы. Сначала только из Верхней Мезии, Дакии, затем — из Нижней Мезии и Фракии. И все кричали о помощи: идет несметная сила, говорили, и совершает противные здравому смыслу дела; идут варвары, для которых нет ничего святого: грабят и насилуют народ, берут их живность, товар, разоряют, не оставляя камня на камне, города, которые смеют сопротивляться, святые церкви, которые не дают или слишком мало дают золота.

Посеянная ими тревога заставила заговорить о необходимости обороны северных земель сенат, а уже сенаторы вышли на императора и сказали императору:

— Достойный василевс. Другого спасения нет: надо поступиться своим перед персами, заключить с ними мирный договор и бросить когорты войска палатийского на аваров. Будто саранча идут северными землями нашими и оставляют их черными.

— Где именно идут?

— Опустошили Дакию, Верхнюю и Нижнюю Мезию, достали уже и до Фракии. Похоже, что шествуют на стольный город наш — Константинополь.

— Так во всей Иллирике и всей Фракии не найдется силы, которая могла бы закрыть им путь?

— Силы провинциального войска раздроблены, сидят по крепостям и защищают лишь крепости, аваров же идут тучи. Вся орда двинулась на нас, и не только сами авары, паннонские славяне тоже.

— О боже, этого только не хватало!

— Варвары завладели уже городами и крепостями Сингидун, Виминакия, Августа, Ратерия, Акис, Ванония, Доростол. Только палатийское войско и способно справиться с такой силой.

— Будто у нас мала она? — гневался император. — Будто во Фракии, Иллирике, по всей империи нельзя набрать когорты, способные остановить аваров? Где наши стратеги? Почему сидят и ждут не зная чего? Где послы наконец?

У тех, что стояли перед троном и были озабочены бедами империи, застыли от изумления и неловкости лица. Похоже, что не удержатся сейчас и спросят: «А на какие средства? Где взять такие нужные в этом деле солиды?»

Все-таки напомнил кто-то о них или император сам догадался, перевел дыхание и сказал, склоняясь к своим советникам.

— Не знаете, где взять на это солиды? А где всегда берем? Повысить подати, пошлины, потрясти куриалов, торговый и ремесленный люд. Не идут сами с мечом на супостата, тогда пусть платят солиды!

— На это требуется время.

— Кто говорит, что нет? Потребуется. Тогда прибегните пока к церкви, возьмите в храмах Божиих, потом вернем с лихвой.

Ему, видимо, не сиделось, такой, что вскинулся бы, оставил трон и хотя бы рьяной походкой развеял и подавил гнев свой, возмущение, которые так и вырывались из груди, звали к действию.

— Кто есть из стратегов, спрашиваю?

— Коментиол, Каст, Дроктон.

— Зовите их ко мне. Элпидия также.

Последний хорошо известен в империи как посол и муж думающий. Не раз бывал в чужих землях и умел склонять к переговорам, а там и до сердечного согласия правителей многих земель. Это ободрило сенаторов — василевс имеет какие-то многообещающие намерения, раз зовет Элпидия. Помоги ему, Боже, в делах и помыслах его. На это только и остается уповать. Да, так. Пошлет стратегов против аваров — хорошо будет, а пошлет послов к персам или к тем же аварам — еще лучше. Послы или положат конец такому длительному раздору с персами и вернут империи вон как нужные когорты, или затеют с аварами переговоры и задержат их на дальних подступах к Константинополю. А это не такая уж безделица будет.

Ожидание оказалось не очень далеким от истины. Маврикий так и сказал Элпидию, как старшему в посольстве, и Коментиолу, как предводителю похода против аваров:

— Сегодня же собирайте надежное посольство и отправляйтесь к аварам. Уверен, Баянова цель — добиться немедленной уплаты долгов и обязательно в сумме, предусмотренной заключенным между нами договором. Как сами знаете, так и мудрите там, но помните: переговоры должны затянуться по возможности дольше. Примете предложение Баяна тогда уже, когда не принять будет невозможно. Вы же, — обратился к стратегам, — должны как можно целесообразнее воспользоваться каждым днем завоеванием у аваров. Знайте: с персами мы не сможем так быстро помириться. В свое время это произойдет, однако, не сейчас. Сейчас легионы, когорты, манипулы должны искать здесь, в ближайших провинциях. Иду на риск: при себе оставляю только гвардию, в Константинополе — только демотиев. Все остальное, что в метрополии и ближайших провинциях, отдаю вам, стратеги. Все, до последней манипулы. Сплачивайте из них когорты, берите в фиске, что можно взять сейчас или со временем, нанимайте новых легионеров, — как знаете, так и поступайте, однако надо выставить против варваров силу, способную поколебать их турмы и заставить их уйти с нашей земли.

Стратеги долго и, как показалось императору, довольно-таки красноречиво отмалчивались.

— Я требую невозможное? — не выдержал этого молчания Маврикий.

— Когда речь идет о жизни или смерти, — взял на себя смелость ответить императору Дроктон, лангобард по происхождению, — невозможного быть не может. И все же, достойный император, собрать за этакое короткое время силу, равную аварской, не только пять, десять стратегов не смогут.

— А кто сказал, что вас только пять? Вы — предводители легионов, которые выйдут против аваров. В помощь себе берите, кого хотите и сколько хотите.

— Где же они, те легионы?

— Уже сказано, — встал на помощь императору Коментиол — в провинциях. Будет нелишнее, — обернулся, не переводя дыхания, к Маврикию. — Будет, говорю, нелишнее, если ко всему, что будем собирать под свои знамена, позовем и испытанных в сечах с персами когорты. Не говорю: все, имею в виду ту часть их, без которой там, на поле боя с персами, могут пока обойтись. Такие когорты не только усилят созванные и набранные среди провинциального народа легионы, станут образцом для них, когда дойдет до сечи с аварами.

Маврикий слушал настороженно, и, выслушав, сразу переменился в лице.

— А что, — отозвался ободренный, — это мысль. Какую-то часть когорт мы сможем отозвать. Стратеги тоже взбодрились и заговорили наперебой.

— В таком случае, — сказали, — не будем терять времени. В одном хотим быть уверены: у нас будут основания ссылаться на соответствующий эдикт василевса, когда дойдет до формирования легионов и до фиска?

— Эдикт сегодня же будет отправлен тем, кого это касается.

— С нами бог и император! — произнес кто-то из стратегов то, что всегда произносится в завершение разговора с василевсом. Время было идти, и в этот момент напомнил о себе Коментиол.

— Один момент, стратеги. Я не все сказал, что должен сказать василевсу. Пока одни стратеги будут сплачивать легионы, другие будут выходить со сплоченными уже навстречу аварам, позволь мне, император, пойти с посольством нашим к Баяну и присмотреться к нему.

— Тебе, предводителю всего похода?

— А почему бы и нет? Пока посольство не вернется оттуда, сечу с варварами все равно не начнем. Знакомство же произойдет и не будет, думаю, излишне. Кагана прощупаю вблизи и турмы его тоже.

Одни смотрели на Коментиола и удивлялись, другие успели преодолеть удивление и заговорили возбужденно: такого не бывало еще, и почему бы не быть? Свидание с предводителем аваров много значит. Кажется, понимал это и император.

— Пусть будет так. Позаботься только, стратег, чтобы здесь достойно заменил тебя кто-то и делал все, что положено сделать.

Это только повелевать легко: сегодня же посольству отправиться навстречу аварам. Пока собрались и отправились, прошло несколько дней. Коментиол не терял их даром. Всех, кого можно было позвать на бой с аварами в Константинополе, в окрестностях, призвал и собрал в два легиона, поставил во главе одного из них Каста, во главе другого — Мартина и повелел отправиться к месту будущей сечи с аварами — в Филипополь и Адрианополь. Всех других стратегов спровадил в провинции, приказав им сформировать там, на обещанные солиды, новые когорты и немедленно, без промедления, отправлять под командование Каста и Мартина.

— Вам же, — обратился к стратегам, которые шли в Филипополь и Адрианополь, — повелеваю: пока я буду у аваров, и буду вести переговоры с аварами, сделайте из городов этих неприступные крепости и стойте там стеной. Из когорт, которые будут поступать, формируйте новые легионы и заботьтесь об их ратной боеспособности. Каждый день, каждый час используйте для этого. Я постараюсь аваров задержать в Анхиале или где-то еще, пока вы не соберетесь с силами и да поможет нам бог в наших мероприятиях.

Коментиол повернулся на восток и осенил себя крестным знамением. Он знал, на что решается, и потому не без умысла уповал на бога. Воистину правду говорят видавшие виды люди: только тот, кому нечего терять, может решиться на такое. Чтобы хоть на что-то опираться в своих ожиданиях и иметь все же под ногами твердь, послал к стратегам, стоящих против персов, доверенных людей своих, вручив им, кроме эдикта императора, еще и собственное послание, и в том послании описал положение на северских рубежах, как такое, что граничит с катастрофой.

«Против нас поднялись авары и славяне, — писал, не объясняя, какие славяне, и тем умышленно сгущал краски. — На подступах к Константинополю стоит стотысячное аварское войско, а на Дунае собирают силу склавины. Вся надежда на вас, достойные, и на ваши возмужавшие в сечах когорты. Шлите немедленно, и шлите все, что можете прислать. На это уповаю, того только и жду. Опоздание на час может быть непоправимым, а на день — катастрофическим. Император осознает это и потому соглашается: пора примириться с персами, ищет только приличных для империи резонов на такое примирение».

Стратег Коментиол знал: где-где, а на поле боя с персами давно ждут примирения, поэтому не могут не порадоваться, узнав о нем, а довольные всегда щедрее. Может, и не намного, все же больше пришлют когорт, чем все того ожидают.

Так мыслил, будучи в Константинополе, на это полагался и тогда, как уходил из Константинополя. На путях, ведущих к аварам, должен был думать уже о другом: как задержать их на дальних подступах, что сделать, чтобы поверили и раз, и два, и третий?

Первое, что заметил, отправившись в Анхиалу, где уже стоял лагерем каган и верные ему турмы: авары не воспользовались виллами поверженных ромеев, разбили палатки перед собором святого Антония и живут в палатках.

Свидания с каганом в тот день не произошло — где-то он был, чем-то другим занимался.

— Тем лучше, — сказал на это Элпидий и попросил разрешения у стоявших ближе к кагану, разбить где-то неподалеку палатки и отдохнуть с дороги.

Видели, по-другому зажглись глаза кагановых советников, пожалуй, понравилось, что послы византийские не идут в виллы сородичей своих, а уподобляются им, аварам, и поселяются в таких, как и у них жилье.

Пока разбивали палатки, и устраивались, и отдыхали, прошли еще сутки. Авары и дальше не звали.

— Каган знает, что мы императорские послы, — поинтересовались у советников, — что посланы для переговоров?

— Да, так.

— Так хотели бы вести уже их.

— Когда найдет нужным, позовет.

«К лучшему или к худшему это?» — усомнился Элпидий и обратился к своему соратнику и стратегу Коментиолу:

— Что, если Баян затеял что-то неладное и медлит нарочно, чтобы потом сказать: «Поздно вести переговоры, должны были раньше придти»?

— Ничего, — успокоил его Коментиол, — набивает цену себе и только. И пусть набивает, нам не привыкать. Не напрашивайся больше, сиди и молчи.

— Если же не сидится, стратег. Может и такое случиться: пока мы будем отсиживаться здесь, турмы аварские выйдут к Длинной стене и постучат в медные ворота Августиона.

— Если к тому будет идти, нас заранее предупредят. Я предвидел это и оставил своих выведников на путях. По-другому советую поступить: повели челяди щедро накрыть столы и звать к трапезе тех аваров, с которыми успел познакомиться. Во-первых, познакомимся ближе, а во-вторых, что-то выведаем под хмелем.

Элпидий согласился на это. И столы накрыл щедро, и в гости пригласил тех из окружения кагана, кого знал. Но должен был остудить свои намерения и довольно быстро: авары отказались от пиршества.

— Видел? — и перепугано, и недовольно посмотрел предводитель посольства на Коментиола. — Они же что-то затевают или затеяли уже и ждут удобного случая, чтобы прогнать нас, как бродячих псов. Нужно идти и добиваться встречи с каганом.

— Только не сегодня, Элпидий. Раз накрыл столы, садись и трапезничай, во всяком случае, делай вид, будто не опечален тем, что отказались. Думаю, именно этим и поймаем его рано или поздно.

Больше не обращал уже внимания на сидение посла. Снял с себя парадное одеяние, облачился в обычное и сел за трапезу. Один день пил, и веселился, и ходил по стойбищу аварскому или улицам Анхиала и второй тоже. Казалось, и не обращал внимания на то, что ходит между супостатов. Одних только приглашал разделить с ним застолье, с другими и делил его. Аж пока не напомнили:

— Завтра будьте у кагана, — сказали. — Предпочитает выслушать вас, ромейских послов.

Коментиол был, пожалуй, изрядно опухший с перепоя, каган не на Элпидия, на него смотрел и смотрел.

— Сказали мне, что ты императорский стратег?

— Истину сказали.

— И вместе с тем — посол?

— Нет, достойный предводитель, не вместе с тем. Сейчас только посол.

— Почему так? Почему с легионами вышел против меня?

Чувствовал, злорадствует Баян, однако не стал отвечать тем же. Прикинул в уме, чем закончится ромейское посольство у аваров, если даст сердцу волю, и признал целесообразным свести на шутку.

— Потому что множество нас, стратегов, у императора, а легионов мало.

Каган воспринял по-своему и убрал бодряще-веселый вид.

— Это мне нравится. Ей-богу, чуть ли не впервые встречаю посла, который не скрывает истины. Поведай тогда, муж достойный, с чем пришел к нам?

Коментиол не переставал выдавать себя за добродушного.

— Да все с тем же. Василевс расстроен несогласием между империей и аварами и хочет знать, почему это произошло, как могло произойти? Вон, сколько лет жили в согласии и взаимной выгоде, сколько супостатов угомонили, соединяя силы. Теперь — раздор, каган поднял турмы и повел их против повелителя и благодетеля своего, императора Византии. Почему так?

Те, которые знали Коментиола, знали и то, что в велеречивости ему не откажешь. Если не останавливать, будет говорить и говорить. Но на этот раз и он вынужден был умолкнуть: кагану не понравилось что-то в речах его.

— А император не знает, почему произошел раздор?

— К нему всякое доходит, — уклонился Коментиол и не стал говорить то, чего ждал Баян. — Потому и прислал нас, послов своих, чтобы услышали причину раздора из уст твоих.

— Мог бы и не слать, если так. Элпидий заметил: Коментиол заколебался, пора прийти на выручку, и не замедлил подать голос.

— Мой советник и друг в делах посольских не все тебе сказал, предводитель. Мы не только затем встали перед твои глаза, отнимая у тебя время, чтобы узнать причину раздора. Нас прислали сюда положить конец несогласию и походу, который вызвали разногласия. Ну, а кто, обладая такой значимой обязанностью, начинает разговор с конца? Должны знать, прежде всего, причину раздора.

Баян все еще ворочался, видно, тесно ему в его великоханском кресле.

— Если думаете о мире с нами, и предпочитаете вести о том переговоры, — отчеканил слово в слово, — пойдите сначала к своему императору и спросите, до каких пор он будет издеваться над нами самым бессовестным образом. Или мы не вели переговоры уже и не раз, не заключали договор на мир и согласие? А где то, о чем вы клялись на кресте? Почему каждый раз отступаете от обещанного? Юстин Второй хоть откровенный был. Тот так и сказал: «Радуйтесь тому, что живете на нашей земле, и не подать ждите от нас, а лишь то, что дают всякому рабу за верную службу». Тиверий же и Маврикий обещали одно, а делали совсем другое. И прежде, и сейчас. До каких пор будет это? О каких переговорах может идти речь, если вы — клятвопреступники? Кто ходил на склавинов, когда те вторглись в земли империи стотысячной ратью и прошли с мечом и огнем до самой Фессалоники? Кто заставил их бросать нахапанное и убираться восвояси? Мы, авары. А чем отплатила нам за то империя? Не только обещанных ста тысяч, восьмидесяти не платит уже какое лето. Что остается делать нам, аварам, когда с нами обращаются, как с последними рабами? А одно: прийти и взять свое силой.

— Достойный! — видно было, Элпидия не испугали, наоборот, порадовали резоны кагана, и он не только сам подался вперед — руку протянул, будто для братания. — Если это и все несогласия, то стоит ли нам ломать друг о друга копья? Империя в большом затруднении, это правда, фиск ее сильно опустел, но не настолько, чтобы не заплатить каких-то сто тысяч.

— Не сто, а триста! Вы уже третье лето водите нас за нос.

— Пусть триста. Империя вон, какая, найдет, где взять.

— Великий воин! — вырвался со словом и Коментиол. — Если ты поверил мне раз, поверь и второй: согласие возможно. Разве император не поймет, если я приду и скажу ему: сдержим обещанное — и сече с аварами будет положен конец. А еще такое скажу: на поход против них пойдет вдвое, а то и втрое больше, чем на мир. Платим обещанное — и все.

— Надо бы раньше думать так.

— Должны, но что поделаешь, когда забот вон сколько, а император один. Все надеялся, что как-то уладится. Наступит мир с персами — объявятся солиды, а объявятся солиды — и с аварами расплатится. Когда дошло до битвы, теперь иначе мыслит, ей-богу. Как один из послов его, предлагаю прервать переговоры на то время, пока я буду ездить и уговаривать императора. Уверяю тебя, достойный, этой договоренностью положим конец размолвке. Раз и навсегда.

— Договоренность была уже. Нам не договоренность — солиды пусть шлет, прежде всего.

— Я понимаю, так и скажу. Я даже посольство оставлю у тебя как залог, что переговоры между нами не прекращаются, они лишь прерываются на время.

Он так и сделал: оставил Элпидия и всех, кто был с Элпидием, на попечении буйного в гневе кагана, а сам вернулся в Константинополь и стал собирать там когорты, слать во все концы гонцов и выведывать, что делают и сделали уже стратеги. Вести приносили не такие уж печальные: манипулы, когорты объединялись повсеместно и отправились на место будущих боев — до Филипополя и Адрианополя, а где-то через две недели через Константинополь прошли и когорты, присланные стратегами из персидских мест боя.

— С нами и бог, и император! — доложили Коментиолу, — Мартин и Каст собрали уже под руку три полноценных легиона.

— Мало. У аваров вдвое больше.

— Иоанн и Дроктон обещают пополнить их в недалеком времени.

— Все равно мало. Разве не знаете, какое это пополнение? Все нестепные до ратного дела новобранцы.

— Не только. Много и пожилых, тех, что бывали и бывали в сечах. А они не хуже, стратег, тех, что пришли с персидских боев.

— Все это лишь лестные слова, достойный. В крепостях и с этой силой, конечно, усидел. А что будет, если каган обойдет крепости и пойдет на Константинополь? Кого тогда поставим на его пути?

Тридцать тысяч… Разве это та сила, с которой можно выходить против аваров? А что поделаешь? Солидов таких, как хочет каган, в фиске действительно нет. Да и сомневается сенат, он уже остановится. Такой, как Баян, и солиды возьмет и походом пойдет. А что тогда? На какие доходы соберут необходимые легионы? Остается последняя попытка — поставить кагану условие: триста тысяч солидов будут выплачены ему, однако тогда лишь, как он отведет свои турмы за Дунай и согласится подписать договор о ненападении.

«Кто же пойдет с этим к кагану? Наверняка, как честь и совесть, требуют, чтобы шел я. Но на кого возложат поход, если не вернусь из аварского лагеря?… А, что будет, то будет, пойду сообщу императору, как он скажет, так и сделаю».

Маврикий не стал задумываться. Сразу и недвусмысленно повелел: второй раз рисковать не стоит. Достаточно будет гонца, чтобы доставил слова и решение императора Элпидию. А уже Элпидий пусть пойдет и завершит переговоры.

— Если я не явлюсь, каган может догадаться, что его оставляют в дураках, и не согласится на то, что предлагаем.

— Он и так не согласится. Достаточно того, что Элпидия бросаем в пасть этому удаву, тебе нет нужды лезть в нее.

— Тогда воздержимся слать гонца с твоим посланием сейчас. Подождем еще несколько недель, пока я соберу вместе всю нашу силу и удостоверюсь, какая она есть.

Элпидий долго колебался, как ему выйти перед каганом и сказать то, что велено. Но ничего путного так и не надумал. Единственное, на чем мог остановиться и уповать более-менее, — делать вид, будто принес утешительные вести. Ведь император, как бы уже там не было, а соглашается уплатить аварам долг.

Страдал все-таки, проходя в палатку. И не зря. Только заикнулся, что уплачено будет позже, кагана будто из катапульты выбросило.

— Так? — Вскочил из подаренного ими же, ромеями, кресла и встал перед послом, будто гора перед бездной. Сломать палатки. Немедленно! В тот же миг!

Поднялось что-то невероятное. Одни авары вскочили, как ужаленные, и бросились на Элпидия и всех, кто был с ним и в одну минуту выперли их из каганова обиталища, другие, видел, застыли, удивленные, видно, не знали, как им быть.

— Стойте! — силился защищаться Элпидий. — Мы послы великой державы, люди неприкасаемые!

Их не слушали, гнали в поруб и все-таки упаковали туда всех, и не в стенах — бросили в подземелье.

— Варвары! — кричал Элпидий. — Сколько ни учи, сколько не обтесывай их, были и остаются варварами. Постой, бесноватый, наступит наше время, за все поквитаемся.

— Когда наступит? — подал кто-то из посольских голос. — Или ваша милость не знает, что означает это: сломать палатки? Мы обречены, нас велено казнить.

— Не может быть. Не посмеют! — Это варвары, они все могут. Тем более, что сила сейчас на их стороне.

Отозвались и другие. Одни говорили: не надо было затевать эти переговоры, другие шли еще дальше — сетовали на императора Юстиниана, который позвал этих варваров на их беду. Не знал, кого зовет? К антам перестали ходить с татьбой и замирились, видишь, сорок, если не больше лет не сражаются уже. Неужели и со склавинами нельзя было поискать примирения?

Обреченные, как дети, все позволяли себе: поносили усопших императоров, не обходили и живущих. Право, уверены были: им уже все равно. А когда все равно, то чего должны остерегаться? Хоть перед смертью скажут то, что камнем лежит на сердце.

Но поспешили обрекать себя.

Когда верные взяли Элпидия и всех из посольства, которые были с Элпидием, тарханы, особенно те из мужей думающих, что стояли ближе к кагану и почитались больше, чем кто-либо, каганом, обалдели и не решились перечить. Однако до поры до времени. Когда Элпидий и все ромеи оказались вне кагановой палатки, а крики-протесты их слышались еще, хотя и удаленно, кто-то из старших возрастом советников собрался с духом и сказал Баяну:

— Достойный предводитель, я не советовал, бы, делать это.

— Да, так, — заговорили и другие, и довольно дружно. — Не забывай, с кем вышли на бой. Это Византия. Народ ее несчитанный, а пространства необъятные. Есть, кого выставить против нас, есть, где и развернуться. Сегодня ты свободно гуляешь по Фракии, а завтра могут заступить тебе путь, призвать к мечу и копью легионы.

— Дойдет до крайности, — урезонивали и другие, — ромеи замирятся с персами, а город Константина заслонят от тебя. Даже твои храбрые турмы не способны будут положить под копыта такой широкий мир, как Ромелия. Рано или поздно должен будешь уйти за Дунай. Что тогда скажешь и чем оправдаешь то, что казнил на горло ее послов? Все могут простить и забыть тебе, этого — никогда.

— А еще и то помни, Ясноликий: наши послы тоже сидят в Константинополе.

Баян вертелся, будто заведенный, отвечал, лютуя и не подбирая слов в ярости своей, то одному, то другому, наконец, выхватил меч и крикнул таким, какой можно услышать только на поле боя, голосом:

— Я повелел — и повеление свое менять не буду: сломать палатки!

Судьба ромейских послов была, казалось, предрешена. Кто станет возражать такому и подставлять себя под неудержимую ярость. Молчаливые склонились в великоханской палатке, молчаливые и вышли один за другим из палатки.

А все же кто-то взял на себя смелость и шепнул верным: «Не наказывайте ромеев до завтра. Пусть уляжется гнев повелителя, пусть станет спокойным и взвесит все. В покое и мудрые становятся мудрее».

Время оправдало поступок смельчака. На следующий день прискакал из Константинополя гонец от Таргита и уведомил советников, а советники — кагана: все аварское посольство заключено на острове Родос и взято под строгий надзор. Если что-то произойдет с послами от ромеев, его, Таргитова голова, головы всех других из посольства аварского будут насажены на копья и выставлены на посмешище и устрашение при въезде в Константинополь.

Баян думал, как ему быть с послами ромейскими день, думал и второй. А на третий выпустил все-таки из подземелья и сказал, чтобы убирались.

XXIX

Ничто не сдерживало теперь аварские турмы. Каган так и повелел, говоря им: на Константинополь! Идите и берите у ромеев все, что можно взять. А повеление кагана — повеление Неба. Пали после того ромейские крепости Залдапа, Паннасу, Троксум, нависла угроза и над Филипополем и Адрианополем.

Коментиол мог представить себе, какой лютый после всего Баян, а другой силы, которая могла бы угомонить эту ярость, кроме его легионов, нет, и сила не такая уж многочисленная, чтобы брать на себя всех аваров. Надо звать на помощь мысль стратега. Когда она не поможет, ничто другое не спасет уже.

— Что знаете об аварах? — позвал и спросил стратегов своих.

— Немного, достойный. Послухи докладывают: рыскают по Фракии, как голодные волки, ищут хорошей поживы.

— Когда ищут, не сосредоточены, значит.

— Да. Каждая турма действует обособленно, похоже, по своему усмотрению.

— Этим и воспользуемся. Прежде всего, следует, думаю, сбить аварского предводителя с праведного пути. Ты, Каста, иди со своими когортами до горы Эммы и ищи встречи с турмами, что рыскают там. Ты, Мартин, направь свой легион к самому Дунаю, до города Ней. Идти так, чтобы меньше знали про вас, а придя, проявите себя, как можно громче. Я думаю, авары — сплошь конные воины. В наших легионах тоже преобладают они, однако есть и лучники и щитоносцы.

«К лучшему или к худшему это? — спрашивал себя. — Когда придется брать города с высокими и отвесными стенами и вставать лагерем в поле, и щитоносцы, и лучники будут вон как нужны, а когда сойдемся с турмами аваров внезапно, и те, и другие мало что сделают. Тогда потребуются луки и лишь мечники».

Видаки докладывают: турмы Баяна носятся повсюду, сам Баян пока не вышел из Анхиала. Как поведет себя аварский предводитель, когда сойдутся именно там? Засядет за стенами и будет защищать, как все, ворота и стены, или выведет турмы в поле? Здравый смысл стратега говорит: должен бы сидеть за стенами. И все же это говорит смысл просвещенного стратега. Что думает варвар, один бог ведает.

Сколько шел в Анхиал, столько и думал об этом и, придя, как поведет себя в одном случае и как — во втором, а подошел к нему и постучался в ворота — глазам не поверил: ему открыли их и, открыв, сказали: аваров нет в городе, поднялись на рассвете и направились, толочь туманы.

«Вот тебе и варвар, — не поверил себе. — И, как, скажите, я должен понимать его? Узнал, какая сила идет на него, и почувствовал остуду в сердце, или отправился на помощь тем, против которых пошли Каст и Мартин?»

— Куда пошли авары?

— На скифский путь, достойный.

— И все сразу или одни вечером, другие на рассвете?

— Все сразу.

Ясно, значит, и все-таки на скифский путь.

— Послать вслед за аварами выведников, — приказал одному из стратегов. — Узнать, где каган со своими турмами и не спускать глаз. От этого многое зависит. Возможно, вся наша экспедиция.

За таким сборищем всадников, что в турмах кагана, которые шли из Анхиала, не трудно приглядеть. В жаркие годы за ними стояли тучи пыли, а широкая и битая конскими копытами скифская дорога напоминала изуродованную ниву. Нелегко, оказалось, угнаться ромейским легионам, где были и другие, не только конные. Авары удалялись и отдалялись от них. Когда заметили, что за ними идут выведники, засели в глуши на обочине пути и накинули на выведников арканы, а тех, уклонившихся от них, догнали и вырезали. На беду, прошел одной бурной ночью ливень, залил водой путь и скрыл аварские следы. Посланные Коментиолом новые выведники гнали коней скифским трактом день, гнали второй, третий и не обнаружили аваров. Похоже, было, что они воспользовались ливнем и свернули с пути, а куда — поди, узнай теперь.

Коментиол кричал на всех, кто подворачивался под руку, называл простофилями, а совета и утешения от того, как не было и не было. Чтобы не попасть в еще большую беду, должен был встать лагерем и разослать конных по окрестностям, спрашивать народ окольный, не видели недавно отряд татей, не знают ли, куда направились.

Истину люди говорят: ловит рыбак рыбу, а когда-нибудь и рыба его поймает. Кагана с его турмами выведники не встретили — вон слинял где-то, зато наткнулись на кастовых нарочитых, а нарочитые порадовали всех и, прежде всего, Коментиола доброй вестью: легионеры Каста выследили у горы Эмма, неподалеку от города Золдапы, три аварские турмы с полоном и награбленным по ромейским селениям добром и разгромили их до основания. Лишь немногие всадники сумели вырваться из умело наброшенной петли и понесли тревожную весть о безлетье, что постигла непобедимых аваров, в ближайшие, а то и не только в ближайшие турмы. Все остальные либо полегли убитыми, или подняли вверх руки и сами стали пленниками при обозе.

Коментиолу, как предводителю, и не пристало, бы, слишком показывать свою радость. Но кто удержит ее в себе, если прет, словно вода со дна. «Слава победителям!» — хотелось крикнуть, чтобы все слышали и знали: победитель, прежде всего он, потому, что мудро рассудил и заставил аваров забегать по Фракии, уподобляясь испуганным овцам в ненадежном загоне. Удачный умысел предводителя всегда много значил, здесь, в поединке с аварами, и подавно.

— Передайте Касту, — приказал не без пренебрежения, — я рад доблести воинов его легиона. А еще скажите: из-под Золдапы пусть идет, выискивая и громя варваров, до города Нейи — туда, где должен быть Мартин. Я тоже снимаюсь сию минуту и проследую туда. Если поможет бог, там, при Дунае, и сойдемся вместе.

Сказал одно, а сделал другое. Собрал, прежде всего, предводителей когорт и вознес в их глазах Каста. Было это необычное собрание — нечто похожее на маленький пир за победу, поэтому не обошлось без веселого застолья, а за столом — без похвальбы. Подносил братницу — и растекался мыслью по древу, выпивал имеющееся в ней — и снова думал вслух: если все будут такие старательные и будут идти определенными им, предводителем, следами, каган аварский непременно опростоволосится и вынужден будет уйти. Первое, что должны сделать, оставив лагерь, — разыскать кагана Баяна и его турмы. Это альфа и омега всех последующих действий их легионов, залог полной победы, если хотят знать.

Говорил и говорил, о чем думает. А пока думал и хвастался, размышляя, кагана разыскал другой предводитель ромейского легиона — самый молодой среди стратегов Мартин.

Ему менее, чем Касту, везло в пути. Когда и случались авары, то не больше сотни. А то небольшое утешение. Во-первых, безопасные из безопасных были, а во-вторых, перегруженные нахапанным. Брали их, словно кур на насесте. Поэтому и к крепости Нея прибыл без громкой славы. Уж засел у Неи и стал ходить по окрестностям, случалась и крупнее рыбка. А в один вечер прискакали на взмыленных жеребцах выведники — те, что были на дальних от Неи окрестностях, и забили тревогу: по пути, который ведет с полуденного востока к крепости Нея, движется сам Баян с четырьмя турмами. Встрепенулось сердце, встревожилась и мысль. То не шутки: самого кагана шлет судьба. Как же ему быть? Притаиться в крепости, дать аварам возможность подойти, а уж биться с ними или выйти и встать на пути кагана лагерем? Крепость так себе, надежда на ее стены невелика. Остается другое: выйти и встать лагерем, а крепость держать позади, как твердь, которой, в случае чего, можно заслонить себя.

Так задумал стратег, так собирался и поступить. А вышел и расположился — и должен отбросить и это, казалось, твердое уже намерение: подъехали гонцы — те, кого послал следить за передвижением аваров, и сказали: каган становится лагерем на ночлег.

— Настоящим лагерем или всего лишь на ночлег?

— Никаких приготовлений не наблюдается, похоже, только на ночлег.

Матерь божья! Что если это и есть он, третий и наилучший выбор: воспользоваться теменью ночи, мирным сном супостата своего и ударить на него неожиданно, сразу и отовсюду?

Мартин — молодой среди стратегов, а молодости свойственно это: гореть в огне желаний своих, тем более, когда те желания — слава, и не знает удержу. Не поверил гонцам, сам отправился на разведку и решился: подошел ночью к аварскому лагерю и напал на него, когда кагану и его турмам особенно сладко спалось.

Дерзновенность и оправдала себя. Авары не ожидали нападения, да еще такого стремительного и не стали защищаться. Кто мог, тот вырвался на неоседланных жеребцах, кто нет, тот убегал куда видел, чтобы дальше от лагеря, ставший полем боя, и дальше поля боя, что не сулило победы.

Верные не покинули кагана. Встали на защиту своего предводителя стеной и все-таки вытащили его из той круговерти, что завертела всеми на поляне, а поскольку не знали, кто совершил нападение, сколько напавших ночью, засели с Баяном на одном из поросших гущей островов на придунайских озерах и притихли там, дожидаясь дня, а с ним и добрых перемен.

Знал бы стратег Мартин, где скрывается Баян, не гонялся бы за теми, что убегали по сторонам, дождался бы дня и взял бы наиболее беспокойного, из всех беспокойных, варвара без крика и шума, а взял бы предводителя аварских турм, пожалуй, положил бы конец всей их татьбе, а может, и аварам, как племени. По молодости или по каким-то другим причинам не догадался стратег Мартин порыскать на придунайских островах, а каган воспользовался этим, пересидел позор и объявился вскоре там, где не было ромеев. Гнев имел на них нечеловеческий, так и клич не замедлил бросить: «Авары, ко мне!»

Собирались вместе две силы, не сегодня, так завтра должна произойти сеча, которой и ромеи, и авары до сих пор избегали, хотя уверены были: рано или поздно избежать не смогут. Легион Каста объединился с теми, что были с предводителем, а на другой день всех их нашел гонец от Мартина и объявил: ромеи второй раз стали победителями в поединке с аварами, на этот раз верх взят над самим каганом.

Долго и громогласно катились долинами радостные звуки, возносились вверх мечи и копья и сияли радостной новостью лица. Но больше всего радовался сам предводитель ромейских легионов — стратег Коментиол.

— Легионеры! — поднялся на стременах и призвал к тишине. — Мы недалеко от ожидаемого. Когда уже сам каган остался без турм, с остальными справимся. Клятву даю через неделю-другую положим конец нашему походу против аваров.

Ждал и не мог дождаться встречи с самим Мартином — хотелось знать не только последствия, но и подробности погрома. Это же не шутки. Две такие победы и обе без особого ypoна. Так, у горы Эмма, посекли и пленили три турмы и у города Нея четыре. И какие турмы! Надежные, те, которые Баян именует верными.

Свидание с Мартином несколько приглушило, правда, его радость. Мартин абсолютно все подтвердил, что сказал гонец, и должен был признаться, что огляделся позднее и увидел: погибло аваров значительно меньше, чем разбежалось, и больше всего угнетает его, стратега Мартина, так это то, что среди убитых на поляне и за поляной не нашли кагана.

— А ты уверен, что это были турмы кагана?

— Пленные показали это. Да и наши выведники видели, как он становился лагерем.

— Хм. Жаль, если так. Ну, и не печалься. Или с тебя не достаточно и того, что заставил бежать храброго из храбрых и оставил в дураках мудрого среди мудрых.

— Не достаточно, предводитель. Раненый кабан яростнее невредимого.

Коментиол должен был согласиться, особенно позже, когда рожденная победой радость улеглась, а известия об аварах стали вызывать настороженность. Выведники всякий раз вернее и надежнее утверждали: аварские турмы отправляются на Маркианополь. Не иначе как зовут их туда, а если так, зовет каган.

— Этого не может быть! — то ли удивлялся только, или возмущался Мартин. — Что же он не домой, а из дома убегал?

— А если убегал с перепугу? — пошутил кто-то из стратегов.

— И это могло быть, — мыслил вслух Коментиол. — Но, больше всего, появление его в Маркианополе склоняет к другой мысли: именно там сосредоточена аварская сила. Если не в самом Маркианополе, то вблизи от него.

Помолчал секунду и снова к Мартину:

— Ты преследовал его до сих пор, преследуй и дальше. Пошли отряды выведников на все пути и по всем окрестностям. Должны не только видеть, но и точно знать, только ли тех, что рыскают по Мезии, собирает каган, или и тех, что имеет в Паннонии.

— Будет сделано.

Мартин круто повернулся, уходя, и в той его ретивости виделась не только решимость во что бы то ни стало доконать Баяна, а уверенность: все-таки доконает.

«А если и вправду случится такое? — подозрительно забеспокоился Коментиол. — Предводитель он не из худших, а молодость позволяет быть до безумия отважным. Как предстану перед легионерами, особенно перед императором? Не скажут ли: Каст имел над обрами победу, Мартин — тоже. А где был и что делал, чтобы взять верх над аварами, Коментиол? Может быть, пора и нужно было бы уже взять на себя Баяна?… Впрочем, — передумывает, — была бы победа, славу как-то уж поделим».

Знал: Мартин не так быстро справится с тем, что возложил на него, так как должен подумать и определиться, где встать лагерем, чтобы и защита была надежной, и супостата своего не упускать из поля зрения. Надежной крепости поблизости не было.

«Наилучшее действие, — остановился на мысли, — если перекрою проходы в горах. А так, и с каганом не разминусь там, тем более, как вздумает идти к Фракии, и горами подопру себя твердо».

Так и Мартину сказал: «Гонцов шли к горе Эммы». А когда прибыл, и расположился, и осмотрелся, отоспавшись в палатке, не мог не похвалить себя: это то, что надо! Позади вон горы, а в горах зверя всякого, дичи. Охота — его давнее, выверенное за годы утешение. Как не воспользоваться случаем и не быть благодарным случаю за подаренную возможность погулять в горах. Во-первых, утешит себя привольем и досугом, а во-вторых, будет повод собрать веселую компанию, поговорить за трапезой. Не все же посольства и сечи, естеству человеческому и досуг вон как нужен.

Стоило было провести их, ловы и застолья, как «не имел уже и спины». И дней не считал, купаясь в вине и утехах, и о походе и об аварах забыл. Тем более, что и Мартин долго не напоминал о них. Где-то что-то говорили, правда, когда возвращался с гор, однако мелкое и ничтожное. Единожды только и задумался, не стоит ли прислушаться к совету, когда кто-то из стратегов заметил: «Предводитель, мы теряем момент, который может впоследствии не повториться. Так как даем кагану возможность собраться и быть сильным в походе против нас. Может, следовало бы ударить по нему, пока турмы рассеяны, а страх, что нагнал на него Мартин, сидит еще в пятках?» Задуматься задумался, а вынести справедливые выводы из этого не счел нужным. «Маркианополь, — сказал советникам, — мощная крепость, кагана за теми стенами не так просто взять».

Утешил ли советников, не ведает. Себя, наверное, утешил, ибо снова отправился в горы, гонялся за зверем, делил со стратегами застолье после охоты. Пока не грянул гром. Мартин не гонцов послал уже, а сам посетил одним вечером и забил тревогу: каган оставил Маркианополь, похоже, что направляется в горы, прямо на ромейский лагерь.

— Сколько же у него турм? Какова его сила?

— Точно не знаю, а чтобы померяться с нами, думаю, хватит. Ибо не только тех ведет, что носились по Мезии, из Паннонии тоже позвал.

Коментиол побледнел на лицо и не замедлил предъявить Мартину свое недовольство.

— И ты только сейчас говоришь мне про это? Почему раньше не сообщил? Почему сам не встал на пути идущим из Паннонии, позволил им соединиться с каганом?

— Потому что узнал тогда уже, когда были под Маркианополем. Кто мог знать заранее, что будут идти?

«Проклятье! Как же это могло случиться? Баян давно позвал помощь из Паннонии или теперь уже успел позвать?»

— Ты уверен, что идут на нас?

— Если бы шли в Паннонию, давно свернули бы на другой путь.

— Через реку не переправились еще?

— Нет, хотя и недалеко уже от нее. Я повелел своим когортам встать там заслоном, на месте возможной переправы, и рубиться.

— Разумно и все же этого не достаточно. Мы успеем еще перейти на противоположный берег?

— Почему нет? Хотя поспешить и не помешает.

— Тогда так и сделаем. Занятые тобой позиции усилят мои когорты. Каст переправится где-то в стороне от нас и обров на противоположный берег — по одну и другую руку. Если получится так, как мыслим, и обры увязнут в настоящей сече, ударим на них с одной и с другой стороны. Удар тот будет неожиданным и посеет страх, заставит аваров отступать, а с теми, что будут отступать, справимся и меньшими, чем у нашего супостата, силами.

Выведники заранее доложили Баяну: ромеи засели по другую сторону реки, сделали завалы и ждут, когда он пойдет на них. Этого надо было ожидать и все же холодом повеяло, когда услышал. Легкой победы над такими, засевшими, не будет. Перед рекой и на реке встретят стрелами, там, на завалах, — мечами и копьями. А еще и конные есть где-то… Нет, нужно сначала узнать, какая перед ним сила, а уж тогда решаться на что-то. Правду говоря, его турмам не привыкать навалом идти на супостата и преодолевать его силой, а уж было время и возможность убедиться: хитрость всегда надежнее силы и крови требует меньше.

Недолго колебался аварский предводитель, повелел разбить против ромеев лагерь. Пока был там где-то, у переправы, сзади успела вырасти великоханская палатка, рядом с ним встали и другие палатки. Забегали, засуетились, ясное дело, и те, что угождают кагану. Но чем-то недоволен он вернулся от реки. Еще до того, как зайти в палатку и сесть в палатке, какая-то муха укусила его. Подошел, осмотрелся и возмутился, а возмутившись, набросился на всех — и тех, которые ставили палатку, и тех, что сопровождали.

— Ослы неотесанные! Куры безмозглые! — кричал, выкатив глаза. — Где вы поставили палатку? Не знаете разве: из шатра должно быть видно все поле боя. Все, и то, где стоят наши турмы, и то, где стоят ромейские легионы.

— Где найдем такое место, когда наш берег низменный?

— Так зачем ставите? Зачем, спрашиваю?

Метал громы и рыскал глазами, видно, искал место, на которое можно было бы показать, как на выгодное, а поскольку не находил такого, еще больше злился. Наконец сел на жеребца и поскакал в ту сторону, где турмы. К палатке не вернулся уже, другие подъехали и сказали:

— Ясноликий повелел сниматься и отправиться вон в тот лес.

— Так, может, стоит дождаться ночи?

— А это не ночь? Пока сломаете палатки и сложите все, что при палатках, в телеги, кромешная тьма будет. Каган, чтобы знали, поэтому и начинает с вас, все остальные действительно уходят ночью.

Когда и куда уйдут из леса, для всех, кроме Баяна, осталось тайной. Вероятно, удостоверился предводитель: ромеи имеют своих послухов в его лагере; все, что задумывает, если не в тот же, то на следующий день становится достоянием супостата и предваряется. Поэтому и решился: чтобы перехитрить Коментиола и явиться перед ним неожиданно и негаданно, утаить свои намерения. Только там, в лесу, и перед самым походом скажет тарханам: идите туда и сделайте это. А уж как пойдут (опять-таки тайно) послухи ромейские не успеют выйти из лагеря и предупредить своих. То без сомнения, то наверняка.

Изрядно уверовав, видимо, в непогрешимость своих намерений, радовал себя уже надеждою: на этот раз не ромеи его, а он заманит ромеев в перевесище. А случилось же противное: там, куда он отправил в темный вечер свои турмы стоял наготове и ждал удобного момента легион Каста.

Как случилось, что его никто не присмотрел перед этим, про то так же никто ничего не мог сказать. На умиротворенные будущим преимуществом и потому доверчиво беспечные турмы его посыпались тучи стрел. Неожиданность встревожила передних, передние развернули коней (по крайней мере, кто мог еще развернуть) и не стали ждать, что скажут предводители, погнали в обратный путь. Отчего, не все и не сразу поняли. Так получилась сутолока, а сутолока добавила всем страха, а страх — желание: рви копыта и беги, пока не поздно. Тем более, что оттуда, от леса, слышались уже призывные трубы — сигнал всадникам настигнуть супостата и взять на меч и копье.

Кто будет допытываться в такой потасовке, что делать. Бежали, куда видели. Одни — за предводителями, другие — всего лишь за теми, кто видели перед собой простор и надеялись: он спасет, если воспользуются темнотой и уйдут от погони.

Среди всех прочих бежали и верные, а между верных — и он, Баян. Единственное, что успел понять: таких перепуганных следует удержать, и дать какой-то порядок должен. Не будет порядка — будет еще хуже, нежели произошло. Ромеи ничего не делают наполовину, они, когда замышляют что-то, то замышляют с дальним прицелом. Турмы ведь прут в противоположную сторону, до противоположного леса. Что если и там — свои перевесища?

Из кожи лез, чтобы вырваться вперед, то и делал, что повелевал верным:

— Станьте во главе турм и отверните их от леса, к которому стремятся. Там — очередная ловушка. Не в лесу — в поле наше спасение.

Дошел его клик-взывание к турмам или турмы сами боялись теперь леса, как огня, и на клич обратили внимание, и за теми, которые вели вперед, пошли. Вот только не досчитались многих, когда рассвело. Разбежались в страхе перед ромеями по ближним и дальним полям, по оврагам и котловинам, лесам и перелескам. Это придало Баяну неприятностей, а неприятности вместе с позором, потерпевшего через собственную несообразительность, и совсем туманили ум.

— Как это могло случиться? — кричал на верных.

— Ночь была, предводитель. Могли ли видеть всех и повелевать всем?

— Вы никогда ничего не видите. Скачите во все концы, как знаете, так и действуйте, а турмы должны быть при мне. Все и немедленно! Не все потеряно. Я еще покажу им, — кивал на ромеев, — истинную ратную уловку. Баяна захотели перехитрить. Вот видели? — показал нагайку.

Что задумал, только он знал. А что-то задумал, когда хвалился. Потому что похвальбу от него редко слышали. Отмалчивался, и повелел действовать, и следил, чтобы те, что выполняли его волю и осуществляли задуманное, поступали так, как задумал. Сейчас уже не узнавали Баяна. И говорил больше, чем когда-либо, и на месте не мог усидеть. Неужели позор, постигший дважды подряд, допекал так?

Турмы собирались долго, но, все же, собирались. И это успокоило, наконец, Баяна. Выехал на пригорок, с которого открывалась оставленная за ночь даль, и пристально смотрел на нее. А через некоторое время позвал к себе и выведников.

— Скачите туда, — показал нагайкой в один конец, — и туда, — показал в другой. — Осмотрите, кто стоит против нас в лесу, где те, что стояли, сколько их. Помните, должны знать точно.

Гнев ненадолго оставил его. Вернулись некоторые тарханы — и снова разъярился.

— Болваны! — кричал. — Ни на кого положиться нельзя. Сколько говорил: шлите по сторонам выведников, знайте, что творится вокруг!

Те, которые готовили для кагана блюда и заботились, чтобы был сыт в походе, хвастались верным:

— И о еде забыл Ясноликий.

— А вы напомните.

— Пробовали. Гонит от себя, слушать не хочет.

— Потому что такого еще не бывало с нами, — пояснил кто-то из свидетелей этого разговора, — Шутки ли, как дважды подряд ромеи заставляли бежать, куда глаза глядят. И кого, самого Ясноликого!

— Он не простит им этого.

— Да так, когда дойдет до того, что возьмет верх над ними, дорого поплатятся за этот позор.

— Это все тот Коментиол. Надо было тогда еще взять в колодки, как был с посольством.

Тем не менее, выведники другое доложили кагану: не Коментиол заставил его бежать вчерашним вечером — Каст, тот самый, который разгромил их турмы у горы Эмма и забрал плен.

— Сколько с ним когорт? Где стоят другие ромеи?

— Коментиол и Мартин по другую сторону реки. Кажется, как стояли, так и стоят.

— Мне не то докладывайте, что кажется, а то, что есть! — рявкнул на выведников. — Довольно кормить догадками, наелся уже!

Опять отправились те, кому положено делать это, ближе к ромейскому лагерю выведывать, где ромеи, сколько ромеев, что замышляют, пользуясь тем, что авары отступили. Пока не убедились: Каст не вернулся в ромейский лагерь по другую сторону реки, все еще находится здесь и не собирается преследовать его, кагана.

«Вот здесь мы тебя схапаем, голубчик», — пообещал Баян и не без видимого удовольствия стал повелевать тарханам, кому засесть по одну сторону и следить за перемещением Каста, кому — по другую, кому изображать из себя таких, будто перепуганы, столкнувшись с ромеями, и возвращаются к Маркианополю, под защиту крепостных стен.

Умысел этот, кажется, ускорял желаемое. Гонцы доложили: ромейские выведники идут следом за отходящими.

— Не мешайте им, пусть идут, пусть выведывают и оповещают своих, где мы, что делаем.

А сам уходил и уходил. Где-то в полдень повелел турмам остановиться и делать все, что делают, когда собираются на ночь.

И снова прискакали гонцы от оставленных в засаде турм.

— Ромейские выведники, — сказали, — были у Каста, и тот протрубил путь.

— Пусть трубит, не мешайте. Когда же пойдет на нас, отрежьте его от Коментиола и Мартина, не дайте поступить помощи. Все остальное без вас сделаем.

Решаясь на это «все остальное», Баян так себе думал: «Пусть мизерной будет моя победа над ромеями, однако она должна быть. Иначе турмы изверятся в моей способности, как предводителя, как и в своей. А отчаявшись, убоятся ромеев, будут отступать, и отступать перед ними, пока не окажутся за Дунаем».

Повелел, где кому встать, как вести себя — и волновался, ждал очередных сведений — и опять волновался: только бы случилось так, как задумал себе, лишь бы было!

Всякому ожиданию наступает конец, как и всякому волнению. Наступил он и у Баяна. Движимый очередным соблазном взять еще один и, может, решающий верх над аварами, Каст погнался уже вслед за Баяном и не заметил, как оказался в расставленных для него сетях. Замышлял подойти ночью и напасть на аварский лагерь тучей, а обернулось так, что авары напали на него в урочное время — когда заря благословила рассвет. Когорты успели развернуться и встать напротив. Но что могли сделать, когда они налетели конные и так стремительно. Метали стрелы, метали копья, казалось, и не редели. Перли и перли. Всяк отстаивал себя.

Авары же напирали и напирали отовсюду, затопили валы и заливали собой поле боя. Каст пробился было с остатками, потратил такие усилия, пришел и быстро, но все напрасно, угодил в петлю, и петлю надежную. Пришлось выбросить белое полотнище на копье и там остаться. Когда подвели и поставили перед ним, каганом, правда, кто такой ромей перед ним.

Каст опустил вниз глаза и молчал. Видел же: поле боя устелено трупами его легионеров, а то действительно не только винил Мартина с турмами Баяна, что совершил вчера.

— Торжествует тот, предводитель, — сказал, наконец, кто торжествует последний, над остальными.

Может, и не Коментиол, может, кто-то другой. Не надо было поднимать руку на империю.

Говорил так себе, чтобы похвастаться, а будто в воду глядишь. Коментиол так был слишком поражен разгромом Каста, что убоялся дальнейшей встречи с аварами в открытом поле и, оставив узкие проходы в горах, спрятался за единственными стенами Адрианополя и Филипополя. В той тесной долине, правдиво говоря, неожиданный и негаданный маневр его открыл Баяну путь во Фракию. И изрядно способствовал восстановлению в аварских турмах ратной отваги. Как же, их испугались сами ромеи, им снова вольготно идти в ромейские земли и брать у ромеев то, чего не взяли в прошлый раз. А такая вольготность — величайшее утешение для всякого авара. Обчищали начисто оставленные недавно поселки, города — и славили своего мудрого кагана, брали на меч и копье новые — и снова славили и величали великим воином, повелителем из повелителей. Только сам повелитель не занимался теми утехами. Был сосредоточенно задумчивый и строгий, кричал на верных и повелел верным: делайте то и то, дайте сведения и проверьте их достоверность. А когда проверяли, снова говорил:

— Узнайте, как отнеслась империя к бегству Коментиола из-под горы Эммы, к потере Аперии, Ираклеи, Чурула.

— Молчит империя, Ясноликий, онемели в империи.

— Неправда это — сердился. — Не верю, чтобы молчала. Адрианополь — последняя Ромейская застава во Фракии. Дальше — Длинная стена, а за Длинной стеной — Константинополь. Думаете, император не понимает, что такое потеря Адрианополя? Думаете, не заботится, чтобы не потеряли его?

Не то смущало Баяна, что ходил уже на стены Адрианополя и не смог взять их. С Адрианополя, как и с Филипополя, Коментиолу уже некуда отступать. А если так, почему он не стал защищать узкие проходы в горах и отправился чуть ли не до Длинных стен? Не в Анхиал и не куда-нибудь еще, все-таки в Адрианополь. Да очень испугался и не знал от страха, что делает? Пустое. Но хитрая лиса невзначай не оставит выгодные рубежи. Что-то скрывается за тем его вывертом, и, наверное, важное.

Ждал видаков своих с развилок — и старался понять, что скрывается, слушал их сведения — и снова думал. А разгадки не было и не было.

«Не обойти нам Адрианополь?» — родилась смелая мысль и все же не стала повелением для всех: может обернуться так, что аварские турмы пойдут на Константинополь, а Коментиол выйдет из Адрианополя и ударит неожиданно на них. Остается одно, пожалуй: посечь его вместе с когортами в Адрианополе. Когда то случится, все ромейские замыслы, даже самые мудрые из них, пойдут прахом. Само же взятие Адрианополя нагонит такого страха, что и Длинная стена перестанет быть надежной.

Баян резко отклонил завесу и велел тем, что стояли по другую сторону палатки:

— Хакан-бега ко мне.

Двое суток готовились авары к осаде ромейской крепости. Сама же осада должна была начаться на третий день. Но не началась. Рано утром, когда аварский лагерь спал еще, на него пошли ромейские когорты — не те, что защищали себя в Адрианополе, а пришедшие на помощь Коментиолу со стороны Филипополя и Аркадионополя. Где-то потом уже Баян узнал: то легионы Иоанна, Мартина и Дроктона. Тогда, во время нападения, не до того было, пришлось садиться в седло в чем спал и гнать жеребца туда, куда гнали все его уцелевшие после неожиданного вторжения и разгрома турмы.

На этот раз не собрал их уже вместе и не предстал перед ромеями заслоном. Уходил и уходил, преследуемый Коментиолом и напастями, что валились на него, словно снег на незащищенную голову, пока Дунай не защитил его и от преследования, и от напастей.

XXX

Сыновья стояли перед больной, вон как высушенной годами матерью, будто дубы на соколиновысокой опушке, один крепче другого. Оно и не удивительно, все молодые, при полной мужественной силе. Только Добролику на четвертый десяток свернуло, другим нет и тридцати. А уж что хороши собой, то ой, буквально все мамины крапинки собрали.

— Садитесь, дети мои. Садитесь и скажите, как живете-можете в своих волостях, в круговороте обязанностей семейных и родовых.

Мерила их пронизанными грустью и немощью глазами и думала: то ли такие слишком усердные были их с Волотом желания, такая искренняя правда велась между ними: как хотели оба, так и произошло. Велел Волот: народить матери Тиверии и княжеском роду на Тиверии сынов-соколов — и родила, шестерым дала жизнь; говорил, когда ласкал в слюбном ложе: «Хочу, ладо мое несравненное, чтобы дети наши родились похожими ликом на тебя, наилучшую из всех Миловид, а ростом и доблестью ратной удались в меня», — так и есть. Вот какие доброликие они, сыны ихние, и какие высокие и сильные собой. Действительно, подопрут собой горы и удержат, встанут по краям рубежей земли Тиверской — и никого не пустят. Как не радоваться таким и не гордиться такими?

— Сами, жены ваши, дети живы-здоровы?

— Да, что нам будет? Лета не одолели еще. А если так, откуда взяться немощи? Скажите лучше, как вы тут? Грусть, видим, не покидает нашу маму.

— Страдания, дети мои, мне уже не прогнать, а за все остальное спаси бог. Живу вами и вашим благополучием. О Радимке ничего не слышали? Где сейчас? Когда возвращается в Тиверию?

— От кого же могли слышать, матушка пригожая, пока сам не возвратится, ничего не будем знать.

— А гости заморские разве не ходят в Черн?

— Гости ходят, да мелкие, не из тех, что знают все и всех.

Покачивает, сокрушаясь, головой, а тем временем думает, как, действительно, плохо, что не может знать, где сейчас старший ее, тот, который сел после отца на отчий стол и взял на себя бремя княжения. Много воды утекло с тех пор в Днестре, еще больше — в Дунае. А за водой и годами уплывают люди, один за другим уходят. Вон сколько не досчитывается уже. Последовал за князем своим его собрат и лучший помощник в делах земли Тиверской Стодорко, еще раньше не стало Чужкрая, Кушты, Ближика, Бортника, постарел, хотя и не оставил ратную службу в стольном городе Тиверии, Власт. Да, тогда, как вече посадило на княжеский стол Радима, а Стодорко пошел в Ирий, воеводой в Черне стал он же, а предводителем дружины тиверской младший сын ее и брат Радима Добролик. Данко и Велемудр выросли за это время до сотников, имеют, как и старшие два, жен, детей, свои терема и свои волости при теремах. Не останется обделенным и наименьший — Остромир. Лишь тот, Светозарко, не имеет своего пристанища, и, кто знает, будет ли иметь его. Десятое лето проходит, как ушел к ромеям по науке, а все не возвращается. Или такая соблазнительная она ему, эта наука, такая затяжная? Хотя бы весточку подал.

— Держитесь брата князя, дети мои, — поучает тех четырех, что при ней, — и своей земли, они не дадут вас в обиду. Отец так хотел, чтобы вы были опорой для стола и нашего рода, а еще для земли Тиверской.

— Мы будем держаться, да будет ли держаться Радим нас? — робко, однако довольно прозрачно намекает Данко.

— Почему так?

— Просил я, чтобы и меня взял за море, чтобы и я привыкал, как сбывать пушнину, знал, где лучше сбывать. Слушать не захотел. «У тебя есть обязанность, — сказал, — и стой при ней».

— И правду сказал, сынок. Плохо будет, если каждый из вас будет делать то, что вздумается. Обязанность есть обязанность.

— А если она не по душе мне? Если меня море, на торги влечет?

— Вернется Радим, побеседуем об этом с ним. Самому же не гоже делать против его воли. Воля князя — закон для всех, для брата тоже. Кто знает, может, и к лучшему будет, если один из вас князем на столе будет сидеть, порядок земле и людям давать, другой торги вести, еще другой дружину будет собирать и заботиться, чтобы была обучена делу ратному, чтобы готовыми были встать против супостата и защитить землю от напасти.

— То и делаем, мама Миловида, — поспешил успокоить Добролик. — Нас много, а земля одна. Каждый должен искать в ней свое место и помнить, что заботится о ней не только князь; вместе с князем думают и братья его. С этим, собственно, и пришли к вам, мама наша ласковая: чтобы заверили в том Радима и сказали Радиму, пусть не берет всего на себя, надорваться может.

— Думаешь, он не доверяет вам?

— Да не думаю, ибо имею его, доверие, и немалое. А вот Данко прав: должен не сам отправляться с мехами в Томы, а взять его с собой, чтобы потом перепоручить это дело; должен не сам на обратном пути заворачивать к кутригурам и выбирать коней для дружины, а Велемудра послать. Так ли уж молод он, что не справился бы?

Отрадно матери. Отрадно, потому что правдиво мыслят дети ее, так, как сама того хочет, как отец их хотел. Тем не менее, и печаль закрадывается в сердце: еще один рвется за море. Не многовато ли это? Или с нее мало Светозарки? Ой, светоньки! Сейчас уже сердце обливается кровью, не зная, где Светозар, что с ним? А как будет, если и Данко отправится за море, милостивы чужие края и будет растрачивать свой век по чужим краям? Или привыкнет к тому и в состоянии ли будет привыкнуть? Ей-богу, это и будет, пожалуй, то, что укоротит ей, матери, век, как укоротило в свое время Божейке.

Пока была с детьми, старалась не показывать печали. Угощала их (правдивее, другим велела угощать) и делала вид, что счастлива среди них, а уехали с Соколиной Вежи, вновь отлеживала болезни свои и сновала невидимую нить материнской тоски. А еще жаловалась неоднократно: почему это так? Что-то плохое чувствует ее сердце? Это Обида обсела уже его и стучится к нему? «Боже, отведи и заступи! — молится усердно. — Не дай повторить судьбу той, перед которой я провинилась в свое время — перед Божейковой мамой. Или моя вина такая большая и страшная, чтобы наказывать меня ее казнью. Я же не по злой воле отмалчивалась и лето, и второе, и третье. Я искала Божейку и страдала не менее, чем его мама!»

И убивалась, и плакала, и уверена была: ей не так просто не по себе, что-то неладно со Светозарком. Материнское сердце не ошибается, чувствуя беду своих детей.

Оно действительно не ошибалось. Очень вероятно, что на долю княгини Миловиды не пришлось бы еще одного, раз уже пережитого безлетья, что та ее печаль — сын Светозарко — давно вернулся бы в рубежи родной земли, и утешил бы всех своим возвращением, а еще тем, что добился своего — стал ученым мужем, отмеченным вниманием самого императора и двумя титулами — эскулапа и стольника, подаренными после учебы в школе высших наук, если бы светлая волна удовольствия достигнутым не вознесла его слишком высоко, а вознесши, не отбила себя. Говорили ему: жди, где-то летом будут идти в Тиверию лодьи с товарами, подкинешь несколько солидов навикулярию и будешь дома. Где там, слушать не захотел: когда это пойдут лодьи и или пойдут ли вообще. Говорили: неспокойно во фракийских горах и мезийских долинах, авары промышляют нечестными промыслами, — нет, отмахнулся, разве аварам нужен тот, у кого ветер гуляет в карманах. Приобрел на последние солиды жеребца с седлом, перекинул через плечо гусли и пошел скифским трактом до Дуная. Уверен был: такому все пути открыты. Лето сейчас, где встал, там и попас жеребца, напоил водой, а попасши и напоив — может отправиться далее. От ночлега на берегу озера или реки до ночлега и от отдыха на обочине тракта до отдыха. О себе тоже меньше всего думал. Имел гусли за плечами и голову на плечах, набитую дословно осведомленностью с «Илиадой» и «Одиссеей», а еще высшими науками, познаниями по системе «тривиум» и «квадривиум». Одним прочитал что-то на месте отдыха — и удостоился кушанья, другим спел, играя на гуслях, растолковал, правильно ли написал жалобу — и снова удостоился, иных вылечил травами, что везет в Тиверию, или другими лекарствами, которые советуют отцы медицины Гиппократ и Гален, — и тоже не был в обиде. Всего лишь котомки имеет при себе и несколько книг в котомках, а вес их таков, что и определить невозможно. Один сборник Гиппократа чего стоит. А «Илиада», а «Одиссея»? A «Corpus juris civitas»? Да, такие не только неделю-две, весь назначенный богами век могут кормить. И не только его, Светозара с Тиверией, — народ земной.

Первые несколько дней он не думал о пище — были припасы в той половине котомки, державшейся на лошадиной спине слева, последующие — перебивался то этим, то тем, пока не подвернулась возможность: ехал мимо поля и наткнулся на человеческую беду — опрометчивые жнецы поразили своей собрата, да так, что кровь текла из раны. Увидел это (шумели вокруг раненного при тракте) и не стал допытываться, что и как, соскочил с жеребца, попросил, чтобы дали что-то перевязать ногу выше пораженного места, и тогда уже, как остановил более-менее кровотечение, приложил подорожник и перевязал рану полотном, что подала ему жена раненного. Его обступили, стали спрашивать, кто, откуда, не эскулап ли он?

— Да, он, — улыбнулся.

— Так оставайся, молодец, у нас, хотя бы на время. В поле, как видишь, жатва, народ томится под солнцем, а пособить некому.

Видимо, не согласился бы, поехал дальше, но жена раненного вцепилась в стремя и не отпускала уже, пока не умолила.

— Взгляни, молодец, — говорила. — Сжалься и останься. Кто пособит мужу моему без тебя? Умрет же. Видит бог, умрет, если покинешь.

Что скажешь такой? Ногу перетянул слишком. Кто ослабит погодя так, как положено? Пришлось поступиться своим, а уж как уступил, то остался не на день и не на два — пока не обошел и не помог всем слабым в их селении.

Зато в путь проводили как достойного. И еды, сладостей всяких наложили столько, что до самого Черна хватило, и напутственным словом не поскупились.

— Неспокойно на путях ныне — сказали, — Будь осторожен. На ночь становись вовремя и только в селениях, к людям приставая. Сначала прислушайся, что говорят они, а потом уже думай, отправиться ли и как отправиться далее.

Растроган был тем. Ей-богу, будто не чужие это люди. Не знал бы, что там, за Дунаем, есть еще роднее, пожалуй, и не пошел бы от них. Ведь чего надо мужу, кроме убежища и привязанности сердечной, жены и детей? А здесь имел бы их. Всего неделю побыл, а видел и знает: наверняка было бы.

Остановил жеребца, оглянулся еще раз на селение и улыбнулся. Опомнись, молодец. Или жена и убежище — самая большая отрада? Неужели не понимаешь: песня сманивает тебя больше убежища, путешествие — слаще жены. Когда-то это было; не усидел через тот соблазн при маме, теперь же, как окинул духовным зрением мир и узнал, что такое тайна непознанного в мире, усидеть и подавно не сможешь.

Чем ближе подъезжал к Мезийским долинам, тем пустыннее было на путях и тревожнее в селениях. Хорошо, если попадалась река или сбегали с гор ручьи. И жеребца поил в них, и сам утолял жажду. В селениях и люди редко попадались на глаза, и к народу не мог достучаться: у всех заперты ворота, всем безразличен его зов подать помощь путнику. О ночлеге и говорить нечего.

— Что случилось? — подстерег уже одного и придержал за полы. — В селении мор?

— Нет еще, и грядет такой. Авары неподалеку, не сегодня, то завтра будут.

— Ну и что?

Фракиец обернулся, уходя уже, и уставился на Светозара, будто на того, кто упал с неба.

— А то, что это идет погибель наша.

Не спрашивал больше, вернее, не успел спросить: тот, кого задержал, был уже далеко. А хотелось узнать все-таки, почему испуган так? Неужели там, впереди, против обров, не стоят императорские легионы?

Что же ему делать, чужому среди чужих? Найти искреннее человеческое сердце и напроситься на постой или ехать и не обращать внимания на обров? Было бы лучше и безопаснее встать на постой, но к кому попроситься?

«Буду ехать, пока едется. Может, там, впереди, доверчивее попадутся люди», — понадеялся и тронулся. А зря: уже за поселком оказался лицом к лицу с воинами при оружии и в странном, невиданном доселе наряде.

— Кто такой? — обступили и спросили угрожающе-строго. — Откуда отправляешься? Куда отправляешься?

Догадался: это и есть они, обры. Да, имеют похожее на гуннский наряд, заплетенные в две косы и свешенные наперед волосы.

— Эскулап, — представился так, как называют в Византии тех, кто лечит людей. — А отправляюсь на Анхиал, Томы. Народ изнывает там от немощи, язв, звали приехать и оказать помощь.

— Пойдешь с нами.

Позднее догадался: то были видаки кагана. Ибо водили и водили его рыская по окрестностям, а привели все-таки к кагану.

Снова спрашивали: кто, откуда, видел ли вблизи ромейские когорты, а если видел, то где? Говорил, как есть: от самого Константинополя отправился, а нигде не видел воинов ромейских. В одном слукавил: не признался, что он ант, держит путь за Дунай, в свою землю. Столько плохого был наслышан от мамы Миловиды, от всех кровных и некровных об обрах, что не решился назваться настоящим именем и, кто знает, не вдруг толкнул себя на губительную стезю: услышав, что пленный из тех, кто может спасти жизнь человеческую, каган не стал больше ни спрашивать, ни слушать.

— Среди раненных вчера воинов есть тархан одной из наиглавнейших турм моих. Пойди и исцели его. Пока этого не сделаешь, дальше не пойдешь. А не сделаешь, вообще можешь не пойти.

Что делать? Такому не возразишь. Такой не потерпит, если скажешь не так слово. Да и как может сказать его, когда посылают к раненному? Он, Светозар, не кто-нибудь — ученый муж, что, кроме грамматики, философии, дидактики, изучал и право, медицину, давал клятву Гиппократа — где, в любое время любому оказывать медицинскую помощь, нести искусство врачевания в народ и быть полезным народу. Ушел от кагана молчаливый, несколько ошеломленный тем «не сделаешь, вообще можешь не пойти». А оказался среди раненных, и посмотрел, сколько их, как умирают они от ран — и забыл, что его зовет Тиверия. Облачился в чистое платье, велел, чтобы принесли кусок полотна, поставили котлы и кипятили воду в котлах, и принялся врачевать. Сначала тархана, раненного так, что можно было удивляться, как еще держится в его теле жизнь, потом и всех остальных. Одним промывал раны и накладывал повязки, другим сначала резал тело, добывал из него чистосердечно загнанную стрелу, а потом уже сдерживал кровь и тоже накладывал повязки и кричал на обров, которые помогали ему, чтобы шевелились живее, подавали то, подавали другое. Наверное, поразил их своей ловкостью, а еще вдохновенной преданностью делу, за которое взялся. Сами удивились тому, что видели, и кагана успели удивить: смог оставить свою великоханскую палатку, прийти и посмотреть, как врачует ромей раненных.

Ничего не сказал тогда, аж со временем где-то, как эскулап пришел и напомнил: он исполнил волю предводителя — жизнь тархана, как и всех раненных, что с ним, вне опасности, — помолчал, вглядываясь в Светозара, и уже после молчания изрек свое повеление:

— Ты нужен нам, молодец. Оставайся у нас.

— Но меня ждут, — поспешил защититься, и вспомнил, защищаясь, может не удержаться, выдать себя и замолчал на минуту.

Каган не замедлил, воспользовался этим мгновенно:

— Подожди, — изрек не моргнув. — Идет сеча, молодец. Такие, как ты, должны быть около раненных. Тем более, что ты только начал ставить их на ноги. До того, как поставишь, далеко.

И остался Светозар при обрах, собственно, при тех из них, кто не ходил уже в поход, вылеживали немощь свою в шатрах. Порабощенным он не чувствовал себя, но все же что ни день, то больше утверждался: надо бежать, пока не стал им, порабощенным. Тех, охраняющих раненных и ухаживающих вместе с ним за раненными, не так много, сумеет усыпить их и скрыться незамеченным. Только не сейчас, конечно, тогда, как будет уверен: раненные и без него встанут на ноги. До этого же не волен делать то, что самому хочется.

Это была третья его погрешность и чуть ли не наихудшая. Бежал тогда уже, как обры побежали из-под Адрианополя, а те, что взяли его далеко от палаток с раненными, не знали, как дорожит им, как эскулапом, каган, и бросили в группу пленных — тех, что набрали, когда разгромили Каста, и тех, которых набрали по городам и поселкам, отходя из Фракии. С ними и добрался он до Дуная, прошел через Дунай, и не повернул туда, куда звало сердце. Гонимые ромеями, турмы аварские переправились вслед за пленными и заставили его, не имеющего отношения к сече между аварами и ромеями, делить судьбу пленного вместе с ромеями.

Не раз порывался сказать: «Я не легионер, я эскулап». Но его не слушали. Гнали, как и всех других, долинами Паннонии и не внимали никаким мольбам. Единственное, чем могли вознаградить, когда надоедал, — чувствительным ударом кнута вдоль спины, а то и хуже — по чему попало.

«Вот оно, то, что говорили об обрах, — вспоминал мамины рассказы-страхи, а вместе с ними и маму. — Как она, мать Миловида? — сокрушался и плыл с той печалью, будто по воде в быстротечный Днестр. — Знают же: этим летом должен прибыть. Что подумают и как загорюют, когда действительно будет так, что не приду? Ой, изведутся в тоске и раскаянии, что пустили в чужую землю, что других подбивали: „Пусть идет, пусть добьется того, чего хочет“. Да, если не прибуду этим летом, так и произойдет: изведутся».

Сколько добирался щедро засеянной на полетье дождями Паннонией, столько и растекался мыслью по Паннонии: где, как убежать? Днем и помышлять не стоит. Если не конем, то стрелой, а догонят, на ночь же вязали пленных десятками и велели спать там, где выпадало — в поселках или вне, в размокших дождями оврагах или за оврагами. Чтобы надежнее, не убежали.

«А я же должен уйти. Как — не знаю, а должен, иначе сгину, как гибнут другие».

Пока их немного было, таких, которые падали и не поднимались. Изнывали преимущественно от нечистот, которые были повсюду — на немытых неделями руках, на брошенной под ноги, как если бы псу, пищи, в водоемах, из которых пленным приходилось утолять жажду.

— Вы не доведете нас до ханского стойбища, — сказал Светозар одному из предводителей в турме, охранявшей пленных. — Если и дальше будете так кормить и поить, как прежде, ей-богу, не доведете. Не видите, начинается мор.

— Откуда знаешь? — стал все-таки разговаривать обрин.

— Я гиппократик, эскулап. Получил высшую науку в Константинополе, знаю: это начинается мор. А если пойдет он между нами, не пощадит и вас, воинов кагана.

Обрин смерил его пытливым взглядом.

— Действительно эскулап?

— Да.

— Так что, по-твоему, должны делать?

— На первое — отобрать и вести отдельной турмой всех, кто изнемог, а еще лучше оставить их в каком-нибудь Паннонском селении до выздоровления. Всем остальным надо давать только вареную еду и кипяченую воду.

— Хм, — хмыкнул обрин и злорадно улыбнулся. — Чего захотел — вареные блюда. Будто мы сами потребляем ее в пути. А вот отобрать… Отобрать заболевших можно, ты дело говоришь.

Огрел жеребца и погнал вперед, а на первом же отдыхе вечером позвали Светозара и сказали:

— Здесь задержимся. Будем отбирать немощных. Ты как эскулап отправишься в дальнейшем с ними.

Вот такая новость. С одной передряги выбрался, во вторую попал. Это же надо будет ходить за немощными, заботиться, чтобы дотянули до ханского стойбища. А как заботиться, когда под рукой нет ничего и в руках тоже ничего? Только и помощи будет, что совет: там не пейте, того не ешьте. Пока сам не приобретет ее, немощь, бродя между немощными. Да, если это не просто лихорадка, а мор, так и будет.

Но на другой же день убедился: его не связали теперь с другими, теперь он может воспользоваться первой попавшейся возможностью и убежать.

Нырнул в эту мысль, будто в сон соблазнительный, и прогнал от себя страхи. Ей-богу, так и поступит. За слабыми, опутанными немощью, как надежными узами, меньше бдительности, не такая многочисленная охрана, поэтому воспользуется этим и убежит. Первой же ночью, при первой более-менее благоприятной возможности.

К счастью и удивлению, удостоверился: на этих паннонских долинах нет обров, здесь живут славяне селениями.

— Вы — склавины? — поинтересовался у одного, когда поил дальше от колодца пленных, и принимал из его рук отлитую в бадью воду.

— Словены, молодец. А ты кто, по-нашему говоришь?

— Из антов я, славянин, как и вы.

— Ой, как же между ромеев попал?

— Учился у них. Возвращался после науки за Дунай и попал в этот омут, именуемый ратным походом. Вот теперь приходится делить судьбу пленного у обров. Слушай, — понизил голос. — Ты не спрячешь меня, когда настанет ночь, и я избегу бдительного ока обрина?

— Кроме хижины, не могу нигде схоронить, достойный родич. Впрочем, — спохватился, — загон еще, овцы в загоне. Притихнешь среди них и пересидишь, пока уйдут. Я умышленно не буду выгонять их рано.

— Спаси бог. Так и поступим.

Возился с немощными, а приглядывался в обрел: где они, за кем следят и следят ли. К несчастью, некоторые из тех, что едва дотянули до ночлега ноги, позвали Светозара и попросили: «Спаси, достойный молодец. Дальше не имеем силы идти».

Хотел сказать: «Как же я избавлю вас люди, когда вы вон какие слабые и обессиленные, а я ничего не имею такого, что могло бы пособить вам?» Но не сказал, наоборот, успокоил: он пойдет сейчас к людям и расспросит у них, нет ли поблизости трав, которыми можно было бы побороть моровую язву, что осела в животе и вызвала немощь. А пообещав, не мог забыть, пошел к тому же словену, который принимал у колодца воду, и спросил, знает ли он такую траву — конский щавель.

— Да, — не задумываясь, кивнул словен.

— И есть здесь, вблизи селения?

— По проселкам и в оврагах есть.

Далее не помышлял о бегстве. Дождался рассвета и пошел к предводителю охраны, стал умолять его, чтобы задержался на день: он, эскулап, узнал от людей здешних: вблизи есть травы, которыми сможет вылечить немощных. Пусть позволит достойный предводитель пойти и собрать их. Когда это случится, мор будет преодолен.

Обры переминались, видно, им не терпелось идти дальше. Но и угроза моровой язвы пугала. Так, помявшись, позволили эскулапу последовать в селение и собрать то, что хотел.

Тех, изможденных до крайности, не спас уже: они простились с жизнью до того, как Светозар успел собрать травы и изготовить из нее свой отвар. Зато более сильным, кого мор не взял еще слишком, отвары из конского щавеля, собранные, кстати, щедро, полный воз, мало-помалу стали возвращать силу, а с силой и уверенность: этот эскулап — молодец с понятливостью, с ним не пропадут. Говорили это ему, говорили это и обрам, и теми речами другую утвердили в Светозаре мысль: ему нельзя бежать и оставлять их на произвол судьбы. Ибо есть сын и ученик Гиппократа, клялся быть верным его учению. Как же может не быть теперь с ними, изменить людям, их надеждам и уйти? Разве способен будет жить, потом на свете и иметь утешение от того, что живет?

Толпа пленных, отправилась долинами Паннонии, добралась же, благодаря стараниям эскулапа Светозара, до определенного аварскими предводителями лагеря — глубокого оврага на том же, паннонском берегу Дуная. А среди тех, которые гнали к переправе близ Сингидуна противоположным, ромейским берегом и не считались с мором, смерть надежно махнула косой, да так, что и самих аваров задела.

Каган узнал о том от гонца, которого послали в стойбище от переправы.

— Беда, Ясноликий! — упал гонец к ногам. — Турмы твои, сынов твоих-наследников одолевает мор! Баян не подпрыгнул, пораженный, ибо не пошевелился даже восседаючи на столе. Только лицом схолонул заметно и глаза сузились до предела.

— Где они?

— У Сингидуна, по ту сторону Дуная. Тарханы спрашивают, как быть: вести турмы и пленных, что при турмах, через Дунай или подождать, пока успокоится язва?

— Что ты мне про язву и переправу! — вскипел гневом и поднялся. — Говори, что с турмами с сыновьями? Как сильно поразила моровая язва, только одолевает, или одолела многих?

— Одних только одолевает, других уж одолела, достойный. Среди них несколько твоих сыновей.

— Кого именно?

Гонец заколебался: говорить или не говорить? У кагана — это все знают — немало их. Если считать только тех, что имеет от законных жен, пальцев на руках и ногах не хватит. А еще у него вон, сколько наложниц и у каждой по несколько их, рожденных от слюба с Ясноликим. Но знал гонец и то, что среди многих есть дети кровные и наикровнейшие, каганова опора и надежда. Что если среди семи, которых забрала язва, объявятся и родные ему? Гнев великого Баяна не знает тогда границ, а в гневе он на все способен.

— О, мудрый и милостивейший среди милостивых! — нашелся, наконец, гонец. — Пощади меня, бестолкового. В скорби и спешке не расслышал и не узнал, кого из сыновей твоих постигла смерть. Одно знаю: семь их забрали.

— Дандоло, Икунимон живы?

— Эти живые. Дандоло, Икунимона, брата Калегула видел. За других не знаю.

— О, Небо! — Баян переступил ползающего у его ног гонца и пошел твердой поступью к выходу. Вероятно, намеревался сесть на жеребца и скакать в ту сторону, где Сингидун и переправа при Сингидуне, но быстро одумался и круто повернулся к верным.

— Скачите кто-нибудь к переправе и узнайте, кого из моих сыновей забрал мор. Предводителям турм скажите: ни турмы, ни пленных через Дунай не переправлять. Пусть ведут всех в верховья Саввы, переправятся там на наш, аварский, берег и встанут лагерем. Авары — своим, пленные — своим, и пока не убедятся, что погасла язва, лагерей не покидать. Слышали, что сказал?

— Слышали, предводитель.

Все-таки изрядно был смущен тем, что принесли из-за Дуная. Ходил просторно перед палатками и метал молнии. То злился неизвестно на кого, то умолкал и лишь взгляды яростные бросал на встречных.

— Где тот, что принес нам эти злые вести? — остановился и спросил первого, что попал на глаза.

— Проводили вместе с твоими гонцами, Ясноликий.

— Хорошо сделали. Палатку эту сломать и сжечь, поставить другую и в другом месте. Ни одного из тех, что прибывают из-за Дуная, далее переправы при стойбище не пускать. Слушайте их на расстоянии десяти степеней и поворачивайте назад. Кстати, где эти турмы, которые шли паннонским берегом Дуная?

— Пошли по стойбищам.

— Проклятье! Среди них были пораженные язвой?

— Не слышали такого. Они заранее отобрали слабых и оставили их до ухода отдельной турмы.

— Это полбеды. Там, при язвленных, пусть остается и турма. Остальные пленные где?

— В овраге за Берестовой рощей.

— Убрать, и немедленно. Ближе, чем на сотню стадиев к стольному стойбищу никого не подпускать!

Не стал ждать, пока сломают и поставят новый шатер. Сел на жеребца и отправился в степь. Как надолго, никто не знал, даже те, кому положено ведать. И куда — тоже оставалось засекреченным. А вернулся — ничего утешительного не привез. Стойбищу велено было принять траурный вид и готовиться к почтению умершим.

Хоронили кагановых сыновей неподалеку от стольного стойбища, на высоком берегу Дуная, без плача материнского и сопровождения кровных. Таким было повеление кагана: чтобы мор не перекинулся на стойбище и тех, кто в стойбище, как и на землю между Дунаем и Дравой, поверженных ею сыновей его доставили Дунаем в небольших, наглухо забитых воловьей кожей лодьях, каждый в отдельной, и место на крутопади тоже подготовили особое. Только тогда, как произошло оно, захоронение, и те, которые отдавали своих родовитых собратьев земле, повернули в обратный путь, разрешено отправиться к семи неприметным на возвышении могилам конным турмам — тем, которые были в свое время с наследственными сыновьями кагана в походах и сечах, а сейчас оказались на этом, гепидском, берегу Дуная и остались непораженными мором. Воины шли смиренно тихие, друг другу вслед. В правой руке каждый из них держал за узду оседланного и при полном вооружении жеребца, в левой руке — калансуву с землей. Сблизившись с местом захоронения, говорили свое последнее «прощай», высыпали землю на одну из могил и так же тихо и смиренно отходили. Тому унылому и величественному их ходу, той бесконечной процессии не будет, казалось, конца. А могилы над погребенными росли и росли, их видно уже не только стойбищанам, но и тем, кто стоял или шел далеко от места захоронения. И только потом, как почтил кагановых сыновей последний из воинов, было разрешено подойти к могилам и оплакать похороненных их кровным — матерям, братьям, сестрам, всем, кто проживал в кагановом стойбище и так или иначе был причастен к роду кагана.

Плакал над свеженасыпанными могилами и каган. Не так, как жены его — рвать на себе волосы, посылая в мир громкие плачи сожаления, но, все же, плакал. Подходил сутуляще-надломлен к каждой, брал в руки землю, ее несли за ним, воздавал как воин воинам должное и приговаривал, глотая слезы:

— Прости, сынок. Прости и прощай! Дорого заплатят они мне за твою смерть. Так дорого, что и тем, которые в утробе матери сейчас, места на земле не будет. Небом клянусь: не будет! Мы еще возьмем Константинополь. Мы еще погуляем на пожарищах из костей ромейских!

Кого касались эти угрозы, и без толкований знали. Одного не могли понять: как после всего, что произошло на фракийских и мезийских долинах, можно мечтать о возмездии? Авары же позорно бежали от ромеев! До мести ли сейчас? Должен молить Небо, чтобы не было хуже. Если ромеи узнают, как испуганны и как рассеянны аварские турмы, могут перейти Дунай. А перейдут — погибель будет, потопом пойдут по их стойбищам.

Каган почему-то не думал так. Отдал дань умершим и пошел между жен проводить по детям своим тризну. Один день в одной пили и оплакивали, второй — во второй, третий — в третьей. И так всю неделю. А еще сокрушался потом, а еще охлаждал раны — если не телесные, то душевные, плакался если не каждой, то наиболее полюбившимся женам неудачами, что постигли его, великого воина, слушал их утешения-успокоения, и воспринимал ласки утешительниц. На те жалобы, как и на лечение их, право, не достаточно было недели. Поэтому и зашептались советники: как быть, что делать? Никто не решится нарушить закон: если каган находится между жен, детей своих, появляться на глаза не разрешено, а видеть с женами и подавно. Ждать же тоже не приходится. Послухи докладывают: ромеи не пошли восвояси, встали лагерями в ближних от Дуная городах и поселках и ждут чего-то. Есть очень вероятные догадки: потому не решаются преследовать аваров за Дунаем, что боятся моровой язвы. Поэтому аварам не следует сидеть и уповать на то, что когда-то будет. Должны воспользоваться страхом перед мором и помириться с ромеями.

— Надо позвать кагана. Без него ничего не сделаем.

— Как позовешь, если недозволенно? Советники переглядывались и отмалчивались.

— А ждать погибели разрешено? — поднялся Апсих. — Придется и это брать на себя, если среди вас нет мужей.

Не устыдились и не вскипели гневом, наоборот, оживились, и все, до единого.

— Иди, хакан-бег. Только тебе он и может простить вторжение.

Не слушал их. Сел на жеребца и через несколько мгновений стоял перед палаткой той, которая, знал, утешает сейчас кагана.

— Позови Ясноликого! — сказал, не отклоняя завесы.

На голос выбежали только любопытные до всего дети.

— Отца нет здесь. Отец там, — показали на соседнюю палатку.

— И это, правда, там? — улыбнулся малышам.

— Да так. Он покоится, велел не будить. «Вот незадача. Ну, раз уж решился, то буду отвечать до конца».

Подъехал и назвал каганову жену по имени, попросил выйти к нему. Отмалчивалась определенное время. Наконец подала голос:

— Кто ты и чего тебе?

— Неужели не узнаешь? Апсих я, хакан-бег. Позови Ясколикого.

Опять молчание. На этот раз не такое длительное.

— Зачем он тебе?

— Скажи, обязанность зовет. Я не смел, бы, беспокоить его, но есть неотложная необходимость. Должны решить, как быть с ромеями.

— Ясноликий сказал, чтобы убирался, — послышался злорадно ободренный голос.

Теперь Апсих отмалчивался, потому что действительно не знал, как ему быть.

— Я-то могу убраться, но Коментиол все еще топчется возле Дуная. Верные люди говорят, что не намерен убираться прочь.

Из палатки вышел вскоре и стал перед Апсихом сам хан.

— Это правда или ты хочешь разозлить меня?

— Не было бы правдой, разве я посмел бы объявляться перед своим повелителем. Есть верные вести: потому не идет через Дунай, что боится язвы. Следует воспользоваться этим и замириться с ромеями. Советники ждут тебя, предводитель. Приди и вразуми, как быть.

— Только не сегодня. Завтра.

Советоваться было о чем. Первое, можно ли полагаться на Таргита, если он все еще сидит на Родосе, а второе, с чем пойдут к ромеям? С тем, что и прежде: чтобы платили субсидии? После неудачного похода во Фракию не приходится как-то вспоминать о субсидиях.

— А если предложить им их пленных? — подал голос кто-то из советников.

— Как — предложить?

— У нас их двадцать тысяч. К зиме должны сбыть, иначе погибнут. А где сбудем, если работорговые рынки сплошь византийские? Вот и пойти с этим к императору: пусть платит половину или четверть цены и берет себе своих легионеров.

— Это может быть поводом к переговорам, однако не резоном. Ищите резоны.

Искали день — и не нашли, искали второй — тоже. А на третий же ромеи подоспели и подсказали. Пришло посольство от Коментиола и потребовали, чтобы им вернули стратега Каста. Без него, мол, не могут уйти от Дуная.

Совет и оживился: причина для переговоров есть. Но не о том подумал в тот момент Баян.

— Это как — отдать? Без мира и согласия? Чтобы тот же Каст повел завтра ромейские легионы на аваров.

— Стратег Коментиол дает слово: уйдет от Дуная, когда вернете Каста. А это и будет началом переговоров о мире и согласии.

Советники не только зрением — всем видом своим рвались к Баяну, пыхтели подсказать ему: соглашайся. Но Баян закусил уже удила, ему не до советников.

— Стратег Коментиол говорит одно, а император может сказать другое. Заявляем о своем желании обменяться посольствами — и немедленно, а уже посольства договорятся, как быть с миром и согласием между нами, как — с Кастом.

Ромейские нарочитые все еще пытались заверить Баяна: то, что легионы их снимутся и пойдут — не верная ли примета о примирении? Но ничего, каган стоял на своем. Единственное, что пообещал послам Коментиола, — Каст будет выделен из числа пленных, до подписания договора будет жить в тепле и достатке. Чтобы освобождение его ускорилось, пусть стратег Коментиол поспособствует, чтобы ускорилось заключение договора между аварами и империей. Послы аварские отправятся в Константинополь в ближайшие дни.

Когда ромеи ушли, посоветовались и встали на мысли: на Таргита не полагаться, собирать другое посольство и повелеть ему держать себя на переговорах с императором и его людьми не как побежденные с победителями, а как такие, которые могут меряться с Византией силой, и, прежде всего, должны сказать императору, что они, авары, склонны жить с Византией в мире и согласии и быть ее стражей дунайских рубежей, однако, в том лишь случае, если Византия будет принимать их за наемное войско, а не за рабов, как было до сих пор; если она, империя византийская, будет придерживаться заключенного с аварами договора и исправно будет платить им субсидии, а не будет тянуть, или совсем будет уклоняться, как было прежде. Если же речь пойдет о выкупе стратега Каста, посольство должно сказать императору: авары готовы вернуть Византии не только стратега Каста, а и остальных пленных — как легионеров, так и людей ромейских с городов и поселков. Однако император должен знать: все, добытое воинами в битве, добывается кровью и принадлежит, значит, воинам или их кровным. Каган не властен отнять их и передать императору. Это может сделать выкуп. Учитывая примирение и согласие, он будет не высоким: всего в полцены. Если ромеи будут упираться, легионеров, как и граждан империи, можно сбыть дешевле.

Послы аварские вернулись из Константинополя довольно быстро, а привезли не так уж много. Император Маврикий соглашался заключить с аварами договор на мир и согласие, однако за сторожевую службу на рубежах обещал платить не сто, а все-таки восемьдесят солидов. За стратега Каста тоже согласился дать столько, сколько потребовали, а граждан своей земли, как и рядовых легионеров, отказался купить.

— Даже за четверть цены? — не поверил Баян.

— Даже за четверть цены. Покупают, сказал, рабов, а они, империя, запрещают кому-либо покупать или продавать граждан Византии. Если авары хотят взять за них солиды, пусть обращаются к родственникам пленных. Это был гром среди ясного неба. И кагана и его советников потрясло это так, что они потеряли на какое-то время дар речи. Ведь они посчитали, сколько будут иметь за пленных в целом, сколько — за каждого в отдельности, и все это — подумать только — выпадает теперь из рук. А, кроме того, что же делать с полоненными? По стойбищам не разберешь их, как рабов не используешь — пораженные язвой, а кормить двадцать тысяч за так… Кто на это пойдет и кому это надо?

— Что вы сказали императору?

— Сказали, что такого договора не подпишем. С пленными пусть как знает, так и поступает, а если вспомогательные двадцать тысяч солидов (к восьмидесяти согласованным) не будет платить, мира не будет, и договор о том с Византией не подпишем.

Не часто нарушает каган общепринятое, то, что перешло к нему от дедов и прадедов рода аварского. А на этот раз нарушил. Не усидел на столе, вышел перед послами и сказал:

— Хвалю за мудрость, послы мои. И за мужество также. Пусть знают ромеи: мы не боимся, — обернулся к советникам и сказал уже не только послам, а и советникам: — Это не беда, что мы оступились перед ними во Фракии, что наши турмы понесли там ощутимые потери. Род аварский — плодовитый род. На место упавших на поле боя, придут другие, моложе и усерднее, чем отцы и братья их. Перехваченная слава — не перехваченная возможность. Мы еще померяемся с ромеями силой!

Не очень уверены были советники, что померяются еще с ромеями силой, тем более сейчас и на равных — турмы вон как поредели и предводитель их постарел уже, лета совершенно отбелили голову, однако услышали его строгий голос — и воспряли духом: так будет! Перехваченная слава — не перехваченная возможность!

— Слава предводителю гордого племени аваров! Слава великому Баяну!

Все, казалось, произносили ему здравицы и все радовались присутствию в себе ратного духа. А между тем это только казалось. Апсих сидел рядом с каганом, однако не кричал «слава» и ратным духом, как другие, не воспылал.

— Чтобы перенять у супостата возможность, — сказал, улучив момент, — надо сначала очиститься.

Сказал достаточно тихо, без надлежащего восклицания, однако все услышали и сосредоточили на нем любопытные взгляды своих глаз.

— От чего?

— Хотя бы от скверны, которую принесли с собой из Фракии.

То ли не знали, как можно очиститься, или не совсем поняли, что имеет в виду.

— Может, хакан-бег высказался бы яснее?

— Можно и яснее. Скажи, каган, что будем делать после всего, что привезли послы от императора, с его недобитками — пленными? Мор, занесенный ими, набирает силу. Он многих забрал уже, еще больше заберет людей, когда ничего не сделаем и немедленно. К зиме идет.

Каган взвешивал и взвешивал его пристальным взглядом.

— Хакан-бег не знает, что делать? Вывести в поле и посечь.

Советники скрестили на своем предводителе посоловевшие от изумления глаза и отмалчивались.

— Все двадцать тысяч?

— А как же? Императору не жаль их, четверть цены поскупился дать, а вы удивлены, у вас дрогнула рука?

— Это двадцать тысяч, Ясноликий!

— Другого совета нет. По стойбищам таких не пошлете, на рынках тоже не продадите. Кто купит, зная, что между них ходит мор? Чтобы положить этому конец, остается одно: вырезать пленных. А чтобы все это не бросалось так сильно в глаза, отбирайте по сотне или тысяче, выводите в поле и напускайте на каждую тысячу новую турму, желательно молодых и самых молодых воинов. Пусть учатся мужественному делу и закаливают для грядущих сечей сердца.

XXXI

Дело шло к передзимью. Все чаще и чаще заволакивало небо, выпадал на землю дождь, и Светозар что ни день, то надежнее убеждался: он бессилен вылечить столько людей, тем более защитить их собой. Напрасно, что среди пленных знает многих и многих, которых давали ему в помощь, собирали травы и готовили отвар, убирали и умели убедить слабых — их место в особом углу оврага; даром, что отныне свежевали подаренных коней и следили, чтобы все, что идет в еду, шло по возможности чистым, незагрязненным. Старания и только лишь сдерживали распространение мора, побороть не могли. И здесь, на паннонском берегу Дуная, и там, за Саввой, ширилась и ширилась она среди пленных, много унесла жизней, и еще больше грозилась забрать.

— Надо что-то делать, — обратился к обрам и уповал: они это видят, стоят близко к тем, кого постигла безлетье, не должны оставаться равнодушными. Но обры не торопились что-то делать. Одни отмалчивались, другие похлопывали его по плечу и говорили, усмехаясь: «отвар, отвар. Давай отвар». Наконец, когда надоел им, напоминая, и совсем вызверились.

— Пошел прочь! Каган думает, каган знает, что делать!

— Почему не действует? Не к лету, к зиме идет. Его отгоняли нагайкой и снова говорили:

— Пошел прочь! Придет время — сделает.

А время шло, дождь что ни день, то выпадал чаще, мочил чувствительнее, и веры, что каган думает о них, пленных, сделает что-то, становилось все меньше и меньше.

«Разве до самого кагана податься? — всплыла неожиданная мысль, и, как всякая дерзновенная неожиданность, заиграла перед глазами обольщением. — А почему бы и нет? Я княжич есть. Скажу этим, верным: „Я княжич из антов, предпочитаю видеться с каганом, просить его, чтобы уведомил Антию: я здесь, в плену, родичи не поскупятся, хорошо заплатят ему за меня“, — и те не посмеют ослушаться, переведут мою речь кагану, а уж как увижусь с каганом, скажу заодно и о пленных: надо что-то делать с ними, иначе погибнут».

Счастливая мысль, будто первая ласточка, объявилась — и уже подтвердила надежды, и ожидание и уверенность: да, это верный путь, это, может, единственная возможность спасти этих несчастных. Как-то на весь лагерь пошла гулять весть: император выкупил стратега Каста; Каст, уезжая в Константинополь, пообещал кому-то из легионеров своих: первое, что сделает, вернувшись, пойдет к императору и добьется, чтобы выкупил и всех остальных. Каган продал их за четверть цены, это не такая уж и большая куча золота для фиска, чтобы колебаться или скупиться.

«Каган падок на золото, — мыслил себе Светозар. — Если скажу, что я княжич из Тиверии, за это ухватится и пошлет гонцов своих к брату. А пока тот гонец будет ездить, буду ходить к кагану и все-таки умолю, чтобы дал пленным кровлю, а с кровлей и возможность преодолеть язву. Да, каждый раз буду искать повод встретиться и таки добьюсь своего».

На том стал, того и держался. Оставалось одно: выбрать удобный момент и того из обринов, кто пойдет к кагану и скажет, чего хочет княжич из антов.

Такой обрин не замедлил объявиться — это был тархан одной из турм, пришедший на помощь охране.

— Ты действительно есть эскулап? — спросил Светозара, когда его привели и поставили перед, довольно, молодым, почти его лет тарханом.

— Да так.

— Среди пленных много пораженных язвой?

— Чуть ли не каждый десятый. У меня есть к тебе челобитная.

— Потом…

— Она касается меня лично, однако, и этих несчастных тоже. Я не только эскулап, принимавший высшие науки в Константинополе. Я есть княжич из Тиверии, с Антской земли.

— Вот так?

— Вот так, достойный. Хотел бы видеться с каганом, тем более, что мы виделись уже с ним в Чуруле, и просить, чтобы послал гонцов своих и уведомил князя Тиверии, что я здесь. Будет иметь хороший выкуп за меня.

— Все равно потом. А сейчас отберут тех из пленных, наиболее больных, надо отвести их в укромное место с покоем и кровлей. Светозар заметно выпрямился и прояснился лицом.

— Это правда? Каган позаботился уже о пленных?

— Да. И прежде всего о пораженных язвой, их наберется тысяча?

— Достойный предводитель. И две уже наберется.

— Тогда отбери первую тысячу. За другими придут позже.

Светозар метался в том углу, где лежали слабые, будто на поле боя. Бросался к одному, оставлял, заметив, что он мертв уже, и спешил к другому, от второго — к третьему, и всем говорил: «Вставайте, братцы! Вас, слабых, первыми поведут в лачуги, в тепло и уют. Каган сжалился над вашим безлетьем, заботится уже о вас». Когда набрал тысячу и вывел из оврага, задумался на мгновение и все-таки спросил тархана:

— Так, может, и я с ними?

— Да нет, — возразил. — Здесь остается большинство, оставайся и ты.

Не стал настаивать. Хотя с обрами ушли те, кто едва переставлял ноги и несли свое до конца изможденное тело, и в лагере, оставалось значительное и значительное большинство. Но его не мог не брать в расчет: это большинство вон как заволновалось, услышав, что их забирают из этой ямы под открытым небом. Кто успокоит их, когда дойдет до отбора. Если в эту тысячу всем захочется пойти первыми? Для казни обры держат отдельно, далеко, надеющиеся на выкуп, центурионы не очень в почете у легионеров. Он, Светозар, единственный, кому подчиняются все. Что будет, если бросит и уйдет? Не лучше ли давать каждой новой тысяче, идущей из лагеря, центуриона, на все время в пути и там, куда прибудут, а самому давать его здесь?

Очередь на следующую тысячу наступила вскоре, но пришли за ней не те обры, принимавших до этого, пришли другие. И тархан был другой, да и речи не те. Не спрашивали уже, слабые или нет, сказали выставить тысячу — и повели. А через некоторое время оттуда, куда вели, прискакал один, выбросив, вероятно, из седла одного из неосмотрительных обринов (это были, как вспоминает теперь, преимущественно, отроки), прискакал и крикнул с крутопади, что поднималась над оврагом:

— Не верьте аварам! Они не до города Сингидуна ведут нас. Выводят в поле и вырезают всех!

Произнес одним духом и исчез, наверное, заметил: его заметила охрана, спешит, чтобы схватить или убить. А все, кто услышал, не знали, как им быть. Верить не хотелось, однако и не верить не могли. Не такой он испуганный и встревоженный был, то, что объявился и крикнул: «Не верьте аварам!» Да, не так встревожен, чтобы не верить ему. Да и кому это надо было так подло шутить и с кем?

— Друзья! Это похоже на правду! Не пойдем больше из оврага, когда придут и будут брать!

— Возможно ли такое? Или они, авары, не люди?

— Да ведь нет! Варвары они!

Многолюдье человеческое не просто шумело уже — бурлило. Сначала собирались и совещались небольшими кучками-общинами, вероятно, те, что успели подружиться за время похода или плена, и, ничего не решивши своей особой группой, бросались к другой, многолюдней или мудрее.

— Не поддавайтесь, когда придут и будут брать! — кричали громкие. — Сидеть в лагере вместе и держаться вместе!

— А что высидим?

— Да, так, что высидим? Да и позволят ли сидеть? Будут приходить, и будут брать силой.

— Должны послать своих нарочитых в кагану. И немедленно! Пойдемте к охране и скажем: пока не вернутся наши нарочитые от кагана, никуда не пойдем!

— А если не послушаются?

Это подал голос он, Светозар. Потому что видел, был уверен: и одни, и вторые только хватаются за спасительную мысль, а советуют не то, что поможет.

— Стихли на мгновение, однако, только на мгновение.

— А если не послушаются, броситься и сокрушить!

— Это уже дело. Я тоже так думаю: если авары действительно намерились вырезать нас, другого выхода нет и быть не может. Мы без оружия, это правда. Но нас вон, какая сила. Если возьмем в руки дубинки и будем мудрее стражи, преодолеем ее, ей-богу. Поляжет нас немало, это тоже правда, но не все.

— Дело говоришь, эскулап.

— Да, мы тоже присоединимся! Идем толпой на охрану. Она не такая уж многочисленная. Пусть ляжет тысячу нас, зато все остальные разбегутся по окружным оврагам, по дунайским зарослям — и пусть ищут ветра в поле.

Собранное до сих пор многолюдье забурлило, бросилось к запасам для костров хвороста, каждый выбирал себе удобную если не для нападения, то для обороны дубинку. Авары заметили это и догадались, видно, к чему идет: спешно сели на коней, приготовили оружие и встали рядом.

Другого выхода из оврага не было, только через них. Но толпу пленных и эта запруда не сдержала. Светозар шел впереди, поэтому первый и остановился перед всадниками, которые встали ему и его друзьям на пути.

— Что случилось, эскулап? Куда отправляетесь?

— К тебе, предводитель.

— И все?

— Да. Желаем знать, зачем держите нас в этой яме, и до каких пор будете держать? Каган велел вести в тепло и уют, так берите и ведите.

— Придет время, возьмут.

— Почему не сейчас?

— О том знают другие, не мы.

— У пленных лопнуло терпение. Они предпочитают, чтобы вы сейчас уже брали их всех, сколько есть здесь и вели в Сингидун.

— Сказано: вернитесь назад и ждите!

— Чего, смерти?

Тархан потянулся к мечу, хотел, видно, пригрозить Светозару, и в этот момент произошло то, чего и Светозар не ожидал: кто-то из пленных вырвался у него из-за спины и огрел тархана, по чему видел, дубиной. Другой воспользовался этим мгновенно и выбросил предводителя стражи из седла. На помощь ему не замедлили прийти авары. Передние из всадников вздыбили жеребцов и бросили их на толпу. Вскрикнули убитые и упали молча. Но пленные не замечали этого. Кто мог, тот защищался бил супостата своей дубиной, кто дотягивался до стремени, то хватал всадника за ногу и довольно ловко и сильно, для изможденного, выбрасывал его из седла. А там, на земле, били поверженного те, кто шли вперед потоком. Потому не сомневались больше: тот, что стоял на взмыленном жеребце над крутопадью и кричал всем, кто был внизу: «Не верьте аварам» — был им верный друг, жизнью своей пожертвовал, все же вернулся к оврагу и предупредил тех, что в овраге: авары обрекли всех на смерть. А у обреченных нет выбора. Гибли от мечей, под копытами коней и не обращали внимания на это, как угорелые кабаны, перли и перли на аваров, пока не затопили их собой или заставили отступить и сойти с пути.

Что было дальше, только боги и могли увидеть с высоты. Рассказать же или помешать — вряд ли. Гудела от топота тысяч и тысяч ног земля, слышалось тяжелое, похожее на шум прибоя в бурную ночь дыхание, время от времени крик кого-то из пораженных или изможденных. Не мольба о помощи — последнее прощание с миром или упрек миру. В этом страхе-беспамятстве, в порыве, что знал одно — уйти от погони, не стать жертвой варвара-авара, вряд ли кто думал о помощи. Авары, одержимые в злобе, скакали стороной и улюлюкали, одни повелевали что-то, другие спешили осуществить это повеление, иные наседали на пленных и разили молча. Урон от их мечей, как и от стрел, мизерный, его даже не замечают, но, все же, пленные шарахаются время от времени, похоже, будто хотят пробить стену и не могут, опять отскакивают и бегут, силятся перегнать самих себя. Толпа от этого еще заметнее бурлит, кипит, напоминает стадо испуганных зверем коней, до предела обуявших и испуганных, нацеленных на одно — бежать, не поддаться, из кожи вырваться, но быть дальше от беды-угрозы.

Или до смотрин здесь и или до мыслей о помощи? Знают же: бегство — надежда, как есть надежда и уверенность: спасение возможно пока в группе. Поэтому пленные и держатся ее. Бегут, сколько есть силы, и заботятся об одном: не споткнуться бы и не отстать бы от группы. Кто решился на невозможное, тому не следует останавливаться на полпути. Разве не знали: они пешие и беззащитные, а те, которые преследуют — при оружии и на конях, успеют и порубить многих, и помощь позвать. И пусть… их беглецов, которые были только что пленными, вон сколько, всех не порубят, как бы не старались, тем более, что и овраги не так и далеко уже. Да и бежать не под гору, в долину. Когда почувствовали это, а тем более увидели: бегут не под гору, — в долину, и совсем воспряли духом. Прибавилась к ногам сила, радость-радость засветилась в глазах. Через то, по-видимому, и не поняли, отчего это авары, которые уподоблялись до сих пор псам и свирепо бросались на свою жертву сбоку, вырвались, вдруг, вперед и погнали коней туда, куда бегут и пленные, — к оврагу. Лишь спустя, когда они достигли его и стали показывать на встревоженную толпу, приметили: проселком, который шел выше оврага, ехали многочисленные всадники, не та ли очередная турма, которую предводители аварские послали к оврагу-лагерю на расправу с пленными.

— Братцы! — успел заметить, что и другие, Светозар, — Поворачиваем направо, побежим к Дунаю! Теперь только он спасет!

Видели: призванная на помощь турма засуетилась уже, всадники стали пришпоривать и вздыбливать не охваченных отвагой жеребцов, направлять их на беглецов, таких близких уже к спасению и поэтому все еще не уверенных, надо ли сворачивать куда-то.

А турма подняла тем временем мечи и пошла на них лавой.

Боже милостивый! Спаси и помилуй! Кроме Дуная и его пречистой воды, теперь действительно не на что надеяться.

Кто-то падает, обессиленный страхом, такой видимой уже неизбежностью, кто-то обходит его или перепрыгивает через него и бежит, куда видит, а вернее — куда все. Часто и сильно дышит в поле, отражаясь, мощное человеческое дыхание, гудит земля от топота ног, а еще больше — под ударами копыт, и небо дрожит от страха и удивления перед тем, что творится на земле. Потому что кони настигли уже пленных и всадники не жалели сил и не слышали упреков совести, рубя обреченным головы или доставая их копьями. Напротив, свирепствовали от того, что пленные бегут кучей, один в один, что эта совокупность не позволяет им гулять свободно: убивать одного, выбирать другого, убив другого, выбирать третьего. И все — на лету, не останавливаясь, давая возможность проникнутому буйством сердцу насладиться изобретательностью ума, ловкостью рук, силой юности тела.

— Обходите эту толпу с одной и другой стороны! — повелел кто-то из аварских предводителей, — Пересеките им путь к воде!

— Пусть скачут, — угомонил его другой. — Дунай широкий, если его и переплывут, то всего лишь единицы.

— Они поражены мором, загадят реку! Повелеваю: порубить их на земле!

Порубить так и порубить. Или им, молодым и сильным, не справиться? Махали и махали мечами, даже подогревали себя гневом, когда те, которые были обречены на смерть, пробовали уклониться от безошибочного удара или прикрыться дубиной. А в гневе были еще злее и предприимчивее. Вот только заслонить пленным путь к воде так и не смогли. Ибо, кого валили они, словно траву в поле, были будто растерянные. Ничего не замечали вокруг себя, ни на что не обращали внимания. Перли и перли к берегу, а с берега — головой в воду.

Преследование становилось похожим на кровавую бойню. Где был и что делал в той кровавой бойне тархан, меньшие его предводители, воины аварские не ведали. Потому что не глядели и не рассматривали, ослепленные кровью, что лилась через меру. И обреченные побудили их к этому. Ни один не поднял вверх руки, прося пощады. Даже те из них, которые падали уже, пораженные, оглядывались и говорили своим видом, последнее, блеском угасающих глаз: «А все же всех нас вы так и не порубили».

XXXII

Горы Карпаты, восточные Альпы — исконно славянская земля. Как и предгорья, как и долины, что лежат между Дунаем и горами. Они — их зеленый и уютный дом, милая сердцу дедовщина. Да, и богатая, и уютная, и милая, но не очень вольготная. Тесно народу в тех горах. Подгорье, правда, просторнее, долины и вовсе безграничны, богаты землей-плодоносицей, но нет жизни здесь народу славянскому. О покое и помышлять не стоит. Приходили когда-то давно готы разоряли поля, обирали народ и уже обобранный заставили потесниться в горы; пришли гунны — тоже обобрали их и побили, а уже побитых вытеснили из долин в горы. Теперь обры объявились. И так без конца. Битый путь народов назвали их землю, край их дорогой и милый и заставили задуматься, в конце концов, а не пора ли покинуть эти горы и предгорья, если не всем, то младшим, тем, для кого нет здесь ни поля, ни раздолья, у кого есть зато сила и есть, следовательно, способность добыть себе другую землю?

Может, и не родилась бы такая мысль, не засветился бы такое намерение, если бы не те же насильники. Приходили на их землю и брали их с собой в походы, на разбой к соседям. Пошли так раз, пошли второй и укоренилось. А привычка, как известно, вторая натура. Подпирала нищета, подпирал голод, поэтому и должны были потакать молодцам, пока не удостоверились и не стали мысли: почему бы не пойти и не сесть в задунайских землях всем своим родом? Край богат, а ромеи другим заняты — и в Африке сражаются, и персов стремятся вытеснить из тех мест, где им выгодно, и Италию силятся вернуть в лоно Восточной Римской империи.

Возбудилась мысль — возбудилась и кровь у молодцов-склавинов, собрали вместе молодую силу, и пошли за Дунай. И не зря: сели там, в Иллирике, сели и сидят, как крепость склавинская, их успех многих манит. Идут и утверждают себя в Иллирике, хотя таких, которые ходят только на промыслы, тоже хватает.

Потому и собрались сегодня в жилище старшего из князей склавинских — Лаврита: с промыслами за Дунай слишком зачастили, так зачастили, хоть стражу ставь — не от ромеев и не от аваров, все-таки от своих, чтобы не отправились туда, где мозги могут вытравить.

— Вы забываетесь, — говорил князь-отец и остро поглядывал из-под седых бровей на князей окольных земель — то на Ардагаста, то на Пирагаста, то на Мусокия, — забываетесь, говорю, что беда не одна ходит, а с детьми. Мало вам было нашествия обров? Не убедились еще: если были вместе, не ходили по ромеям, земля наша не понесла бы опустошение, а следовательно и лихолетье.

— Обры поплатятся еще за это, — не удержался и пригрозил суровый нравом Пирагаст. — Еще будут поджарены пятки и в морду биты, дайте время.

— Дайте время! — не менее грозно передразнил его князь-отец. — Вы имели его и пустили через свою несообразительность по ветру. Надо было не на ромеев идти тем летом, а держать свою силу наготове. И сейчас не об отходах следует думать, а об обрах. Слышали, поломали зубы на ромеях, должны были отступить перед ними и засверкали пятками из Фракии. Вот и было бы, ваше время, удобный случай пойти на них и отблагодарить за опустошение. Так можно было бы отблагодарить, что и вовсе не знали бы, где им сесть. А вы пошли за Дунай, на Фессалонику нацелились. Вот и есть теперь: и Фессалоники не взяли, и от обров не избавились.

Князья покряхтывали себе и чесали чубы.

— Кто мог знать, что они пойдут на ромеев. Вроде заодно с ними, на службе у них находятся.

Это мыслил вслух Ардагаст. Мусокий, поддерживая его, пошел еще дальше:

— Если бы мы знали, что между ромеями и обрами несогласие, давно столкнули бы этих Асийских захватчиков за Дунай.

— Так и есть, что мы ничего не знаем, — показал в его сторону клюкой князь-отец. — Вот и беда наша! А должны бы знать, прежде чем решаться идти куда-то, делать что-то. Уверен, через эту неосведомленность свою и через самоуправство и терпим беду. Кто что надумал, то и делает, кому чего захотелось, того и добивается. В единстве мы живем или не в единстве? Являюсь я вам князь-отец или не являюсь им? Паннонские славяне от нужды откололись. А вас, какая нужда клонит к тому?

Он был не на шутку разгневан, князь Лаврит, и младшие, подвластные ему князья Склавинии должны были потупить взоры и умолкнуть на целый час.

— Может, и так, — сказал Ардагаст, — И наверное, так: прежде чем идти на кого-то, надо знать, какую силу он имеет и где эта сила. Однако и не идти мы не можем уже, отче-князь. Во-первых, те из наших, которые ушли за Дунай и сели в ромейских землях, где чувствуют себя твердо, просят удвоить, а то и утроить ихнию силу нашей, а во-вторых, наших бессильны мы держать тут.

— Горе земле, — поднял к небу свои старческие руки Лаврит, — горе земле, чьих детей посетит равнодушие или пренебрежение к ней! Боги! Такую благодать подарили вы людям, подарили эти горы и предгорья! Чем провинились они перед теми, что зовут себя сыновьями Склавинии?

— Горы — ничем, милостивый князь. И наш край тоже ничем не провинился. Они у нас лучшие из лучших, другие такие еще поискать. Народ чужеземный является тому виной. Сам говорил не так давно: кого только не было тут, и все топтали нам грудь, а вместе с тем и облюбованность нашу краем и землею. Обры чуть ли не больше всех наглумились над той облюбованностью. А тут и повод есть: те, что живут между иллирийцев и фракийцев, зовут к себе и хвастаются, между прочим, покоем.

— Какой покой, думаю, видели и знаете: обры прошлись лавою по всей Фракии. А где объявляются обры, там кровь и татьба наинемилосерднейшая.

Он был удивительно упрямый ныне князь Лаврит. Такой недовольный ими и такой упрямый, что у Ардагаста сомнение закралось уже в сердце: не удастся ли склонить князя-отца на свою сторону? А склонить надо. Но волна, что родилась между воинов склавинских, ее не сдержать уже.

Сказал, как думал:

— То есть вы запрещаете поход?

— Не советую. Если хотите, то и запрещаю. Ромеи побили обрина. Они в силе сейчас. Вы, знаете ли, какая это сила? А если это — палатийские когорты императора, те, что успели вернуться из Ирана?

— Про это должны узнать до похода.

— Так сначала узнайте, а потом идите уже ко мне за согласием. И еще скажу вам, князья Склавинии: не туда направляете вы свои мысли. С Византией мы раньше соседствовали, будем также соседствовать и дальше. Говорил уже и еще скажу: обры — вот кто супостат ваш первейший. Говорите, есть сила, способная и себя защитить, и тем, что на территории Византии живут, помочь. Так бросьте прежде эту силу на обров, сотрите их с лица земли нашей, а потом уже про все другое думайте и заботьтесь. Они разгромлены, слышали? Это же случай из случаев. Не супостатов — союзников, может, следует искать вам сейчас среди византийцев.

Князья переглянулись.

— А что, это действительно так. Князь-отец дело говорит: обры разгромлены, это и есть она, возможность добить их и избавиться от беды. Вспомним, кто разорял нашу землю больше всех? Они обры! Кто угрожает ей и будет угрожать? Также они!

— Братцы! — поднялся высокий и сильный Мусокий. — Князь-отец правду сказал: это первые и самые сильные наши супостаты. На них и устремим свою силу. Тем более, что есть подходящий случай. Они прежде не были друзьями ромеев, отныне и вовсе не будут ими. Знаете, что учинили обры на этих днях с пленными ромейскими! Вырезали их.

— Как?

— Хотели продать тем же ромеям, а у императора или фиск опустел до предела, или еще что-то помешало, однако отказался купить у обров своих легионеров. К несчастью, те начали умирать, пораженные язвой, тогда каган и велел своим турмам: вырезать все двадцать тысяч, чтобы не распространяли язву.

Ему не поверили. Сидели, потрясенные, и подавленно молчали, правду говоря, ждали еще чего-то.

— Откуда князь знает такое?

— Из весьма достоверных уст, братья. Видел на торжище одного из сбежавших от казни и тем спас себя от смерти. Хотите, я доставлю его сюда, сами услышите. Тем более, что он — не ромей, из наших есть, славян. Княжич антов.

— Так? Почему же оказался среди пленных ромейских? Был воином или стратегом у них?

— Да нет. Изучал науки в Константинополе. Возвращался после завершения исследований домой и оказался в лапах обринов-татей.

— Приведи его сюда, — оживился и подобрел князь Лаврит. — Такой много может знать.

XXXIII

Склавины не имели таких, как у ромеев, городов и крепостей. Жили селениями и норовили сесть ближе к жилищу властелина, построенного в удобном для обороны месте: над речной крутопадью или на возвышении. Каждое такое жилище имело тайный доступ к воде, и было достаточно просторным, чтобы в нем поместился в лихой час народ прилегающих селений, даже их необходимый скарб. А еще оно имело вокруг надежные постройки с высокими и доступными стенами, и башни с бойницами и ворота, перекрывающие вход. Жилища те именовали градцами, а их хозяев или всего лишь властелинами, или князьями, это значило, какой был властелин и как много селений могло найти защиту в его градце, когда народу грозил супостат. Именно поэтому — и, видимо, только поэтому — среди склавинов, было, слишком много князей, а те из них, которые имели беспокойную душу и могли повести за собой окольный народ, когда речь шла про оборону края или поход за Дунай, величались великими и уважались больше, чем другие, кроме старшего князя-отца. Мусокий принадлежал к великим князьям и его градец-острог больше, чем по всей околии, и торжище при градце, многим известно. На нем всегда толпился народ, хватало его и в тот день, когда Мусокий получил повеление Лаврита отправить, ушедшего из плена, анта на совет князей склавинких. Шорники-седельники продавали седла, сбрую, ткачихи-тетки красочные, расшитые туники, скудельники — свои изделия: крынки, поставцы, корчаги, глиняные сосуды. Но чуть ли не больше толпилось его людей, в рядах, где продавались хлебные лепешки, парное молоко в маленьких крынках, сыр овечий, жареное там же, при покупателях, мясо. Аромат его выворачивал Светозару нутро, и он сел дальше от соблазна к гуслярам, каликам перехожим. Некоторое время сидел и прислушивался к их песням, к беседам-пересудам, наконец, не утерпел и попросил, чтобы кто-нибудь дал и ему поиграть на гуслях.

— Играешь? — поинтересовался старший.

— Да.

— Это пожалуйста.

Сначала наигрывал только и прислушивался к голосу струн. Далее решился и запел.

Песня его была негромкая, грустно-печальная, однако голос раздавался где-то из глубины естества, и трогало торговых тем, что говорило существо. Подходили, позванные забавой, становились и слушали.

Золотые чудо деньки

Боги мудры мир творили:

Между долин клали горы,

С гор реки пускали в долы;

Там лесами склоны покрыли,

Там дали приволье злакам,

Тварь пустили из рук богатейшую

По земле гулять вольготно.

И для высших божественных целей

Сотворить благоволили

Род человеческий, — всему украшение

И премудрости надежду.

«Вот, — сказали тому роду, —

Чистое небо, тихие воды.

Живи, плодись, производя то благо,

Для которого и мир создавался».

И народ послушался богов,

Сел и размножался упорно.

Только одного не взял, ярый,

Себе в себя,

Что тварь земная

Данная ему для помощи

В делах ролейных, не для еды.

Не взял — и тем погубил себя:

От потребления крови дичи

Пусть дотоле, незаметно медленно

Терял облик человека

И принимал облик зверя.

Сам того не замечая, Светозар перешел на рассказ-речитатив, вдохновенно и возвышенно напоминал народу, какая благодать процветала в лучшее, чем это, время на долинах и в горах безбрежной Ойкумены — от влюбленного в мир человека и человечной Эллады до Дуная и от Дуная до Студеного моря, пока не возбуяло в человеке звериное и не погнало это обеспокоенный народ с одного конца мира в другой. Сначала пришли на Дунай римляне и окропили покой-мир земли человеческой кровью, потом нашлись готы, вслед за готами вломились дикими ордами гунны, наконец наслано злой силой и обры. Что творили те, которые топтали землю при Дунае до обров, склавины, пожалуй, знают. Но знают ли они, каких соседей заимели, пустив на Дунай обров?

Светозар имел такую привычку: прищуривать, напевая, глаза и все, что шло от сердца на струны, видел, как наяву.

…Пока бежал вместе со всеми, кому указал путь к спасению, не очень оглядывался. И без того знал: поляжет их преследуемых не только стражей, но и турмой конных, немало. Когда оказался в Дунае и огляделся, потерял и ту мизерную силу, что имел: поле при овраге, склон, спускавшийся к Дунаю, были устелены трупами — где реже, где гуще, а порой и вовсе кучей. Да и среди достигших реки и ищут теперь спасения на противоположном берегу Дуная, немало таких, которые едва держатся на воде, а, то и вовсе могут держаться. Побежали, одержимые мыслью: там спасение, а оказались в воде, вспомнили: они не умеют плавать! Вспомнили и стали взывать о помощи, а то и, не крича, исчезали под водой. Кто поможет таким? Дунай вон, какой широкий, стало бы сил самому спастись в нем.

До боли обидно было. Это он повел этих людей на гибель. Это из его уст слетели слова: «Теперь только Дунай нам поможет!» По себе мерил.

«А можно было спастись как-то иначе? — оправдывал свой поступок и пытался отыскать резоны. — Тех, что преодолели дунайскую ширь, все же гораздо больше, чем погибших и ушедших под воду. Вон как покрыли собой плес. Когда все достигнут берега и уйдут от погони, оснований для упреков себе все-таки не будет».

Преследуемый даже перед лицом смерти молит покровительства. Умоляли его и Светозаровы собратья. Знали же: самое страшное позади: погони избежали, карающий аварский меч в Дунае не получит, а противоположный берег молчаливый, тех, которые могли бы стать им на перепутье, нет там. Почему бы не верить в более счастливую, чем была до сих пор, судьбу — и не тянуться из последних сил? Широкий он, Дунай, не такой уж и тихий, как о нем говорят? Напрасно. Когда речь идет о жизни и воле, все возможно и все посильно!

Но тем и горькая она, судьба гонимых и униженных, которых не только люди, боги тоже преследуют. Обры, то ли переплыли где-то на противоположный берег, или докричались до других своих — тех, что стояли все-таки на той стороне Дуная и заметили потасовку между карателями и обреченными, пленные не успели и уверовать, как следует: они близки к спасению, как там, на противоположном берегу, объявилась еще одна турма, и спешила она не куда-то, все-таки по их души.

«Это все уже», — подумал Светозар и не стал грести. Так потрясен был их неожиданным появлением, не то, что порываться куда-то, думать, казалось, не захочешь, все же только какое-то мгновение. Зажатая тем мгновением мысль вырвалась вдруг и блеснула новой надеждой. — Не уходите из воды! — крикнул близким. — Возвращайтесь на середину реки и плывите по течению! Теперь вода только спасет…

Мог ли думать в тот момент, что у обров, кроме мечей, есть еще и другое оружие — стрелы? Пускали и пускали стрелы в пловцов — с одной и с другой стороны. Кого не успели убить с первой засады, садились на коней, забегали вперед и снова целились. Пока не добились своего: ряды жаждущих спасения совершенно поредели до ночи, а тех, что избежали наказания и удержались на воде, была так мало, что когда спустилась она, ночка-спасительница, на землю и спрятала беглецов от дурного глаза, авары удовлетворились, видимо, тем, что сделали за день, и махнули на остальных пленных рукой.

У певца, чем дальше, тем больше собралось торговых людей, но он не обращал на это внимания. Был в плену гуслей, мелодии, а еще того, что воспевала собственная душа.

Не хвались ты, словене,

Что вольготствуешь в струях

Отца Дуная, Тисы-сестрицы,

Но быстрина мутная стала,

Ложь и позор на дне спрятала.

Животворной быстрине.

Дунай славен, славен не водой,

А недолею людской.

Когда песня смолкла, стоявшие вокруг и слушали, не тронулись с места. Смотрели на певца и отмалчивались, будто жены. Только погодя где-то вздохнула одна, за ней вторая, далее перекинулись и словами, сердобольнейшие подходили и даже давали Светозару посмаги, запеченное на огне мясо.

— Поешь, милый, — просили.

Другие, неосведомленные, расспрашивали тем временем:

— Кто он? Откуда будет?

— Не видите разве? Один из тех, что спаслись, плывя по Дунаю.

— Ой, то Дунай… И многие погибли их там, Сарака?

— Не спрашивайте и не знайте, лучше будет. Те, что подоспели и видели после, говорили: Дунай вспух от трупов. Как подрезанные в лесу деревья, плыли по нему утопленники.

Гомонили все больше и больше. Нашлись такие, что не поверили своим, подошли к Светозару и принялись расспрашивать, все ли то правда? Но им не суждено услышать ту правду: подъехали всадники и заставили расступиться.

— Князь. Князь Мусокий, — зашумели.

Тот, кого величали князем, шел прямо на Светозара.

— Достойный родич, — сказал, сближаясь, — князь-отец Склавинии предпочитает видеть тебя. Если есть на то ваша милость, вот жеребец, садись, поедем.

— Это далеко?

— Не так, чтобы очень. За день будем там.

— Мне дар человеческий забрать не во что, — показал на то, что положили перед ним.

— Чем беспокоишься. Там будет что поесть.

— Да нет, это от чистого сердца давалось, этого не смею оставлять.

XXXIV

Мать Миловида лежала на ложе слабая и осунувшаяся, совсем не похожа на ту, что знали прежде. Лишь иногда открывала глаза, с сожалением и болью смотрела на детей, внуков.

«Какая ж ты есть, мать природа, — говорили ее болезненные взгляды. — Нас с Волотом вознаградила, как хотели, — лишь сыновьями, а сыновьям нашим поскупилась их дать. У Радима из трех детей две девки — Добрава и Милея, у Добролика только девки — Ярослава и Добромира. И у Данко девка — Нега. Если и дальше так будет и к добру ли это?»

Устало прикрыла веками глаза и потом, как поборола усталость, посмотрела отраднее: может, действительно так надо? Сыновья — опора стола, а дочери — продолжательницы рода. Вот какие юные и доброликие они сплошь бабьи крапинки собрали. Такие ли не родят сыновей и не дадут родовые достойные ветви? Земля усилиями князя и народа надежным покоем удостоена, почему бы не множиться родам. — Живите, дети мои, — говорила через силу и смотрела устало не так на княжичей, как на их жен, — живите в согласии, в уважении друг к другу. Мир и согласие — заповедь Божия, помните это. А еще берегите обычай рода вашего. Младшие пусть имеют себе за отца старшего, а старшие, как сыновей своих, — младших.

Еще раз посмотрела на всех немощным взором и потом удержала его на Радиме.

— Тебя, княже, — сказала значимо, — оставляю за отца для всех, а тебя, Злата, — за мать. Должны поклясться сейчас, что будете такими при мне: склонять к повиновению непокорных, становиться на помощь слабым и униженным. Прежде всего, помоги встать на ноги наименьшим.

— Успокойтесь, матушка, — бережно коснулась ее руки Злата. — Будто они не стоят уже, разве вы без нас не поставили их. Смотрите, какие они мужественные и пригожие, Ей-богу не они — мы нуждаемся уже в их помощи. Это была правда. Кто-кто, а Злата имела уже тот возраст, когда самой надо думать о помощи. Да, всего лишь на восемь лет моложе своей названной матери. Только и различие, что та такая немощная. Седая, будто голубка, пусть и разных, все же своих имеет детей. Тот, что от первого мужа покойного, сам есть уже муж, не самый ли родной ей бабушке Миловиде. Потому что абсолютно все дедовы капельки собрал: вылитый князь Волот.

— Заботьтесь о себе, мама Миловида, — не умолкала Злата. — Не теребите сердце заботами о нас. Не теребите — и будете здоровы еще. Рано вам собираться в тот дальний, увитый печалью путь.

Слабая прикрыла глаза и тем заставила Злату замолчать. Потому что вид действительно имеет такой, что ой…

Однако мать Миловида собирается еще с силой и говорит то, что хочет сказать.

— Когда у ромеев пойдет на примирение с обрами, пошли, княже, — велит Радиму, — людей своих, пусть найдут там Светозарку и встанут ему на помощь. Чувствую сердцем, нуждается он тяжело, а через смуту во Фракии ни сам не может прибыть, ни подать о себе весть.

— Непременно пошлю, — обещает Радим. — И немедленно пошлю, там, матушка, до примирения дошло уже.

— Правда?

— Ей-богу! Есть верные известия: обры разгромлены, ушли восвояси.

— Слава тебе, боже! — молилась на небо и руки составила так, как всегда составляла, когда становилась перед образами.

Похоже, было, что и забыла обо всех, кто стоял или сидел рядом, уповала на бога и молила у него помощи своему сыну, так надолго заблудившемуся в мирах.

Это были едва ли не самые большие ее терзания. С тех пор как не стало князя Волота и все ее дети зажили своей жизнью, стали менее всего нуждаться в маминой помощи, кроме разве самого младшего, то и делала, что сокрушалась Светозаром и молилась за Светозара. Ей говорили: он в хороших и надежных руках, имеет среди тех, кто учит, вознагражденного мужа-учителя, который клялся смотреть за каждым Светозаровым шагом, оберегать его от злых и завистливых, наставлять на путь истинный, если будет оступаться. Да и сам Светозар не такой уж отрок, не так ли рвался к науке, чтобы пренебрегать ею, а мать пропускала те речи мимо ушей, вытирала слезы и чахла. Пока не произошло то, что должно произойти в ее года: стала жаловаться на сердце и совсем ослабла через эту болезнь в силе.

— Что же завещаю вам, уходя? — смотрела поочередно, то на одного, то на другого из сыновей своих. — Отец хотел, чтобы выросли из вас храбрые люди, защитники земли Тиверской. Будьте достойны тех его надежд. Кажется, все делала для того, чтобы выросли такими. А еще вот что скажу: не сжигайте меня на огне, похороните, как христианку, с сопровождением человеческим. И поминайте, дети по тому же, христианскому закону. Сами же, как знаете, так и живите. Кто воспринял сердцем и помыслами Христову веру, то пусть будет тверд в ней, кто нет, пусть той держится, что вся Тиверия. Вольному — воля, спасенному — рай. Собиралась уже звать каждого и прощаться, и в этот момент кто-то постучал в высокие ворота соколовежского жилища, а вскоре раздался оттуда и веселый гомон, радостный крик.

Все, кто был при слабой, обернулись в ту сторону, не так заинтересованно, как удивленно: кому в этом дворе может быть весело? Милана собралась уже встать и выйти, но открылась дверь и одна из челядниц, либо та, что радостно вскрикнула перед этим, появилась на пороге и разбила своим появлением грусть:

— Радуйтесь, сладенькая княгиня! — сказала, светлея лицом. — Светозарко вернулся.

Милана со Златой дернулись было бежать вслед за мужьями и отрочатами, отправившихся, не сдержав себя, к двери, но вспомнили о маме Миловиде и остались при маме.

— Мужайтесь, голубка, — улещивали-успокаивали, хотя и не имели его в сердце, покоя того. — Вы переболели свое, достаточно.

Успокаивали княгиню, как могли, а княгиня, знай, смотрела возбужденным взглядом своих глаз на дверь, и ждала сына, и дрожала, ожидая. И когда он появился, в конце концов, у ее ложа, одно, что смогла, протянула к нему свои слабые руки и сказала до крайности изболевшимся голосом:

— Светозарко! Сынко мой опечаленный! Я все-таки дождалась тебя.

С этого дня не Милана со Златой и не челядь княжеская, Светозар просиживал около больной и лечил больную. Только тогда, когда отдыхала, шел в лес, рыскал по оврагам окольным, выискивая травы. Все остальное время или готовил из них напитки, или беседовал с мамой и уверял маму: если будет принимать то, что готовит для нее, она еще встанет на ноги и будет сильной.

Слабая не отказывалась от его лекарств, как и от речей сладких и многообещающих. И все смотрела на сына и вздыхала раз за разом.

— Ой, лебединко, — говорила и печалилась лицом. — Я свое отжила уже. Как ты будешь жить — вот что волнует меня. Все имеют жен, состояние, имеют дома веселые, детей в домах. А где твое состояние и дети где? Простить себе не могу: зачем отпустила тебя за море, в науку ромейскую? Такое безлетье навлекла тем разрешением на твою голову… Думала ли, гадала ли, что сделаю тебя самым несчастным ребенком в роде нашем?

— А может, не такой уж и несчастный, мама?

— Ой, посмотри на себя и заметь, какой есть? Кости и болезнь принес из ромеев, более ничего.

— Ничего, матушка. Замученный я, это правда. Не имею жены, состояния — тоже, правда. Зато есть другое — понимание мира и людей в мире.

— Что с него, твоего понимания? Баяном станешь ходить от жилища к жилищу и будешь бороться с недугами?

— И то дело, почему нет? Но это — лишь часть того, что я могу сделать для людей, земли своей. Говорю, открыл для себя мир и людей узнал точно. Особенно, когда был после ромейской науки в кровавых лапах обринов. Если бы вы знали, матушка, как много я узнал в тех своих странствиях по миру и скитаниям в мире!

— Что же будешь делать все-таки?

— Побуду некоторое время около вас. Сам наберусь силы, и вам постараюсь вернуть ее. Ну, а когда все станет хорошо, пойду землей Трояновой — в Киев, к брату Богданке на Втикаче.

— Зачем так, сынок? Оставайся в Соколиной Веже. Уйду — тебе передам ее. Будешь иметь приют, поле, а с ними и добро и достаток будешь иметь.

— А Остромирко?

— Об Остромирке князь позаботился уже.

— Еще должен свою землю увидеть — всю как есть и людей на земле Трояновой, а уж тогда и остановлюсь на чем-нибудь. Или в Соколиной Веже сяду и буду делать то, что должен делать для земли и людей, или пойду на Волынь, обниму обещанное вечем место, и то же буду делать. Однако это уже потом, как обойду землю и завершу тем путешествием науку.

Мать смотрела и смотрела на него, такого родного ей. Вроде и была склонна согласиться с ним, но, все же, не могла. Что-то мешало ей, и такое большое, что переступить через него не в силах.

— Скажи, — решилась и заговорила, наконец, — принял ли ты, будучи в ромеях, веру Христову?

— Не принял бы — не мог бы учиться, мать.

— И уверовал в нее?

— Того не могу еще сказать. Чтобы быть откровенным, это тоже зовет меня пойти по земле своей.

— Странное говоришь ты, сынок.

— Зато истинное, матушка. Ромеев видел, обров видел. Должен и к своему народу присмотреться, чтобы определиться и стартовать на чем-то.

Помолчала и потом сказала.

— Побудь возле меня, дитя мое. Пока жива, побудь, дальше живи, как знаешь. А Соколиную Вежу я завещаю все же тебе.

XXXV

Сила в Светозара не вернулась еще. И цвет юношеский дал о себе знать: таким же пышным и доброликим стал, расцвел, как и мать его в лучшие свои года. А маму Миловиду недолго держал эскулапским стараниями в мире. Лишь то лето, когда вернулся к ней, побыла и зиму перезимовала. На передлетье, тогда, когда изобиловал уже цвет, пожелала всем, кто посетил ее перед сном, доброй ночи и не вернулась уже с нее. Смирной была в жизни, мирно и отошла из нее. Хоронили ее, как и велела, по христианскому обычаю. Убогими были эти похороны. Народ, повинуясь своей вере и своим богам, не пошел за гробом христианки. И псалмов не пели, провожая в последний путь. Из всех, кто знал, когда и что петь, были лишь кровные, лишь Милана и Злата. А им не до пения сейчас. Зато на поминки-тризну по княгине тиверцы не заколебались прийти. И на тризне не молчали, пили, и ели, и воздавали хвалу княгине Миловиде. Да уж как дошло до пения и танцев, не жалели силы, как и умения. Чтобы знала покойница, что она не чужда им. Чтобы знала и веселая была там, в укромном Ирии, и не гневалacь на них, как сердятся они на нее за то, что относилась к их, тиверскому роду, а приняла к сердцу чужую веру, молилась чужому богу. Княгиня из нее была мягкая с народом добрая, поэтому и люди остаются добрыми.

Грустно стало в Соколиной Веже без мамы. Так пусто и грустно, что Светозару немало силы надо было приложить, чтобы удержать себя в отчих стенах. Если бы не обязанность и не обещание, что он, как и сестры, дал когда-то маме — сделать все, что положено делать, поминая душу покойной, все-таки не усидел бы в этих стенах. Поэтому так, собственно, и сделал: отбыл сороковины по умершей, поговорил с прислугой, дал напутствие, и отправился к старшему брату князя на Тиверии.

— Пойду я, Радим, и надолго. Знаю, обязанностей у тебя достаточно, но, все же, хоть иногда наведайся к нашему праотчему жилищу, спрашивай с челяди о порядке в нем, когда будет такая необходимость, давай его. Вернусь я из путешествий только следующим летом, на тризну-поминки по матери.

— Все-таки хочешь обойти всю Троянову землю?

— Да.

Князь, по всей видимости, не собирался перечить этой прихоти брата, однако не мог не удивляться ей.

— А как же с обязанностью, которую возложило на тебя вече?

Светозар измерил брата внимательным и одновременно веселым глазом.

— Ты рассчитываешь на нее?

— А почему бы и нет?

— Думаю, это было лишь сказано, чтобы примирить то вече.

— Да нет, Светозар. Все, если хочешь знать, ждут твоего возвращения и уповают на тебя. Келагаст творит дела, недостойные князя, а князя-предводителя всей земли и подавно.

— Думаешь, я смогу прибрать его к рукам и поставить на место?

— Если представишь себя достойно, — а тебя, наверное, на это же и учили, чтобы являл именно так, — вече может и попросить Келагаста со стола, отдавши его тебе. Знай, народ недоволен им и князья окрестные также.

— В начальном роду племени дулебского есть свой наследник.

— Того наследника Келагаст не допустит уже к столу.

— На стол не зарюсь, брат, — откровенно сказал Радим.

— А в Волыни я тоже буду и к Келагасту приглянусь. Только не сейчас, погодя.

— Куда же сейчас путешествуешь?

— Пойду по Тиверии, затем заверну к уличам, еще потом — к брату Богданке на Втикач, к росам по Роси и, непременно, в Киев. Тот град на Днепре давно манит меня. А уже после Киева отправлюсь на Волынь.

— С собой кого берешь?

— А ни кого.

— Как?

— Не в поход же иду. Возьму гусли, смирную кобылицу и все. Будем отправляться только к теплу. Себя прокормлю гуслями, кобылицу — травой.

— Пустое задумал, — нахмурился князь. — Будешь отправляться землями, где леса и леса, а в этих лесах множество зверя всякого, еще хватает и татей. Как знаешь, а я же тебя не пущу. Возьми хоть несколько воинов, бери ногаты, другие доходы и еду, тогда уже и отправляйся. Княжеского рода, ибо ты есть. Как можешь кормить себя гуслями?

Был действительно изрядно возмущен и тверд. Видя то, Светозар не стал спорить с ним. Хочет, чтобы было так, пусть будет. Путь, правда, вон какой далекий. Не так уж безопасно вырваться в такую даль одному.

Некоторое время (и довольно длительное) путешествия Светозара и тех, что сопровождали его по Тиверской земли, не предвещали чего-то плохого. Более того можно бы сказать: были щедрые, как на смиренности, так и на раздоры. Стояла, ибо та пора, когда солнце светит красно и ясно, не так часто, как в передлетье, заволакивается небо и выпадают на землю плодоносные дожди. Зато деревья, цветы, травы вон как весело тянутся к солнцу, и земля становится от того веселья нарядной и приятной для глаза. Ей-богу, первые две недели только и делал, что вставал на отдых и наслаждался привольем, особенно на Медоборах, где есть и горы, и долины, поля и лес. Посмотрит в один конец — роскошество зеленой бесконечности, посмотрит в другой — снова бесконечность и соблазны в бесконечности. И сердце заходится от той роскоши земной. По горам кудрявятся одетые в зеленые одежды леса, по долинам гордится дозрелостью буйнотравье, особенно упоенные дарами Земли и Неба цветы между трав. Море зелени и море цветов между зелени. Белых, червленых, синих, желтых, что спаивают воздух благовониями, а естество человеческое — чувством блаженства.

Щедрый сердцем и веселый нравом, княжич не замыкался в себе и не оставался надолго со своими утехами. Беседовал с дружинниками, развлекался в беседах или брал в руки гусли и пел песни. Поэтому и дружинники довольно быстро привыкли к княжичу, которого до сих пор еще мало знали. На расположение отвечали расположением, на щедрость — щедростью. В пути были веселыми собеседниками, на привалах — заботливыми слугами, на привале, когда слишком темно — надежными охранниками. В жилище ночевали или где-то под лесом, не искали и убежища, даже палатки не всегда натягивали. Стелили на щедро устланном сене или траве постель и спали под открытым небом. А то свое очарование и свое приволье. Ложе и тех, кто на ложе, окутывала утепленная со дня и умиротворенная ночью тишина. Лишь время от времени, и то негромко нарушал ее конский храп. Больше ни звука с поля, как и из леса и с неба, что над полем и лесом. Такое бездонно-глубокое оно ранним летом и такое до боли чистое и соблазнительное! Ей-богу, такую чистоту и соблазн и отыскать невозможно. А сколько звезд в небе, а какие празднично веселые они! Не смирение — вознесение духа чувствуешь в себе от тех небесных празднеств. Были бы крылья, ей-богу, не удержался, снялся бы и полетел туда, чтобы прикоснуться к той таинственности или хотя бы поглядеть, какая она близко.

«Не спеши, — урезонивает себя княжич. — Забыл разве, как недавно было от того, когда хотел улететь? Радуйся, молодец, роскошью земли, она не хуже поднебесной».

Только мысль и способна на такое: только радовался Светозар чарами неба, уже опечаленный. Ибо перенесся помыслами на другие земли и увидел другие видения.

«Смогу ли когда-то забыть их? Неужели против того, что испытал там, на Дунае и в Придунавье, пережил под мечами и стрелами аварскими, и время бессильно? Не может быть. Дух во мне не убили, я еще воспряну духом!»

Переворачивается Светозар с боку на бок, силится избавиться от них, видений, что были реальностью, и зрелища, что является сейчас чудом, а прогнать не может. Приходят и приходят в мысли, будят воображение и гонят от него сон.

«Разве встать, оставить ложе? А что это даст? Куда денусь от мыслей о том безлетье, как и от безлетья, что так надежно засело в мозгах?»

Напрасно князь Радим жаловался, провожая брата, где возьмет он, и его путники еду и везде ли возьмут за ногаты. Воины его добывали ее очень просто: там добудут зайца или косулю, там утку или гуся, которых вон, сколько водится по озерам и речным поймам. А сегодня проснулся княжич и первое, что увидел — дружинники хлопотали у выловленной на рассвете рыбы.

— Кому же это боги послали такой щедрый улов?

— Всем, княжич, ибо все будем смаковать уху и это вскоре.

— А все же ловил кто-то один, ну, два.

— Сегодня один, завтра будет ловить другой. Кому выпадает присматривать за конями, лагерем, тот должен заботиться и о еде. Чего зря тратить время?

Смаковали долго и досыта, ибо знали: дальше пойдут леса и леса. Натолкнутся ли в них на земные блага, которые станут для них пищей, одни боги знают. Ко всему же другой землей будут отправляться — Улицкой, к другим людям. Это уж как доберутся до Втикача и загостят у брата Богданки, меньше всего будут думать, чем насытиться. Вон сколько лет не выделись, считай, с того самого дня, как прощались с отцом. Да, с того самого. Тризна по умершему была громкая. Вся земля хотела удостоить князя Волота честью и отдать достойное его деяниям в Тиверии уважение. Поэтому гонцы гнали коней на все четыре стороны света, отправлялись и к князю Богданке на Втикачи. С тех пор много лет прошло, маму похоронили уже. Будет о чем говорить с братом и за столом, и после стола. Если то, что говорит о Келагасте Радим, правда, должны сплачивать силу, которая поставила бы князя дулебов на место или устранила бы, как такого, который посягает на святая святых в общности антов: быть каждому князю, как и каждому народу, господином на своей земле неподвластным другому князю, пусть он будет и князем-предводителем или князем-отцом.

Чем дальше на север отправлялась Светозарова ватага, тем тверже становилась у каждого из ватаги мысль: здесь, в северских селениях, анты живут лучше, чем там, в южных. Когда миновали уличей и встретились с первыми жилищами втикачей, совершенно уверены уже были: все-таки лучше. Вон, какие светлые и весело разрисованные дома имеют, сколько кур, уток, гусей во дворе каждого и вне двора. И свиньи бродят вне жилищ целыми выводками, и скот выпасается стадами.

«Это потому, что втикачи лучше, чем наши, южные поселяне умеют хозяйничать? — спрашивает себя Светозар и сразу же противоречит себе. — Да нет, это потому, что народ здешний давно не знал ратного вторжения чужеземцев, что князья этих земель меньше тратят ногат на содержание дружины и реже ходят на полюдье. У нас, на Тиверии, от дыма князю дай, и от сохи, от угодий дай, и от бортей также дай. А у Богданки, видно, меньше обязанностей, так и народ живет лучше. Недаром же он хвастался, будучи на Тиверии: „Не все нашел, ведя отселенцев в мир, но кое-что нашел все-таки. Народ мой не стоит вне ратных повинностей антской общности, это так, однако земля моя не знает опустошения, что оставляют после себя вторжения чужаков. А это надежная опора для благодати“».

Должен спешить Светозар, чтобы добраться сегодня в Богданов Детинец, отдохнуть после долгих странствий в его доме. Однако не спешит, останавливается чуть ли не в каждом, что попадается на пути, жилище, беседует с поселянами, приглядывается к быту людей втикачских. Воинов начинает смущать это.

— Если так будем отправляться, — отмечают — ночь застанет в пути.

— Не беда. Здесь уже свой народ. В любом жилище заночуем.

Все радовались им на Втикачах, потому что помнили еще: они с Тиверии. Однако заметнее, чем другие, прижималась к Светозару молодое поколение втикачское. Потому что Светозар умел повести с ней речь. Тем расскажет о землях, в которых бывал, о людях, с которыми был знаком; тем, поиграет на гуслях, и споет о судьбе человеческой. А на пение всякий придет и стар и млад, пение, не надежнее ли всего, соединяет его с поселянами.

— Не зовет Тиверия? — интересуется у старейших, тех, что переселялись вместе с Богданкой.

— Когда-то звала, и очень, — отвечают задумчиво, — теперь перестала звать.

— Почему так?

— Кровных, что больше всего звали, не стало, умерли уже, те, что есть родичи другие, забылись. Право, потому что кровь уже не та, и зов не тот.

— А земля? Дары-удовольствия ее с юношеских лет?

— Это как сон. Да и то берите на заметку: других должна утешать — детей, внуков. До земли этой приросли уже сердцем. Щедрая она для нас, людей. К такому нельзя не прирасти.

— Ну, а князь? Как князь обращается с поселянами, не обижает?

— Прикуси язык, молодец. Князь у нас достойный сын отца своего. И повинностями не перегружает, и на пути к развитию не стоит.

— Вы сказали: достойный сын отца своего. Князя Волота имеете в виду?

— А то кого?

— Не сердитесь на него за то, что привел в свое время с родной земли, оторвал от кровных?

— Дела людские, сын мой, измеряются не одним поступком. Порочным был бы тот, кто мыслил бы именно так. А князь Волот много добра делал своей земле, как и людям. Ты молод и, право, не знаешь: властелины хотели отдать его в жертву богам за то, что стоял на стороне народа. Мы помним это, как и то, кстати, не князь Волот выгнал нас из отчей земли, — выгнало безлетье.

— Вот как! Спаси бог тебя родич, за добрую память об отце, как и за мудрую речь. Теперь я буду отправляться к брату с чистым сердцем.

Добрался до него все-таки не в тот — на следующий день и застал не в мирном отдыхе: был среди строителей, которые возводили стену вокруг стольного Городца на Втикачи. Не мог не узнать его, однако и удивился немало, узнав: Богданко заметно поседел и отяжелел в поступи, даже, не о князе говоря, ссутулился, убрал голову в плечи.

— Челом тебе, княже! — поздоровался. — Или не узнаешь, что за гость к тебе?

Смотрел прищуренно-пристально, как все, кто плохо видит уже, все же недолго.

— Что из рода отца моего, — засветился, наконец, — что сын княгини Миловиды, вижу, а который из них, ей-богу, не признаю. Не Светозар ли часом?

— Он, брат Богдан.

Ловко спрыгнул с кобылицы, подошел и поцеловался с ним трижды, как обычай велит.

Расчувствовался князь. Забыл о строении, даже о том, что со Светозаром были другие тиверцы, — обнял за крепкие молодецкие плечи и показал на Детинец, терем в Детинце.

— Прошу брата и долгожданного посланца с отчей земли в дом. Как хорошо, что ты задумал меня навестить.

— Я не один, — напомнил про воинов и путников своих Светозар.

— А так, так, — обернулся к всадникам. — Прошу всех в дом. Там, — показал на дальнюю застройку, — поставьте коней и заходите, гости дорогие, на хлеб-соль, на беседу застольную.

Столы княжеские гнулись в тот день от блюд, напитков и за столами было с кем вести беседу. Кроме князя Богдана и княгини Зорины, тоже седой, как если бы голубка, однако живее и не такая наклонная, как муж ее, были некоторые из мужей втикачских, очевидно, те, что ближе всего стоят к князю, был весь Богданкин род: сыновья с женами, дочери с мужьями, те из детей их, которые достигли уже отроческого возраста.

Беседа была привычной: хозяева расспрашивали о Тиверии, о тех из тиверцев, кого они помнили еще, гости делились тем, что видели, отправляясь из Тиверии. Но вот речь зашла и про втикачей, их землю, ставшую уже известной не только в Тиверии.

— Хвалит тебя, брат, народ твой.

— Так даже?

— Правду говорю.

— За что это?

— За то, что по правде живешь с ним, не обираешь, как другие.

— Смотрите, — засмеялся князь и кивнул мужам своим. — Даже такие есть. А на сборище вечевом не то кричат. Когда повел речь о сооружении крепостей в княжестве, пупы рвали некоторые возражая!

— А зачем действительно вздумал строить их? Живите вон, сколько лет в мире и сейчас угрозы вторжения не видно.

Князь задержал на Светозаре удивленные глаза.

— И ты туда же? По-твоему, тогда надо заботиться о неприкосновенности земли, когда заволочет небо и будет угроза, что грянет гром? Нет, брат, это будет халатность. Покойный отец наш — пусть будет доброй память о нем — не тому учил. Забота о крепостях по Дунаю, Днестру была его первой и последней заботой.

— Так по Дунаю и Днестру. Там есть ромеи, кутригуры, обры.

— А здесь степь, откуда, всегда могут придти нежелательные гости. Хочу идти, брат, по жизни уверенным, что род мой твердо стоит, и будет стоять на этой земле. Вон на них, — показал на сыновей, — оставлю ее. Какой из меня был бы отец, если бы оставлял в неуверенности?

Дела земные, дела человеческие… Они всегда были и, видимо, будут ярмом на шее у людей. Да, дед Ярош всю свою жизнь, от отроческих лет до смерти только и делал, что сражался на поле боя, заботился о мощи земли и безопасности людей, отец Волот также. Теперь проникнутые этим, денно и нощно пекутся о том Радим, Богданко, тот самый Богданко, что обещал некогда сесть в такой земле, где народ заботился бы лишь о благе, а не о мече. Или они одни такие? Каждый живет тем в своем роде, в своем доме. Вот только и различие, что один печалится благами всей земли, народа, другой — благом и безопасностью гнезда своего, семьи своей, так сказать, малого государства.

«Даже я, — улыбнулся сам себе Светозар, — да, даже я, которому оставлено матерью гнездо, как говорят, ни тепло, ни холодно, — даже я проникся теми же заботами и теми же тревогами. Ибо все-таки ими был движим, когда отправлялся в эти путешествия, все-таки расцвет человеческий и благодать человеческая будят совесть и зовут к действию. Чего-то другого на земле, пожалуй, нет для всякого из нас, людей, и быть не может».

С этой уверенностью Светозар завершил застолье, с ней отошел ко сну. О том, что не давало покоя с тех пор, как имел беседу с Радимом в Черне, заговорил с Богданко на следующий день, тогда, когда были одни, без посторонних.

— Радим сказал мне, что народ антов, князья окольные не довольны Келагастом. Не скажешь ли, почему так? Я, как знаешь, наверное, определен вечем ему в советники. Очень возможно, что теперь, по завершении учебы в Константинополе, буду таковым при Келагасте, поэтому хотел бы знать.

— Радим относится к тем, кто недоволен Келагастом больше всего, должен бы пояснить, чем недоволен.

— Сказал попутно, а я не смог переспросить. Позже уже задумался и чувствую: не дает покоя тот намек.

— Будешь в Киеве, поинтересуешься этим у князя киевского, он был наиболее упорным в поединке с Келагастом, поэтому, как и Радим, знает точно. Я слышал только одним ухом, и с того, что слышал, выходит, будто размолвка между братом нашим Радимом, князем Киева и Келагастом встала из-за Тиры и морского пристанища в Тире.

— Посягал на нее?

— Говорю же, точно не знаю. Очень возможно, что и так.

Вот оно что! Не заговорил ли у Келагаста червяк, которого соседи больше всего полагаются: мне моего мало, мне подавай все? А это пробужденное зло непременно пробудит другое: это — твое, а это мое, сиди ты там, я буду сидеть здесь. От того пойдет распря в земле Трояновой, а ее антам только и не хватало. Надо, если так, идти к Келагасту и быть с Келагастом? Удержать такого от злонамеренных действий будет нелегко, а быть причастным к ним постыдно.

Смятение это не оставляло уже Светозара, и кто знает, не погнало бы вскоре в Киев, на беседу с князем Киевским, если бы дальнейшие встречи с Богданко и его семьей не растеребили в нем другие, те, что погнали в дальние странствия, порывы. Брат, будучи загруженный заботами княжества, оставил гостя отчей земли на сынов своих, а больше всего на Ярослава, который жил при отце и был десницей отца в делах княжеских. Он почти одних со Светозаром лет, к тому же склонный к беседе муж. И одно ему интересно, и второе, и третье. А поскольку и Светозар был тех же лет и такого же характера, то быстро сблизился с Ярославом. Когда пешком ходили на Втикач, спускались каменистым берегом к воде и подолгу засиживались над ней, беседуя, и когда садились на коней и отправлялись на окрестности — ближние или дальние. Княгиня только для вида ругала сына — как же можно исчезать так надолго, про себя радовалась, что деверь сблизился с сыном, ему мило у них и отрадно.

Ярослав больше, чем кто-либо, видел эту радость и сказал однажды:

— Отец давно грозился послать меня на восточные рубежи земли нашей, присмотреться, что делает там охрана и делает ли то, что велено. Хочешь, пойдем вдвоем, увидишь всю землю нашу.

— Это надолго?

— На неделю, не больше.

— Хорошо, поехали.

Думал про себя: где еще представится такая возможность — не только увидеть землю, какой отправишься, говорить с народом, что будет встречаться на пути, но и иметь под боком мужа, который поможет и увидеть все, что есть наилучшего, и поговорить с кем следует, и истолковать то, что потребует истолкования. Да, это же возможность из возможностей!

Оно так и было. Вот только ездили они не неделю — все три. Потому что Ярослав, как говорилось уже, принадлежал к тем, кто умеет увлечь беседой о соблазнительных и самых завидных уголках на земле Втикачской, а Светозар — к тем, кто не может разминуться с обольщениями. Были они, путники из стольного Детинца, и на речках, так густо пересекают землю Втикачскую, и на озерах, в селениях и сторожевых башнях, между народом и дальше от него — где-то на поляне лесной, при мирном костре или на берегу речки, озера, обжитых всего лишь дичью.

— И такая земля вон как долго оставалась нетронутой, — мыслит вслух Светозар.

— Тебя удивляет это?

— Да удивляет. Народ склавинский и наш, антов, вон, сколько крови пролил, стремясь сесть у ромеев, а чем эти ромейские земли лучше этих?

— Не видел, — улыбается Ярослав, — не могу судить.

— А я видел. Фракийские и мезийские земли, особенно те, что при горах, все-таки весьма соблазнительные. И уютные, и плодоносные, солнцем наполнены, будто братница вином, и водой, стекающей с гор, достаточно напоены. А о том, что они гораздо лучше, чем ваша, не сказал бы. Это же, Ярослав, не земля — благодать божья. В Тиверии был, уличей посетил, а такой благодати и таких достатков, как у вас, недавних переселенцев, не видел.

— Отец мой гордится этим, говорит, хотя Втикач и не совсем земля, которую искал, все же хороша есть.

— А как он с князем Киева живет? В мире, согласии или нет?

— Да вроде в мире, хотя и страдает, чтобы не нарушился он. Было время, когда поляне хотели переселить нас в степь Заднепровскую, на те рубежи, что граничат с кочевниками асийскими. Однако отец мой твердо встал против этого. И хорошо сделал. Хотя обры и ушли из степей, исчезла угроза вторжения, но сейчас вновь иные появляются: хазары стали проникать за Северский Донец.

— С недобрыми намерениями?

— Где ты видел, чтобы ходили с хорошими? Пока на Северянщину зарятся. Но можешь быть уверен, что не пойдут и в наши земли? Поэтому и страдаем: как будет, если пойдут? Поэтому, собственно, и заботимся о надежности сторожевых башен. Как и о единстве с полянами и другими племенами в земле Трояновой.

«И здесь нет, значит, покоя. Где же он может быть?»

Когда вернулись, наконец, в стольный Детинец на Втикачи, не стал уже засиживаться у брата. Поговорил с ним напоследок, сказал «спаси бог» хозяйке за ласку и угощение и отправился со своими тиверцами к Роси, а оттуда — в стольный город росов и полян Киев.

Он не показался ему таким большим и величественным, как слышал о нем. Только выехал из леса — и сразу же встал перед высокой стеной на земляном валу. Только ворота и башни вдоль ворот и выдавали: это не просто громада в дебрях лесных, это — город. Величие полянской твердыни над Днепром заметил позже, как миновал застройки под стеной и ближе к городу, затем — именно в городе перед княжеским теремом, заметил требище с установленными на нем ликами богов, наконец, сам терем и ту высоту, на которую вознесся он над великой рекой.

— Ой, — сказал восторженно и переглянулся с воинами, которые стояли рядом с ним. — На такую гору не всякий жеребец заберется. Правду говорили: крепко стоит Киев на восточных рубежах земли Трояновой. Смотрите, как далеко видно отсюда в степь и, как гордо вознесся город сей над степью.

Был обрадован очень, переступая порог княжеского терема. И надежды имел светлые из светлых. А в тереме лишили их.

— Князь слабый, — сказали, — и принять гостя не может.

— Может, потом? Я подожду.

— Надежды мало, молодец. Весьма слабый он.

Что же делать? Повернуться и уйти? Сказано недвусмысленно: весьма слаб. Но как уйдет, если поговорить очень надо.

— Я сын князя Волота из Тиверии, Светозар, — пояснил челяди. — Князь должен помнить меня по тому вече, которое было на Волыни. Скажите ему, вернулся из Константинополя, хотел бы побеседовать.

На этот раз ему не отказали твердо, велели подождать, передадут его желание княжичу Велемиру.

Княжич оказался внимательней и вежливей, чем челядь. Сам вышел к гостю, поздравил и обласкал его, как положено всякому хозяину, и уже потом пригласил к себе на беседу.

— Князь действительно очень болен. Так сильно, что я переживаю за него и не хотел возлагать на его плечи какую-то обязанность. Поэтому пусть княжич из Тиверии скажет все, что хочет сказать, мне, а я передам это в нескольких словах отцу.

Светозар понимал: здесь не место быть велеречивым. Впрочем, не сказать того, что хотел, тоже не мог. Там, за Дунаем, беспокойно сейчас и, может, больше, чем когда-либо. Во-первых, Византия, взяв над обрами верх, воспрянет духом и может решиться на большее, а во-вторых, обры, не поживившись в Византии, будут искать пищу в другом месте. Он был среди них, много слышал, а еще больше видел и потому уверен: те, что, не задумываясь, порубили двадцать тысяч пленных и только потому, что они не дали им ожидаемых солидов, — не станут колебаться, соберутся с силой и пойдут на ратные промыслы к соседям. А поскольку идти им некуда, кроме славянских земель, славянам следовало бы позаботиться о единстве между склавинами и антами, которого, кстати, давно уже нет. Только оно даст возможность преодолеть обров.

— К сожалению, анты тоже не могут похвастаться надежным единством. Князья окольные говорят, будто Кегаласт сеет раздоры. А это плохая примета и весьма несвоевременная. Именно о ней и хотел бы поговорить с князем Киева. Иду к Келагасту и иду с намерением сесть при нем на место, что определило мне Волынское вече. Должен услышать от князя, который, не сомневаюсь, больше знает, кто сейчас Келагаст и как мне быть с ним.

— Тревоги гостя не беспочвенны, — сказал, подумав, Велемир. — И у антов не все в порядке, и за антами тоже. На днях в Киев поступили неутешительные вести: Византия замирилась с обрами и вторглась освободившимися легионами в земли склавинов. Идет большая и не в пользу склавинов сеча.

— Так?

— Да, княжич. Надо, действительно, что-то делать, и немедленно, потому что разгром склавинов может стать и нашим разгромом… Я пойду же к отцу и скажу ему о тебе, — решился, наконец, Велемир и встал. — Подожди меня, это недолго.

Оставшись в одиночестве, Светозар встал и прошелся к окну, из которого видно Почайну, а потом и седой Днепр, долины за Днепром.

Боже праведный и боже милостивый. Всего лишь лето прошло, как был там, на склавинской земле, виделся с народом склавинским, таким вежливым и добрым к нему, застигнутого безлетьем, разговаривал с предводителями на совете князя-отца их — Лаврита. Не зря, выходит, печалился старый непослушанием младших, все-таки привело их непослушание, к вторжению. Что же теперь будет и как будет? Сумеют ли склавины собрать силу и выстоять в ратном поединке с ромейскими легионами или не сумеют? А как поведут себя в таком случае они, анты? Неужели отсиживаться будут и молчать, ссылаться на то, что имеют с ромеями договор на мир и согласие? Очень вероятно, что будет именно так, а нежелательно, чтобы было. Одно, у него, Светозара, есть обязанность перед народом, перед их князьями, а второе, Велемир правду сказал: их разгром станет и нашим разгромом. То без сомнения, это наверняка.

Хозяин сдержал обещание, недолго оставлял его наедине. Объявился вскоре и сказал приглушенно:

— Заходи, княжич. Отец ждет тебя.

Князь Острозор действительно чувствовал себя плохо. Лежал, обложенный подушками, до боли вымученный недугом и до неузнаваемости высушенный и постаревший. Ей-богу, встретил бы в другом месте, ни за что не признал бы, что это Киевский князь.

— Сказали мне… — едва вымучивая слова, — сказали, чем печалишься, княжич. Это хорошо, что печаль твоя такая. Как хорошо и то, что ты вернулся от ромеев мужем зрелым и смышленым. Я не смогу уже встать на помощь нашей земле. И отец твой князь Волот, отошел. Надеемся на вас. Вот с ним, моим сыном Велемиром, и с князем Радимом будете давать лад земле и народу. А Келагаст не понимает. Это тебя, княжич из Тиверии, касается, прежде всего. Иди и становись советником при нем, как вече велело. А станешь, постарайся убедить: единство славян со славянами и князей антов между собой — наше единственное спасение.

— Как быть со склавинами, отче-князь? — не удержался и спросил Светозар. — Неужели оставим их без помощи?

— Оставлять нельзя и не надо. Однако и с ратной помощью не спешите. У нас с ромеями договор о мире и согласии. Воспользуйтесь этим и пойдите к ромеям и скажите ромеям: если с нами хотят жить в мире, то пусть замирятся и со склавинами. В противном случае мы разрываем с ними хорошие отношения и вольны поступать так, как велит нам делать честь и совесть наша.

Светозар поклонился старому князю, подтвердив тем самым свое согласие с ним и свое почтение к нему, и потом пожелал ему выздоровления и вышел.

XXXVI

На Волыни Светозар не спешил выдавать себя за того, кто он на самом деле. Поселился за городом, взял в руки гусли и пошел между торговых людей. Беседы князей по околиям земли Трояновой слышал уже, интересно было знать, что говорит о предводителе на Дулебах простой люд — гончары, ковачи, шорники, рыбаки, те, кто трется возле княжеского терема, и те, что далее от него. Чтобы собрать таких и получить доверие, пел песни. Сначала веселые, те, которые зовут в группу или заставляют ударить лихом об землю в группе, дальше всякие: те, что берут за сердце и умиляют, и те, что делают только умиленное сердце сталью. Когда присмотрел: группа собралась вон, какая, спел и об убитых на Дунае.

Слышал и видел: дух рассказанного не только поразил — заворожил торжковых. Каменели лицом и слушали, слушали и каменели. Пока не лопнуло у некоторых терпение.

— Да удивительно, — спросил, — что про них поется в песне, творение песняра или обры правда учиняют такое с подневольным им людом?

Светозар улыбнулся утешено и положил на струны, только что священнодействуя на них, десницу.

— Творение, чтобы знали, всегда является откликом чьего-то сердца на человеческую радость или безлетья.

— Может, и так, но все же…

— Не верится, правда?

— Да не верится. Что же ромеи? Неужели простили обрам это кровавище, то глумление над народом своим?

— Право, не очень печалился им, когда пошли после той кровавищи всей своей ратной силой не на обров, а на склавинов, которые вон какую гибель имели этим же летом и от тех же обров.

— Да, — встали на сторону Светозара торжковые. — Истину говоришь, песняр: далеко, не очень печалился. Слышали мы о той напасти, что ее имеют склавины. Не ведали только, что те, от кого удостоились ее, имели свою и имели от обров. Ты везде бываешь, человек божий, много видишь и знаешь. Не скажешь ли нам, когда наступит конец безлетью, как и жестокости человеческой, как и бессмыслице?

— А вы сами не знаете, когда?

— Откуда будем знать, если народ пошел такой, что его и в ступе не растолкуешь?

— Причем тут народ? — сказал один из толпы, до сих пор молчавший: и строгий, даже гневный с виду. — Будто народ жаждет сражений, посылает рать на рать и учиняет сечи. Это все предводители, то ихние злые умыслы взбалтывают миром и льют кровь ни в чем неповинного народа.

— Думаете, что так?

— А почему не думать? Будто из того, что говорит песняр, не видно. Разве наш князь лучше тех предводителей обров или ромеев. Скажете, он не проливал столько крови, как те два? То прольет еще, вот увидите.

Сказал и пошел прочь.

— Типун тебе на язык, — выругался кто-то из шорников.

— Почему он? — поинтересовался Светозар и кивнул на того, что уходил.

— Из тех, что имеют обиду на князя Келагаста. Умыкнул дочь его и сделал своей наложницей.

— Так? Князь Келагаст имеет наложниц? А что же Даная?

— Право, не очень довольна тем. Всякое говорят, да, то всего лишь разговоры. Как действительно там, не знаем.

Дела-а… Келагаст, значит, не только с окольными князьями позволяет своевольничать, с народом дулебским также. На что же он надеется? Как такого уважать? Или за таким пойдет кто-то, тем более в тревожный час? Безлетье ведь витает над рубежами земли Трояновой и вот-вот может пересигануть через рубежи.

Не к добру это. Ей-богу, не к добру. Что же сделать, если так, ему, Светозару? Отречься от Келагаста и вернуться в отчую Тиверию? Оно вроде бы и так: и чистый может загрязниться, в грязи вращаясь. А все ли к лучшему сложится, если сделает именно так? Князь Тиверии, как родственник, был бы ему надежной опорой и единомышленником, это правда. Но не через князя Тиверии и не через кого-то другого вести посольские переговоры, когда дойдет до того, только через Келагаста из Волыни. Этих мыслей придерживались, когда речь шла об антах, в Византии, то же слышал из уст князя-отца Склавинии Лаврита. А если так, стоит ли спешить с побегом от Келагаста? Волынь — не только Келагаст, есть еще совет старейшин, есть, впрочем, и Даная. Что если старейшины — не такие уж и сторонники Келагастовых деяний, и Даная — не такая уж и бессильная наследница княжеского стола на Дулебах? Да, бежать из Волыни никогда не поздно, надо попробовать сначала, не повезет угомонить Келагаста, а затем и завладеть Волынью.

К кому пойти ему сначала? К Данае, Келагасту или к старейшинам? А-а, чем Чур не шутит, пойдет, прежде всего, к Данае. Чувствует сердцем, нелегко будет говорить с ней о Келагасте, когда она вон как униженна, как жена и княжеская дочь, Келагастом, но как-то уж поговорит. То же недаром ромейские учителя выделяли в нем именно эту черту дарования — быть стольником, уметь вести посольские переговоры за обсаженным, не склонными к согласию и миру людьми, столом.

Помнит же его Даная? Тогда, выходила перед вече вместе с мужем своим и клялась быть достойной доверия, стеснялась и могла не приметить отрока из Тиверии. А он, Светозар, именно с того веча и помнит Данаю. Такова была, что и через много лет не может забыть. Статная и пригожая стояла на возвышении и поражала красотой лика своего, голосом, что сдавил ему дыхание и клал печать молчания на уста присущей только ей значимостью, присутствием волшебства в этой значимости. Смотрел тогда на нее и молчал, радовался, что еще есть такая у антов княжна, а позже, в ромеях, и гордился этим. Так и говорил, когда был между отроками, и заходила речь о красоте женской: таких, как у антов, жен нигде нет. И почему-то не мать, пригожую из числа красивых, имел в виду, а все-таки ее, Данаю. Оно, пожалуй, и не удивительно. Мать помнил женой сорока лет, а Данаю — той юной мамой, которая расцветает после первых родав пышными соблазнами.

— Скажите княгине, — обратился к челяди, — что ее хочет видеть княжич Светозар из Тиверии.

Слуга склоняет перед пришедшим голову, однако взгляд выдает его: не совсем верит, что перед ним княжич.

«Такой убогий я или как понимать это его недоверие?» — осматривает себя Светозар и в тот момент замечает в распахнутых дверях складную женскую фигуру в паре с девушкой, такой же белотелой и пышноволосой, как и хозяйка терема.

Усмехнулся той поразительной схожести и, уже, потом поклонился Данае.

— Прошу княжича, — пригласила тем же, что и прежде на всеантском вече слышал, голосом, — Прошу проходить в терем. Если не ошибаюсь, он и есть тот отрок, что состязался с мужем моим, Келагастом, при избрании князя-предводителя.

— Тот, княгиня. Узнала или всего лишь догадываешься?

— Почему было бы не узнать, — улыбнулась, — когда гость мой был тогда отроком еще, а брал верх в поединке с мужами. Чтобы помнить так долго, нужно иметь большую память, достойная. Вон прошло, сколько лет, а я за те годы с отрока вырос до неузнаваемости.

— О, да! — засветилась лицом, — Настоящим мужем стал, думаю, не так ратным, как думающим. Или ратному делу также учили?

— Больше уповали на познание законов бытия и на дела посольские, на науку Гиппократову, призванную заботиться о здоровом человеческом духе и здоровом теле.

Присела рядом, смотрит умиленно. Хотя любовался бы век ей. Не просто красива — волшебная была в расцвете лет и нерастраченной попусту красоты.

«И такую жену Келагаст меняет на наложниц? — спросил сам себя, не знал, что ответить себе. — Кто он? Всего лишь заблудший любовник или отвергнутый Данаей муж? Почему же тогда терпит его?»

— А ты, княгиня, мало изменилась за эти годы, — похвалил все-таки ее за красоту. — Если бы не дочь, мог бы подумать, что нас и не разделяли они. Я не ошибаюсь, это твоя дочь?

— Да так, — прижалась нежно и поцеловала свою девушку. — Это и есть она, моя отрада, что не дает замечать, как проходит вода в Буге… Иди, Лилейко, к наставнице — встала и провела девушку до дверей, а уж как закрыла их за ней и села, то просто и непринужденно вернулась к прерванному разговору. — Интересно знать, княжич, так освоил Гиппократову науку, что может лечить людей?

— А княгине требуется лечение? — отшутился.

— Да нет.

— Я тоже так мыслю. Насколько осведомлен с наукой о здоровье человеческом свидетельствую: княгине услуги мои не нужны.

— Зато их потребует люд.

— А князь? — ловит ее на слове.

Был ли недостаточно осторожен или Даная принадлежала к тем, кого даже невинный интерес настораживает, тотчас потупила взор и сжалась вся.

— Не буду лукавить, — сказала погодя, — князь тоже нуждается в помощи. Только не на немощь тела жалуется он. Разумный совет от мужа думающего не помешает ему.

«Она читает мои мысли или как это понимать?»

— До меня дошла молва, — решается на большее, чем мог до ее откровения, Светозар, — будто Келагаст тем и прославился за эти годы, что не очень прислушивается к чьему-то совету.

— Вот и беда.

— Так что я сделаю, если так?

— Кто же тогда сделает, если не ты? Разве забыл: на собранном вече отроком был, а брал над ним верх. Теперь, когда возмужал и прошел ромейские науки, думаю, и подавно возьмешь.

— Тогда Келагаст стоял перед вечем и не смел своевольничать.

— Сейчас тоже не один будешь. Есть совет старейшин, есть, наконец, я.

— Ты? — более лукавил, чем интересовался. Не обиделась. Помолчала и сказала:

— Я, если хочешь знать, чуть ли не наиболее рьяно борюсь с ним как с князем. Одна беда: резонов у меня мало. Гнев мой на него не давал мне мыслить трезво. А будешь между нами ты, конечно, объявятся и резоны. Надеюсь, не забыл, народ вечевой затем и посылал тебя в науку к отцу, а отец — к ромеям, что верил: вернешься достойным советником князю-предводителю.

— Даная преувеличивает.

— Да нет, Даная дальше, чем кто-либо, видит, поэтому и говорит так. Келагаст, чтобы знал, всего лишь ратный муж. Давать лад земле без чьего-то разумного совета он не годен.

— Скажу пригожая княгиня, что и говорил уже: если же не послушает совета.

— Будем едины — послушается. А нет — скажем, что всем говорят в таких случаях: пошел прочь. Своевольный князь не может быть предводителем ни дружине, ни всем живущим на Троянах. Из моего сына, Мезамира, лучше будет князь, тем более, если стольником при нем будешь.

Вот оно как! Келагаст для нее — ничто, она действительно может быть, поэтому и является уже самым надежным союзником. Что же побуждает ее к этому? Всего лишь оскорбленная гордость княгини и достойной жены или что-то выше и значимее? Впрочем, это уже не так важно.

— Раз это говорит дочь князя Добрита, если она верит мне, и полагается на меня, так и быть: останусь при Келагасте, если будет на то согласие Келагаста.

Улыбнулась удовлетворенно и снова засияла вся.

— О том узнаешь уже завтра, самое позднее — послезавтра. А сейчас будь нашим гостем, достойный княжич.

Сказала и поднялась живее, чем пристало княгине, и к челяди пошла быстрее, чем мог надеяться.

Антов давно не касается то, что творится на Дунае. Дошла одна молва: «Авары пошли походом на ромеев». Подумали и сказали: «Что они себе думают?». Дошла другая: «Ромеи замирились с персами и бросили палатийские когорты против аваров». Только покачали головами «Доигрались. А, однако, пусть собьют им спесь, может, будут меньше посягать на чужое». Где-где, а в защищенной лесами Волыни надежно чувствовали себя, звон мечей за горами особой тревоги не вызывал здесь. Вон, сколько лет живут в мире с соседями, почему бы не верить, что и дальше так будет? Воспрянула и Даная духом. Да, куда делась печаль, так засветилась в глазах, откуда взялась и живость, которую помнит с того времени, как была девушкой и водила хоровод с ровесницами. Почему так, никто, кроме, может быть, стольника Светозара, точно не знал. Единственное, что замечали, очень полагается она на мысли-советы стольника, очень рада, что он есть, наконец. А еще стали замечать, что Даная враждебнее стала относиться к мужу своему, не учитывает мысли его, когда речь идет о стольных делах. Слушает старейшин, спрашивается совета в Светозара, на князя ни взгляда, ни внимания, будто его и нет на совете. Как-то раз вспыхнула даже и сказала: он Келагаст, должен помнить, что посажен на княжеский стол только на время и то время подходит уже; в княжеском роде на Дулебах есть законный наследник — ее сын. Стольник Светозар едва угомонил тогда их, и Данаю, и Келагаста. Да и угомонил ли бы, если бы не старейшины и не скорби человеческие, что уже родились в те дни на Дунае и пригнали в Волынь нарочитых от склавинов.

— Беда, братцы! — сказали нарочитые. — Ромеи замирились с Ираном и бросили против нас когорты палатийские, ту силу, с которой наша рать не может справиться. Пал в бою лучший предводитель воинов склавинских Ардагаст, стал жертвой подлой измены Мусокия. Придите, анты, и станьте в помощь нам. Вспомните, мы с вами кровные есть, нам негоже сторониться друг друга.

Даная не замешкалась, узнав о том, и едва не первая появилась у стольника.

— Что будем делать, Светозар? — спросила испуганно.

— Созывать совет старейшин. Приходи, подумаем сообща с ними, как нам быть и что делать.

— Это надо случиться такому, — пожалела, и в том ее сожалении Светозар увидел, но скорее почувствовал, чем увидел, не просто сожаление, — наибольшее понимание, что были и могут быть, потери.

В это время он близко стоял около Келагаста. Как мужа, знакомого с римским правом и удостоенного звания стольника, его гостеприимно приняли в Волыни и на совете старейшин назвали первым советником князя-предводителя и послом земли Трояновой. Но случилось так, что Светозар еще ближе и надежнее сошелся за эти годы с Данаей, получил около нее едва ли не самое уютное, что имел прежде, место. Поэтому не мог не понимать ее и не сожалеть вместе с ней.

Когда сошлись все и выслушали склавинов, обратились, прежде всего, к нему.

— Княжич Светозар, ты долго был у ромеев. Скажи нам, чем обусловлен их поход за Дунай и именно на склавинов?

— Одним единственным: частыми походами склавинов в ромейские земли, их намерением завладеть той землей, сесть в ней на веки вечные.

Келагаст счел нужным переспросить:

— И это действительно так есть?

— В Византии походы те, как и вторжение обров, у каждого на устах. Давно требуют от императора: «Замирись с персами, освободи палатийские когорты и брось их против обров и славян». Так и произошло.

— Так как же нам быть?

— Легкомысленно относиться к Византии не приходится. Однако и на помощь склавинам не можем не придти.

Советники зашумели. Одни выражали свое согласие с тем, что говорил Светозар, другие сомневались в его увитых туманом речах: как можно и склавинам придти на помощь, и Византию не разгневать?

Поинтересовался этим и Келагаст.

Светозар, как и перед этим, не медлил с ответом. Да и чего должен медлить, если взвесил этот ответ на точных весах — своей совести.

— Мы, как знаете, имеем с ромеями договор о невторжении. Пойти сейчас против них ратью означало бы нарушить давно и надежно устоявшийся мир.

— Мы не в их землю вторгаемся, — сказал кто-то, — пойдем на помощь тем, против кого они подняли меч.

— Это неважно. Так или иначе, пойдем на ромеев и будем биться с ромеями, а это будет не чем-то другим — сечей, нарушением заключенного договора. Делать надо мудрее: пошлем — и немедленно — посольство к ромеям с такой речью:

«Склавины — наши кровные братья. Если вы, ромеи, есть друзья антам и предпочитаете быть ими и впредь, отведите рать свою за Дунай, оставьте землю Склавинии в покое. Если этого не произойдет, мы, анты, вынуждены будем выйти и встать против вас всей своей силой». Учтут это — хорошо, не учтут — все-таки соберемся и пойдем.

— Разумно! — послышались голоса. — Ей-богу, и разумно, и честно. Если не прислушаются и не уберутся восвояси, не мы — они будут повинны за нарушение покоя между нашими землями.

— А, еще, скажем, — подумал и бросил искру в огонь Светозар, — есть гнев на склавинов, гасите его в сечах со склавинами на своей земле.

— Приставай на этом, княже! Приставай! И чтобы посольство не тратило дни на путях в Константинополь, — подсказал кто-то из старейшин, — посылай его в землю склавинскую, к стратегам, которые сражаются со склавинами.

— Нет, — возражали другие. — В оба конца посылай нарочитых: и к стратегам, которые разоряют Склавинию, и к императору. Так будет вернее.

Келагаст поднял меч, а дождавшись тишины, сказал:

— Все ли держитесь этого?

— Все!

— Так и сделаем: пошлем послов своих в оба конца, а между тем будем собирать рать.

— И поставим ее на рубежах, — посоветовали старейшины, — пусть видят ромеи и знают: мы можем и переступить их, если не уберутся из Склавинии

— Разумно! Поставим рать на рубежах! Увидят — закрутят задницами, и прежде ромейские стратеги!

Келагаст не отпирался. В нем заговорил дух мужа, стремящегося к победе, и он со всем и всеми соглашался. Видел же: это и есть тот случай, когда сможет представить себя миру. Убоится император и уйдет со Склавинии по доброй воле — все будут знать: заставили уйти анты; дойдет между антами и ромеями до сечи — снова будут знать: славяне взяли верх над ромеями там, что там анты, а вел антов князь Келагаст. И пусть посмеет тогда упрекнуть в чем-то Даная или напомнить лишний раз — ты князь до поры до времени. Сильных не судят, а от способных взять верх над таким супостатом, как ромеи, не отказываются.

XXXVII

К стратегам, стоявших во главе ромейских легионов в Склавинии, послали других послов. Светозару же, как известному в стольном городе Византии, посоветовали отправиться в Константинополь. Да и сам он не возражал. В одном, не очень был уверен, что стратеги ромейские будут слушать послов антов, и уйдут из Склавинии без разрешения императора, а во-вторых, он, Светозар, действительно хорошо известен в Константинополе, ему легче будет получить доступ к императору, чем кому-то другому из посольства антов. Какой-то вес в выборе посольской миссии имело и то, что никто не был так знаком с норовом ромейских послов, как он. Поклясться может: решение императора о ратном походе или его прекращении зависит не столько от императора, как от тех, которые вокруг него вращаются. А среди таких, стоящих близко к императору, немало его Светозаровых, учителей, как и друзей по учебе. На них и возлагается надежда. Пусть не вся, но все же не последняя.

Когда прибыл в Константинополь и заговорил о своей посольской миссии, не мог не заметить: ромеи удивлены, и всполошились, услышав из уст своего выученика намерения антов вмешаться в спор со склавинами. Та тревога быстро пошла гулять по Августиону и не обошла, конечно, аварского посольства, которое при Маврикии постоянно находилось в Константинополе. А от тех доверенных послов Светозарова миссия не замедлила стать достоянием ушей кагана и в сомнительной, как на его усмотрение, версии. Ибо не только Таргит докладывал ему, доложили и посланные в Склавинию выведники, и, что больше всего смущало дух Ясноликого, уверяли, что им доподлинно известно другое: анты, оставаясь верными союзнической договоренности, подают помощь: ромеям и уже тогда, как преодолеют склавинов, пойдут вместе с ромеями на аваров.

«Знай, Ясноликий, — предостерегали, — дружины князей антов стоят на рубежах склавинской земли в Карпатах и вот-вот пойдут по ней лавами».

Разнобой в сведениях не мог не породить в кагановом сердце смятение, а затем и ярости: как смеют одни с другими идти в Склавинию, топтать конями ее землю? Разве забыли: Склавиния — его земля Он был там, владел ею, а то, что ушел оттуда, не является еще резоном. Ушел по своей воле, как и придет, брать дань с нее, как с поверженной в сече, также.

— Небо свидетель тому, — высек искру, и родилось пламя, — этого нельзя так оставлять.

— Да! — вскочили созванные на совет тарханы. — Этого нельзя так оставлять!

Их поддержали недавние отроки, прежде всего те из них, которые успели отличиться в сечах и стать предводителями в турмах, а затем и советниками. И всколыхнулось море, пошла гулять волна человеческого гнева. Одна выше второй и сильнее второй.

— Мы осквернены, Ясноликий! Заметь, ромеи все еще считают нас за своих наемников, тех, что являются у них конюхами и не могут покорить себе других!

— А анты? Чего идут в Склавинию анты? Труби, достойный предводитель, поход! Дай нам волю — и мы выгоним за Дунай ромеев, закроем путь в Склавинию антам!

Старшие и мудрые страдали уже: неужели эти крикуны возобладают?

— Не торопитесь! — урезонивали младших. — Поспешность надлежит представлять на поле боя, не здесь. Трезвый ум другое говорит: пусть будет так, чтобы анты разбили с ромеями кувшин из-за склавинов и порубили друг друга в сечах. Мы же, авары, дождемся подходящего времени и пожнем плоды тех распрей.

— Ждите, как же, дождетесь! Сиденье не пойдет нам на пользу. Небо тому свидетель: не пойдет!

До сих пор молчаливый, хотя не меньше, чем его советники, возмущенный каган подал знак и тем положил конец спорам.

— Пристаю к мысли одних, — говорит значимо, — не чуждаюсь советов и других. В битву сразу, не оглядевшись, лезть нам не пристало. А однако и молчать, когда речь идет о Склавинии, не подходит. Зовите писцов.

Баян был уже слишком пожилой, чтобы метать, как когда-то, молнии и катить долами громы. Сидел на возвышении седой, как лунь, и вполне ссутулившийся, а еще порезанный бороздами-морщинами. По нему видно, силится собраться с мыслями, а собраться не может. Гнев оттесняет их или старость не может отыскать в закоулках памяти желаемое? Ей-богу, младшим и башковитым неудобно стало за него. Кричат: Ясноликий, а где она, эта ясноликость, когда предводитель их больше на зловещего похож? Величают мудрым среди мудрых, а он никак не может представить ее. Ей-богу, потому и выбирает золотую середину, что старый уже. Если бы не былая слава, давно бы сказали: «Иди, старик, доить кобылиц на выпасах, уступи место другому предводителю». Но слишком велика она, слава Баянова, чтобы посметь сказать вслух то, что позволяла себе тайная мысль.

— Напишем гнев свой на папирусе, — все-таки надумал Баян, — и пошлем его яко предостережение императору Византии и особо предводителям антов. Если обернется так, что мы все-таки встрянем в сечу с ними, пусть знают, почему встряли. Пишите, — повелел писцу и снова замолчал, даже прикрыл, сосредоточиваясь, глаза.

Послание не было таким гневным, каким хотели бы видеть его советники, но, все же, оно не скрывало того, что думали они и чего жаждали.

«Милостивый император! — размеренно диктовал каган. — К нам пришел неутешительный слух, а народ склавинский утвердил его и свидетельствами, что ромейские легионы, повинуясь твоей воле, перешли недавно Дунай и двинулись в склавинскую землю как карающая и своевольная сила. Весьма удивлены и возмущены этим твоим поступком, император. Несколько лет назад заключали мы с тобой договор и клялись, что река Дунай будет отныне мироносным рубежом ромейской и аварской земли, нам — к вам, вам — к нам, а также к подвластным нам, аварам, славянам не свободно будет ходить, что будем жить теперь в мире и согласии. А где он, тот обещанный мир, и где согласие? Или вам, ромеям, не известно, что земля Склавинская с тех пор, как гулял там аварский конь и возносился над поверженными склавинами победоносный аварский меч, принадлежит аварам? По праву перенявших возможность и славу принадлежит, василевс! Зачем же пошел туда и берешь то, что является нашим? Или это не такая же татьба, в которой ромеи так громко попрекают других? Или друзья и добрые соседи делают так? Хотели бы знать, как понимать эту поход? Неужели империя стремится к новой сече с аварами? Остаюсь верен нашей договоренности и ожиданию к лучшему.

Каган аваров, гепидов и славян Баян».

Антам писали другое послание, их не попрекали за нарушение мира и согласия, зато уверяли: если переступят рубежи склавинской земли, авары будут считать их своими супостатами и действовать по отношению к ним так, как велит действовать совесть каждого, на кого посягают тати.

— Гонцы, что доставят наше послание Таргиту в Константинополь, найдутся, — вслух размышлял каган. — А кого пошлем послом к антам?

— Позволь мне, — воскликнул Апсих. — Я быстро угомоню их.

— Ты здесь нужен, — сразу же, не раздумывая, ответил ему Баян. — Кто знает, как повернется, может, придется собирать турмы и вести на одного из супостатов. Поедет, пожалуй, Калегул.

Брат не представил кагану такой рвения, как хакан-бег. Поднялся медленно и сказал:

— Ты действительно так думаешь, Баян?

— Не считал бы, не называл твоего имени.

— Может, именно мне и не стоит отправляться к антам и появляться им на глаза.

— А это почему?

— Разве каган не помнит, как произошла смерть Мезамира? Младший брат является сейчас у антов предводителем. Он был тогда и все видел.

— Ну и что?

— Может отомстить мне теперь, а через меня и всем аварам.

— Когда это было? И ты давно уже не отрок, и ант не узнает тебя, Калегул. А узнает, что же, этим мы и проверим, какой из него предводитель.

Калегул, видно, не понимал чего-то, долго мялся и приглядывался к месту, на которое должен сесть. Этим воспользовался один из Баяновых сыновей, что ходили уже в тарханах, и вырвался вперед.

— Позволь мне, отче, пойти к антам.

Это был Икунимон, его Баяна, утешение и надежда. Всего лишь двадцать пять лет за плечами, а вон, какой сильный и статный стоит перед отцом, и какой доброликий. Точнехонько таким был он, Баян, в молодые годы, даром, что матери у них не одной крови. Вот только уверенностью в себе, пожалуй, и юный Баян не мог бы сравниться с Икунимоном. Оно и понятно: не чей-то там — каганов сын, не какой-то там — самый миловидный из всех миловидных и самый отважный среди отважных. Однако не только аварские девы гомонят между собой, воины, которые были с Икунимоном в сечах, также.

— Хочешь возглавить посольство или вместе с Калегулом, как один из послов пойдешь?

— А почему вместе? Калегул отказывается, тогда я. Ближе узнаю антов, своих супостатов в будущем, если буду возглавлять посольство.

Отвага его приятно щекотала Баяново сердце. Так, что окинул бы всех, присутствующих на совете, умиротворенным взглядом и сказал: быть, по-твоему, сынок. Но что-то не позволяло поступить так. Боялся, что Икунимон слишком молод для такой поездки, может привезти от антов не мир, а супротивно тому — охваченных гневом антов и сечу? А если именно молодому и повезет вразумить антов, не допустить их вторжения? Где молодость, там отвага, а где отвага, там и победа. Любого к антам не пошлешь. Слать надо известного и такого, что ему достаточно ума. Икунимон всем есть такой. Может, действительно стоит остановить свой выбор на нем? К той славе, что имеет сын как воин и тархан, победа в посольском поединке с супостатом аваров не была бы лишней. А так, он, Баян, на склоне лет уже, в последнее время чувствовал себя совершенно ослабшим в силе. Чтобы каганом после него стал Икунимон, а не скромный и более уважаемый воинами Дандоло, этой победы Икунимону же не помешало бы. И все же страшно посылать своего любимца именно к антам.

«Разве так сделать, — рассуждает и присматривается к советникам, — чтобы авары поверили: победу в посольском поединке с антами получил Икунимон, главенствующим в аварском посольстве назначить его. Калегулу же шепнуть: „Дойдет до переговоров — бери их на себя. Икунимон пусть будет первым советником при тебе и надежной обороной. А что, это мысль“».

— То, что возлагаем на тебя, очень много значит в судьбе поколений наших. Понимаешь это, сынок?

— Почему нет? Должен задержать антов на рубежах земли склавинской, не допустить их вторжения в Склавинию.

— Если справишься с этим, наибольшего почета достоин будешь. Запомни, удержишь уже занесенный над нами меч, считай, положишь Склавинию к ногам родов аварских. Чтобы это произошло, пойдешь к антам в паре с Калегулом. Опыт придет, в случае чего, на помощь молодости, а молодость — опыту.

XXXVIII

Императора Маврикия не очень смутило каганово послание: у него там, за Дунаем, как и к югу от Дуная, сила, способная угомонить любого. Это не собранные наспех когорты, это палатийское войско, варвары. Угомонит оно или вовсе вышвырнет с Придунавья склавинов, возьмется и за тебя, жди. И все же что-то не давало покоя Маврикию. Больше того, видимо, его вторжением в земли склавинов недовольны не только авары, но и анты. Эти не ограничиваются посланием, сами стучатся в Августион, требуют разговора.

— Аварам дайте ответ на послание и во всем. — Говорит сенаторам. — А этих, антов, придется выслушать.

— Что же скажем, выслушав?

— Прежде, должны заверить их, что виновны в раздоре склавины. Они вот уже много лет не прекращают татьбы на византийских землях, только и делают, что вторгаются в рубежи империи, грабят народ, даже поселяются на территории Византии вопреки воле императора. Если анты так очень болеют за судьбу склавинов, пусть угомонят их. Не будет татьбы, посягательств на чужую землю, не будет и нашего присутствия за Дунаем.

Маврикий отмалчивался некоторое время, не иначе как выискивал чего-то.

— Кто из антов пришел на переговоры с нами? А — стольник Светозар. Несколько лет назад учился в высшей школе Константинополя и был вознагражден этим титулом за успешное овладение науками. — Вот как! Ну что ж, это может и к лучшему. Завтра пригласите его ко мне.

Немного добился Светозар, повидавшись с императором, так немного, что вынужден был сказать ему напоследок:

— В таком случае между антами и ромеями нет больше договора о мире и согласии.

— Как? — не поверил Маврикий. — Такого не может, быть!

— Но так есть. Была, василевс, договоренность не переступать Дунай, считать его пожизненной границей между ромейскими и славянскими землями. А вы переступили.

Император начал отступать, вертелся, как если бы необъезженный жеребец под седлом, но Светозар оставался непреклонным, знай, своего добивался: либо империя отзовет свои когорты из Склавинии и тем недвусмысленно подтвердит, что имеет твердое намерение и дальше жить со славянами в мире, или между ней и антами будет сеча. Пришлось уступить Маврикию: пообещал найти со склавинами угодный для них и империи язык, а найдет — сразу станет так, как было: ромеи будут сидеть на своей земле, славяне — на своей.

— Тогда пусть император сейчас уже, — ухватился за это Светозар, — повелит своим стратегам — Петру и Гудуиcу — прекратить битву и постараться договориться со склавинами о мире и согласии.

Маврикий смотрел на него глазами, в которых блуждали и огорчение, и печаль, и недовольство. Видно было, вот-вот не сдержится и скажет: а не многовато хочешь, молодец? Но сказал другое:

— Мы подумаем об этом.

Обещание было поистине ромейским: и да, и нет. А это малое утешение. Светозар уходил из Августиона и едва волочил ноги. Знал: зря сидел вон сколько в Константинополе, ничего не высидел. Более полувека жили анты с ромеями в мире, сейчас наступает конец ему: если ромеи вместе с императором своим не одумаются за время, пока он будет отправляться к своим, будет побоище и нешуточное.

Но он поспешил унывать и опускать, отчаявшись, руки. Большего, как ни странно, добился тот из посольства антов, которого послали в Склавинию, к предводителям ромейского похода за Дунаем, императорскому племяннику Петру и его другу по походу стратегу Гудуису. То ли был такой ловкий тот посол антов или независимо от него так сложилось, однако сложилось лучше, чем у Светозара, и, довольно, неплохо. Появление антов в ромейском лагере за Дунаем, как и угрозы антской силы — пойти против ромеев, если не уберутся из Склавинии, не стали достоянием лишь Петра и Гудуиса. О том узнали некоторые стратеги, а от стратегов вести о приближении антов довольно быстро и бурно пошли гулять среди легионеров. Те же, будучи до предела замучены, не замедлили заговорить, и представить даже дух неповиновения: до каких пор будет длиться поход? Вон сколько лет не видели жен своих, детей и матерей, сражаясь в Иране, а императору и этого мало, загнал их за Дунай, в славянские леса, оттуда многим и многим не будет возврата. Потому что сечи, как таковой, нет, а легионеры гибнут и гибнут в мелких, хотя и довольно ощутимых схватках. Так это сейчас, а что будет, как застучит здесь зима, когда в Склавинии объявятся еще анты?

Беспокойство изыскало не только единомышленников, изыскало и предводителей, а те не побоялись выйти перед старшими себя и сказать старшим:

— Легионеры до предела утомленны походом и требуют возвращения за Дунай, к женам и детям.

Оба стратега — и Петр, и Гудуис — без напоминаний знали, в ромейской армии общепринято это: при первой же возможности, легионеров отпускают на всю зиму домой на прокорм и отдых к жене, детям, как знали и то, что такой возможности не было вот уже несколько лет подряд, по крайней мере, для пришедших из Ирана. Да что они, стратеги могли поделать, когда когорты их рыскали по земле склавинской достаточно свободно, а победы над склавинами, как не было, так и нет. Вот только и утешения, что сразились, перейдя Дунай, с воинами Ардагаста, затем — Мусокия и взяли верх над ними. После той сечи никто не выходит и не становится ромейским легионам на перепутье, однако и покорности нет, и покоренного народа не видят. Все и все скрывается в лесах, поросших лесами горах. А на рассвете или ночью, то в одном, то в другом месте объявляются ватаги склавинов и наносят когортам ощутимые удары. Ей-богу, давно бы ушли из этой треклятой Склавинии, и как уйдут, когда ничего не добились от нее предводители?

— Надо подождать, — сказали тем, которые вышли перед ними и произнесли желание легионеров идти на зиму по домам. — Уже послали нарочитых к императору, будем ждать, что скажет император.

— Ждать будем, пока на нас пойдут анты? — Почему не говорите, с чем прибыли антские послы? — кричали стоявшие дальше. — Желаем знать, что делают предводители, чтобы не дошло до сечи с антами?

— Да так, предпочитаем знать!

Надо было угомонить чем-то нетерпеливых, да и возмущенных уже, а угомонить не знали как. И стратеги вынуждены были вспомнить, чего хотят анты.

— Смирения и покоя! — ответили зычно. — Антам сказано: поход в Склавинию прекращаем, будем ждать, пока император завершит переговоры с послами антов и повелит нам, как быть дальше со склавинами, как — с антами. Ответ этот остановил антов на рубежах склавинской земли, успокоил их, поэтому угомонитесь и вы!

Это была неправда. Стратеги ромейские ничего такого не говорили еще послам антов, но после этих притязаний и угроз со стороны собственных легионеров вынуждены будут сказать.

XXXIX

Келагаст скучал. И идти в рубежи Склавинии преждевременно было, ждать послов надоело. Пусть Светозара нет так долго, потому куда он отправился, там в Константинополе, не скоро обернется. Короли, императоры очень важными являются, к ним не так просто достучаться. А почему нет тех, которые посланы к ромейским стратегам, в Склавинию? К ним не так уж далеко. Не поддаются стратеги на уговоры или обошлись с его послами так же, как авары с Мезамиром? Не должно быть.

И отоспался уже предводитель антской силы после похода, и с мужами дружины своей напировался вволю. Что же дальше! Так и ждать отлеживаясь? Подохнуть же можно.

— Ополчение дулебское прибыло уже на определенное место?

— Если бы прибыли, уведомили бы.

— А князья окольные? Тоже не дают о себе знать?

— Уличей, русов не было еще, а князь Радим прибыл вчера вечером и встал лагерем.

— Готовьте застолье и зовите князя Радима и видных мужей его на трапезу.

С тех пор веселые застолья, если и прекращались у Келагастовой палатки, разве только на время, когда надо было отоспаться после похмелья. Князь окружил себя друзьями из дулебской дружины и повелел тем, чтобы заботились о еде и питье, чтобы столы гнулись от щедрот земли Дулебской, а застолье было достойно предводителя такой силы, как антская. И настаивал на этом, и кричал на челядь, если что-то не так. А больше пил и упивался славой, что на нее не скупятся подвыпившие, развлечением, которое было и было здесь, дальше от Волыни и его постоянных требований, от подозрительных взглядов всегда молчаливой жены. Ко всему и поводов хватало. Вчера гостили тиверцы, сегодня прибыло дулибское ополчение, завтра, пусть послезавтра приедут уличи. Всех должен позвать, отметить счастливый переход, напутствовать на то, что ждет впереди, и, следовательно, выпить, воздать каждому как побратиму и другу.

Тиверцы, как и уличи, посетили хлеб-соль у Келагаста, обменялись с ним братницами и пошли к себе в лагерь. А те, что были у Келагаста друзья и опора в дружине, гостили и гостили. Когда — и вечер, и ночью, при свете костров, когда — среди бела дня. И величали своего предводителя и обещали стоять за него горой, быть его опорой среди дружинников и в рати ополченской.

— Мы верим тебе, — говорили, — верь и ты нам. Когда дойдет до битвы, не опозорим мечей, которые прославили деды и прадеды наши, добудем достойную тебя, князя над князьями, победу.

Подвыпившему море по колено. Захотел — принял обещанное, как ласку, захотел — воспрял духом и изрек первое, что пришло в голову.

— И это правда? Добудете победу?

— Да.

— А я не верю, что добудете.

— Это нам, мужам и друзьям своим, не веришь?

— Какие вы мужи? Какие, спрашиваю, мужи, и какие друзья, если не можете добыть для своего князя наипростейшее — девку-утеху, ту, которая разделила бы с ним одиночество и не позволила бы себя чувствовать одиноким?

Гости притихли, наверное, не ожидали услышать такое пусть и в своей, все же в компании, далее засветились глазами, лицом и стали попрекать самих себя.

— Мы действительно не достойны своего предводителя, если так заботимся о предводителе.

— Это же не на день встали, братцы! Или в мире только и сладостей, что мед-напиток, богатый стол и веселое застолье? Должны позаботиться и о другом!

— Да! И немедленно!

Они действительно не медлили с этим. Нескольких девушек привезли следующей ночью и поставили перед Келагастом. Вот и имеешь. Выбирай, какая тебе нравится, а то и всех бери. Князь поколебался еще мгновение-другое и остановил свой выбор на одной, такой вишнево-пышной и такой не по годам зрелой. Напуганная только была до предела.

— Как зовут тебя?

— Дарья.

— Останешься при мне, Дарина. В жены беру тебя себе. Все остальные, — еще раз посмотрел на тех, что были с Дарьей, — будут прислуживать тебе. Хочешь этого, чтобы прислуживали, как княгине?

— Да нет. Ничего не хочу от князя и не нуждаюсь. Об одном прошу: пусть ищет себе другую княгиню, меня отпустит к маме.

— Ничего. Когда-то благодарить и благодарить будешь. Иди и готовь себя к слюбу.

Плакала, умоляла плача — зря, Келагаст оставался непреклонным. Знал же: не первая. Вон сколько их плакало, а где теперь эти стенания? Чтобы сломить как-то девушку, всем остальным, что оставил при ней, как челядниц, сказал: уйдут из лагеря лишь тогда, как уговорят Дарью стать князю женой и подготовят к свадьбе в доме. Богами поклялся: будет так и только так. Намерения его правдивые и искренние, а что умыкнул Дарью, то чуда в этом нет: такой в их земле с дедов-прадедов обычай.

Или поверила Дарья в искренность и добропорядочность княжьих намерений, никто не мог сказать, все плакала и ужасалась, а девушки поверили, это все видели. Ибо не успели остаться в одном шатре с Дарьей, как принялись обхаживать ее, льстить и умолять: «Будь щедрая с ним и ласковая. А еще покорной будь. Не какой-то другой, тебе послали боги счастье — быть княгиней у антов».

Так старались и такие уверенные были в своих стараниях, что и князя заверили: все идет как надо. А Дарья взяла и положила конец их уверенности, ее послали в баню, чтобы помылась перед свадьбой и натерла себя травами благовонными, она же… Боги светлые и боги ясные, воспользовалась, что оставили ее в одиночестве, и повесилась.

Что поднялось спустя!.. Ой, что поднялось! Князь разозлился, как раненный веприще, не знал на ком выместить злость. Поклясться могут, все-таки на них, девок-челядниц, вылился бы гнев его, если бы не подоспел гонец и не сказал: обры прислали князю-предводителю послов своих, и эти послы предпочитают видеться с ним. Поостыл, выслушав гонца, и велел отрокам скрыть где-то мертвую. Сам же занялся другими заботами и забыл о виновниках Дарьиной смерти, а те не ловили ворон, воспользовались переполохом и исчезли из лагеря.

— Как же быть с послами? — подошел какой-то и спросил князя, — Сказать, пусть разбивают палатки и ждут.

— Почему должны ждать? — удивился. — Хотят видеться, то и будем принимать.

Вероятно, немалая тревога поднялась в сердце Келагаста, а от сердца — в мыслях из-за этой неприятности с девушкой. Не подумал: обры вон, какой путь преодолели, подобало бы угостить с дороги, дать время на отдых и подумать, пока будут отдыхать, а может, и выведать, чего прибыли, что сказать, когда встретится с ними. Поспешил поставить палатки, в которых примет незваных и менее всего желаемых послов, позвал князей окольных, ведущих мужей рати своей. Чувствовал же: разговор пойдет о делах всеантских, поэтому все анты должны принять участие в нем.

Прибежище аварам без князя, конечно, дали. А о передышке они сами не напоминали. Видели же: анты готовятся принять послов кагана, поэтому пришлось позаботиться, чтобы выйти и выглядеть на переговорах достойно. И не ошиблись: их же позвали ранним вечером в палатку князя Келагаста.

Принимал их довольно торжественно. Сам восседал на возвышении праздничный, и князья союзных племен сидели вдоль не менее праздничные. Только мужи были как мужи: в привычном для ратных людей одеянии.

Не присутствие, многочисленность их, наверное, удивила аварских послов. Смотрели и говорили: вон, сколько советников у князя антов. То и тогда, как встали перед Келагастом и начали произносить ему хвалу, потом класть перед ним кагановы подарки, то и делали, что зыркали, то в одну, то в другую сторону. Не иначе, как спрашивали: зачем это?

Посол аварский был по-асийски вежлив и льстив, однако до поры до времени. Когда положили подарки и перешли к делу, не стал таким, сразу и недвусмысленно спросил, зачем это он, предводитель антов, вон, сколько воинов вывел на рубежи своей земли? Неужели это правда, что намерены выступить против ромеев, и тем самым заступиться за склавинов? А может, правдой является другое: идет на помощь ромеям?

Умиротворенный перед свиданием с послами, Келагаст снова нахмурился и не удержал себя от соблазна выплеснуть то беспокойство, что было на сердце.

— Мы, анты, в чем-то провинились перед аварами, что должны объяснять свои действия?

— Мы этого не говорим, — поспешил возразить обрин. — Всякий волен поступать так, как велит честь и совесть. А все же должны предостеречь… Собственно, затем мы и пришли к антам, чтобы сказать: земля Склавинская завоевана аварами и является с тех пор обязанной перед ними. Антский поход в Склавинию — на стороне склавинов или против них — означало бы посягательство на владение каганата.

— Так? — у Келагаста не стало, наконец, терпения, и он оборвал представителя аваров на слове. — А ты, достойный посол, вместе с родственниками своими чего-то другого не мог придумать? Это, с какого же времени вся Склавиния стала вашей? Это, по какому праву?

— Говорил уже: мы преодолели склавинов в бою, они платят нам дань.

— Ты лжешь! — взорвался гневом предводитель антов и сделал порывистое движение, чтобы встать, но ограничился лишь тем, что оперся обеими руками о стол, на котором восседал. — Склавины не были вами покорены, и дани вам не платят! Если они данники ваши и как таковые находятся под вашей защитой, почему вы поспешили с посольством к нам, а не послали в помощь им свои турмы? Почему, спрашиваю?

— Затем и пришел к князю, чтобы сказать: каганат не хотел бы, чтобы и он вмешивался в спор между ромеями и склавинами. Мы, авары, придем на помощь склавинам. Дождемся, что скажут ромеи на наше требование оставить Склавинию, и пойдем, если не оставят.

Ответ посла аварского казался довольно-таки резонным. Но именно это и раздражало, пожалуй, Келагаста.

— Склавины присылали к нам, своих кровников, людей и просили помощи в ратной битве с ромеями. А кто просил вас? Кто, спрашиваю?

Обрин заколебался, и этого было достаточно, чтобы судьба его похода повисла на волоске.

— Думаешь, я не узнал тебя? — поднялся Келагаст и встал наравне. — Думаешь, такому, как ты, поверю? Или обры столь дерзкие есть, или от богов ума не имеют, что посылают выпрашивать мира и согласия тех, кто способен сеять только смерть? Ты брат кагана Калегул, так?

— Я не скрываю этого.

— Но и не признался. Думаешь, не знаю, почему? Кто кричал тогда, когда перед братом твоим, Баяном, стояло антское посольство: «Убей этого анта!»? Кто добился того, что в палатке кагана была пролита кровь и пал жертвой брат мой Мезамир? Не ты ли? И после всего этого посмел придти и угрожать нам?

— Достойный князь! — сделал шаг вперед и встал рядом с Калегулом Икунимон. — К тебе пришло посольство от каганата, а не ослепленный ревностью отрок, который имеет гнев в сердце. Заметь, когда это бывает, говорят: когда боги хотят наказать кого-то, отбирают ум. Отобрали они и у мужей, посланных на великое дело — добыть мир и согласие. Вместо переговоров подняли они ссору, а вместо разума явили безумие. И пошел бродить хмель в мозгах, вскипели гневом никем и ничем не сдерживаемые сердца.

— Месть — голос крови! — возразил Икунимону Келагаст. — Она не знает забвения!

— Зато знает другое, — не счел нужным промолчать Калегул и прибег к угрозам. — Дубина тоже имеет два конца. Если поднимешь десницу на наше посольство, не только ты, весь род твой будет наказан жестоким наказанием. Авары не прощают невинно пролитой крови!

— А-а! Так вот, значит? — Келагаст шагнул вперед и выхватил меч. — Авары не прощают, а мы прощаем?

— Князь, остановись! — вскочил и в мгновение ока встал между Келагастом и аварами Радим. — Тут правду говорят, ты дело имеешь не с родичами кагана, а с послами каганата.

Но его вмешательство не спасло Калегула. Предводитель дулебов на то и был искусным воином, чтобы совершить, что задумал: ловко обошел тиверского князя и проткнул, успокоенного заступничеством, обрина мечом.

На мгновение все замерли. Анты смотрели на умирающего Калегула, обры — на их князя. Икунимон воспользовался этим и не стал усложнять и без того неуверенное положение своего посольства: подхватил смертельно раненного родича под руки и, пятясь, стал отступать к выходу. За ним отправились и все остальные авары, которые были смиренно-тихие и смущенные. Но тем не спасли себя. Омраченный мраком, поднявшимся в нем и вовсе затопившем его, Келагаст снова вскипел гневом и бросил клич:

— В мечи их! Порубить всех до единого, чтобы и на семена не осталось!

Тиверский князь успел встать на выходе и стал вразумлять, дулебов: остановитесь, ослепленные, не понимаете, что делаете! Но его не слушали. Увидев это, все остальные князья земли Трояновой поспешили занять свое место рядом с Радимом.

— Оказываете сопротивление? — бушевал Келагаст. — Оказываете неповиновение?

— Выполняем волю большинства, княже! — Радим ему. — Прошу повиноваться ей.

— Мы в походе. Здесь моя воля — закон. Вперед, мужи! Князья вынуждены были отступить из прохода, однако недалеко. Сразу за палаткой собрались вместе с мужами своими полукругом и оградили дулебов от обров, которые спешили уже покинуть лагерь.

Поднялся шум, а потом и настоящая сеча, и кто знает, чем завершилась бы и потеха, если бы не подоспел отряд всадников.

— Агий на вас! Что случилось? — крикнул кто-то из тех, что подъехали.

Отступники остановились и уже не посмели восстанавливать сечу: к ним приближался Светозар с сопровождением посольства.

— Что случилось, спрашиваю?

— А то, что видишь, — первым отозвался Радим. — Князь-предводитель поднял руку на аварское посольство, забил Баянова брата. Пришлось защищать от его гнева всех остальных послов.

Светозар долго и грустно смотрел на родаков своих.

— Что вы наделали? — спросил погодя. — Тебя спрашиваю, Келагаст, сын славного Идарича. Что ты наделал?

— А ничего! — зло огрызнулся князь. — Отомстил виновнику смерти брата моего Мезамира и только.

— Не только, предводитель. Очень возможно, что ты отомстил нам всем, народу нашему. И жестоко отомстил. Должен помнить, это не ромеи, способные понять чье-то безумие, это обры.

XL

Из разных земель возвращались антские послы в Келагастов лагерь около гор Карпаты, но и те, и другие вернулись почти в один день, и больше обрадовало всех — принесли добрые вести. Как стало явным по их сведениям, боги не только Келагаста наказали тем летом, императора Византии Маврикия тоже не пощадили. Где-то чем-то прогневал он своего всевидящего или не в себе был в тот момент и не вспомнил, что из всех благочестивых деяний, наиболее украшают императора выдержка и рассудительность. Ему советовали: встань выше гордыни, уступи своим. Это не кто-нибудь беспокоится, забеспокоились легионеры, опора трона твоего. Хотят, чтобы ты отозвал их на зиму в рубежи империи — отзови, говорят, устали в сечах — взвесь и дай передышку. Твое никогда не пропадало и не пропадет. Не послушался стратегов, ни тех, что были за Дунаем и вопили из-за Дуная, ни тех, что говорили их устами здесь, в Августионе, впал, зато, в великий гнев и изрек в гневе: «Никаких уступок! Тоже придумали — отправиться на зиму к женам. Там, в Склавинии, пусть зимуют, если не сумели покорить ее до зимы». А этого оказалось достаточно, чтобы легионеры от возмущения перешли к делу — взялись за мечи и заставили стратегов своих бежать за Дунай, под крыло императора.

Пространство, говорят мудрые люди, не терпит пустоты. Не потерпели ее и ромейские легионы. Завладев лагерями — каждая когорта своим, легионеры кричали до хрипоты и требовали возвращения домой также до хрипоты. Пока не отыскался среди многих один, вышел вперед и взял верх над возмущенными.

— Думаете, пойдем на зиму к женам и удостоимся покоя? А что скажет император, когда узнает, что мы подняли меч на своих предводителей, более того, самовольно покинули поле боя, отдали супостату то, что взяли у него ценой собственной крови? Неужели вы не понимаете: за то получим не покой и не отдых — вериги, а то и хуже — смерть? Узко мыслите, легионеры! И не так, как следовало бы мыслить.

Это был центурион Фока, коренастый, сбитый из мышц полуварвар, о чем недвусмысленно напоминали ромеям его огненно-рыжие волосы. Легионеры знали его как смелого и благосклонного к ним предводителя. Знали также, что он никогда не молился на императора, нередко позволял себе смеяться над ним, хотя сам имел заметный недостаток — искаженное в сечах лицо. Злость Фоки объясняли по-разному: и шрам получил из-за Маврикия, и жены не имеет из-за таких, как Маврикий. Однако то, что услышали из уст сейчас, не удовлетворило легионеров.

— Ты советуешь нам угомониться, быть послушными императору?

— Да нет! — поспешил возразить Фока, — Что даст зимовка в Склавинии и — покорность императору? Ни в том, ни в другом не вижу смысла. К другому зову вас легионеры: встанем плечом к плечу и поедем в Константинополь и устраним Маврикия с престола — вот будет победа и отдых на долгие времена! Помните, пока в Августионе сидит Маврикий и повелевает своим именем, покоя ни вам, ни кровным вашим не будет! Все сечи и сечи будут! Разве не знаете: и Константинополь ненавидит Маврикия. Достаточно нам объявиться там, как народ константинопольский бросит его в Пропонтиду. — Правду говорит! Пока в Августионе сидит Маврикий, покоя не узнаем!

— На Константинополь! Встанем плечом к плечу и в Константинополь!

Послы антские не спешили покидать землю Склавинии: ждали, чем закончится возмущение в ромейских легионах. Проникнуть между ними и знать точно, что происходит там, не могли. А слышать многое слышали. Поэтому не обошел их и тот, последний, поступивший от ромеев, слух: не кому-то другому, полуварвару и всего лишь центуриону Фоке удалось взъярить возмущенных легионеров и повести на Константинополь, убрать с их помощью Маврикия и сесть на его место в Августионе. А уж как сел, казнил не только Маврикия и его род — брата, жену, малолетних сыновей, дочерей, но и многих из знати и среди всех — выдающегося стратега Византии Коментиола.

Склавины не замедлили выйти из лесов и стали собирать свою довольно-таки поредевшую силу, садиться там, где раньше сидели. Отпала необходимость идти на помощь им и антам. А эти перемены не могли не успокоить в сердцах многих рожденное досадной схваткой с обрами смятение.

— Слава богам! — говорили и готовились покинуть этот и счастливый и несчастливый лагерь. — Слава мудрым и добрым богам! Оберегли все-таки нас от сражений и гибельных сечь на поле боя.

Отправились в обратный путь и радовались, утешали себя веселыми беседами и старались уверовать: то, что сделал с обрами Келагаст, кануло в небытие. А так, посольство же спасли от погрома, погиб лишь Калегул. А по тому Калегулу сожалений мало. Разве каган не знал: его брат вызвал невинную смерть посла антов Мезамира, поэтому и удостоился того, чего заслужил. Да, в таком случае обычай у всех один: смерть за смерть и кровь за кровь.

Уверенность, что будет именно так: авары потоскуют, услышав, чем завершилось посольство у антов, и прикусят язык, — быстро успокоит всех. Даже известные некоторым угрозы аварского посольства, брошенное не без умысла: «Не думайте, что все это пройдет, каган жестоко отомстит вам за пролитую здесь кровь», — выветрилось из памяти. А жаль, произошло не так, как задумывалось. Не успели анты доехать до своих домов и разъехаться по домам, как в Баяново стойбище над Дунаем прискакали несколько из тех, что были с Калегулом и Икунимоном.

— О, великий и мудрый! — одновременно упали к ногам. — Накажи антов, они подняли руку на твоих послов!

— Как?

— Сначала только Калегула убили, всех остальных отпустили. А в пути, уже по эту сторону гор, настигли и посекли. Только трое нас, спасавших израненного Икунимона, осталось.

— Где мой сын? Где Икунимон?

— Не довезли, скончался от ран, и то вскоре после сечи. Сказал, чтобы ты не верил, что кто-то другой сделал татьбу, то — анты. Захотели замести кровавые следы свои…

И без того согнутый уже годами и излишне угрюмый каган, казалось, прилип к месту, на котором восседал в эту ужасную минуту, и стал похож на зловещего сыча, что взирает из дупла. Воистину так: прилип и оцепенел, слова не способен изречь. Только дышал тяжело и смотрел на тех, которые принесли эту ужасную весть, ошалело. Так безумно перепугано и так ошалело, что уцелевшие от погрома посольские сами крайне перепугались и стали пятиться к выходу, а, уже выйдя из палатки, закричали:

— На помощь! Каган умирает… На помощь, скорей!

Прибежали все, кто мог помочь чем-то и кого привела всего лишь тревога или интерес, а Баян искал глазами одного — хакан-бега Апсиха, того известного среди аваров и далеко за аварами предводителя турм, который, уверен был, единственный способный осуществить его волю — поквитаться с антами. Но именно Апсиха и не было среди присутствующих в палатке. Когда он появился и усмотрел, что Баян рвется к нему, последнюю силу собрал в себе, чтобы встать или хотя бы повелеть: подойди, — забеспокоился и поспешил на зов.

— Что, Ясноликий?

— Анты… анты…

О, Небо! Как мало осталось от некогда могучего и грозного Баяна. Только блеск в глазах и желание сказать что-то. Схватил закоченевшими уже пальцами своего хакан-бега за руку, пытается приблизить к себе и не может.

— Подними всех — смог, наконец, произнести слово. — Всех, кто способен держать меч, и поведи на антов. Отомсти за Икунимона… Живым и мертвым — всем отомсти!

Сказал — и испустил дух, хоть на Апсиха и не переставал смотреть стеклянными уже глазами. И за руку держал, словно добивался: «Слышал, что повелеваю? Мертвый не прощу, если не исполните мою волю».

Смерть и произошла в первое лето седьмого века. Соседи говорили: «Это знаменательно. С уходом неугомонного аварского предводителя уйдут в небытие такие частые и непонятные распри между народом, осевшим при Дунае, перестанет литься щедро пролитая в течение отшумевшего в сечах лихолетья кровь». А будет ли так, одни боги ведают. Народ земной создан для лучшего, ему всегда хочется верить: будет лучше, чем было, чем сейчас.

Киев. 1982-1984

Словарь

АВАРЫ (обры) — объединение кочевых племён центральноазиатского происхождения, начавшее к середине VI века движение на запад и создавшее в Паннонии собственное государство — Аварский каганат, просуществовавшее до нач. IX века. Сведения об аварах содержатся в византийских (Феофилакт Симокатта, Менандр, Иоанн Эфесский) и франкских (Хроника Фредегара, Павел Диакон и др.) источниках. Происхождение авар дискуссионно и окончательно не определено.

Авары, восточноевропейский народ периода раннего Средневековья. Первоначально азиатские кочевники тюркского происхождения, вскоре после середины 6 в. они обосновались в бывших провинциях Римской империи, Дакии и Паннонии. Под властью безжалостного аварского хана Баяна возникла огромная простиравшаяся от Балтики до Черного моря империя, которая объединила подвластные аварам и вынужденные платить им дань народы, в том числе славян и булгар. Относительно немногочисленные, они жили грабежами и завоеваниями. Авары многократно опустошали Балканы, дважды подходили к Константинополю и проникали в Грецию, расселяя здесь славян.

К концу 8 в. авары утратили былое могущество и были покорены Карлом Великим, который овладел их «хрингами», огромными (были такие, что насчитывали в периметре много километров) кольцевыми оборонительными сооружениями, внутри которых авары хранили награбленные по всей Центральной Европе сокровища. Через сто лет авары как отдельный народ исчезли, слившись с мадьярами.

АГИЙ — имя атлета, фессалийца, победившего в панкратии — древнегреческих спортивных играх в середине V в. до н. э.

АЕР — или аэр (стар. лат.) воздух, атмосфера, мироколица; воздух теплый, вешний, чистый, свежий, здоровый.

АЕРИКОН — по разным предположениям, так назывался или штраф, со времен Юстиниана взимавшийся с домовладельцев за несоблюдение расстояния между домами, или судебная пошлина, взимавшаяся с населения общин за преступления, совершенные на их территории.

АСИЯ — так в древние времена называлась часть Малой Азии, жители — асийцы.

БАЙБЕРЕК — 1) татарский чиновник, собиравший дань(баскак), 2) плотная шёлковая парчовая ткань.

БАСИХА — лекарка, бабка, шептунья.

БАЯНКА — лекарка, знахарка.

БЕСАГ — круглый щиток наплечника закрывающий подмышку.

БУРКУН — растение — донник, кропило, греча дикая — желтый буркун.

ВЕЖА — башня.

ВЕРВЬ — название общины в Древней Руси и у южных славян.

ВИРА — штраф за убийство, разбой.

ВТИКАЧИ — беглянка.

ГЕМОНСКАЯ — («лестница вздохов»- гемонская лестница)скала Гемония — крутой спуск у Авентинского холма в Риме, по которому влачили к Тибру тела казненных.

ГЕПИДЫ («ленивые») — группа германских племён, по-видимому, родственных готам. Во II веке н. э. переселились из Скандинавии на южное побережье Балтийского моря, откуда они вытеснили бургундов. Затем вслед за готами стали перемещаться на юго-восток и в 210 осели в Дакии. В конце IV века вошли в племенной союз гуннов, но освободились от них после битвы при Недао. К началу VI века помимо восточной Венгрии и западной Румынии они владели землями современной Сербии. Во второй половине VI века гепиды были покорены племенным союзом лангобардов и аваров.

ГЕРУЛЫ — германское племя, жившее в Северном Причерноморье, на среднем Дунае и нижнем Рейне в 3–5 вв. н. э. С IV в. известны как наёмники в Древнем Риме.

ГОН — мера длины. Один гон, это 60 саженей. Примерно 100 метров.

ДИАГРАФЕ — взнос или перевод оформлялись «платежным поручениям», которое называлось «диаграфе».

ДИБАДЖА — вид ткани.

ДИГЕСТЫ — современное название свода римского гражданского права.

ДИМОТЫ — народные массы; незнатные, простые люди.

ДОНАТИЙ — добровольное приношение, подарок.

Dulce et decorum est pro patria mori — Сладко и почетно умереть за отечество (Гораций).

Dum spiro spero — Пока я дышу — я надеюсь (лат.).

ДРОМОН — византийская галера, боевое гребное судно, имевшее экипаж от 100 до 300 человек (большинство составляли гребцы). Длина дромона варьировала от 30 до 50 метров.

ДЯДЬКА — наставник в ратном деле.

ЕПАРХ — правитель области.

ЗАИМКА — занятие под с.-х. обработку никому не принадлежащих земель.

ЗАЙМИЩЕ — 1) пойменные заливные луга. 2) Заболоченные низины, зарастающие тростником.

ИРИЙ — славянский рай.

КАВХАН — первый полководец и соправитель хана.

КАЛАНСУВА — коническая шапка, остроконечная шапка «в форме сахарной головы».

КЕНДЕР-ХАКАН — то есть князь, контролировавший производство и продажу конопляной пеньки, экспортируемой во многие соседние страны. Видимо, конопляный «бизнес» приносил немалый доход и титул «кендер-хакан» был престижным.

КМЕТЫ — витязи, дружинники, лучшие воины.

КОЛОН (сословие) — полузависимый крестьянин в Римской империи.

КУКОЛКИ — (личинки в стадии куколки) также считаются рыбаками очень эффективными наживками как для летней, так и для зимней ловли. Чаще всего личинки и куколки помещают в кормушки для рыб и используют в качестве приманки.

КУРИАЛЫ — члены городских советов италийских и провинциальных городов Римской империи, курий, относившиеся к привилегированному сословию.

ЛАДА — богиня любви.

ЛАНГОБАРДЫ (буквально — длиннобородые) — германское племя. В 1 в. н. э. обитали по левому берегу нижнего течения Эльбы. В 4–5 в.в. продвинулись к бассейну среднего Дуная. В 568 под напором аваров Л. во главе большого союза племён (помимо самих Л., — саксы, сарматы и др.) вторглись под предводительством короля Альбоина в Северную Италию. В борьбе с Византией они завоевали территорию Ломбардии, образовав своё королевство.

ЛЕВАНТ — «восточный ветер». Левант (от франц. Levant или итал. Levante — Восток), общее название стран восточной части Средиземного моря (Сирия, Ливан, Египет, Турция, Греция и др.), в более узком смысле — Сирии и Ливана.

НЮНЯ — слякоть, рева, плакса, размазня, нытик, мямля, рохля.

МАНИПУЛА — подразделение римского легиона, насчитывало 60—120 человек, входило в когорту.

МАНИХЕИ — последователи религиозного течения, близкого к учению гностиков(религиозное учение, объединявшее в себе воззрения греческой философии, иудейского богословия и восточных религий). Манихейство было основано в III в. в Персии неким Мани (216–276), получившим титул пророка, распространилось от Запада до Востока и просуществовало вплоть до X в., подвергаясь гонениям со стороны римского язычества, христианства и ислама.

В основе учения М. лежит дуалистическое учение о борьбе добра и зла, света и тьмы как изначальных и равноправных принципов бытия. Оба высших существа выделяют из себя божественные силы (эоны у гностиков). Из царства света возникает Христос, из царства тьмы — дьявол. В результате борьбы между ними дьявол оказывается победителем, и царство материи и мрака поглощает частицу божественного духовного света. Эта частица света делается Душою Мира. Дьявол заключает Душу Мира в узы материи и творит вселенную и человека. Душа Мира, т. е. частицы «бога света», находятся, по мнению манихеев, не только в человеке, но и во всей природе.

МЕНАНДР ПРОТИКТОР — византийский историк второй половины VI в.

МОНОФИСИТЫ — сторонники христианского учения, возникшего в Византии в 5 в. как реакция на несторианство; трактовали соединение двух природ во Христе как поглощение человеческого начала Божественным; было распространено в восточных провинциях Византии (Египте, Сирии, Армении), где стало знаменем политического сепаратизма; в 451 осуждено Халкидонским собором; ныне господствует в армянской, эфиопской, коптской (египетской) и яковитской (сирийской) церквах.

МОНТАНИСТЫ — раннехристианская секта. Основана в середине 2 в. во Фригии. Названа по имени своего основателя жреца Монтана. Получила распространение в Малой Азии, Африке, Риме, Галлии и на Балканах. Они оставляли неприкосновенными основные христианские догматы и восставали против церкви только в отношении дисциплины и нравов.

НАВИКУЛЯРИЙ — судовладелец, купец.

НЕСТОРИАНСТВО — течение в христианстве, основанное в Византии Несторием, патриархом Константинопольским (428–431), утверждавшим, что Иисус Христос, будучи рождён человеком, лишь впоследствии воспринял Божественную природу; осуждено как ересь на Эфесском соборое (431); пользовалось значительным влиянием вплоть до 13 в. в Иране и от Средней Азии до Китая; ныне несториане имеются в Иране, Ираке и в Сирии.

ОГНИЩАНИН — слуга князя, отвечавший за сохранность имущества в доме своего господина.

ОГНИЩАНКА — в данном случае: хранительница очага (жена хозяина дома).

ОСАННА [osanna] — спасение, помощь, слава; спаси Бог!

ПАВОЛОКА, ПОВОЛОКА — в Древней Руси — дорогая хлопчатобумажная или шёлковая ткань, которой «оболакиваются», одевают, украшают себя; покрывало, накидка.

ПАДЬ — резко очерченная, глубокая, неширокая долина, обычно заросшая лесом.

ПАЛАТИЙ — дворец-резиденция византийских императоров.

ПАРАСАНГ — древнеперс. мера длины, употреблявшаяся Ксенофонтом, Геродотом и др. для определения расстояний в Азии, равнялась 30 стадиям (около 5 верст).

ПАТИ — вечеринка, попойка.

ПЕОНИЯ (вторая) — всего лишь 70 годами позже (в 168 году до н. э.), Римские легионы завоевали Македонию в свою очередь. Пеония вокруг реки Аксиос образовала второй и третий район вновь образованной провинции Македония (римская провинция).

ПЕРЕВЕСИЩЕ, перевесьище — местность, где охотились на мелких зверей и птиц с помощью перевеса, т. е. сетей.

ПЕРЕГУДНИЦА — смычковый музыкальный инструмент.

ПЕРЕМЕЖАТЬСЯ — прекращаться, исчезать, на некоторое время или периодически.

ПОРУБ — тюрьма, построенная («срубленная»), как правило, из дерева и часто — в подземелье.

ПОСЛУХ — разведчик, соглядатай, шпион.

ПОЧАЙНА — 1) была река около Киева; 2) от слова почин — начинать.

РОЛЕЙНЫЙ — от слова роля (ролья) — пашня, пахота.

РОТА — клятва.

ПРИСУХА — в поверьях — колдовство, которое привораживает через любовное зелье.

САВА — река в юго-восточной Европе, правый приток Дуная.

САВИРЫ — савары, прикаспийские кочевые племена гуннского или тюркского происхождения. Родственны хазарам.

САМАРИТЯНЕ — это одна из сект (ответвлений) традиционного иудаизма. Религиозная община, появившаяся в Палестине после падения Израильского царства (722 до н. э.).

САСАНИДЫ — династия персидских шахов (царей) в 224–651 гг. Основатель — Ардашир I. Государство Сасанидов было завоёвано арабами (7 в.).

СИРМИЯ (Sirmium) — город в Римской Паннонии. В 582 году Сирмий был захвачен и разрушен аварами.

СКУДЕЛЬНИК — горшеня, горшечник, гончар; черепичник.

СХОЛАРИИ (схолы) — отряды византийской дворцовой стражи.

СЫТО — один из повседневных напитков Древней Руси. Готовили его путем разведения водой натурального пчелиного меда, а также из патоки, которую получали выпариванием солодового сусла (проращивали ячмень, сушили его, размалывали, заваривали горячей водой и сливали сусло).

ТАРХАН — представитель знати (князь) в иерархической системе Аварского каганата стоявший выше племенных вождей, старейшин родов и князей подвластных аварам племен. На тарханах лежали в каганате обязанности по сбору дани.

ТЕНГРИ-ХАН (каган голубого неба) — главное тюркское божество, создатель мира и владыка неба.

ТРЕБИЩЕ — каменный алтарь(жертвенник)для принесения жертвы богам.

ТУРМА — подразделение эскадрона (алы) римской армии. В Римской республике конница набиралась из римлян или их союзников и состояла в составе легиона. Вся конница в легионе составлялась из 300 человек, которые делились на 10 взводов (турм) по 30 человек каждый.

ТЫРСА — разновидность ковыля.

ФИСК — (буквально — корзина), в Древнем Риме Ф. — военная касса, где хранились деньги, предназначенные к выдаче. Со времени Августа (конец 1 в. до н. э. — начало 1 в. н. э.) Ф. стала называться частная касса императора или государственная казна.

ХАКАН-БЕГ — во главе государства стоял хан (каган), вторым лицом был «малик», или «хакан-бег», обладавший сильной властью. Оба поста передавались по наследству.

ХОРС — божество солнца у древних славян.

ЧАДИГИ — мягкие голенища из ткани или кожи, поверх которых надевались башмаки или сапоги.

ЧЕРНОБОЖИЕ — основа чернобожия, это навьи Боги(боги мертвых) и духи. Чернобог (или Черт), — всего лишь одно из множества имен Сатаны.

ШАНДРА — это травянистый многолетник из семейства губоцветных с бело-войлочным стеблем, достигающим 30–60 см высоты. Цветы мелкие, грязно-белые, собраны в пазухах верхних листьев шаровидными мутовками. Цветет летом.

ЭПИБОЛА — означает денежный штраф, который могло своею властью наложить должностное лицо в пределах известного размера при проступках, касавшихся его круга обязанностей.

ЭФТАЛИТЫ (белые гунны) — народ раннего Средневековья (IV–VI век), создавший обширное государство, в которое вошли территории Средней Азии (Согдиана, Бактрия), Афганистана и Восточного Ирана.

ЯЛОВЕЦ — флажок или другое украшение на верхушке шлема.

Content

Дмитрий Алексеевич Мищенко
Лихие лета Ойкумены

Часть первая. УТИГУРЫ И КУТРИГУРЫ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

Часть вторая. ОБРЫ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

Словарь