Саймон Скэрроу

ОРЕЛ-ЗАВОЕВАТЕЛЬ

Каролине, сделавшей все это возможным, со всей моей любовью.

СХЕМА УПРАВЛЕНИЯ РИМСКОЙ АРМИЕЙ, 43 Г. Н. Э.

ОРГАНИЗАЦИЯ РИМСКОГО ЛЕГИОНА

Второй легион, как и все легионы, состоял из пяти с половиной тысяч солдат. Основным его структурным подразделением являлась центурия из восьмидесяти человек под командованием ЦЕНТУРИОНА, имевшего помощника, или заместителя, именовавшегося ОПТИОНОМ. Центурия насчитывала десять отделений по восемь человек, совместно размещавшихся в казармах или, находясь в походе, в палатках. Шесть центурий составляли когорту, а десять когорт — легион, причем первая когорта имела двойную численность. Каждому легиону было придано кавалерийское подразделение из ста двадцати человек, разбитое на четыре эскадрона. Конные воины преимущественно выполняли обязанности разведчиков и гонцов.

Личный состав легиона имел в порядке понижения следующие чины.

ЛЕГАТ. Легатом являлся знатный римлянин, обычно лет тридцати пяти, и срок его службы ограничивался примерно пятью годами командования. Легат зачастую рассматривал свой пост как средство создать себе имя для дальнейшего политического продвижения.

ПРЕФЕКТ ЛАГЕРЯ. Эту должность занимал поседевший в походах ветеран, до того, как правило, служивший первым центурионом легиона. Для незнатного воина это была высшая точка профессиональной карьеры. Отличительными особенностями этого человека являлись огромный опыт и несомненная честность. Если легат отсутствовал или оказывался не в состоянии выполнять свои обязанности, командование легионом переходило к нему.

Шестеро ТРИБУНОВ являлись своего рода штабными офицерами. В большинстве случаев то были молодые, лет двадцати с небольшим, люди, впервые поступившие на военную службу и желавшие накопить административный опыт перед получением младших должностей в органах гражданского управления. Особое положение занимал СТАРШИЙ ТРИБУН — с этой должности уходили либо в легаты, либо в политику.

Костяк легиона, обеспечивавший дисциплину в его рядах и боевую выучку легионеров, составляли шестьдесят ЦЕНТУРИОНОВ, отобранных на эти должности за ярко выраженные командные качества и выдающееся личное мужество. Последнее обстоятельство приводило к тому, что потери среди центурионов превосходили таковые в любой другой категории воинов. Первенство среди них принадлежало командиру первой центурии, самому опытному и удостоенному наибольшего числа наград.

Четыре ДЕКУРИОНА командовали приданными легиону кавалерийскими эскадронами и могли рассчитывать получить под начало более крупный вспомогательный кавалерийский отряд.

Каждому центуриону помогал ОПТИОН, являвшийся его заместителем и первым кандидатом на должность командира центурии, когда она (что случалось часто) становилась вакантной.

Рядовым ЛЕГИОНЕРАМ предписывалось нести службу в течение двадцати пяти лет. Первоначально правом поступать в легионы обладали лишь римские граждане, однако по мере расширения державы и увеличения численности армии легионерами все чаще становились представители коренного населения провинций империи.

Воины ВСПОМОГАТЕЛЬНЫХ КОГОРТ имели формально более низкий статус, чем легионеры. Эти подразделения набирали из населения провинций, они обеспечивали армию кавалерией и легкой пехотой. Все воины, не имевшие римского гражданства, получали таковое по истечении двадцатипятилетнего срока службы.

От редакции. «Орел-завоеватель» — это не только повествование о событиях, происходивших в Римской империи и Британии в I веке нашей эры, это прежде всего роман о войне. О войне, которая со стороны римлян ведется не народным ополчением, а профессиональными солдатами-легионерами. Они служили 25 лет и зачастую были более преданными своему командиру, чем отечеству. Империя расширяла свои территории, ей нужна была непобедимая армия.

Солдатский быт был примитивен, нравы грубы, а дисциплина сурова. Многие нарушения карались смертью. Грубость начальников по отношению к подчиненным считалась нормой. Зато когда победившее войско удостаивалось триумфа, солдаты отводили душу, распевая непристойные куплеты о своих командирах.

Саймон Скэрроу описывает солдатские нравы Древнего Рима современным «приземленным» языком, что может показаться некоторым читателям необычным, зато позволяет провести параллели с современной армией. Безусловно, эксперимент, но эксперимент во многом удачный.

ГЛАВА 1

— Я бы, пожалуй, на того долговязого ставить не стал, — пробормотал центурион Макрон.

— А почему, командир?

— Да ты только глянь на него, Катон. Кожа да кости! Долго ему против того малого не продержаться. — Макрон кивком указал на другую сторону наспех устроенной арены, где коренастому пленнику вручали щит и меч.

Будучи гладиатором поневоле, коренастый британец неохотно принял непривычное оружие и оглядел своего противника. Катон же присмотрелся к рослому, но худощавому бритту, почти обнаженному, если не считать прикрывавшей чресла набедренной повязки. Легионер, исполнявший обязанности распорядителя боев, бросил ему длинный трезубец. Бритт поймал древко на лету, взвесил в руке и перехватил для лучшего баланса, что выдавало в нем сноровистого и знакомого с этим родом оружия человека.

— Ставлю на долговязого, — заявил Катон.

Макрон развернулся:

— Ты что, спятил? На эту тощую жердину? Да ты вглядись повнимательней!

— Уже поглядел, командир. И готов подкрепить свое решение ставкой.

— Решение?

Центурион поднял брови.

Катон вступил в легион всего-то прошлой зимой, будучи зеленым юнцом, выросшим в Риме, в покоях императорского дворца. А нынче, смотри-ка, уже принимает «решения», как заправский вояка.

— Ну, как знаешь, дело твое.

Макрон покачал головой и устроился поудобнее, ожидая начала схватки, которая завершала игры, устроенные легатом Веспасианом на лесной прогалине посреди походного лагеря Второго легиона. Завтра легиону и сопровождавшим его вспомогательным подразделениям предстояло снова выступить в поход, поскольку полководец Плавт твердо вознамерился захватить Камулодунум до наступления осенней распутицы. Если падет вражеская столица, союз британских племен во главе с Каратаком из катувеллаунов неминуемо распадется.

Для дерзкой высадки на туманные острова, лежащие за проливом северней Галлии, император Клавдий смог выделить всего сорок тысяч человек, и каждый римлянин прекрасно понимал, что бритты значительно превосходят числом силы вторжения. Однако островитяне были разрознены, и римляне резонно полагали, что, ударив в самый центр оплота британского сопротивления и тем самым в зародыше развалив складывающуюся коалицию, они не позволят врагам использовать численное преимущество и, стало быть, обеспечат себе победу. Поэтому легионеры, хотя рвались вперед, утомленные маршем, радовались и короткому отдыху, и возможности развлечься схватками на арене.

Двадцать пленных бриттов разбили на пары и снабдили различными, зачастую непривычными для них видами оружия. Чтобы сделать зрелище еще забавнее, пары формировали по случайному принципу (тянули жребий из легионерского шлема), в результате чего силы некоторых противников оказывались до смешного неравными. Как раз такой обещала стать и эта, завершающая, схватка.

Носитель орла легиона — аквилифер, выступавший в роли главного распорядителя боев, размашистым шагом вышел в центр площадки и поднял руки, призывая публику к тишине. Его помощники устремились к зрителям, принимая последние ставки, и Катон снова уселся рядом со своим центурионом лишь после того, как поставил на тощего пять к одному. Поставил юноша ни много ни мало как свое месячное жалованье и в случае победы своего бойца мог получить кругленькую сумму. Макрон поставил на мускулистого малого с мечом, однако, взвесив все «за» и «против», решил не зарываться и крупной суммой не рисковать.

— Тихо! Тихо там! — проревел аквилифер, и въевшаяся в плоть и кровь солдат дисциплина тут же дала о себе знать, хотя они и не находились в строю. В считаные мгновения две тысячи только что оравших и жестикулировавших солдат притихли, ожидая начала боя.

— Итак, последний поединок! Справа от меня малый с мечом, крепкий и умелый воин… во всяком случае, по его словам.

Римляне насмешливо заулюлюкали. Если этот бритт такой уж распрекрасный боец, то как его угораздило оказаться здесь, где он вынужден сражаться за свою жизнь, потешая врагов?

Меченосец ухмыльнулся, а потом неожиданно воздел руки и издал пронзительный боевой клич. Зрителям это понравилось, и они разразились одобрительными восклицаниями.

Носитель орла дал им покричать, а потом снова призвал к тишине и возгласил:

— Слева от меня, с трезубцем, бывший оруженосец какого-то варварского вождя. То есть, надо полагать, он носил оружие, а не пользовался им. Сдается мне, эта схватка будет забавной и недолгой. Так что позволю себе напомнить вам, разленившиеся бездельники, что после полуденного сигнала отдых заканчивается. Все возвращаются к обычным обязанностям.

По рядам зрителей прокатился стон, но скорее притворный, и распорядитель добродушно улыбнулся:

— А теперь, бойцы, — по местам!

Носитель орла попятился к краю арены-поляны, зеленая травка которой приобрела красноватый оттенок там, где падали участники предыдущих боев. Противников повернули друг к другу лицом. Меченосец поднял клинок, прикрылся щитом и сгорбился, приняв низкую стойку. Верзила с трезубцем, напротив, стоял прямо и оружие свое держал вертикально, чуть ли на него не опираясь. Его худощавое лицо оставалось совершенно бесстрастным. Легионер дал ему пинка, указывая, что следует подготовиться к схватке, но он лишь поморщился и почесал ушибленную голень.

— Надеюсь, ты не поставил на него слишком много, — заметил Макрон.

Катон промолчал. Он сам не понимал, что себе думает этот малый с трезубцем. Вроде бы, приняв оружие, варвар опробовал его с уверенностью и знанием дела, а теперь держал как метлу. Да и вообще он выглядел равнодушным ко всему, словно впереди его ждала нудная муштра, а не смертельная схватка. Лучше бы ему собраться с силами.

— Начинай! — зычно скомандовал носитель орла.

В тот же миг меченосец устремился к находившемуся в пятнадцати шагах перед ним противнику. Тот по его приближении опустил древко трезубца и ткнул им меченосца в горло. Коренастый воин отбил трезубец в сторону и замахнулся, чтобы нанести мечом смертельный удар, но просчитался. Его соперник вместо того, чтобы вернуть оружие в прежнее положение и попытаться, на что ушло бы время, произвести новый выпад, просто с маху всей плоскостью трезубца ударил меченосца по голове. Тот рухнул на траву и там затих, пребывая в полнейшем ошеломлении, а его противник уже заносил над ним руку для завершающего рокового удара.

— Вставай, сонный ублюдок! — взревел Макрон.

Долговязый пленник обрушил трезубец на распростертую фигуру, но этот, казалось бы, с виду неотразимый, смертоносный удар в последнее мгновение был отбит резким ударом меча. Правда, трезубец все же задел меченосца, но не вошел ему в горло, и малый отделался лишь рваной царапиной на плече.

Коренастому бойцу был преподан урок, и он, надо отдать ему должное, мигом его усвоил — стремительно откатился в сторону и оказался на ногах, в боевой стойке. Пренебрежения к противнику не осталось и в помине. Верзила, в свою очередь, вырвал трезубец из земли и выставил перед собой. Лицо его исказилось от ярости. Обоим бойцам теперь было не до бравады.

— Ну, давай! — крикнул Макрон. — Выпусти ублюдку кишки!

Катон, в отличие от своего командира, стеснялся выражать чувства криками, но, хотя юноша и недолюбливал забавы подобного рода, пальцы его от волнения непроизвольно стиснулись в кулаки. И он, конечно же, желал успеха тому, на кого поставил.

Меченосец стремительно сместился в сторону, явно проверяя реакцию противника, а заодно и пробуя выяснить, не был ли недавний успех того результатом случайного везения. Но спустя долю мгновения трезубец вновь угрожал его горлу. Зрители разразились одобрительными возгласами. Поединок обещал быть интересным, чего мало кто ждал.

Внезапно боец с трезубцем совершил обманный маневр, но последовавший за этим выпад не достиг цели. Противник, сохраняя защитную стойку, молниеносно отпрянул.

— Хороший отскок! — воскликнул Макрон, стукнув кулаком по ладони. — Славные бойцы, оба. Будь в их войске таких побольше, пожалуй, это нам бы сейчас пришлось драться друг с другом им на потеху. Хороши, очень хороши!

— Да, командир, — напряженно отозвался Катон, не сводя глаз с кружившей под лучами яркого солнца по зеленой, запятнанной кровью траве пары.

В окружавшей лощину дубраве с неуместной при таких обстоятельствах беззаботностью щебетали птицы. На какой-то момент Катон и сам ощутил резкий диссонанс между грубыми выкриками солдат, призывавших двух бриттов к убийству, и безмятежной гармонией природы. В Риме он относился к гладиаторским боям с неодобрением, но сейчас зрелище захватило его, не говоря уж о том, что выразить вслух неодобрение в обществе привычных к крови и смерти солдат означало выказать себя презренным неженкой и слабаком.

Несколько раз оружие противников со звоном и лязгом сталкивалось, но ни один удар не приносил результатов, и они снова принимались кружить по траве. Очень скоро зрителям это надоело, послышались раздраженные крики, и распорядитель, откликаясь на настроение толпы, подал знак находившимся позади бойцов людям, державшим в руках раскаленные на концах до свечения металлические пруты, предназначавшиеся для того, чтобы добавлять слишком вялым гладиаторам прыти. Верзила с трезубцем с высоты своего роста первым углядел человека с прутом за спиной меченосца и, видимо смекнув, чем это может обернуться, устремился в яростную атаку. Он сменил тактику и теперь не целил в горло, а бил с размаху по мечу, норовя обезоружить противника. Тот отражал все удары, действуя попеременно то мечом, то щитом, однако долговязый бритт теснил его к краю арены, прямо на раскаленные металлические пруты.

— Давай! — заорал охваченный возбуждением Катон, потрясая сжатым кулаком. — Дожимай его!

Воздух разорвал пронзительный крик. Пятясь, коренастый боец натолкнулся спиной на раскаленное железо и, непроизвольно подавшись вперед, сам напоролся на трезубец. Один из зубцов вонзился ему в бедро, вырвав кусок плоти и оставив зияющую рану. Кровь потекла по ноге, орошая траву. Но, даже будучи раненым, меченосец сумел быстро сместиться в сторону, уклонившись и от раскаленного стрекала, и от очередного тычка трезубцем. Он отскочил на безопасное расстояние, но легионеры, поставившие на него деньги, неистово завопили, требуя, чтобы тот не уклонялся и отступал, пока совсем не ослабнет от потери крови, а использовал имеющуюся еще у него возможность атаковать, чтобы сойтись с долговязым бриттом вплотную. Тогда длина древка трезубца превратилась бы из преимущества в недостаток.

Катон увидел, что на лице бойца с трезубцем появилась ухмылка — время теперь работало на него. Ему только и требовалось, что держать противника на расстоянии, чтобы тот истек кровью, а потом завершить дело. Однако зрители не были настроены на ожидание и, когда долговязый боец стал пятиться от теряющего силы противника, разразились насмешками. За спиной долговязого малого тут же замаячили люди с раскаленным железом. Между тем меченосец, прекрасно понимавший, что с каждым мгновением теряет кровь, а вместе с ней и шансы выжить, отчаянно атаковал. Длина трезубца позволяла сопернику не подпускать его близко, поэтому он принялся наносить удары мечом по зубьям, надеясь оттеснить меченосца назад. Однако верзила вовсе не собирался повторять оплошность врага, благодаря которой ему удалось его ранить. Перехватив древко, он внезапно замахнулся трезубцем, целя противнику по ногам, и в то же время скользнул в сторону, подальше от пышущего жаром железа. Подсечка не удалась, поскольку коренастый боец успел подпрыгнуть, однако прыжок вышел неловким, а приземлившись, он едва не потерял равновесие и с трудом устоял на ногах.

Последовала целая серия выпадов и парирующих ударов, но от Катона не укрылось, что меченосец пошатывается и что движения его с потерей крови становятся все менее уверенными. Ему удалось отразить еще одну атаку врага, но на этом, похоже, его силы иссякли. Он медленно опустился на колени, меч в его руке колебался.

Макрон вскочил на ноги.

— Вставай! Вставай, пока тебя не пырнули в кишки!

Зрители, чувствуя, что развязка близка, повскакивали со своих мест. Многие вторили Макрону, требуя, чтобы раненый меченосец встал и продолжил борьбу.

Очередной выпад трезубца был встречен мечом, но, когда клинок попал между зубьями, долговязый боец резко крутанул древко, и меч, вывернутый из руки меченосца, отлетел на несколько локтей в сторону. Издав торжествующий клич, бывший оруженосец расставил ноги над истекающим кровью, поверженным соплеменником и занес трезубец для завершающего удара. И тут неожиданно поверженный наземь, обезоруженный человек резко вскинул щит и его ребром ударил стоявшего над ним врага в промежность. Тот с криком сложился пополам. Толпа взревела. Следующий удар щитом пришелся верзиле в лицо, он упал на траву, выпустил из рук древко трезубца и схватился за нос и глаза. Еще два удара по голове, и с ним было покончено.

— Здорово! — радостно орал Макрон. — Чудесно! Вот так схватка!

Катон печально покачал головой, кляня самонадеянность малого, на которого он поставил. Пока противник жив, нельзя считать его окончательно побежденным лишь потому, что он выглядит неспособным к сопротивлению. Ведь и сам долговязый бритт в ходе этого поединка пытался прикинуться неумелым бойцом.

Меченосец поднялся на ноги гораздо легче, чем это мог бы проделать серьезно раненный человек, и быстро подобрал с арены свой меч. После чего подарил побежденному легкую смерть, пронзив мечом его сердце.

Но в следующее мгновение на глазах Макрона, Катона и всей толпы зрителей произошло нечто необычное. Прежде чем главный распорядитель боев и его помощник успели забрать у бритта оружие, тот воздел руки и на латыни, хотя и с грубым акцентом, громко крикнул:

— Эй, римляне, полюбуйтесь!

Молниеносно повернув меч острием вниз, он перехватил рукоять двумя руками и вонзил клинок в собственную грудь. Голова бритта откинулась, он качнулся и рухнул на траву рядом с только что убитым им соперником.

Зрители онемели.

— Какого хрена он так поступил? — пробормотал Макрон.

— Может быть, он знал, что его рана смертельна?

— Откуда ему это знать, — недовольно проворчал Макрон. — Может, он бы и выжил.

— Выжил бы только затем, чтобы стать рабом. Может, как раз этого он и не хотел, командир?

— Ну и дурак.

Носитель орла, озабоченный переменой настроения в публике, поспешил выйти вперед и поднял руки.

— Ну что ж, парни, на этом все. Бои закончены. Победителем в завершающем поединке я объявляю меченосца. Пусть те, кто ставил на него, получат свой выигрыш, а затем всем предлагаю вернуться к своим обязанностям. Отдохнули, развлеклись, пора заняться и службой.

— Постой! — выкрикнул кто-то. — Это ничья! Они оба мертвы.

— Меченосец победил, — крикнул в ответ носитель орла.

— Он был смертельно ранен. И все равно истек бы кровью!

— Может, и истек бы. Но он не истек. Он прикончил парня с трезубцем, а сам умер не от той раны, что нанесли ему, а от своей руки. Мое решение окончательное. Меченосец победил — все ставившие не него выиграли, а ставившие против проиграли. Кто откажется платить проигрыш, будет иметь дело со мной. И все на этом. Хватит болтать, служба ждать не будет.

Толпа зрителей распалась и медленно потекла сквозь дубы к рядам палаток, где помощники аквилифера забросили два мертвых тела на подводу с уже лежавшими там трупами бриттов, павших в предыдущих боях. Оставив Катона маяться в ожидании, его центурион поспешил забрать свой выигрыш у знаменосца своей когорты, окруженного маленькой толпой легионеров, сжимавших в руках пронумерованные расписки. Вскоре Макрон вернулся с довольным видом и веселым позвякиванием в кошельке.

— Не самый потрясающий выигрыш в моей жизни, но все равно приятно.

— Наверное, так, командир.

— А ты что нос повесил, а? Впрочем, понятно. Поставил на заморыша с трезубцем, и плакали твои денежки. Продул-то много?

Катон сказал, и Макрон присвистнул.

— Что ж, молодой Катон, похоже, ты еще не эксперт по бойцам. Тебе еще учиться и учиться.

— Так точно, командир.

— Ну да ладно, парень, со временем это придет само собой. — Макрон похлопал молодого человека по плечу. — Давай первым делом посмотрим, не продает ли тут кто вино поприличней. Промочим глотки и за работу — дел у нас выше крыши.

Стоя под сенью дубовых ветвей и глядя на расходившихся с поляны легионеров, командир Второго легиона Веспасиан мысленно клял меченосца. Легат затеял эти бои, чтобы подбодрить своих парней перед нелегкой кампанией, и схватки пленных бриттов между собой вроде бы подходили для этого как нельзя лучше. Так оно и оказалось, и все шло гладко, во всяком случае до конца последнего поединка. Настроение у людей было приподнятое, но проклятый бритт своим бессмысленным, вызывающим самоубийством все испортил. «Или, — хмуро подумал легат, — действительно вызывающим, но не таким уж бессмысленным?» Может быть, плененный, но не сломленный враг пожертвовал собой именно для того, чтобы задуманное римским военачальником мероприятие для поднятия боевого духа легионеров не достигло своей цели? Сцепив руки за спиной, Веспасиан вышел из тени на солнечный свет. Конечно, в чем, в чем, а в наличии мужества и боевого рвения этим бриттам нельзя отказать. Как и большинство воинственных варваров, они строго блюли кодекс чести, предписывавший им биться с предельной свирепостью и высокомерным презрением к смерти. Впрочем, сейчас его больше беспокоило даже не мужество дикарей, а тот факт, что непрочную коалицию их разрозненных племен возглавил столь способный и дальновидный человек, как Каратак, вождь катувеллаунов. Не приходилось сомневаться в том, что этот дикарь припас для римской армии и ее командующего Авла Плавта немало сюрпризов, а из сегодняшнего происшествия стоило извлечь урок — противник заслуживает большего уважения, чем то, с каким к нему отнеслись поначалу. Смерть меченосца наглядно продемонстрировала, сколь безжалостной и суровой будет эта война.

Впрочем, сейчас Веспасиану следовало отложить раздумья о будущем на потом, ибо он направлялся в лазаретную палатку по делу, уже не терпевшему отлагательства. Главный центурион Второго легиона, получивший тяжкую рану от дикарей, напавших на римскую колонну на марше, умирал и хотел перед смертью поговорить со своим легатом. Бестия являлся образцовым солдатом, безупречным служакой, все долгие годы своей службы неизменно пользовавшимся благосклонностью начальства и уважением подчиненных. Он участвовал во множестве войн на всех окраинах великой империи, носил на теле бесчисленное количество шрамов, был удостоен целой прорвы наград — и вот, поди ж ты, пал от меча бритта не в великом, судьбоносном сражении, а в незначительной стычке, которая уж точно не будет упомянута ни в каких исторических книгах. «Ну что ж, — с горечью подумал Веспасиан, — такова армейская жизнь. Сколько доблестных героев остается в тени, в то время как их деяния приписывают себе честолюбивые политиканы и придворные прихлебатели!»

Тут он вспомнил о своем брате Сабине, резво примчавшемся сюда из Рима, чтобы занять теплое местечко при штабе Плавта, поскольку не без оснований надеялся стяжать в этом захватническом походе славу и сделать себе имя. Как и большинство его сотоварищей, подвизающихся на политическом поприще, Сабин видел в армейской службе лишь ступень для дальнейшей карьеры. Цинизм высокой политики наполнял Веспасиана холодной яростью и гневом. Скорее всего, и само это вторжение было затеяно императором Клавдием лишь ради укрепления своего шаткого положения на римском троне. Если посланные им легионы сумеют покорить бриттов, он получит добычу и новые владения, а стало быть, и возможность увеличить число распределяемых им синекур. Что позволит ему дополнительно смазать скрипучие оси и вихляющие колеса государственной колесницы. Некоторые его прихвостни сделают состояния, другие получат высокие посты, а в ненасытную утробу имперской казны потекут деньги. Новое торжество непобедимого Рима станет для его граждан еще одним доказательством благоволения богов к Римской империи и ее венценосцу. Правда, многие склонны видеть великое только в том, что обеспечивает их личный успех.

Но, с другой стороны, приход легионов открывал перед этим диким, населенным воинственными варварскими племенами островом возможность рано или поздно обрести истинный порядок и процветание, даруемые всем народам благодетельным правлением Рима. Расширение пределов цивилизованного мира стоило того, чтобы за него сражаться, и именно такое понимание своего назначения оправдывало в глазах Веспасиана необходимость (до поры до времени, разумеется) терпеть над собой тех, кто имел больше власти, чем он, не будучи ее достойными. Так или иначе, сейчас первоочередной задачей являлось победоносное завершение начатой кампании, а чтобы завершить ее, надлежало, преодолевая яростное сопротивление туземцев, форсировать две полноводные реки. Там, за ними, находилась столица катувеллаунов, самого большого и сильного из племен, противостоящих здесь Риму.

Этот воинственный народ, проводя безжалостную экспансию, поглотил племя триноватов и включил в свои владения их главный город Камулодунум, весьма зажиточный и торговый. С одной стороны, то был крупный успех, но с другой — многие племена теперь взирали на катувеллаунов почти с тем же ужасом, что и на римлян. Чтобы показать колеблющимся, что легионы сильней, и склонить их к признанию власти Рима, желательно захватить Камулодунум еще до осени. Это упрочит положение завоевателей, хотя, разумеется, еще не обеспечит окончательной победы. На то, чтобы весь этот огромный остров стал подлинной провинцией великой империи, потребуются годы походов и битв. Но если римлянам не удастся взять Камулодунум, все может обернуться похуже. Не исключено, что Каратак сумеет склонить колеблющихся на свою сторону и собрать войско столь многочисленное, что оно сможет взять верх над армией Рима. С усталым вздохом Веспасиан поднырнул под клапан палатки и в знак приветствия кивнул главному лекарю легиона.

ГЛАВА 2

— Бестия умер, — объявил Макрон, войдя в палатку.

Ливень, глухо барабанивший по козлиной шкуре, заглушил слова центуриона, и Катон, оторвав глаза от своей писанины, переспросил:

— Командир?

— Я сказал, что Бестия умер, — крикнул Макрон. — Умер сегодня после полудня.

Катон кивнул. Новость была печальной, но вполне ожидаемой. Лицо главного центуриона было буквально рассечено пополам. Лекари сделали все возможное, чтобы облегчить его страдания, но спасти заслуженного воина не смогли. Потеря крови, раздробленные кости и занесенная инфекция сделали его смерть неизбежной. Надо сказать, что в первое мгновение Катон ощутил едва ли не радость, ведь именно Бестия превратил первые месяцы его службы в сущий кошмар. Создавалось впечатление, что, муштруя прибывших в легион новобранцев, центурион получал особое наслаждение, издеваясь над «столичным хлюпиком» и созерцая его бессильную ярость.

Макрон отстегнул застежку своего чуть ли не насквозь промокшего плаща и кинул его на спинку походного складного стула, который придвинул к жаровне. Пар, исходивший от одеяний, сушившихся на других стульях, поднимался оранжевыми струйками вверх и наполнял палатку туманом, которого тут и так было более чем достаточно. «Если нескончаемый дождь — это лучшее, что может предложить британское лето, — тоскливо подумал Макрон, — стоит ли вообще драться за этот остров?» Бритты-изгнанники, сопровождавшие легионы, утверждали, будто их сырая страна чуть ли не прогибается от богатейших залежей драгоценных металлов, прекрасных пахотных земель и сочных пастбищ, но, вспомнив об этом, Макрон лишь пожал плечами. Кто их знает, может, они и не врут, но у них имеются свои причины желать, чтобы Рим восторжествовал над их соплеменниками. Ибо по большей части к римлянам прибивались вожди, которых катувеллауны лишили владений и власти и которые надеялись, что в награду за помощь завоеватели вернут им и то и другое.

— Интересно, — промолвил Макрон, уже вслух размышляя, — кто теперь займет место Бестии? Хотелось бы знать, кого Веспасиан прочит в главные центурионы.

— А может, тебя, командир?

— Это вряд ли, парень! — фыркнул Макрон.

Его совсем еще зеленый юнец-оптион прослужил во Втором легионе слишком мало, чтобы представлять себе порядок продвижения по службе.

— Я вообще не участвую в этом забеге. Легат будет выбирать из центурионов первой когорты — самых лучших и самых заслуженных командиров нашего легиона. Необходимо иметь за плечами немало лет безупречной службы на командной должности, чтобы твою кандидатуру хотя бы представили к рассмотрению для перевода в первую когорту. Мне, по моему разумению, еще долго оставаться на своем месте — во главе шестой центурии четвертой когорты. А вот центурионам первой, бьюсь об заклад, сегодня придется поволноваться. Не каждый день выпадает шанс сделаться главным центурионом.

— А разве они не будут печалиться о Бестии? Ведь он был одним из них.

— Наверное, будут, но одно другому не мешает, — пожал плечами Макрон. — Такова война: любой из нас может оказаться на переправе через Стикс. Просто на сей раз выпал черед Бестии. А в общем-то, он немало успел взять от жизни. Еще пара лет, и ему все равно пришлось бы потихоньку сходить с ума от тоски в какой-нибудь ветеранской колонии. Так что если уж кому-то так и так следовало погибнуть, так лучше ему, чем молодому воину с далеко идущими планами, надеждами и амбициями, у которых есть шансы осуществиться. А так появляются вакантные центурионские должности и открываются возможности для продвижения.

При этой мысли Макрон улыбнулся. Сам он пребывал в должности центуриона всего-то на несколько недель дольше, чем Катон на военной службе, и до недавнего времени по старшинству производства являлся младшим центурионом Второго. Однако в последних стычках с бриттами двое центурионов четвертой когорты сложили головы, что сразу подняло его на две ступени, сделав четвертым по старшинству. Кого бы ни назначили на освободившиеся командные должности, Макрон автоматически имел перед новоиспеченными центурионами неоспоримое преимущество.

Он поднял голову и ухмыльнулся Катону.

— Если эта кампания затянется на несколько лет, глядишь, даже ты сможешь выбиться в центурионы.

Катон улыбнулся, сочтя это не более чем шуткой. Все шансы были за то, что остров покорят куда раньше, чем высшее командование сочтет его достаточно зрелым и опытным воином для назначения командиром центурии. В конце концов, ему было всего лишь семнадцать лет, а должность центуриона не для зеленых юнцов. Если когда-то он и получит ее, то этого придется ждать годы.

Юноша вздохнул и протянул восковую табличку, с которой работал.

— Отчет о численности боеспособного личного состава, командир.

Макрон отмахнулся от таблички. Сам он и читал, и писал с трудом, а потому предпочитал не делать ни того ни другого, всецело переложив письменную работу на плечи своего оптиона, благо тот получил прекрасное столичное образование, и командир твердо верил, что со всяческой писаниной в шестой центурии теперь полный порядок.

— Ну, что там?

— Шестеро наших легионеров в полевом лазарете, и двое из них вряд ли выживут. А еще троих, хотя жизни их и вне опасности, по словам главного хирурга, придется уволить со службы. Сегодня пополудни их необходимо доставить к побережью. К концу текущего года они должны вернуться в Рим.

— И что тогда? — Макрон печально покачал головой. — Жалкое пособие, на которое не прокормиться, и перспектива до конца дней просить милостыню на улицах. Право же, не та жизнь, за которую стоит цепляться.

Катон кивнул. В детстве он видел увечных ветеранов, выпрашивавших подаяние в грязных нишах форума. Для лишившихся здоровья людей это было единственной возможностью выжить, и, возможно, смерть и вправду была бы для многих из них лучшим выходом.

Катон неожиданно представил себя в роли убогого калеки и невольно поежился. У него не было семьи, так что в случае беды ему не приходилось рассчитывать на чью-либо помощь. Единственным человеком вне армии, которому он, может быть, не был безразличен, являлась Лавиния, но сейчас она вместе с другими рабынями и рабами из свиты матроны Флавии, супруги командира Второго, находилась на пути в Рим. Однако на нее рассчитывать нечего. Не говоря уж о том, что Лавиния не распоряжалась собой, Катон не слишком наделся на то, что такая красавица сможет любить калеку. И будет ли ему легче, если она останется с ним из жалости или из ложно понятого чувства долга? Макрон уловил перемену в настроении молодого человека и сам подивился тому, насколько он чуток к переживаниям паренька. Все оптионы, каких он знал до сих пор, были заурядными солдатами, чуть получше или чуть похуже, но Катон — совсем другое дело. Смышленый малый, грамотей и вместе с тем храбрый и находчивый воин, уже успевший проявить себя в деле. Другой на его месте нос бы задирал, а этот не высовывается. Надо думать, этот паренек далеко пойдет, если, конечно, проживет достаточно долго, чтобы успеть продвинуться. По правде сказать, Катон вызывал у своего командира смешанные чувства, он удивлял его, порой забавлял, а порой и восхищал.

— Не вешай нос. С тобой все обойдется. Раз уж тебе повезло остаться в живых, оказавшись в самом горниле еще зеленым новобранцем, значит, тебе на роду написана долгая жизнь. Не унывай!

— Есть не унывать, командир, — тихо отозвался Катон, прекрасно понимая, что это лишь слова утешения. Смерть не щадит никого, даже таких, как Бестия, — опытных, несгибаемых и умелых бойцов.

— Итак, на чем мы остановились?

Катон посмотрел вниз на восковую табличку.

— Еще один раненый с резаной раной бедра быстро идет на поправку. Он в лазарете, но через несколько дней встанет на ноги. Кроме того, у нас четверо ходячих раненых — эти все скоро вернутся в строй. Но на данный момент полностью боеспособными можно считать лишь пятьдесят восемь легионеров.

— Пятьдесят восемь, — хмуро повторил за ним Макрон. Бритты изрядно потрепали шестую центурию. На остров высаживались все восемьдесят бойцов, а теперь, спустя несколько дней, потеряно уже восемнадцать.

— Замены планируются, командир?

— Чтобы кем-то кого-либо заменять, надо доставить резервы из Галлии. Чтобы организовать переправу людей через пролив из Гесориакума, потребуется как минимум неделя.

— Так что пополнение мы получим не ранее чем после следующего сражения.

— Следующего сражения? — Катон выпрямился. — Какого сражения, командир?

— Не дрейфь, парень, это еще не самое худшее, — усмехнулся Макрон. — Легат собирал командиров и сообщил, что он получил весточку от командующего. Похоже, нам предстоит переправа через реку. Славную, большую, широкую реку. А на том берегу нас, ясное дело, будет ждать Каратак со своим войском… колесницами и всем прочим.

— А далеко ли это отсюда, командир?

— В одном дневном переходе. Судя по всему, Авл Плавт не собирается отираться возле реки. Он начнет переправу, как только мы подойдем.

— Но как же мы до них доберемся, до этих бриттов? — спросил Катон. — Я имею в виду, как мы переберемся за реку? Есть ли там мост?

— Неужто ты думаешь, что бритты оставили бы там мост, если бы он и существовал? Специально для нас, чтобы облегчить нам переправу? — Макрон устало покачал головой. — Нет, мостом там и не пахнет, а как нам перебираться, на сей счет командованию еще предстоит поломать голову.

— Думаешь, Плавт бросит нас форсировать реку первыми?

— Сомневаюсь. Бритты нас основательно потрепали, и люди еще не оправились. Ты наверняка сам это чувствуешь.

Катон кивнул, ибо в последние дни в легионе действительно ощущался упадок боевого духа. Более того, ему довелось слышать шушуканье, в котором вина за все тяжкие потери, понесенные легионом с момента высадки на британскую почву, безоговорочно возлагалась на одного лишь легата. То, что Веспасиан сражался с противником в передних рядах бок о бок с простыми солдатами, для большинства легионеров, особенно тех, которые лично не были свидетелями явленной им отваги, значения не имело. Да и вообще, между легионерами и командирами, младшими командирами и старшими, короче говоря, между всеми и всеми накопилось множество обид и претензий, что, в свете предстоящих боев с бриттами, внушало серьезные опасения.

— Лучше бы нам выиграть это сражение, — тихо промолвил Макрон.

— Да, командир.

Оба помолчали, глядя на мерцающие язычки пламени в жаровне. Потом желудок центуриона забурчал, да так громко, что это тут же вернуло его мысли на более прозаическую стезю.

— Я страшно проголодался. Есть у нас что-нибудь?

— Там, на столе, командир.

Катон жестом указал на темную буханку хлеба и ломоть засоленной свинины в оловянной миске. Маленький кувшин с разбавленным водой вином стоял возле мятой серебряной кружки, трофея, добытого Макроном в одной из предыдущих кампаний. Бросив взгляд на свинину, центурион нахмурился:

— Что, свежего мяса так и не дают?

— Нет, командир. Каратак уничтожает все на пути нашего следования. Разведчики говорят, что до самой реки Тамесис все поля и амбары сожжены, а домашний скот варвары угнали с собой. Нам достается лишь то, что поступает с продовольственных складов Рутупия.

— Мне уже обрыдла эта хренова солонина! Бьюсь об заклад, Пизон бы в два счета разжился свежатинкой!

— Так точно, командир, — с обидой в голосе отозвался Катон.

Пизон, бывший писец центурии, был старым служакой, знавшим все ходы и выходы, так что подразделению жилось при нем очень неплохо. Увы, несколько дней назад старик ветеран, которому оставался всего год до почтенного увольнения с полным пособием, пал от руки первого же бритта, который ему повстречался. Катон многому успел у него научиться, но некоторые тонкие секреты умения извлекать выгоду из слабинок в работе военно-бюрократического аппарата умерли вместе с ним, личные связи оборвались, и теперь юноше приходилось выкручиваться самому.

— Я попробую, командир, может, что и раздобуду.

— Попробуй, попробуй, — кивнул Макрон, пережевывая жесткую солонину. — И лучше поскорее, не то я, ошалев от этой свинины, брошу службу и перейду в еврейскую веру. Все лучше, чем грызть такую дрянь. Хрен их поймет, этих интендантских ублюдков: как они превращают свиное мясо в подметки? Впрочем, им что ни дай, все изведут на дерьмо.

Катон слышал все это и раньше, а потому продолжил разбирать записи. Большинство погибших легионеров оставили завещания — как общего плана, так и о передаче своего лагерного скарба кому-либо из друзей. Однако некоторые из указанных наследников тоже погибли, и Катону приходилось теперь разбираться, кому следует эту выморочную собственность передать. Семьи погибших, не оставивших завещаний, имели право получить из казны легиона их сбережения, но только по письменному запросу и после соблюдения множества процедур. Катон впервые столкнулся с вопросами наследования и, поскольку дело касалось имущества, вникал во все очень тщательно. Ему отнюдь не хотелось, чтобы какая-нибудь оплошность повлекла за собой судебную тяжбу, направленную против него. Поэтому он дотошно прочитывал документы, проверял и перепроверял бумаги каждого человека по очереди, прежде чем окунуть свое стило в маленькую керамическую чернильницу и написать заключение относительно принадлежности выморочного добра.

Клапан палатки со свистом распахнулся, и внутрь торопливо вошел штабной писец. С его насквозь промокшего армейского плаща стекала вода.

— Эй, не забрызгай мои бумаги! — крикнул Катон, прикрывая свитки, грудами лежавшие на его рабочем столе.

— Прости. — Штабной писец отступил к входу.

— И какого хрена тебе нужно? — спросил Макрон, откусив кусок черного хлеба.

— Послание от легата, командир. Он хочет видеть тебя и твоего оптиона в своей палатке. При первой удобной возможности.

Катон улыбнулся. Подобное пожелание, высказанное старшим начальником, льстило самолюбию нижних чинов, но по существу означало приказ прибыть немедля. Аккуратно сложив документы и убедившись, что кожаный тент над его столом не протекает, Катон встал и снял висевший перед жаровней плащ. Он был еще тяжелым от влаги и, когда оптион накинул его на плечи и застегнул фибулу, стал липнуть к тунике, однако пропитанная жиром шерстяная ткань приятно согрела тело.

Макрон, все еще жующий, тоже натянул плащ и раздраженно махнул штабному писцу:

— Вали отсюда. Мы и без тебя дорогу найдем.

Писец, завистливо покосившись на жаровню, накинул на голову капюшон и, пятясь, выбрался из палатки. Макрон засунул в рот последний шмат свинины, поманил пальцем Катона и с набитым ртом буркнул:

— Пошли.

Струи дождя хлестали поблескивающие ряды палаток, заполняя водой все углубления неровной почвы. Макрон поднял глаза на затянутое темными тучами вечернее небо и приметил сверкавшие далеко на юге молнии. Там вовсю бушевала гроза. Дождь заструился по его лицу, и он мотнул головой, чтобы отбросить упавшую на лоб промокшую прядь.

— Что за гнусная погода на этом острове!

Катон рассмеялся:

— Если верить Страбону, боюсь, она не улучшится, командир.

Ссылка вызвала у Макрона гримасу.

— Ты что, не мог просто согласиться со мной, а? Обязательно надо было помянуть какого-нибудь долбаного ученого?

— Прошу прощения, командир.

— Ладно. Пошли посмотрим, чего хочет от нас Веспасиан.

ГЛАВА 3

— Вольно, — приказал Веспасиан.

Макрон и Катон, стоявшие в шаге от письменного стола по стойке «смирно», расслабились. Но не слишком, ибо были потрясены, увидев, как вымотан их легат. Когда он оторвал взгляд от заваленного свитками стола, первое, что бросилось им в глаза при свете верхних масляных ламп, — это глубокие морщины на лбу и выражение безмерной усталости.

Веспасиан оглядел прибывших, не зная, с чего начать.

Несколько дней назад центурион, оптион и небольшой отряд специально отобранных людей отбыли из расположения легиона с секретным заданием. Им было поручено забрать сундук с казной, вынужденно утопленный Юлием Цезарем в болоте близ побережья почти сто лет назад. Старший трибун Второго легиона, холеный патриций Вителлий, решил сам прибрать к рукам эти сокровища и во главе банды наемных сирийских лучников напал среди топей в тумане на людей Макрона. Центурион, однако, не спасовал, и благодаря его отваге и умелым действиям затея Вителлин провалилась, а сам он бежал. Однако фортуна, похоже, благоволила к трибуну: во время бегства он увидел обходившую Второй легион с фланга колонну бриттов и успел вовремя предупредить об опасности командование соседнего легиона. В результате бритты потерпели поражение. А Вителлий сумел выставить себя героем. Настоящим героям, знавшим об измене пронырливого трибуна, пришлось с отвращением выслушивать похвалы и рукоплескания в его адрес.

— Боюсь, что я не смогу выдвинуть против трибуна Вителлин никаких обвинений, — заявил Веспасиан. — Ваших показаний для этого недостаточно.

Макрон ощетинился, едва сдерживая ярость.

— Центурион, я знаю таких людей, как он. Ты говоришь, что трибун пытался перебить твоих людей и завладеть сундуком с казной. Это задание было секретным, совершенно секретным. Полагаю, о содержимом сундука знали только я, ты, присутствующий здесь молодой человек и, конечно, Вителлий. Даже если сейчас сундук опечатан, снабжен надежной охраной и находится на пути в Рим, чем меньше народу знает о его существовании, тем лучше. Император заинтересован в сохранении тайны, и никто не поблагодарит нас за предание ее огласке — а ведь предъявлять обвинения Вителлию придется публично, в суде. Кроме того, не знаю, осведомлен ты на этот счет или нет, его отец — близкий друг императора. Нужно мне говорить что-то еще?

Макрон поджал губы и покачал головой.

Веспасиан выдержал паузу, чтобы центурион и оптион основательно уяснили суть его слов. Его самого не радовало, что Вителлий вышел сухим из воды, но тут ничего нельзя было поделать. Помимо сказанного у легата имелись и другие основания не давать хода обвинению, но такие, какими он ни за что и ни с кем бы не поделился. Помимо обязанностей старшего трибуна Вителлий нес также тайную службу, являясь шпионом и соглядатаем самого императора, подотчетным главному императорскому секретарю Нарциссу. Узнай Нарцисс, что Вителлий пытался провести его, дни трибуна были бы сочтены. Но Вителлий сумел позаботиться о том, чтобы Нарцисс никогда этого не узнал. Во всяком случае, от Веспасиана.

Собирая сведения о степени преданности как старших, так и младших чинов Второго легиона императору, Вителлий выяснил, что супруга легата, Флавия Домитилла, причастна к заговору, имевшему целью свержение императора.

На какое-то время Вителлий и Веспасиан оказались в зависимости друг от друга. Каждый располагал информацией, гибельной для другого, если она дойдет до ушей Нарцисса, и поэтому обоим было предпочтительнее держать языки за зубами.

Спохватившись, что он уже некоторое время с отсутствующим видом смотрит на подчиненных, Веспасиан торопливо сменил тему, заговорив о непосредственной причине, по которой к нему были вызваны Макрон и Катон.

— Центурион, у меня есть нечто, что должно тебя обрадовать.

Потянувшись к краю стола, Веспасиан взял маленький пакет, завернутый в шелковую ткань, бережно развернул шелк и извлек крученое золотое ожерелье. Мимолетно остановив на нем взгляд, легат поднял украшение, чтобы его можно было лучше рассмотреть в тусклом свете масляных ламп, и спросил:

— Узнаешь эту вещицу, центурион?

Макрон покачал головой:

— Прошу прощения, командир, но…

— Ну что ж, это неудивительно. Когда ты мог видеть эту вещь, тебе, надо думать, было не до побрякушек. У бриттов такое ожерелье является отличительным знаком вождя. Оно принадлежало некоему Тогодумну, к счастью, уже покойному.

Макрон рассмеялся, неожиданно вспомнив, что это ожерелье и впрямь облегало шею огромного бритта, убитого им несколько дней назад.

— Держи!

Веспасиан кинул ожерелье, и Макрон, захваченный врасплох, неловко его поймал.

— Маленький знак благодарности легиона из моей доли трофеев. Ты заслужил его, центурион. Ты завоевал его, так что носи с честью.

— Есть, командир, — ответил Макрон, рассматривая награду.

Переплетающиеся полоски золота поблескивали в колеблющемся свете, и каждая из них причудливыми завитками обвивала большой, сверкающий, как омытая кровью звезда, рубин. Макрон прикинул вес ожерелья, и, когда произвел в уме приблизительный подсчет его стоимости, глаза центуриона расширились.

— Командир. Я не знаю, как мне благодарить…

Веспасиан отмахнулся:

— Ну и не надо. Как я сказал, ты его заслужил. Что касается тебя, оптион, мне нечего предложить тебе, кроме моей благодарности.

Катон покраснел, его губы дрогнули от обиды, и легат едва не расхохотался.

— Правда, юноша, у меня для тебя ничего ценного нет. Но кое у кого есть. Или, правильнее сказать, было.

— Командир?

— Ты в курсе, что главный центурион Бестия скончался от ран?

— Так точно, командир.

— Прошлой ночью, еще оставаясь в сознании, он при свидетелях захотел огласить свое устное завещание. И попросил меня быть его душеприказчиком.

— Устное завещание?

Катон решительно не понимал, какое отношение к нему может иметь последнее волеизъявление ветерана.

— В присутствии свидетелей любой солдат может дать устное распоряжение относительно того, как распределить принадлежащее ему имущество после его кончины. Это скорее традиция, но соблюдается она столь же неукоснительно, как и писаные законы. Похоже, Бестия хотел, чтобы ты унаследовал кое-что из его вещей.

— Бестия? — воскликнул Катон, как громом пораженный. — Бестия пожелал сделать меня своим наследником? Но почему? Он и вида-то моего просто на дух не выносил.

— Бестия сказал, что видел, как ты дрался. Как ветеран, без доспехов, в одном шлеме и со щитом. Действовал именно так, как он тебя обучал. Признал, что заблуждался на твой счет. Считал тебя глупцом и трусом, а оказалось, что и то и другое неверно. Он сказал, что таким учеником, как ты, можно гордиться, и хотел, чтобы ты об этом узнал.

— Он так и сказал, командир?

— Именно так, сынок.

Катон открыл рот, но не нашел нужных слов. Все это казалось невозможным, абсурдным. Получалось, что он, Катон, со всем его воспитанием и образованием, ничего не смыслит в людях, раз уж все время считал бессердечным, злобным тупицей умного и справедливого человека.

— А что он оставил мне, командир? — выдавил наконец из себя юноша.

— Сам узнаешь, сынок, — ответил Веспасиан. — Тело Бестии еще в лазаретной палатке, со всем, что было при нем. Лекарский помощник знает, что тебе отдать. На рассвете мы предадим покойного огню. Вы свободны.

ГЛАВА 4

Выйдя от легата, Катон, меньше всего на свете ожидавший оказаться наследником Бестии, присвистнул от изумления, в то время как центурион был полностью поглощен тем, что вертел в руках и разглядывал драгоценное ожерелье. Они молча направились к лазаретной палатке, и лишь на подходе к ней Макрон наконец поднял глаза на своего долговязого оптиона.

— Что ж. Интересно, что оставил тебе Бестия.

— Не имею ни малейшего представления, командир, — смущенно прочистив горло, пробормотал Катон.

— Ясное дело, что не имеешь. Я и сам в жизни бы не подумал, что старина Бестия способен на такой жест. Вроде бы уж он-то всегда был на виду, весь как на ладони, но сколько я ни служу под орлами, ни разу не слышал, чтобы он расчувствовался. Видать, парень, ты произвел на него сильное впечатление.

— Наверное, так, командир. Но мне трудно в это поверить.

Макрон задумался, и покачал головой:

— Знаешь, мне тоже. Не сочти за обиду, но ты никак не соответствуешь его представлениям о настоящем солдате. Честно признаюсь, я и сам-то далеко не сразу сообразил, что ты не просто долговязый дуралей с головой, забитой ерундой, вычитанной в разных книжках. Хоть ты лопни, но вид у тебя не солдатский.

— Так точно, командир, — хмуро отозвался юноша. — Но я приложу все старания, чтобы выглядеть как надо.

— Да не переживай ты, парень. Главное ведь не как выглядеть, а кем быть. А ты заправский убийца, это точно. Я ведь видел тебя в бою.

При слове «убийца» Катон невольно поморщился, ибо в его понимании оно звучало вовсе не хвалебно. «Солдат» — другое дело, это слово, означающее одну из цивилизованных профессий, пусть даже эта профессия требует умения убивать. «Убийца» — это некто звероподобный. Чуждый высоких целей и моральных ценностей. Дикие варвары, живущие в сумраке германских лесов, — вот они прирожденные убийцы. Убивают просто в силу своей кровожадности, этим и объясняются их постоянные междоусобные распри. Впрочем, напомнил себе Катон, внутренние распри в не столь уж далеком прошлом раздирали и Рим, но с установлением императорской власти угроза гражданской войны практически миновала. И теперь римская армия сражается с высоконравственной целью приобщения погруженных во мрак невежества дикарей к ценностям цивилизации.

А что представляют собой эти бритты? Что они за люди? Убийцы или в каком-то смысле тоже солдаты? Из головы у него не шел меченосец, покончивший с собой на ристалище. Этот человек был истинным воином и атаковал с яростью прирожденного убийцы. А акт самоуничтожения указывал на фанатизм — качество, которое казалось Катону пугающим. Пожалуй, это соприкосновение с варварами и их миром должно стать для Катона еще одним подтверждением непреложной правильности и абсолютнейшей превосходности того пути, которым следует Рим. Несмотря на засилье корыстных, циничных политиканов, Рим в конечном счете являлся носителем порядка и прогресса, подлинным маяком для многочисленных народов, прозябающих во мраке варварства и невежества.

— Все переживаешь из-за своего проигрыша? — по-своему истолковал задумчивость юноши Макрон.

— Никак нет, командир. Мне вспомнился тот бритт.

— А вот я его почитай что забыл. Потому как поступил он глупо, тут и рассуждать нечего. Я бы понял его, обрати он свой меч против нас и попытайся прорваться. Но убивать себя — дурь, да и только.

— Тебе видней, командир.

Они дошли до лекарского шатра, отмахнулись от насекомых, вившихся вокруг горевших над входом масляных ламп, и, нырнув под полог, вошли. Сидевший за столом, сбоку от входа, помощник лекаря провел их вглубь, туда, где размещались раненые командиры. Каждому центуриону отводилась пусть небольшая, но отгороженная личная клетушка, с походной койкой, боковым столиком и горшком. Отдернув занавеску, дежурный жестом пригласил их войти, и Макрон с Катоном бочком протиснулись к узкой кровати, на которой покоилось прикрытое полотном тело главного центуриона, встав по обе стороны от нее.

Некоторое время они стояли молча, а потом помощник лекаря обратился к Катону:

— То, что он поручил передать тебе, находится здесь, под кроватью. Я пока ненадолго оставлю вас, а вы уж тут сами разберетесь.

— Спасибо, — тихонько отозвался Катон.

Занавеска снова задернулась, санитар вернулся к своему столу. Было тихо, только где-то внутри палатки слышались слабые стоны да снаружи приглушенно рокотал лагерь.

— Ну что, будешь смотреть или мне взглянуть? — спросил Макрон, невольно понизив голос.

— Прошу прощения?

Макрон большим пальцем указал на главного центуриона.

— Прежде чем старый товарищ обратится в дым, я должен последний раз взглянуть ему в лицо. А ты как?

Катон нервно сглотнул.

— Давай.

Макрон наклонился и осторожно отогнул полотняную простыню, открыв Бестию до обнаженной, густо поросшей седыми волосами груди. Ни тот ни другой никогда не видели главного центуриона иначе как одетым по полной форме, и плотный, вьющийся, напоминающий шерсть волосяной покров на его теле удивил их обоих. Какая-то добрая душа уже прикрыла глаза главного центуриона монетами для уплаты Харону за перевоз через реку Стикс в загробный мир. Рана, ставшая в конечном счете причиной его смерти, была промыта, но даже при этом разрубленное до кости лицо являло собой далеко не самое приятное зрелище.

Макрон присвистнул.

— Надо же, как располосовали. Челюсть, можно сказать, срубили. Удивительно, как он в таком состоянии вообще умудрился хоть что-то сказать легату.

Катон кивнул.

— И все же старый пердун добился большего, чем достигает большинство из нас… да, большинство. Давай взглянем, что он оставил тебе. Мне посмотреть?

— Если хочешь, командир.

— Не откажусь.

Макрон опустился на колени и пошарил под койкой.

— А! Вот оно.

Вставая, центурион вытащил из-под кровати меч в ножнах и небольшую амфору. Передав меч Катону, он вынул из амфоры затычку и осторожно принюхался. На суровом лице солдата расплылась улыбка.

— Кекубанское! — проникновенно произнес Макрон. — Ну, сынок, не знаю, чем ты охмурил Бестию, если он не выпил этот нектар сам, а оставил тебе. Чудеса, да и только! Ты не против, если я…

— Угощайся, командир, — ответил Катон, рассматривая меч в черных, местами потертых, но покрытых строгим до изыска серебряным узором ножнах. Настоящее солдатское оружие, а не какая-нибудь крикливо отделанная безделка, пригодная только для церемоний.

Центурион Макрон облизал губы, поднял амфору и произнес тост:

— За главного центуриона Люция Батиака Бестию, старого служаку, сурового, но справедливого. Хорошего солдата, не опозорившего своих товарищей, свой легион, свой род, свою трибу и Рим.

Судя по тому, как энергично заработал кадык Макрона, когда он приложился к амфоре, честь славному напитку центурион воздал в полной мере. Потом он опустил сосуд, утер губы и сказал:

— Изумительный вкус. Ты только попробуй.

Катон принял протянутую ему амфору, поднял ее, чуть смущаясь театральностью своего жеста, над телом мертвого главного центуриона и возгласил:

— За Бестию.

Макрон был прав. Вино отличалось отменным вкусом, богатым букетом, тонким ароматом, с легким мускусным оттенком и сухим послевкусием. Воистину, изысканный напиток. И пьянящий.

— Дай-ка мне взглянуть на твой меч.

— Да, командир.

Катон протянул меч. Скользнув беглым взглядом по ножнам, Макрон обхватил рукоять из слоновой кости, увенчанную искусно сработанным золотым набалдашником, и извлек хорошо закаленный, отполированный до зеркального блеска клинок. Подняв брови в искреннем восхищении, центурион провел пальцем по режущей кромке. Для преимущественно колющего оружия, каким являлся легионерский гладиус, меч был наточен практически идеально. Центурион взвесил его на руке и пробормотал что-то одобрительное насчет баланса между клинком и головкой эфеса. Этим мечом, в отличие от стандартного оружия, выдававшегося легионерам со складов, можно было орудовать, не напрягая кисть. И уж конечно, произвели его не римские мастера. Такой меч мог появиться на свет только в одной из тех прославленных галльских кузниц, где из поколения в поколение ковали лучшие в мире клинки. Интересно, как он оказался у Бестии?

И тут и центурион, и юноша приметили под гардой меча какую-то надпись. Выполненную, как понял Катон, на греческом языке.

— Что тут говорится?

Катон взял меч и мысленно перевел: «От Германика Л. Батиаку, его Патрокл». Вдоль хребта его пробежал холодок изумления, и он непроизвольно посмотрел вниз, на обезображенное страшной раной лицо главного центуриона. Неужели этот человек был когда-то в юности привлекательным? Настолько привлекательным, что снискал привязанность и любовь великого полководца Германика… В это было трудно поверить. Катон знал Бестию лишь как грубого, жесткого ревнителя дисциплины. Но кто знает, какие тайны хранит в себе до кончины своей человек? Некоторые из них покойный так и уносит с собой в подземный мир, но с иных опадают покровы.

— Ну? — нетерпеливо спросил Макрон. — Что там говорится?

Зная о нетерпимости своего центуриона к однополой любви, Катон быстро сообразил, что ответить:

— Это подарок Германика за отменную службу.

— Германика? Того самого Германика?

— Полагаю, да, командир. Других пояснений здесь нет.

— Я и не представлял себе, что у старины были такие хорошие связи. Это заслуживает еще одного тоста.

Катон нехотя вручил Макрону амфору и поморщился, когда тот основательно из нее отхлебнул. К юноше сосуд вернулся изрядно полегчавшим, и он, желая спасти хотя бы толику унаследованного нектара от исчезновения в бездонной утробе центуриона, снова провозгласил тост за Бестию и выпил столько, сколько мог вместить за один раз.

Макрон рыгнул.

— Д-да, такие прекрасные клинки просто так не раздают. Должно быть, наш Бестия совершил настоящий подвиг. Надо же, меч от Германика. От самого Германика! Это тебе не пустяк!

— Так точно, командир, — тихо согласился Катон.

— Береги это клинок, парень. Ему цены нет.

— Буду беречь, командир.

В духоте шатра Катона начало развозить, и ему неожиданно захотелось на свежий воздух.

— Думаю, командир, теперь нам следует его оставить. Пусть спит спокойно.

— Он мертв, Катон. Он не спит.

— Фигура речи. В общем, мне вроде бы не по себе, командир. Мне нужно наружу.

— Мне тоже.

Макрон прикрыл лицо Бестии полотняной простыней и следом за своим оптионом выбрался из шатра. Дождь прекратился, и, когда облака стали рассеиваться, во влажной еще атмосфере тускло замерцали звезды. Катон набрал полные легкие воздуха. Вино шумело в его голове, и он опасался, что основательно перебрал.

— Давай вернемся в нашу палатку и добьем эту амфору, — добродушно предложил Макрон. — Это наш долг перед стариной Бестией.

— Правда? — вяло отозвался Катон.

— Ну конечно. Старая армейская традиция. Так мы поминаем наших товарищей.

— Традиция?

— Ну да, традиция, — улыбнулся Макрон. — Пошли-пошли.

Крепко сжимая меч в ножнах и с неохотой доверив амфору командиру, Катон нетвердым шагом поплелся за ним — обратно, к ровным рядам палаток родной центурии.

На рассвете следующего утра, когда подожгли погребальный костер, центурион и оптион шестой центурии четвертой когорты созерцали церемонию проводов Бестии словно через туман. Чтобы почтить переход заслуженного командира в мир иной, весь Второй легион выстроили вокруг костра неполным квадратом. Там, где квадрат размыкался, стояли легат, префект лагеря, трибуны и остальные старшие командиры. Веспасиан предусмотрительно разместил элиту Второго с наветренной стороны от огня, так что густой, маслянистый, напитанный смрадом горящего мяса дым стало сносить к рядам стоявших по стойке «смирно» легионеров. Люди вокруг Катона с Макроном зашлись в кашле, а спустя несколько мгновений желудок юноши не выдержал и его вывернуло на траву.

Макрон вздохнул. Походило на то, что Бестия обладал способностью доставать своих подчиненных даже из царства теней.

ГЛАВА 5

— Боюсь, уважаемые, тот холм создаст нам проблему.

Полководец указал жезлом на ту сторону реки, и взгляды всех старших командиров проследовали за его рукой. Помимо четырех командиров легионов окружение Плавта составляло множество облаченных в алые плащи офицеров его штаба. Приглядываясь к своему брату Сабину, горделиво носившему почетный чин префекта кавалерии, Веспасиан мысленно посмеивался над его вычурным раззолоченным нагрудником, годным более для парада, чем для боя. Впрочем, по части обилия и вычурности золотых украшений с Сабином успешно соперничал Админий, британский вождь, не поладивший со своим братцем Каратаком и прибившийся к римской армии в качестве проводника и посредника на переговорах с туземцами. Победа Рима сулила ему возвращение земель и титула, и хотя в этом случае он уже не остался бы суверенным правителем, необходимость поступиться независимостью ради власти его, похоже, не смущала. Веспасиан не испытывал к предателю своего народа никаких чувств, кроме презрения, а потому быстро перевел взгляд с бритта на реку.

Дальний берег поднимался к тянувшемуся вдоль реки невысокому кряжу, гребень которого варвары наспех укрепили. Работы продолжались и сейчас: римляне могли видеть крохотные фигурки людей, трудившихся над завершением начатого. Перед предполагаемым местом переправы врагов бритты успели выкопать основательный ров; выбранную из него землю насыпали на тот же гребень позади, увеличивая высоту оборонительного вала. На вершине его вбивали частокол, а по обе стороны защитной линии, там, где гряда сбегала в топи болот, были возведены усиленные дополнительные укрепления.

— Вы, должно быть, заметили, что уровень реки на этом отрезке колеблется вместе с приливами, — продолжил Плавт. — И если вы присмотритесь повнимательнее к противоположному берегу, то увидите, что Каратак уже пытается использовать ее русло, чтобы помешать нашей переправе. Насколько трудно будет преодолеть эту преграду, зависит от уровня поды. Трибун Вителлий, что намечается: подъем или спад?

Вопрос явно застал недавно прикомандированного к штабу Плавта трибуна Второго легиона врасплох, и Веспасиан злорадно улыбнулся. Служба при штабе, на виду, разумеется, открывала прекрасные возможности для карьеры, но, с другой стороны, и допущенные оплошности были здесь тоже очень заметны. На какой-то момент показалось, что трибун попытается блефовать, однако Вителлию достало ума не рисковать, хотя он и попытался загладить свою неосведомленность.

— Я выясню, командир.

— «Я выясню, командир» — это то же, что «я не знаю, командир»? — сухо осведомился Плавт.

— Так точно, командир.

— Тогда выясни это немедленно, — приказал Плавт. — И отныне запомни, что тебе по должности полагается знать такие вещи. В будущем я никаких отговорок не приму. Это понятно?

— Так точно, командир, — отчеканил Вителлий, отсалютовал и спешно покинул сцену.

— В последнее время от моего штаба невозможно добиться проку, — пробормотал Плавт.

— Так и есть, командир.

Легаты обменялись понимающими улыбками. Трудно было предположить, что какой-либо штабной офицер окажется осведомленным относительно водного режима впервые увиденной им реки. С другой стороны, если не загружать этих расфуфыренных малых задачами, имеющими хоть какое-то отношение к ходу кампании, непонятно, зачем они нужны вообще. Вот и получалось, что при всех преимуществах штабной службы всем заполучившим тепленькие местечки приходилось порой сносить и не совсем заслуженные упреки.

Напрягая глаза, Веспасиан смог разглядеть над водой лишь зловещие кончики вбитых в дно кольев. Не то чтобы непреодолимых, но вполне способных поранить пехотинца или вывести из строя лошадь. Это означало, что переправляться придется медленно, осторожно, задерживаясь перед ловушками, а поскольку обороняющиеся будут осыпать наступающих камнями, стрелами и дротиками, любое промедление встанет римлянам в множество жизней. А ведь помимо водной преграды им предстоит форсировать еще ров и земляной вал.

— Мы могли бы прикрыть штурм метательными машинами, — предложил Веспасиан. — Камнеметы снесут частокол, а стрелометы отобьют у варваров охоту высовываться из-за вала.

Плавт кивнул.

— Я думал об этом. Но префект механиков утверждает, что расстояние слишком велико. С нашего берега врага можно достать только самыми легкими метательными снарядами, а они не причинят ему требуемого ущерба. Боюсь, от лобового штурма нам придется отказаться. Иначе к тому времени, когда мы успеем переправить на тот берег тяжелые машины, наши потери будут неоправданно велики. Кроме того, фронт здесь слишком узок, что позволяет использовать единовременно лишь малую часть имеющейся у нас артиллерии. А парни, прорвавшиеся на тот берег, ко рву, окажутся под обстрелом с трех сторон. Нет, напролом не пройти. Нужно что-то придумать.

— А обязательно ли нам переправляться здесь? — спросил Сабин. — Не лучше ли пройти маршем вдоль реки — чуть повыше и найти для переправы более безопасное место?

— Нет, — терпеливо ответил командующий. — Если мы направимся вверх по реке, Каратак сможет отследить наше передвижение и будет поджидать нас на том берегу, где бы мы ни задумали остановиться. Время будет потеряно, а выиграть мы ничего не выиграем. А когда наконец переберемся на ту сторону, Каратак просто отведет своих варваров за Тамесис — и все повторится снова. Между тем время на его стороне, а не на нашей. Каждый выигранный им день уменьшает наши шансы на захват Камулодунума до наступления осени. А пока не падет Камулодунум, мы не только не сможем развалить союз противостоящих нам племен, но и рискуем теми, что не прочь к нам присоединиться, а также теми, что пока сохраняют нейтралитет. Мы должны сразиться с Каратаком здесь и сейчас.

— Да, командир, — пробормотал вполголоса Сабин. Он старался не подавать виду, но явно был задет тем, что ему, префекту, прочли нотацию, словно совсем зеленому трибуну.

Плавт повернулся и, обращаясь к собравшимся командирам, сказал:

— Прошу высказываться. Я готов выслушать любые разумные предложения.

Легат Девятого легиона задумчиво перевел взгляд за реку. Хосидий Гета был одним из немногих патрициев, которые, сделав себе имя на военной службе, не переметнулись в политику, а прочно связали свою карьеру и судьбу с армией. Он служил со своим легионом еще на Данубе и имел богатый опыт форсирования водных преград.

— Если позволишь, командир, — обратился он к командующему.

— Слушаю тебя внимательно, Гета.

— Позиции, и наши, и противника, таковы, что прямо-таки наталкивают на мысль о фланговом маневре. А лучше о двух. Предлагаю, пока наши основные силы остаются здесь, всячески демонстрируя намерение лезть напролом, перебросить часть войск на тот берег ниже по течению. Под прикрытием стрельбы с каких-нибудь посудин. Если, конечно, глубина там достаточна, чтобы эти посудины прошли.

— Мы могли бы пустить в обход вспомогательные формирования батавов, — предложил Веспасиан, тем самым удостоившись раздраженного взгляда Геты.

— Я как раз это и собирался сказать, — с холодком в голосе промолвил легат Девятого легиона. — Они хорошо подготовлены к такого рода операциям, умеют, например, плавать в полном вооружении. Если нам удастся перебросить их на ту сторону без существенного противодействия, можно будет обрушиться на позиции бриттов с фланга… например, вон оттуда.

— Ты говорил о двойном маневре, — напомнил Плавт.

— Так точно, командир. Пока батавы будут переправляться, второй отряд может подняться вверх по течению и поискать брод. А как найдет, перейти реку и обойти противника с другого фланга.

Плавт кивнул.

— Мысль верная. А если правильно рассчитать время, мы ударим с трех направлений почти одновременно. Стремительно и неотразимо.

— Уверен, командир, — заявил Гета, — варвары не ожидают такой атаки и не смогут ее отразить. При этом нам вовсе не обязательно посылать в обход со вторым отрядом так уж много людей. Тут главным явится не численность, а внезапность, что будет последним сюрпризом, с которым Каратаку не справиться. Захватим его врасплох, и победа будет за нами. Внезапные удары с трех направлений он не сумеет отбить. Для этого нужна хорошо организованная, дисциплинированная и обученная армия, а его варвары, как ты сам знаешь, хотя и храбры и славно владеют оружием, но до регулярного войска им далеко. Конечно, риск существует. Если любой из наших отрядов в силу каких-то причин окажется с противником один на один, без поддержки, это будет чревато потерями… и большими.

Тут у Веспасиана по загривку пробежал холодок — вот он, долгожданный шанс. И для него, и для Второго легиона. Если Второй сможет сыграть в этом сражении решающую роль, парнями овладеет прежнее воодушевление. Попавший недавно в устроенную Тогодумном засаду Второй легион, несмотря на то что эта засада и обернулась для варваров поражением, потерял столько людей, что это не могло не повлечь за собой ослабления боевого духа легионеров. Успешная атака, завершенная безжалостным разгромом противника, еще могла спасти положение, восстановив репутацию и легиона, и его командира. Но готовы ли к этому легионеры? Плавт все кивал, обдумывая предложение Геты.

— Да, ты прав, разделять войска рискованно, но вряд ли кто-нибудь предложит мне способ форсировать эту реку без риска. Итак, твой план принят. Осталось определить диспозицию подразделений. Очевидно, что обход с правого фланга будет поручен батавам, — он слегка кивнул в сторону Веспасиана, — тут и говорить нечего. Фронтальное наступление поведет Девятый.

Сейчас или никогда, понял Веспасиан. Пора вернуть славу Второму. Он шагнул вперед и прокашлялся.

— Да, Веспасиан? — Плавт посмотрел на него. — Ты хочешь что-то добавить?

— Командир, я прошу оказать мне честь возглавить обход с левого фланга.

Плавт сложил руки и склонил голову набок, обдумывая просьбу легата.

— Ты правда считаешь, что Второй с этим справится? — спросил он после некоторого молчания. — Численность твоего легиона неполная, да и люди твои, боюсь, не больно обрадуются, если после недавних событий снова окажутся на самом жарком участке.

Веспасиан покраснел.

— Прошу прощения, командир, но тут я с тобой не согласен. И говорю не только от своего имени, но и от имени всего легиона.

— Честно тебе признаюсь, Веспасиан, еще несколько мгновений назад мне и в голову не приходило, что это задание можно доверить Второму. Я думал придержать тебя в резерве, а в обход пустить свежее подразделение, и пока этот вариант кажется мне более удачным. Не вижу причин от него отказаться. А ты?

Веспасиан понял, что если он не сумеет быстро найти доводов, почему левый обход должен осуществить именно Второй легион, то ему до конца службы придется тянуть лямку с клеймом человека, чья пригодность к командованию весьма сомнительна. А если легионеры почувствуют, что им не доверяют и поэтому отстраняют от активного участия в ходе кампании (а следовательно, и в дележе добычи), восстановить дух и репутацию Второго в обозримый период будет уже невозможно. А ведь эта репутация добывалась годами и зиждется на крови тысяч товарищей, бесстрашно шедших в бой под осененным славой орлом. Нет, если всему этому конец, то и ему лично незачем жить. И значит, чтобы продлить свою жизнь, ему, Веспасиану, следует проявить всю возможную твердость.

— А я, командир, их вижу. Видимо, тебя неверно информировали о крепости боевого духа моих солдат.

Это заявление одновременно было и уколом в адрес Вителлия, ибо источником сведений о плачевном состоянии легиона, несомненно, являлся лишь он.

— Мои люди не просто готовы к драке, они мечтают о ней. Мы должны поквитаться с варварами за павших товарищей.

— Достаточно! — прервал его Плавт. — Ты думаешь, что риторика возьмет верх над разумом? Это передовая, а не римский форум. Я попросил бы тебя назвать более основательную причину, по которой я мог бы тебе уступить.

— Хорошо, командир. Тогда я перейду прямо к делу.

— Пожалуйста.

— Второй легион недоукомплектован. Но для этого обходного маневра, как только что сказал Гета, полноценно укомплектованный легион и не нужен. Говорилось и о риске… но не лучше ли тебе рискнуть потрепанным, недоукомплектованным подразделением, а не свежим и полноценным? — Веспасиан вперил в своего командира испытующий взгляд. — Рискну предположить, что мы заинтересованы в большей сохранности свежих подразделений на тот случай, если разгром не будет полным и нам придется сразиться с Каратаком еще раз. В таких обстоятельствах разумнее поставить на опасный участок не самое сильное подразделение. Если оно добьется успеха, выиграют все, а нет — невелика потеря.

В отличие от предшествовавших доводов эти циничные рассуждения заслужили одобрительный кивок Плавта. Такова была суровая практика войн, и столь опытный полководец, как он, прекрасно это осознавал.

— Очень хорошо, Веспасиан. Ты меня убедил. Твое предложение принято.

Веспасиан склонил голову в знак благодарности, а сердце ого сжалось. И от радости, ибо он сумел-таки настоять на своем, и от тревоги за своих людей, которых он только что, не поинтересовавшись их мнением, обрек на участие в опаснейшей операции. Покривив при этом душой, поручившись, что они якобы спят и грезят о драке. На самом деле легат прекрасно отдавал себе отчет, что многие из его подчиненных, узнав, что их ждет, будут крыть его на все корки. Но ведь солдаты всегда ворчат, дай им только повод. Они сами не понимают, что сейчас им просто необходимо ринуться в битву. Ринуться и одержать верх, ибо бездействие в рамках депрессии и не уверенности в себе губительно и для легиона, и… для карьеры его командира. В конце концов (легат был в этом уверен), поворчав и посетовав, легионеры проникнутся чувством ответственности и оправдают оказанное доверие.

— Слушайте приказ, — промолвил Плавт официальным тоном. — Второму легиону предписывается завтра на рассвете выступить вверх по течению реки, найти подходящее место и, переправившись на другой берег, двинуться назад, вниз по течению, избегая соприкосновения с противником. По приближении к его флангу вы затаитесь, а когда штабные трубы подадут сигнал, обрушитесь на варваров. Все ясно?

— Так точно, командир.

— Ударь по ним посильнее, Веспасиан. Как можно сильнее.

— Будет исполнено, командир.

— Письменный приказ тебе доставят чуть позже. А сейчас отправляйся к своим людям и готовь легион к маршу. Я хочу, чтобы ты выступил еще до зари. Свободен.

Веспасиан отдал честь генералу, кивнул на прощание Сабину и уже стал пробиваться сквозь толпу штабных к коновязи, когда показался запыхавшийся Вителлий.

— Командир! Командир!

— Что случилось? — в тревоге обернулся к нему Плавт. — Трибун?

Вителлий вытянулся, набрал воздуха и доложил:

— Вода поднимается. Я выяснил это у наших разведчиков, там, внизу.

Генерал римской армии Авл Плавт некоторое время смотрел на него молча, а потом, пробормотав что-то вроде благодарности за интересные сведения, отвернулся. Чтобы еще раз оглядеть защитные сооружения противника и заодно, кажется, скрыть выражение своего лица.

ГЛАВА 6

Тени удлинялись, а Катон стоял неподвижно, прислонившись к древесному стволу. Его тускло-коричневый плащ смягчал соприкосновение с шершавой корой. В левой руке он держал позаимствованный со склада тугой охотничий лук; тяжелая зазубренная стрела была наложена на тетиву. Не так давно он обнаружил пересекавший тропу след и, двигаясь по следу, вышел к этой прогалине. Дальше, за ней, поблескивала, искрясь в лучах закатного солнца, река. Хорошо, что у него, городского паренька, хватило ума перед тем, как отправиться в лес, спросить совета у Пиракса, ветерана, привычного добывать пропитание в походных условиях. Здешняя территория была очищена от врага и опоясана походными лагерями Плавта, поэтому молодой оптион счел ее достаточно безопасной, чтобы попытать счастья в охоте. Если повезет, солдаты получат на ужин не опостылевшую солонину, а свежее мясо и пойдут в бой в куда лучшем настроении.

Когда шестой центурии объявили о предстоящем наступлении, Макрон смачно выругался. По его разумению, сейчас, когда их ряды основательно поредели, последнее, что им требовалось, так это рискованные фланговые маневры. Но делать было нечего, и, вернувшись в свою палатку, он и Катон стали готовиться к утреннему походу.

— Возьми на заметку, — инструктировал Макрон своего оптиона. — Всю лишнюю поклажу ребята должны оставить здесь. Не исключено, что через реку придется переправляться вплавь, и тут важно не тащить с собой ничего сверх самого необходимого. А вот к числу этого необходимого относится хорошая, крепкая веревка. Сходи на склад и возьми локтей триста. Этого должно хватить для переправы, если мы найдем брод.

Катон поднял глаза от таблички для записей.

— А что, если там нет никакого брода? Что мы тогда будем делать?

— Тут-то и начнется самое веселье, — проворчал Макрон. — Если мы не найдем брод к полудню, нам прикажут перебираться вплавь. Придется раздеться до туник, а снаряжение переправлять на надутых воздухом пузырях.

Катон промолчал, и Макрон через некоторое время сказал:

— Прости, парень, я чуть не забыл, что ты с водой не в ладах. Не бойся, главное, если дело дойдет-таки до плавания, держись рядом со мной. Я присмотрю, чтобы ты добрался до того берега.

— Спасибо, командир.

— Только уж на будущее, будь добр, при первой возможности выучись плавать. А то ведь это смех, да и только.

Катон кивнул, не поднимая головы от стыда.

— Итак, на чем мы остановились?

— На плавательных пузырях, командир.

— Ну да. Будем надеяться, что они нам не понадобятся. Лучше бы найти брод, а то мне как-то не с руки атаковать бриттов без доспехов, когда от их стрел и мечей меня будет прикрывать одна лишь туника.

Катон всей душой с ним согласился.

Теперь солнце почти совсем снизилось над западным горизонтом, и Катон снова посмотрел на реку, которая казалась еще шире, чем раньше. При мысли о возможной перспективе преодолевать ее вплавь юноша поежился, поскольку едва-едва мог держаться на воде.

Неожиданно он боковым зрением поймал какое-то движение и, сохраняя неподвижность, осторожно повернул голову. На поляну, менее чем в двадцати локтях от того места, где стоял оптион, выбрался заяц. Зверек, принюхиваясь, поднялся на задние лапы. Его силуэт четко вырисовывался на фоне отдаленного свечения предзакатного солнца, делая грызуна заманчивой мишенью. Конечно, одним зайцем шестую центурию не накормишь, но лучше что-то, чем ничего. Медленно, стараясь не делать резких движений, Катон стал поднимать охотничий лук, но тут зайца спугнуло что-то другое. Поджав уши, серый трусишка нырнул в подлесок, а на дальнем конце прогалины, там, где к ней подходила тропа, появился олень. Куда более желанная добыча… да и мишень тоже. Столь крупная, что с двадцати шагов в нее трудно не угодить, не колеблясь, юноша прицелился и выстрелил. Тетива загудела, олень от неожиданности замер, и стрела, прочертив воздух, с чмокающим звуком вонзилась ему в шею.

Раненое животное упало, разбрызгивая по траве кровь, однако, когда Катон, торопливо накладывая на тетиву вторую стрелу, устремился к добыче, олень, почуяв опасность, сумел-таки подняться на ноги и, унося засевшее в шее тонкое древко с зазубренным наконечником, прыжками понесся к реке. Катон припустил за ним по заросшей, заваленной валежником тропе, то спотыкаясь и отставая, то почти нагоняя оленя, когда спотыкался тот. Но ему не удалось перехватить добычу, прежде чем олень, сбежав к берегу, бросился в воду, вспенимся гладкий поток и разбрасывая во все стороны тучи искрящихся в солнечном свете брызг.

Катон, почти нагнавший животное, резко остановился у кромки воды. Здесь, вблизи, река выглядела еще более широкой, полноводной и опасной, чем издали. Досадуя, что добыча все еще может от него ускользнуть или ее вообще утащит течением, юноша вскинул лук и, теперь уже с тридцати шагов, пустил вторую стрелу. Она угодила в крестец, отчего у оленя отказали задние ноги. Не теряя времени, Катон бросил лук на траву, выхватил кинжал и, взметая брызги, устремился по мелководью к добыче, благо дно здесь покрывала прочная галька, а глубина возле берега составляла не больше локтя. Раненый олень отчаянно бился, пытаясь привстать на передние ноги и окрашивая воду кровью. Приблизившись, Катон, чтобы не угодить под отчаянно молотившие воздух копыта, остановился и, обогнув оленя, зашел спереди. Когда его тень упала на морду животного, олень в ужасе застыл, и юноша, воспользовавшись этим, вонзил кинжал ему в горло.

Последовала непродолжительная агония, и животное затихло. А вот охотника била нервная дрожь, вызванная как перевозбуждением, так и отчасти жалостью к убитому лесному красавцу. Оказалось, что, убивая людей, чувствуешь себя по-другому. Совсем по-другому. Правда, не очень-то ясно, почему убийство животного так остро переживается им. Наверное, попросту с непривычки. Нет, ему, конечно, случалось свернуть голову курице, но он еще никогда не охотился, а тут этакая туша, да еще столько клубящейся в воде кровищи. Того и гляди стошнит.

Он снова посмотрел вниз, себе под ноги. Потом вверх — на берег реки, с которого он сбежал. Потом кинул взгляд за реку — на противоположный берег.

— Интересно…

Оставив оленя, Катон двинулся к дальнему берегу, где на фоне ярко-оранжевого неба отчетливо чернели деревья. Идти было страшновато, ибо весьма нелегко, а тем более в сумраке, определять, какая перед тобой глубина. А глубина эта все возрастала, и течение ускорялось, однако, когда юноша осторожно, шажок за шажком, добрался до середины реки, вода дошла ему только до бедер. Потом поток стал снова мелеть, и очень скоро он уже смотрел на занятый легионами берег реки с противоположного, вражеского.

Пригнувшись, он затаился в сумеречных тенях. Солнце зашло, на вечернем небе проступили звезды, а у реки все было тихо. Не было видно ни часовых, ни патрулей, лишь лесные зверушки шныряли в зарослях, шелестя листвой. Удостоверившись, что его никто не заметил, Катон вернулся к реке, перешел ее вброд и потащил тушу оленя туда, где оставил свой охотничий лук.

На губах юноши играла довольная улыбка. Сегодня шестую центурию ожидал славный ужин, а завтра и у всего легиона появится основание благодарить ее оптиона.

ГЛАВА 7

— Ты уверен, что это то самое место, оптион?

— Так точно, командир.

Веспасиан устремил взгляд за реку, на дальний берег. Рассвет еще не наступил, и очертания деревьев почти сливались с ночным небом. Противоположный берег тонул во мраке, и единственным звуком, доносившимся оттуда через воду, было уханье филина. Позади легата на тропе плотно сгрудилась молчаливая масса настороженных, напряженных легионеров. Ночные марши всегда считались одной из тяжелейших сторон армейской жизни: ни малейшего представления о том, далеко ли ты продвинулся, частые остановки, когда колонна застопоривается или попросту натыкается на другую, а также постоянно гложущий страх наскочить на засаду. Корректировка взаимодействий подразделений в таких обстоятельствах превращалась в фикцию, и потому армейские командиры старались всячески уклониться от маневров во мраке, стремясь приурочить начало движения хотя бы к предрассветному часу. Однако план атаки, разработанный Плавтом и его штабом, требовал, чтобы Второй легион переправился через реку как можно раньше, желательно под покровом ночной темноты.

Когда Веспасиану доложили, что менее чем в двух милях от походного лагеря легиона обнаружен брод, он отнесся к этому скептически, ибо в такую удачу трудно было поверить. Легат подверг юного оптиона основательному допросу, но паренек стоял на своем. Кроме того, этот юноша уже успел неплохо себя зарекомендовать, был на хорошем счету и не слыл болтуном. Вроде бы, его словам можно верить. Однако, с другой стороны, нельзя сбрасывать со счета опасность, что раз уж незнакомый с местностью человек обнаружил этот брод с такой легкостью, то о его существовании, скорее всего, знают и бритты. А если знают, то вполне могут устроить у брода засаду.

«Впрочем, — угрюмо подумал легат, глядя через плечо в сторону редеющей на горизонте мглы, — времени у нас мало, и упускать такую возможность мы не имеем права. Если все обойдется, переправимся здесь, нет — двинемся выше по течению на поиски другого места. Правда, чем дальше придется идти, тем меньше у всех нас останется шансов успешно нанести тройной, задуманный Плавтом удар».

— Центурион!

— Да, командир!

Макрон мигом возник откуда-то из темноты.

— Возьми своих людей, отправляйся за реку и пошарь по тому берегу, на полмили в каждом из направлений. Если не наткнешься на варваров и не обнаружишь ничего подозрительного, пришли ко мне гонца с донесением. Лучше всего Катона, он толково доложит, что там к чему.

— Есть, командир.

— Если у тебя возникнут какие-нибудь опасения или сомнения, не рискуй понапрасну, а отходи назад, за реку. Ясно?

— Так точно, командир.

— И действуй как можно быстрее. Скоро рассвет, и темнота уже не сможет нас укрывать.

Когда шестая центурия, растянувшись гуськом, стала спускаться по тропе в реку, Веспасиан передал по колонне приказ сесть и отдыхать. Людям следовало поберечь силы, очень скоро они им понадобятся. Потом он снова повернулся к реке, глядя, как движется еще плохо различимая темная человеческая масса, и вслушиваясь в казавшийся невероятно громким, способным переполошить всю округу плеск потревоженной ею воды. Напряжение спало, лишь когда Макрон и его люди добрались до противоположного берега и все стихло.

Когда все люди Макрона выбрались из реки, центурион приглушенным голосом принялся отдавать приказы. Центурия разбилась на группы, каждой из которых был выделен для разведки свой сектор. Подтвердив, что задание понятно, легионеры отряд за отрядом стали исчезать среди деревьев.

— Катон, ты со мной, — произнес шепотом Макрон. — Идем.

Бросив последний взгляд на другой берег реки, молчаливый и темный на фоне начинавшего постепенно сереть горизонта, Катон повернулся и осторожно двинулся в лес. Поначалу его слух тревожили звуки, свидетельствующие о движении других групп, — хруст веток, шорох подлеска, скрип снаряжения. Но звуки эти мало-помалу стихали — разведчики, приноровляясь к новым условиям, расходились все дальше и дальше. Катон, очень стараясь не отставать от своего центуриона, не спотыкаться и не производить особого шума, при всем при этом отсчитывал каждый шаг, чтобы точно знать, когда они удалятся от реки на предписанные Веспасианом полмили. Лес, поднимавшийся вверх пологими склонами, казался бесконечным. Потом неожиданно подлесок поредел и деревья расступились, образовав небольшую прогалину. Макрон остановился, пригнулся и подался вперед, напряженно всматриваясь.

Слабый свет, уже пробивавшийся сквозь кроны деревьев, позволил Катону разглядеть кое-какие особенности рощи, в которой они оказались. Поляну обступало кольцо древних корявых дубов, сучья которых унизывали сотни человеческих черепов. Пустые глазницы и ухмылки смерти в своем неестественном множестве окружали находящийся в центре прогалины и сооруженный из тяжелых каменных глыб примитивный алтарь. Что-то темное и расплывчатое пятнало бока валунов. От всего этого веяло таким мраком, что оба римлянина невольно поежились, и вовсе не из-за утреннего холодка.

— Дерьмо! — прошептал Макрон. — Что за место такое… гадкое?

— Не знаю… — тихо отозвался Катон.

Роща тоже казалась почти сверхъестественно тихой. Каким-то образом в ней приглушался даже первый предрассветный щебет птиц. При всей своей приверженности рациональному представлению о мироустройстве Катон не мог не впустить в себя гнетущую атмосферу зловещей дубравы и отделаться от необъяснимого страха. Это место явно не подходило ни римлянам, ни каким-либо другим представителям цивилизованных стран.

— Наверное, все это связано с каким-нибудь варварским культом. Капище друидов… или что-то подобное.

— Друиды! — Тон Макрона выдал его тревогу. — Нам лучше убраться отсюда… да побыстрей.

— Да, командир.

Держась края поляны, Макрон с Катоном осторожно прокрались мимо дубов, увешанных внушающей суеверный страх атрибутикой, и продолжили путь сквозь заросли. Ощутимая волна облегчения омыла их, когда они оставили капище позади. С тех пор как римляне впервые столкнулись с друидами, мрачные легенды об их ужасной магии и кровожадных ритуалах передавались из поколения в поколение. От малейшего мысленного возврата к увиденному и того и другого пробирал холодок. Некоторое время они шли молча, и лишь когда впереди между деревьями показались просветы, Катон подал голос.

— Командир, — прошептал он.

— Да, я тоже вижу. Должно быть, близко вершина.

Дальше они двигались с еще большей осторожностью. Лес быстро редел, пока наконец от него не остались лишь низкорослые, чахлые деревца. Теперь римляне находились на гребне того самого кряжа, который тянулся вдоль реки и на котором, ниже по течению, возвели укрепления бритты. Отсюда хорошо был виден поднимающийся к небу дым лагерных костров обеих армий. На востоке небосклон омывало розоватое свечение, над рекой стелился легкий туман. Местность к западу еще окутывали мрачные тени. Все было тихо, противника поблизости не наблюдалось, и Макрон указал своему оптиону назад, в сторону реки.

— Отправляйся обратно к легату и скажи ему, что все чисто, легион может начать переправу. А я еще немного побуду тут. На всякий случай.

— Есть, командир.

— И обязательно скажи ему, какой здесь рельеф и характер местности. Мы не сможем приблизиться к варварам по гребню — они нас за милю увидят. Придется идти у самого берега, а на кряж поднимемся, уже когда подберемся к ним совсем близко. Все понял? Тогда двигай.

Поскольку уже практически рассвело и все предательские корни и сучья стали видны, спуск занял у Катона куда меньше времени, нежели недавний подъем, даже при том, что назад он двинулся в обход мрачной дубравы друидов. Правда, оказавшись на берегу, юноша чуть не ударился в панику, не обнаружив по ту сторону никаких признаков легиона. Но потом его внимание привлекло легкое движение в кустах чуть выше по течению. Легат помахал ему рукой, и в считаные мгновения Катон уже предстал перед ним с донесением.

— Пробираться вдоль берега? — с сомнением протянул Веспасиан, обозревая заречье. — Но это замедлит нас на подъеме.

— Тут уж ничего не поделаешь, командир. Гребень слишком открыт, а склон, напротив, порос слишком густым лесом.

— Хорошо. Возвращайся к центуриону и передай приказ продолжать разведку, двигаясь впереди основных сил. Таиться, в стычки не ввязываться, обо всем обнаруженном докладывать без промедлений.

— Есть, командир.

Когда легион приступил к переправе, разведывательные группы шестой центурии уже собрались вокруг Макрона и спустились к реке. Как только Катон доставил новые распоряжения легата Второго, Макрон произвел перегруппировку и выслал вперед четвертое отделение во главе со своим оптионом. Катон хорошо сознавал ответственность поручения, ведь теперь он представлял собой уши и глаза целого легиона. От него зависели и успех всей операции, и безопасность товарищей. Если враг прознает о приближении римлян, у него будет уйма времени на то, чтобы подготовить отпор или, хуже того, организовать контратаку. Не забывая о том ни на миг, молодой оптион, напрягая до предела каждое чувство, осторожно крался вдоль берега, мимо которого невозмутимо и плавно скользила река, в то время как солнце поднималось все выше и постепенно наполняло летнее утро светом и теплом. Около часа Катон безостановочно продвигался вперед и задержался лишь возле могучего дерева, росшего когда-то у самой кромки воды и много лет назад рухнувшего всей кроной в реку. Теперь дерево высохло, вода, пенясь, обтекала сухие сучья, а оставшееся на берегу вывороченное корневище почти скрывал лесной молодняк. Вдруг неожиданный всплеск совсем рядом вогнал его в холод. Разведчики тревожно переглянулись, но тут Катон углядел зимородка, облюбовавшего ветку над самой поверхностью речного потока. Чуть было не рассмеявшись (реакция на отпустившее напряжение!), он остолбенел снова, ибо на сей раз примерно в пятидесяти шагах от себя увидел стоявшую у реки лошадь. Наклонив гибкую шею, она пила воду.

Поводья лошади были привязаны к высокому пню, но никаких признаков всадника поблизости не наблюдалось.

ГЛАВА 8

— Передай, чтобы кораблям подали сигнал начать обстрел! — распорядился Плавт.

— Есть, командир, — отчеканил Вителлий и четко повернулся кругом, умело скрыв раздражение.

Служба при штабе оказалась вовсе не той необременительной синекурой, о какой он мечтал. Плавт постоянно находил для него поручения, да и вообще Вителлий всегда словно бы чувствовал на себе его пристальный недоброжелательный взгляд. Однако он не унывал. Пусть старый дурак тешится, мелочными придирками его, Вителлия, не проймешь. Время работает на него, благо его отец входит в ближайшее окружение императора. Ему спешить некуда, до поры до времени он может и потерпеть, потакая блажным вывертам старого солдафона.

По убеждению Вителлия, игра стоила свеч, ибо втайне он вынашивал планы настолько дерзкие, что порой у него и у самого захватывало от них дух. Но в конце концов, если уж Клавдий сумел стать императором, значит, им может стать и любой человек, обладающий необходимой выдержкой и силой воли. Тут главное — не зарываться, не спешить и не действовать напрямик, пока на успех нет гарантий. Все, что сейчас требуется, — это осторожно и исподволь ослаблять позиции правящей династии.

Легко сбегая по склону к походному штабу, Вителлий еще издали помахал рукой собравшимся там трубачам. Те подняли свои инструменты и поспешили построиться. Регламент сигналов был тщательно разработан заранее, и как только трибун передал трубачам приказ легата, пение труб разорвало воздух над головами штабных писцов.

Сначала вверх взмыло условленное обозначение подразделения, потом был дан в заранее оговоренной форме приказ о начале действий определенного рода. Внизу на водной глади реки лениво покачивались четыре триремы, стоявшие на якорях одним бортом к укреплениям бриттов. На глазах Вителлия первое судно подтвердило получение сигнала поднятием вымпела, и крохотные фигурки забегали вокруг прикрепленных к палубе катапульт. К небу потянулись струйки дыма из позаимствованных накануне у сухопутных войск переносных жаровен. Поначалу префект флота категорически отказывался метать с кораблей зажигательные снаряды, ибо это было сопряжено со слишком большим риском запалить собственные суда. Однако командующий настоял на своем — оборонительные сооружения противника, чтобы обеспечить наступление пехоты, необходимо сжечь. Конечно, риск имеется, но ведь флот не находится в открытом море. Это там в случае пожара на борту деваться некуда, а здесь моряки попросту сойдут на берег под защиту пехоты.

— А галерные рабы? — спросил префект флота.

— А что рабы?

— Они прикованы цепями к своим скамейкам, — терпеливо пояснил префект. — Если возникнет пожар, вряд ли им удастся оттуда выбраться.

— Тут ты прав, — согласился командующий. — Однако посмотри на свои перспективы в более приятном ракурсе. Когда мы расколошматим ораву засевших на том берегу варваров, я обещаю, что ты первый получишь самых крепких пленников, чтобы восполнить свои потери. Ну что, согласен?

Префект обдумал это предложение и в конце концов кивнул. Свежие рабы-гребцы — это как раз то, что может очень порадовать капитанов его кораблей. Если у них к тому времени останутся корабли.

— Вот и хорошо, — поспешил закрепить договор Плавт. — А сейчас позаботься о том, чтобы поутру флот был готов метать зажигательные снаряды.

Вспомнив этот эпизод, Вителлий, уже возвращавшийся наверх, к наблюдательному посту командующего, усмехнулся.

Как только позади взошло солнце, корабельные катапульты послали в направлении укреплений первую партию дымившихся налету горшков, наполненных горящим маслом. Горшки разбивались о варварские укрепления, разбрасывая вокруг огненные брызги. Огонь растекался по бревенчатому частоколу, а чтобы отбить у варваров охоту тушить пожар, другие метательные машины осыпали его дождем тяжелых железных стрел.

Вителлий видел подобное не впервые, так что он знал, сколь эффективной и смертоносной может быть заградительная стрельба с военных судов. А вот бритты, не сталкивавшиеся доселе с римским военным флотом, этого не знали, а потому, когда их частокол в одном месте весело заполыхал, толпа туземцев, выскочив из-за земляного вала, бросилась к месту возгорания. Одни стали засыпать огонь землей, другие, выстроившись в цепочку, черпали ведрами в реке воду. Однако, прежде чем эта цепочка успела как следует заработать, корабельные стрелометы нацелились на нее. В считаные мгновения земля у реки покрылась трупами, а немногие уцелевшие удирали со всех ног обратно за вал. Их товарищи с лопатами не преминули поступить так же.

— Вряд ли у них найдутся еще желающие тушить пожары, — с улыбкой промолвил Вителлий, подходя к командующему.

— Только в том случае, если у них совсем нет мозгов, — согласился Плавт и перевел взгляд направо, туда, где серебристая лента реки делала изгиб и исчезала между крутыми, высокими берегами. Там, за четыре мили отсюда, уже должны были переправляться вплавь батавские когорты, смешанные подразделения, включавшие в себя и пехоту, и конницу.

Батавам, набранным из недавно покоренных племен в низовьях Рейна, как и всем такого сорта солдатам, поручались вспомогательные задачи, например дразнить и изводить врага, отвлекая его на себя до тех пор, пока регулярные легионы не смогут сблизиться с ним для нанесения сокрушительного удара. Если повезет, они доберутся до дальнего берега и построятся, прежде чем разведчики врага успеют сообщить о них своим вождям, а те бросят своих людей им навстречу. Плавт не сомневался в том, что Каратак разместил вдоль берега, на несколько миль и левее, и правее, своих наблюдателей, однако рассчитывал, что варвары, при их низкой организованности и дисциплине, вряд ли сумеют быстро и слаженно отреагировать на атаки с нескольких направлений.

Как только ниже по течению что-либо затеется, будет подан сигнал к фронтальной атаке. Прямо под Плавтом, у подножия сбегавшего к броду холма, неподвижно и молча, сплоченными рядами стояли дожидавшиеся приказа о штурме вражеских позиций солдаты Девятого легиона. Ему было хорошо знакомо ощущение холодного сосущего страха под ложечкой, перед атакой охватывавшего чуть ли не каждого из бойцов. В молодости Плавту не раз доводилось испытывать этот страх, и теперь он благодарил богов за то, что те дали ему дослужиться до командующего армией. Разумеется, должность командующего была сопряжена с другими страхами и тревогами, но, по крайней мере, избавляла от физического ужаса перед рукопашной схваткой.

Скользнув взглядом налево, вверх по реке, он вперил взгляд в поросшие мрачным лесом отроги. Под ними вода если и серебрилась, то проблесками. Где-то там находился продвигавшийся к вражескому флангу Второй легион. Но с наблюдательного пункта никаких признаков этого продвижения пока что не замечалось.

Плавт нахмурился.

Если Веспасиан сумеет в соответствии с планом расчетливо и ко времени вывести своих людей на условленную позицию, победа над Каратаком, считай, у римлян в кармане. Но ежели его что-то задержит, бритты наверняка отобьют фронтальный натиск Девятого, батавы же, оказавшиеся без поддержки на вражеском берегу, будут изрублены в куски.

Судьба сражения зависела от Веспасиана.

ГЛАВА 9

Вокруг погруженной в воду морды животного расходилась легкая рябь. Лошадка была маленькая, но крепкая и, судя по лоснящимся бокам, хорошо ухоженная. Спину ее покрывала схваченная ремнями плотная шерстяная попона, над которой виднелся ободок притороченного с другого бока щита.

Обернувшись к своим людям, Катон жестом велел им затаиться, а сам с осторожностью привстал, выставив над огромным стволом одну голову, и, затаив дыхание, словно оно могло его выдать, принялся тщательно изучать обстановку. На виду никого не было, и юноша мысленно выругался. Лошадь не могла сама себя привязать, раз она здесь, должен быть рядом и всадник. Он где-то поблизости, не иначе.

Катон поплотнее обхватил древко своего метательного копья.

Тут в нескольких локтях от него кто-то кашлянул, и прежде чем встрепенувшийся Катон успел отреагировать, за стволом что-то зашевелилось и на ноги медленно поднялся, подтягивая грубые шерстяные штаны, человек.

— Ох, дерьмо! — Катон стал поднимать свое копье.

Человек развернулся. Глаза его сердито сверкали, зубы хищно скалились из-под рыжих усов. Бронзовый шлем венчал жесткие спутанные космы. На какой-то миг оба противника замерли, но бритт вышел из замешательства первым. Схватив Катона за плечевые ремни, он мощным рывком перетащил его через ствол и швырнул наземь, да так, что вышиб у него из легких весь воздух. Удар кулака в зубы довершил дело, юноша на мгновение лишился чувств. Потом послышались крики, зрение восстановилось, и он увидел, что стоящий над ним с занесенным мечом враг злобно оборачивается назад. Потом варвар исчез, а сильные дружеские руки помогли Катону сесть.

— Ты в порядке?

— Не дайте ему уйти! — задыхаясь, с трудом выговорил Катон. — Остановите его.

Пиракс резко оттолкнул своего оптиона и побежал вдогонку за варваром. Остальные поспешили за ним.

К тому времени, когда Катон оправился настолько, что смог встать, все было кончено. Бритт лежал ничком у воды, локтях в десяти от своей лошади, с парой дротиков в спине. Лошадка сдернула поводья с привязи и попятилась, нервно поглядывая на чужаков и, по всей видимости, ожидая, что хозяин вот-вот поднимется и успокоит ее.

— Кто-нибудь, заберите лошадь, — велел Катон. Только и не хватало, чтобы лошадь без всадника убежала и попалась на глаза вражеским наблюдателям.

Один из его людей, отстегнув щит и шлем, тихонько направился к лошади.

Пиракс снова взял своего оптиона за руку.

— Все в порядке, Катон?

— Жить буду.

— Ты чуть было не приложился макушкой вот к этому бревнышку. — Пиракс кивнул на ствол.

— Ничего смешного.

Катон потрогал пульсировавшую от боли челюсть и увидел на руке кровь, та сочилась из рассеченной губы.

— Ублюдок!

— Могло быть и хуже. Радуйся, что он тебя вообще не пришиб.

— Надо же, как я его не заметил!

Катон начал краснеть.

— Ничего страшного, со всяким бывает. Главное, он обнаружен, обезврежен и своих уже не предупредит.

— Спасибо, — буркнул Катон.

Одного человека он послал к излучине вести наблюдение, а сам стал обдумывать ситуацию. Прежде всего нужно было избавиться от тела и от лошадки. С телом затруднений не возникло — его запихнули под все тот же ствол дуба, присыпав галькой и ветвями. Сложнее обстояло дело с кобылкой. Когда животное изловили и надежно привязали к тому же пеньку, Катон, скрепя сердце, обнажил полученный в наследство от Бестии меч с рукоятью из слоновой кости и осторожно приблизился. На сердце у него скребли кошки, а умные, испуганные глаза лошади лишь осложняли задачу.

— Ну давай, маленькая, — тихонько бормотал он. — Даний покончим со всем побыстрее.

Подняв клинок, он подошел к лошади сбоку, выискивая, куда нанести смертельный удар.

— Оптион!

Катон оглянулся и увидел Пиракса, указывавшего на высланного вниз по течению наблюдателя. Тот энергично махал руками, чтобы привлечь внимание. Катон помахал ему в ответ, и солдат снова припал к земле.

— Подожди здесь. Последи за лошадью, чтобы не зашумела.

Катон поспешил вперед. Последние несколько шагов он сделал, низко пригнувшись, и залег рядом с наблюдателем. За излучиной реку перегораживала небольшая запруда. К валунам и застрявшим между ними бревнам и веткам люди добавили еще кое-что, превратив таким образом естественные наносы в наполовину рукотворную переправу. Шум переката долетал до затаившихся римлян. Но внимание наблюдателя привлекла не сама запруда, а находившаяся далеко за ней группа всадников. Прямо на глазах у Катона один из них отделился от товарищей и поехал вдоль берега к перекату. При этом он, поднося сложенные чашкой ладони ко рту, беспрестанно выкрикивал что-то, не различимое из-за шума воды.

— Они ищут нашего человека, — решил Катон. — Хотят проверить, не заметил ли он чего-нибудь.

— А если они его не найдут?

— Тогда они сочтут это подозрительным и начнут прочесывать местность. Этого допустить нельзя.

— Нам такую ораву не осилить, — пробормотал наблюдатель, бросив взгляд на бриттов. — Слишком их много.

— Ясное дело, нам с ними не справиться. Да и вряд ли они станут драться. Полагаю, задача у них та же, что и у нас. Искать противника, а по обнаружении докладывать. Не более того. Я не о том говорю, что нам следует их перебить, а о том, что мы должны не дать им поднять тревогу из-за пропавшего разведчика. Оставайся здесь. Следи за ними, но не высовывайся.

Бросив последний взгляд на бритта, продолжавшего медленно, с криками продвигаться вперед, Катон, пригнувшись, вернулся к своему патрулю, обвел людей взглядом и спросил:

— Пиракс, ты верхом ездить умеешь?

— Так точно, оптион.

— Вот и хорошо. Забери у варвара шлем и плащ, да побыстрее.

Пиракс изумленно вытаращился.

— Потом все объясню, а сейчас делай, как сказано.

Солдаты, выдернув из мертвого дикаря дротики, довольно шустро раздели его и передали одежду Пираксу. Тот с отвращением натянул грубое варварское одеяние, застегнул ремни бронзового шлема и взобрался на лошадь. Животное, почуяв незнакомого седока, заартачилось, но твердая рука и крепкие ноги, стиснувшие бока кобылки, мигом ее усмирили.

— Теперь спускайся к излучине реки и жди там.

— А потом что?

— Потом будешь делать то, что я скажу.

Пиракс поехал вдоль берега. У излучины последовавшие за ним римляне укрылись в зарослях, а Пиракс с высоты конской спины увидел перед собой, всего в каких-то ста пятидесяти шагах, приближавшегося к нему бритта.

— Что мне делать? — тихонько спросил он.

— Просто помаши рукой и дай им понять, что ничего подозрительного не заметил.

— А каким образом я дам им это понять? — не унимался Пиракс.

— Почем мне знать? Я ведь не постановщик театральных зрелищ. Действуй!

— А если это его не удовлетворит?

— Тогда легион ввяжется в сражение чуть раньше, чем мы рассчитывали.

— Он увидел меня!

Пиракс напрягся и чуть было не забыл, что ему надо вскинуть приветственно руку, но потом вскинул, и Катон полегоньку направил его вперед, а сам, прячась в папоротниках и крапиве, принялся следить за бриттом. У запруды варвар остановился и снова выкрикнул что-то. Пиракс в ответ помахал ему и выразительно помотал головой. Бритт обернулся и прокричал что-то всадникам, все еще находившимся в небольшом отдалении от него. После короткого обмена репликами варвар тронул свою лошадь и продолжил движение вверх по реке.

— Что теперь? — тихонько спросил Пиракс.

— Когда я скажу «давай», ты поманишь его к себе жестом, повернешь лошадь и уберешься из зоны обзора. Когда он подъедет, мы кинемся на него.

— Здорово. А потом?

— Не все сразу.

Катон продолжил свое наблюдение, а всадник тем временем все приближался. Ничто в его облике не указывало на настороженность или тревогу: похоже, он просто радовался погожему летнему утру.

Катон слегка подался назад и тихонько извлек меч из ножен. Остальные, поняв его без слов, приготовились броситься на дикаря, как только тот поедет мимо. Однако, когда всадник находился уже менее чем в сотне локтей от засады и по вполне теперь различимым чертам его лица Катон понял, что это всего лишь зеленый юнец, над рекой разнесся пронзительный зов кельтского боевого рога. Бритт повернул коня и поскакал назад к своим товарищам, подзывавшим его энергичными жестами и тоже разворачивавшим своих лошадей мордами к укрепленным позициям своей армии.

— Что мне делать? — спросил в очередной раз Пиракс.

— Ничего. Оставайся на месте, пока они не скроются из виду.

Как и предполагал Катон, бритты слишком спешили, чтобы интересоваться, последовал ли за ними потерявшийся было разведчик, никто из них даже не удосужился оглянуться и поискать его взглядом. Когда все они, включая догонявшего свой отряд юношу, скрылись за деревьями, Пиракс с облегченным вздохом привалился к лошадиной шее.

— Дерьмо! Наконец-то с этим покончено!

— Прекрасная работа, — усмехнулся Катон, поглаживая лошадку.

— А что случилось-то? Рога затрубили… и все такое.

— Надо думать, они обнаружили батавов. Тебе нужно спешно вернуться к Веспасиану и доложить обо всем произошедшем. Мы двинемся дальше, хотя теперь, после тревоги, сомневаюсь, чтобы нам попались еще какие-нибудь патрульные или наблюдатели. Давай, скачи.

— Есть, — отозвался Пиракс и ударил пятками в бока кобылки.

— Эй, Пиракс, — крикнул Катон ему вслед. — Если не хочешь, чтобы наши сшибли тебя дротиком, прежде чем ты предстанешь перед легатом, варварский шлем и плащ тебе лучше снять.

ГЛАВА 10

Вителлий с тревогой смотрел на северо-восток, где за защитными сооружениями бриттов формировалась темная масса пехоты и кавалерии. С возвышенности, на которой он находился, открывался прекрасный вид на волнистую, большей частью возделанную равнину. На полях зеленели посевы, и легкий ветерок волновал их, словно мягкое покрывало из зеленого шелка. Ему подумалось, что после того, как жители этой страны покорятся Риму и воспримут дары цивилизации, империя приобретет ценную провинцию. Правда, судя по всему, добиться желанной покорности удастся не скоро. Туземцы оказались куда более крепкими молодцами, чем их пытались представить перед вторжением легионам. Разумеется, оснащенность, дисциплинированность и строевая выучка дикарских войск никак не отвечали современным понятиям, но ярость и отвага бриттов производили сильное впечатление.

Как только римские военные корабли израсходовали свои зажигательные снаряды, варвары высыпали из-за земляных валов и, укрываясь от выпускаемых машинами стрел за набитыми землей и камнями корзинами, принялись сводить на нет ущерб, причиненный пожаром. Разумеется, эти корзины не очень-то их защищали, стрелы пронзали многих, Но варвары просто затаскивали подстреленных обратно за вал и продолжали работу. Один из них, здоровенный детина, совершенно голый, если не считать крылатого шлема на русых космах, особенно донимал корабельных механиков, выкрикивая в их адрес угрозы и оскорбления, подкрепляемые взмахами двойной секиры. Время от времени он поворачивался и с вызовом демонстрировал римлянам свой голый зад. Задетые за живое стрелки наводили на него свои метательные машины, однако варвар увертывался от тяжеленных метательных стрел с поразительной ловкостью. По правде сказать, чем больше наглел этот бритт, тем дальше от него эти стрелы ложились и тем сильнее бесились отчаянно желавшие наказать его артиллеристы.

— Дурачье! — пробормотал вполголоса Плавт. — Неужели эти идиоты не могут понять, что он затеял?

— Командир?

— Посмотри, Вителлий.

Плавт указал на корабль, откуда стреляли по русоволосому наглецу. Это судно выдвинулось вперед и теперь мешало остальным триремам обстреливать берег. Отчего, разумеется, восстановительные работы у варваров пошли гораздо быстрее.

— Может, нам стоит послать человека к префекту флота, командир?

— Нет смысла. К тому времени, как мы с ним свяжемся, а он передаст приказ капитану этой лохани, хреновы бритты закончат свои работы и прилягут соснуть за восстановленным частоколом. И все потому, что какой-то не в меру обидчивый морской офицер совершенно зациклился на задаче попасть из корабельной баллисты в голый варварский зад.

Уловив в голосе командующего нотку раздражения, Вителлий понял, что дела идут не так гладко, как должны бы идти в соответствии с разработанным вчера планом. Флотилии не только не удалось уничтожить защитные сооружения бриттов, но и хотя бы повредить их в степени, способной облегчить продвижение пехотинцев. К тому же вместо того, чтобы нагнать на варваров страху, флот выставил себя на посмешище, обрушив чуть ли не всю свою мощь на единственного голожопого наглеца. В результате, когда Девятый станет форсировать реку, противостоять ему будет не деморализованная толпа, укрывающаяся в развалинах, а сильное духом войско на заново укрепленных позициях. При таком раскладе успех штурма проблематичен, причем весьма и весьма. А тут, как назло, нет никаких вестей от переправившегося через реку с первыми солнечными лучами Веспасиана. Если все идет согласно плану, он сейчас уже должен находиться близ правого фланга бриттов, готовый атаковать.

С другого фланга, от префекта, отвечавшего за батавов, пришло донесение об успешном осуществлении переправы. Противника удалось застать врасплох, все люди успели выбраться из реки и построиться прежде, чем бритты смогли предпринять против них что-то более-менее походящее на контратаку, которая, как на нее ни глянь, выглядела весьма несерьезно. Варвары погнали на римский десант колесницы — устаревший род войск, годный скорее для устрашения, чем для ведения боя. Батавы, обученные противостоять такому наскоку, колесниц не только не испугались, но, в соответствии с наставлениями командующего, сами на них бросались, поражая в первую очередь лошадей. Ну а уж перебить возниц и копейщиков в обездвиженных колесницах не составляло особенного груда. На этом участке пока все шло хорошо, однако Каратак уже понял, что левофланговый удар по нему наносится весьма слабыми силами, и сейчас готовился сбросить батавов в року. Если ему удастся сделать это достаточно быстро, он сумеет перегруппировать свои силы для успешного отражения главного, фронтального наступления римлян. Чтобы не дать военачальнику варваров развернуться, Плавту следовало послать свой Девятый на штурм прямо сейчас. Чтобы тот отвлек на себя основную часть войска бриттов. А потом и резервы. Когда все силы Картака будут вовлечены в сражение, а из лесов на юго-западе выступит Второй легион, варвары окажутся в железных тисках.

— О, командир! — неожиданно рассмеялся Вителлий. — Взгляни!

Голый дикарь поплатился наконец за свою дерзость. Сейчас он сидел на берегу, пытаясь вытащить пробившую ему бедро стрелу. Судя по тому, как щедро взбитая грязь вокруг него была залита кровью, стрела рассекла главную артерию. Впрочем, ему не было суждено истечь кровью. В следующее мгновение еще одна стрела угодила ему в лицо, сбив шлем, разнеся голову на окровавленные ошметки и отшвырнув остальное назад.

— Хорошо! — кивнул командующий. — Наглецу поделом, а флотские дуралеи, может быть, этим удовлетворятся и займутся наконец делом. Трибун, наступило время главного штурма. Тебе не мешало бы раздобыть у кого-нибудь щит.

— Щит, командир?

— Мне нужен на том берегу кто-нибудь из штабных. Будешь моими глазами. Пойдешь с первой волной атакующих и выяснишь, как там с ландшафтом. Рельеф, характер почвы, естественные укрытия… короче, все, что может пригодиться для повторного штурма. Когда вернешься, я изучу твой отчет.

«Если вернусь», — с горечью подумал Вителлий, живо представив себе, что за задача стоит перед Девятым. Там будет горячо… чересчур горячо. Даже если он уцелеет, нельзя исключать возможность ранения, причем настолько обезображивающего, что люди будут прятать глаза. Сохранность собственной привлекательности чрезвычайно заботила трибуна, не только амбициозного, но и желавшего всеобщего восхищения почти столь же страстно, как и власти. Он вдруг подумал, а нельзя ли уговорить командующего послать за реку кого-нибудь другого, кого не так жалко, но, подняв глаза и поймав внимательный взгляд Плавта, не решился что-либо возразить.

— Не мешкай, трибун. Отправляйся.

— Есть, командир.

Вителлий отсалютовал и, позаимствовав щит у одного из телохранителей Плавта, направился к двум когортам Девятого легиона, избранным для начальной атаки. Остальные восемь когорт рассаживались на сбегавшей к реке и изрядно вытоптанной траве.

Отсюда им будет видно, как разворачивается сражение, и, когда придет время, они во всю глотку станут поддерживать своих товарищей криками. Главным образом из чувства самосохранения, ибо, если первая атака захлебнется, придет, и довольно скоро, их черед схватиться с бриттами. Вителлий невозмутимо прокладывал себе путь к четким шеренгам первой когорты — лучшему подразделению легиона, которому поручались самые опасные и ответственные задания. Более девяти сотен человек стояли по стойке «смирно», уперши в землю копья и молча глядя за реку, где их поджидала смерть.

Легат Девятого, Хосидий Гета, стоял непосредственно позади первой центурии. Сбоку от него возвышался главный центурион легиона, а позади, вокруг штандарта, плотно сгрудилась охрана орла.

— Добрый денек, Вителлий, — приветствовал трибуна Гета. — Ты, никак, собрался с нами?

— Так и есть, командир. Командующий хочет, чтобы кто-то по ходу наступления изучил местность и составил отчет.

— Хорошая мысль. Постараемся сделать все возможное, чтобы ты смог предоставить ему такой отчет.

— Безмерно благодарю, командир.

В голосе трибуна прозвучала неприкрытая ирония, но легат, как человек, имевший безукоризненное воспитание, предпочел оставить ее без внимания. Да и некогда было отвлекаться на мелочи — труба пропела сигнал приготовиться, а затем, после короткой паузы, и сигнал к наступлению.

— Это нам. — Легат кивнул главному центуриону, застегнул ремешок пышно украшенного шлема и набрал воздуху в грудь, чтобы выкрикнуть: — Первой когорте приготовиться к наступлению! — А потом, после паузы в три удара сердца: — Вперед!

Главный центурион повторил приказ, и когорта (слегка колеблющаяся масса бронзовых шлемов, щитов, позвякивающих кольчуг и сверкающих наконечников копий) шеренга за шеренгой двинулась, топча траву и прибрежную гальку, к реке. Вителлий шел непосредственно за легатом, стараясь держаться поближе к охране орла. И совсем скоро оказался в бурой, взбаламученной первой центурией воде. Справа от него, шагах в пятидесяти, возвышалась казавшаяся огромной плавучей крепостью трирема. Снизу ему хорошо были видны лица палубных артиллеристов, прикрывавших наступление стрельбой из метательных машин. Стук и щелканье посылаемых на тот берег посредством катапульт и баллист камней и стрел были отчетливо слышны даже сквозь плеск воды, растревоженной множеством ног.

Вода быстро поднялась до бедер, и Вителлий, в тревоге всмотревшись вперед, увидел, что пройдено менее трети пути. Между тем по мере возрастания глубины продвижение все замедлялось, и самые передние ряды уже утратили стройность, разбиваясь на группки. Центурионам подразделений, маршировавших следом, пришлось сбавить темп. Однако при всем этом когорта не остановилась, и, когда вода дошла уже до середины груди, Вителлий понял, что до дальнего берега, на котором их ждали оборонительные сооружения и укрывшиеся за ними бритты, осталось не больше полусотни шагов.

И тут впереди раздался резкий крик, и движение застопорилось. Авангард форсирующих реку легионеров наткнулся на ряды вбитых в дно заостренных кольев.

— Рассредоточиться! — проорал во всю глотку главный центурион. — Строя не держать, скопом не переть, беречься этих хреновых кольев! Нащупаешь такой — выдергивай и осторожненько двигай дальше.

Приказ поняли, но продвижение при этом замедлилось еще более. Люди нащупывали в воде колья и собирались по двое, по трое, чтобы их выдернуть. Не обошлось без травм. Получивших повреждения, передавая с рук на руки, отправляли в тыл. Наконец путь был расчищен — и движение возобновилось. К тому времени, когда задние подразделения проходили проделанную в донных заграждениях брешь, первая центурия уже выбралась из реки и строилась на глинистом берегу.

Гета обернулся к Вителлию и с ухмылкой сказал:

— Боюсь, будет жарко, так что подними щит!

Стук машин и свист летящих метательных снарядов стих: триремы прекратили стрельбу, ибо камни и стрелы уже пролетали над самыми головами наступающих пехотинцев. Но едва обстрел прекратился, за земляными валами бриттов зазвучали рога и послышались воинственные кличи. Всюду вдоль гребня за частоколом варвары поднимались и готовились встретить атакующих римлян. Потом воздух наполнился странным свистом, и спустя пару мгновений британские пращники обрушили на римлян град камней и свинцовых шаров. Легионеры первой шеренги, не успевшие прикрыться щитами, попадали наземь. Вителлий вскинул свой щит вовремя, но удар пущенного из пращи снаряда оказался столь сильным, что его левая рука онемела. Быстро оглядевшись по сторонам, он увидел, что первая когорта припала к земле, стараясь по возможности прикрыться от обстрела. Однако удавалось ей это плохо, поскольку изогнутая линия вражеских укреплений позволяла бриттам бомбить наступающих с трех сторон. Тем временем из реки уже выходила на берег вторая когорта, а это означало, что, если не предпринять что-то решительное (и немедля!), перед британским валом столпится плотная масса людей, легко уязвимая для варварских пращников.

Гета, сидевший на корточках рядом с Вителлием, проверил ремешок на шлеме и, прикрываясь щитом, встал на ноги.

— Первая когорта! Строиться по центуриям «черепахой».

Продублированный луженой глоткой главного центуриона и повторенный центурионами приказ был немедленно принят к исполнению. Люди поняли, что «черепаха» является для них наилучшим шансом уцелеть под обстрелом, и быстро сбились в плотные группы, прикрытые, словно черепашьим панцирем, поднятыми над головами и перекрывающими друг друга щитами. Отделение, состоявшее при орле, укрылось за щитами телохранителей Геты, откуда Вителлий мог наблюдать, как «черепахи» под непрекращающимся, но теперь уже далеко не столь эффективным обстрелом ползут к земляным валам. По мере того как очередные центурии выбирались на берег, им отдавался тот же приказ, и каждое подразделение направлялось к выделенному для него участку вражеской обороны. Разумеется, несмотря на все принятые меры, римляне несли потери. Пространство между рекой и укреплениями было усеяно убитыми и ранеными. Это нагнало на Вителлия страху, но вместе с тем его охватило какое-то болезненное возбуждение. Первая когорта добралась до внешнего рва и медленно, стараясь не утратить единства в рядах, стала через него перебираться.

Когда первая «черепаха» преодолела ров и поднялась на противоположную его сторону, прозвучал отрывистый приказ и монолит под щитами мгновенно распался. Легионеры устремились на штурм вала и были встречены громогласно вопящими бриттами, сплотившимися под реющим знаменем с изображением змея. Римлянам приходилось взбираться по крутому откосу. Теперь тяжелое вооружение и снаряжение являлось для них не столько защитой, сколько обузой. Многие были сбиты с ног длинными мечами и секирами бриттов, они покатились вниз, в ров, сшибая по дороге карабкавшихся наверх товарищей. То здесь, то там смельчаки поодиночке или маленькими группами прорывались за частокол, но не могли закрепить свой успех, ибо варвары превосходили их в численности. В конце концов тела храбрецов легионеров тоже катились кулями вниз по склону.

Постепенно подтянулись другие подразделения, и схватка теперь кипела вдоль всей линии укреплений, однако у остальных когорт дела обстояли ничуть не лучше, и мертвых тел под откосом становилось все больше.

— Командир, не следует ли нам отступить? — спросил Вителлий легата.

— Нет. Нам дан предельно ясный приказ: продолжать наступление, пока Веспасиан не ударит по неприятелю с фланга.

Штабные офицеры обменялись встревоженными взглядами. Лобовой штурм уже стоил Девятому тяжких потерь, а сколько еще крови прольется, прежде чем Второй легион начнет обещанную атаку? Да и начнет ли?

Оглядевшись по сторонам, Гета уловил неуверенность в своем окружении и сказал:

— Это вот-вот должно случиться. В любой момент Второй может ударить. От нас только и требуется, что продержаться еще хоть чуть-чуть.

Однако Вителлий воочию видел, что в ходе наступления произошла существенная перемена. Легионеры по-прежнему пытались штурмовать укрепления, но уже не рвались вперед, и центурионам приходилось подгонять их бранью и ударами. Теперь все наблюдавшие за сражением понимали — люди теряют веру в победу. Боевой дух атакующих иссякал, штурм грозил захлебнуться.

Становилось ясно — если Веспасиан не вступит в дело немедленно, все усилия и все жертвы Девятого будут напрасны.

ГЛАВА 11

— Почему мы не атакуем?

— Потому что мы не получили приказа, — отрывисто ответил Макрон. — И, пока не получим, будем сидеть, не высовываясь.

— Но командир, ты посмотри, что делается. Девятый гибнет на глазах!

— Без тебя вижу. Но это не нашего с тобой ума дело. На то есть командование.

Лежа на животах в высокой траве, покрывавшей гребень кряжа, воины шестой центурии беспомощно наблюдали затем, как отчаянные атаки Девятого, словно волны об утес, разбивались о земляные валы бриттов. Для еще непривычного к сражениям юного оптиона это зрелище было невыносимым. А менее чем в двухстах локтях позади шестой за деревьями укрывался весь Второй легион. Достаточно было одного слова, чтобы легионеры Веспасиана обрушились на варварский фланг и, поддержав усилия Девятого, сокрушили бриттов. Но легат молчал.

— А вот и он. — Макрон кивнул вниз, указывая на деревья.

Веспасиан, держа шлем под мышкой, взбирался к ним. Не доходя несколько локтей, он пригнулся, а потом распластался на земле рядом с Макроном.

— Как дела у Девятого, центурион?

— Боюсь, командир, хорошего мало.

— А что противник? Есть признаки того, что он задействовал свои резервы?

— Никаких, командир.

Позади линии укреплений несколько тысяч бриттов спокойно дожидались, когда вождь сочтет нужным бросить их в бой. Веспасиан угрюмо ухмыльнулся, втайне восхищаясь хладнокровием вражеского полководца. Каратак прекрасно понимал, как важно иметь свежий резерв, и ухитрялся держать свое буйное, дикое воинство под твердым контролем. Это было нелегко, но необходимо, ибо в прошлом на материке именно разрозненность действий различных племен, сопряженная со стремлением каждого из таковых успешней других проявить себя в сражениях, погубила не одну кельтскую коалицию. Однако Каратак устоял даже перед услужливо предложенной ему Плавтом приманкой в виде отвлекающей атаки батавов и выслал против них ровно столько людей, сколько требовалось, чтобы отразить натиск и оттеснить их к реке. Этот план, судя по людской мешанине у дальнего брода, сейчас успешно осуществлялся. Раз уж батавов загнали в воду, то дела у них явно обстоят не лучше, чем у Девятого легиона.

Веспасиан со вздохом отвернулся. Чувство воинского товарищества, усиленное состраданием, настойчиво побуждало его отдать своему легиону приказ выступить на подмогу гибнущим соотечественникам. Но Авл Плавт учел вероятность подобного искушения и особо подчеркнул, что никакой самодеятельности не потерпит. Второму легиону предписывалось оставаться в укрытии до тех пор, пока Каратак не бросит в сражение все свои резервы. Атаковать следовало только по сигналу, поданному генеральскими трубачами с римского берега. Веспасиану дозволяется вступить в бой лишь после того, как в него ввяжутся все бритты. Но не раньше.

Легат заметил, что оптион бросил на него горестный взгляд и даже сделал почти неуловимый кивок в сторону склона. Разумеется, это было нарушением субординации, но Веспасиан, понимая состояние и побуждение юноши, предпочел оставить данное нарушение без последствий.

— Что, юный Катон, не терпится вмешаться в дело?

— Так точно, командир, очень.

— Славный парнишка.

Веспасиан одобрительно похлопал юношу по плечу и повернулся к центуриону.

— Командный пост находится в том леске. — Он указал в сторону зарослей, где поблескивали доспехи воинов, охранявших штандарт. — При любой перемене обстановки здесь, у реки, немедленно посылай ко мне гонца.

Спускаясь по склону, легат спиной чувствовал взгляды солдат шестой центурии и прекрасно понимал, что именно думают сейчас эти люди о старших начальниках, которые безжалостно жертвуют простыми солдатами, оставляя их без поддержки. Для него это осуждение было тем более обидным, потому что являлось незаслуженным. Легат, как и они сами, подчинялся полученным приказам и своей волей ничего изменить не мог. Он бы и рад был растолковать тому же Катону, почему бойцам Второго необходимо сидеть и ждать, в то время как гибнут их товарищи. Но не станешь же растолковывать план главнокомандующего каждому оптиону.

Завидев, что легат возвращается, охранники знамени двинулись ему навстречу, выступив из-под защиты деревьев.

— Какого хрена вы делаете? — гневно воскликнул он. — Сказано же было — не высовываться!

Когда бойцы вновь укрылись в зарослях, легат подозвал к себе старших командиров легиона.

— Всем приготовиться к бою. Передняя линия должна выдвинуться вперед, построиться и ждать в полной готовности не более чем в двадцати шагах от опушки. Знаменосец и его люди, за мной!

Когда трибуны и старшие центурионы разошлись, чтобы передать приказ своим подразделениям, Веспасиан повел знаменосца с охраной на намеченную позицию. Линию построения быстро промаркировали предназначенными для этой цели красными колышками, после чего легат вернулся на наблюдательный пункт шестой центурии и ужаснулся, увидев груды мертвых римлян, валявшихся вдоль всей линии схватки. На противоположном берегу реки еще один легион, Четырнадцатый, быстро маршировал вниз к мелководью на поддержку Девятому. Когда его первая когорта вступила в вялотекущую воду и двинулась в направлении, противоположном движению чуть ли не столь же многочисленной колонны раненых, Катон пошевелился в высокой траве рядом с легатом, вытягивая шею, чтобы лучше все видеть.

— Не высовывайся, дурак!

Катон мгновенно повиновался, но, повернувшись к легату, встревоженно произнес:

— Командир, ты заметил? Вода в реке поднимается.

— Поднимается? Чепуха! Если только прилив не…

Легат быстро поднял голову и устремил напряженный взгляд на реку. Оптион оказался прав — уровень воды заметно повысился. Стало очевидно, что подступающий прилив грозит затопить брод, сделав его непреодолимым.

К тому времени, когда Четырнадцатый переправится, вода поднимется настолько, что отступление станет невозможным. Холодея от ужаса, он понял, что накануне, когда командующий составлял свой план, о таком повороте событий никто даже не помыслил. Однако, надо думать, сейчас, увидев, что происходит, Плавт срочно, пока еще есть возможность, отзовет людей с поля боя. Пока оба легиона не оказались в ловушке на вражеской стороне.

Однако, как ни странно, с римской стороны никакого сигнала не подавалось, и воины Четырнадцатого легиона продолжали форсировать реку, чтобы соединиться с бойцами Девятого. И разделить их судьбу.

— Бедняги, — произнес вполголоса Макрон. — Ими просто жертвуют.

Неровные ряды Четырнадцатого с трудом продвигались вперед. Вода бурлила, доходя людям уже чуть ли не до подбородков, и нетрудно было представить, какой страх их одолевает сейчас. Однако отзывать римлян никто, похоже, не собирался.

Но если римское командование со своей стороны упорно игнорировало прилив и сопряженную с ним опасность, то варвары, напротив, заметили, что к штурмующим их вал бойцам направлена основательная подмога, и это оказалось губительным для с таким трудом поддерживавшейся в их рядах дисциплины. Перед лицом новой угрозы дикари нестройной толпой устремились на помощь своим оборонявшим укрепления сотоварищам.

Веспасиан наблюдал затем, как плотные шеренги его людей выступали из леса и занимали свои места в плотном строю. Еще несколько мгновений, и все они будут готовы к сражению. Легат в нетерпеливом ожидании сигнала к атаке напрягал слух, но трубы молчали. К тому времени, когда Второй полностью построился, ряды защитников варварских позиций пополнились тысячами дикарей, жаждавших поучаствовать в избиении римлян. А с римского берега не доносилось ни звука.

— Что-то не так.

— Командир?

Макрон повернулся к легату.

— Нам уже пора бы услышать трубачей штаба.

И тут Веспасиан похолодел от ужаса. А что, если он попросту проворонил сигнал, не расслышав его? Что, если приказ уже отдан и люди гибнут, тщетно ожидая помощи с его стороны?

— Кто-нибудь из вас слышал что-нибудь, пока я находился на командном пункте? Какой-нибудь сигнал?

— Никак нет, командир, — ответил Макрон. — Ничего.

ГЛАВА 12

— Где, чтоб ему провалиться, Второй? — с горечью и уже не в первый раз вопросил Вителлий.

Легат Гета переглянулся со своим первым центурионом и, переместившись к скорчившемуся за щитом трибуну, тихонько сказал:

— Позволь на правах старшего товарища дать тебе совет: командир должен следить за своим поведением, за своими словами и помнить, что на него смотрят подчиненные. Если ты помышляешь о военной карьере, то должен подавать хороший пример. Так что давай больше не будем болтать чепуху насчет Второго, ладно? И поднимись ты, ради всех богов, а то уж вовсе на брюхо улегся!

Вителлий едва мог поверить своим ушам — речь шла о жизни и смерти, а Гету, похоже, больше волновал воинский этикет. Однако презрительные взгляды ветеранов устыдили его, он, не огрызнувшись, кивнул и неохотно поднялся на ноги, чтобы занять место среди штабных командиров и бойцов, охранявших штандарт. В конце концов, после того как когорты пошли на штурм, пращники и лучники бриттов сосредоточились на первых рядах атакующих и в сторону командного пункта летели лишь отдельные случайные стрелы и камни.

Однако даже эти шальные снаряды уже вывели из строя двоих трибунов. Одному свинцовый шар из пращи угодил в лицо, и он пал мертвым под орлом легиона. Другому раздробило голень. Глядя на торчащую снаружи кость, молодой, побледневший, как смерть, офицер отчаянно стиснул зубы, чтобы не закричать, и Вителлий почувствовал облегчение, когда крепкий и сильный легионер взвалил трибуна на плечи и направился обратно за реку. Туда, откуда ему навстречу и на помощь Девятому двигался Четырнадцатый легион. На миг Вителлий, как и многие, стоящие возле штандарта, видя приближающуюся подмогу, воспрянул духом, но, когда вода в реке стала зримо подниматься, от этого воодушевления не осталось и следа. Вителлий опять повернулся к легату, не в силах скрыть своей тревоги.

— Что задумал командующий?

— Все идет по плану, — спокойно ответил Гета. — Тебе ли этого не знать, ведь ты был на военном совете. Четырнадцатый должен усилить нас, если нам понадобится подкрепление. И мы, похоже, в этом очень даже нуждаемся.

— Но река! Командир, если мы немедленно не отступим, у нас уже не будет возможности ретироваться.

Вителлий в поисках поддержки оглянулся на стоявших поблизости командиров и знаменосцев, но вместо сочувствия увидел в их глазах одно лишь презрение.

— Командир, но не можем же мы просто ждать сложа руки. Необходимо что-нибудь предпринять! Немедленно, пока еще не слишком поздно.

Гета на мгновение молча задержал на нем взгляд, потом поджал губы и кивнул.

— Ты, конечно, прав, Вителлий. Мы должны что-нибудь предпринять.

Обернувшись к охране штандарта, легат обнажил меч.

— Поднять орла легиона. Мы идем на штурм!

— Что? — Вителлий, не веря, уставился на него и покачал головой, отчаянно пытаясь придумать способ отговорить легата от этого безумного шага. — Но, командир, орел… Что, если мы лишимся орла? Ведь это орел… Что, если он будет утрачен?

— Этого не произойдет, если люди будут видеть его перед собой. Они станут сражаться до последней капли крови и победят или погибнут, защищая его.

— Но надежнее оставить его здесь, — попытался возразить Вителлий.

— Послушай, трибун, — строго промолвил Гета, — у нас на штандарте орел! Римский орел, а не хренова мокрая курица. И он призван воодушевлять людей, чтобы они шли в бой, а не думали только о спасении своих задниц. Знаешь что, хватит с меня твоего нытья. Вообще-то, предполагалось, что ты — герой… вроде бы, спас Второй легион и все такое. Но сейчас я начинаю думать, что… Впрочем, не важно: сейчас ты с нами, и у меня каждый человек на счету. Так что заткни пасть и доставай свой хренов меч. Поработай клинком, а не языком.

Сталь в тоне легата холодила. Не говоря ни слова, Вителлий обнажил свой меч и пристроился позади хранителей штандарта. Гета быстрым шагом повел их туда, где первая когорта сражалась, старясь уже не столько прорваться, сколько не дать отбросить себя от частокола. Склон земляного вала ковром устилали убитые и раненые. По мере того как охраняющие штандарт люди проталкивались к частоколу, все громче слышались оглушительные боевые кличи бриттов. Но тут над головами римлян воспарил на древке орел легиона, и вопли варваров перекрыл дружный, могучий рев легионеров:

— Вперед, Испания!

Римляне обрушились на противника с обновленной энергией, короткие римские клинки засверкали, молниеносно разя варваров вдоль всей линии натиска.

Вителлий, стиснув зубы, молча взбирался вверх по склону с отделением, оберегавшим штандарт, и неожиданно для себя оказался перед частоколом — длинным рядом вбитых в землю, грубо обтесанных и заостренных столбов. Британский воин, чья фигура четко вырисовывалась над вершинами кольев на фоне ярко-голубого неба, занес над его головой секиру, и Вителлий инстинктивно, ткнув мечом варвара, мгновенно поднырнул под свой щит. Брит заорал от боли, но его топор все же обрушился на обод щита, и от силы удара у Вителлия подогнулись колени. Когда трибун выпрямился, он увидел рядом с собой здоровенного центуриона. Тот, обхватив огромными ручищами заостренное бревно, с натугой выворотил его из земли.

— Валите частокол! — взревел центурион, ухватившись за следующий кол. — Валите его!

Другие легионеры последовали его примеру, и вскоре в частоколе было проделано несколько брешей, прорвавшись в которые Девятый начал штурмовать земляной вал. Слева от Вителлия над головами атакующих реял орел, и бритты толпами устремлялись туда, горя желанием захватить штандарт легиона и лишить римлян символа их боевой славы. Схватка вокруг орла велась с таким яростным ожесточением, на какое, казалось, люди вообще не могли быть способны. Чтобы это ужасное зрелище не устрашало его, трибун отвернулся и принялся энергично побуждать легионеров продолжать наступление, призывно жестикулируя, указывая мечом на проделанные среди бревен бреши и громогласно выкрикивая:

— Вперед, парни! Вперед! Крушите их! Уничтожьте их всех!

Несмотря на то что никто из бойцов даже мельком не взглянул в его сторону, они и впрямь непрерывным потоком вливались в бреши, и когда Вителлий понял, что между ним и противником образовался живой барьер, он и сам устремился за ними — на земляной вал. Оказавшись на высоте, трибун получил возможность быстрым взглядом обозреть все поле боя. Схватки шли вдоль всей изогнутой линии варварских укреплений. Позади отчаянно рубившегося с дикарями Девятого из реки уже выходила на берег первая когорта Четырнадцатого легиона, которая должна была поддержать наступление. Впрочем, натиск бойцов, воодушевленных появлением орла и примером своего командира, был так силен, что помощь могла и не понадобиться. Римляне успешно наступали по всему фронту, а на отдельных его участках даже перевалили через возвышенность и теснили варваров вниз по склону, к их лагерю. Почуяв, что победа близка, и горя желанием отомстить за своих павших и покалеченных в этой трудной схватке товарищей, легионеры яростно прорубали себе дорогу.

Вителлий следовал за ними, выкрикивая ненужные приказы и вместе с этим выискивая возможность снова прибиться к штандарту. В конце концов он увидел группу офицеров и кольце распростертых под горделивым орлом тел — и римских, и варварских. Бросок на вал обошелся недешево, многие из штабных получили тяжелые раны, а отделение охраны знамени насчитывало сейчас менее половины первоначального состава. Гета деловито отдавал приказы, которые предстояло сообщить командирам когорт, чтобы те не дали вверенным им подразделениям распылиться в ходе преследования врага. Эту задачу, после того как Девятый закрепится на валу, захват которого стоил римлянам стольких жизней, предстояло выполнить свежим подразделениям Четырнадцатого.

— Ну вот, командир! — радостно воскликнул Вителлий, подходя к легату. — Мы сделали это! Мы их побили!

— Мы? — Гета выгнул бровь, но Вителлий не унимался. И вложив в ножны окровавленный меч, он схватил легата за руку и, с воодушевлением пожимая ее, продолжил:

— Блестящая победа, командир! Великолепная победа! А что будет, когда о ней услышат в Риме!

— Я думал, что мы потеряли тебя, трибун, — негромко отозвался Гета.

— Нас просто разъединило в пылу сражения, командир. Я повел людей на штурм вала через другую брешь в частоколе.

— Понятно.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга. Трибун широко улыбался, взгляд легата был холодно-сдержанным.

Нарушил молчание Вителлий:

— А Второй легион так и не появился. Ни слуху ни духу. Честь этой победы принадлежит только Девятому. Лично тебе, командир.

— Рано воздавать кому-то хвалу, трибун. Дело еще не кончено ни для кого из нас.

— Зато оно кончено для них, командир. — Вителлий махнул рукой в сторону вражеского лагеря, через который бежали бывшие хозяева положения, устремляясь к его задним воротам.

— Для них, может быть. Извини.

Гета повернулся к своим трубачам.

— Трубите сбор под штандарты на переформирование.

Трубачи набрали полные легкие воздуха, прижали губы к мундштукам и выдули короткий сигнал, повторенный затем несколько раз.

Услышав этот зов, легионеры, которых в бою занесло непонятно куда, принялись озираться по сторонам, высматривая штандарты своих когорт, чтобы к ним подтянуться. Но прежде чем Гета успел отдать следующий приказ, со стороны вражеского лагеря послышался угрожающий шум. И он, и остальные офицеры штабного отряда обернулись на новый звук и прислушались. И бритты, и римляне вдоль всего фронта сражения сделали то же самое. А потом вымотанных, растративших последние силы в отчаянном штурме римских легионеров охватил ледяной страх. Во вражеский лагерь вливались свежие, тщательно прибереженные Каратаком как раз на такой случай резервные отряды.

— Ох, дерьмо! — прошептал Вителлий.

Легат Гета улыбнулся и снова обнажил меч.

— Сдается мне, твое поздравление с блестящим триумфом оказалось несколько преждевременным. Боюсь, если глашатаи и объявят в Риме наши имена, то лишь на какой-нибудь траурной церемонии. А в сводках новостей поместят не списки наших наград, а наши некрологи.

ГЛАВА 13

С болью в сердце, но с прежней невозмутимостью на лице Веспасиан взирал на многолюдную массу варварского резерва, грозившую смять и поглотить тонкую линию Девятого легиона. Причем Четырнадцатый мог оказать сотоварищам лишь поддержку, пока схватка на валу не закончится. А когда она закончится, страшная мельница смерти перемелет и его, ведь возможности отступить у римлян уже не имелось.

Находившийся рядом с легатом Катон понял, что сейчас, именно в эти мгновения, решается судьба всей римской армии. Лишь последнее усилие отделяло бриттов от разгромной победы над вторгшимися в их страну иноземцами, и одна лишь мысль о возможности чего-либо подобного наполняла сердце юноши таким отчаянием, словно речь шла о страшном бедствии, грозившем всему мирозданию, спасти которое от неминуемой катастрофы мог лишь Второй легион.

И тут юноше почудилось — или нет, не почудилось! — что над шумом сражения возвысилась едва слышная медная нота. Он напряг слух, но звук не повторился. Это могло быть обманом слуха или искаженным расстоянием ревом кельтского рога. Но когда юноша уже отчаялся что-то услышать, та же нота повторилась, уже более отчетливо.

— Командир! — обратился Катон к легату. — Ты слышал? Труба!

Веспасиан вытянулся, напряженно прислушался и покачал головой.

— Ничего не слышу, сынок. А ты уверен, что не ошибся? Ошибка здесь недопустима.

И тут Катон вдруг осознал, какая чудовищная ответственность легла на него в этот момент. Судьба вторжения, судьба всей армии зависела сейчас лишь от него. От него одного.

— Это трубы, командир! Трубы с нашего берега. Сигнал к атаке.

Веспасиан долго вглядывался в оптиона, затем кивнул:

— Ты прав. Теперь и я их слышу. Сигнал к наступлению!

Звуки труб еще не затихли, а легат уже обернулся через плечо и проревел приказ. Второй легион двинулся вверх по склону.

— Передайте подразделениям, — велел Веспасиан своим вестовым, — всем идти в боевом порядке, вперед не вырываться, строй держать во что бы то ни стало. Если какой-то хренов герой попытается отхватить себе кусок славы, я лично позабочусь о том, чтобы его распяли. На кресте. Центурион Макрон!

— Я, командир.

Необходимости таиться больше не было, и Макрон во весь рост вытянулся по стойке «смирно».

— Построй свою центурию и примкни к своей когорте.

— Есть, командир.

— Удачи, Макрон. — Легат хмуро кивнул. — Сегодня нам понадобится вся удача, какую только можно вымолить у богов.

С этими словами он повернулся и подстроил свой шаг к шагу отряда штандартоносцев, уже поднимавшегося. Только оттуда всем открылась полная картина происходящего, и, уразумев, что им предстоит, даже закаленные ветераны переглянулись. Но, так или иначе, пути назад не было. В ближайшее время Второму легиону предстояло навеки войти в анналы истории. Хотелось бы только, чтобы боги оказались милостивы и эти анналы пополнились не одними лишь некрологами.

По команде «вперед марш!» легион (пятью когортами в две шеренги) размеренным шагом двинулся вниз по склону. Катон шел впереди шестой центурии, изо всех сил стараясь не сбиться с ноги и не отстать от своего центуриона. Впереди было видно, что варварский резерв плотной массой движется к валу, грозя прорвать тонкую стену щитов, выстроенную Девятым легионом. Правда, подразделения Четырнадцатого, выходя из реки, формировали на берегу боевые порядки, однако разлив замедлил переправу, и было очевидно, что бойцов Девятого сметут с гребня раньше, чем к ним подоспеет подмога. Но когда бритты, казалось, уже могли торжествовать, их фланговые наблюдатели заметили приближение Второго легиона.

Для дикарей это явилось абсолютнейшей неожиданностью. В первый момент многие из них, растерявшись, уставились на невесть откуда взявшегося врага. Расстояние неуклонно сокращалось, и скоро Катон уже мог присмотреться к бриттам, с которыми ему предстояло сойтись в рукопашной. Он отчетливо видел искусственно выбеленные волосы, замысловатые татуировки на обнаженных, раскрашенных цветной глиной торсах, яркие шерстяные штаны, опасные клинки длинных мечей и наконечники боевых копий.

— Держать ряды! — рявкнул Макрон, когда из-за неровности склона его центурия едва было не потеряла равнение с остальными центуриями когорты. — Не сбиваться с шага!

Строй выровнялся, и шестая центурия продолжила наступление. До варварских укреплений оставалось около полумили, когда навстречу наступавшим из ближайших ворот дикарского лагеря выбежал небольшой отряд пращников и по прямоугольным щитам легионеров забарабанил смертоносный град. Над головой Катона что-то просвистело, и центурион шедшего позади подразделения, вскрикнув, схватился за раздробленную ключицу и повалился в густую траву, выронив из рук копье. Помогать ему было некогда, тем более что пращники уже произвели новый залп.

Осталось идти с четверть мили. Склон выровнялся, и снизу уже не было видно, как разворачивается схватка у частокола. Зато перед когортой словно бы ниоткуда выросли большие лагерные ворота, и старший центурион жезлом указал на них, дескать, вот цель. Надо отметить, что бритты со свойственной всем кельтам дерзкой беспечностью даже не потрудились закрыть их, и четвертая когорта, сметя с пути пращников, вплотную приблизилась к ним, когда из дикарского лагеря вывалила толпа тяжеловооруженных пехотинцев в богато украшенных шлемах. С неистовым ревом бритты устремились на римлян, потрясая щитами и длинными мечами.

— Копья к бою! Бросай!

Макрон едва успел повторить приказ, и все центурии, шедшие впереди, разом метнули свои копья, которые по низкой дуге полетели к ораве вражеских меченосцев. На миг воцарилась тишина, а потом смертоносный дождь пролился на бриттов, сопровождаемый треском, стуком и пронзительными криками.

Многие копья вонзились в щиты бриттов, однако это вовсе не означало, что их метнули впустую. Острые наконечники накрепко застревали в коже и дереве, а древки, окованные железом, ни сломать, ни перерубить было невозможно, между тем как немалый вес этих копий оттягивал к земле вражеские щиты, не давая возможности дикарям полноценно орудовать ими. Бриттам приходилось бросать то, что единственное их защищало, и схватываться с наступавшими римлянами, не имея возможности хоть чем-либо прикрыться от разящих ударов коротких мечей. К тому же все мужество, вся ярость и вся отвага варваров все-таки не могли соперничать с выучкой, дисциплинированностью и превосходным вооружением обученных действовать как единое целое легионеров, так что сплоченные когорты неуклонно прокладывали себе дорогу сквозь вражеские скопления. Возможно, на более открытом пространстве численное превосходство могло бы помочь бриттам сдержать неприятеля, но в сложившейся обстановке они никак не могли ударить все разом. В результате те из сбившихся в плотную толпу дикарей, что оказывались непосредственно перед римским строем, падали, сраженные колющими ударами коротких мечей, вылетавших из-за больших прямоугольных щитов, а оказавшихся на их месте ждала та же участь.

Шестая центурия выдвинулась на фланговую позицию, когда когорта прорвалась сквозь ворота на обширную, забитую множеством примитивных палаток и шалашей территорию лагеря Каратака. Тысячи бриттов оказались зажатыми между Вторым легионом и теми римскими силами, которые вели бой за верхнюю линию укреплений. Воцарилось недолгое мрачное затишье — уже торжествовавший было победу противник вдруг осознал, что реальность не так уж приятна.

Римляне взяли его в клещи, сделав весьма сомнительной возможность не только победы, но и организованного отступления. Вожди бриттов, поняв, в какой ловушке они оказались, отчаянно попытались, пока битва еще не превратилась в резню, навести среди своих людей хотя бы подобие порядка.

Катон находился на передовой линии Второго легиона. Стоя плечом к плечу со своим центурионом и товарищами, он, как и все, ждал приказа. И приказ последовал — отданный на правом фланге, он быстро обежал по цепочке когорты, и в считаные мгновения легион под прикрытием сведенных воедино щитов ровным, неторопливым шагом двинулся вперед. Пращники и лучники дикарей продолжали обстрел, но сплошная стона щитов казалась практически непробиваемой. Некоторые бритты в ярости и отчаянии бросались на нее, стремясь, пусть и ценой своей жизни, проделать в ней брешь.

— Берегись! — крикнул Макрон, когда здоровенный варвар откуда-то сбоку устремился к Катону.

Предупрежденный оптион отвел свой щит влево, ударил нападавшего его бронзовым ребром в лицо и, почти не задумываясь, вонзил короткий меч в тугое брюхо, перекрутил там и выдернул. Бритт издал стон и рухнул набок.

— Славная работенка! — воскликнул пребывавший в своей стихии Макрон, пронзив грудь очередному бритту и пинком сбросив тело с клинка.

Двое или трое легионеров шестой центурии в пылу схватки выскочили вперед, но были остановлены ревом центуриона:

— А ну назад! Кому сказано, в строй! Я вас запомню!

Солдаты мгновенно вернулись в строй, не осмеливаясь встретиться с суровым взглядом своего командира. Похоже, в данный момент они боялись его куда больше, чем всех варваров, вместе взятых.

Сражение у частокола закончилось, и теперь бойцы Четырнадцатого теснили бриттов по откосу в их лагерь. Оказавшиеся в тисках бритты сражались с дикой, поистине устрашающей неистовостью отчаяния. Искаженные яростью лица, свирепые вопли словно бы наделяли их демонической силой, однако дисциплина и выучка все равно брали верх. Римский легион, действуя так слаженно, будто все бойцы его являлись частью некоего единого организма, неумолимо продвигался вперед, теперь уже по территории лагеря, сближаясь со Вторым легионом, в ходе наступления которого его шестая центурия оказалась на пятачке, отведенном для приготовления пищи. Там по-прежнему горели кухонные костры, и в сгущавшемся сумраке их кровавые отблески делали картину битвы еще более ужасающей.

Отвлекшись на это, Катон не заметил, откуда на его щит обрушился страшный удар, но сила его была такова, что юноша, не удержавшись на ногах, полетел прямо в костер, над которым был подвешен исходивший паром котел. Огонь, прежде чем его успела залить вода, опалил оптиону ноги, а вылившийся из опрокинувшегося котла кипяток обварил бок. Боль была такая, что он не сдержал крика, однако ни щита, ни меча при этом не выронил. Уже лежа, он получил по щиту еще один сильный удар и увидел над собой худощавого бритта с заплетенными в длинные косы космами и искаженным звериной ненавистью лицом. Варвар занес двойную секиру, и Катон вскинул меч Бестии, чтобы отразить удар, но его так и не последовало. Макрон вогнал свой клинок бритту под мышку почти по самую рукоять, так что тот умер мгновенно. Катон, закусивший губу, чтобы не взвыть от жгучей боли, смог лишь кивнуть ему в знак благодарности.

Макрон ответил быстрой улыбкой.

— Поднимайся.

Передний ряд центурии шагнул вперед, и на какой-то момент Катон оказался в зоне недосягаемости.

— Ты в порядке, парень?

— Жить буду, командир, — процедил юноша сквозь стиснутые зубы, превозмогая страшную, на грани помутнения сознания боль.

Макрона эта бравада в заблуждение не ввела. За четырнадцать лет службы в армии он научился распознавать повреждения. Но он научился и другому — уважать право каждого реагировать на свои раны так, как он считает нужным. Он помог оптиону подняться на ноги и, не подумав, ободряюще похлопал Катона по спине. Юноша сжался, его пробрала дрожь, но спустя мгновение он уже совладал с собой в достаточной степени для того, чтобы, крепко держа меч и щит, начать снова прокладывать себе путь в первую шеренгу. Макрон, обхватив поплотнее рукоять меча, тоже поспешил туда, где шел бой.

Ход всего остального сражения за лагерь бриттов Катон воспринимал лишь смутно, настолько больших усилий требовало преодоление нестерпимого жжения в пораженных местах. Возможно, он убил кучу врагов, но впоследствии не мог вспомнить ни о чем таком с достоверностью. Знал лишь, что механически колол мечом и отражал удары щитом. А об опасности в те моменты не думалось вообще, главной задачей было не поддаваться боли.

Между тем по мере сближения двигавшихся навстречу друг другу римских когорт положение бриттов становилось все более отчаянным, и наконец многие, осознав, что битва проиграна, стали искать спасения в бегстве, взбираясь по боковым склонам и устремляясь в пока еще существующие проемы между сближающимися линиями легионов. Через некоторое время бегство стало паническим, и к тому времени, когда боевые порядки римлян сошлись, многие тысячи дикарей уже вырвались из тисков и рассеялись. В окружении остались самые злобные и отчаянные, решившие драться до последней капли крови.

Это не обычные ополченцы, понял Макрон, обменявшись ударами с немолодым воином — мускулистым, с поблескивавшим от пота торсом. На шее варвара красовалось массивное витое ожерелье из золота, очень похожее на снятый с тела Тогодумна трофей, который теперь (и по праву!) Макрон нацепил на себя.

Похоже, варвар узнал знак, отмечавший у бриттов одних лишь вождей, и жажда мести удвоила его ярость. Но именно безудержный гнев в конце концов его и подвел. Хладнокровный римлянин заставил врага растратить свои тающие силы на удары по его щиту, а когда тот выдохся, закончил дело быстрым колющим выпадом. Какой-то неопытный паренек, завербовавшийся в легионеры лишь прошлой осенью, плюхнулся на колени, чтобы снять с поверженного варвара драгоценное ожерелье.

— Эй, малек, — предостерег его Макрон, — не вздумай грабить мертвецов на поле боя. Добыча будет поделена после, а мародерство у нас карается смертью.

Легионер поспешно кивнул, поднялся на ноги и устремился к кучке все еще не сдающихся бриттов, где его в один миг насадили на широкое острие дикарского боевого копья.

Выругавшись, Макрон рванулся вперед и снова оказался бок о бок с Катоном, беспрестанно рычавшим сквозь зубы, чтобы ярость схватки помогала ему не чувствовать боли.

Когда отблески заходящего солнца окрасили небосклон в оранжевый и красный цвета, а римские трубы пропели из-за реки отбой и вокруг остававшихся в живых бриттов образовалось свободное пространство, Катон все еще продолжал рваться вперед. В конце концов центуриону пришлось оттащить его к своим и как следует встряхнуть, чтобы привести в чувство.

Около полусотни уцелевших бриттов, сбившись в тесный круг, смотрели на римлян с угрюмой злобой. Истекая кровью от многочисленных ран, тяжело дыша, изнемогая от усталости, они опирались на свое оружие и ждали неминуемого конца.

Из рядов легионеров прозвучал голос, обратившийся к ним по-кельтски. Призыв сдаться озвучил Макрон. Призыв был повторен, и на сей раз окруженные бритты ответили криками и оскорбительными жестами. Макрон покачал головой, внезапно почувствовав, что устал убивать. Что сейчас могут доказать эти люди своей готовностью умереть? Кто вообще узнает о том, что они дрались до последнего? В конце концов, как центурион понял из книг, по которым Катон учил его читать, историю всегда пишут победители. А значит, эти отважные воины обрекали себя на гибель, не имевшую смысла.

В конце концов запас бранных слов и жестов у бриттов иссяк — теперь они просто смотрели на врагов с ледяным спокойствием обреченных. Последовало несколько мгновений тишины, а потом римляне без всякой команды ринулись вперед и перебили их до последнего.

У же стемнело, так что пожинать плоды победы легионерам пришлось с факелами. Взяв на случай контратаки ворота под охрану, легионеры в первую очередь принялись осматривать разбросанные по территории лагеря тела в поисках раненых товарищей. Их уносили к наспех сооруженному на берегу реки пункту оказания первой помощи. Что же до раненных бриттов, то их мучения прекращали быстрыми ударами мечей или копий, а тела стаскивали в кучу для последующего погребения.

Макрон послал отряд фуражиров на поиски провизии для шестой центурии, а исстрадавшегося Катона, который не мог думать ни о чем другом, кроме терзающей его жгучей боли, отправил подлечиться. Покинув центурию, юноша перебрался через остатки частокола, преодолел ниже по склону ров и поднялся на берег реки, причудливо освещенный мерцающими факелами и жаровнями временного лазарета. Вдоль берега тянулись ряды умирающих раненых, и ему, чтобы добраться до реки, пришлось переступать через них. У кромки воды он положил свой щит и осторожно расстегнул пряжки на ремнях шлема, панциря и пояса, на котором висел меч. Раздевшись (уже одно это принесло ему неимоверное облегчение), юноша ощупал себя, проверяя раны. К счастью, они при всей болезненности серьезными не были. Некоторые из порезов уже покрылись коркой спекшейся крови, страдал же он пуще всего от ожогов, на месте которых уже пошли волдыри. Даже самое легкое прикосновение к ним вызывало страдания. Обнаженный, дрожа больше от усталости, чем от вечернего ветерка, Катон вошел в мягкий речной поток и охнул, погрузившись в воду. А миг спустя он уже блаженно улыбался, радуясь облегчению, которое несла прохлада его жутким с виду ожогам.

ГЛАВА 14

— Бьюсь об заклад, это жжется, — ухмыльнулся Макрон, в то время как лекарь размазывал по волдырям, покрывавшим весь правый бок Катона (от бедра до плеча), что-то целебное. Пылающий взгляд, который бросил на него в ответ оптион, был достаточно красноречив.

— Не дергайся, — раздраженно бросил лекарь. — При таком освещении и без того трудно работать, а ты, оптион, еще дергаешься, как припадочный. А ты, центурион, раз уж приперся, так держи факел ровней.

— Прошу прощения.

Макрон поднял смоляной факел повыше, и в его мерцающем оранжевом свете хирург сунул руку в маленький, зажатый между коленями горшочек, а потом мягко стал втирать извлеченное из него снадобье в плечо Катона. Катон вздрогнул, ему пришлось стиснуть зубы, пока врачеватель не закончил. Утренняя прохлада тоже давала юноше о себе знать, но почти не облегчала пронизывающей его с одной стороны пульсирующей боли.

— Сможет он вернуться в подразделение? — спросил Макрон.

— Сделай одолжение, центурион! — Хирург покачал головой. — И когда вы, боевые командиры, усвоите, что раненые не могут вскакивать и становиться в строй после первой же перевязки? Если оптион вернется к службе раньше времени, его волдыри могут полопаться, туда попадет зараза, и он окажется в положении куда худшем, чем теперь.

— И надолго ли он вышел из строя?

Лекарь внимательно оглядел воспаленный бок и покачал головой.

— Несколько дней, пока не опадут волдыри. Ему придется держать бок открытым, чтобы обожженное место ни с чем не соприкасалось. Так что он освобождается от службы.

— Освобождается, — хмыкнул Макрон. — Ты, может быть, не заметил, что у нас тут война и что она не закончилась. Он должен вернуться в подразделение. Мне нужен каждый человек, способный держать оружие.

Хирург поднялся в полный свой рост и воззрился на центуриона. И только тут Макрон наконец осознал, что лекарь этот подлинный великан, выше его чуть ли не на локоть и сложен как бык. Ему было лет двадцать пять, а смуглая кожа и тугие, курчавые волосы наводили на мысль об африканских корнях. Его фигура представляла собой гору мышц, без малейшего жира.

— Центурион, если ты ценишь этого малого, ему необходимо позволить оправиться от ожогов. Паренек освобожден мной от службы, и мое решение поддержано главным хирургом легиона и самим легатом.

Тон и выражение лица лекаря ясно давали понять, что выслушивать какие-либо возражения он не намерен, однако это не меняло того факта, что шестая центурия и впрямь позарез нуждалась в каждом мече.

— А мне нужно, чтобы он вернулся в центурию.

Конфронтация между хирургом и центурионом при мерцающем свете факела грозила перерасти в стычку. Катон стиснул зубы и с трудом поднялся на ноги, чтобы вмешаться.

— Прошу прощения, командир. Врач прав, я почти не могу пошевелить рукой. От меня сейчас не будет никакого проку.

— А кто тебя спрашивал! — сердито буркнул Макрон. — И вообще, с чего это ты берешь его сторону?

— Да не беру я ничью сторону, командир. Мне самому охота как можно скорее вернуться в строй, но что от меня толку, пока рука не работает?

— Понятно, — проворчал Макрон.

В принципе, он, разумеется, не был таким уж бесчувственным, но ему трудно было взять в толк, почему это человек не может участвовать в сражении, если он в сознании и руки-ноги у него не отрублены. А сражение, ничуть не менее кровопролитное, чем недавнее, могло разразиться в любое мгновение. Да, римляне захватили укрепления бриттов и выгнали дикарей из их лагеря, но тысячи варваров все равно уцелели. Окрестности сейчас буквально кишат ими, и, сумей кто-то организовать эту толпу в подобие войска, всем римлянам, даже раненым, придется драться, защищая свои шкуры.

— Ну ладно, парень, — промолвил он, слегка смягчившись. — Поправляйся, но возвращайся в центурию как можно скорее, понял? Не вздумай симулировать.

— Командир! — возмутился Катон. Но Макрон уже повернулся и, обходя лежащих у реки раненых, двинулся прочь. Взгляд Катона следовал за его факелом какое-то время, но потом тот затерялся среди других факелов и огней походных костров.

— Славный у тебя центурион, ничего не скажешь, — произнес вполголоса хирург.

— Да нет, он в порядке. Просто ему порой слегка недостает чувства такта. Но уж зато солдат превосходный.

— А ты, парень, считаешь, что здорово разбираешься в солдатах, а? — спросил лекарь, зачерпывая из горшочка еще мази. — Можешь судить о них со знанием дела?

Катон, внутренне подобравшийся в ожидании боли, кивнул:

— Думаю, уже могу. Для этого я прослужил достаточно.

— Правда? И давно ты тянешь лямку во Втором?

— Да уж скоро год как…

Хирург, накладывавший мазь, остановился.

— Год? Вот как? И это твой первый легион?

Катон кивнул.

— Да ведь ты совсем еще мальчишка.

Лекарь озадаченно покачал головой, а потом бросил взгляд на тунику и на панцирь Катона, лежавшие у него под ногами. Его внимание привлек тусклый блеск прикрепленного к ремню знака отличия.

— Ого, да у тебя, никак, и награда имеется?

— Да.

— А чем заслужил?

— В прошлом году, еще в Германии, я спас жизнь своему центуриону.

— О боги, так ты что же, тот самый оптион? Тот, о котором столько болтали? — Хирург посмотрел на Катона. — Оптион из дворца.

— Да, это я, — смутился Катон.

— И ты добровольно пошел в армию?

— Не совсем. Я был рожден рабом и получил свободу с тем условием, что отправлюсь служить под римским орлом. Это награда за службу моего отца при дворе.

— И он тоже был рабом?

— Вольноотпущенником. Но его освободили уже после моего рождения, так что я остался рабом.

— Это, наверное, худо.

— Да уж, радости мало.

Хирург рассмеялся густым, низким смехом, привлекшим внимание всех, кто находился поблизости.

— Впрочем, тебе, похоже, жаловаться не приходится, карьеру ты делаешь молниеносно. Только что был рабом — и уже вольный человек, только вступил в легион — и уже оптион, да еще и носящий боевую награду. Если и дальше так пойдет, ты станешь центурионом… да что там, легатом!.. уже в следующем году.

— Может, ты все-таки вотрешь в меня свою мазь? — спросил Катон, смущенный проявленным к его персоне вниманием.

— Прости, оптион. Я не хотел тебя обидеть.

— Да я и не обиделся. Просто чем скорее мы закончим эту процедуру, тем лучше.

Лекарь продолжил смазывать тощий, обожженный бок снадобьем, а Катон попытался занять свои мысли чем-нибудь, способным отвлечь от боли. Вокруг во множестве лежали раненые — кто-то стонал, кто-то лежал без чувств, кто-то метался в горячечном бреду. Санитарные команды всех трех легионов без устали переправляли страдальцев на другой берег в яликах, позаимствованных у механиков. Челны сновали между двумя берегами, доставляя на одну сторону людей, а на другую пустые носилки.

— Каковы наши потери? — спросил Катон.

— Потери серьезные. Погибших еще не подсчитали, но их сотни. Тела складывают в центре лагеря. По слухам, командующий собирается перед тем, как армия двинется дальше, срыть земляные валы. Этого как раз хватит, чтобы воздвигнуть над пеплом павших достойный курган.

— А раненые?

— Их тысячи. — Хирург поднял глаза. — В основном бойцы Девятого, побитые проклятыми пращниками. Я в жизни не обрабатывал столько сломанных костей. Вот, дай-ка я найду тебе сувенир.

Хирург посмотрел под ноги, обшарил утоптанный множеством ног пятачок, нашел на нем что-то и вложил в руку Катона маленький, но тяжелый предмет. В тусклом свете факела юноша увидел, что это овальный кусочек свинца размером с большой палец, но с утолщением в центре.

— С виду ерундовина, а? — промолвил, указывая кивком на свой подарок, лекарь. — Но ты бы удивился, узнав, до чего же опасна такая вещица в руках хорошего пращника. При прямом попадании кости ломаются даже под шлемом или кольчугой. Вот сегодня мне пришлось вырезать такой же кусок свинца из одного трибуна. Да только все мои старания пропали зря: бедняга истек кровью, прежде чем я успел завершить операцию, и умер.

— Всего лишь от одной из таких вот штуковин?

Катон подбросил метательный снаряд на ладони и, поймав его, ощутил резкий удар. Ну и ну, подумал он, поежившись, что же бывает, когда такой кусок свинца летит со страшной скоростью, приданной ей пращой? Страшно представить!

Продолжая покачивать сувенир на ладони, он обратил внимание на какие-то знаки на его поверхности и пригляделся, чтобы рассмотреть их получше. Даже в неверном свете можно было понять, что там явно было что-то выдавлено, но потом эту надпись затерли. Видимо, впопыхах и поэтому не полностью.

— Посмотри. Можешь ты разобрать буквы? — спросил он лекаря, подняв снаряд.

Тот внимательно присмотрелся и призадумался.

— Вроде бы видно «л», а еще будто бы «е». Больше ничего не разобрать.

— Ага, я тоже различил только это, — кивнул Катон. — Но буквы-то наши, латинские. Откуда они могли взяться на британском метательном снаряде?

— А может быть, это наша вещица? Они ее подобрали и вернули нам этаким манером?

Катон подумал и покачал головой:

— В этой кампании с нашей стороны пращи в ход не пускались. Интересно, откуда тут мог взяться снаряд с латинской надписью?

— Из какого-нибудь местечка, название которого начинается на «ле»? — предположил лекарь.

— Может быть, — тихонько сказал Катон. — А может быть, «ле» — это все, что осталось от слова «легион», и блямба эта действительно наша. Ты видел еще такие?

— Посмотри вокруг. — Хирург обвел рукой берег. — Они тут повсюду.

— Правда? — Катон снова подбросил свинцовый снаряд. — Это интересно…

— Ладно. Я закончил.

Лекарь встал и вытер руку о заткнутую за пояс тряпицу.

— Спускайся к реке, садись в лодку и возвращайся в лагерь. Отдыхай, болячки не тревожь, руку старайся держать в покое. При малейших признаках нагноения немедленно отправляйся к ближайшему медику. Ясно?

Катон кивнул, заправил тунику за пояс и здоровой рукой поднял свое снаряжение. Мазь в сочетании с обдувавшим обнаженный торс прохладным воздухом и впрямь словно бы смягчала боль, и он признательно улыбнулся.

— Если окажешься поблизости от нас в следующие несколько дней, я выставлю тебе выпивку.

— Спасибо, оптион. Это очень любезно. Я обычно не наношу визитов своим пациентам, но, учитывая твое предложение, с удовольствием сделаю исключение. Кого мне спросить?

— Катона. Квинта Лициния Катона, оптиона шестой центурии четвертой когорты Второго легиона.

— Тогда до встречи, Катон. Буду ждать ее с нетерпением.

Хирург убрал горшочек с мазью в свою кожаную лекарскую суму и пошел прочь.

— Э… а можно узнать твое имя? — окликнул его Катон.

— Просто Нис. По крайней мере, под этим именем меня знают, — с горечью ответил лекарь и зашагал вдоль нескончаемых рядов раненых.

ГЛАВА 15

Как только над приречными холмами забрезжил рассвет, бритты предприняли отчаянную контратаку, намереваясь вернуть себе контроль над бродом. Однако эта затея была обречена на провал, поскольку те же самые лодки, которые перевозили раненых на восточный берег, доставляли на западный метательные машины. Задолго до рассвета эти смертоносные устройства были установлены на возведенном самими бриттами валу, надежно прикрывая все подступы к нему с западной стороны.

Многие варвары, поднявшиеся в атаку из еще стелившегося у подножия кряжа тумана, были сражены, даже не успев проорать свой боевой клич. Впрочем, это не помешало их сотоварищам, воодушевленным звуками боевых рогов и примером своих отважных знаменосцев, бесстрашно устремиться к воротам бывшего лагеря британцев. Однако в отличие от них римляне ворота закрыли и образовали по всей длине штурмуемых укреплений плотную линию обороны. Стойкие, дисциплинированные легионеры при поддержке косивших врагов метательных машин не отступали ни на шаг, и в не конце концов яростный накат массы атакующих бриттов разбился об укрепления, как морские волны разбиваются о береговые утесы.

Как раз в тот момент, когда в рассветном воздухе чуть приглушенно, словно из другого мира, прозвучал отдаленный зов варварских рогов, Катону помогли подняться на борт плоскодонного суденышка. Затем над серой стеклянной гладью реки покатились звуки боя, но почти никто из находившихся в лодке легионеров никак на это не отреагировал. Правда, сам Катон поначалу присел и прислушался, но, оглянувшись и увидев боль и усталость на лицах окружавших его людей, понял, что это уже не их и не его дело. Он исполнил свой долг, ощутил, как горячит кровь ярость схватки, познал страдание и разделил с товарищами радость победы. А сейчас, более чем что-либо другое, ему нужен был отдых.

В то время как гребцы равномерно орудовали веслами, а большинство пассажиров сонно клевало носом, Катон, чтобы отвлечься от хотя и смягчившейся, но все же докучливой боли, прилежно глазел по сторонам. Когда лодка проплывала мимо одного из боевых кораблей, юноша, подняв глаза, увидел прислонившегося к борту моряка — с непокрытой головой и маленькой кожаной фляжкой в руке. Лицо и руки этого человека покрывала копоть. Видимо, именно он, разумеется и числе других, возился с зажигательными снарядами, которыми корабли весь прошедший день щедро осыпали позиции бриттов. Плеск погружавшихся в водную гладь весел привлек его внимание, и он в знак приветствия поднял руку.

Катон кивнул в ответ.

— Жаркая выдалась работенка?

— Сам видишь, оптион.

Глядя на вожделенную фляжку, юноша непроизвольно облизал губы, и моряк, смекнув, что к чему, рассмеялся:

— Держи, парень. Похоже, оптион, сейчас тебе вино нужнее, чем мне.

Несмотря на скованность во всех членах тела, вызванную усталостью и болью, Катон поймал на лету фляжку, внутри которой соблазнительно булькнуло содержимое.

— Спасибо!

— Типичный хренов морячишка! — проворчал один из гребцов. — Эти бездельники на своих посудинах только и знают, что дни напролет хлещут вино.

— Ага, а нам в это время приходится вкалывать, — подхватил его напарник.

— Это твои проблемы, приятель, — весело отозвался с высоты борта моряк. — И следи, куда правишь, а то, чего доброго, твоя лохань налетит на якорную цепь.

— Заткнулся бы ты лучше, — вяло ругнулся один из гребцов, однако совету внял и стал отгребать в сторону от высокой корабельной кормы.

Моряк рассмеялся и поднял руку в насмешливом салюте. Катон вытащил из фляжки затычку, отпил добрый глоток вина и чуть не поперхнулся от внезапного грохота. Установленная на палубе тяжелая катапульта швырнула в направлении видневшегося ниже по течению скопления варварских колесниц клеть, набитую щебнем. Живо интересуясь, насколько метким может быть столь громоздкое оружие, Катон проследил за грузным снарядом, полетевшим по очень высокой дуге. Бритты, в отличие от оптиона, все свое внимание сосредоточили на штурмуемом укреплении, и черную точку в воздухе никто из них не заметил. За что они и поплатились: снаряд рухнул в самую гущу людей, лошадей и повозок, разметывая во все стороны острые камни. Следом за прокатившимся над водой глухим ударом послышались вопли и стоны. Спустя мгновение бритты рассеялись, и там, где только что теснилось их скопище, остались лишь тела убитых и раненых.

Когда корпус военного корабля растаял в молочном сумраке, Катон прислонился к твердому борту лодки и, несмотря на тянущую боль от ожогов, закрыл глаза. Усталость брала верх даже над телесными муками, да и выпитое вино сделало свое дело — юноша погрузился в глубокий сон. Настолько глубокий, что, когда его подняли и перенесли с лодки на одну из лазаретных повозок, он не проснулся, а лишь пробормотал что-то невнятное. Спал он и всю тряскую дорогу до лазарета и лишь слабо пошевелился, когда лекарь, чтобы оценить состояние нового пациента, велел раздеть его и потрогал обожженные места. После того как ожоги были снова смазаны заживляющим составом, Катона включили в списки ходячих раненых, отнесли в расположение его центурии и бережно уложили на походную постель.

— Эй!.. Эй! Просыпайся.

Катона буквально вытряхнули из сна, бесцеремонно дернув обеими руками за ногу.

— Эй, солдат. Хорош дрыхнуть. Хватит симулировать, у нас работы по горло.

Катон открыл глаза, прищурился от яркого света полудня и увидел перед собой сидящего на корточках Макрона. Центурион в притворном отчаянии качал головой, но улыбался.

— Ох уж мне эта хренова молодежь, им бы только валяться дни напролет. Попомни мои слова, Нис, когда мы, старики, вымрем, для империи настанут печальные времена.

Катон глянул через плечо командира и увидел уходящую ввысь фигуру хирурга. Нис хмурился.

— Я думаю, что паренек пока еще нуждается в отдыхе. Не в том он состоянии, чтобы приступать к исполнению своих обязанностей.

— Надо же, не в том состоянии! Нет уж, приятель, главный лекарь решил иначе. Ясно же сказано, он ходячий, а раз ходячий, так пусть топает в строй.

— Но…

— Никаких «но», — решительно заявил Макрон и рывком поднял своего оптиона. — Я правила знаю. Малый вполне здоров, чтобы драться.

Нис пожал плечами: с формальной точки зрения центурион был прав, и оснований опротестовать его действия хирург не имел. Хотя, конечно, будет обидно, если пациент умрет, подхватив инфекцию, только из-за того, что ему не дали толком долечиться.

— Малому нужно лишь малость выпить и хорошенько подкрепиться, и он будет готов сразиться с бриттами. Верно я говорю, а, Катон?

Катон сел, еще не совсем проснувшись и весьма досадуя, что опять оказался предметом недавнего спора. Тем более что, по правде говоря, юноша вовсе не чувствовал себя способным сражаться. Теперь, после сна, боль от ожогов ощущалась острее, а бросив взгляд вниз, он увидел, что его обваренный бок сплошь красен и покрыт волдырями, лоснящимися под слоем мази.

— Ну как, парень? — спросил Макрон. — Ты готов?

Вообще-то, к чему Катон целиком был готов, так это к тому, чтобы снова заснуть, послав подальше всю эту хренову войну, да и армию тоже. Нис, стоя позади центуриона, укоризненно качал головой, и у Катона возникло искушение попытаться с помощью лекаря добиться для себя хоть каких-нибудь льгот. Но ведь он, в конце концов, не просто солдат, а оптион, которому следует подавать пример подчиненным. Ну больно ему, так что ж из того? Наверняка его долбаные ожоги не опаснее любой из множества ран, полученных Макроном за годы службы, от которой тот, вне всякого сомнения, не отлынивал. И если он, Катон, хочет, чтобы солдаты уважали его так же, как уважают центуриона, придется потерпеть.

Стиснув зубы, Катон заставил себя выпрямиться и встать на ноги. Нис при виде такого упорства вздохнул.

— Молодец, парень! — рявкнул Макрон и похлопал юношу по плечу.

У бедняги от боли помутилось в глазах, он пошатнулся. Лекарь подался вперед.

— Эй, тебе плохо?

— Все нормально, — выдавил Катон сквозь зубы. — Спасибо, все хорошо.

— Вижу. Ладно, если что-то тебе понадобится, дуй прямиком в полевой лазарет. Особенно если бок загноится. Бросай все и чеши ко мне.

Последнее замечание предназначалось не только оптиону, но и центуриону. Катон понимающе кивнул.

— Не беспокойся. Я буду аккуратен.

— Ну ладно. Мне пора.

Когда Нис ушел, Макрон неодобрительно пропыхтел:

— И что это у нас с лекарями? То они отказываются верить, что ты чуть не падаешь, пока на них хорошенько не рявкнешь, то относятся к мелким царапинам как к смертельным ранениям.

Катона так и подмывало сказать, что его ожоги посерьезнее мелких царапин, но ему достало ума промолчать. Были дела и поважней. То, что центурион сейчас не за речкой, а сидит рядом с ним, тревожило и требовало объяснений.

— Что происходит, командир? Почему легион снова здесь? Нас опять отогнали за реку?

— Успокойся, парень. Дела обстоят неплохо. Брод в наших руках, просто на передовой наш Второй легион заменили Двенадцатым. А нашим ребятам решили дать отдохнуть перед тем, как генерал Плавт двинет всю армию дальше.

— А бритты ушли?

— Ушли? — рассмеялся Макрон. — Эх, видел бы ты их сегодня утром. Похоже, тот малый, который ими командует, умеет взбодрить их для битвы. Ох и напирали же они на нас, ох и наскакивали. Бросались на щиты, лишь бы проделать брешь в наших рядах. И ведь проделали, чтоб мне пропасть, проделали! В одном месте им удалось прорвать наш строй… еще чуть-чуть, и все бы пошло прахом. Сам знаешь: наша сильная сторона в единении. Ох, нам бы всем не поздоровилось, когда бы не Веспасиан.

Макрон ухмыльнулся.

— Я тебе так скажу, с таким легатом воевать можно. Он взял за шкирку все приштандартное воинство — всех этих штабных бездельников, вестовых, знаменосцев, телохранителей… короче, всех и повел их затыкать брешь. Сам повел, и, следуя за ним, все они дрались не хуже строевых рубак. Трубачи, и те пошли врукопашную. Я сам видел, как один малый колошматил бриттов своей трубой… ничуть не хуже, чем какой-нибудь хреновой булавой. Короче говоря, ряды удалось сомкнуть, ну а уж после этого бритты потеряли кураж и отступили.

— Генерал позволил им отступить? — изумился Катон. — К чему тогда было так отчаянно штурмовать переправу и нести такие потери, если противнику дали ретироваться, чтобы тот мог укрепиться за следующей рекой.

— Ну, наш Плавт, может, и важная шишка, но далеко не дурак. Он послал вспомогательную кавалерию, чтобы та не давала варварам покоя, пока они драпают. Ну и Двенадцатый наконец оторвал свои задницы от тюфяков и выдвинулся за реку. А нас, наоборот, отвели передохнуть до начала общего наступления. Так что у нас нынче день отдыха.

— Целый хренов день?

— Не надо сарказма, парень. Да, мы вломили этим засранцам по первое число, но их тут хренова туча, и, чтобы не дать Каратаку возможности собрать новую армию, необходимо развивать наступление. Тут все решает время. Он на своей земле, ему легче восполнить потери, и чем больше мы дадим ему времени, тем сильней будет его новое войско. Или мы выступаем как можно скорее, или, пожалуйста, отдыхаем, но чем дольше, тем с большим количеством варваров нам придется потом сражаться. Впрочем, мы уже убедились, что драться они горазды и легкой победы ждать не приходится ни так ни этак.

Оба примолкли, вспоминая вчерашнюю битву, и Катон почувствовал, как его пробрал холодок. Пожалуй, только сейчас, оглянувшись назад, он получил возможность в какой-то мере и осмыслить, и оценить все, что вчера с ним происходило, включая невероятную полноту и яркость собственных ощущений, от неимоверного ужаса до всепоглощающей ярости. Катону даже подумалось, что он еще слишком молод для всего того, свидетелем чего стал. А точней, слишком молод для того, что сам делал. Ему стало не по себе. Тень, набежавшая на физиономию оптиона, не укрылась от Макрона, который повидал на своем веку великое множество молодых солдат и распрекрасно понимал, что творится в душе у юнца.

— Солдатская жизнь — это не всегда одна слава, парень, нет, далеко не всегда. Ну а тому, кто не хлебнул ее, этого вообще не понять. Ты в нашем деле новичок, еще не приноровился. Но к тебе все придет.

— Что придет? — Катон поднял глаза. — К чему я приноровлюсь?

— Хмм. Трудный вопрос. — Макрон скривился. — К чему ты приноровишься? Ты попросту станешь солдатом. С одной стороны, все, вроде бы, ясно. Но с другой… Даже сейчас я не знаю точно, что это значит. Есть путь, по которому мы шагаем. Изо дня в день, и нам с него не свернуть. Ты, наверное, думаешь, что я и остальные ребята этакие твердокаменные от природы. Нет, приятель, это слово здесь не годится. А что годится? О, как насчет того слова, какое мне попалось на днях? Я еще спрашивал тебя о нем, помнишь?

— Очерствелость, — тихо ответил Катон.

— Именно! Очерствелость. Подходящее слово.

— И ты таков, командир?

Макрон вздохнул и придвинулся к оптиону. Несколько мешковато, и Катон, это приметив, вдруг осознал, что практически последние двое суток центурион провел на ногах. А осознав, задумался и о поразительной выносливости этого человека, и о несгибаемой крепости его духа, и о том, что он, как показал настоящий визит, в первую очередь склонен заботиться не о себе, а обо всех своих людях.

— Катон, у тебя есть глаза. И башка тоже вроде на месте. Но порой ты задаешь самые заковыристые вопросы. Конечно, некоторые солдаты, что и говорить, люди грубые, жестокосердые. Но разве таких мало среди штатских? Ты что, живя во дворце, не встречал таких типов? Таких, что ради карьеры дитя родное не пожалеют. Помнишь, как после падения Сеяна[1] был отдан приказ изнасиловать его девятилетнюю дочь, потому что закон, видишь ли, запрещает казнить девственниц? Разве это не отдает бессердечием почище солдатского? Оглянись вокруг. — Макрон обвел рукой ряды палаток, возле которых сотни людей предавались безмятежному отдыху, радуясь теплому летнему дню. Несколько человек неподалеку играли в кости, кто-то чинил снаряжение и приводил в порядок оружие, двое даже читали. — Они просто люди, Катон. Обычные люди со всеми своими пороками и добродетелями. Но если другие люди проживают свою жизнь, отодвигая смерть на неопределенное будущее, для нас она постоянная незримая спутница. И с этим нельзя не считаться.

Их взгляды встретились, и Макрон печально кивнул.

— Вот такие вот дела, сынок. А теперь послушай меня. Ты славный паренек, и у тебя есть задатки хорошего солдата. Сосредоточь свои мысли на этом.

— Да, командир.

Макрон поднялся, одернул надетую под панцирь тунику, улыбнулся и зашагал было прочь, но спохватился и раздраженно щелкнул пальцами.

— Дерьмо! Чуть не забыл, ради чего я к тебе притащился.

Сунув руку под ремни, центурион извлек маленький, плотно свернутый и запечатанный свиток.

— Это для тебя. Сегодня с провиантским обозом пришли письма. Прочти и чуток отдохни. А вечером, это уже без шуток, ты мне понадобишься на службе.

Когда усталый центурион тяжело зашагал к своей палатке, Катон внимательно изучил свиток. Адрес на его облатке был написан аккуратным убористым почерком.

«Квинту Лицинию Катону, оптиону шестой центурии четвертой когорты Второго легиона». Любопытство перешло в радостный трепет, когда он взглянул, кто ему пишет. Там стояло имя Лавинии.

ГЛАВА 16

Во время военной кампании любая возможность отдохнуть является для бойцов роскошью, которую следует смаковать, и солдаты Второго легиона пребывали в разнеженном состоянии. Послеполуденное солнышко разогрело влажную землю так, что ее подернула легкая дымка, навевавшая чувство спокойствия и уюта. Легат позаботился о том, чтобы по возвращении в лагерь его людей досыта накормили и выдали каждому изрядную мерку вина. Правда, не всем из них удалось промочить глотку. Некоторые в надежде выпить побольше поставили свою порцию на кон, проиграли и теперь угрюмо посматривали на своих более везучих и зачастую мертвецки пьяных товарищей.

Проходя вдоль палаток, легат Второго не мог лишний раз не подивиться метаморфозе, столь свойственной воинскому бытию. Еще накануне эти самые люди готовились к штурму британских позиций, к тому, чтобы убивать или быть убитыми, а сейчас они мирно спят. Спят, как младенцы, а те, что не спят, погружены во что-то свое, и настолько, что даже не замечают своего командира, не приветствуют его, не встают.

Впрочем, сейчас такое нарушение дисциплины было вполне простительным, и потому Веспасиан оставил его без внимания. Зачем дергать людей, которые достойно сражались, добыли своим усердием в битве победу, а теперь наслаждаются заслуженным отдыхом? Пусть набираются сил и укрепляются духом. Все это им потребуется, ведь уже завтра армия переправится через реку Мидуэй и продолжит преследование дикарей.

Но на данный момент все эти вопросы не являлись для него главными. За ремень легата был заткнут свиток, который он по прибытии в свой штабной шатер увидел среди служебных депеш и живо схватил, мгновенно узнав почерк. Сейчас послание от жены значило для него больше чего бы то ни было на земле, значило так много, что на короткое время даже заставило позабыть о никогда не отпускавших его обязанностях и заботах. Отрывисто приказав штабной свите разобраться со служебной почтой, он снял доспехи и, оставшись в легкой полотняной тунике, покинул шатер, ища уединения. Декурион, командовавший отрядом личной охраны легата, вытянулся в струну, но, прежде чем он успел построить своих людей, легат приказал ему никого не тревожить. После чего один, без охраны, покинул штабную зону.

На линиями пикетов вздымался небольшой холм с березовой рощицей на вершине. К ней вело нечто вроде звериной тропы, более-менее прямо проложенной через заросли жгучей крапивы и коровьей петрушки. Царило полное безветрие. Бабочки, пчелы и прочие насекомые порхали над неподвижной зеленью, ничуть не обеспокоенные соседством с огромной массой людей, лошадей и быков, словно гигантской безмятежной рукой обнимавшей высящуюся над ней возвышенность. Поднявшись наверх, туда, где ничто не нарушало тишины и спокойствия, Веспасиан устало сел на траву, привалившись спиной к шершавому стволу ближайшего деревца.

Но даже здесь, в тени, воздух был настолько нагретым и влажным, что вспотевшие при подъеме подмышки не сохли.

Внимание легата на миг привлекли возня и тучи сверкающих брызг внизу, возле брода. Многие легионеры, решившие искупаться, сейчас наверняка блаженствовали в прохладной воде. Веспасиан и сам был бы не прочь окунуться, но спуск к реке и купание отняли бы слишком много времени. Тем более что облегчение будет коротким и по пути обратно на холм он опять изойдет потом. Зато сейчас ему предстояло ни с чем не сравнимое удовольствие. Возможность не просто пробежать письмо глазами между просмотром штабных депеш, а прочитать его не спеша, смакуя каждое слово. Он сломал печать, представляя себе при этом, как совсем недавно ее поглаживали руки Флавии. Пергамент был плотным, и он улыбнулся, распознав его несомненную принадлежность к письменному набору, приобретенному им для Флавии почти год назад. Почерк, как и всегда, очаровывал своим изяществом. Устояв перед искушением просмотреть текст по диагонали, как он это делал с большинством документов, Веспасиан устроился поудобнее и принялся чуть ли не слог за слогом изучать весточку от жены, которая начиналась с полушутливой формальности.

Писано в июньские иды, в Лютеции, в доме наместника.

Флавию Веспасиану, командиру Второго легиона Августа и, помимо того, любимому мужу Флавии Домитиллы, а также отсутствующему родителю Тита.

Дорогой супруг, надеюсь, что у тебя все хорошо и что ты прилагаешь все усилия, дабы уберечь себя от любых напастей ради любящих тебя близких. Маленький Тит тоже просит тебя быть осторожным, а не то, если ты падешь в бою, он грозит перестать с тобой разговаривать. Как я понимаю, эвфемизм «пасть» наш малыш воспринимает буквально и не перестает удивляться тому, до чего же вы, воины, неуклюжие, раз так плохо держитесь на ногах. У меня не хватает духу объяснить ему, что происходит на деле, тем паче что самой мне в сражениях бывать не доводилось и я не уверена, что смогла бы описать и растолковать все правильно. Может быть, ты сделаешь это сам в один прекрасный день, когда (а не если) вернешься домой.

Предполагаю, что тебе интересно узнать о нашем путешествии в Рим. Его основательно затруднило то обстоятельство, что все дороги были забиты людьми, животными и повозками, двигавшимися в противоположном направлении, к побережью. Похоже, в Риме не щадят сил, лишь бы обеспечить успех вашей кампании. Мы встретили по пути даже слонов, которых гнали в Гесориакум. Слоны! Что, по мнению императора, будет делать командующий Плавт с этими бедными животными, мне остается только гадать. Право же, смешно посылать такие силы для покорения какой-то кучки невежественных дикарей, едва ли способных на серьезное сопротивление…

Веспасиан мягко покачал головой: до сих пор пресловутые невежественные дикари бьются гораздо лучше, чем это предполагалось ранее, и армия теперь остро нуждается в спешно направляющихся в Британию подкреплениях. В частности, Второму легиону, чтобы укомплектовать его полностью, требуется изрядное пополнение.

…Наиболее оптимистично настроенные жены военных уверены, что Британия войдет в состав империи к концу текущего года — как только Каратак будет разгромлен и столица его племени Камулодунум окажется в наших руках. Я пыталась, с твоих слов, объяснить им, что остров слишком велик, но они уверены в непобедимости наших войск и полагают, что одно лишь имя Рима должно повергать в трепет туземные племена. Хотелось бы верить, что они правы, однако у меня, учитывая твои рассказы о склонности бриттов к партизанской войне, имеются в этом большие сомнения. А потому я уповаю на богов и молю их о том, чтобы они вернули тебя в мои объятия и в Рим ставшим чуть старше и чуть мудрее, но в полном здравии, дабы ты мог наконец покончить с походной жизнью и полностью сосредоточиться на политике. Будь уверен, необходимую почву в Риме я для этого подготовлю, благо связи мои в этом смысле обширны.

Упоминание о политике заставило Веспасиана нахмуриться, а прочитав о «связях», он помрачнел и того пуще. В нынешней обстановке всякая околополитическая возня, связанная с его именем, могла основательно подпортить ему карьеру, а то и вовсе положить ей конец. Совсем недавно Веспасиан узнал, что Флавия, оказывается, была причастна к заговору, имевшему целью свержение Клавдия. В Риме были схвачены и казнены десятки заговорщиков. Флавию спасло то, что она не являлась прямой участницей неудавшегося переворота, но коварный Вителлий прознал о ее роли и если не обвинил жену своего легата в измене, то лишь потому, что сам оказался у него на крючке из-за неудачной попытки захватить золото и серебро Цезаря, на которые имел виды сам император. Оба они, легат и трибун, теперь были связаны опасными тайнами, что, как подумал Веспасиан, возвращаясь к письму, его лично радовало очень мало.

Дорогой муж, должна сообщить тебе, что, согласно последним известиям из Рима, император по-прежнему преследует уцелевших участников заговора Скрибониана. При этом ходят упорные слухи о тайной организации, замышляющей свергнуть империю и вернуть Риму его республиканскую славу. Здесь, в Лютеции, об этом говорят, вернее, шепчутся все. Кажется, эти люди именуют себя «освободителями», возможно, самонадеянно, но вполне в духе строя, какой они мечтают реставрировать в нашей стране. Другое дело, что, на мой взгляд, времена республики давно миновали и мы живем в эпоху, когда победитель забирает все. Великие люди должны играть по тем правилам, которые в наибольшей мере способствуют достижению ими своих целей. И заверяю тебя, дражайший супруг, что в этом, как и во всем остальном, я готова служить тебе со всем пылом.

Несмотря на дневное тепло и недавнее благодушное настроение, Веспасиан вдруг почувствовал, как по его хребту от загривка медленно побежал холодок. Чего это ради Флавия вдруг сочла нужным упомянуть о каких-то «освободителях»? Пусть она, как утверждает Вителлий, и связана с заговорщиками, но ведь ей неизвестно, что он, ее муж, уже осведомлен на сей счет. Нет, Флавия явно хочет сообщить ему что-то между строк… что-то наверняка очень важное. Но что?

Неожиданно ему до боли захотелось, чтобы Флавия оказалась сейчас рядом с ним. Незамедлительно, прямо в этот момент, здесь, в теплых тенях пронизанной солнцем березовой рощи. Он мог бы обнять ее, заглянуть ей в глаза, потребовать рассказать ему все и по честному, откровенному взгляду огромных карих глаз понять, что на ней никакой вины нет. А потом заняться с ней любовью. Да, заняться любовью!

Желание было столь сильным, что ему даже на миг показалось, будто в его руках и впрямь трепещет ее обнаженное тело.

Но что, если она и впрямь причастна к этому заговору? Наивно думать тогда, будто он действительно смог бы добиться от нее какого-либо признания и уж тем более прочесть правду в ее глазах. Единственная правда состояла в том, что, как бы ни обстояли дела, ему никогда не удастся ничего доказать… или опровергнуть. Он выругался вслух, проклиная клин, вбитый между ними Вителлием. Затаенное недоверие, которое имперский агент поселил в его сердце, вспыхнуло теперь с новой силой. Флавию необходимо заставить разорвать малейшие связи с «освободителями», буде они и впрямь существуют. Если она невиновна, то Вителлий жестоко поплатится за попытку ее дискредитации в глазах мужа. Впрочем, Вителлий заплатит в любом случае, и очень дорого, пообещал себе Веспасиан, с горечью глядя вниз, на легионеров, все еще плещущихся в реке.

В какой-то момент блеск водных брызг слился с застившей ему глаза ледяной ненавистью. Кулак легата непроизвольно стиснулся, и опомниться его заставила лишь резкая боль. Встрепенувшись, он посмотрел на руку и увидел, что свиток смят, а ногти глубоко впились в ладонь. Ему потребовался миг-другой, чтобы сосредоточить мысли, ослабить хватку и расправить письмо Флавии. Оставалось прочесть еще несколько строк о сыне Тите, но теперь их смысл настойчиво от него ускользал. В конце концов Веспасиан бросил попытки, поднялся на ноги и зашагал вниз, к своему штабу.

ГЛАВА 17

— Ты в хорошем настроении, а?

Макрон перестал точить меч и ухмыльнулся Катону. Обычно он передоверял заточку своего оружия кому-нибудь из находившихся в наряде легионеров, но одно дело — мирное время, а на войне нужна абсолютнейшая уверенность в полной боеготовности твоего личного арсенала. Он мягко пробежался пальцами по обоим лезвиям клинка и добавил:

— Догадываюсь, от кого пришло то письмо.

— От Лавинии.

Катон устремил мечтательный взгляд на запад, на тускнеющий бронзовый небосклон.

Солнце село, и теперь у разбросанных облаков была подсвечена лишь их нижняя кромка. После изматывающего дневного зноя вечерняя прохлада ощутимо бодрила: казалось, будто в густой дымке надвигающихся сумерек даже попискивание прыгающих по ветвям ближней рощицы птах звучит веселее.

— Это первое письмо от нее.

— А ты, похоже, никак ее не забудешь?

— Похоже на то, командир.

Центурион смерил своего оптиона долгим взглядом и сочувственно покачал головой.

— Ты еще и мужчиной-то настоящим не сделался, а эта девица уже взяла тебя на поводок. По крайней мере, такое создается впечатление. Неужели тебя ничто, кроме этого, не манит?

— Командир, если ты не против, это мое дело.

— Кто бы спорил, сынок, конечно твое, — рассмеялся Макрон. — Только потом, когда придет день и ты оглянешься, сожалея об утраченных возможностях, не говори, будто я тебя не предупреждал. Мне на своем веку встречалось немало странных типов, но ты, пожалуй, первый паренек на моей памяти, который настолько ополоумел, что даже и не мечтает задрать подол первой же из местных бабенок, которая ему попадется.

Пристыженный Катон с горечью опустил голову. Как он ни старался, ему никак не удавалось соответствовать тому образу легионера, который имел в своем представлении и с которым так сросся Макрон. Этому мешало и полученное воспитание, и, даже более, природная склонность к самокопанию.

— Ну а как же твои ожоги? Сумеешь справиться?

— А у меня есть выбор, командир?

— Нет.

— Болят жутко, но исполнять обязанности я смогу. Мои обязанности.

— Вот это крепко! Сказал как настоящий солдат.

— Или как настоящий глупец, — пробормотал еле слышно Катон.

— Но ты и вправду готов? Я имею в виду, серьезно?

— Так точно, командир.

Центурион бросил взгляд на лоснящееся от мази скопление волдырей, покрывавших руку Катона, и кивнул.

— Ну ладно. Легион выступает с первыми лучами. Все свое барахло оставляем здесь, багажный обоз подвезет его нам после переправы через Тамесис. Когда мы окажемся на противоположном берегу, нам приказано окопаться и ждать прибытия подкрепления во главе с императором.

— Император прибудет сюда?

— Собственной персоной. По крайней мере, так объявил командирам легат. Похоже, он хочет лично завершить кампанию, чтобы потом устроить триумф и выставить себя в главах римской черни великим полководцем-завоевателем. Мы переправимся через Тамесис и окажемся в выигрышной позиции, позволяющей нам как двинуться на запад, к самому сердцу Британии, так и повернуть на восток, чтобы занять столицу катувеллаунов. Так или иначе, пусть туземцы гадают, каковы наши намерения, мы же как следует отдохнем и будем готовы к завершающему этапу вторжения.

— А не лучше было бы преследовать Каратака без продыху, чтобы он не успел переформироваться? Ведь если мы будем просто сидеть у реки и ждать, он успеет восполнить свои потери.

Макрон кивнул.

— Я и сам думаю так же. Но приказ есть приказ.

— Командир, а пополнение мы получим?

— Несколько когорт Восьмого легиона уже ждут отправки. В Гесориакуме. По расчетам, они присоединятся к нам, когда мы будем на том берегу. Учитывая потери Второго, самое крупное пополнение обещано нам. Кстати, ты свел воедино данные о личном составе центурии?

— Так точно, командир. И только что отослал отчет в штаб.

— Хорошо. Будем надеяться, что эти долбаные писаки сочтут возможным выделить нам должную квоту. Правда, от этих бездельников-педерастов из Восьмого толку немного. Они засиделись на гарнизонной службе, а от безделья солдат размягчается, как подгнивший фрукт. Это я тебе точно говорю. Но, с другой стороны, от живого бездельника и педераста все же больше проку, чем от мертвеца, каким бы распрекрасным воякой он ни был при жизни.

Катону ничего не оставалось, как кивнуть, ибо со столь мудрым умозаключением было трудно не согласиться. Особенно в свете того, что каждый новый покойник, помимо всего прочего, порождал, если можно так выразиться, хренову уйму всяческой писанины.

— Ну и как у нас дела?

— Командир?

Макрон поднял глаза.

— Какова наша теперешняя численность?

— А-а. В строю сорок восемь человек, включая нас с тобой и знаменосца. Двенадцать человек в лазарете, трое из них лишились конечностей.

Макрон на момент задумался об этих троих, прекрасно сознавая, какая судьба ждет тех, кого до срока отправляют в отставку.

— Эти трое… есть среди них ветераны?

— Двое, командир. Третий, Гай Максим, поступил в легион два года назад. Получил удар мечом по колену, нога была почти перерублена. Хирургу пришлось ее ампутировать.

— Плохо дело. Очень плохо, — пробормотал вполголоса уже едва различимый в сгущавшейся темноте Макрон. — Две двадцать пятых пособия по выслуге — вот все, что ему положено. На такие деньги не проживешь.

— Он из Рима, командир. Будет получать еще и хлебный паек.

— Хлебный паек, — презрительно хмыкнул Макрон. — Унизительная подачка, вот что это такое. Нет, бывший легионер не должен зависеть от чьей-либо милости. Ему нужны подъемные деньги, чтобы освоить какое-нибудь полезное ремесло. Сапожник, например, может зарабатывать на жизнь и без ноги… даже без обеих. Надо будет скинуться для Максима — обойди вечером наших ребят. А еще вернем ему его долю из похоронной кассы, думаю, никто возражать не будет. Займись этим.

— Есть, командир. Что-нибудь еще?

— Нет. Разве что, когда будешь собирать складчину, скажи ребятам, что завтра мы выступаем. Пусть будут готовы к тому, что подниматься придется до света, чтобы успеть позавтракать, уложиться и подготовиться к маршу. Ладно, ступай.

Провожая взглядом темную фигуру оптиона, шедшего вдоль рядов солдатских палаток, Макрон вернулся мыслями к Гаю Максиму. Тот был чуть постарше Катона, но далеко не такой смышленый. Да что там, попросту туповатый. Здоровенный, рослый, но очень нескладный парень из трущоб Субуры в Риме. Лопоухий, с вечной выводящей из себя дурацкой ухмылкой. По правде говоря, Макрон уже с того момента, как принял центурию, все ждал, что с этим олухом, как он ни старался приспособиться к солдатской жизни, что-нибудь да случится. Однако никакого удовлетворения от того, что его прогнозы в этом смысле сбылись, центурион не получил, и мысль о том, что туповатому молодому калеке в скором будущем предстоит выживать в огромном городе, наводненном ворами и мошенниками самого наихудшего толка, вовсе его не согрела. Впрочем, пожал плечами Макрон, меч, который обрубил воинскую карьеру бедняги, не говоря уже о ноге, мог с той же легкостью обрушиться на любого другого солдата центурии. Скажем, на него самого или на молодого Катона.

С этими мыслями центурион совлек с себя доспехи, надел вместо них шерстяной плащ и растянулся на траве, лениво разглядывая усеянное звездами темное небо. Ночь вокруг полнилась обычными звуками укладывающейся спать армии. Донесшийся со стороны штаба отдаленный звук рога возвестил о смене караула. Постепенно шумы стихали, и в наступившей тишине центурион, словно бы в знак единения с отходящим ко сну людским множеством, тоже заснул.

ГЛАВА 18

— Ну и в чем дело?

— Командир?

Вителлий с самым невинным видом улыбнулся легату.

— Почему ты снова оказался во Втором легионе? Я очень надеялся, что ты теперь в награду за проявленный героизм прочно осядешь возле командующего. Так что же переменилось? — Веспасиан посмотрел на Вителлия с подозрением. — Тебя оттуда выставили или ты сам попросился назад?

— Я сам, — непринужденно ответил трибун. — Сказал командующему, что, когда наш героический легион снова отправится в бой, мне тоже необходимо быть с ним, среди первых. Командующий был восхищен моей отвагой. Очень жаль, сказал он, что таких героев в штабных эшелонах негусто. Потом, правда, спросил, не передумал ли я, после чего отпустил.

— Могу себе представить, с каким удовольствием. Никто в здравом уме не захочет держать у себя под боком императорского шпиона.

— Командир, он не знает, кто я.

— Не знает? Как он может не знать?

— Потому что никто ему не сказал. Наш командующий полагает, что продвижением по службе я всецело обязан моим дворцовым связям. Когда я попросился опять во Второй, он нисколько не огорчился. Позволишь ли мне быть откровенным?

— Изволь.

— Я не уверен, что мой темперамент отвечает представлениям командующего о назначении штабных офицеров. Он слишком суров со своим окружением и готов неоправданно рисковать теми, кто при нем состоит. Надеюсь, ты меня понимаешь?

— Прекрасно понимаю, — ответил Веспасиан. — Я слышал, тебе довелось участвовать в наступлении. Вместе с Девятым.

Вителлий кивнул. Ужас лобовой и практически безнадежной атаки, леденящая уверенность в том, что очень многим, а ему и подавно не суждено уцелеть в лавине стрел и камней, обрушенной на римлян отчаянными защитниками кряжа, были еще свежи в его памяти.

— Я слышал также, что ты вел себя вполне достойно.

— Надеюсь, командир. И тем не менее я предпочел бы там не находиться.

— Верю, как верю и в то, что кое-что еще можно поправить. Служи как подобает трибуну, отринь шпионаж, и не исключено, что мы сработаемся.

— Это было бы замечательно, командир. Но я служу императору и останусь его слугой до кончины.

Веспасиан окинул старшего трибуна пристальным взглядом.

— А мне казалось, что если ты чему-то и служишь, так это собственным амбициям.

— А что в этом плохого? — улыбнулся Вителлий. — Всякий поступивший на службу имеет амбиции и стремится сделать карьеру. Другое дело, что амбиции не должны выходить за рамки возможного, но воля богов неведома никому, кроме самих небожителей. А учитывая перспективу непременного обожествления Клавдия, можно предположить, что он один только знает, как все сейчас сложится и обернется.

— Хмм.

Стремление императора получить божественный статус всегда воспринималось Веспасианом как некий нонсенс. Ведь, не правда ли, весьма трудно поверить, что путем простого голосования римскому сенату дано превратить человека в бога. Тем более столь мало походящего на божество человека, как нынешний правитель Рима. В конце концов, боги отличаются от людей тем, что они бессмертны, а разве то, что Калигула объявил себя богом, помешало врагам убить его? Создавалось впечатление, что обожествление императора свидетельствует о его безумии и предшествует его убийству.

Веспасиан заглянул старшему трибуну в глаза.

— Послушай, Вителлий, идет война, и мы ведем тяжелую, опасную, затяжную кампанию. В таких обстоятельствах мне меньше всего нужен соглядатай, шпионящий за мной и моими людьми.

— А можешь ли ты представить себе лучшее время для ведения шпионской деятельности, командир? Когда мысли людей сосредоточены исключительно на сражении, они обычно меньше следят за своим языком. Что значительно упрощает мою задачу.

Веспасиан посмотрел на него с откровенным презрением.

— Порой мне делается совсем тошно от тебя и твоих высказываний, трибун.

— Понимаю, командир.

— Так вот, шпионь там или не шпионь, но если ты станешь мешать легиону выполнять свои задачи, если посмеешь встрять между ним и остальной римской армией, даю слово — я тебя убью, причем лично.

— Понятно, командир.

Ответ Вителлия прозвучал без всякого выражения, во всяком случае, Веспасиану ничего уловить в нем не удалось. Некоторое время легат и трибун молча, не шевелясь, смотрели один на другого. Потом Веспасиан откинулся в кресле.

— Я уверен, что мы поняли друг друга, Вителлий.

— О, так же как и я, командир. И потому, надеюсь, договоренность, достигнутая нами в отношении сведений о поведении твоей супруги и моей неудавшейся охоты за казной остается в силе.

Веспасиан, плотно сжав руки, кивнул.

— Да, пока ты сам ее соблюдаешь.

— Не беспокойся, командир. На данный момент твоя супруга в полной безопасности, каковая зиждется на моей молчаливости.

— Если предположить, что в том, что ты рассказал мне о ней, есть хоть крупица правды.

— Крупица правды? — улыбнулся Вителлий. — Я думаю, ты бы очень удивился, узнав, как далеко готова пойти Флавия для достижения своих политических целей. Гораздо дальше, чем позволительно жене человека, связывающего свою карьеру с честным служением императору.

— Это ты так говоришь, — медленно кивнул Веспасиан. — Но пока я не слышал от тебя ни единого доказательства прозвучавших обвинений. Ничто из сказанного тобой ни один суд не примет.

— Суд! — издал смешок Вителлий. — Как это странно. С чего ты вообще взял, что любые обвинения против Флавии или тебя самого будут переданы в суд? Тихое слово императора, и маленький отряд преторианцев нанесет тебе визит, после которого вы оба почему-то окажетесь мертвыми. Никакого обвинения в черной измене, а в сводке новостей даже поместят вполне хвалебный некролог. Нынче дела делаются именно так, пора к этому привыкать.

— Ничего, я привыкну. Так же как и тебе стоит свыкнуться с мыслью, что я всегда смогу довести до кого следует информацию о твоей — причем, заметь, реальной, а не какой-то вымышленной — измене.

— О командир, уж об этом-то я помню всегда. Именно по этой причине мы и ведем с тобой данную маленькую дискуссию. Склонен предположить, ты позаботился о том, чтобы со своей стороны надежно подстраховаться.

— Конечно, — солгал Веспасиан. — Я отправил подробное письмо в Рим моему юристу с указанием хранить его до тех пор, пока я не затребую его обратно или не погибну. Какое бы из этих событий ни произошло первым, как только оно случится, письмо будет вскрыто и прочитано перед сенатом и императором. Надеюсь, тебе вполне ясно, что, с судом или без суда, но переживешь ты меня на очень короткое время. Тебе придется последовать за мной так скоро, что у нас будет шанс переправиться через Стикс в одной лодке.

— Я бы счел это за честь, командир. — Вителлий позволил себе усмехнуться. — Но ты, надеюсь, согласен, что в подобном развитии событий мы оба совсем не заинтересованы?

— Согласен.

— Тогда и говорить больше не о чем, командир.

— Не о чем.

— Я могу идти?

Веспасиан помедлил с момент и покачал головой.

— Не совсем, трибун. Прежде чем уйдешь, ответь на один мой вопрос.

— Слушаю, командир.

— Что ты… что тебе известно об «освободителях»?

Вителлий поднял бровь в нескрываемом удивлении. Он поджал губы и лишь после некоторого замешательства произнес:

— Похоже, это тоже связано с твоими семейными неурядицами?

Веспасиан не только не стал удовлетворять любопытство трибуна, но и досаду на прозвучавший в словах собеседника намек попытался не выказать.

— Я так и думал, — кивнул Вителлий. — «Освободители». Это словцо все чаще и чаще звучит в последние месяцы. Ну-ну, командир, наша Флавия еще более темная лошадка, чем можно было предположить. Тебе нужно приглядывать за ней в оба, пока она не натворила таких дел, что ее станет проклинать весь твой род.

— Значит, тебе о них что-то известно?

— Скажем так, кое-что, — уклончиво ответил трибун. — И лишь по слухам. «Освободители» — это некая тайная организация, поставившая своей целью свержение императорской власти и восстановление республиканской формы правления. Предполагается, что эта организация существует еще со времен Августа и что ее члены достаточно тщеславны, раз уж посмели назвать свое общество точно так же, как именовали себя убийцы Юлия Цезаря.

— Слухи? — задумался Веспасиан. — И это все?

— По нашим временам этого достаточно, чтобы полетели головы. Люди Нарцисса обшаривают и Рим, и провинции в поисках хоть каких-нибудь выходов на это тайное общество. Толкуют, будто уцелевшие участники заговора Скрибония имеют связи с «освободителями». Интересно, сколь многое знает о них твоя жена. Представляю себе, как захотел бы Нарцисс допросить ее, появись у него такая возможность.

Веспасиан не стал реагировать на эту плохо завуалированную угрозу, все равно ведь ни один из них не может сейчас ничего выиграть, подставив другого. Он сосредоточился на мыслях о Флавии и о ее возможной связи с заговором, берущим начало в достаточно давнем прошлом. Из того, что он знал о Нарциссе, глава императорской канцелярии был человеком жестоким, неотступно упорным в преследовании врагов императора и совершенно безжалостным. Не приходилось сомневаться в том, что, сколько бы времени ни занял процесс сыска, сколько бы подозреваемых ни умерло под пытками, заговор будет раскрыт, а его участники тихо устранены.

Впрочем, если Вителлий прав, эти «освободители» десятилетиями вынашивают свои планы, а если так, то они отличаются исключительной скрытностью и осторожностью. Мотивы тех, кто их поддерживал и поддерживает, в целом были Веспасиану понятны. Императоры правят Римом более шестидесяти лет, и, хотя Август вроде бы положил конец страшной эпохе гражданских войн, из поколения в поколение терзавших римское государство, мир этот куплен был ценой отстранения аристократии от политической власти, каковая столетиями являлась прерогативой одних только знатных фамилий. Естественно, что древним патрицианским родам, с их славной историей и представлением о собственной исключительности, совсем нелегко мириться с необходимостью подчиняться династии, из которой вышел такой безумец, как Калигула, и такой глупец, как нынешний император Клавдий.

Но, спросил себя Веспасиан, какой иной выбор имеется сейчас у Рима? Передача всей полноты власти сенату означает неизбежное возобновление прежних раздоров, неминуемо превращающих весь цивилизованный мир в огромное поле боя, на котором сойдутся армии сенатских фракций. Римляне станут убивать римлян на радость варварским ордам, только и ждущим возможности вторгнуться в пределы обжитых, обустроенных и богатых земель. Да, время от времени нынешние правители прореживают ряды непокорной знати, но большинства простых римлян эти репрессии не касаются, и они видят в императорской власти гарантию порядка, стабильности и покоя. И даже ему, Веспасиану, тоже принадлежащему к сенаторскому сословию, волей-неволей приходится сделать вывод, что, если «освободители», выступающие за возвращение всей полноты власти сенату, добьются своего, последствия этой победы будут столь ужасны, что об этом не хочется даже и думать.

— Командир?

Веспасиан поднял глаза, раздраженный вмешательством в ход его мыслей.

— В чем дело, трибун?

— Осталось ли что-то, чего мы еще не обсудили? Или я могу вернуться к своим обязанностям во Втором?

— Все, что нужно было сказать, уже сказано. Дай знать Плинию, что он освобождается от обязанностей старшего трибуна. Пусть посвятит тебя в наши планы на завтра. Как только войдешь в курс дела, займись вопросами снабжения.

— Есть, командир.

— И помни, Вителлий, — легат вперил в трибуна суровый взгляд, — независимо от того, что ты являешься императорским соглядатаем, в моем легионе тебе отведена должность старшего трибуна, и я буду требовать от тебя полноценного несения службы именно в этом качестве. Наше соглашение покрывает твое прошлое преступление, но если ты позволишь себе пренебречь своим долгом и в будущем, я позабочусь о том, чтобы тебя не минула кара.

ГЛАВА 19

Следующим утром, с зарей, римская армия двинулась за Мидуэй. Когда плотная колонна солдат добралась до брода, темп движения резко замедлился. Хотя большинство воинов имели достаточно опыта, чтобы не пытаться расталкивать воду полупогруженными в нее щитами, а несли свое снаряжение над головами, тащиться по взбаламученному тысячами ног дну реки было не очень приятно. К тому же, хотя легионы и получили день отдыха, многие все еще ощущали усталость, а немалую часть людской массы, переходившей водный поток, составляли ходячие раненые. То здесь, то там можно было увидеть людей с окровавленными повязками или таких бедолаг, по напряженным лицам которых угадывалось, что им лишь с трудом удается превозмогать боль. Но несмотря на потрепанный вид, легионеры выступали в поход в полной боевой готовности, горя желанием снова вступить с бриттами в бой.

Успех недавнего сражения вернул бойцам Второго веру в себя, и это не могло не порадовать их командира. Он следил за тем, как голова колонны вверенного ему легиона выпросталась из воды, прошлепала по глинистому берегу, поднялась по склону и исчезла за варварскими укреплениями. В смутном утреннем свете вся эта маршевая колонна напомнила Веспасиану гигантскую многоножку из тех, каких он видывал еще ребенком в семейном поместье близ Рима. Именно на такое странное существо походила длинная поблескивающая шевелящаяся лента, с помощью множества конечностей натужно ползущая вверх по откосу.

Рядом с ним молча оглядывал подступы к земляному, насыпанному бриттами валу сидящий на лошади старший трибун. Воспоминание о кровавой бойне, имевшей там место, резко контрастировало с безмятежностью раннего утра. Кровь, окрашивавшую водную гладь в красный цвет, утащило течением, а тела, усеивавшие весь берег, унесли для кремации.

Следов яростной схватки нигде практически не осталось, но она накрепко запечатлелась в памяти тех, кто сражался и выжил. Со смутным ощущением гнетущей нереальности происходящего Вителлий повернул своего коня и, вонзив ему пятки и бока, легкой рысцой направился вверх по устроенному механиками пологому скату. Вскоре он проехал мимо колонны четвертой когорты, не обратив никакого внимания на враждебные взгляды, которыми одарили его двое бойцов шестой центурии, тех, что шагали несколько впереди ее рядового состава.

— Я-то думал, что больше мы этого ублюдка не увидим, — проворчал Макрон. — Интересно, какого хрена его снова занесло в легион?

А вот Катона причины возвращения трибуна во Второй легион особо не волновали. Мысли его были заняты совершенно другим. Боль от ожогов, казалось, усилилась, и теперь он с тоской вспоминал о вчерашнем, посвященном приятному отдохновению дне. Грубая ткань туники натирала обваренный бок, несколько волдырей, похоже, там лопнули, но ему не оставалось ничего, как, стиснув зубы, шагать и шагать за тыльными шеренгами пятой центурии.

То, что предстало его взору, когда шестая центурия проходила через бывший лагерь бриттов, повергло юношу в ужас. Огороженное пространство почти сплошь обуглилось от огня, и если тела павших римлян были с почестями кремированы, то мертвые туземцы отнюдь не удостоились такого внимания. Их трупы, грудами наваленные повсюду, медленно разлагались под солнечными лучами. Неподвижный воздух отяжелел от тошнотворного сладковатого запаха мертвечины, а сам вид убитых, их окостеневшие члены и разинутые навсегда рты вызывали у юного оптиона чувство непреходящего омерзения. Ощутив, что желчь, толчками поднимавшаяся к его по горлу, вот-вот найдет выход, он прибавил шагу, как, впрочем, поступили и те, кто шел перед ним. Десятки пленных бриттов копали погребальные ямы для своих павших товарищей под бдительным присмотром отряженных сторожить их бойцов Двенадцатого легиона. Должно быть, эти бездельники рады возможности не участвовать в предстоящей схватке, подумал Катон, на миг позавидовав караульным, но тут легкое дуновение ветерка опять наполнило его ноздри душным смрадом гниющей плоти, вызвав рвотный позыв.

— Полегче, парень! — окликнул юношу Макрон. — Это всего лишь запах. Постарайся не думать о том, чем тут все провоняло. Терпеть недолго, выберемся отсюда, и все.

Катон было удивился, как это Макрон может оставаться невозмутимым посреди столь отвратительного обугленного и смердящего хаоса, но потом приметил, что центурион непрерывно сглатывает слюну, и понял, что даже этого закаленного и прекрасно владеющего собой ветерана тоже достает окружающий маршевую колонну кошмар. Солдаты торопливо прошли через разрушенный лагерь, храня молчание, нарушаемое лишь звяканьем амуниции и нервным покашливанием тех, кто хуже других переносил смрад. Лишь одолев дальний откос и снова оказавшись на открытой местности, Катон набрал полную грудь воздуха, а потом провел серию сильных выдохов, чтобы очистить легкие от зловония.

— Ну как, получше? — спросил Макрон.

Катон кивнул.

— Это всегда так?

— Очень часто. Если мы не деремся зимой.

Лагерь бриттов теперь остался позади, и воздух наполнили свежие ароматы природы, загоняя все дальше в глубь памяти юноши информацию о том, чем может нести от провалявшейся какое-то время в тепле мертвечины. Впрочем, мертвецов хватало и здесь. Бритты драпали прямиком к Тамесису, преследуемые римской конницей, и путь их бегства был отмечен брошенным оружием, погибшими лошадьми, перевернутыми колесницами и разбросанными тут и там трупами, над которыми с гудением вились тучи мух. А над дорогой висела тусклая пелена пыли, поднятой ногами легионеров, упорно двигавшихся следом за наседавшей на отступающего врага кавалерией и вспомогательными частями.

Катон, чувствовавший, как все сильней и сильней начинает печь солнце, стал понемногу осознавать, что очень скоро палящий зной сделает для него дальнейшее продвижение совершенно невыносимым. Полное снаряжение легионера прекрасно годится для боя, но совершать с ним длительный переход нелегко и совершенно здоровому человеку. Что уж тут говорить о нем, о Катоне, чьи ожоги уже и сейчас, задолго до настоящей жары, доставляют ему почти немыслимые страдания. Однако он знал, что боль в любом случае будет донимать то еще несколько дней, и тут уж ничего не попишешь. А раз ничего не попишешь, придется терпеть.

Когда солнце поднялось высоко, проливая свои лучи вниз с совершенно безоблачного лазурного неба, тени тяжело шагающих легионеров словно бы усохли и съежились от палящей жары, а еще недавно оживленные разговоры ужались до редкого обмена репликами. Незадолго до полудня легион поднялся на гребень очередного невысокого кряжа, и легат приказал сделать привал. Сложив на обочине щиты и копья, солдаты уселись на землю и с видимым облегчением припали к наполненным на рассвете походным флягам.

Шестая центурия расположилась неподалеку от довольно внушительного скопления мертвых тел. Накануне здесь произошла ожесточенная схватка, в которой пало несколько римлян и много большее количество бриттов. Но сегодня слух остановившихся на отдых бойцов Второго легиона не тревожили не только звуки сражения, но даже и отдаленные сигналы труб или варварских рогов. Казалось, будто двухдневная битва, подобно неимоверной силы приливу, отбушевав, схлынула, оставив после себя одни обломки кораблекрушений. Подумав так и поглядев еще раз на людские останки, Катон неожиданно ощутил подкрепленное внутренним страхом желание незамедлительно выяснить, как обстоят дела у отрядов преследования, далеко ли враг и что вообще находится между ним и продвигающимися вперед легионами.

Однако позыв спросить Макрона, чего им следует ожидать, юноша подавил, поскольку прекрасно понимал, что центурион знает обстановку не лучше его и может предложить разве что свои догадки, правда, основанные на богатом опыте ветерана немалого числа войн. По прикидкам Катона, легионы удалились от реки Мидуэй на восемь-девять миль, и, стало быть, до Тамесиса оставалось примерно столько же. Но что будет потом? Следующая кровавая попытка форсировать реку? Оставалась одна надежда, что сейчас бритты бегут слишком быстро, чтобы успеть закрепиться за речкой и организовать мало-мальски прочную оборону своих позиций.

Обратив вдруг внимание на то, что равнинная травка вокруг постепенно уступает место зарослям утесника, порой очень густым и практически закрывавшим обзор, Катон невольно подумал, что если так пойдет и дальше, то характер боевых действий дикарей наверняка переменится в соответствии с изменениями в ландшафте. Основу их новой стратегии могут составить внезапные нападения из засады на продвигающиеся сквозь кустарник колонны, что весьма затруднит координацию действий римских подразделений и не позволит им в полной мере использовать преимущества сомкнутого строя.

— Для нас, римлян, не самое подходящее место для драчки, а? — промолвил Макрон, приметив, с какой тревогой смотрит на заросли его оптион.

— Так точно, командир.

— А по мне, Катон, беспокоиться нечего. Да, рельеф сложный, но и бриттам здесь негде особенно развернуться.

— Может, и так, командир. Но в отличие от нас, варварам известна здесь каждая тропка, и они могут доставить нам много хлопот.

— Могут, — кивнул Макрон, но без особой озабоченности. — Однако вряд ли это здорово им поможет, раз между нами не будет реки или вала.

Катону очень хотелось согласиться с мнением своего командира, однако воображение упорно рисовало ему образы скрывавшихся в зарослях безжалостных дикарей.

Неожиданно тишину разорвал резкий зов нескольких труб сразу, и Макрон мгновенно вскочил на ноги.

— Подъем! Подъем, ублюдки ленивые! Собирайте свое барахло — и марш на дорогу строиться!

Приказы эхом пронеслись вдоль дороги, и в считаные секунды Второй легион выстроился в плотную колонну, прикрывшуюся щитами и ощетинившуюся копьями.

Далеко впереди, где дорога шла вверх, на очередном гребне Катон увидел штабной отряд. Верховой курьер о чем-то говорил легату, указывая рукой на что-то, скрывавшееся за возвышенностью. Затем гонец развернул коня и, взяв с места в галоп, скрылся из виду, легат же повернулся к своим вестовым и принялся им что-то втолковывать.

— И что же теперь? — проворчал Макрон.

ГЛАВА 20

Из донесения курьера Веспасиан понял, что продвижение к реке Тамесис может выйти из-под контроля, причем не из-за бриттов, а из-за того, что вспомогательные отряды батавов организовали преследование дикарей вовсе не так, как следовало. Вместо того чтобы расчистить дорогу и максимально обезопасить марш основных сил между одной рекой и другой, батавы предались свирепым, кровожадным инстинктам своего племени и, рассредоточившись по широкому фронту, принялись истреблять всех бриттов, каких удавалось настичь, словно это была не военная операция, а грандиозная оленья охота.

У подножия кряжа сбегавшие по склону заросли сливались с очередным из множества топких болот, составлявших, кажется, основу здешнего ландшафта. Сверху были видны мелькавшие среди зарослей гребни шлемов и порой навершия штандартов — батавы, похоже все еще пребывавшие во власти свирепых инстинктов, прорубались сквозь кустарники и пробирались по узким тропкам, неустанно преследуя удирающих от них врагов. Скучное, невыразительное болото тянулось и тянулось, пока не смыкалось с широкой, привольно поблескивавшей гладью великой Тамесис, несшей свои воды по змеистому руслу из самого сердца огромного острова. Дорога, по которой двигался Второй легион, шла прямиком к грубому молу с маленькой пристанью. Такая же пристань имелась и на другом берегу.

Раздосадованный Веспасиан хлопнул себя по бедру. Его вышколенный боевой конь не обратил на это внимания, продолжая спокойно щипать придорожную травку, что лишь усугубило раздражение легата. Он натянул поводья и развернул лошадь, повернувшись лицом к легиону. Люди застыли в молчаливом строю, ожидая приказа продолжить марш. И стороне, несколькими милями выше по течению, виднелась темная движущаяся масса — Четырнадцатый легион по почти параллельной дороге уже приближался к Тамесису. По словам Админия, прямо на пути его следования должен был находиться мост, но ничего такого там не наблюдалось. Наверное, Каратак разрушил эту слишком удобную для врагов переправу. Если вблизи не отыщется других мостов или бродов, легионам придется двигаться вверх по течению в поисках другой возможности перебраться за реку, а это было бы крайне нежелательно. Всякое промедление увеличивало вероятность того, что Плавту второй раз придется форсировать водную преграду, преодолевая вооруженное сопротивление. На востоке, там, где река, расширяясь, сливалась с отдаленным горизонтом, маячили очертания кораблей — римский флот вошел в устье с намерением поддержать наступающие колонны. Хотя Админий и утверждал, что судов, способных помешать римлянам осуществить переправу, у бриттов нет, генерал Плавт не собирался рисковать. За боевыми триремами следовали низко сидящие широконосые транспорты.

Только когда эти корабли подойдут ближе, армии будет дозволено начать штурм реки.

Впрочем, на данный момент все эти рассуждения имели чисто теоретический характер. Полученный приказ был предельно прост: выйти к берегу и очистить прилегающую к реке местность от любых вражеских формирований, буде они обнаружатся. Правда, простым этот приказ выглядел только на пергаменте, и счесть его таковым мог только человек, незнакомый со здешним ландшафтом. Веспасиан прекрасно понимал, что легион не может прочесать в боевом строю заросли утесника, а болото сулило еще худшую перспективу. Его люди могут просто увязнуть в трясине, если им не повезет и они не наткнутся на тропки, проложенные туземцами. Но даже в этом случае существовала опасность, что к ночи легион все равно распадется на отдельные группы и застрянет в проклятых топях как минимум до утра, когда рассвет даст возможность переформироваться.

— Подать сигнал! — приказал он штабным трубачам.

Последовали характерные отхаркивания — люди прочищали рты, после чего по едва заметному кивку старшего трубача раздались хриплые звуки. В тот же миг первая когорта с четкостью отменно отлаженного механизма двинулась маршем мимо легата.

Старший центурион наметил пункт развертывания, проревел приказ изменить боевой порядок, и передние ряды двинулись вправо, строго перпендикулярно дороге. И тут же уткнулись в плотные заросли, преодолеть которые, сохраняя строй, было невозможно. Четкий, размеренный шаг сменился неуверенным топтанием, задним рядам пришлось сбавить темп, чтобы не налететь на притормозивших товарищей. Веспасиан переглянулся с Секстом, седовласым префектом лагеря легиона, и поморщился. Самый старослужащий воин подразделения слегка склонил голову, соглашаясь с тем, что приказы, исходящие из штаба армии, подчас граничат с идиотизмом.

Маневр, который великолепно выглядел бы на плацу, быстро превратил стройную маршевую колонну в беспорядочную толпу, с проклятиями продиравшуюся сквозь плотно росший утесник. Прошел примерно час, прежде чем легион смог, выбравшись на более-менее проходимую местность, восстановить построение, развернуться в линию лицом к реке и приготовиться к спуску по пологому склону. Как только когорты выровнялись, Веспасиан отдал приказ, и строй двинулся вперед под присмотром центурионов, немилосердно честивших легионеров всякий раз, когда те нарушали равнение. Однако все эти старания пропали втуне. Преодолевать заросли развернутой линией было еще трудней, чем колонной, и вскоре сплошная шеренга римлян распалась на группки людей, каждая из которых продиралась сама по себе. То здесь, то там случались задержки — солдаты натыкались на укрывавшихся в утеснике бриттов, по преимуществу раненых, разоружали их и тех, кто мог встать на ноги, отправляли под охраной в тыл. Тяжелораненых добивали и двигались дальше. Столкнувшись с более серьезным сопротивлением, легионеры устремлялись и атаку. На оставшемся позади них сравнительно открытом участке пустоши росла разношерстная толпа пленников, а чуть поодаль — маленькая, но постоянно пополнявшаяся кучка раненых римлян, свидетельствовавшая о том, что в мешанине кустов порой бывает по-настоящему жарко.

К середине дня под исполненными отчаяния взглядами легата и его офицеров Второй легион окончательно разбился на мизерные отряды, не только не управляемые из единого центра, но и имеющие весьма слабое (если вообще хоть какое-то) представление о том, где находятся их товарищи. А поскольку наряду с ними в кустарнике продолжали шнырять надеющиеся ускользнуть за реку бритты, то время от времени снизу доносились отдаленные боевые кличи и лязг клинков. Веспасиану и его свите не оставалось ничего другого, как спешиться, пристроиться близ дороги в тени маленькой рощицы и с молчаливой тоской созерцать весь этот хаос.

Ближе к вечеру большая часть легиона пропала из виду, и лишь центурия, охранявшая самого легата и штаб, по-прежнему тонкой цепью маячила в ста шагах ниже по склону. Позади нее за наспех сооруженной из нарубленного утесника загородкой маялись пленные бритты, за которыми приглядывал рассредоточенный вокруг караул. Трибун Вителлий верхом отправился допросить кого-нибудь из дикарей. Найдя среди них самого толкового, не иначе как вождя какого-то клана, он, не скупясь на затрещины, приступил к энергичным расспросам, но через некоторое время махнул рукой и, отвесив на прощание варвару еще один подзатыльник, взобрался на лошадь, после чего вернулся назад.

— Выяснил что-нибудь полезное? — спросил Веспасиан.

— Только то, что некоторые из этих дикарей не чужды образованности и немного знают латынь.

— Но мостов или бродов поблизости нет?

— Никак нет, командир.

— Ну что ж, хоть это ясно.

Взгляд Веспасиана переместился к томящейся на солнцепеке центурии его личной стражи.

— Вели парням сесть, — промолвил он вполголоса, обращаясь к префекту лагеря. — Сомнительно, чтобы при нынешних обстоятельствах бритты устроили нам какую-нибудь каверзу. А раз так, нет смысла держать людей на ногах в такую жару.

— Так точно, командир.

Пока обрадованная зычным распоряжением Секста центурия опускалась на землю, трибун Вителлий поймал взгляд легата и кивнул в сторону дороги. По ней галопом скакал вестовой главной ставки. Заметив легата и офицеров, он, горяча коня, помчался вдоль кряжа в их сторону.

— Ну, что еще там придумали? — пробурчал Веспасиан.

Запыхавшийся гонец соскользнул с лошади и подбежал к легату с депешей в руке.

— От командующего, — промолвил он, тяжело дыша, но не преминув вскинуть руку в салюте.

Веспасиан ответил ему отрывистым кивком и сломал печать. Штабные нетерпеливо зашевелились, дожидаясь, когда командир прочтет послание Плавта. Впрочем, оно оказалось довольно коротким, и Веспасиан тут же передал его Вителлию.

Тот, пробежав глазами первые строки свитка, нахмурился:

— Согласно этой депеше, нам надлежит уже быть внизу, у реки, чтобы еще до вечера подготовиться к переправе. Часть личного состава перевезут на военных судах, а остальных поддержат стрелометы и катапульты. Но, командир… — Вителлий поднял глаза и беспомощно махнул рукой в сторону зарослей и топей, буквально поглотивших Второй легион.

— Именно, трибун. Теперь прочти приписку, в конце.

Приписку Вителлий прочел вслух:

— В дополнение к предыдущим приказам и в связи с тем, что когорты батавов столкнулись при переходе через болото с существенными трудностями, вам настоятельно рекомендуется развивать наступление лишь по надежным, разведанным тропам.

Один из младших трибунов насмешливо хмыкнул, многие с горечью рассмеялись. Веспасиан поднял руку. Призвав свиту к молчанию, он обратился к Вителлию:

— Похоже, ребята, засевшие в армейском штабе, строчат приказы, плохо представляя себе, как их выполнять. Впрочем, что я тебе говорю, ты ведь только оттуда и сам все прекрасно знаешь.

Многие трибуны отвернулись, пряча ухмылки. Вителлий покраснел.

— Однако приказ есть приказ, его следует выполнять. Другое дело, что к тому времени, когда легион соберется у реки, будет уже крепко за полночь, да и флот пока еще в нескольких милях от нас. Вот и получается, что как ни крути, а раньше завтрашнего утра форсировать реку нам не удастся. Это не мешало бы довести до сведения командующего. Трибун, ты сам видишь, в какой обстановке мы находимся, и хорошо знаешь, что к чему в армейском штабе. Отправляйся вместе с этим гонцом к Авлу Плавту, расскажи ему о реальном положении дел и объясни, что начать переправу вечером никак невозможно. Распиши ему, да покрасочней, по какой местности нам приходится пробираться, помоги ему вникнуть в наши проблемы. Езжай.

— Есть, командир.

Вителлий отсалютовал и, внутренне негодуя, направился к своей лошади. Его разозлило и малоприятное поручение, и явно скептическое отношение, выказанное легатом к нему в присутствии младших трибунов.

Веспасиан не без насмешливого удовольствия проводил раздосадованного старшего трибуна взглядом, но, когда тот, яростно ударив пятками в конские бока, ускакал, пожалел о том, что не устоял перед искушением поддразнить этого самодовольного хлыща. Хорошо еще, что все это произошло, пока префект лагеря отлучался к легионерам охраны. Заслуженный ветеран поднялся по склону обратно, когда все уже кончилось, и на насмешливые физиономии молодых офицеров воззрился с хмурым недоумением.

— Новые приказы, командир?

— Прочитай это. — Веспасиан протянул свиток.

Секст быстро пробежал глазами депешу.

— Думаю, какому-то молодому придурку из Плавтова штаба придется выслушать от меня пару ласковых слов.

— Рад это слышать. А сейчас надо подумать о том, как заново собрать легион. Правда, по моему разумению, трубить общий сбор здесь бесполезно. Сейчас люди разбрелись по болоту, и чем заставлять их опять блуждать по зарослям в поисках точки сбора, лучше дать им возможность подтянуться к реке.

— Верно, — произнес вполголоса Секст, поглаживая подбородок.

— Я со штабом и своей стражей отправлюсь прямиком к пристани, — Веспасиан указал на реку, — а уж когда мы до нее доберемся, тогда и дадим сзывающий всех сигнал. Ну а тем временем тебе и младшим трибунам придется сесть на лошадок и прочесать здешние буераки, с тем чтобы найти как можно больше наших и объяснить им, что к чему. Кровь из носу, но нам необходимо собрать если не всех, то большую часть людей до наступления темноты. Иначе и утром ничего с переправой не выйдет.

— Это верно, — согласился Секст и повернулся к младшим трибунам. Все они, разумеется, слышали слова легата, однако выполнять поставленную задачу особо не поторапливались.

— Эй, молодежь, — рявкнул префект, — небось все поняли, что да как. Повторять надо? Тогда шевелите задницами.

С явной неохотой молодые трибуны взобрались на лошадей и порысили вниз по склону, чтобы нырнуть в лабиринт петлявших по зарослям и между болотными кочками тропок. Провожавший их взглядом, пока они не пропали из виду, Веспасиан тронул собственного коня и во главе приштандартного отделения, охранной центурии и остатков свиты выехал на дорогу, ведущую к молу и пристани.

«Это не стратегия, а хрен знает что», — сердито думал легат. Едва Второму легиону удалось вернуть себе добрую славу, а вместе с ней и уважение других легионов, как какой-то дурацкий приказ превращает спаянное, боеспособное воинское подразделение в неуправляемую толпу, без толку шастающую по кустам и топям. К тому времени, когда ему удастся снова собрать своих людей воедино, они превратятся в усталых, вымотавшихся, грязных, исцарапанных оборванцев. Если такое воинство и можно будет чем-то воодушевить, так это сытной едой, вином и отдыхом, а не перспективой тут же на лягушачий манер лезть еще и в реку.

ГЛАВА 21

— Что за хрень долбаная! — выругался Макрон, прихлопнув присосавшегося к предплечью здоровенного комара. Но едва чуть пониже каймы его рукава на волосатой руке расплылось пятнышко крови, как еще пара кровососов из зависшего над легионерами клубящегося облачка решила попытать счастья и атаковать неприкрытый участок кожи.

— Если мне удастся добраться до недоумка, затеявшего всю эту дурь, он не сделает больше ни вздоха, — прорычал центурион, расправляясь и с этими смельчаками.

— Подозреваю, приказ исходил от самого командующего, — заметил как можно мягче Катон.

— А? Ну тогда я потолкую с ним в загробном мире. Там земные чины не имеют значения.

— Это точно, командир, но до того времени Плавт успеет сделать не один вздох, — отозвался юноша с самым невинным видом.

Центурион прервал на какое-то время боевые действия против летучего гнуса и обрушился на оптиона:

— Раз так, я, может быть, и не стану тратить времени на столь долгое ожидание, а разберусь с кем-нибудь прямо сейчас. С кем-нибудь не столь высокого ранга и находящимся под рукой. Если он вздумает и дальше высовываться со своими непрошеными замечаниями.

— Прошу прощения, командир, — смиренно ответил Катон. Ситуация и впрямь была отвратительной, и его подтрунивания вряд ли способствовали ее исправлению.

Уже битый час шестая центурия тащилась по вьющейся между непроходимыми зарослями посреди раскинувшегося во всех направлениях болота тропке, судя по всему, протоптанной дикими животными. Она позволяла не провалиться в трясину, но по ширине не могла пропустить и двоих человек плечом к плечу, так что легионерам приходилось топать гуськом. Какая-либо связь с остальными подразделениями когорты отсутствовала, и единственным свидетельством наличия в этих дебрях и других бедолаг были отдаленные звуки завяливавшихся то здесь, то там скоротечных стычек. У них самих обошлось без крови: обнаруженная ими кучка легковооруженных, с одними плетеными щитами и охотничьими копьями, перепачканных и вымотавшихся бриттов ввиду явного численного превосходства римлян сдалась без боя и была эскортирована в тыл восемью легионерами, которых Макрон отрядил на это задание с огромнейшей неохотой. Они ушли назад, а центурия устало побрела дальше.

Когда солнце склонилось к горизонту и неподвижный горячий воздух окутал легионеров как душное одеяло, заставив каждую пору их кожи непрерывно исторгать липкий пот, Макрон объявил привал, чтобы попытаться определить местоположение центурии по отношению к реке и ко всему остальному, в частности к легиону. Если солнце сейчас слева от них, тогда река должна находиться приблизительно там, куда он в настоящее время глазеет, но тропа почему-то забирала в сторону, норовя увести их на запад. Возможно, в данный момент имело смысл двинуться напрямик к воде, а не плутать в наступающей темноте по всем этим хреновым буеракам.

Хмурые, потные, одолеваемые тучами насекомых люди сидели в молчании, уныло гадая, как лучше поступить. В конце концов Катон, не в силах больше терпеть раздражающие укусы, решил продвинуться по тропе дальше и разведать, что там. Макрон предостерегающим взглядом дал понять, чтобы юноша двигался осторожно, крадучись и по возможности был на виду. Однако довольно скоро он добрался до места, где тропа резко сворачивала направо. Присев на корточки, оптион опасливо заглянул за поворот в надежде увидеть более-менее спрямленный отрезок пути. Увы, его ожидало разочарование — почти сразу за поворотом тропа вновь виляла, на сей раз налево, а там окончательно пряталась за кустами. Памятуя о молчаливом предостережении центуриона, Катон напрягся и прислушался. Откуда-то издалека доносился шум стычки, однако он едва пробивался сквозь равномерное гудение туч опостылевшего гнуса. Ближние подступы к месту привала выглядели вполне мирно, однако особого облегчения юноша не почувствовал. Жара, духота и кровососы донимали так, что он был бы рад любой возможности отвлечься, включая даже схватку с бриттами. Да и надоедливое гудение казалось чересчур громким, что, понятное дело, пробудило в нем любопытство.

Сзади послышался тихий свист, и Катон обернулся. Привлекший его внимание центурион вопросительно воздел большой палец. Катон пожал плечами и указал копьем за поворот. Через считаные мгновения Макрон присел рядом.

— Что там такое?

— Прислушайся, командир.

Макрон склонил голову и нахмурился.

— Ничего не слышу. По крайней мере, поблизости.

— Командир, я о насекомых. Ишь как разгуделись.

— Да, это я слышу. Ну и что?

— А не слишком ли громко они гудят, командир?

— Слишком громко?

— Чтобы так шуметь, их там должна быть хренова прорва. Огромная туча насекомых, командир, в одном месте. С чего бы?

Макрон снова напряг слух и кивнул, признавая, что в словах паренька есть резон.

— Оставайся здесь, Катон. Если я позову, мигом поднимай центурию.

— Есть, командир.

Солнце уже опустилось довольно низко, так что значительная часть тропы находилась в тени. Припав к земле, Макрон бесшумно скользнул за поворот и скрылся из виду, тогда как Катон весь напрягся, готовый по первому зову броситься на помощь центуриону. Однако никакого зова и вообще никаких звуков, кроме все того же жужжания, до его слуха не доносилось. Эта неопределенность нервировала, не говоря уж о том, что из-за духоты и пота обожженные места болели еще сильнее.

Неожиданно Макрон появился из-за поворота. Он шел спокойно, то есть опасности определенно не обнаружил, однако выражение его лица было мрачным.

— Командир, что там такое?

— Да так, некоторые из наших батавов, что пустились в погоню за бриттами.

Катон улыбнулся.

— Это хорошо, командир. Может быть, хоть они смогут сказать нам, где мы находимся.

— Боюсь, — тихо ответил центурион, — они уже никому ничего не скажут.

Спокойным голосом Макрон поднял шестую центурию и повел людей по тропе, за двумя поворотами которой открылись образованная легким уклоном почвы прогалина.

Притоптанная трава ее была усеяна трупами, по большей части трупами батавов из вспомогательной когорты. Многие из них, судя по ранам, погибли в бою, остальным, сваленным в кучу на обочине, попросту перерезали глотки. Погибшие бритты — всего лишь горстка — были выложены рядком. Тела их, облаченные в шлемы и кольчуги, прикрывали щиты, сбоку лежали копья.

Остановившись над одним из мертвых батавов, Макрон пнул труп носком солдатского сапога и, возвысив голос, чтобы слышали все его люди, заговорил:

— Вот вам наглядный пример того, что бывает с трусами, которые сдаются варварам в плен. Посмотрите на них хорошенько и возблагодарите богов за то, что вы не на их месте. Эти батавы оказались глупцами, но если я на подобной глупости поймаю кого-то из вас, ему сильно не поздоровится. Он у меня попляшет… не в этой жизни, так в загробной. Так оно и будет, у меня слово с делом не расходится.

Он хмуро воззрился на легионеров, словно давая им понять, что своего центуриона им следует бояться больше, чем самого грозного и безжалостного врага.

— Ладно, давайте наведем здесь порядок. Катон, распорядись, чтобы ребята забрали у этих дохлых варваров все, что может представлять ценность.

Пока легионеры выполняли эту не слишком приятную задачу, Макрон, выставив часовых на каждом краю прогалины, выбрал местечко, не заляпанное кровью, и сел, радуясь хоть какому-то облегчению, после чего отстегнул ремешок шлема и попытался пригладить насквозь пропотевшие, спутанные волосы.

Оптион уставился на тела бриттов.

— Что, впечатляющая компания?

Катон кивнул. Эти рослые, мускулистые, крепкие малые явно не были простыми туземцами, призванными на войну. Дорогая одежда, украшения, оружие и снаряжение указывали на их особый статус.

— Телохранители какого-нибудь вождя?

— Сдается, что так, — согласился Макрон. — А судя по явному неравенству потерь, бойцы они отменные. Надеюсь, их отряд не очень велик.

Катон бросил взгляд на окружавшую прогалину непроницаемую стену зарослей и поежился.

— Думаешь, они все еще неподалеку?

— Я центурион, парень, а не хренов прорицатель! — рявкнул Макрон и тут же пожалел о своей неоправданной резкости. Молодой оптион всего лишь озвучил общие опасения, но жара, духота, усталость, необходимость продираться сквозь колючий кустарник и полное неведение относительно местоположения остальных центурий Второго довели его до крайнего раздражения.

— Не беспокойся, — проворчал он уже более мягким тоном, — если они и рядом, то наших в окрестностях всяко больше, чем варваров.

Катон кивнул, но это его не успокоило: в условиях крайней разрозненности и отсутствия общего управления знание местности имело большее значение, чем численное превосходство. Мысль о том, что крупный отряд отборных британских воинов рыщет в зарослях и охотится на изолированные друг от друга подразделения, римлян пугала, и он, хотя и стыдился своего страха, ничего не мог с этим поделать.

Усугубляло дело и приближение темноты: одна мысль о возможности застрять на ночь в этих диких дебрях повергали в ужас. Между тем солнце уже ушло за скрытый густой листвой горизонт, и подсвеченный им небосклон, на фоне которого метались темные сгустки охотившихся за насекомыми ласточек, приобрел оттенок расплавленной бронзы. Насекомых, в свою очередь, манили кровь и разлагающаяся плоть, чего в этот день болото предлагало им более чем достаточно.

Катон шлепнул себя по щеке, чтобы отогнать кровососа, но попал рукой по прикрывающей щеку пластине шлема и выругался:

— Дерьмо!

— Приятно видеть, что эти поганые паразиты сосут кровушку и у молодежи, а не только у заслуженных ветеранов, — усмехнулся Макрон, разгоняя перед лицом облачко мошкары. — Думаю, ты был бы рад хоть сейчас полезть в реку, лишь бы от них отделаться.

— Так точно, командир! — прочувствованно ответил Катон, которому и вправду больше всего на свете хотелось бы сбросить натиравшие обожженную кожу громоздкие доспехи и погрузиться в струящуюся прохладную воду. Образ, представившийся ему, был настолько заманчив, что на какой-то момент Катон потерял связь с реальностью. Но тем печальнее было возвращение к ней.

— Может, нам стоит попробовать добраться до реки, командир?

Макрон потер глаза ладонями, мысленно рассматривая возможные варианты действий. Перспектива провести ночь на прогалине, среди трупов, вокруг которых еще витают духи убитых, внушала отвращение и страх. Река, по всем расчетам, должна была находиться не так уж и далеко, но вокруг топи, и двигаться через них в темноте узкими, неверными тропками очень опасно. И тут неожиданно его осенило.

— А что, Катон, ночь нынче будет лунная?

— Так точно, командир.

— Вот и хорошо. Тогда мы отдохнем здесь, пока луна не поднимется достаточно, чтобы осветить нам дорогу. Рискнем двинуться дальше этой тропой: хоть она и вихляет, но вроде бы идет в нужном направлении. Назначь два караула и скажи остальным парням, чтобы ложились и попробовали поспать.

— Есть, командир.

Отсалютовав, оптион отправился выполнять приказ, а по возвращении обнаружил, что центурион лежит на спине, закрыв глаза и издавая могучие храпы человека, спящего крепким, здоровым сном. Дружелюбно улыбнувшись, Катон присел рядом, снял шлем и, положив его возле щита и копья, некоторое время смотрел, как тускнеет край закатного неба, делаясь попеременно оранжевым, красным, фиолетовым и наконец совсем черным.

Потом, произведя смену часовых, он тоже улегся, надеясь, что усталость сморит и его. Но боль в боку, безжалостный звон мошкары, раскатистый храп центуриона и боязнь, что из тьмы вот-вот выскочат товарищи погибших бриттов, гнали сон прочь. В результате Катон лежал, мучаясь от боли и зуда и мысленно костеря себя за неспособность с толком воспользоваться отпущенным для отдыха временем. Задолго до того, как среди редких облаков появилась луна, раздававшийся по соседству храп уже пронял Катона настолько, что он практически был готов придушить своего командира.

ГЛАВА 22

— Оптион! — послышался шепот.

Катон мгновенно открыл глаза и увидел маячившую на фоне усеянного звездами ночного неба темную фигуру. Чья-то рука встряхнула его за покрытое волдырями плечо, и он едва не взвыл от боли, но вовремя успел закусить губу. Мгновение, и сна как не бывало.

— В чем дело? — спросил Катон тоже шепотом. — Что случилось?

— Часовой приметил движение. — Фигура указала в сторону тропы, по которой они пришли на прогалину. — Нужно ли будить центуриона?

Катон посмотрел в сторону источника храпа.

— Наверное, надо. На всякий случай. Иначе, если к нам и верно кто-то приближается, они услышат нас раньше, чем мы их увидим.

Пока Катон торопливо застегивал ремень шлема и поднимал оружие, легионер тихонько разбудил Макрона. Что оказалось нелегким делом, ибо вымотавшийся центурион спал как убитый и не сразу понял, что происходит.

— Эта долбаная палатка — моя, чтоб вам пропасть! — пробормотал он, не открывая глаз.

— Командир! Тсс!

— Ч-что? В чем дело?

Макрон рывком поднялся и тут же рефлекторным движением схватился за меч.

— Докладывай!

— К нам гости, командир, — тихонько произнес Катон, придвинувшись к центуриону. — Часовой вроде бы что-то слышал.

Макрон мгновенно вскочил на ноги, автоматически закрепляя ремешок шлема под подбородком.

— Подъем! Всем построиться на прогалине, но без шума. Ясно?

— Так точно, командир!

Катон крадучись отправился будить спящих легионеров, а Макрон, осторожно надев на руку щит, двинулся мимо линии навсегда обездвиженных тел, отстраненно порадовавшись тому, что с наступлением ночи мошкары поубавилось. В темноте он едва было не прошел мимо часового, ибо тот стоял на обочине тропки, совершенно не шевелясь и напряженно вслушиваясь в ночные звуки.

— Командир! — выдохнул часовой так тихо, что Макрон, если бы сам не напрягал слух, возможно, его бы и не услышал. Но он услышал, и оклик заставил его вздрогнуть от неожиданности. Впрочем, центурион мигом пришел в себя и придвинулся к часовому.

— Ну, паренек, что тут у тебя?

— Сейчас ничего, командир, все тихо. Но клянусь, совсем недавно я кое-что слышал.

— Что именно?

— Голоса, командир. Очень тихие, но не отдаленные. То есть кто-то тихонько переговаривался.

— Наши или варвары?

Часовой задумался.

— Ты что, язык проглотил? — сердито прошептал Макрон. — Наши или варвары?

— Я… я точно не знаю, командир. Слов-то не разобрать было, больно уж тихо там говорили. Хотя, с другой стороны, говор вроде бы смахивал на латынь.

Центурион фыркнул и молча присел на корточки, пытаясь понять, что происходит локтях в тридцати от него, там, где тропа делала поворот и терялась из виду. Между тем с прогалины, как ни старались легионеры действовать бесшумно, доносились звуки, мешавшие ему сосредоточиться. Наконец построение закончилось, все стихло, и Макрон смог прислушаться по-настоящему. Правда, кроме кваканья лягушек, он ничего не услышал.

Тем временем со стороны прогалины появилась темная фигура.

— Тсс! — прошипел Макрон. — Сюда, Катон.

— Есть какие-нибудь признаки чужих, командир?

— Хрен в рот! Похоже, у нашего паренька разыгралось воображение.

Данное предположение выглядело вполне правдоподобно, поскольку часовым, особенно молодым, в ночное время, да еще и в боевых условиях, и вправду частенько мерещилось невесть что.

— Мне распустить центурию, командир?

Ответить Макрон не успел, ибо раздался неожиданный шорох — будто где-то раздвинули ветви, и у обоих в жилах застыла кровь. Стало ясно: что бы ни означали подозрительные звуки, часовому они не почудились. Центурион и оптион настороженно замерли. Неподвижные, как окружавший их ночной воздух, они приготовились к действию. Впереди за поворотом возникло пробивавшееся сквозь листву слабое оранжевое свечение, словно кто-то там шел, освещая себе путь факелом.

— Наши? — спросил Катон.

— Тихо! — шикнул Макрон.

— Кто там?

Вопрос, прозвучавший со стороны плывущего через ночь огонька, был задан по-латыни. Катона омыло волной облегчения. Напряжение спало, и он, чуть было не рассмеявшись, стал уже привставать, но Макрон ухватил его за запястье.

— Сиди тихо!

— Но, командир, ты же сам слышал. Это свои!

— Заткнись и сиди тихо! — прошипел Макрон.

— Кто там? — повторил голос. Последовала пауза, а за ней короткий обмен фразами, очень тихий. Потом голос продолжил: — Я из третьей батавской конной когорты. Если вы римляне, назовитесь.

Латынь говорившего не была идеальной, но акцент и вправду походил на батавский. Кроме того, Макрон знал, что именно третью конную отрядили гнать бриттов. Однако в тоне говорившего было нечто странное, заставившее центуриона насторожиться. После недолго молчания голос прозвучал снова, на сей раз он дрожал:

— Во имя богов! Если вы римляне, отзовитесь!

— Командир! — вознегодовал Катон.

— Заткнись.

Внезапно факел вспыхнул гораздо ярче. Языки пламени взметнулись над зарослями, и душный, застойный болотный воздух вдруг разорвал дикий, нечеловеческий вопль.

— Что за…

Часовой в изумлении отпрянул.

Макрон попытался его придержать, но тут из-за поворота тропы вывернулась истошно воющая, объятая пламенем человеческая фигура. В воздухе запахло горящей смолой, пылающий человек упал и покатился по земле.

Схватив Катона и часового за плечи, Макрон толкнул их назад к прогалине, где ожидала остальная центурия.

— Бегите!

В следующее мгновение ночь взорвалась боевыми кличами, и на тропу вслед за обреченным на мучительную гибель батавом хлынули дикари. В трепещущем свете живого факела они выглядели особенно устрашающе. Бросив последний взгляд на них и увидев, что несчастный пленник затих и его мучения прекратились, Катон вместе с часовым и центурионом припустил к своим. Легионеры расступились, приняли сотоварищей в свои ряды и снова сомкнули строй, готовые принять бой. Однако вместо того, чтобы с ходу обрушиться на них, варвары задержались у края прогалины, возле выложенных вдоль обочины тел.

— Какого хрена? Спятили они, что ли? — удивился Макрон, глядя, как бритты с дикой яростью колют и рубят трупы.

— Командир, они не спятили, но дали маху. Вообразили, будто застали нас спящими.

В этот момент варвары осознали свою ошибку и с яростными криками повернулись к выстроившимся посреди прогалины легионерам.

— Копья бро-сай! — проревел Макрон.

Темные древки описали низкую дугу и обрушились на передние ряды атакующих. Они вылетели из темноты, поэтому варвары не успели отреагировать. Бритты так рвались в схватку, что сраженные копьями бойцы их первой шеренги были затоптаны соплеменниками, набегавшими сзади. Римляне едва успели совершить второй бросок, после чего варвары налетели на них. Боевые кличи смешались с лязгом оружия и хриплым дыханием сражавшихся в ночном мраке людей.

— Держать строй! — орал, перекрывая шум боя, Макрон. — Держать строй!

Он знал, что, если боевой порядок центурии будет нарушен, она утратит свое главное преимущество. Хуже того, в такой темноте римляне могут начать разить римлян.

И тут из-за темной гряды облаков появился краешек луны, хотя и скупо, но осветивший место сражения. К своему облегчению, Макрон увидел, что его люди сумели удержаться в строю и волна бриттов с бессильной яростью осыпает ударами сплошную стену щитов. Однако пока он оценивал обстановку, огромный варвар оттолкнул в сторону легионера перед ней шеренги, проскочил в образовавшуюся между щитами брешь и кинулся на него. Атака была столь стремительной, что Макрон не успел предпринять что-либо адекватное и просто откинулся назад, готовясь принять удар.

— Командир! — крикнул сбоку Катон и, вложив в толчок весь свой вес, сбил щитом с ног обоих — и центуриона, и бритта. Прежде чем грохнувшийся наземь варвар сумел втянуть в себя воздух, Макрон, изловчившись, впечатал ему в подбородок набалдашник рукояти меча. Бритт издал хрюкающий звук и затих.

Катон протянул руку, помогая центуриону вскочить на ноги, и, снова прикрывшись щитом, сделал своим коротким мечом быстрый выпад в сторону напиравшей толпы дикарей. Удар достиг цели. Враг вскрикнул, а оптион, вырвав клинок из раны, отвел руку назад для следующего удара.

Луна уже полностью вышла из-за облаков, и теперь ее меланхолический свет заливал поляну, придавая клинкам, шлемам и доспехам сражающихся тусклый призрачный блеск. Этот свет позволил Макрону точнее оценить соотношение сил, и он понял, что противник значительно превосходит римлян числом. Тропа извергала на прогалину все больше и больше неистово орущих варваров. Казалось, они вот-вот просто массой сомнут легионеров, уготовив им участь злосчастных батавов.

— Отступаем! Отступаем к дальнему концу поляны! — взревел Макрон, возвысив голос над шумом и гамом яростной схватки. — Отходим, не ломая строя, вместе со мной.

Отбив удар, он отступил на шаг, и его люди последовали его примеру. Строй медленно пятился к узкой части прогалины, что было разумно, ибо чем шире фронт, тем труднее противиться натиску превосходящего тебя в численности врага. Отходя, римляне перестраивались соответственно уменьшающейся ширине горловины: сначала в три шеренги, а потом и в четыре. При такой глубине построения число бриттов уже не имело решающего значения. Чем уже делалась арена боя, тем сильнее себя показывало превосходство римского строя, вооружения и снаряжения. Неутомимо и непрестанно вылетавшие из-за щитов короткие римские мечи разили врага куда эффективней, чем длинные, тяжелые мечи туземцев, требовавшие простора для замаха. Однако при столь значительном численном превосходстве бритты имели все шансы уничтожить центурию, даже платя несколькими жизнями за каждого сраженного римлянина. И Макрон это прекрасно понимал.

— Продолжаем отход! Назад!

К тому времени, когда они добрались до самой узкой части прогалины, ширина римского фронта составляла всего три щита, которых вполне хватало, чтобы отгородиться от неприятеля.

— Передние пять человек остаются со мной! — крикнул Макрон. — Оптион, уводи остальных по тропе, и как можно скорее. Направляйся к реке. Выйдешь к воде, спускайся вниз по течению.

— Есть, командир! Но как же ты?

— Я вас догоню. Давай шевелись! Не задерживайся!

Когда Катон увел людей с прогалины, Макрон оглядел бледные лица оставшихся с ним бойцов и усмехнулся:

— Вот что, ребята. Чем бы это для нас ни кончилось, сделайте все, чтобы варвары навсегда запомнили, каково иметь дело с парнями Второго.

Катон бежал по тропе прочь от прогалины позади центурии, стараясь не наступать на пятки замыкающему цепочку солдату. Инстинкт самосохранения побуждал его бежать все быстрей, а жгучий стыд, напротив, приказывал вернуться и разделить судьбу своего центуриона. Наверное, стыд взял бы верх, когда бы не строгий приказ Макрона и ответственность за остатки шестой центурии, лежавшая теперь на его плечах. Когда позади стихли звуки схватки, Катон приказал солдатам остановиться и перешел вперед, чтобы возглавить их, ибо не слишком-то полагался на способность головного легионера ориентироваться по луне и по звездам. Чтобы отряд вышел к реке, а не заплутал в болотах, он должен был вести его сам.

Определив приблизительно, где они есть, и все так же не слыша за спиной никаких звуков, оптион дал команду «За мной!» и повел бойцов по тропе быстрым шагом. Бежать, учитывая плохую видимость, множество ям, кочек и выпирающих из почвы корней, было, во-первых, опасно, а во-вторых, куда более разумным представлялось двигаться в том темпе, который люди могут поддерживать достаточно долгое время. Топоча ногами и лязгая металлом, легионеры продвигались по залитой бледным светом луны тропе, которая, как с облегчением отметил Катон, вскоре перестала петлять, сделалась шире и предельно спрямилась. Из чего следовало, что проложена она человеком и, значит, должна куда-нибудь привести.

Отдаленный крик позади них показал, что бритты пустились в погоню. Катон прибавил шагу, но часто оглядывался, чтобы удостовериться, что его люди не отстают. В какой-то момент ему показалось, будто впереди слышится то, что ему так хотелось услышать, — плеск движущейся воды. Юноша напряг слух и понял, что не ошибся.

— Парни, река! — крикнул запыхавшийся оптион, стараясь набрать в грудь побольше воздуху, чтобы его смогли услышать. — Мы добрались до реки!

Тропа слегка изогнулась и наконец вышла к Тамесису, величаво несущей свои серебрящиеся в лунном свете воды в сторону моря. Однако ближе к берегу она резко оборвалась, и Катон ощутил под ногами засасывающую, вязкую грязь.

— Стой! Стой! — выкрикнул он. — Оставаться на тропе!

Пока запыхавшаяся центурия ждала, оптион пробовал почву мечом. Клинок погружался в нее, почти не встречая сопротивления, а между тем крики преследователей приближались. Катон в ужасе поднял голову.

— Что будем делать, оптион? — крикнул кто-то из легионеров.

— В воду и вплавь! — предложил кто-то.

— Нет! — решительно возразил Катон. — Далеко мы не уплывем. Это не выход!

Правда, никакого выхода у них, похоже, вообще не имелось. В какой-то миг молодой оптион был близок к панике, но из этого состояния его вывели новые крики бриттов, донесшиеся не с тропы, а от реки. Один из варваров, стоя почти у самой воды, указывал в сторону римлян копьем. Еще двое, прошлепав по грязи, присоединились к нему. А позади них, всего-то шагах в пятидесяти, Катон разглядел очертания вытащенных на берег суденышек.

— Лодки! — закричал он. — Там лодки! Скорее туда!

Но поспешать туда оказалось очень непросто — ноги по лодыжки проваливались в жидкую грязь, и вытаскивать их приходилось с трудом. Вся центурия, кряхтя от напряжения, хлюпала по вязкому берегу за своим оптионом к сулящим спасение посудинам. Римляне еле ползли по топи, трое же бриттов по их приближении подняли страшный шум, видимо призывая кого-то на помощь. Быстро оглянувшись, Катон увидел на тропе красное свечение факела и потащился дальше, хотя каждый шаг по грязи давался ему со все большей натугой.

Потом сзади донесся торжествующий вопль — преследователи добрались до конца тропы и увидели, что их враги застряли в прибрежной жиже. Ни секунды не колеблясь, бритты ринулись вслед за ними, первым двигался человек с факелом. Мерцающее красное свечение отражалось от маслянистой поверхности грязи, длинные тени римлян и бриттов плясали. Катон во всю глотку подбадривал своих людей и призывал их прикрывать тыл щитами на случай, если у варваров имеются дротики.

Ближе к троим охранявшим лодки бриттам слой грязи стал тоньше, и под ним уже ощущалась более твердая почва. Стараясь не поскользнуться, Катон двинулся к ближайшему из дикарей — бедно одетому старику, без доспехов, вооруженному всего лишь охотничьим копьем. Держа свое оружие двумя руками и вложив в удар весь своей вес, бритт сделал выпад, деля римлянину в живот, но тот отбил острие копья в сторону. Инерция выпада увлекла бритта за собой, и он, потеряв равновесие, подставил спину мечу неприятеля. Когда старик со стоном рухнул ничком в грязь, Катон устремился к двум другим караульным, и они оба, будучи еще совсем мальчишками, бросили охраняемые ими лодки, повернулись и пустились наутек, явно устрашенные жутким оскалом на лице заляпанного грязью долговязого римлянина, жаждавшего их зарубить. Они скрылись в ночи, и Катон наконец смог рассмотреть суденышки. Это были легкие скорлупки из кожи, натянутой на деревянный каркас, каждая могла вместить трех-четырех человек. Они выглядели непрочными и ненадежными, но у шестой центурии не было иного шанса спастись.

Тяжело дыша, Катон развернулся и увидел, что почти все его люди уже выбрались на нетопкое место. Бритты наддали, но продвигаться по растревоженной множеством ног вязкой жиже было трудновато и им. Факельщик старался держать свой факел как можно выше, и лица варваров зловеще багровели во тьме. Однако в поле их зрения уже не было никого, кроме одного застрявшего в грязи и отставшего от своих римлянина.

— Возьмите десять лодок! — скомандовал Катон. — Остальным продырявьте борта.

Он остановился, пропуская мимо своих людей, которые, быстро выполнив его приказ, стали спускать на воду утлые челны и забираться в них. Катон сделал шаг назад, навстречу последнему тащившемуся через топь римлянину. В свете луны и факела он узнал в нем Пиракса.

— Скорее! — закричал Катон. — Скорее, Пиракс, они настигают!

Ветеран испуганно оглянулся через плечо и напрягся, силясь вырвать увязшую ногу из жижи, но та засосала ее основательно, да и силы его, видать, были уже на исходе. Наконец отчаянным рывком он выдернул ногу из отвратительно чавкнувшей грязи и, перенеся ее как можно дальше вперед, стал вытягивать из топи другую. Однако на это сил уже недостало, и римлянин замер в нелепой позе, на лице его были написаны отчаяние и испуг.

— Ну давай же, Пиракс! Двигайся! — заорал Катон, будучи сам близок к отчаянию. — Шевелись, солдат! Это приказ!

Пиракс остановил взгляд на лице Катона, а потом мрачно усмехнулся:

— Прости, оптион. Боюсь, тебе придется наложить на меня взыскание.

Понимая, что ему уже не спастись, легионер, насколько позволило его трудное положение, развернулся лицом к бриттам. Те находились всего в нескольких локтях от него — пустяк на суше, но далеко не пустяк в такой хляби. Катон и сам стоял вроде бы совсем рядом, однако ему оставалось лишь беспомощно взирать на Пиракса, которому выпало дать свой последний бой не плечом к плечу с товарищами, а в одиночку, увязнув в липкой жиже. В оранжевом свете факела Катон увидел, как первый бритт замахнулся мечом, целя Пираксу в голову. Легионер отбил удар собственным клинком и сделал ответный выпад. Увы, в данном случае бился он не в строю и не в тесноте, где длинные клинки бриттов теряли свои преимущества.

— Ну, ублюдки! — выкрикнул Пиракс. — Подходите, кто смелый!

Еще двое варваров с копьями, приблизившись, стали наносить удары с расстояния, недосягаемого для контрударов легионера. Пару выпадов Пиракс отбил щитом, но с третьей попытки один из бриттов поразил его копьем в бедро. Вскрикнув от боли, легионер потерял бдительность и открылся на миг, чего оказалось достаточно, чтобы второе копье вонзилось ему в подмышку.

Ветеран замер, потом выронил меч, тяжело опустился в грязь и в последний раз оглянулся на оптиона. Потом голова его упала, из открытого рта хлынула кровь.

— Беги, Катон, — задыхаясь, выдавил он из себя.

В следующий миг бритты надвинулись на него, кромсая мечами и пронзая копьями недвижное тело. Катон застыл в ужасе, но спустя долю мгновения пришел в себя и, скользя по предательской грязи, устремился к горстке лодок, уже спихнутых в реку. Когда первый бритт, издав торжествующий крик, выбрался из топи на более твердую почву, юноша уже подбежал по мелководью к ближайшей скорлупке и, отбросив щит, ухватился за борт. Легкое суденышко опасно накренилось.

— Осторожно, оптион! Ты нас перевернешь.

Катон, подтянулся, чтобы перетащить себя через борт, а трое находившихся в лодке легионеров подались в противоположную сторону, чтобы всем разом не оказаться в реке. Маневр удался — лодка почти не зачерпнула воды. Когда Катон скатился на дно, посудина, опасно качнувшись, выровнялась, но тут же накренилась снова. Еще пара рук ухватилась за борт, и над ним появилась хищно оскалившаяся физиономия бритта. Последовал стремительный взмах, и блеснувший в лунном свете клинок Катона перерубил варвару руку чуть пониже запястья. Раздался оглушительный вопль. Отсеченная кисть плюхнулась в воду, туда же упал и незадачливый преследователь.

— Гребите! — крикнул Катон. — Быстрее!

Легионеры налегли на весла, неловко пытаясь отогнать непривычно верткое суденышко подальше от берега. Катон, привстав на корме на колени, смотрел на высыпавших к воде бриттов. Некоторые из них сгоряча кинулись в реку, надеясь догнать лодки вплавь, но расстояние между пловцами и челноками быстро увеличивалось, так что варварам пришлось бросить эту затею. Другие, что посообразительнее, бросились было к лодкам, оставшимся на берегу, но и им после короткого исследования пробитых днищ и бортов оставалось лишь взвыть от ярости и досады. Маленькая флотилия все удалялась и удалялась от берега, пока бритты не превратились в смутно различимые в пляшущем пятне свете фигуры.

— Что теперь, оптион?

— А?

Катон, все еще пребывавший в некотором ошеломлении, встрепенулся и обернулся.

— Куда направимся, командир?

Катон нахмурился. Официальное обращение напомнило ему о том, что сейчас командование центурией перешло к нему. А значит, он в ответе за людей, которые уже ждут от него приказа… спасительного приказа.

— Вниз по течению, — произнес он вполголоса, а потом крикнул в сторону ближней скорлупки: — Все за нами! Спускаемся вниз по реке!

В серебристом свете луны вереница маленьких суденышек равномерно шлепала веслами, слегка подгоняемая плавным течением. Когда факел на речном берегу наконец потерялся из виду за первым изгибом Тамесиса, Катон привалился к борту лодки и позволил себе откинуть голову, устало глядя на бледный лик луны. Теперь, оказавшись в сравнительной безопасности, он первым делом подумал о Макроне. Что с ним случилось? Центурион остался, чтобы задержать врага и прикрыть отступление своих людей, ничуть не колеблясь, словно это было самым естественным и единственно возможным решением. Он выиграл для Катона и остальных достаточно времени, чтобы они успели бежать, но неужели их спасение оплачено его жизнью?

Катон бросил взгляд вверх по течению, гадая, не удалось ли Макрону и еще пятерым храбрецам вывернуться из гибельного положения? Нет, вряд ли такое возможно. К горлу его подступил ком, и он мысленно выругал себя за то, что едва не распустил сопли в присутствии подчиненных.

— Слышите! — воскликнул вдруг кто-то из них. — Кончайте грести, дайте прислушаться!

— Что такое? — встрепенулся, отрываясь от своих раздумий, Катон.

— Мне показалось, я слышал трубы, командир.

— Трубы?

— Так точно, командир… Вот! Слышишь?

Поначалу Катон слышал только журчание речного потока да плеск весел плывших позади лодок, но потом до его слуха и впрямь донесся отдаленный, однако весьма узнаваемый звук. Пусть еле слышный, но ни один легионер не спутал бы этот медный зов ни с каким другим зовом в мире. Звучал сигнал сбора римской армии.

— Это наши трубы, — пробормотал Катон.

— Эй, ребята! — крикнул легионер гребцам других лодок. — Слышали трубы? Там, на берегу, наши!

Бойцы встретили это известие радостными возгласами и налегли на весла с удвоенной энергией. Катон понимал, что вообще-то (из осторожности, да и в дисциплинарном порядке) ему следовало бы велеть им заткнуться, однако он предпочел махнуть на это рукой, ибо слишком тяжелый груз лежал на его сердце. При мысли о том, что Макрон мертв, молодой оптион, как ни силился, не смог сдержать слез. Они покатились по его щекам на заляпанные грязью доспехи, и ему оставалось лишь отвернуться, чтобы скрыть свою слабость от рядовых.

ГЛАВА 23

Периодически повторявшийся сигнал обозначал место сбора, и разрозненные бойцы Второго легиона постепенно подтягивались на зов труб. Люди подходили маленькими отрядами, центуриями, а в некоторых случаях, когда старшим центурионам удавалось не растерять своих бойцов по зарослям и болотам, даже и целыми когортами. В подавляющем своем большинстве вернувшиеся с боевого задания легионеры (усталые, как собаки, и с ног до головы перемазанные в грязи и тине) по прибытии на отведенные их подразделениям места тут же валились на землю, чтобы хоть немного отдохнуть. Сам Веспасиан прибыл к примитивной пристани сразу после заката, и теперь его штаб и охранники в тревожном ожидании теснились у большого сигнального костра. Трубачи выдували свой сигнал вновь и вновь, с регулярными интервалами, хотя вскоре у них распухли губы, сбилось дыхание и звуки получались все более хриплыми и все менее громкими.

Отделенный от остальной армии, лишенный каких-либо вспомогательных частей, Веспасиан чувствовал себя крайне уязвимым. Любой мало-мальски внушительный вражеский отряд, появившись со стороны болот, мог в два счета расправиться с охранной центурией и истребить весь легионный штаб. Из темноты то и дело доносились шумы все еще вспыхивавших то здесь, то там схваток, и каждый такой шум вызывал наихудшие опасения. Даже когда легионеры начали стекаться к костру, напряжение ничуть не спало, ибо всякий треск кустов и доносящееся из мрака звяканье оружия могли возвещать не о прибытии римлян, а о приближении варваров. Временное успокоение наступало лишь после того, как в ответ на оклик подходившие называли пароль. Вслед за этим из темноты, пошатываясь, появлялась очередная группа вымотавшихся и замызганных легионеров, которые, едва добравшись до отведенных им мест, обессиленно падали и засыпали.

Хотя устав и требовал обустройства на месте приречной стоянки временного военного лагеря, о том, чтобы принудить к этому едва державшихся на ногах бойцов, не могло быть и речи, так что Веспасиану пришлось довольствоваться караулами, наряженными из числа воинов его личной центурии.

Раз уж командование возжелало, чтобы завтра Второй легион представлял собой реальную боевую силу, необходимо дать людям прийти в себя. Ведь им до утра еще следует подкрепиться, поправить снаряжение и перевооружиться, ибо метательные копья большинства прибывших к реке легионеров остались на местах стычек, нередко в телах варваров. Пришлось послать за обозом, который по пути следования сопровождал отряд кавалерии. В противоположном направлении двинулся другой кавалерийский отряд, конвоировавший пленных и возглавляемый старшим трибуном Вителлием. Веспасиан приказал ему, сдав пленников под охрану, опять разыскать штаб Авла Плавта и доложить ему обстановку, с тем чтобы командующий мог обдумать план намеченного на завтра наступления с учетом самых последних сведений. Задание было трудным, опасным, однако Вителлий, только что исполнивший практически аналогичное поручение, как это ни удивительно, принял его без (во всяком случае, видимой) неохоты. Правда, чуть позже Веспасиану пришло в голову, что его трибун просто рад любой, пусть даже очень обременительной и рискованной возможности убраться подальше от линии фронта.

Когда выплывшая из-за низкой гряды облаков луна залила всю округу своим тусклым, бледным светом, взору Веспасиана открылась весьма неприглядная картина. Вид вымотавшихся солдат, спавших вповалку на голой земле, наводил не столько на мысли о расположившемся на ночлег легионе, сколько об огромном полевом лазарете. Трудно было поверить, что это то самое подразделение, которое совсем недавно блистательно совершало марш, щеголяя выучкой и горя желанием поскорее схватиться с врагом. И хотя к месту сбора уже прибыли тысячи воинов, легату было больно видеть, насколько поредели ряды каждой из отдыхавших центурий всего за несколько недель кампании, а ведь, похоже, до ее завершения еще ой как далеко.

Наконец скрип тележных колес и осей возвестил о прибытии багажного обоза, и штабисты живо принялись за дело. Быстро поставили палатки полевого госпиталя и развернули полевую кухню, чтобы как можно скорее наполнить желудки изголодавшихся солдат горячей пищей. Писцы Веспасиана мгновенно разбили штабной шатер, зажгли установленные на массивных подставках масляные светильники и расставили в должном порядке складные столы. Командирам всех прибывавших центурий предписывалось подавать письменные отчеты о потерях, о настоящей численности строевого состава, а также заявки на замену утраченного оружия и снаряжения. Сидя за походным столом, легат смотрел, как мимо текут группы понурых, измученных легионеров. Никто не салютовал, никто даже не поднимал головы. В настоящий момент легион был абсолютно небоеспособным, и единственным утешением в данной ситуации служило то, что основные силы противника не имели возможности обрушиться на него со всей мощью, поскольку уже находились на другом берегу Тамесис и спешно возводили оборонительный вал. Эти их действия давали легионерам время отдохнуть и восстановить силы, но, с другой стороны, то же самое время позволяло бриттам усилить свои позиции и, соответственно, существенно затянуть всю эту уже унесшую много жизней войну.

Так или иначе, на многие аспекты ситуации легат никак повлиять не мог, и сейчас его непосредственной задачей было обеспечить Второму возможность отдохнуть, насытиться и перевооружиться. Хотя, после блистательного успеха, достигнутого два дня назад, этот легион мог бы рассчитывать и на лучшее отношение к себе со стороны главнокомандующего.

Два дня? Веспасиан нахмурился. Надо же, всего лишь два дня. Создавалось впечатление, будто здесь даже само время вязнет в топях проклятого нескончаемого и сейчас покрытого мраком болота. Покрытого мраком… Глаза Веспасиана внезапно открылись, и как раз вовремя, иначе он сполз бы со своего табурета. Восстановив равновесие, легат молча выбранил себя и огляделся по сторонам: не заметил ли кто проявленной им — и в других условиях извинительной — человеческой слабости? Писцы, хвала богам, корпели, согнувшись над документами, телохранители бдительно пялились во все стороны, чтобы не допустить к командиру чужих, но ему все равно стало не по себе. Надо же, так недолго и навернуться. Шлепнешься наземь, не оберешься стыда. Превозмогая усталость, легат заставил себя встать.

— Принеси-ка мне чего-нибудь пожевать, — отрывисто бросил он ординарцу. — И поживей.

Тот, отсалютовав, понесся к полевой кухне, а Веспасиан решил заняться текучкой. Тоже вовремя, ибо один из вышедших из болота центурионов показал ему короткий меч. Само по себе оружие не представляло собой ничего особенного, но центурия столкнулась с целым отрядом бриттов, вооруженных такими вот одинаковыми клинками.

— Посмотри сюда, командир.

Центурион поднял клинок повыше, чтобы на него лег лунный свет. Веспасиан пригляделся и увидел клеймо производителя.

— Гней Альбин. По-моему, это чуть ли не самая большая кузница в Галлии. Далеко, однако, занесло этот меч.

— Так точно, командир. — Центурион почтительно кивнул. — Но это еще не все. Дело в том, что кузница Альбина издавна служит одним из главных поставщиков оружия для рейнских легионов.

— И по договору армия закупает все это оружие. Откуда же этот меч взялся здесь?

— Добро бы он один, командир. Варвар вполне может подобрать клинок убитого легионера, но я видел десятки бриттов с точно такими же мечами… там, на болоте. А ведь римляне не появлялись здесь со времен Цезаря, а наша армия еще не терпела таких поражений, чтобы варвары могли разжиться столь внушительной партией наших мечей.

— И что ты хочешь этим сказать, центурион? Что Альбин продает предназначенное для армии оружие на сторону?

— Сомневаюсь, командир.

Такое и впрямь казалось маловероятным. С чего бы старой, известной кузнице, богатеющей на прямых поставках оружия легионам, рисковать своей репутацией, продавая мечи диким островитянам? Центурион пожал плечами, потом продолжил многозначительным тоном:

— Изготовители вообще вряд ли знают про здешние племена. Боюсь, ответ на наш вопрос нужно искать ближе к нам.

— Ты хочешь сказать, среди снабженцев, военных или гражданских чиновников?

— Может быть.

Веспасиан посмотрел на него:

— И, как я понимаю, ты хочешь, чтобы я с этим разобрался?

— Я солдат, командир, — твердо ответил центурион. — Я действую согласно полученным приказам и сражаюсь с тем, на кого укажут. А это дело не имеет никакого отношения к солдатской службе. Оно отдает политикой и заговорами, командир.

— Ты хочешь сказать, что разобраться в этом следует именно мне.

— Как по рангу положено, командир.

Ссылка на ранг подразумевала не только воинский чин, но и сословие, к которому принадлежал Веспасиан, поэтому, если ему и хотелось возразить, он вынужден был сдержать свой порыв. Центурион, как ни крути, прав. Этот человек большую часть своей жизни прослужил под орлами и, несомненно, питал здоровую неприязнь к политическим козням того привилегированного сословия, к которому, как правило, принадлежали все командиры верхнего эшелона. Веспасиан, всегда стремившийся завоевать уважение и любовь своих подчиненных, был уязвлен, особенно уязвлен таким отношением к нему со стороны опытного и проверенного годами суровой службы солдата. Он-то надеялся, что они уже доверяют ему, но у них явно имелись свои резоны недолюбливать аристократов. Скажем, сегодняшнее фиаско на болоте явилось результатом непродуманных приказов главнокомандующего, но солдаты в первую очередь будут винить во всем своего легата.

И тут уж ничего не поделаешь: не может же он позволить себе объяснять всем и каждому, что вынужден подчиняться приказам точно так же, как и они. Высокое командное положение помещало человека в центр неразрешимой дилеммы: перед высшим командованием он нес ответственность за действия своих подчиненных, а перед этими подчиненными отвечал за приказы, которые вынужден был им передавать. Никакие отговорки не были бы приняты ни теми ни другими, и попытка оправдаться вызвала бы лишь унизительное презрение и неприязнь как со стороны вышестоящих, так и со стороны подчиненных.

— Я займусь, центурион. Ты свободен.

Центурион удовлетворенно кивнул, отсалютовал и зашагал к своим людям, постепенно скрываясь в сумраке. Веспасиан проводил его взглядом, сожалея, что позволил этому человеку стать свидетелем своей растерянности. В таких вопросах нужно проявлять стоицизм. Кроме того, упрекнул себя легат, во всем этом присутствует аспект куда более важный, чем обидное недоверие одного из младших командиров. Обнаружение этих мечей вкупе с тем, что и раньше его людям приходилось сталкиваться с бриттами, имевшими римское оружие и снаряжение, и впрямь наводило на тревожные размышления. Конечно, каждый такой случай в отдельности можно списать на обычное мародерство, но от рассказа о целом отряде варваров с римскими пехотными клинками просто так не отмахнешься. Кто-то снабжает врага оружием, предназначенным для легионов. Кто-то, располагающий деньгами и сетью агентов, способных обеспечивать тайное перемещение значительных его партий на большие расстояния. Но кто?

— Вот подходящее местечко, — сказал Вителлий декуриону. — Мы остановимся и чуток отдохнем. Можешь напоить лошадей.

Колонна пленных и их конная стража добрались до того места, где тропа вместе с узкой речушкой ныряла под сень небольшой рощицы.

— Здесь, командир?

Декурион с подозрением посмотрел на темневшие со всех сторон заросли и, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более тактично, уточнил:

— А разумно ли останавливаться в таком месте?

По правде сказать, если место и было для чего-нибудь «подходящим», то только для засады или побега конвоируемых дикарей, и ни один здравомыслящий командир никогда не выбрал бы его для привала.

— А разумно ли с твоей стороны сомневаться в моих приказаниях? — резко ответил Вителлий.

Декурион быстро повернулся в седле и наполнил легкие воздухом:

— Колонна — стой! Привал!

Он приказал пленникам сесть и велел охране, быстро меняясь, позаботиться о своих лошадях, тогда как Вителлий спешился, привязал коня к дереву у пролегавшей вдоль речушки тропы и сказал:

— Приведи ко мне вождя варваров. Думаю, мне не мешает допросить его с глазу на глаз.

— Командир?

— Декурион, я уже объяснил тебе, что мои приказы следует не обсуждать, а выполнять. Еще одно возражение, и ты горько об этом пожалеешь. А сейчас приведи ко мне этого человека и возвращайся к своим обязанностям.

Красочно разодетого бритта подняли на ноги и тычками препроводили к трибуну. Он уставился на римского офицера с надменной усмешкой. Вителлий встретил его взгляд словно бы равнодушно, а потом неожиданно ударил дикаря по лицу тыльной стороной ладони. Голова пленника резко мотнулась, а когда он снова поднял лицо, из его разбитой губы сочилась казавшаяся в свете луны черной кровь.

— Римлянин, — промолвил он по-латыни, но с грубым акцентом. — Если я когда-нибудь избавлюсь от этих цепей…

— Не избавишься, — усмехнулся Вителлий. — Считай их продолжением своего тела на тот жалкий срок, который тебе осталось жить.

Он снова ударил пленника, на сей раз кулаком и в живот, и тот сложился пополам, хватая ртом воздух.

— Навряд ли он теперь доставит мне много хлопот, декурион. Продолжай обихаживать лошадей, пока мы не вернемся.

— Вернетесь? Но… Слушаюсь, командир.

Вителлий ухватился за кожаные ремни, стягивавшие наручники бритта, и бесцеремонно потащил пленного по тропе, дергая и награждая пинками, когда тот спотыкался. Но стоило им оказаться за поворотом, вне зоны видимости конвоя, Вителлий остановился и сказал:

— Хватит прикидываться, не так уж сильно я тебя двинул.

— Достаточно сильно, римлянин, — прорычал бритт. — И если нам доведется встретиться снова, ты заплатишь за этот удар.

— Тогда мне придется позаботиться о том, чтобы мы больше не встретились, — парировал Вителлий и вытащил свой кинжал.

Острие оказалось всего лишь в пальце от горла бритта, но тот не выказал ни малейшего страха. На лице его читалось лишь холодное презрение к человеку, способному опуститься до угроз связанному врагу. Вителлий фыркнул, опустил клинок и разрезал ремни.

— Текст послания помнишь? — спросил он, отходя от освобожденного бритта.

— Да.

— Хорошо. Я пошлю к тебе человека, когда буду готов. Ну что ж… — Вителлий подбросил кинжал и поймал его за лезвие, рукоятью к варвару. — Давай. Чтобы все выглядело убедительно.

Бритт взял нож и медленно улыбнулся, потом вдруг двинул трибуна в лицо свободной рукой. Тот с хрюкающим звуком упал на колени, но бритт рывком поднял его на ноги, развернул и неопасно, но чувствительно ткнул острием кинжала.

— Эй, полегче!

— Сам же сказал, все должно выглядеть убедительно.

Обхватив Вителлия за шею и приставив кинжал к его спине, варвар поволок трибуна по тропе в сторону колонны. Декурион, увидев, что его начальник из хозяина положения превратился в пленника, вскочил на ноги.

— К оружию!

— Убери людей! — ухитрился прохрипеть Вителлий. — Или он убьет меня!

Декурион замахал руками уже взявшим копьями наперевес верховым.

— Стойте! Отставить! Он взял трибуна в заложники!

— Коня! — крикнул британский вождь. — Дайте мне коня. Немедленно! А не то он умрет.

Вителлий вскрикнул, почувствовав, как острие ножа вонзается в его плоть. Этот звук заставил декуриона поспешить к ближайшей лошади и, отвязав ее, бросить поводья бритту.

Остальные варвары повскакивали на ноги и, вытягивая шеи, чтобы получше видеть происходящее, подбадривали своего предводителя громкими криками.

— Назад! — заорал декурион. — Уложить их на землю!

Кавалеристы принудили пленников опуститься на землю, но вождь бриттов своего шанса не упустил. Толкнув Вителлия на декуриона так, что оба они свалились, он взлетел на коня, пригнулся и, ударив пятками в бока животного, во весь опор помчался по тропе. К тому времени, когда декурион снова поднялся на ноги, бритт скрылся за поворотом, откуда теперь доносился лишь стихающий перестук копыт. Остальные бритты разразились радостными криками.

— Заткнуть им глотки! — проревел декурион, помогая Вителлию подняться на ноги.

Трибун казался потрясенным и напуганным, но особых повреждений не получил.

— Все в порядке, командир?

— Для него или для меня? — с горечью отозвался Вителлий.

Декуриону хватило ума не отвечать.

— Хочешь, чтобы я отрядил за ним погоню, командир?

— Нет. Бесполезно. Темно ведь, а он наверняка знает тут каждый куст. Да и о других пленных подумать надо — нельзя ослаблять охрану. Нет, боюсь, этого негодяя уже не поймать.

— Может быть, он наткнется на кого-то из наших, — с надеждой сказал декурион.

— Сомневаюсь.

— Жаль твоего коня, командир.

— Да, он был одним из лучших моих скакунов. И все же, декурион, за меня особенно не беспокойся. Я пока воспользуюсь твоей лошадью. До возвращения в лагерь.

ГЛАВА 24

Макрон…

Катон старался избегать каких-либо мыслей о судьбе центуриона. Скорее всего, Макрон погиб. Пиракс погиб. Многие из его товарищей по шестой центурии погибли. Но с мыслью о том, что Макрон лежит, холодный и неподвижный, где-то в болотах, смириться было невозможно. Хотя трезвая, логическая часть его сознания постоянно твердила ему, что Макрон никаким образом не мог избежать смерти, Катон ловил себя на том, что пытается измыслить какие-нибудь варианты его спасения. Может, он ранен, лежит где-то там без сознания, беспомощный, ждет, что товарищи придут и найдут его. А может, его взяли в плен. Но тут перед мысленным взором Катона предстали тела зверски перебитых батавов. Нет, бритты пленных, увы, не берут и пощады не знают.

Оптион сел, положил руки на колени и обвел взглядом спящую вокруг центурию, точнее, то, что от нее осталось. Из восьмидесяти легионеров, высадившихся на острове с началом вторжения, в строю оставалось всего тридцать шесть человек. Еще дюжина валяется в лазарете и вернется к своим обязанностям не раньше чем через несколько недель. А это значило, что за последние десять дней центурия только убитыми потеряла более тридцати человек.

На данный момент, пока шестая центурия не будет слита с другой или пополнена до штатной численности, Катон исполнял обязанности центуриона. И при том, и при другом исходе командовать ему предстояло не больше нескольких дней. Что, честно говоря, его только радовало, однако к облегчению при мысли о скорой передаче ответственности примешивался и стыд. Хотя он и чувствовал, что за последний год основательно повзрослел, оказалось, что развить в себе те особые качества, которые делают человека настоящим командиром, ему все же не удалось в той степени, чтобы стать полноценной заменой Макрону. Он знал, что легионеры придерживаются того же мнения. Нет, звание оптиона пока для него потолок, ну а раз ему довелось временно прыгнуть выше, то надо бы постараться выполнять свалившиеся ему на голову командирские обязанности как можно лучше, равняясь во всем на Макрона.

Несколько ранее, в ту ночь, когда Катон и его маленькая флотилия причалили к берегу, они всполошили часовых, никак не ожидавших появления римлян со стороны реки. Катон, однако, предвидел такую реакцию и на угрожающий оклик отозвался мгновенно, громко и четко. После того как перемазанные в грязи солдаты выбрались на глинистый берег и наконец оказались в расположении легиона, Катона препроводили в штабной шатер для отчета.

Огни ламп и маленьких костров отмечали, где находится штаб, в то время как повсюду вокруг на земле темнели очертания спящих солдат. Катона провели в то отделение шатра, где за длинными раскладными столами корпели над документами легионные писцы. Один из них поманил его, и Катон шагнул вперед.

— Подразделение?

Писец поднял голову от стола, перо застыло над чернильницей.

— Шестая центурия, четвертая когорта.

— А! Макронова команда. А сам-то он где?

— Не могу знать. Где-то там, в болоте.

— Что случилось?

Катон попытался объяснить произошедшее так, чтобы участь Макрона оставалась неясной, но писец, глядя на стоявшего перед ним юношу, лишь печально покачал головой.

— Ты его оптион?

Катон кивнул.

— Ну так ты больше не оптион. До поступления дальнейших указаний ты наделяешься всеми полномочиями центуриона. Сколько у тебя людей?

— В строю тридцать с небольшим, полагаю.

— А поточнее?

Писец опять поднял голову и увидел, что перед ним стоит совсем молодой и смертельно уставший солдат, который вот-вот свалится с ног прямо в штабной палатке. Тон его сделался мягче.

— Командир, мне нужно знать точную численность твоего подразделения.

Это уважительное обращение напомнило Катону о лежащей на его плечах ответственности и заставило собраться.

— Тридцать шесть. У меня осталось тридцать шесть человек.

Пока писец заносил эти сведения в свой свиток, полог сдвинулся и в шатер вошел легат. Он вручил одному из штабистов какой-то листок пергамента и собрался было уйти, когда заметил Катона.

— Оптион! — окликнул он. — Как дела? Ты, я вижу, только что вернулся?

— Так точно, командир.

— Ночка выдалась еще та, верно?

— Да, командир, еще та.

Что-то в тоне паренька говорило не только о предельной измотанности, и, приглядевшись, Веспасиан увидел, что юноша прилагает все усилия, чтобы держать свои чувства в узде. «А также боль», — подумал легат, приметив на голой руке паренька жутковатые волдыри.

— День выдался тяжелый для всех нас, оптион. Но мы снова вместе.

— Да, вместе… но без моего центуриона.

— Без… Макрона? Макрон погиб?

— Не могу знать, командир, — медленно ответил Катон. — Мертвым я его не видел. Но, боюсь, он не спасся.

— Плохо дело. Очень плохо.

Веспасиан помешкал, разрываясь между желанием высказать, что и его глубоко опечалила эта смерть, и необходимостью сохранять усиленно культивировавшийся им образ сурового, невозмутимого командира.

— Это был хороший человек, хороший солдат. Он непременно стал бы старшим центурионом. Мне искренне жаль. Ты ведь восхищался им, правда?

— Так точно, командир.

Катон почувствовал, как сжимается ком в его горле.

— Позаботься о том, чтобы твои солдаты были накормлены и отдохнули. Иди.

Молодой человек отсалютовал и собирался уже повернуться к выходу, когда Веспасиан тихонько добавил:

— Не позволяй скорби замутить твой разум, сынок. Нам всем предстоят нелегкие дни, и я не хочу, чтобы ты тоже сложил голову в нелепой попытке отомстить за любимого командира. Помни, теперь твои солдаты будут смотреть на тебя.

ГЛАВА 25

— Ты уверен в этом?

Вителлий кивнул.

— И ты в точности обрисовал ему наше положение?

— Так точно, командир. Я рассказал ему обо всем.

Веспасиан снова прочел депешу от Авла Плавта на тот случай, если им пропущен какой-то нюанс, позволявший ему если не уклониться от выполнения полученного приказа, то хотя бы потянуть время. Увы, прицепиться было не к чему. Писцы штаба сделали все для устранения возможности неоднозначного толкования распоряжений командующего и изложили их в столь четкой, лаконичной и изящной форме, что, пожалуй, их творение могло бы по стилю соперничать с «Записками» Цезаря. В коротком параграфе Второму легиону предписывалось взойти на борт предоставляемых флотом судов и высадиться на противоположном берегу Тамесиса. При этом предполагалось, что для поддержки высадки достаточно одного боевого корабля. Высадившись, Второй легион должен захватить плацдарм и укрепиться. Если операция пройдет успешно, Второй усилят подразделениями Девятого легиона.

— Безумие! — прорычал Веспасиан, швырнув депешу на раскладной стол. — Полное безумие. Мы не в том состоянии, чтобы выполнить нечто подобное. Некоторые люди сгинули в болоте, другие еще скитаются там, а те, что вернулись под орлов… За кого Плавт нас принимает?

— Командир, ты хочешь, чтобы я поехал обратно и попробовал его переубедить?

Веспасиан резко вскинул взгляд, собираясь одернуть раздражавшего его трибуна, но тут приметил, что тот и сам имеет донельзя усталый вид. Трибун выглядел настолько вымотанным, что ему, скорее всего, было не до привычной язвительности. Он нуждался в отдыхе, да и в любом случае посылать его назад, чтобы попытаться оспорить решение командующего, не имело смысла. Приказ отдан, и Веспасиану оставалось лишь приступить к его выполнению вне зависимости от имеющихся у него ресурсов. Любая попытка что-либо самовольно в нем изменить или отсрочить начало действий станет губительной для его репутации. Он вполне мог представить себе, как отреагирует сенат Рима на известие о том, что он отказался форсировать реку. Те из сенаторов, кому доводилось водить войска, будут обмениваться понимающими взглядами или мрачно бурчать что-либо осуждающее — о нехватке у него решимости, например, — а некоторые могут даже договориться до прямого обвинения в трусости. При одной этой мысли Веспасиана охватил гнев.

Однако сенат сенатом, но что почувствуют простые солдаты, когда им сообщат о предстоящей переправе? Не решат ли они, что все вокруг — сплошное надувательство и обман? После недавнего кровавого сражения на Мидуэй и вчерашних игр в кошки-мышки со смертью на топком болоте их, не дав толком очухаться, опять бросают форсировать еще одну реку! Не всколыхнет ли это в них воспоминания о Гесориакуме и о поднятом там мятеже?

Не сумей Нарцисс безжалостно устранить вождей мятежа, вторжение в Британию не состоялось бы вообще и, хуже того, власть императора была бы фатально ослаблена. Ладно, этого удалось избежать, однако мало того что какие-то «освободители» всячески стараются подкопаться под Клавдия, так еще и некоторые высокопоставленные военачальники своими необдуманными действиями провоцируют недовольство нижних чинов. А вдруг Второй легион откажется вот так, с ходу, перебираться через Тамесис? Что будет тогда? А вот что. Через день-два самое большее весть о массовом неповиновении неизбежно распространится по всем легионам, а, как известно, дурной пример заразителен, и…

Но, так или иначе, приказ сформулирован с удручающей четкостью, и никакой лазейки найти в нем не удается. Остается лишь положиться на то, что начальству видней, хотя его действия и чреваты губительными последствиями. Удрученно вздохнув, Веспасиан (куда денешься!) поднял глаза на старшего трибуна в твердой решимости поддержать свою репутацию дисциплинированного командира, выполняющего приказы вне зависимости от того, нравятся они ему или нет.

— Первым делом доведи приказы до сведения штабных. Пусть начинают подготовку, в ближайшие часы дел у них будет невпроворот. Как только определится план действий, я переговорю со старшими центурионами. Да, позаботься о том, чтобы людей как следует накормили. Если высадка пройдет успешно, может случиться, что им не скоро удастся подкрепиться опять. Выдать всем по двойной порции. Больше нельзя, а то транспортные суда не выдержат веса войск.

Шутка была не ахти, но Вителлий выдавил слабую улыбку, прежде чем отсалютовать и покинуть шатер. Веспасиан устало опустился на табурет и мысленно проклял Плавта со всей яростью, которую диктовали ему его раздражение и отчаяние. При этом он прекрасно понимал, что его настроение усугубляется еще и смертельной усталостью. Когда ему последний раз довелось толком поспать? Два дня назад, после чего началась атака на заречные укрепления, и с тех пор выдавались лишь краткие передышки. Все тело болело, глаза щипало, а удерживать в голове хоть какие-то мысли удавалось лишь усилием воли. Где-то на задворках сознания родилось ощущение, что веки можно бы и опустить. На мгновение… ну, на несколько… чтобы избавить глаза от рези. Веки, вполне согласные с такой программой, опустились сами собой, тело тоже расслабилось и…

— Командир!

Кто-то мягко тряс его за плечо. Веспасиан мгновенно встрепенулся, осознав, что произошло, и мысленно обругал себя последними словами. Разбудивший легата ординарец отступил, видя на лице начальника крайнее раздражение. Как долго он спал?

Спросить об этом ординарца Веспасиан не решился. Ведь это значило бы обнаружить перед подчиненным заурядную человеческую слабинку.

Глянув солдату за плечо, Веспасиан увидел смутное свечение. Оно окаймляло как задернутый входной полог, так и нижний периметр палатки. Значит, уже рассвело, но не так уж давно. Ну что ж, могло быть и хуже.

— Командиры собрались?

— Так точно. Ждут в штабном шатре. Правда, с болота вернулись еще не все, но по мере прибытия я буду отправлять их в штаб.

— Очень хорошо. А теперь оставь меня.

Ординарец отсалютовал и исчез за пологом, а Веспасиан в бессильной ярости стукнул себя кулаком по колену. Взять и заснуть в такой момент… на что это похоже?! Поддаться столь презренной слабости, и когда же… как раз тогда, когда и его собственной репутации, и репутации вверенного ему легиона предстоит подвергнуться суровому испытанию. Это было совершенно непростительно, и он поклялся себе, что больше никогда ничего подобного не допустит. Поднявшись и оправив тунику, легат подошел к стоявшему в углу кувшину и вылил его содержимое себе на голову над бронзовым тазом. Вода была набрана ночью прямо из реки и еще сохранила свежесть, которая помогла ему прогнать остатки сна и восстановить четкость мыслей. Выпрямившись, легат утер лицо, разгладил руками мокрые волосы и посмотрелся в отменно отполированное бронзовое зеркало. Щеки его покрывала трехдневная, колючая на ощупь щетина. Щетина, запавшие глаза, осунувшееся лицо — все это, вместе взятое, делало его похожим на одного из тех бедолаг, что просят милостыню на обочинах людных дорог и под Большим цирком Рима. Но времени заниматься внешностью не было, и он утешил себя мыслью, что его штабисты и командиры наверняка выглядят ничуть не лучше.

Подняв полог, Веспасиан увидел, что бледно-оранжевый диск солнца еще висит прямо над подернутым дымкой угасающих костров горизонтом. Некоторые солдаты уже проснулись, и в прохладном утреннем воздухе слышались голоса и покашливание. Центурионы и оптионы будили остальных. Не успевшие толком отдохнуть люди поднимались с явной неохотой. Веспасиан прекрасно это видел, но, проходя мимо, отвечал на их вымученные приветствия с напускной веселостью. Когда он вошел в штабной шатер, собравшиеся там трибуны и центурионы напряженно поднялись на ноги. Махнув рукой, чтобы они садились, Веспасиан вдруг приметил Вителлия, выгодно отличавшегося от остальных офицеров как чисто выбритой физиономией, так и свежей туникой. Правда, трибун выглядел столь же усталым, как и все прочие, но легат ощутил сильный укол раздражения — хренов хлыщ успел-таки привести себя в порядок!

— Боюсь, для долгих объяснений и прочих церемоний у нас нет времени, — сразу же заявил легат, склонившись над лежавшей на столе картой и уперев в нее растопыренные пальцы обеих рук. — Командующий решил продолжить наступление, и нам снова отводится в нем ведущая роль.

Хотя все присутствующие и подозревали, что новости будут не из приятных, у многих трибунов вырвался стон. Предстоящее внушало ужас.

— Предупреждая возможные вопросы, скажу, что командующий в курсе того, в каком положении мы находимся, и тем не менее приказ выступить первыми отдан именно нам.

— Но почему нам, командир? — спросил трибун Плиний.

— Потому что именно мы находимся здесь. Все очень просто.

— Но Двенадцатый лишь слегка потрепан, — не унимался Плиний, и остальные командиры поддержали его приглушенным гулом согласия.

По правде сказать, Веспасиан разделял их мнение. Он и сам считал, что Второй после всех выпавших на его долю испытаний заслуживал лучшего к себе отношения, но его ранг не позволял критиковать решения командования в присутствии стольких нижних чинов.

— Солдаты Двенадцатого остаются в резерве. Плавт хочет сберечь хоть одно подразделение в целости и сохранности. На случай вражеского контрнаступления или чтобы иметь возможность развить наступление, начатое нами.

В общих чертах все было сказано, хотя о том, что Второму вменялось вымотать и обескровить врага, чтобы дать возможность свежим подразделениям завершить разгром, Веспасиан умолчал. Не стоило говорить это командирам подразделения, которое само было и вымотано, и основательно обескровлено.

Трибун Плиний не унимался:

— Но если мы пойдем в атаку первыми, то все и погибнем, прежде чем Двенадцатый потеряет хоть человека.

— Может, и так. А может, и нет. Но приказы надлежит выполнять, трибун, — твердо возразил Веспасиан. — Если здесь найдется человек, который не захочет в этом участвовать, я охотно приму его отставку, но… после штурма.

Сдержанный смех пробежал по палатке, и трибун покраснел.

— Ну что ж, займемся деталями.

Смех мгновенно стих, командиры сосредоточились.

— Сегодня утром сюда должен подойти флот. Командующий выделил трирему, чтобы поддержать высадку стрельбой из боевых машин, и десять транспортов для переправки через Тамесис живой силы. Как самые смышленые из вас уже, наверное, сообразили, это значит, что переправляться мы будем в три захода. Из чего в свою очередь следует, что первой высадившейся на тот берег партии придется удерживать плацдарм до прибытия второй. Поскольку транспорты сразу после высадки уйдут за другими десантниками, отступать будет некуда.

Веспасиан выдержал паузу, чтобы до всех дошло значение его слов, и продолжил:

— Думаю, вы уже поняли, что первая высадившаяся партия, вполне возможно, будет целиком перебита. По этой причине мне не хотелось бы заставлять кого-то из вас идти в первых рядах по принуждению. Добровольцы есть?

Он поднял глаза и обвел быстрым взглядом собравшихся. Некоторые командиры отводили глаза, другие, покашливая в кулаки, нервно мялись. И тут взгляд Веспасиана остановился на единственной руке, поднявшейся где-то в задних рядах. Света в шатре было немного, и усталые глаза легата не могли разобрать, что это за командир.

— Встань.

Доброволец под удивленные шепотки остальных командиров поднялся на ноги.

— Правильно я понял, что ты хочешь высадиться на тот берег с первой партией атакующих? — спросил Веспасиан, едва сдерживая нешуточное удивление.

— Так точно, командир. С первой партией и желательно на первом же транспорте.

— И считаешь, что твои люди готовы к этому?

— Так точно, командир. Готовы, потому что все они хотят отомстить.

— В таком случае им представится такая возможность. Но сам-то ты, как лишь временно исполняющий обязанности центуриона, готов вести людей в бой?

Катон густо покраснел.

— Так точно, командир.

Веспасиан мрачно усмехнулся. Решимость юноши отомстить за смерть своего центуриона, как и его личная храбрость, не вызывали никакого сомнения, однако ему предстояло не просто драться, а и командовать, а командиру на поле битвы необходимо быть выше личных мотивов. Можно ли положиться на то, что этот мальчик поставит долг превыше мести? Или же он очертя голову бросится на врага и, забыв об ответственности за находящихся под его началом людей, будет сражаться с самозабвенной яростью, пока его не убьют? Впрочем, быстро обдумав ситуацию, Веспасиан пришел к выводу, что поскольку у первой волны атаки все равно не будет времени на правильную, продуманную организацию обороны места высадки, то буйный, безумный натиск может сыграть свою положительную роль.

— Очень хорошо, молодой центурион. Желаю тебе удачи. Ну, кто готов присоединиться к этому храброму пареньку?

Искренний порыв юноши устыдил ветеранов, и они почти все до единого подняли руки.

— Хорошо, — сказал легат. — После того как легион будет накормлен, вы получите последние распоряжения. А сейчас отправляйтесь к своим людям и постарайтесь объяснить им, что их ждет и чего хочет от них Рим за выплачиваемое им жалованье.

Когда командиры покидали палатку, Веспасиан встретился взглядом с Катоном и, подняв палец, поманил его к себе.

— Командир?

— Ты уверен в своем решении?

Когда Катон кивнул, Веспасиан наклонился поближе, чтобы его не услышали выходившие из палатки люди, и сказал:

— Тебе не обязательно возглавлять эту атаку. Ты и твои люди вымотаны, а ты ранен.

— Жить буду, — пробормотал Катон. — Да, командир, мы устали. И людей в нашей центурии осталось немного. Но в этом отношении наше подразделение не отличается ни от какого другого. Наше отличие в том, что оснований сражаться у нас больше, чем у большинства. Думаю, что я имею право сказать это и от имени всех людей Макрона.

— Теперь это твои люди, сынок.

— Так точно, командир!

Катон вытянулся и вскинул подбородок.

— Ты хороший солдат, молодой Катон, — одобрительно промолвил Веспасиан. — Но постарайся поберечь себя. У тебя превосходные задатки, и если ты переживешь нынешнюю кампанию, то сможешь добиться очень многого.

— Да, командир.

— Тогда иди. Встретимся позднее… на том берегу.

Катон отсалютовал и вышел из палатки вслед за остальными командирами.

Провожая молодого человека взглядом, Веспасиан ощутил укол вины. Да, судя по всему, его риторика оказала то воздействие, какое и ожидалось. Оптион (оптион, исполняющий обязанности центуриона, тут же поправил он себя) будет чувствовать себя окрыленным доверием большого начальника. Но этот энтузиазм, скорее всего, приведет к его скорой гибели, что скверно. Паренек славный и за то недолгое время, которое он прослужил под сенью орла, проявил себя с лучшей стороны. Но… таков уж удел командира. Всякими там чувствами, личными симпатиями и всем тому подобным приходится жертвовать ради того, чтобы сражение было выиграно, а враг разбит. За победу необходимо платить, и плата эта взимается только кровью. Кровью легионеров.

ГЛАВА 26

Над головами столпившихся на палубе широконосого транспортного судна людей нещадно сияло солнце. Шерстяные туники под доспехами пропотели и неприятно липли к телу, а поскольку легионеры так и не сумели отмыться от пропитавших их болотных миазмов, дух на борту стоял тяжелый до тошноты. Причем в буквальном смысле — зной, плотный горячий воздух, усталость и нервное напряжение вызывали у некоторых солдат рвотные позывы, так что ко всему прочему добавлялась еще и вонь только что исторгнутой из желудков блевотины.

За бортом простиралась водная гладь Тамесиса, тревожимая лишь монотонными всплесками весел да завихрениями воды перед носом и за кормой судна, экипаж которого прилагал все силы, стараясь держаться за шедшим впереди него боевым кораблем. Огромные весла триремы в идеальной слаженности, словно являясь частями некоего удивительного механизма, поднимались, взметая вверх каскады воды, производили мах вперед и снова опускались, чтобы продвинуть крючковатый корабельный нос еще ближе к противоположному берегу.

Стоя на передней палубе транспорта, Катон обвел взглядом тесные ряды поджидавшего их противника. Сбор войск вкупе с прибытием транспортных судов и военного корабля сделали намерения римлян очевидными для бриттов, и, в то время как легион на виду у них готовился к переправе, те все утро готовились отразить римский натиск. Конные разведчики разнесли повсюду весть о намечавшейся переправе, и разрозненные отряды Каратака быстро собрались на облюбованном римлянами для высадки берегу.

Вдобавок варвары получили дополнительное время на подготовку к обороне, поскольку транспорты прибыли гружеными и, чтобы с их помощью переправить людей, сначала следовало разгрузить припасы. В результате солдаты, которым предстояло идти в бой, вынуждены были перетаскивать груз с судов на пристань, а потом еще и оттаскивать его в сторону, чтобы тот не загромождал дорогу, мешая посадке.

Пока римляне прилежно трудились на своем берегу, на той стороне реки скапливалось все больше и больше бриттов, а это, естественно, грозило первой волне десанта серьезными неприятностями. Неудивительно, что бойцы авангарда нервничали и отчаянной бранью побуждали своих товарищей ускорить разгрузку.

Первый транспорт еще не приблизился к вражескому берегу, когда толпящиеся там варвары издали громовой, прокатившийся по их рядам клич. По прикидкам Катона, бриттов у реки собралось несколько тысяч, и, хотя более точно определить, сколько на деле народу в этой колышущейся массе, не представлялась возможным, было очевидно, что по сравнению с первой партией бойцов Второго легиона варвары имеют значительное численное превосходство. Что, естественно, не лучшим образом сказывалось на настроении намеревавшихся высадиться солдат. Понимая, что людей необходимо приободрить, Катон отвернулся от дикарей и сказал:

— Слышите, как разорались варвары? Ничего, скоро они у нас запоют по-другому.

Нескольким солдатам удалось выдавить вымученные улыбки, но большинство имело смятенный, а то и откровенно испуганный вид. Всего несколько часов назад эти люди казались исполненными решимости во что бы то ни стало посчитаться с туземцами за своего центуриона, но, как запоздало понял Катон, одно дело — желать отомстить, и совсем другое — пытаться осуществить это желание, когда враг так силен. В этот момент Катон с особой остротой ощутил, что люди сейчас особенно пристально присматриваются к нему, оценивая его командирские качества, а он пока в этом мало себя проявил. В конце концов, многие из них по-прежнему оставались при мнении, что ему и оптионом-то быть рановато.

Макрон в таких обстоятельствах наверняка обратился бы к товарищам с каким-нибудь дельным призывом или такого же плана напутствием, но юноше не приходило в голову ничего, кроме избитых высокопарных фраз, позаимствованных из книг и совершенно неуместных здесь, перед лицом смертельной опасности. Говорить что-то в этом роде означало выставить себя напыщенным идиотом.

Какое-то время легионеры и их временный центурион молча смотрели друг на друга. Молчание затягивалось, перерастая в неловкость. Катон оглянулся через плечо и, увидев, что черты лиц отдельных бриттов уже хорошо различимы, понял, что если он все-таки хочет что-то сказать своим бойцам, то говорить надо сейчас, не откладывая.

Молодой человек прокашлялся.

— Уверен, что наш центурион точно бы знал, что вам сказать перед делом. Уж у него-то нашлись бы нужные ободряющие слова, и мне бы очень хотелось, чтобы он был сейчас с нами. Я ведь прекрасно понимаю, что не гожусь ему и в подметки. Но его с нами нет, и сейчас нам предоставляется возможность посчитаться с теми, кто лишил нас нашего командира. Лично я настроен отправить как можно больше варваров следом за ним, в царство Аида.

На сей раз многие поддержали его заявление одобрительными восклицаниями, и Катон почувствовал, что между ним и этими закаленными ветеранами устанавливается некая связь.

— Только имейте в виду, что, даже если через Стикс начнут переправляться отрядами, Харон никому скидки не делает. Так что лучше поберегите свои денежки и оставайтесь живыми.

Шутка, конечно, не самая остроумная, но перед гибельной заварухой важно хотя бы чуточку поднять настроение подчиненных, что ему вроде бы удалось.

Что-то плюхнулось в воду неподалеку от судна. Катон обернулся, и в тот же миг носовую надстройку осыпал град камней и свинцовых ядер, выпущенных из дикарских пращей.

— Надеть шлемы! — крикнул Катон и, торопливо застегивая под подбородком ремень, пригнулся, чтобы спрятался за фальшбортом.

Шедшая впереди трирема забрала вверх по течению, чтобы метать там на якорь, и между первым судном и берегом осталось около ста локтей водной глади. Пращники варваров продолжали обстреливать транспорт, но и команда, и легионеры прятались теперь за бортами, и обстрел, по крайней мере пока, никакого ущерба римлянам не наносил.

— Полегче на веслах! — проревел капитан, и гребцы перестали налегать на длинные рукояти, давая возможность шедшим позади транспортам догнать головной корабль и образовать линию, чтобы высадка со всех судов осуществлялась одновременно. Под непрерывным обстрелом вражеских пращников, к которым присоединились и лучники, неуклюжие транспорты осуществили требуемый маневр и стали ждать, когда метательные машины триремы обрушат свои снаряды на скопление бриттов.

Потом с громкими, резкими щелчками заработали тяжелые стрелометы. Огромные металлические стрелы, попадая и тесную толпу, легко находили множество жертв, и теперь к варварским боевым кличам добавились не менее громкие вопли раненых и умирающих. Находившиеся на борту триремы лучники добавили к залпу машин ливень своих легких стрел, под которым бритты, многие из которых не имели доспехов, падали, как побитые градом ростки. Когда боевые машины триремы вкупе с прилежно работавшими стрелками проделали в рядах варваров заметные бреши, капитан головного транспорта подал сигнал и гребцы снова налегли на весла. Суда двинулись к берегу, и легионеры подняли щиты над головами, прикрываясь от мгновенно забарабанивших по ним метательных снарядов и стрел. А вот моряки, в отличие от солдат, ни щитов, ни доспехов не имели, и, когда ведущий транспорт приблизился к суше, одно из весел с левого борта, войдя в воду, вдруг безжизненно замерло. Оба его гребца были выведены из строя: один, еще живой, стонал на палубе, пронзенный сразу двумя стрелами, а его напарник уже не двигался, ибо вражеская свинчатка уложила его на месте, через глазницу проникнув в мозг. Это сбило работу всего ряда весел левого борта. Судно начало разворачивать, и Катон, осознав размеры грозящей опасности, бросил щит с копьем и схватился за свободную рукоять, пытаясь вытащить лопасть весла из воды. Борясь с непривычным и тяжеленным орудием, рассчитанным на двоих сильных малых, он делал все возможное, чтобы удерживать судно от разворота, тогда как по бортам и по палубе непрестанно молотили метательные снаряды, а в доски настила впивались стрелы.

Он рискнул бросить взгляд через борт и увидел, что транспорт вот-вот уткнется в берег. В следующий миг днище заскребло по отмели. Судно остановилось, капитан приказал своим людям прекратить греблю и укрыться от обстрела. Катон отпустил неподатливое весло и, сознавая, что взоры всей центурии устремлены на него, снова подхватил с палубы щит и копье.

— Помните, ребята, — крикнул он, — это им за Макрона! Копья к бою!

Люди поднялись на ноги. Находившиеся впереди перебежали на палубную надстройку, где имелся простор для замаха.

— Бросай!

Едва копья взмыли в воздух, как легионеры из задних рядов торопливо снабдили метателей новой партией оружия для следующего броска. Наконец центурия израсходовала весь запас метательных копий — и как раз вовремя, ибо трирема тоже прекратила обстрел врага.

Момент настал.

Где-то на задворках сознания юноши промелькнула мысль страшном риске и об абсолютной бессмысленности того, что он вознамерился сейчас предпринять, и Катон понял: действовать нужно немедленно, пока страх исподволь, изнутри не разрушил его решимости задать бриттам трепку. Собравшись с духом, молодой человек громко крикнул: «За мной!» — и перемахнул через борт. Он вошел в воду по грудь, подошвы слегка погрузились во что-то мягкое, илистое. Вокруг с плеском плюхались в реку бойцы его центурии.

— Вперед! Вперед! — вскричал Катон, устремляясь к берегу и стараясь перекрыть своим криком все остальные шумы.

Бритты прекрасно понимали, что главное для них — не позволить римлянам закрепиться на берегу, а потому они тоже в едином порыве ринулись к реке и встретили легионеров еще на мелководье в надежде не дать тем добраться до суши. Оба войска сшиблись, к боевым кличам добавился лязг металла. Огромный варвар, подняв тучу брызг, устремился к Катону, замахиваясь копьем. Юноша принял удар на свой щит, отбил копье в сторону и с четкостью, достойной похвал покойного Бестии, умелым контрударом вонзил в бок противника чуть ли не по рукоять из слоновой кости завещанный ему старым воителем меч. Высвободить оружие он сумел достаточно быстро, и как раз для того, чтобы рубануть им по голове следующего врага. Шаг за шагом, стиснув зубы, сквозь которые прорывалось нечеловеческое, яростное рычание, он неуклонно двигался к берегу, разя каждого, кто оказывался на его пути. Взбаламученная поверхность воды то отливала белым и серебристым в ярких, льющихся с неба лучах, то взметала вверх красные брызги, и те искрящимися рубинами осыпались на сошедшихся в смертельной схватке бойцов.

Растревоженный ногами донный ил мелководья смешивался с расползавшейся по нему кровью, в то время как римляне неудержимо рвались к суше, куда уже сумели пробиться некоторые легионеры. Между тем доставившие их на вражеский берег суда столкнули обратно в реку, и гребцы изо всех сил налегли на весла, чтобы как можно скорее доставить с римского берега еще одну партию римских солдат.

До прибытия подкрепления Катону и высадившимся с ним римлянам предстояло действовать самостоятельно и держаться, несмотря ни на что. Теперь вода доходила юноше лишь до лодыжек, и ему приходилось двигаться осторожно, чтобы не поскользнуться на илистом дне. Он, страшно скалясь, отражал удары щитом и делал выпады с неумолимой методичностью боевой машины. Бойцы его центурии, едва позволила глубина, без всякого приказа сомкнули щиты — сказались годы безжалостной муштры и боевой опыт. Первоначальная неразбериха уступала место более привычному для римлян сражению в боевом строю.

— Налево, за мной! — выкрикнул Катон, увидев отчаянно напиравших на варваров парней с соседнего транспорта.

Его центурия, тесня врага, выбралась на покрытую притоптанной травой почву и стала смещаться влево, к своим. Все это время бритты яростно молотили по римским щитам мечами, топорами и копьями. Не все удары удавалось отбить — воин, дравшийся рядом с Катоном, вдруг вскрикнул и вывалился из шеренги: зазубренное копье пробило ему икру. Злорадно повернув древко, бритт вырвал свое оружие из врага вместе с изрядным куском его плоти. Римлянин истошно взвыл, но тут же смолк под градом обрушившихся на него ударов. Центурия сомкнулась, мгновенно ликвидировав образовавшуюся брешь, и опять стала сближаться со своими. Постепенно различные группы высадившихся порознь римлян подтянулись друг к другу, пока наконец не сформировался прочный боевой строй из четырех или пяти сотен человек. Однако бритты налетали этот строй тысячами, отчаянно стремясь сбросить захватчиков обратно в реку.

— Держись, ребята! — кричал Катон снова и снова, без устали вонзая острую бронзу в торсы и лица врагов, как только у него появлялась такая возможность.

Щит его содрогался под их мощными ударами, однако это свидетельствовало лишь о военном невежестве варваров, в большинстве своем необученных ополченцев, которые, при всей их отваге и силе, дрались как придется и лупили куда попадет. Другое дело, что недостаток умения бритты имели возможность возместить за счет своего численного превосходства, и, хотя земля была усеяна телами убитых и раненых соплеменников, они продолжали атаковать с почти демонической одержимостью. Создавалось впечатление, будто они находятся под властью колдовских чар, что, возможно, не расходилось с действительностью. За спинами рвущихся в битву бриттов Катон приметил разбросанные кучки причудливо одетых людей со всклоченными бородами и молитвенно вскинутыми руками, пронзительно выкрикивавших какие-то дикарские заклинания или проклятия. Холодок пробежал по спине Катона, когда он понял, что это, должно быть, и есть те самые таинственные друиды, рассказами о которых в Риме пугали детей.

Впрочем, времени у него хватило лишь на беглый взгляд.

О друидах тут же пришлось забыть, ибо ему пришлось иметь дело с новой проблемой.

На шестую центурию внезапно накинулся отборный отряд бриттов, вооруженных и обученных гораздо лучше большинства их соплеменников. Легионеров стали теснить назад к реке. Несколько бойцов Катона полегли сразу, другие стали терять равновесие, оскальзываясь на влажной почве, и сплошная стена щитов начала распадаться. Прежде чем Катон, заметив опасность, успел сплотить строй, он боковым зрением приметил движение справа и, повернувшись, едва успел сфокусировать глаза на ощерившейся физиономии дикаря. В следующее мгновение варвар сшиб его с ног, и оба противника покатились по отмели.

Перед глазами Катона вспыхнуло солнце, рассыпались сверкающие брызги, а потом мир потемнел. Вода наполнила его рот, он начал задыхаться. Бритт навалился на него сверху, подбираясь к горлу, в то время как Катон, выронив меч и щит, вцепился в плечи врага, пытаясь таким образом вытянуть себя из воды, где (что отстраненно удивило его) не было слышно звуков сражения, то есть царила почти абсолютная тишина. Варвар, могучий и мускулистый, одолевал, однако отчаяние придало уже задыхавшемуся юноше сил. Нашарив вслепую лицо противника, он изо всех сил ткнул пальцами в его глаза. Хватка ослабла, и Катон рывком, с плеском выдернул голову из воды, жадно хватая ртом воздух. Он продолжал давить варвару на глаза, и тот, взревев от боли, схватил Катона за запястья, а потом инстинктивно обрушил на него свой кулак. Пришедшийся по щеке удар был так силен, что в глазах у юноши потемнело, и он снова оказался под водой. А сверху на него опять навалился варвар.

Ну все, мелькнуло в сознании Катона, это конец. Казалось, голова его вот-вот лопнет, и как он ни бился и ни извивался, все было безрезультатно. Меньше чем в локте от его расширенных глаз серебрилась поверхность воды. А над ней простирался спасительный воздух, но с таким же успехом расстояние до желанного глотка жизни могло составлять целую милю. Последняя мысль Катона была о Макроне, о том, что, увы, ему так и не удалось по-настоящему отомстить за него. Потом вода сделалась красной, и солнечный свет потускнел от густого облака крови. Руки бритта по-прежнему сжимали его горло, но появилась и третья рука. Она вошла в воду, нащупала ремни доспехов и бесцеремонным рывком вытянула юношу на ослепительный солнечный свет. Лицо Катона прорвало подернутую красной пленкой поверхность воды, горящие легкие наполнились воздухом. Потом он увидел тело бритта. Голова варвара была почти отсечена, лишь какие-то мускулы и сухожилия крепили ее к телу.

— Все в порядке? — спросил легионер, продолжая удерживать его за ремни, и Катону, еще не восстановившему дыхание, удалось лишь кивнуть. Маленькая горстка легионеров шестой центурии сомкнулась вокруг них, отражая удары ближайших бриттов.

— Мой меч?

— Вот он, командир. — Легионер выудил оружие из воды. — Славный клинок. Тебе следует его беречь.

Катон кивнул:

— Спасибо.

— Не за что, командир. Центурия не может позволить себе терять в день по центуриону.

Тряхнув в последний раз головой, чтобы прояснить сознание, Катон поднял щит, принял меч и, оглядевшись, понял, что битва утратила первоначальное ожесточение. Первый порыв неистовой жажды крови иссяк, усталость начала брать свое, и теперь уже ни бритты, ни римляне, похоже, не стремились к мученической кончине. На некоторых участках схватка замерла вовсе: группы противников замерли с оружием наготове, выжидая, когда неприятель сделает первый шаг. Потом юноша посмотрел за реку и увидел, что посадка второй партии легионеров на транспортные суда почти закончилась.

— Парни, ждать осталось совсем недолго! — крикнул он своим и зашелся в кашле. — Подмога уже на пути сюда.

В следующий момент до его слуха донесся стук боевых механизмов триремы, и он, проследив за полетом метательного снаряда, увидел, что к берегу приближается свежий дикарский отряд. В центре колонны двигалась разукрашенная слишком пышно, даже по варварским меркам, великолепная колесница, на которой стоял рослый вождь с длинными струящимися русыми волосами. Воздев копье, он возгласил какой-то призыв, и его люди ответили дружным гортанным ревом. В их одеяниях и том высокомерном презрении, с каким они игнорировали обстрел с триремы, было что-то пугающе знакомое.

— Не те ли это ублюдки, что налетели на нас прошлой ночью?

— Может, и они. — Легионер прищурился. — Темно было, да и не так долго мы с ними контачили, чтобы их толком запомнить.

Друиды доводили себя до полного исступления, пытаясь побудить утративших пыл ополченцев усилить натиск на римлян, и появление подкрепления вызвало у них восторженный вой.

— Внимание, парни! Новый враг слева!

Это сообщение пронеслось вдоль всей римской линии, и центурион, ближе всех находившийся к новой опасности, быстро перестроил своих людей, образовав фланговое прикрытие. Он успел как раз вовремя, ибо новоприбывшие бритты не стали тратить время на развертывание и прямо с марша устремились в дикую, яростную атаку. Их решимость разбить врага и отвага подкреплялись отменным умением вести бой, так что, когда зазвенели клинки, стало ясно, что чаша весов начинает клониться в сторону туземцев.

Тревожный взгляд на реку показал Катону, что первое судно уже отчалило и что матросы гребут изо всех сил, стараясь добраться до берега как можно скорее. Однако яростный удар свежих сил и пламенные призывы друидов всколыхнули боевой дух ополченцев, и те с возрожденным мужеством устремились на римские щиты.

— Держись! — кричал Катон. — Крепи строй! Еще чуть-чуть! Мы их удержим.

Остатки шестой центурии соединились с горсткой других легионеров и упорно удерживали небольшой участок земли, захваченный ими на вражеском берегу Тамесиса. Один за другим они падали, и их оставшиеся в строю товарищи смыкались еще плотней, но, хотя за жизнь каждого римлянина варвары платили несколькими своими, стало ясно, что окончательный разгром высадившихся войск дело уже решенное. Левый фланг римского фронта, если потрепанные центурии вообще составляли какой-нибудь фронт, медленно отступал под неистовым напором дружины светловолосого вождя. Поскольку никакой возможности обратиться в бегство у римлян не было, они все дрались и дрались, пока не погибали там, где стояли.

Из примерно тысячи десантников первой волны наступления в живых оставалось не более половины, и тут Катон с ужасом увидел, что транспортные суда сносит течением. Они причалили к берегу шагах в двухстах ниже того места, где шла отчаянная схватка, однако бритты настолько сосредоточились на уничтожении первой партии римлян, что вторая смогла высадиться, не встретив никакого противодействия. Катон разглядел алый гребень шлема легата и легионный штандарт, вокруг которого высадившиеся спешно сформировали строй, а затем быстрым маршем двинулись вдоль реки. Бритты наконец спохватились и, благо численность позволяла им разделиться, в немалом количестве устремились навстречу новой угрозе. Сердце Катона сжалось, когда он увидел, что отряд Веспасиана сначала замедлил движение, а потом и вовсе остановился шагах в пятидесяти от товарищей, изнемогавших под напором врага.

На левом фланге римлян прижали к самой воде, и бритты, почуяв скорую победу, усилили натиск, сотрясая воздух громовыми кличами, а щиты едва державшихся на ногах легионеров — могучими ударами мечей, копий и топоров. Казалось, еще мгновение, и остатки головного десанта будут сброшены в реку и втоптаны в прибрежный ил.

Но когда это мгновение миновало, произошло нечто неожиданное. Варварский боевой рог вдруг возвысил над шумом сражения свой хриплый рев, и, к изумлению Катона, бритты начали выходить из боя. Последний воин, с которым он обменялся ударами, попятился, а потом, оказавшись вне досягаемости римских мечей, повернулся и побежал прочь от реки.

И такое происходило повсюду. Пестрая волна варваров отхлынула от едва не рухнувшей линии римских щитов назад, к обступившим колесницу вождя друидам. Затем, не впадая в панику и не теряя готовности к обороне, враг под возобновленным обстрелом с триремы поднялся по прибрежному склону, перевалил за его гребень и пропал из виду.

Катон уставился на поле боя, усеянное порубленными телами и оглашаемое криками раненых, едва ли способных поверить в то, что они еще живы. Теснившиеся вокруг уцелевшие воины его центурии в недоумении уставились друг на друга.

— Какого долбаного хрена они задумали? — растерянно пробормотал кто-то.

Катон лишь устало покачал головой и вложил меч в ножны.

Прибывшие с Веспасианом легионеры, изменив направление своего движения, сформировали заслон между отступавшими бриттами и прискорбно малым количеством десантников первой волны.

— Они что, испугались ребят, переправившихся с легатом? И задали драла? Да быть такого не может!

— Ясное дело, не может, — согласился Катон. — Их спугнуло что-то другое. Что-то еще.

— Эй, смотрите туда! Налево.

Катон обернулся в указанном направлении и увидел появившиеся из-за речной излучины и стремительно приближавшиеся темные фигуры.

— Это кавалерия, только вот наша или не наша? Сдается мне, все-таки наша.

Через некоторое время сомнений не осталось — верховые скакали под римскими штандартами. Плавт не напрасно послал всадников вверх по реке, на поиски брода. Конные когорты батавов весьма кстати появились на фланге у бриттов, как раз вовремя, чтобы спасти поредевшие центурии Второго легиона от поголовного избиения. Но спасители не были встречены ликующими криками: у измученных, вымотанных людей на это не осталось сил, и они, осознав, что смерть им больше не угрожает, просто валились наземь там, где стояли. И все солдаты шестой центурии, те, разумеется, кому посчастливилось уцелеть, тоже растянулись прямо на истоптанной множеством ног, залитой кровью и покрытой грязью береговой кромке, от чего их командира, Катона, удерживало лишь чувство долга. Как исполняющий обязанности центуриона он не мог позволить себе расслабиться, пока не произведет перекличку, не установит размеры потерь и не подготовит отчет для легата. Он знал, что обязан все это проделать, хотя теперь, когда отпала необходимость с нечеловеческим напряжением защищать свою жизнь, мысли его стали путаться, голова не хотела работать, а ему самому больше всего на свете хотелось прилечь. Даже сама мысль о возможности отдохнуть навевала сонливость, веки опускались все ниже, тело непроизвольно начало крениться вперед, и он наверняка рухнул бы ничком, если бы пара крепких рук не уперлась в его плечи.

— Катон!

— Что? Что? — пробормотал он заплетающимся языком, пытаясь разлепить веки.

Те же руки как следует встряхнули его, выводя из вызванного усталостью ступора.

— Катон! Какого долбаного хрена ты сделал с моей центурией?

В заданном вопросе слышалась горечь, но знакомый ворчливый тон, к которому юноша так привык за последние месяцы, мог принадлежать только одному человеку. Не веря ушам, Катон открыл-таки глаза и уставился на вопрошавшего.

— Макрон?!

ГЛАВА 27

— Рад, что ты все еще узнаешь меня… в этаком-то виде! — ухмыльнулся Макрон и похлопал своего оптиона по плечу, стараясь, правда, не задевать волдыри.

Катон молча воззрился на воскресшего центуриона. Весь в крови, вымазанный с головы до ног болотной грязью, тот и впрямь весьма смахивал на ходячего мертвеца, и для Катона, только что яростно разившего бриттов в неукротимом стремлении отомстить за смерть любимого командира, появление живого, ухмыляющегося Макрона явилось столь сильным потрясением, что он, к тому же находящийся на пределе изнеможения, просто не мог осознать случившегося и тупо таращился перед собой, разинув рот.

— Катон?

Макрон участливо покачал головой. Покачнулся и оптион, голова его свесилась, правая рука бессильно болталась вдоль тела. Вокруг во множестве валялись окровавленные тела римлян и бриттов. Река уносила к морю расплывающиеся по поверхности кровавые пятна, а заодно с ними и немалое число трупов, а над всем этим царством смерти ярко сияло солнце. После страшного шума сражения наступившая тишина воспринималась только что вышедшими из его горнила людьми как нечто странное, и самые обыкновенные мирные звуки, например щебет птиц, ввергали их в состояние, подобное шоку.

Неожиданно Катон осознал, что он тоже весь покрыт грязью и чьей-то кровью, и со дна его желудка поднялась волна тошноты. Прежде чем центурион, мигом сообразивший, что творится с его оптионом, сумел отпрянуть, того вырвало прямо ему на грудь. Центурион поморщился, однако, увидев, что ноги юноши подгибаются, покрепче сжал ставшие ватными плечи, чтобы тот мягко опустился на колени.

— Ну, малый, — добродушно проворчал он. — Облегчайся, коли приспичило.

Катона выворачивало снова и снова, пока внутри него ничего не осталось, но он продолжал тужиться, изрыгая желчь. Наконец спазмы отпустили, и он смог набрать воздуха в грудь. Теперь из его рта в лужу блевотины под ногами стекала лишь тонкая струйка слюны. Вконец измученный молодой человек едва ли осознавал свое положение. Усталость и напряжение последних дней взяли верх, ни тело, ни сознание с ними уже не справлялись. Макрон погладил юношу по спине, но тут же смущенно огляделся. Ему очень хотелось проявить сострадание, утешить и по возможности успокоить измотанного паренька, однако подобные нежности, да еще на глазах у подчиненных, могли быть неправильно поняты. Наконец Катон сел и опустил голову между рук, грязь и кровь на его лице уже подсыхали. Его худощавое тело тряслось, однако какой-то резерв внутренних сил позволял ему оставаться в сознании.

Макрон понимающе кивнул, ибо в какой-то момент каждому солдату случается оказаться в столь аховом положении. Опытный центурион знал, что юноша растратил все свои силы, преступил грань своих возможностей и что требовать от него в таком состоянии выполнения каких-то обязанностей просто нелепо.

— Отдохни, парень. О ребятах не думай, я о них позабочусь. А тебе сейчас надо отдохнуть.

В какой-то момент казалось, что оптион попытается возразить, но ему на это не хватило сил, и он, кивнув, медленно опустился на травянистый берег. Глаза юноши закрылись сами собой, он мгновенно уснул. Некоторое время Макрон молча смотрел на него, потом снял с ближайшего убитого бритта плащ и бережно накрыл спящего юношу.

— Центурион Макрон! — прозвучал громкий, удивленный голос Веспасиана. — А я слышал, будто ты погиб.

Макрон поднялся на ноги и отсалютовал.

— Тебя информировали неправильно, командир.

— Догадываюсь. Расскажи, как было дело.

— Да тут и рассказывать-то особо нечего. Меня сбили на землю, я прихватил одного из них с собой, а варвары, благо темень, сочли нас обоих мертвыми. Они бросили нас и ушли, а я выбрался из-под трупа и отправился искать легион. Ну и нашел… и поспел как раз вовремя, чтобы прыгнуть на судно, отбывавшее со второй партией атакующих. Мне подумалось, командир, что Катону и парням может потребоваться моя помощь.

Веспасиан бросил взгляд на свернувшегося калачиком оптиона.

— Как с пареньком, все в порядке?

Макрон кивнул:

— С ним все нормально, командир. Просто переутомление.

За спиной Веспасиана прибывшие с ним трибуны и прочие штабисты вели подсчет уцелевшим десантникам, и Макрон, подумав, уж не вознамерился ли легат взвалить на Катона что-то подобное, нахмурился.

— Командир, парнишка совсем вымотался. Пока не отдохнет, толку от него не будет.

— Да не ершись ты, — рассмеялся легат. — Я вовсе не собирался тревожить беднягу. Просто хотел убедиться, что с ним все нормально. Сегодня утром он неплохо послужил своему императору.

— Так точно, командир. Он молодец.

— Позаботься, чтобы он как следует отдохнул. И займись своей центурией. Все твои люди проявили себя наилучшим образом. Пусть тоже отдохнут. До конца нынешнего дня легион как-нибудь обойдется без них.

Веспасиан улыбнулся центуриону и добавил:

— Действуй, Макрон. Хорошо, что ты вернулся!

— Спасибо, командир. Я и сам рад, — улыбнулся в ответ центурион.

Веспасиан отсалютовал, повернулся и пошел дальше, ибо ему незамедлительно следовало заняться организацией обороны с таким трудом завоеванного плацдарма. Штабисты расступились, пропуская его, а потом потянулись следом.

Бросив последний взгляд на оптиона и убедившись, что тот мирно спит, Макрон решил заняться уцелевшими бойцами своего подразделения и, осторожно пробираясь между распростертыми телами, стал громко призывать шестую центурию к сбору.

Катон проснулся в холодном поту и рывком сел. Ему снилось, что он тонет в реке крови и что вражеский воин не дает ему поднять голову над потоком. Но потом этот пугающий образ медленно рассеялся, сменившись бархатным вечерним небом, подсвеченным в оранжевом зареве, охватывавшем горизонт. Уши его наполнились звуками, присущими хлопотам около лагерного костра, а ноздри — дразнящим, аппетитным запахом варящейся похлебки.

— Ну как, получше? — наклонился над ним Макрон.

Макрон действительно жив!

Катон с трудом выпрямился. Уже стемнело, солнце только что закатилось, но и в тусклом вечернем свете он смог увидеть, что легион стоит лагерем прямо на берегу реки. Трупы убрали, во всех направлениях тянулись ровные ряды палаток, а в отдалении границы лагеря обозначались наспех насыпанным валом и частоколом.

— Хочешь поесть?

Катон огляделся по сторонам и увидел, что сидит неподалеку от маленького костра, разведенного под здоровенным бронзовым котлом на треноге. В котле что-то булькало, а аромат от него исходил такой, что в юноше мгновенно пробудился волчий аппетит.

— Что это?

— Зайчатина, — ответил Макрон. Он поводил в котле черпаком и наполнил плошку Катона. — Зайцев здесь полным-полно, я в жизни столько не видел. Ну и уж конечно, ребята не упустили такого шанса полакомиться, настреляли их вдосталь. Давай, налегай.

— Спасибо, командир.

Поставив плошку на траву рядом с собой, Катон взял протянутую Макроном ложку и начал помешивать густое, дымящееся варево. Ему не терпелось приступить к еде, но еще больше хотелось услышать ответ на один вопрос.

— Командир, как тебе это удалось?

Макрон, отмывшийся от крови, от грязи и сидевший теперь на траве босой, благодушный, в одной тунике, улыбнулся и обхватил руками колени.

— Как-как… простое везение, вот и весь ответ. Должно быть, мне улыбнулась Фортуна. По правде сказать, я ведь и сам думал, что настал мой час, и заботился лишь о том, как дать вам уйти да забрать с собой в загробный мир как можно больше этих ублюдков. Какое-то время нам удавалось их сдерживать, но потом несколько варваров прорвались-таки между щитов и уложили одного из парней. Он упал, строй распался, и они на нас навалились. Один прыгнул прямо на меня, выбил меч, и мы с ним, сцепившись, покатились в кусты. Не знаю уж, каким чудом, но мне удалось дотянуться до кинжала и ткнуть им дикаря в глотку. Ох и хлынуло же кровищи — я чуть было не утонул! Однако, даже рискуя захлебнуться, я лежал под ним неподвижно, и хреновы варвары, видать, сочли меня таким же дохлятиком, как и он. Они уложили всех наших, а проверять, не остался ли кто невзначай жив, им было некогда — уж больно хотелось догнать тебя и остальных ребятишек. В общем, как только бритты смылись, я спихнул с себя труп и скользнул в болото. Сначала, держась подальше от тропы, выбрался к реке, а там двинул вниз по течению. Тоже тайком, потому как дикари вокруг так и кишели. Наконец я наткнулся на ребят из седьмой когорты, и уже вместе мы вернулись в расположение легиона. И что же я обнаружил? Оказывается, ты во главе моей центурии уже кромсаешь бриттов на том берегу! Право слово, что за отношение к не тобой воспитанным подчиненным? Стоило тебе заделаться командиром, как ты тут же повел ребят в самое опасное место.

Катон перестал дуть на ложку.

— Парни сами рвались в бой, командир.

— Ага, они тоже так говорят. Ладно, что сделано, то сделано, но на данный момент героизма с нас хватит. Еще один такой бой, и от центурии вообще ничего не останется.

— У нас большие потери? — виновато спросил Катон.

— Да уж имеются кое-какие. Боюсь, похоронному фонду предстоят немалые траты. Остается надеяться, что мы восполним потери по прибытии пополнения.

— А что, ожидается пополнение?

— Ага. Один штабной писец сказал мне, что колонна из Галлии уже выступила. Если повезет, мы получим на замену выбывшим несколько человек из Восьмого. Но большинство из них новобранцы, только что из учебной когорты.

Он покачал головой.

— Как тебе это понравится, в разгар такой неслабой кампании нянчиться с кучкой хреновых новобранцев?

Катон промолчал, просто опустил глаза в свою плошку и возвратился к еде. Сам он, вступая во Второй легион, никак не ожидал, что менее чем через год ему придется в неведомом, диком краю под сенью орла сражаться с полчищами свирепых варваров. Формально и его самого следовало считать новобранцем, поскольку он хотя и прошел полный курс обучения, но еще не отметил первую годовщину своего зачисления в легион. Его смущенное молчание не осталось незамеченным.

— Ну да, с тобой все в порядке, Катон! Может, ты и не особо вымуштрован, да и плавать еще не умеешь, но дерешься уже как положено. Это ты доказал. А остальное придет.

— Спасибо, — пробормотал юноша, не совсем понимая, что здесь похвала, а что просто подначка. Зато похлебка оказалась отменной — он сам не заметил, как умял всю плошку, и уже скреб ложкой по дну.

— Ты, парень, не забивай голову ерундой, — промолвил Макрон, снова запуская черпак в котел и стараясь выловить для Катона побольше мяса, — а лучше отъедайся, пока дают. В армии ведь не знаешь, когда выпадет следующий случай как следует набить брюхо. Кстати, как твои ожоги?

Катон инстинктивно потянулся к повязке на боку и обнаружил, что ее поменяли. Чистая, полотняная, она была наложена достаточно плотно, чтобы не ослабнуть во время движений, и вместе с тем не настолько туго, чтобы причинять неудобство. Постарались на славу, и Катон благодарно поднял глаза.

— Спасибо, командир.

— Не благодари меня. Это сделал хирург Нис. Похоже, наша центурия отдана на его попечение, и ты постарался, чтобы он не сидел без дела.

— Что ж, надо будет как-нибудь найти случай и его поблагодарить.

— Тут и искать нечего. — Макрон кивком указал за спину юноши. — Можешь сделать это сейчас. Вон он идет.

Катон повернул голову и увидел появившуюся из темного пространства между палатками огромную фигуру хирурга. Он поднял руку в приветствии.

— Катон! Проснулся наконец. Когда я видел тебя в последний раз, ты был на пути к Лете. Даже не пикнул, пока я менял тебе повязку.

— Спасибо.

Нис опустился на траву между центурионом и оптионом и принюхался к котлу:

— Зайчатина?

— А что же еще? — ответил Макрон.

— Не поделитесь?

— Угощайся.

Нис отцепил от пояса миску, проигнорировав черпак, зачерпнул из котла прямо этой посудиной, заполнив ее почти до краев, и в предвкушении облизал губы.

— Пожалуйста, не стесняйся, — промолвил Макрон.

Нис подул на ложку, осторожно пригубил горячее варево и восхитился:

— Превосходно, центурион! Если тебя угораздит жениться, твоей супруге с этаким мужем стряпать уж точно не придется.

— Заткнись!

— Ладно, я ведь не к тебе пришел. Катон, как твои ожоги?

Оптион осторожно дотронулся до повязки и поморщился.

— Больно.

Неудивительно. Ты ведь не даешь ранам возможности зажить. Это просто чудо, что они еще не гноятся. Загрязнение было, но я все прочистил, когда менял повязку. Вот что, приятель, на время ты отвоевался. Тебе нужен отдых. Кстати, это приказ.

— Приказ? — возмутился Макрон. — Кем это вы, лекари, себя воображаете?

— Теми, кто заботится о здоровье воинов императора, вот кем. Кроме того, это приказ сверху. Легат лично велел мне позаботиться о том, чтобы Катон отдохнул. Он освобождается от участия в боевых действиях и от всех служебных обязанностей до моего разрешения.

— Не может он так приказать! — возразил было Катон, но под строгим взглядом Макрона осекся, осознав нелепость своего протеста.

— Легату виднее, парень, — проворчал центурион. — Раз он велел слушаться лекаря, так тому и быть.

Нис энергично кивнул и вернулся к похлебке. Макрон потянулся к одному из крупно наколотых поленьев и аккуратно положил его в огонь. Взметнулось маленькое облачко искр, и Катон взглядом проследил их полет к вечернему небу, пока свечение не потухло и они не затерялись среди ослепительных звезд. Он проспал большую часть дня, но, несмотря на это, все еще чувствовал изнеможение и ноющую тяжесть в мышцах. Его знобило, и лишь близость костра позволяла унимать дрожь.

Нис доел похлебку, положил свою миску, прилег на бок и, глядя на Катона, спросил:

— Оптион, а правду говорят, что ты жил в императорском дворце?

— Правду.

— А что, Клавдий и верно такой жестокий и бестолковый, каким его расписывают? Не лучше своих предшественников?

Макрон сплюнул.

— Ну и вопрос для римлянина.

— Вопрос вполне разумный, — отозвался лекарь. — Тем паче что по рождению я никакой не римлянин. Родился в Африке, хотя в жилах моих течет и греческая кровь. Потому-то я и служу здесь хирургом. Легионы нуждаются в хороших лекарях, а готовят их только в Элладе и в восточных провинциях.

— Ох уж мне эти хреновы иноземцы, — фыркнул Макрон. — На войне мы разбиваем их в пух и прах, а зачем? В мирное время они на нас же и наживаются.

— Так было всегда, центурион. Своего рода компенсация. Платить надо за все, и за власть в том числе.

Несмотря на кажущуюся небрежность тона, Катон уловил крывшуюся за этими словами горечь, и это пробудило в нем любопытство:

— А откуда именно ты родом?

— Из Карфановы. Это маленький городок на африканском побережье. Вряд ли ты о нем когда-нибудь слышал.

— А вот мне кажется, что слышал. Разве это не то место, где находится библиотека Архелонида?

— Ну да. — Лицо Ниса выразило удовольствие. — Ты знаешь об этом?

— Знаю. Кажется, твой родной город построен на месте древнего города Карфагена.

— Да, — кивнул Нис. — Верно. Прямо на старых фундаментах. По ним еще можно проследить, где проходили линии городских стен. Сохранились также руины некоторых храмовых комплексов и верфей… вот, можно сказать, и все. В конце Пунической войны город буквально сровняли с землей.

— Римская армия ничего не делает наполовину, — заметил не без гордости Макрон.

— Да, пожалуй, что так.

— И все же ты смог изучить там медицину? — произнес Катон, стремясь перевести беседу в более безопасное русло.

— Да. Несколько лет я учился там, но маленький торговый городишко не то место, где можно постичь все таинства врачевания. Взяв от тамошних наставников все, что они могли дать, я отправился на восток, в Дамаск, где продолжил пополнять свои знания и одновременно практиковался в исцелении всяческих хворей, зачастую воображаемых, которыми страдали богатые купцы и их жены. Занятие прибыльное, но скучное. Там я свел знакомство с одним центурионом из местного гарнизона и, когда несколько месяцев назад его перевели во Второй, махнул на все рукой, завербовался в легион и отправился с ним. Могу сказать, что если я искал приключений, то их на мою долю выпало более чем достаточно, хотя мне нет-нет да и взгрустнется по неповторимому стилю жизни, присущему одному лишь Дамаску.

— А что, слухи насчет Дамаска верны? — поинтересовался Макрон с воодушевлением человека, верящего, что рай существует и на земле или, во всяком случае, должен. — Я имею в виду, все, что рассказывают о тамошних женщинах?

— Женщины? — Нис поднял брови. — Право же, неужто солдат не занимает ничто другое? В Дамаске есть много чего, помимо женщин.

— Ну, ясное дело, есть, — промолвил Макрон, пытаясь проявить учтивость. — Но все-таки, как насчет баб?

Хирург вздохнул:

— Скажу тебе, что легионеры из тамошнего гарнизона тоже были схожи с тобой. Посмотришь на них, так можно подумать, будто эти ребята никогда прежде женщин не видели. Напьются и знай шатаются по борделям, из одного в другой. И эти люди считаются опорой пресловутого Римского мира, который силится распространить свое влияние на всю вселенную.

Катон приметил, что при этих словах Нис горестно поджал губы, тогда как Макрон прищурился, следя за пляской огня. На лице его расплывалась мечтательная улыбка. Похоже, центурион с головой ушел в грезы об экзотических утехах Востока.

Различие между этими двумя представителями правящего и покоренного народов внушало смутное беспокойство, и Катон призадумался. Хорош ли мир, в котором неотесанные бабники и пьяницы властвуют над учеными и мыслителями? Разумеется, Нис с Макроном вовсе не типичные образчики для сравнения, так что оно не вполне правомочно, но неужели сила всегда берет верх над разумом? Безусловно, ведь римляне восторжествовали над греками — при всей их науке, искусстве и философии. Катон прочел немало книг и знал, как много позаимствовал Рим у великой Эллады, и, следовательно, если вдуматься, получалось, что все величие Рима сводится к способности безжалостно подавлять другие цивилизации и присваивать их достижения. Мысль эта далеко не бодрила, и Катон, отвернувшись, устремил взгляд на реку.

Конечно, убеждал он себя, в случае с бриттами все обстоит иначе. И действительно, нельзя же сравнивать этих варваров с эллинами! У них нет ни правильно спланированных городов, ни мощеных дорог, ни умения по-настоящему возделывать землю. Эти дикари далеки от какой-либо культуры, так что в данном случае Рим ничего не разрушает и не присваивает. Правда, если верить купцам, этот туманный остров несказанно богат золотом и серебром, но таковы уж, видимо, капризы богов. Они частенько наделяют своими дарами примитивные, отсталые племена, не способные ни по достоинству оценить доставшееся им богатство, ни найти ему достойное применение. На это способны лишь цивилизованные народы, такие как римляне, например.

К тому же существовала и еще одна тема — друиды. Довольно зловещая, надо сказать. Вообще-то, достоверно о них было известно немногое, но все авторы, с трудами которых Катону удалось ознакомиться, описывали их культ в самых мрачных тонах. Юноша вспомнил лесную поляну, на которую они с Макроном натолкнулись несколько дней назад, и поежился. Что ни говори, а от этого места просто веяло леденящим кровь ужасом. Так что одно то, что с завоеванием туманных островов будет покончено со всей этой жутью, уже делает действия римлян достойными всяких похвал.

Неприязнь, которую Катон испытывал к бриттам, подсказывала ему все новые доводы, оправдывающие неуемную тягу империи к расширению. Они казались ясными и вескими, однако при всем при этом пробуждали и некие задние мысли. Катон был достаточно образованным и начитанным юношей, чтобы понимать — истины, которые преподносятся как бесспорные, вечные и незыблемые, в большинстве случаев видятся таковыми благодаря намеренному ограничению критического отношения к ним. Только сейчас ему пришло в голову, что все прочитанное им на латыни не может не выставлять в лучшем свете римские ценности и постулаты, ибо служит лишь одному — обоснованию превосходства римлян над всеми остальными народами (и «цивилизованными», как эллины, и «варварскими», как эти бритты). Но ведь наверняка существуют иные точки зрения и иная аргументация.

Он глянул на Ниса, на его смуглую кожу, густые вьющиеся волосы и амулеты причудливой формы на широких запястьях. Статус римского гражданина, который лекарь получил, вступив в легион, был не более чем ярлыком, свидетельствующим о его правовом положении. Но что он за человек?

— Нис!

Хирург оторвал взгляд от костра и улыбнулся.

— Можно мне спросить тебя кое о чем личном?

Улыбка слегка потускнела, брови сдвинулись. Однако великан кивнул.

— Каково это — быть неримлянином?

Вопрос был неловким, слишком прямолинейным, и Катон, едва задав его, устыдился, что не нашел подходящих слов и не смог выразиться точнее.

То есть я знаю, что теперь ты римский гражданин, такой же, как я и Макрон. Но каково это было раньше? Что другие люди думают о Риме?

Нис и Макрон уставились на него. Нис, нахмурившись, с подозрением, а Макрон с искренним удивлением. Катон пожалел, что не придержал язык за зубами, но, с другой стороны, его одолевало желание расширить свои представления о мире, вывести их за рамки того, что вдалбливалось ему с детства. В конце концов, во дворце мир видится иначе, чем в армии. Ясно, что и в провинциях он видится не так, как в империи.

— Что люди думают о Риме? — повторил Нис и ненадолго задумался, мягко почесывая густую щетину на подбородке. — Интересный вопрос. На него непросто ответить. В основном ответ зависит от того, кто ты такой. Скажем, если ты один из тех прирученных царьков, которые всем обязаны Риму, а своих подданных боятся и ненавидят, тогда Рим твой единственный друг. Если ты египетский торговец зерном, богатеющий за счет закупок Римом хлеба для раздачи плебсу, или владелец гладиаторской школы, или поставщик зверей для арены, то Рим источник твоего благосостояния. Оружейным мастерским Галлии, производителям предметов роскоши, купцам, ввозящим с Востока шелк и пряности… всем им Рим дает средства к существованию. Рим ненасытен, он упивается роскошью и развлечениями, поглощает гигантские ресурсы, и очень многие паразитируют на этой ненасытности, сделав ее источником наживы. Но за всех остальных, — Нис пожал плечами, — я сказать не могу.

— Не можешь или не хочешь? — сердито вставил Макрон.

— Центурион, я гость у твоего костра и лишь высказываю свое мнение по просьбе твоего оптиона.

— Прекрасно! Ну так и выскажи его. Сообщи нам, что они, на хрен, думают!

— Они? — Нис выгнул брови дугой. — Я не могу высказаться за них. Я мало знаю о крестьянах, выращивающих хлеб в дельте Нила и вынужденных каждый год отдавать Риму большую часть урожая, независимо от того, хорош он был или плох. Я не имею ни малейшего представления о том, каково быть рабом, захваченным на войне, проданным на свинцовый рудник и лишенным малейшей надежды когда-либо увидеть жену и детей. Или каково быть галлом, семья которого поколениями владела каким-то определенным участком земли, вдруг узнавшим, что его поместье реквизировано для раздела между отставными легионерами.

— Дешевая риторика! — отрезал Макрон. — На самом деле ничего ты не знаешь.

— Так я и сам сказал, что не знаю. Но вполне могу представить себе, какие чувства они испытывают. Да ты и сам можешь, если попробуешь.

— С какой бы мне стати пытаться? Мы победили, они потерпели поражение, и это доказывает, что мы лучше. Если они на это обижаются, то лишь зря теряют время. Что толку обижаться на непреложное?

— Славный афоризм, центурион, — одобрительно усмехнулся Нис. — Однако нет ничего непреложного в налогах, которые собирает империя, или в зерне, золоте и рабах, которые текут к ней из провинций. И все для поддержания убогой, шумной, крикливой черни, населяющей вашу столицу. Стоит ли удивляться тому, что люди взирают на Рим с горечью и обидой.

Для честного и простодушного служаки, каким был Макрон, такие речи попахивали крамолой. Услышь он что-то подобное где-нибудь в таверне, за чашей вина, не обошлось бы без драки. Но центурион был трезв, Нис был его гостем, так что приходилось терпеть, ограничиваясь одними словами.

— Зачем же тогда ты стал римлянином? — с вызовом спросил он хирурга. — Зачем, если ты так сильно нас ненавидишь?

— А кто тебе сказал, что я вас ненавижу? Теперь я один из вас и ценю те права и преимущества, которые дает мне положение римского гражданина. Но сверх того никаких особых чувств я к Риму не испытываю.

— Но как насчет нас? — тихонько спросил Катон. — Как насчет твоих товарищей?

— Это другое дело. Я живу бок о бок с вами, лечу вас и сражаюсь вместе с вами, когда появляется необходимость. Это создает особую связь между нами. Правда, если отложить в сторону римское гражданство и мое римское имя, я все-таки где-то другой. Человек, в крови которого запечатлена память о Карфагене.

— У тебя есть другое имя?

До сих пор это не приходило Катону на ум.

— А как же иначе? — буркнул Макрон. — Каждый, получающий римское гражданство, получает вместе с ним и римское имя. Но ведь раньше-то его как-то звали.

— И как же тебя звали до того, как ты стал Нисом?

— Мое полное Марк Кассий Нис. — Великан улыбнулся Катону. — Под этим именем меня знают в армии, и именно оно занесено во все списки. Послужной, врачебный и любые другие. Но до того как стать римлянином, я звался Гисго из рода Барка.

Брови Катона поднялись, а по затылку пробежал холодок. Некоторое время он молча таращился на хирурга и лишь потом решился спросить:

— Родственник?

— Прямой потомок.

— Понятно, — пробормотал Катон, все еще пытаясь переварить услышанное. — Интересно.

Макрон подбросил еще полено в костер и разрушил чары:

— Может, объяснишь мне, что тут, на хрен, интересного? Имя как имя, хотя и чудное.

Прежде чем Катон успел что-то сказать, их прервали. Из темноты появился трибун Вителлий, чей сверкающий панцирь весело заиграл, отражая пляску огня.

— Есть среди вас лекарь Нис?

Нис и Макрон вскочили на ноги и вытянулись в струну перед старшим по званию. Катон тоже поднялся, но не так прытко и морщась от болезненного усилия.

— Это я, командир.

— Тогда пойдем со мной. У меня рана, которую нужно осмотреть и обработать.

Не говоря больше ни слова, трибун повернулся и зашагал прочь. Лекарю не осталось ничего другого, как выплеснуть остатки похлебки, вытереть о траву ложку и, снова прицепив обеденные принадлежности к поясу, поспешить следом за ним.

Катон устало опустился на землю. Макрон проводил Ниса взглядом. Когда тот скрылся за рядами палаток, он задумчиво произнес:

— Странный малый этот хирург. Не знаю, что о нем и думать. Ладно, тут без доброй чаши не разобраться. Посмотрим, как мы поладим после нескольких выпивок.

— Если он вообще пьет, — сказал Катон.

— А?

— На Востоке есть религии, которые запрещают это.

— Какого хрена они хотят добиться, отказываясь от вина? Каким богам может быть угодна этакая блажь?

Катон пожал плечами. Для теологической дискуссии он чувствовал себя слишком усталым.

— Кстати, что такого особенного в его имени?

Катон воззрился на Макрона с недоумением.

— Ты же сам слышал, он из рода Барка!

— Ну, слышал, — с нажимом сказал Макрон. — И что с того?

— Командир, имя Ганнибал Барка тебе о чем-нибудь говорит?

Макрон помолчал.

— Тот самый Ганнибал?

— Тот самый.

Макрон присел на корточки у костра и присвистнул.

— Что ж, может быть, отчасти это объясняет его отношение к Риму. Но, с другой стороны… это ж надо! Кто мог бы подумать, что потомок Ганнибала будет служить в римской армии?

Центурион рассмеялся.

— Да, — тихо отозвался Катон. — Кто мог бы подумать?

ГЛАВА 28

Работы по укреплению плацдарма продолжались и на рассвете. Легкий туман поднявшись над рекой, окутал ряды палаток Второго легиона сырой, промозглой прохладой. В бледном свечении восходящего солнца из северных ворот походного лагеря, наспех сооруженного, как только римляне закончили переправу, вышла колонна легионеров. Ибо вскоре ко Второму должна была присоединиться остальная римская армия, и лагерь требовалось расширить с учетом необходимости размещения других легионов и вспомогательных когорт. За временным частоколом Второго легиона инженеры и землемеры наметили контуры огромного прямоугольника. Земляные валы уже успели частично насыпать, а сейчас начатое следовало продолжить — и в ускоренном темпе.

Аккуратно сложив поблизости оружие и щиты, вышедшие на работу легионеры принялись копать ров, используя выбранную из него землю для устройства защитного вала. Потом земля плотно утрамбовывалась и позади вогнанных в вал заостренных бревен укладывался (из бревен потоньше) настил. В то время как одни солдаты не покладая рук трудились, другие в ста шагах впереди и при полном вооружении несли караул на случай появления дикарей. Еще дальше, почти уже неразличимые, маячили конные дозоры. Командир Второго читал «Записки» Цезаря и знал, насколько стремительными могут быть атаки колесниц, а потому счел необходимым позаботиться о том, чтобы у варваров не имелось ни шанса застать врасплох занятых возведением укреплений легионеров. Которые, благодаря отменной выучке, хорошо знали свое дело, так что работа, несмотря на общую утомленность, шла споро. Во всяком случае, выехавшего с инспекцией Веспасиана ход ее удовлетворил, хотя его не отпускала тревога. Мысленно он возвращался к вчерашнему совещанию старших командиров, на котором ему довелось присутствовать вместе с остальными легатами и (вдобавок!) со своим братом Сабином, возглавившим, как оказалось, штаб Плавта.

Авл Плавт похвалил командиров за достигнутые успехи и сообщил, что, по данным разведки, на много миль в глубь заречной территории мало-мальски значительных сил неприятеля нет. Не сумев отстоять речной рубеж, бритты сочли за благо отступить подальше, чтобы вывести из-под удара уцелевшее войско. По убеждению Веспасиана, противника следовало догнать и уничтожить, во-первых, пока он рассеян и деморализован поражением, а во-вторых, пока Каратак не успел перегруппироваться и получить подмогу со стороны тех племен, которые ранее выжидали, но постепенно начали понимать, что высадившиеся где-то на юге острова римские легионы представляют теперь и для них весьма нешуточную угрозу. Любая задержка римской армии была туземцам лишь на руку. Хотя в первые недели кампании римлянам, развивавшим стремительное наступление, удавалось собирать урожаи на территориях, занимаемых ими, бритты быстро сообразили, насколько важно не давать захватчикам прибирать к рукам плоды, порождаемые их землей.

Теперь авангард римской армии двигался мимо обугленных остовов риг и амбаров, среди черных, выжженных напрочь полей, на которых некогда колосилась пшеница. Снабжение легионов полностью стало зависеть от поставок провизии в порт Рутупий, откуда длинные обозы запряженных быками провиантских подвод тащились следом за легионами, уходившими все дальше и дальше. Когда условия позволяли, запасы провизии переправлялись вдоль побережья на плоскодонных транспортах, сопровождаемых военными кораблями курсировавшего в проливе военного флота. Было очевидно, что зализавшие раны бритты, используя свою маневренность и знание местности, непременно сосредоточатся на пресечении каналов снабжения римского войска, а значит, продвижение римлян в глубь острова будет еще более затруднено. Поэтому имело смысл разгромить бриттов сейчас, пока они еще не оправились от своих поражений у рек Мидуэй и Тамесис.

Командующий кивком дал понять, что находит доводы Веспасиана убедительными, однако мысленно покривился. Что тут поделаешь, когда он и сам не располагает достаточной свободой действий, ибо должен неукоснительно выполнять предписания императорского вольноотпущенника Нарцисса, главного секретаря Клавдия.

— Я согласен со всем, что ты говоришь, Веспасиан. Сам бы подписался под каждым твоим словом. Поверь, если бы полученные приказы позволяли хоть в чем-нибудь истолковать их двояко, я непременно воспользовался бы малейшей лазейкой. Но Нарцисс оставил совершенно четкие указания: овладев плацдармом на дальнем берегу реки Тамесис, нам надлежит остановиться и ждать императора, который по прибытии лично возглавит завершающий этап кампании. Точнее сказать, захват Камулодунума. После падения столицы Каратака Клавдий со свитой отбудет домой, а мы останемся, чтобы укрепиться на захваченных землях и подготовиться к кампании следующего года, поскольку теперь уже очевидно, что на окончательное покорение острова потребуется несколько лет. Что же до Каратака, то мы в любом случае достаточно сильны, чтобы с ним справиться. Били его раньше, сможем побить и снова.

— Сможем, если не упустим времени, — возразил Веспасиан. — Сейчас под рукой у Каратака нет настоящего войска. Все, чем располагают бритты, — это разрозненные остатки разбитой нами оравы, которую мы, развивая преследование, можем легко уничтожить. А уничтожив, покончить с самой возможностью сколь бы то ни было серьезного сопротивления нашему наступлению на Камулодунум.

Веспасиан сделал паузу, тщательно подбирая нужные слова, а потом продолжил:

— Я знаю, что нам предписывается приказами, но почему бы нам не добить остатки вражеской армии, а уж потом вновь отступить к этому к плацдарму? Такой ход был бы выигрышным для нас в стратегическом смысле и не нарушил бы политических планов императора.

Плавт сцепил руки и подался вперед, через стол.

— Для осуществления политических планов императору необходима одержанная под его началом победа. Она нужна ему, как воздух, и наша задача в том, чтобы подарить ему эту победу. Если же мы поступим, как советуешь ты, и сокрушим противника до прибытия императора, кого он станет побеждать и за счет чего обретет славу?

— А если мы оставим Каратака в покое и будем сидеть сложа руки, дожидаясь прибытия Клавдия, то, может статься, нам вообще не удастся победить бриттов. Не исключено, что император высадится в Британии только для того, чтобы присоединиться к нашему беспорядочному бегству на юг, к кораблям. Вряд ли он сможет счесть такой поворот событий политическим выигрышем.

— Веспасиан! — вмешался Сабин, с осуждением глянув на брата. — Я уверен, что до этого не дойдет. Даже если Каратак ухитрится собрать новое войско, мы ведь и сами получим подкрепление. Император прибудет к нам не один, а с Восьмым легионом, несколькими когортами преторианской гвардии и даже со слонами. Верно?

— Совершенно верно. Этих сил будет более чем достаточно, чтобы сокрушить все, что смогут противопоставить нам бритты. Одни слоны чего стоят — дикари обратятся в бегство, едва их увидят, — промолвил Плавт.

— Слоны! — с горечью хмыкнул Веспасиан, вспомнив яркий рассказ о сражении при Заме,[2] читанный им еще в детстве. — Сдается мне, эти слоны представляют куда большую опасность для нас самих, чем для противника. Ну а Восьмой легион — это сборище инвалидов, которым давно пора в отставку, пополам с зелеными новобранцами. Преторианцы же избалованы спокойной жизнью в столице. Если мы не нанесем врагу удар сейчас, от подкрепления не будет проку.

— Нет, наступать сейчас мы не станем ни при каких обстоятельствах, — твердо заявил Плавт. — Это явилось бы прямым нарушением приказа, а приказы, как бы мы к ним ни относились, надлежит не обсуждать, а исполнять. И не пытаться обойти что-то в них с помощью ложного истолкования. Все, этот вопрос закрыт.

Командующий вперил в легата суровый взгляд, и тот, уже открыв было рот для дальнейших возражений, тяжело вздохнул и махнул рукой. Полемика не имела смысла, ведь все присутствующие и так понимали, что в военном отношении было бы разумно последовать его совету. Однако в данном случае военная целесообразность вынужденно приносилась в жертву высшим политическим интересам.

Сабин уловил, что брат готов уступить, и быстро сменил тему дискуссии, перейдя к обсуждению следующего пункта повестки дня.

— Командир, нам нужно срочно определиться с заменами и пополнениями. Этот вопрос не терпит отлагательства.

— Хорошо, — поддержал Сабина Плавт, который и сам был рад покончить со щекотливым вопросом. — Я уже просмотрел рапорты и определился с распределением пополнения. Самая большая доля придется на Второй легион. — Он успокаивающе кивнул Веспасиану. — Твое подразделение с момента высадки несло самые тяжкие потери.

В конечном счете расклад Плавта оставил огорченным своей участью только командира Двадцатого. Ему не только не дали дополнительных людей, но, хуже того, его легион перевели в стратегический резерв, что, в том, конечно, случае, если завоевательная кампания увенчается успехом, уменьшало причитающуюся ему долю наград и, соответственно, славы.

— И последнее… — Плавт чуть откинулся назад и убедился, что все собравшиеся внимательно его слушают. — Мне доложили, что противник использует римское вооружение: мечи, металлические метательные снаряды, а иногда и чешуйчатые доспехи. Разумеется, если бы речь шла о единичных случаях, я не придал бы этому никакого значения. Нет ничего особенного в том, что вышедший в отставку ветеран продаст свое военное снаряжение первому попавшемуся торговцу, а тот возьмет да и сбудет все это варварам. Но римское оружие попадается у варваров в таких количествах, что это наводит на мысль о регулярных поставках. Разумеется, полное расследование будет проведено по завершении кампании, но сейчас я хочу, чтобы в каждом подразделении был налажен строгий учет вооружения и доспехов — наличных, трофейных, оставшихся после павших. Ну а когда решивший заработать на римской крови изменник будет найден, его ждет распятие.

Опасения, которые Веспасиан питал в отношении связей своей жены с «освободителями», моментально вышли на первый план в его мыслях, а по позвоночнику пробежал холодок.

— Этот торговец не сидит без дела, — негромко произнес Хосидий Гета.

— Что ты имеешь в виду?

— Лишь одно. Чтобы поставлять варварам оружие в таких количествах, о каких было сказано, нужно иметь в своем распоряжении серьезную, обладающую большими возможностями организацию. Торговые операции таких масштабов вряд ли могут пройти незамеченными.

— Ты не против того, чтобы высказаться яснее?

— Отнюдь.

— Тогда, пожалуйста, поясни свою мысль.

— Она состоит в том, что мы столкнулись с чем-то более значительным, нежели алчность какого-то спекулянта, решившего погреть руки на перепродаже одной-двух партий оружия. Слишком уж много этого добра досталось Девятому на данный момент. Тот, кто проворачивает эту операцию, имеет доступ к немалым деньгам, связан с воротилами оружейного дела и располагает небольшой торговой флотилией.

— Не иначе как из мрака снова появляются «освободители», — насмешливо предположил Вителлий.

Гета повернулся на табурете в его сторону.

— У тебя есть доводы в пользу такого варианта, трибун?

— Пока нет, командир. Просто повторяю слух, который стал ходить в последнее время.

— В таком случае советую тебе высказываться лишь тогда, когда тебе есть что сказать по существу дела. А свое умничание прибереги для компании младших трибунов — может быть, на них оно произведет впечатление.

Кто-то из командиров усмехнулся, кто-то откровенно рассмеялся, а Вителлий, не ожидавший, что его так отделают, мучительно, чуть не до слез покраснел.

— Как скажешь, командир.

Гета удовлетворенно кивнул и обратился к командующему:

— Командир, нам необходимо не мешкая поставить в известность дворец. Тот, кто повинен в снабжении бриттов римским вооружением, может затаиться, как только узнает, что этот факт нами выявлен.

— Депеша уже на пути к Нарциссу, — самодовольно ответил Плавт.

Веспасиану пришло в голову, что, сказав это, командующий лишь хотел показать, что и здесь оказался предусмотрительнее даже самых опытных командиров. Если послание и имело место, то сомнительно, чтобы в нем приводились соображения и догадки Геты. Скорее всего, сразу после совещания к Нарциссу будет отправлен новый гонец с новой депешей.

То, что на этом Плавт поспешил свернуть обсуждение затронутого вопроса, только укрепило Веспасиана в мысли о справедливости его догадки.

Наконец Плавт, поднявшись, отодвинул свой стул, тем самым завершив совещание. Легаты также поднялись со своих мест и потянулись к выходу, чтобы в сопровождении конной стражи разъехаться по своим подразделениям. Веспасиан пошел было попрощаться с братом, но тут Плавт подозвал его.

— На пару слов, легат. Ты не против, Сабин?

— Конечно, командир.

Когда они остались одни, Плавт улыбнулся:

— Для тебя, Веспасиан, есть хорошая новость. Император везет с собой весьма многочисленную свиту.

— Помимо слонов?

Командующий издал вежливый смешок.

— Да забудь ты о них. Они нужны исключительно для большей помпы, их не подпустят к линии боевых действий ближе чем на милю, ручаюсь. Нам, командирам, на людях приходится принимать к исполнению даже самые нелепые распоряжения. Сами по себе мы обязаны делать все необходимое для скорейшего разгрома врага, но люди должны видеть, что полководцы повинуются императорам, даже если те лишены военных талантов. Ты не согласен?

Веспасиан почувствовал, как кровь отливает от щек, страх и гнев едва не взяли в нем верх над самообладанием.

— Это что, очередная проверка моей лояльности, командир?

— В данном случае нет, но ты молодец, что осторожен. Нет, я просто хотел заверить тебя в том, что твой командующий не такой уж глупец, каким ты его, похоже, считаешь.

— Командир! — возразил Веспасиан. — Я и не думал…

— Мир, легат, мир. — Плавт поднял руки. — Я знаю, что ты думаешь, как и остальные, да и сам на вашем месте думал бы точно так же. Но я — человек императора, обязанный исполнять его повеления. Если я не сумею разбить врага, меня в худшем случае обвинят в некомпетентности, а в глазах высшей власти это куда меньший грех, чем неповиновение. — Командующий помолчал. — Наверное, ты считаешь, что в подобном моем поведении повинна постыдная слабость. Что ж, возможно, в этом есть доля истины. Но если твоя звезда продолжит движение вверх и ты окажешься на моем месте, с талантливым и нетерпеливым легатом в своем подчинении, который ставит военный успех выше всяческих политических соображений, то, думаю, тебе не однажды вспомнятся мои слова.

Веспасиан промолчал, с отстраненной невозмутимостью глядя на командира, но внутренне стыдясь того, что благоразумие диктует ему никак не реагировать на покровительственную нотацию. Что делать, поучения старших по рангу приходится терпеливо и молча сносить.

— Так вот, — продолжил Плавт, — есть и хорошая новость, которую я тебе обещал. Твоя жена и твой ребенок прибудут сюда в составе императорской свиты.

— Флавия в императорской свите? Но… почему?

— Только не воображай, будто ее вдруг невесть как приблизили к монаршей особе. Свита большая, согласно депеше Нарцисса, в ней больше ста человек. Я так понимаю, что Клавдий хочет, чтобы его и в походе окружали блистательные представители римской аристократии. Но ведь, в конце-то концов, важна не причина, а то, что ты сможешь снова увидеть супругу. А там, помнится, есть на что посмотреть.

Этот незамысловатый комплимент вовсе не польстил Веспасиану, и он лишь кивнул, даже не попытавшись изобразить из себя что-то вроде: я сам безмерно горд, что отхватил в жены столь признанную красавицу. Его отношения с Флавией строились на чем-то гораздо более глубоком и сложном, чем простое физическое влечение, так что внешняя привлекательность той, при всей ее несомненности, не имела решающего значения. Однако все эти соображения были слишком интимны, чтобы с кем-либо ими делиться.

К тому же радость, охватившая было его при мысли о скорой встрече с женой, тут же уступила место волнению. С чего бы это она вдруг оказалась в числе приближенных Клавдия? Император обычно держал при себе либо записных льстецов, умевших его развлекать, либо людей, находившихся на подозрении, которых он не решался оставлять без присмотра.

И если Флавию отнесли ко второй категории, ей может грозить нешуточная опасность. Во время путешествия она будет находиться под постоянным тайным приглядом, и малейший намек на заговорщические или изменнические действия приведет к тому, что она попадет в зловещие когти дознавателей вольноотпущенника Нарцисса.

— Это все, командир?

— Да, все. Постарайся, чтобы твои люди с максимальной пользой провели время в ожидании прибытия императора.

ГЛАВА 29

По завершении строительства укреплений Девятый и Четырнадцатый легионы были переправлены через Тамесис и расположились на отведенных им участках. Вспомогательные части и Двадцатый легион остались на месте, охранять тягловых и вьючных животных, распределенных по пастбищам на обширнейшей территории. Цепочка укрепленных фортов протянулась от реки Тамесис до самого порта Рутупий, откуда к заречному лагерю беспрерывно тянулись обозы. Назад подводы возвращались пустыми или же доставляли к морю увечных отставников, которым ввиду досрочного отчисления из легионов в дальнейшем приходилось рассчитывать лишь на государственный хлебный паек. Впрочем, большую часть припасов теперь везли вдоль побережья к устью Тамесиса, а оттуда транспортными судами флота вторжения переправляли вверх по течению.

На территории римского лагеря были оборудованы огромные склады, где накапливалось поступавшее с материка оружие, снаряжение и съестные припасы. Интенданты вели строгий учет прибывающему добру, и все, что поступало в лагерь, тут же заносилось в списки и распределялось по секторам хранения. Столь серьезный подход к вопросам снабжения гарантировал, что выступившая в очередной поход армия будет обеспечена вооружением, обмундированием и провиантом по меньшей мере не хуже, чем в начале кампании.

Ожидание императора и его свиты обернулось для легионеров дополнительным отдыхом, хотя, разумеется, рутинных обязанностей у них хватало. Укрепления следовало поддерживать в должном состоянии, вырытые отхожие места — периодически чистить, а накапливающийся мусор — вывозить за обнесенные валом лагерные пределы. Фуражные отряды неустанно рыскали по окрестностям, выискивая и прибирая к рукам по каким-то причинам не уничтоженные варварами припасы, а также полуодичавших домашних животных и скот, отбившийся от угоняемых стад. Кроме того, существовала и повседневная мелочовка, тоже требовавшая рабочих рук. На первых порах фуражные рейды дозволялось совершать с охраной не менее чем в когорту, но поскольку конная разведка изо дня в день доносила, что никаких значительных вражеских сил в округе не наблюдается, то в светлое время солдатам стали разрешать покидать лагерь и небольшими группами.

Катон был официально освобожден от всех служебных обязанностей до полного заживления ожогов, однако стоило юноше немного прийти в себя, как безделье начало тяготить его, ему захотелось хоть чем-нибудь заняться. Макрон воспринял это с недоумением, потому как любому опытному солдату обыкновенно было присуще неистребимое стремление всячески уклоняться от тягомотины служебного плана, а уж освобождение по ранению и вообще следовало использовать на всю катушку. Поэтому, когда юный Катон заявился в палатку центуриона с просьбой дать ему какое-нибудь задание, Макрон первым делом спросил, что у него на уме.

— Ничего особенного, командир. Я просто хочу быть полезным.

— Понятно, — ответил Макрон, задумчиво почесав подбородок. — Полезным, говоришь?

— Так точно, командир.

— А с чего это тебе приспичило?

— Мне скучно, командир.

— Скучно? — переспросил Макрон с искренним ужасом.

Самому ему никогда бы и в голову не пришло добровольно отказаться от санкционированного начальством отдыха. Потом он призадумался. Пожалуй, будь на месте Катона нормальный оптион, то его стремление вернуться к административным обязанностям можно было бы объяснить надеждами поживиться, ловя рыбку в мутной воде. Период между недоукомплектованностью подразделения и пополнением его до штатной численности, а также связанная с этим неизбежная временная неразбериха, как правило, открывали возможность для махинаций со списками личного состава, пайками и тому подобным. Однако Макрон знал, что Катон вел все счета и записи со скрупулезным, прямо-таки удручающим тщанием. Иногда Макрону казалось, что это связано с неопытностью паренька и его недопониманием особенностей армейского хозяйствования, порой же он начинал подозревать, что молодой оптион в силу своей образованности использует какие-то особенные и столь хитрые схемы обогащения за счет армии, что простому солдату их нечего и надеяться раскусить. Иначе с чего бы он вдруг наплевал на заслуженный отдых и явился просить работы!

— Ну, дай мне подумать, — сказал Макрон. — Ага, вот… надо разобраться со счетами погибших. Как, возьмешься?

— Прекрасно, командир. Прямо сейчас и начну.

Под взглядом смущенного центуриона Катон откинул крышку сундука с канцелярщиной, бережно извлек денежные счета и завещания всех легионеров, внесенных в особый список, где числились «выбывшие со службы в связи со смертью». Перед тем как официально утвердить завещания, надлежало сверить расходы и накопления каждого легионера, выяснить, нет ли за ним долгов и каких-либо имущественных отягощений. Суммы и ценности, оставшиеся после погашения всех обязательств, распределялись в соответствии с завещанием. В случае отсутствия такового наследство по закону должно было перейти ближайшему родственнику покойного по мужской линии, на практике же почти всегда находились свидетели (уважаемые центурионы!) показывавшие, что имело место устное распоряжение покойного зачислить его средства на похоронный счет подразделения. В конце концов эти дополнительные средства действительно шли на установку надгробных плит. Большие потери привели к росту спроса на памятники, что, естественно, повлекло за собой рост цен, так что если каменотесы и камнерезы и испытывали скорбь в связи с гибелью столь большого числа соотечественников, возросшие барыши позволяли им как-то с этим мириться.

Сидя в тени навеса перед палаткой центуриона, Катон водил пальцем по строчкам, мысленно суммируя накопления, вычитая задолженности и подбивая итоги. Оставшееся после многих солдат имущество не покрывало долгов. Как правило, это относилось к новобранцам, погибшим слишком рано, чтобы заиметь существенные накопления. Большинство имен мало о чем ему говорило, но иные бросались в глаза, порождая волну печали. Компанейский малый Пиракс, первым из ветеранов протянувший Катону руку дружбы, когда тот прибыл в казарму; тяжеловесный, медлительный Гармон, часто развлекавший товарищей, представляя в лицах сценки из деревенской жизни — он хорошо ее знал. Возможно, размышлял Катон, гибель этих парней отнюдь не является невосполнимой утратой для римской цивилизации, но они были такими же людьми, как он сам, со своими достоинствами и недостатками. Они жили, дышали, смеялись. Последние месяцы он провел рядом с ними в походных колоннах, где соседи друг другу становятся ближе, чем родичи. И вот теперь все они мертвы, и неповторимая жизнь каждого свелась к строчкам записей да столбикам цифр.

Стило Катона, довольно крепко зажатое в уверенных пальцах, легко порхало над вощеной табличкой, и все же оно чуть дрожало. Выпавшая на его долю работа напомнила ему о том, что, сколько бы он ни прослужил, военной карьере его неизбежно и постоянно будет сопутствовать смерть. До сих пор ему казалось, будто он это понимает, однако сейчас стало ясно, что между теоретическими представлениями о войне и ее низменными реалиями пролегает едва ли не бездонная пропасть.

Пока юноша отлеживался, выздоравливая, в палатке, его частенько мучили кошмарные сны. Стоило ему смежить веки, как перед мысленным взором вновь и вновь начинали всплывать страшные картины резни. О нормальном сне приходилось только мечтать, но, хуже того, эти образы преследовали его и наяву. Вплоть до того, что он стал сомневаться в собственном душевном здоровье. Даже когда изнеможение, казалось бы, вовсе лишало его чувств, он и в забытье не мог отделаться от призраков недавнего прошлого — отдаленного лязга оружия, голоса Пиракса, выкрикивающего его имя, или рева Макрона, приказывающего ему бежать со всей мочи и спасать свою жизнь.

Катон испытывал настоятельную потребность поделиться с кем-нибудь своими тревогами, однако не решался излить душу Макрону. В повседневной жизни, как и в бою, грубоватая прямолинейность и практичность центуриона были очень уместны, но именно эти качества делали его в глазах Катона далеко не лучшим исповедником. Как-то не верилось, что этот доброжелательный, но толстокожий служака способен с должным сочувствием отнестись к его душевным терзаниям, к тому же он боялся обнаружить перед командиром свою слабость. Одна лишь мысль о том, что Макрон может проникнуться к нему жалостью, а то, не приведи боги, и презрением, заставляла беднягу ненавидеть себя.

Самый мучительный кошмар посещал его, когда ему удавалось заснуть. Вновь и вновь Катону снилось, что бритт опять топит его, только теперь не в воде, а в крови. Вязкая, солоноватая жидкость заполняла легкие, не позволяя сделать ни вздоха. Бритт был смертельно ранен, но не умирал, а смотрел на Катона сквозь красную пелену со страшной, злобной усмешкой, в то время как его руки не давали жертве вынырнуть на поверхность.

Каждый раз это кончалось тем, что пробудившийся с криком в холодном, липком поту Катон вдобавок вынужден был умирать от стыда, выслушивая приглушенные ругательства соседей по палатке. Зачастую заснуть снова уже не удавалось, и он бодрствовал до утра, пытаясь отогнать отвратительные видения, оставлявшие его лишь тогда, когда ночной удушливый мрак сменялся тусклым, еле брезжущим светом.

Собственно говоря, он и в палатку центуриона явился именно в надежде найти себе занятие, требующее внимания, сосредоточенности и способное хоть на время утихомирить затаившихся на окраинах его сознания демонов. В чем-то эти надежды оправдались, ибо заполнение счетов поглотило юношу целиком, словно бы сдув с его разума цепкую паутину дурных наваждений, однако он взялся за это дело с таким рвением, что работа была закончена гораздо быстрее, чем ему бы хотелось. Катон даже перепроверил все свои расчеты заново и убедился, что они отменно точны.

В конце концов, когда у него не осталось никаких сомнений в безукоризненном состоянии документов, он аккуратно свернул свитки и стал не торопясь укладывать их обратно в ларь. Занятие это близилось к концу, когда на стол его упала тень.

— Привет, оптион, — сказал Нис. — Вижу, этот твой рабовладелец-центурион не дает тебе покоя.

— Нет, я сам попросил его дать мне работу.

Нис склонил голову набок.

— Сам, говоришь? Думаешь, я при осмотре не видел, какая тебя била дрожь? Тебя и сейчас еще потряхивает, а в таком состоянии работа противопоказана. Отдых тебе нужен, парень, вот что, но, конечно же, не такой, чтобы валяться без дела на койке, а настоящий и животворный. Да и мне, похоже, тоже.

— Тебе?

— А что тебя так удивляет? Думаешь, медики не устают, как и все прочие люди? Нет уж, чтобы мои подопечные выживали, а не умирали до срока, я сам должен быть крепок и бодр. Лично мне лучше всего помогает восстановить силы рыбная ловля, а поскольку наш лагерь находится у реки, было бы глупо упускать такую возможность. Хочешь составить мне компанию?

— На рыбалке? Даже не знаю. Никогда не рыбачил.

— Никогда не рыбачил? — Нис отпрянул в притворном ужасе. — Ну, приятель, это уж вовсе никуда не годится. Тебе следовало бы знать, что извлечение наших чешуйчатых родичей из воды есть весьма почтенное и исконное мужское занятие. Где, скажи на милость, ты получил столь странное воспитание?

— Почти всю свою жизнь я прожил в Риме. Мне там и в голову не приходило заняться рыбалкой.

— Даже при том, что могучий Тибр с ревом проносит воды свои через самое сердце твоего города?

— Положим, Рим и вправду стоит на Тибре, но не припоминаю, чтобы из этой реки вылавливали что-нибудь, кроме нечистот, какие у нас именуются «отмщением Рема».[3]

— Ха! — Нис хлопнул в огромные ладоши. — Ну, здесь, надо думать, ничего подобного нет, а какая-никакая рыбешка, конечно, имеется. Пойдем, сейчас как раз самый клев.

Катон помедлил, поколебался, но в конце концов закрыл крышку и запер ларь, после чего вместе с великаном-хирургом направился к восточным воротам.

Макрон, приподняв полог, проводил странную парочку взглядом и улыбнулся. Разумеется, он обратил внимание на понурый вид своего оптиона и по опыту знал, что такого рода уныние охватывает после особенно кровопролитных боев многих еще не очерствевших сердцем солдат. Правда, в большинстве своем они справляются с этим довольно быстро, но Макрон понимал, что Катон не относится к этому большинству. Парнишка очень молод, да и вообще по своим статям мало похож на солдата. Вроде бы, и дерется храбро, и со всеми обязанностями справляется, однако под его армейской туникой и доспехами скрывается тонкая, ранимая, чувствительная натура, которая остро нуждается в отклике, но, к сожалению, шестая центурия не слишком щедра на отзывчивость подобного рода. А вот лекарь — другое дело. Макрон мог находить предосудительными суждения хирурга о Риме, но он понимал, что эти двое, в отличие от большинства их сослуживцев, люди образованные, начитанные, способные понять друг друга. И если общение с африканцем пойдет парнишке на пользу, то и слава богам.

ГЛАВА 30

— Хорошо, — промолвил Макрон, жуя кусок рыбы. — Просто замечательно!

Он широко улыбнулся сидевшему рядом с ним карфагенянину. Они благодушествовали возле палатки центуриона. Костер уже прогорел, но еще тлел посреди серого пепла, давая тепло и вовлекая в гибельный танец мотыльков и мошкару. Если у Катона поначалу и имелись сомнения насчет того, сумеет ли Нис приготовить форель, то теперь они рассеялись, и он с удовольствием выуживал кусок за куском из принесенной великаном корзинки.

Поход на рыбалку принес новые впечатления, и Катон получил от него гораздо большее удовольствие, чем то, на что он рассчитывал. Это было и странно, и славно — сидеть, отдаваясь нескончаемым гимнам природы, и любоваться игрой солнечных бликов на привольной глади реки. Успокаивающий шорох листьев на легком ветру, умиротворяющее журчание воды — все это в совокупности действовало удивительно благотворно, способствуя смягчению не отпускавшего его все последнее время нервного напряжения. Сейчас же, когда Нис выказал себя не только умелым рыболовом, но и превосходным поваром, Катон восхищался им еще больше.

— Эта рыба приготовлена по африканскому рецепту, — пояснил лекарь. — Меня научил готовить ее наш повар, еще в детстве. Рецепт хорош тем, что рыба годится почти любая, секрет тут в подборе специй и трав.

— Как тебе удается таскать их с собой? — поинтересовался Макрон. — Где ты их вообще держишь?

— Среди целебных снадобий, где же еще. Причем мне даже не приходится нарушать уставные порядки: большинство трав и пряностей, пригодных к столу, обладают заодно теми или иными лекарственными свойствами.

— Как удобно.

— Еще бы.

Катон глянул на уминавшего рыбу карфагенянина и задумался о том, как этот человек, с его столь высоким, но мало что значащим для римской армии происхождением, чувствует себя среди римлян? И вообще, насколько способны люди приспосабливаться к обстоятельствам?

— Нис, — промолвил он, — а каково это, быть карфагенянином на римской службе? Учитывая историю отношений наших народов.

Нис на время прекратил жевать.

— Каково это? Кое-кто дня три назад уже задавал мне такой же вопрос. Большую часть времени я слишком занят, чтобы задумываться о чем-то подобном. В конце концов, Пунические войны остались в далеком прошлом. В столь далеком, что они, кажется, уже не имеют ко мне отношения. Нынче моя родина входит в состав империи, и это мир, в котором я родился и в котором живу. Возьмем хотя бы римскую армию: она так называется, но в какой степени она «римская»? Посмотри, сколько народов служит теперь под сенью орлов. Если считать и вспомогательные части, то в римской армии представлены все племена империи, а ведь многие из них когда-то тоже воевали с Римом. Теперь мы все неразрывно с ним связаны, но все же порой я задумываюсь… — Нис помолчал, вперив долгий взгляд в тлеющие угольки. — Порой я задумываюсь, а не слишком ли многое уступили мы Риму?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Макрон, не переставая с аппетитом поглощать рыбу.

— Сам точно не знаю. Просто, где бы я ни был, даже на самых отдаленных задворках империи, короче — всюду, куда добрались римские солдаты, мне встречалось одно и то же. Римские постройки, римские дороги, римские пьесы, поставленные в римских театрах, римские история и поэзия в библиотеках, римская одежда на улицах и римские слова на устах людей, которые в жизни не видели и не увидят Рима.

— Ну и что тут дурного? — пожал плечами Макрон. — Разве все туземное было лучше римского?

— Не знаю, — честно признался Нис. — Вряд ли лучше, скорее просто другим. А различия как раз и имеют значение.

— Но именно различия и приводят к войнам, — сказал Катон.

— Вовсе не обязательно. По мне, так гораздо чаще причины войн коренятся именно в сходстве между правителями разных стран, в идентичности их целей и устремлений. Все они желают одного и того же — укрепления и расширения власти, приумножения своих богатств и обретения славы. Всем им хочется восторжествовать над соседями и войти тем самым в историю. Возьми хоть Цезаря, хоть Ганнибала, хоть Александра, хоть Ксеркса — всюду одно и то же. А ведь войны затевают именно эти люди, а отнюдь не народы. Народы, при всех их различиях, слишком озабочены видами на урожай и приплод скота. Целость жилищ, запасы снеди, верность жен и здоровье детей — вот что заботит простых людей по всей империи и за ее пределами. Война не служит их целям. Им ее навязывают.

— Чушь собачья! — сплюнул Макрон. — Я никакой не правитель, а простой человек, но война вполне служит моим целям. В армию я вступил добровольно, никто меня не заставлял. Другое дело, что, не стань я солдатом, мне сейчас пришлось бы помогать отцу, еле сводящему концы с концами. Между тем еще несколько хороших кампаний, и я, выйдя в отставку, смогу уже не беспокоиться о будущем. То же самое относится и к Катону.

Макрон сопроводил свои слова хмурым взглядом, но потом, удовлетворившись сказанным, принялся доедать рыбу.

Катон смущенно кивнул и постарался придать беседе новое направление.

— Может быть, причина войн и коренится в тщеславии правителей, но войны, которые ведет Рим, оправданы последующим установлением мира и благоденствия. Взять, например, Галлию — какие перемены произошли в этой стране после ее присоединения к Риму. Там, где беспрерывно враждовали между собой мелкие племена, ныне воцарился порядок. Разве это не служит интересам галлов в той же мере, что и интересам римлян? Миссия Рима как раз и состоит в расширении границ цивилизации.

Нис печально покачал головой.

— Да, большинству римлян хотелось бы думать именно так. Однако многие другие народы имеют наглость считать себя не менее цивилизованными, чем римляне, только к понятию «цивилизация» они подходят со своими мерками.

— Нис, старина, — заговорил Макрон увещевающим тоном, — уж я-то на своем солдатском веку повидал немало этих так называемых «цивилизаций» и точно скажу, что ни одна из них не лучше римской. Чужеземцам нечему нас учить, и чем скорее они, вот как ты, признают благое значение миссии Рима, тем лучше для них же.

Нис вскинулся, его расширенные глаза на миг отразили блеск тлеющих угольков. Потом он снова опустил голову и сказал:

— Центурион, я вступил в армию, чтобы получить права и преимущества, даваемые римским гражданством, то есть руководствовался сугубо практическими, а не возвышенными соображениями. Мнения о некой особой миссии вашей империи я не разделяю. Рано или поздно она канет в ничто, как и все другие империи, оставив после себя лишь поросшие сорняками развалины да погребенные землей разбитые статуи, возбуждающие любопытство тех, кому случится их откопать.

— Падение Рима? — усмехнулся Макрон. — Ну ты и загнул, лекарь! Да Рим… он же самый великий, самый могучий, самый… Катон, ты бы, что ли, объяснил ему, что к чему. Ты ведь у нас грамотей, а не я.

Катон, однако, оказался в двойственном положении. С одной стороны, он верил в особое предназначение Рима, но с другой — прекрасно знал, что и сам Рим многим обязан иным, более древним культурам. Да и с карфагенянином, который был ему симпатичен, спорить совсем не хотелось.

— Думаю, речь может идти не о падении Рима, а о конце каких-то реалий, в том смысле, что Рим, вбирая в себя все лучшие достижения человечества, с благословения могущественных богов кладет предел истории отдельных племен и народов. Любая же война, которую мы ведем, нацелена на защиту всех пользующихся благами империи от угрозы со стороны живущих за ее пределами варваров.

— Вот-вот! — торжествующе подхватил Макрон. — Точно сказано, мы защитники, вот кто! Молодец, парень! Мне бы в жизни так здорово не сказать. Ну, Нис, что ты ответишь?

— Отвечу, что твой оптион вовсе не глуп, но слишком молод, — отозвался Нис, старясь не выказывать горечи. — Однако со временем он может и изменить свое мнение, набравшись собственного опыта, а может быть, и почерпнув что-то у тех немногих римлян, которые обладают истинной мудростью.

— И кто же они, эти мудрые римляне? — хмыкнул Макрон. — Не иначе как хреновы философы, сочиняющие всякую заумь.

— Философы философами, но и обычные люди бывают не чужды мудрости. В том числе и воины. Мне случалось беседовать с римскими командирами, которые разделяют мои взгляды.

— Вот как? С кем же это?

— Например, с вашим трибуном Вителлием.

Макрон с Катоном изумленно переглянулись, в то время как Нис с воодушевлением подался вперед.

— Да, этот человек умеет смотреть глубоко. Он понимает, что возможности империи не безграничны. Он знает, чего стоит расширение империи ее народу, римлянам и не римлянам. Он… — Нис осекся, сообразив, что сказал больше, чем следовало. — Короче говоря, он подходит к этим вопросам не поверхностно, а вникая в самую суть. Вот что я хотел сказать.

— О да, продумывает он все прекрасно! — воскликнул, не удержавшись, Макрон. — И наносит удар в спину, если ты оказываешься на его пути. Ублюдок!

— Командир! — вмешался Катон, желая разрядить возникшую напряженность. — Что бы мы там ни думали о трибуне, сейчас это не имеет значения, ибо мы говорим не о том.

Он мгновенно сообразил, что, раз уж Нис дружен с Вителлием, ему и Макрону лучше бы попридержать языки, ибо любое их неосторожное слово, переданное хирургом трибуну, может выйти им боком. История с казной Цезаря еще не забылась, и то, что Вителлию удалось выйти сухим из воды, лишь подтверждало, насколько он хитер и опасен.

Макрон взял себя в руки, но теперь сидел молча, дожевывая корочку и хмуро озирая бесконечные ряды палаток да огоньки костров.

Нис тоже помолчал, а потом встал и отряхнул крошки с туники.

— Я загляну к тебе, Катон.

— Да. И спасибо за рыбу.

Карфагенянин кивнул, повернулся и быстро ушел.

— На твоем месте, — тихонько сказал Макрон, — я бы держался от него подальше. Этот малый связался с дурной компанией. Доверять ему не стоит.

Катон перевел взгляд с центуриона на быстро удалявшуюся тень и вздохнул. Ему не нравилось отношение Макрона к хирургу, как не нравилось и то, что центурион в этом споре фактически принудил его к защите своей точки зрения, хотя правота ее отнюдь не была безусловной. Но, с другой стороны, Нис тоже не во всем прав. Он ошибается во многом, и особенно — в оценке Вителлия.

ГЛАВА 31

Как только главные укрепления были завершены, Плавт приказал соорудить линию наружных фортификаций для охраны подступов к лагерю. Одновременно механики начали наводить переправу. Работы велись круглые сутки: днем в реку забивали сваи и крепили к ним понтоны, а по ночам укладывали сверху настил. Работы велись с обеих сторон Тамесиса, неуклонно сокращая разрыв, и следовало ожидать, что вскоре вода уже не будет препятствием ни для грузов, ни для людей.

Сидя на пне над рекой, Нис угрюмо взирал на пляшущие отражения факелов и был настолько погружен в свои мысли, что не заметил подошедшего человека, пока тот не присел на бревно рядом с ним.

— Уж больно ты сегодня угрюм, мой друг карфагенянин, — заметил Вителлий. — Что так?

Нис натянуто улыбнулся:

— Да все в порядке, командир.

— Да ладно, в порядке. Меня не проведешь. Что случилось?

— Ничего. Просто мне захотелось побыть одному.

— Понятно, — кивнул Вителлий и встал. — Тогда извини. Я думал, что мы посидим, поболтаем, но вижу, тебе не до разговоров…

Нис покачал головой:

— Нет нужды уходить. Я просто задумался, вот и все.

— И о чем же? — вкрадчиво спросил Вителлий, снова усаживаясь на место. — Что бы там ни было, тебя это, похоже, расстраивает.

— Похоже, да, — буркнул Нис и, ограничившись этим, молча уставился на реку.

Вителлий был достаточно проницателен и прекрасно знал, что легче всего манипулировать людьми, которые тебе доверяют. Желательно выказывать им сочувствие, понимание, всячески демонстрировать свою отзывчивость и держаться с ними на равной ноге, ничем не подчеркивая своей принадлежности к высшему рангу. Поэтому он терпеливо молчал, вовсе не собираясь нарушать это молчание первым. Как и следовало ожидать, его терпение было вознаграждено. Некоторое время Нис таращился на воду, но потом не выдержал и, повернувшись к трибуну, пылко заговорил:

— Вот странность: я служу Риму уже несколько лет, но все равно и по сей день чувствую себя чужестранцем. Я могу врачевать раны, говорить на вашем языке, делить с легионерами все тяготы походной жизни, но стоит мне помянуть, откуда я и из какого семейства, от меня начинают шарахаться, как от зачумленного. Можно подумать, что меня принимают за моего грозного предка, самого Ганнибала. Стоит только заикнуться о Карфагене, и создается впечатление, будто Пунические войны закончились не три века назад, а чуть ли не вчера. Что во мне такого, что они реагируют подобным образом?

— Ровным счетом ничего, — доброжелательно ответил Вителлий. — Просто мы так воспитаны. Ганнибал для нас не просто имя, это легенда, укоренившаяся в сознании каждого. Ганнибал и все, что связано с Карфагеном. В умах римлян эти слова неразрывно связаны с чем-то кошмарным, едва не разрушившим Рим.

— Но неужели так будет всегда? — страдальческим тоном воскликнул Нис. — Сколько можно жить древними страхами и легендами? Не пора ли твоему народу двинуться дальше?

— Конечно пора. Но беда в том, что и в наше время кое-кому удается выжимать из укоренившихся страхов политическую выгоду. В жизни, сам понимаешь, много несправедливости и невзгод, и людям нужен кто-то, кого можно было бы в этом винить и, как следствие, ненавидеть. Тут-то и подворачиваешься ты. Я, разумеется, имею в виду не тебя лично, а всех неримлян, живущих бок о бок с нами. Возьмем историю Рима. Сначала ему угрожали этруски, потом кельты, потом карфагеняне. И те, и другие, и третьи имели нешуточные возможности нас уничтожить, вот почему мы сплачивались все тесней и тесней. Наконец римляне стали самым могущественным народом в мире, однако оказалось, что нам просто необходим враг, которого можно было бы ненавидеть и презирать. Быть римлянином означает быть лучшим, но ведь лучшим можно быть только по сравнению с кем-то. С тем, кто хуже.

— И, надо думать, вы, римляне, совершенно серьезно считаете себя высшим, наиболее совершенным народом мира.

— Да, для большинства наших граждан это именно так, причем с каждой победой, с каждым новым клочком земли, присоединенным к империи, самомнение таких людей возрастает. Чувство причастности к мировому владычеству позволяет большинству римской черни не задумываться об ужасающем убожестве собственного существования.

— Ну а как насчет тебя? — спросил Нис, посмотрев на трибуна. — Сам-то ты как на все это смотришь?

— Я? — Вителлий посмотрел вниз, на темные носки своих сапог. — Лично я считаю, что римляне не лучше и не хуже других людей. По моему разумению, некоторые из наших вождей цинично отвлекают людей от реальных, насущных проблем жизни и направляют их недовольство на чужаков, с тем чтобы негодование плебса не обратилось против власти. Вот почему у нас так много публичных праздников, зрелищ и игр, устраиваемых для народа за счет казны или богатых политиканов. Дармовой хлеб, цирки и предубеждения — вот три столпа, на которых зиждется Рим.

Нис помолчал.

— А все же, трибун, ты так и не сказал мне, во что ты веришь.

— Разве? — Вителлий пожал плечами. — Может быть, потому, что в наше время со всем, что касается веры и убеждений, следует обращаться весьма осмотрительно.

Потянувшись, он отстегнул от пояса кожаную фляжку, вынул затычку и пустил себе в рот тоненькую струйку жидкости.

— А! Что за славное вино! Хочешь?

— Благодарю.

Нис потянулся за фляжкой, запрокинул голову, сделал основательный глоток и причмокнул.

— Что это?

— Наше домашнее вино. С виноградников моего отца. Я пью его с детства. Славное, да?

— Славное? Великолепное!

— Может быть. Во всяком случае, я нахожу, что, употребляемое в разумном количестве, оно помогает иначе взглянуть на некоторые жизненные проблемы. Причем оно крепкое, так что воздействие ощущается долго. Еще?

— Да, командир.

Они какое-то время пили по очереди. Вино было теплым, что только усилило его эффективность, которая не замедлила проявиться. Уныние Ниса сменилось приятной раскованностью, да и трибун, похоже, пребывал в том же состоянии. Он приподнял колено и обхватил его руками.

— Мы живем в… в странный век, Нис, — объявил с нарочитой запинкой Вителлий. — Приходится следить за каждым словом. Что сказано и кому. Вот ты спросил меня, во что я верю?

— Ну, спросил.

— А тебе-то я могу доверять? — вопросил Вителлий, повернувшись и глядя на медика с испытующе-хитроватой улыбкой. — Могу ли я положиться на тебя, мой карфагенский друг? Могу ли позволить себе считать, что ты тот, кем кажешься, а не какой-нибудь коварный доносчик и шпион императора?

Как и рассчитывал трибун, Ниса это обвинение обидело.

— Ко… командир, — возмутился хирург, тоже с запинкой, но совсем не притворной, — может быть, мы знакомы не так давно, но, думаю, вполне можем быть откровенны друг с другом. Я, во всяком случае, полностью тебе доверяю.

Вителлий слегка улыбнулся и похлопал карфагенянина по плечу.

— А я доверяю тебе. Правда доверяю. Действительно доверяю, в доказательство чего поделюсь с тобой самым сокровенным. Слушай!

Он огляделся по сторонам, убедился, что большинство солдат занято своей работой, а у остальных нет возможности их подслушать, и придвинулся к африканцу поближе.

— Так вот, друг мой, по моему глубокому убеждению, Рим ведет в корне неверную политику. Он свернул с пути, предначертанного ему историей, из-за недальновидности цезарей и их приспешников. Более всего императоров заботит римская чернь, которую власть подкупает и всячески ублажает. А это значит, что, если избавить Рим от Клавдия, он избавится и от этого сонмища ненасытных бездельников, своего самого тягчайшего бремени. Что могло бы стать первым шагом к созиданию новой, иной империи, основанной не на силе, страхе и угнетении, а на свободном сотрудничестве разных, но объединенных общими интересами народов. Кто знает, может быть, в такой империи нашлось бы место и возрожденному Карфагену!

От Вителлия не укрылось, что его последние слова произвели на собеседника особенно сильное впечатление. Лицо Ниса выразило такое наивное воодушевление, что трибуну стоило большого труда скрыть усмешку. Его всегда забавляло, насколько легко манипулировать прекраснодушными идеалистами. Преподнеси им свой самый корыстный и сугубо прагматичный замысел под видом служения высоким целям, и они будут делать все, что ты пожелаешь. Найди человека, желающего облагодетельствовать человечество, и плети из него веревки. С точки зрения Вителлия, такие люди были не просто глупцами, но и опаснейшими глупцами. В основном для всех, кому приходилось иметь с ними дело, но самую большую угрозу они представляли для самих себя. Потому что на деле любые идеалы есть не более чем игра воображения, и служение им есть служение химерам. В действительности Вителлия мало интересовало совершенство или несовершенство римского мира. Он видел этот мир таким, каким он и был: хорошо возделанным полем, где человек, обладающий умом, волей и не отягощенный дурацкими предубеждениями, в состоянии добиться очень и очень многого. Ну а не понимающие этого олухи годятся лишь для того, чтобы служить орудием честолюбивых, беспринципных и хитроумных мужей.

Впрочем, подумал он, вспомнив о ловкости, с какой Флавия интриговала против императора за спиною супруга, не только мужей, но и жен. Возможно, она и ее приятели и преуспели бы в своих кознях, когда бы не безжалостные действия Нарцисса и подотчетных ему агентов, таких как он сам. Вителлию вдруг вспомнился человек, которого ему пришлось буквально забить до полусмерти, прежде чем он назвал ее имя. Сразу после признания его казнили, а посему в настоящее время, кроме самого трибуна, о причастности Флавии к заговору знал только Веспасиан.

— Возрождение Карфагена, — еле слышно произнес Нис. — Об этом я не смел даже мечтать.

— Но прежде всего необходимо устранить Клавдия, — негромко промолвил Вителлий.

— Да, — прошептал Нис. — Но как?

Вителлий вперил в него взгляд, словно прикидывая, насколько далеко он может зайти в своей откровенности, потом отпил еще один глоток вина и голосом, едва ли более громким, чем шелест, продолжил:

— Способ имеется, и ты можешь мне помочь. Нужно переправить сообщение Каратаку. Ты как, возьмешься?

Прямой вопрос требовал прямого ответа, и Нис уронил голову на руки, пытаясь обдумать его. Однако выпитое вино влияло на этот процесс, не позволяя логике и рассудку взять верх над половодьем мечтаний и упований. Ясно же ведь, что, как он, Нис, ни старайся, Рим никогда не прижмет его к своей груди. И что к Карфагену всегда будут относиться с грубым презрением. И что несправедливость и беззаконие будут торжествовать. Будут… до тех пор, пока не удастся устранить Клавдия. Эта истина казалась непреложной, хотя и не радовала. Ибо, хотя карфагенянин и был уже пьян, одна мысль о том, что ему предстоит совершить, наполняла его сердце холодным ужасом.

— Да, трибун. Я сделаю это.

ГЛАВА 32

— Ну и где твой африканский приятель? — спросил Макрон, сидевший, закинув ноги на стол, и любовавшийся открывавшимся из его палатки видом на реку.

С ужином уже покончили, в мерцающем свете кружились крохотные насекомые. Макрон хлопнул себя по бедру и улыбнулся, когда на его поднятой ладони обнаружилось крохотное красное пятнышко — размазанный кровосос.

— Ха!

— Ты о Нисе, командир? — Катон, занятый за своим походным столом писаниной, задержал перо над чернильницей. — Я не видел его уже несколько дней.

— Я так тебе скажу, не видел, и хорошо. Поверь мне, парень, от таких, как он, лучше держаться подальше.

— Каких «таких»?

— Сам знаешь, карфагенян, финикийцев и всех прочих хитроумных торгашей. Им нельзя доверять, они во всем ищут свою выгоду.

— Но Нис показался мне честным малым, командир.

— Чушь! Что-то ему требовалось, вот он и пытался влезть к нам в доверие. Все они такие. А когда понял, что с тебя взять нечего, только его и видели. Слинял твой дружок.

— А по-моему, он, как ты говоришь, «слинял» из-за разговора, состоявшегося у нас в тот вечер, когда мы угощались его рыбой.

— Думай как хочешь. — Макрон пожал плечами и занес ладонь над очередным насекомым, вившимся в опасной близости от его запястья. Последовал хлопок, но проклятый москит с противным писком отлетел в сторону. — Ублюдок!

— Это немного сильно сказано, командир.

— Вообще-то, я высказался о насекомом, а не о твоем приятеле, — язвительно отозвался Макрон. — Хотя, возможно, это справедливо в отношении обоих — и от того и от другого одна докука.

— Тебе видней, командир.

— Ага, видней. А теперь, думаю, мне самое время малость освежиться. — Он поднялся на ноги и, уперев руки в бока, потянулся. — Мы распределили ночные дежурства?

Подошла очередь шестой центурии заступать на восточной стене в караул, а поскольку она понесла значительные потери, каждому караульному предстояло отстоять на часах почти вдвое дольше обычной нормы. Это было несправедливо, но, как начинал понимать Катон, справедливость отнюдь не относилась к основополагающим принципам армейской жизни.

— Так точно, командир, Я послал смену в штаб. А потом сам пройду, проверю посты.

— Это правильно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из наших ребят задремал в карауле и навлек на себя беду. Нас и так осталось всего ничего из-за туземцев, и не хватало еще, чтобы парни губили себя сами.

Катон кивнул. Сон на посту, подобно многим другим нарушениям устава, допущенным в военное время, карался смертью, причем казнь надлежало совершить товарищам провинившегося.

— Ладно, ежели что, я скоро буду.

Катон проводил взглядом своего командира, ловко нырнувшего под полог. Он знал, что того сейчас манит. Центурионы ухитрились прибрать к рукам доставленную транспортным судном партию кувшинов с вином, предназначавшимся для одного из трибунов Четырнадцатого легиона. Этот незадачливый вояка утонул в реке, когда, перебрав лишку, решил искупаться ночью, а адресованное ему вино расхватали прежде, чем сгрузившему его на берег капитану пришла в голову мысль, что неплохо бы возвратить груз отправителю. Поздно он спохватился. Всем, и ему в том числе, уже было ясно, что вино выхлебают до последней капли задолго до того, как виноторговец из Галлии узнает о гибели заказчика и невозможности взыскать с него плату.

Оставшись один, Катон, ни на что уже не отвлекаясь, спокойно пробежал глазами деловые документы и аккуратно убрал свитки в сундук. Сейчас ему предоставлялась редкостная возможность насладиться покоем и тишиной. Молодой человек восхищался своим центурионом, даже любил его, однако Макрон был излишне общителен, терпеть не мог сидеть молча и имел обыкновение чесать языком даже тогда, когда к этому ничто не располагало. Порой Катон только что не скрипел зубами, а Макрон знай разглагольствовал на свой солдатский манер.

Увы, юноша давно, и к немалому своему огорчению, осознал, что даже после нескольких месяцев службы ему не так просто находить общий язык с боевыми товарищами. Он, конечно, старался не подавать виду, но скабрезные шуточки легионеров страшно его раздражали. Грубый, изобилующий непристойностями казарменный юмор был неотъемлемой принадлежностью армейской жизни, можно сказать, второй натурой заправских служак, но ему трудно было решиться попробовать отчебучить что-либо подобное, ибо вряд ли это вышло бы естественно и ненатужно. Иными словами, любая попытка подладиться к солдатне была бы, по его мнению, воспринята как нечто нелепое и постыдное.

Порой Катон пытался навести Макрона на более отвлеченные разговоры, но из этого ничего не получалось: центурион либо не понимал, чего от него хотят, либо раздражался. Разумеется, недостаток образования и широты кругозора более чем восполнялся великодушием, мужеством, честностью и несомненной порядочностью этого человека, но порой (как, например, сейчас) Катону очень хотелось поговорить с более развитым собеседником. С кем-нибудь вроде Ниса. Совместная рыбалка доставила ему настоящее удовольствие, и он надеялся, что они с карфагенянином крепко подружатся. Юноша, с его болезненной чувствительностью и склонностью к самокопаниям, очень нуждался в спокойном, рассудительном и вместе с тем проницательном друге. Однако Ниса, похоже, отпугнули неприязненные сентенции Макрона, не говоря уж о том, что он, видимо, поддался чарам коварного трибуна Вителлия. А в результате Катону приходилось терзаться в одиночестве, не имея возможности излить кому-то душу.

Он вдруг подумал, не завести ли дневник, чтобы иметь возможность в любой подходящий момент поверять свои тайные мысли папирусу или пергаменту, но потом его посетила идея получше. Почему бы не поделиться всем этим с Лавинией, в письмах, где он отведет себе роль страдающего философа и поэта. Ведь его душевные муки отнюдь не притворны, а значит, подобная переписка с возлюбленной позволит ему не только облегчить свою душу, но и выказать себя с выигрышной стороны, вызвать сочувствие и произвести впечатление.

Аккуратно раскатав локтем пустой свиток, Катон окунул перо в чернильницу, отер о ее край избыток чернил и поднес кончик пера к девственно-чистому полю листа. Света было еще достаточно, чтобы писать, не зажигая тусклой масляной лампы, и потому юноша не спешил, тщательно приводя в порядок свои мысли. Первым делом перо начертало в начале листа официальное обращение:

От Квинта Лициния Катона Флавии Лавинии привет.

На этом месте Катон застрял надолго, столкнувшись с известным многим чувствительным и не слишком решительным людям испытанием первой фразой. Он морщил лоб, старясь придумать такой зачин, чтобы он не выглядел излишне цветистым или слащавым, но вместе с тем не грешил избыточной серьезностью, сухостью. Нужно с первых же слов настроить Лавинию на правильное восприятие того, что он хочет ей поведать, и тут главное — соблюсти меру и вкус.

— Ну же, давай! Думай! — пробормотал юноша, хлопнув себя ладонями по вискам.

Он опасливо оглянулся, вдруг его кто-то слышит, и покраснел, будто этот кто-то ему подмигнул. Потом Катон снова кивнул, удовлетворенно улыбнулся и, еще раз обмакнув перо, вывел первое предложение:

Моя дорогая, не проходит и минуты, чтобы я не вспоминал о тебе.

Неплохо, рассудил он. И это правда, если не буквально, то по существу. Разумеется, речь идет не о битвах и не о времени, когда он занят исполнением служебных обязанностей. Там некогда думать о чем-либо постороннем, но в редкие минуты досуга он ведь и впрямь вспоминает о ней. Особенно о том, как, незадолго до отбытия Лавинии в Рим в свите ее госпожи Флавии, они занимались любовью.

Вместе с этой мыслью к нему пришло вдохновение, и перо его буквально порхало от свитка к чернильнице и обратно, выводя изливающиеся из самого сердца слова, посвященные самому сокровенному в его чувствах. То есть страсти, распалявшей его чресла при одной мысли о ней, а также тому, что каждый прошедший день провожается им с благодарностью, ибо приближает благословенный миг, когда они снова смогут слиться в объятиях.

Исписав единым духом чуть ли не весь лист, Катон перечитал написанное, морщась всякий раз, когда его взгляд натыкался на не слишком, по его мнению, удачное, выбивавшееся, из общего строя слово или выражение. Однако в целом любовная часть послания его устроила, и теперь он решил поделиться с любимой другим — всем тем сложным комплексом ощущений, которые переполняли его и от бремени которых он надеялся освободиться с помощью письменной исповеди. Ему хотелось рассказать о чувстве вины, сопровождающем каждый разящий врага удар, и о том, какой смрад стоит на поле брани, и о еще более гнусной вони погребальных костров, чей маслянистый дым забивает легкие всем, на кого дунет ветер. И о том, как поблескивают на солнце только что выпущенные человеческие внутренности.

Правда, больше всего ему хотелось рассказать о том леденящем страхе, который переполнял его, когда транспортное судно приближалось к берегу, заполненному орущей толпой бриттов. Надо же хоть кому-то знать, что он был в тот момент близок к полному отчаянию, к тому, чтобы вцепиться в борт и отказаться от высадки! Разумеется, признаться во всем этом товарищам никоим образом невозможно. Это было бы все равно что расписаться в собственной трусости. А возлюбленной можно ли признаваться в столь стыдных вещах? Вдруг она тоже начнет презирать его за слабость и, чего доброго, учитывая его юные годы, сочтет мальчишкой, недостойным называться ни воином, ни настоящим мужчиной.

Время шло, вечерний сереющий свет сменился сумраком, рассеивавшимся лишь свечением тонкого полумесяца, и наконец Катон пришел к выводу, что лучше описать любимой сражения, в которых ему довелось участвовать, а не испытанные им при этом чувства. Приняв решение, он зажег лампу, склонился над столом и кратко, но выразительно описал ход кампании. Оптион уже почти закончил, когда из трапезной для центурионов вернулся Макрон. Вваливаясь в палатку, он задел ногой колышек при входе и громко выругался.

— Понавбивали тут всякой хрени!

Гнев делал его пьяное бормотание и вовсе маловразумительным. Ноги центуриона подогнулись, и он с маху рухнул на походную койку, которая в свою очередь рухнула под его весом. Катон поднял глаза и покачал головой, прежде чем вытереть перо и убрать письменные принадлежности.

— Ты в порядке, командир?

— Какой, к хренам собачьим, порядок, когда эта дерьмовая койка взяла и сломалась? Кто ее просил? И вообще, вали отсюда на хрен! Дай мне побыть одному.

— Есть валить на хрен, командир! — с улыбкой отозвался Катон. — До утра.

— До утра, почему бы и нет? — рассеянно отозвался Макрон, борясь со своей туникой. Потом, видимо осознав тщетность попыток снять ее, он снова тяжело опустился на руины своей кровати, оперся на локоть и окликнул: — Катон!

— Да, командир?

— Нам с тобой приказано завтра спозаранку явиться к легату. Ты не забудь об этом, парень!

— К легату?

— Да, к хренову легату. А теперь проваливай и дай мне поспать.

ГЛАВА 33

Труба в ставке командующего пропела первую смену караула, и ее звуки подхватили трубачи остальных трех легионов, стоявших на северном берегу Тамесиса, а спустя мгновение и легиона, все еще остававшегося на южном. Сам Плавт находился с выдвинутыми вперед войсками, координируя подготовку к следующему наступлению, однако орлы всех легионов все еще находились во временном штабе, так что официально армия не считалась перебравшейся через реку. Этот акт должен был стать частью торжественной церемонии — орлам предстояло переправиться вместе с императором Клавдием. Веспасиан полагал, что это будет величественное зрелище, поскольку Клавдий намеревался извлечь из наступления на столицу противника Камулодунум максимальную политическую выгоду. Император в пышных церемониальных доспехах со своими столь же расфуфыренными приближенными возглавит процессию, и где-то среди участников этого представления будет и Флавия, которая, как и все, кто состоит в императорской свите, сейчас, скорее всего, находится под пристальным наблюдением. Агенты отслеживают все ее встречи, а содержание каждого подслушанного разговора записывается и передается Нарциссу.

Интересно, подумал Веспасиан, возьмет ли император и на сей раз с собой своего самого доверенного вольноотпущенника? Это зависело от того, насколько доверяет Клавдий своей жене и префекту преторианцев, командовавшему когортами, остававшимися в Риме. Сам Веспасиан встречал Мессалину лишь единожды, на дворцовом пиру, но и этого хватило, чтобы понять, что ее ослепительная красота служит лишь завесой для изумительно острого ума. Ее глаза, подведенные по египетской моде, прожигали насквозь, и Веспасиану стоило немалых трудов не отвести свой взгляд. Мессалина оценила его твердость и, протянув руку для поцелуя, улыбнулась тому, что он не спасовал.

— Будь поосторожней с ним, Флавия, — сказала она. — Мужчина, способный с такой легкостью выдержать взгляд супруги самого императора, способен на все.

Флавия сквозь поджатые губы выдавила улыбку и быстро увела мужа.

Вспоминая этот случай, Веспасиан находил забавным то, что на роль потенциального заговорщика, пусть мимоходом и в шутку, был избран он, а вовсе не Флавия. Что же до нее, то в ней, похоже, при дворе видели лишь верную жену и образцовую римлянку, которую трудно заподозрить в чем-либо более предосудительном, чем посещение общественных бань.

Сейчас, в ретроспективе, все те приемы для узкого круга, которые устраивала Флавия или на которые ее приглашали без него, представлялись ему зловещими, ибо многие участники этих сборищ, изобличенные шпионами Нарцисса как заговорщики, были преданы суду.

Правда, какова была степень причастности его жены к интригам против Клавдия, Веспасиан так и не знал. До встречи с ней он мог полагаться лишь на слова не слишком заслуживавшего доверия Вителлия, но, с другой стороны, многое ли изменится после их встречи? В конце концов, разве он может быть уверен в том, что жена скажет ему правду? Или, если она солжет, как ему это понять? Все эти сомнения, понятное дело, не поднимали ему настроения.

Снаружи послышался топот ног, и легат, схватив со стола первый попавшийся документ (это оказалось прошение главного хирурга о расширении лазарета), сделал вид, будто погружен в чтение.

Последовал краткий обмен парой фраз, после чего часовой, велев прибывшим подождать, сдвинул полог. Сноп света упал на стол, и Веспасиан, прищурившись, обернулся.

— В чем дело?

— Командир, прибыл центурион Макрон со своим оптионом. Говорит, что ему было приказано явиться сюда с первым утренним сигналом.

— В таком случае он опоздал, — буркнул легат. — Впусти обоих.

Часовой, пригнувшись, вынырнул из шатра и встал в стороне от входа, придерживая полог.

— Проходите. Легат вас примет.

Центурион и оптион подошли к столу и вытянулись.

— Командир, центурион Макрон и оптион Катон явились по твоему приказанию.

— Вы опоздали.

— Так точно.

Макрон хотел было извиниться, но промолчал. Для армии извинения не годятся. Либо ты выполняешь приказ, либо нет, и никакие отговорки не принимаются.

— Почему?

— Командир?

— Почему ты опоздал, центурион? Первый сигнал уже подан.

— Так точно, командир.

Тем временем Веспасиан присмотрелся к центуриону и, разглядев его понурую, опухшую физиономию, понял все без дальнейших расспросов. Разумеется, за опоздание полагалось взыскание, но, имея в виду заслуги центуриона, легат решил ограничиться устным предупреждением.

— Ладно, центурион, мне все ясно, но, если подобное повторится, ответишь по всей строгости.

— Так точно, командир.

— А если я когда-нибудь услышу, что выпивка мешает тебе исполнять свои обязанности, даю слово, ты снова сделаешься рядовым. Понял?

— Так точно, командир, — в очередной раз ответил Макрон, подтвердив выразительным кивком, что ему все понятно.

— Ну, хорошо, ребята. У меня есть для вас работа. На сей раз не особо опасная, но тем не менее задание ответственное, хотя выздоровлению оптиона оно, надеюсь, не помешает.

Веспасиан порылся среди документов на своем столе и бережно извлек из всей груды маленький листок с печатью в углу.

— Вот подтверждение ваших полномочий. Ваша центурия отправится назад к побережью, в Рутупий, где вы встретите Восьмой легион. Я хочу, чтобы вы выбрали из его состава лучших легионеров. Как подберете людей, сразу заносите их в списки Второго, ну а остальным легионам придется обойтись тем, что останется. Понятно?

— Так точно, командир.

— А теперь, если вы поторопитесь, то успеете погрузить своих людей на транспортное судно, которое как раз повезет раненых вдоль побережья к нашему порту. Можете идти.

Центурион с оптионом отбыли, а мысли оставшегося в одиночестве Веспасиана обратились к другому не дававшему ему покоя вопросу. Днем ранее Плавт вызвал всех легатов к себе, чтобы проинформировать их о своих последних попытках договориться с вождями местных племен. К сожалению, новости от Админия поступили неутешительные. Тот факт, что римская армия не довершила разгром Каратака и вместо наступления на столицу остановилась на реке Тамесис, встревожил даже те кланы, которые ранее были настроены к Риму лояльно. Их заверяли, что Каратак будет разбит в считаные недели и возглавляемый катувеллаунами союз племен распадется. Однако ничего этого не произошло. Римляне засели за валами и частоколами, в то время как Каратак быстро и беспрепятственно набирает новое войско, не скупясь на угрозы в адрес тех вождей, которые пытаются сохранить нейтралитет и не спешат присоединиться к противникам Рима. Плавт, со своей стороны, предупредил этих вождей через Админия, что за нарушение ранее заключенных с Римом договоренностей им придется ответить, однако походило на то, что Каратак доберется до них раньше, чем римские легионы. По словам Админия, вожди пресловутых племен заявили следующее: если Камулодунум до конца сезона падет, они не нарушат своих обещаний, однако, если столица останется в руках Каратака и римляне не сумеют их защитить, им, пусть и против воли, придется объединиться с племенами, поклявшимися уничтожить Плавта.

Следовало иметь в виду, что после такого объединения численное превосходство Каратака над римлянами станет подавляющим, а это сделает неизбежным если не поражение, то отступление армии Рима. Не исключено, что римских орлов вообще вышвырнут с острова.

Уже в который раз Веспасиан проклял злосчастную задержку, вызванную необходимостью ожидать Клавдия с его свитой. После переправы прошло уже четыре недели, но, по словам Плавта, получалось, что выступить к Камулодунуму армия, скорее всего, сможет не раньше чем еще через месяц. Получалось, что орлы окажутся под стенами неприятельской столицы самое раннее в сентябре, и это лишь в том случае, если легионам удастся легко смести с дороги Каратака и его новое войско. Столько сложностей, и все из-за упрямого желания императора лично возглавить захват главного города бриттов.

Тщеславие Клавдия вполне может обернуться погибелью для них всех.

Спустившись к реке, остатки шестой центурии терпеливо ожидали окончания погрузки раненых, в то время как лекарские помощники заносили носилки с увечными бойцами на палубу и оставляли под навесом. Смотреть на это было тягостно. Всех этих людей ждала отставка по неспособности нести службу, а большинству из них, например лишившимся руки или ноги, предстояло оставаться калеками до конца своих дней. Среди раненых было немало добрых знакомых, а то и друзей парней из шестой, и сейчас все они хранили угрюмое молчание, понимая, сколь плачевное будущее ждет этих инвалидов, иные из которых еще стонали от боли.

Воспользовавшись задержкой, Катон решил поискать на наспех сооруженной пристани Ниса, надеясь восстановить отношения. Карфагенянин отыскался легко. Он стоял на груде мешков с зерном, зычно выкрикивая распоряжения, смешанные с бранью, адресуя все это с трудом заносившим на борт носилки подручным.

При виде Катона Нис отрывисто кивнул:

— Доброе утро, оптион. Чем могу помочь?

Катон собрался было подняться к нему наверх, но холодный тон Ниса остерег его:

— Ну так что, оптион?

— Нис, я… я просто хотел поздороваться.

— Ну, поздоровался. Что-нибудь еще?

Катон нахмурился, задумался и покачал головой.

— Тогда, если ты не возражаешь, я займусь делом… Эй, еще раз такое увижу, сброшу всех в воду, наподдав по вашим хреновым римским задницам!

Следовало признать, что его раздражение не было беспричинным: заносившие раненого на палубу санитары задели его культей борт, отчего бедняга зашелся в крике.

Катон выждал еще момент в надежде на какую-нибудь слабую перемену в настроении карфагенянина, но, осознав, что Нис к общению не расположен, огорченно отвернулся. Вернувшись к центурии, он уселся на некотором расстоянии от Макрона и уставился на реку.

Наконец последние из раненых были погружены, и капитан транспорта подозвал Макрона.

— Пора шевелиться, ребята. Теперь ваша очередь!

Легионеры гуськом поднялись по трапу и тяжело протопали по палубе на отведенное им место. Макрон разрешил людям снять доспехи и вещевые мешки. Моряки оттолкнули судно от речного берега. Некоторые солдаты праздно глазели на них, остальные же просто развалились на палубе, греясь под солнечными лучами.

Бросив взгляд через медленно расширявшееся пространство между судном и берегом, Катон приметил Ниса, который вел своих санитаров вверх по склону к шатрам лазарета. Навстречу ему небрежной походкой шествовал трибун Вителлий. Заметив Ниса, он широко улыбнулся и поднял в приветствии руку.

ГЛАВА 34

Хотя со времени высадки Второго легиона в Рутупии прошло всего-то два месяца, пристань, охранявшаяся наспех возведенной цитаделью, разрослась в большой порт, оборудованный огромным хранилищем военных припасов. Десятки судов стояли в проливе на якоре, дожидаясь очереди на разгрузку, а более дюжины одновременно находились у причала. Сотни бойцов вспомогательных когорт выносили из глубоких трюмов широконосых грузовых кораблей амфоры и мешки и помещали их на подводы для дальнейшей транспортировки наверх.

Наверху, на невысоком склоне, можно было увидеть крепкие ворота и увенчанный частоколом земляной вал, окружавший территорию хранилища. Вдоль его внутреннего периметра тянулись возведенные на кирпичных фундаментах зерновые склады, а по соседству с ними на специально размеченных площадках теснились промаркированные амфоры с маслом, вином или пивом. Дальше, также на специальных площадках, складировались метательные копья, мечи, сапоги, туники, щиты.

Отдельный бревенчатый забор ограждал тесную толпу пленных бриттов, дни напролет сидевших на корточках под палящим солнцем. В положенное время их загонят в трюмы возвращающихся в Галлию судов, а в конце долгого путешествия они окажутся на большом невольничьем рынке Рима.

За стенами главного хранилища находилась армейская скотобойня, где умелые мясники забивали свиней и быков. Сбоку от нее высился огромный холм потрохов и прочих непригодных в пищу отходов. Над этим поблескивавшим в солнечном свете холмом с пронзительными криками и хлопаньем крыльев вились стаи чаек и прочих падальщиков. К сожалению, легкий ветерок разносил над водой не только их гвалт, но также ужасающее зловоние.

Когда транспорт подходил к пристани, оно настолько усилилось, что многих людей Макрона вывернуло, однако локтях в ста от причала судно вышло из подветренной зоны и воздух худо-бедно расчистился. Катон вцепился в деревянный поручень и сделал несколько жадных, глубоких глотков, чтобы освежить легкие. Кормчий опытной рукой развернул укрепленное на корме рулевое весло, и тяжелое судно плавно встало к пристани боком.

— Весла наверх! — проревел, сложив ладони чашечкой, капитан, и гребцы быстро выполнили команду, вытащив из воды весла и аккуратно сложив их на палубе.

Матросы, стоявшие на носу и на корме транспорта с бухтами причальных канатов в руках, по приближении к пирсу бросили концы людям, дожидавшимся у швартовых тумб. Те подтянули судно к деревянному настилу и закрепили канаты. С борта немедленно сбросили сходни, и по откосу, заставленному носилками с ранеными, возле которых сидели на корточках бойцы вспомогательных испанских когорт, к кораблю спешно спустился дежурный младший трибун. Взбежав на палубу, он огляделся, приметил Макрона и торопливо направился к нему.

— Центурион, какой у тебя груз?

— Живой, командир. Моя центурия и некоторое количество списанных по ранению, — ответил Макрон, отсалютовав трибуну, после чего вынул из висевшего у пояса фуражирского мешка складную восковую табличку.

— Здесь мои предписания, командир. Мне вменено принять под начало пополнение, предназначающееся для Второго легиона, и доставить людей в лагерь на реке Тамесис.

Трибун скользнул взглядом по табличке и кивнул, увидев на воске оттиск армейской печати.

— Хорошо, высаживай своих людей и поднимись в штаб. Там тебе и твоим людям отведут палатки для ночлега и зачислят на пищевое довольствие. Ступай.

Стоя у сходней, трибун нетерпеливо барабанил пальцами по поручням, пока солдаты Макрона сходили на берег. Едва трап освободился, трибун выкрикнул приказ, и испанцы начали заносить на борт носилки с искалеченными людьми. В глаза бросались замотанные окровавленными бинтами культи, а один человек (сквозь повязку на его голове проступали пятна крови) орал во всю глотку что-то бессвязное и невнятное. Похоже, он лишился рассудка.

Глядя на него, Катон поежился.

— До окончания кампании таких будет еще много, — промолвил Макрон, заметивший реакцию юноши.

— Я бы, наверное, предпочел умереть.

В этот время безумец забился в судорогах, угрожая перевернуть носилки и свалиться с шаткого трапа в воду между бортом и пристанью.

Макрон покачал головой:

— Я тоже, парень.

Взяв свою котомку, центурион приказал людям поднять вещевые мешки, и центурия двинулась вверх по склону, к главным воротам портового хранилища, на территории которого находился и гарнизонный штаб. Штатский писец, явно скользкий тип, неохотно принял у Макрона заявку интенданта Второго легиона на замену снаряжения, пересчитал бойцов шестой центурии по головам, сверил результат со списком и выделил им несколько палаток в самом дальнем углу возле вала.

— А как насчет пищевого довольствия?

— Получишь на складе сухой паек. Сушеное мясо.

— На хрен мне сдалось твое сушеное мясо? Моим людям нужно свежее мясо и свежий хлеб. Давай, займись этим.

Писец положил перо, откинулся назад и скрестил руки.

— Свежего мяса и хлеба в наличии нет. Они предназначены для людей на передовой. И не тебе, центурион, указывать, чем мне заниматься. С твоего позволения, я с этим сам разберусь. Не мешай мне работать.

— Ах ты говнюк! — взревел Макрон, потом, сбросив котомку, потянулся и схватил писца за тунику. Одним мощным рывком он вытянул его на себя через стол, разбросав всю его писанину и перевернув чернильницу. — Послушай меня, ты, кусок дерьма, — процедил Макрон сквозь стиснутые зубы. — Видишь этих людей? Это все, что осталось от моей центурии. Остальные погибли. Понял? А где ты, хрен долбаный, находился, когда они погибали? — Он перевел дух и медленно разжал кулак, выпустив ворот туники. — Так вот, запомни мои слова как следует, потому что повторять я не стану. Мои люди должны получить свежий хлеб и свежее мясо. И хрен я попрусь за всем этим на склад — пусть еду доставят прямо в наши палатки. Если это не будет сделано к вечерней страже, я лично вернусь сюда и выпущу тебе кишки. Уразумел?

Писец, с вытаращенными от испуга глазами, торопливо закивал.

— Не слышу тебя. Ответь громко и четко.

— Да, центурион.

— Что «да»?

— Да. Я прослежу, чтобы твоих людей обеспечили едой. И не нужно ли им вина?

Позади Макрона послышались одобрительные восклицания, и центурион позволил себе изобразить что-то похожее на улыбку.

— Это очень удачная мысль. Не такой уж ты, я гляжу, и тупой. Думаю, в конце концов мы сумеем поладить.

Он повернулся к своим людям и под одобрительный гомон увел их в отведенные им палатки. Катон, глядя на растерянного писца, рассмеялся, а потом повернулся и догнал центуриона.

Макрон, в отличие от него, хотя и был доволен тем, что отстоял интересы своих подчиненных, корил себя за излишнюю несдержанность. Причиной тому была усталость, а также остаточное похмелье, и он даже пообещал себе нынче вечером не налегать на вино. Правда, ему тут же вспомнилось, что вино будет бесплатное и упускать возможность напиться задарма просто глупо. В конце концов он принял мудрое решение — выпить поменьше, но не сегодня, а в какой-нибудь другой вечер.

Вскоре Макрон с довольным видом жевал сочный кусок телятины, поджаренной на решетке над тлеющими угольками костра. Сидевший напротив Катон тщательно вытер с губ мясной сок, заткнул тряпицу за пояс и спросил:

— Так что там насчет пополнения?

— А что насчет пополнения?

— Ну, как будет проходить отбор?

— По старому армейскому обычаю.

Макрон проглотил последний кусок и продолжил:

— Мы проведем осмотр имеющихся в наличии людей и самых лучших отберем для своей центурии. Когда она будет укомплектована, займемся подбором личного состава для остальных центурий нашей когорты. Потом придет очередь других когорт, а уж то, что нам не подойдет, останется другим легионам.

— Но это не очень справедливо, командир.

— Несправедливо, — согласился Макрон. — Совсем несправедливо, но зато для нас в данном случае очень даже хорошо. Нашей центурии позарез нужно хорошее пополнение, и такую редкостную возможность мы, разумеется, не упустим. Так что давай не будем морочить себе голову, а просто порадуемся счастливому случаю, а?

— Да, командир.

Мысль о том, что очень скоро плачевно поредевшая в схватках центурия может восполнить потери, так радовала, что Макрон, залпом допив остатки вина из своей щербатой кружки, тут же наполнил ее и выпил снова. Потом он рыгнул, да так громко, что все находившиеся поблизости обернулись, затем растянулся на земле, скрестив руки под головой, улыбнулся, широко зевнул и закрыл глаза.

Очень скоро из мрака за догоравшим бивачным костром донесся его могучий храп, и Катон в который раз пожалел о том, что не заснул первым. Остальные легионеры центурии тоже вдоволь наелись, а вина выпили гораздо больше, чем обычно, поскольку этой ночью никому из них не предстояло нести караул. Почти все уже спали, Катон же некоторое время сидел, обхватив колени и глядя в костер. Причудливая игра языков пламени зачаровывала и вкупе с действием выпитого вина погружала в некое блаженное забытье. Из игры огня и теней возник прелестный образ Лавинии — последнее, что видел юноша, прежде чем опустить голову на сложенный плащ и погрузиться в сон.

ГЛАВА 35

— Имя? — рявкнул Макрон легионеру, стоявшему перед столом.

— Гай Валерий Максим, командир.

— Триба?

— Велина.

— Как давно ты служишь в легионах?

— Восемь лет, командир. Семь в Двадцать третьем Марсия, а по его расформированию был переведен в Восьмой.

— Понятно.

Макрон хмуро кивнул. Двадцать третий был сильно замешан в мятеже Скрибониана и поплатился за приверженность самозваному императору. Однако человек, стоявший сейчас перед центурионом, был ветераном и выглядел настоящим солдатом. Не только крепким и выносливым, но образцовым по всем статьям — его доспехи и снаряжение радовали безукоризненным состоянием. Все металлические детали сверкали на солнце, и на нем был новый пластинчатый панцирь, из тех, какие становились все более популярными в армии.

— Дай-ка глянуть на твой меч, Максим, — пробурчал Макрон.

Легионер ловко извлек меч из ножен, перевернул его и подал центуриону рукоятью вперед. Макрон почтительно сомкнул пальцы вокруг рукояти и поднял оружие для тщательного осмотра. Превосходное состояние клинка можно было определить и на глаз, а легкое прикосновение пальца к лезвию выявило отличную заточку.

— Хорошо. Очень хорошо. — Макрон вернул меч легионеру. — Ты получишь назначение в подразделение к концу дня. Свободен!

Легионер отдал честь, повернулся и направился прочь, на взгляд Макрона, несколько напряженно.

— Записать его к нам во Второй, командир? — спросил Катон, сидевший рядом с центурионом. На столе перед ними были развернуты четыре свитка.

Макрон покачал головой:

— Нет. Он, судя по всему, славный малый, но нам не подходит. Посмотри на его левую ногу.

Катон пригляделся и увидел отчетливую белую полоску, сбегавшую от бедра до икры. Давняя рана оставила шрам, заставлявший легионера слегка подволакивать ногу.

— Сейчас-то он идет почти как здоровый, но во время долгого перехода и, особенно, форсированного марша эта рана непременно скажется. Запиши его в Двенадцатый. Для службы он годен, но только в резерве.

Макрон поднял глаза на длинную очередь дожидавшихся назначения легионеров и выкрикнул:

— Следующий!

По мере того как шел день, длинная очередь медленно сокращалась, а столбцы имен на свитках Катона, напротив, удлинялись. Этот процесс завершился лишь поздно вечером, когда Катон при свете лампы просмотрел свои списки, сверив их с дубликатами, присланными из штаба Восьмого легиона, чтобы убедиться, что ни одно имя не пропущено. К чести Макрона, он распределил новоприбывших так, что каждый легион получил пополнение пропорционально своим потерям.

Но лучшие солдаты, разумеется, были зачислены во Второй легион.

На следующее утро Катон поднялся на рассвете и, призвав четырех бойцов своей центурии, поручил им разделить пополнение на четыре группы соответственно подразделениям, к которым эти люди приданы. Пусть, раз уж им служить вместе, пооботрутся и привыкнут друг к другу. Макрон тем временем отправился в штаб, выбивать для Второго легиона дополнительное снаряжение. Очередной писец заявил, что прошение легата, видимо, по ошибке попало в какое-то другое место, и отправился поискать документ, оставив центуриона дожидаться на лавке перед штабным шатром. Через некоторое время Макрон стал чувствовать себя ничтожным клиентом, из тех прихлебателей, которые в Риме часами могут ждать выхода своего патрона. Поерзав и поелозив, он не выдержал и вломился в шатер, где обнаружил, что писец, как ни в чем не бывало, сидит за столом, а «пропавшее» прошение лежит тут же, с краю.

— А, так ты его отыскал? Вот и прекрасно. Сейчас пойдем и отберем, что положено.

— Я занят. Тебе придется подождать.

— Нет. Ждать я не буду. Вставай, парень.

— Нечего мне приказывать, — презрительно хмыкнул клерк. — Я тебе не солдат. Я вообще не военный, а императорский служащий.

— Вот как. Должно быть, работенка не бей лежачего. А сейчас пошли, потому как военные дела, в отличие от канцелярских, отсрочки не терпят.

— Да как ты смеешь? Будь мы в Риме, я тут же доложил бы о тебе префекту претория.

— Но мы не в Риме, — прорычал Макрон, нависая над столом. — Что-то я не вижу поблизости никаких преторианцев.

Сообразив, что сердитый центурион, пожалуй, не остановится перед рукоприкладством, писец сбавил тон.

— Ну хорошо, пойдем, — нехотя согласился он. — Но сделаем все по-быстрому.

— А вот тут как тебе удобнее, — не стал возражать Макрон. — По-быстрому так по-быстрому, у меня ведь не почасовая оплата.

Неотступно сопровождаемый Макроном чиновник обошел хранилище, отдавая на складах распоряжения выдать представителю Второго легиона необходимую амуницию. Заодно были выделены подводы для доставки имущества к лагерю на Тамесис.

— Не могу поверить, что у тебя нет свободного транспортного судна, — подначил чиновника Макрон.

— Вот уж тут, командир, чего нет, того нет. Все имевшиеся в наличии транспорты срочно направлены в Гесориакум для нужд императора и его сопровождения. А нас, чиновников императорской канцелярии, выслали вперед, чтобы облегчить военным административную работу.

— То-то я и смотрю, в здешнем штабе полным-полно штатских. А можно узнать, что за работу вы, не имеющие никакого отношения к армии люди, здесь выполняете?

— Когда какое-то дело требует тщательной организации, — чиновник выпятил грудь, — без нас, специалистов по административным вопросам, не обойтись.

— Вот оно, значит, как? — хмыкнул Макрон. — Но я вижу, таких специалистов здесь полным-полно. Это успокаивает.

После полуденной трапезы Макрон собрал новичков, которых зачислил в свою центурию, перед палаткой и устроил им смотр. Солдат ему удалось подобрать хороших. Крепких, закаленных, опытных, с безупречными послужными списками. Он был уверен, что, когда шестую центурию снова бросят в бой с бриттами, эти ребята его не подведут. Удовлетворенный своим выбором, центурион с улыбкой повернулся к Катону.

— Ну что ж, оптион. Теперь тебе надо обратиться к этой компании от лица Второго легиона.

— Мне, командир?

— А то кому же? Тебе нужно отрабатывать командные качества.

— Но, командир…

— И постарайся, сынок, говорить убедительно, чтобы их проняло. Давай, начинай!

Подтолкнув Катона к строю, Макрон нырнул к себе в палатку и принялся с отсутствующим видом точить кинжал.

Катон остался один перед двумя шеренгами солдат, иные из которых с виду казались сущими головорезами. Нервно прокашлявшись, юноша выпрямился и сцепил руки за спиной, лихорадочно подыскивая подходящие слова.

— Это… стало быть… мне бы хотелось поздравить вас со вступлением во Второй легион. Мы уже провели довольно успешную кампанию, и я уверен, что вскоре вы будете так же гордиться своим новым легионом, как гордились Восьмым. — Он пробежался взглядом по ничего не выражающим солдатским физиономиям, и уверенности у него поубавилось. — Я… я думаю, когда парни шестой центурии окажут вам радушный прием, вы сами почувствуете, что в своем роде мы как одна большая семья… — Катон стиснул зубы, чувствуя, что увязает в трясине избитых фраз. — Короче, если у вас возникнут какие-нибудь проблемы и вы захотите обсудить их с кем-нибудь, добро пожаловать в мою палатку.

Кто-то насмешливо хмыкнул.

— Меня зовут Катон, и я уверен, что достаточно быстро запомню ваши имена по дороге к расположению нашего легиона. Э-э… у кого есть вопросы?

— Оптион! — Легионер в конце шеренги поднял руку. Физиономия у этого малого была особенно зверской, и Катон, к счастью, еще с отбора запомнил его имя.

— Цицерон, не так ли? Чем могу помочь?

— Я просто подумал, а не дурит ли нас наш центурион. Ты и вправду оптион?

— Да. Конечно, я оптион. — Катон покраснел.

— А как давно ты служишь в армии, оптион?

По шеренгам пробежала волна негромких смешков.

— Достаточно давно. Ну, есть еще вопросы? Нет? Тогда сбор на рассвете в полной готовности для марша. Вольно! Разойдись!

Когда новоприбывшие не спеша разошлись, Катон сердито стиснул кулаки за спиной. Ему было стыдно за свое откровенно провальное выступление. Из палатки центуриона доносился равномерный скрежет затачиваемого о точильный камень клинка, и он понял, что насмешек Макрона ему не избежать. Наконец скрежет прекратился.

— Катон, сынок.

— Командир?

— Ты, может быть, и один из самых смышленых и смелых ребят, с кем мне доводилось служить.

Катон покраснел.

— Благодарю, командир.

— Но это твое обращение к новым парням было одним из самых плачевных, какие мне доводилось слышать. Право же, на проводах в отставку писцов порой произносятся более бодрящие речи. Я-то, признаться, думал, что ты мастак насчет вдохновляющей людей трепотни и всех таких штук.

— Я лишь читал о них, командир.

— Понятно. Значит, тебе нужно малость подкрепить теорию практикой.

Донельзя довольный тем, как удачно он высказался, Макрон улыбнулся. Вообще-то, он был скорее рад тому, что молодой Катон, несмотря на свою дворцовую (исключительную, по солдатским меркам) образованность, не справился с простецким заданием. И центурион еще раз улыбнулся своему оптиону, ибо проявленная другим человеком слабость зачастую вызывает к нему доброе расположение.

— Не переживай, парень. До сих пор ты то и дело показывал себя с наилучшей стороны.

Пока Катон пытался подыскать спасающий его лицо ответ, снаружи донесся гул возбужденных голосов. Люди со всей территории хранилища взбегали на вал, обращенный своим внешним скатом к пристани.

— Что за суматоха? — пробормотал Макрон, выйдя вразвалочку из палатки и становясь рядом со своим оптионом.

— Должно быть, — предположил Катон, — что-то приближается со стороны моря.

Пока они гадали, народу на валу прибавилось. И все чаще над общим гулом толпы разносились крики:

— Император! Император!

— Пошли! — гаркнул Макрон и рысцой направился к дальней от них стене.

Катон держался чуть позади. Вскоре они смешались с плотной толпой и после основательной толкотни пробились не только на вал, но и на настил для караульных.

— Дорогу! — кричал Макрон. — Пропустите центуриона.

Толпа, состоявшая по большей части из лагерной обслуги, расступалась перед человеком командного ранга, благодаря чему Макрон с Катоном протиснулись к частоколу, откуда им открылся вид на залитый полуденными лучами солнца пролив. Там, на дистанции в несколько миль, виднелась направлявшаяся к берегу императорская флотилия. Четыре боевые триремы, шедшие по обе стороны от громадного двухмачтового флагмана, казались лодчонками по сравнению с ним. Высокий нос и корму этого корабля украшала искусная резьба, два огромных, свисавших с рей пурпурных паруса были развернуты так, что красовавшиеся на них золотые орлы просто блистали. Однажды в Остии Катон уже видел это судно, поразившее его великолепием и размерами. Огромные весла с изумительной слаженностью поднимались из воды и плавно опускались в море. Позади флагмана тянулись военные корабли, за ними транспортные и наконец суда тылового охранения. Флагман приближался к берегу с той величественной грацией, какую движению подобного колосса мог придать только великолепно обученный экипаж. Правда, водоизмещение не позволяло этому гиганту подойти к пристани, и он остановился в четверти мили от берега. Когда корабль бросил кормовой и носовой якоря, триремы, палубы которых были заполнены облаченными в белое преторианцами, продолжили движение к причалу. Они пришвартовались, и императорские гвардейцы, сойдя на берег, выстроились вдоль склона, между пристанью и хранилищем.

— Ты видишь императора? — спросил Макрон. — У тебя глаза помоложе моих.

Катон пробежался взглядом по заполненной придворными палубе флагмана, однако не только не признал в ком-либо императора, но и не приметил образовавшегося где-нибудь кружка его приближенных. Он покачал головой. Между тем легионеры с нетерпением ждали появления Клавдия. Нетерпение нарастало, наконец толпа начала скандировать его имя.

— Клавдий! Клавдий! — гремело над проливом.

Громовые возгласы, разумеется, доносились до флагмана, однако, хотя порой то здесь, то там возникало ошибочное волнение, императора так и не было видно. В конце концов радостное возбуждение сменилось досадой и разочарованием. Когда преторианцы, отойдя к самой дальней от скотобойни стене хранилища, стали разбивать на ночь лагерь, даже самые терпеливые поняли, что ждать Клавдия бесполезно.

— А почему он так и не высадился? — осведомился Макрон.

Для Катона, выросшего при дворе и помнившего, какими церемониями обставляется каждый шаг носителя высшей власти, в этом не было ничего удивительного.

— Высадка императора должна сопровождаться торжественной церемонией, а ее надо подготовить. Думаю, он сойдет на берег завтра.

— А. — Макрон был разочарован. — Значит, сегодня ничего интересного мы не увидим?

— Боюсь, командир, это именно так.

— Ну что ж, тогда вернемся к своим делам. Кстати, и вино еще осталось — не помешает его допить. Ты идешь?

— Нет, командир, спасибо. Мне хотелось бы еще посмотреть.

— Дело твое.

По мере того как сгущались сумерки, толпа на валу редела. Катон же подался вперед, поместил локоть в промежуток между двумя кольями и, подперев подбородок ладонью, стал рассматривать теснившиеся вокруг флагмана вспомогательные суда. Палубы их были полны народу, на одних везли солдат, на других многочисленную челядь, а на некоторых — богато разодетых вельмож из императорской свиты. Когда триремы, высадившие преторианцев, отчалили, а несколько тяжелых транспортных судов заняли освобожденные ими места, внимание юноши привлекли возвышающиеся над снятыми верхними настилами трюмов странные серые холмы.

— Слоны! — вырвалось у Катона, когда он пригляделся.

Те немногие люди, которые все еще отирались у частокола, разделили его удивление. При всем устрашающем виде этих животных, хорошо подготовленные солдаты давно научились держать их под контролем, поскольку вышедшие из повиновения слоны могли представлять для содержавшей их армии ничуть не меньшую опасность, чем для войск противника. В современной войне этим гигантам практически не находилось достойного применения, и Катон, например, видел их только в загонах позади Большого цирка. Зачем понадобилось тащить слонов в Британию, никто толком не понимал, но уж конечно, их не собирались использовать в борьбе против бриттов. Скорее, подумал юноша, слоны предназначаются для какой-нибудь торжественной церемонии, а то и просто чтобы нагнать на варваров страху.

Пока Катон глазел на баржу со слонами, целая секция ее борта была убрана, палубу соединили с пристанью широким бревенчатым настилом. Потом моряки опустили в трюм прочный пандус, по которому, как и по всему пути до причала, рассыпали смесь земли и соломы. После непривычного, связанного с теснотой и качкой путешествия в трюмах слоны могли прийти в возбуждение, и знакомые запахи предназначались, чтобы их успокоить. Убедившись, что все готово, капитан отдал приказ приступить к разгрузке. Снизу донеслись трубные звуки, а спустя несколько мгновений погонщик вывел первого слона по пандусу на палубу. Следует признать, что даже у Катона, не понаслышке знакомого с этими существами, при виде огромной серой туши с загнутыми громадными бивнями перехватило дыхание, и он напомнил себе, что находится на безопасном удалении от нее. Постукивая слона палкой по загривку, погонщик побудил его ступить на широкий трап. Судно слегка накренилось под тяжестью исполина, слон остановился и поднял хобот, однако погонщик сумел заставить его двинуться дальше, и спустя несколько мгновений живой холм, к великому облегчению команды, сошел на пристань.

Последний слон ступил на берег уже в сумерках, после чего могучих диковинных великанов отвели в особый загон, в стороне от загонов для лошадей или рогатого скота, чтобы не пугать эту более мелкую живность. Пока Катон и прочие зеваки провожали взглядами неспешно, враскачку удалявшихся гигантов, грузовые суда отошли, уступив место у причала пышно разукрашенным военным кораблям, на борту которых, однако, находились вовсе не войска, а императорская свита. По трапам на причал стала спускаться римская знать — патриции в тогах с широкой пурпурной каймой и их жены в драгоценных шелках, с затейливыми прическами. Следом потянулись люди рангом пониже — чиновники, носившие тоги с узкой каймой, и их жены в не столь вычурных, как у аристократов, но тоже дорогих столах. Наконец следом за господами вниз потекли десятки рабов. Каждая группа несла пожитки своих хозяев под присмотром управителя, следившего, чтобы ничто не было повреждено или разбито.

На пристани рабы и слуги собирались вокруг своих господ, в то время как явившиеся невесть откуда писцы уже сновали от одной знатной персоны к другой, сверяясь со своими списками и сопровождая каждого высокопоставленного гостя со всей его челядью к специально для них установленным на территории хранилища шатрам и палаткам. Мало кто из новоприбывших поднимал глаза на таращившихся из-за частокола легионеров, которые молча дивились пышности и богатству римской аристократии, чья столь роскошная жизнь оплачивалась солдатскими потом и кровью.

Юный Катон, бездумно шаривший взглядом по пестрой толпе, заполонившей всю пристань, вдруг в изумлении вздрогнул, а сердце в груди его подпрыгнуло и затрепетало подобно бабочке под ладошкой ребенка. Дыхание юноши замерло, глаза расширились, словно вбирая в себя и длинные, темные, схваченные гребнями волосы, и тонкие дуги бровей, и личико, имевшее очертания стилизованного сердечка. Ярко-желтая стола охватывала стройное тело, подчеркивая изящество его форм. Безошибочно выхватив все это из людской толчеи, Катон просто остолбенел. Юноше хотелось окликнуть возлюбленную, но у него не хватило решимости, а спустя мгновение она уже снова повернулась к своей госпоже, и они продолжили разговор.

Отпрянув от частокола, Катон со всех ног припустил вниз, а потом к главным воротам хранилища. Одна мысль о возможности снова заключить Лавинию в объятия обратила усталость последних недель в ничто.

ГЛАВА 36

— Лавиния! — взывал Катон, проталкиваясь сквозь тесную толпу и не обращая внимания ни на удивленные лица, ни на летевшие ему вслед ругательства.

Его манила к себе то появлявшаяся, то исчезавшая за смыкавшимися спинами желтая стола. Когда она появилась снова, юноша рванулся вперед и в очередной раз возвысил голос:

— Лавиния.

На сей раз девушка услышала свое имя, повернулась в поисках того, кто его произнес, и увидела оптиона, так спешившего к ней, что локтях в двадцати от цели он протиснулся между каким-то сенатором и его женой.

— Катон?

Стоявшая рядом с Лавинией госпожа проследила за взглядом рабыни и, когда увидела молодого человека, которого знала уже лет десять по императорском дворцу, улыбнулась. Имевшая некоторое влияние при дворе Флавия в свое время проявила интерес к робкому мальчику, добилась для него разрешения пользоваться дворцовой библиотекой и, насколько возможно, защищала его от завистливого недоброжелательства других дворцовых рабов. Катон помнил ее доброту и с тех пор был всецело ей предан.

— Это безобразие! — возмущался сенатор. — Как ты смеешь толкать меня, наглый юнец!

Не обращая на него никакого внимания, Катон с распростертыми объятиями устремился к Лавинии, лицо которой радостно засияло. Пролепетав какое-то приветствие, девушка бросилась ему на шею. Спустя мгновение Катон разжал объятия, слегка подался назад и, взяв в ладони ее лицо, восторженно заглянул в бездонные темные глаза. Лавиния залилась звонким, радостным смехом, и юноша рассмеялся вместе с ней.

— Ой, Катон! Я так надеялась увидеть тебя здесь!

— Вот и увидела!

Он подался вперед и поцеловал ее в губы, прежде чем вспомнил, что они находятся не просто на людях, а посреди целой толпы. Смущенно отпрянув, он огляделся по сторонам. Многие уже обратили на них внимание: одни смотрели с удивлением, забавляясь, других, похоже, столь неподобающее поведение возмущало. Давешний сенатор все еще выглядел рассерженным. Катон глянул на него с извиняющейся улыбкой и снова обратил взор к Лавинии.

— Как ты здесь оказалась? Я думал, вы с госпожой на пути в Рим.

— Так и было, — промолвила Флавия, подойдя к парочке. — Мы добрались до Лютеции, когда я получила письмо от Нарцисса с указанием вернуться в Гесориакум и там ожидать императора.

— И вот мы здесь! — радостно заключила Лавиния. Потом взгляд ее упал на серовато-синие пятна, покрывающие его руку, и она воскликнула: — Какой ужас! Что с тобой случилось? Ты в порядке?

— Конечно, в порядке. Это всего лишь ожог.

— Бедняжка, — проворковала Лавиния и поцеловала его в плечо.

— Надеюсь, тебя хорошо лечили? — спросила Флавия внимательно оглядев едва затянувшиеся ожоги. — А то знаю я этих армейских знахарей — коновалы, и только. Я бы им и простуду лечить не доверила.

Катон от подобного внимания пришел в полнейшее смущение и принялся уверять, что все у него хорошо и что лечили его как надо, а если что-то и выглядит скверно, то все это ерунда. Других ран у него нет, в будущем он постарается быть осторожнее, а Макрон… нет, Макрон в этом совершенно не виноват!

— А ты правда по мне соскучился? — тихонько спросила Лавиния, внимательно глядя ему в глаза.

— А правда ли, что рыбы живут в воде? — улыбнулся в ответ Катон.

— Да ну тебя! — Лавиния ущипнула его за грудь. — Мог бы просто сказать «да».

— Ну тогда — да. Скучал. И даже очень.

Катон снова поцеловал девушку, и рука его словно бы невзначай скользнула к ее ягодицам. Лавиния издала смешок.

— Юпитер! Тебе что, совсем не терпится, а?

Катон выразительно закивал.

— Ну что ж… — Лавиния подалась вперед и прошептала ему на ухо: — Вот только устроимся на новом месте и обязательно что-то придумаем.

— Послушайте, — вмешалась Флавия. — Мне очень не хочется прерывать ваши трогательные восторги, но вам не кажется, что для них лучше подошло бы более укромное место?

Шатры, отведенные для особ, состоящих в императорской свите, отличались роскошью убранства, от которой Катон, уже около года живший простой, непритязательной жизнью легионера, уже успел отвыкнуть. Госпожа Флавия, Лавиния и он сам восседали на массивных бронзовых стульях за низеньким столиком, уставленным золотыми блюдами со сластями и лакомствами. Катон сидел подле Лавинии, в то время как ее госпожа расположилась напротив них, там, где отбрасываемый масляными лампами свет рассеивался и тускнел, сходя понемногу на нет.

— Как это красиво.

Катон кивком указал на затейливо изукрашенную посуду, вспомнив о поджидавшей его в палатке щербатой плошке.

— Это все не мое, — промолвила Флавия. — Мой муж не одобряет мишуру и безделки. То, что ты видишь здесь, предоставлено мне Нарциссом, который весьма заботится, чтобы спутники императора не заскучали по дому.

— Все равно это мило, правда? — с улыбкой сказала Катону Лавиния, блеснув безукоризненными белыми зубками, после чего вгрызлась в маленькое, начиненное чем-то рассыпчатым пирожное. Крошки посыпались ей на грудь, потянув за собой взгляд Катона. Правда, в следующий миг юноша покраснел и снова поднял глаза.

— Действительно мило, моя дорогая. — Флавия потянулась и ловко стряхнула крошки со столы своей служанки. — Но это мелочи, которые доставляют удовольствие, когда с главным у тебя все в порядке. Не стоит придавать особенного значения внешнему виду, поскольку суть много важнее. Не так ли, Катон?

— Да, моя госпожа, — кивнул Катон, недоумевая, что бы все это значило. — Суть, разумеется, важнее, но, поскольку суждение о ней зачастую субъективно, не проще ли все же положиться на внешнее впечатление?

— Думай как хочешь. — Флавия пожала плечами, показывая, что его софистика и риторика ее нисколько не убеждают. — Но жизнь суровый учитель и может преподать урок тому, кто упорствует в своих заблуждениях.

Катон кивнул. Сам он вовсе не считал себя заблуждающимся, но затевать спор и портить впечатление от столь счастливой нежданной встречи вовсе не собирался.

— Можно мне еще вина, моя госпожа?

Флавия жестом указала на его чашу, и из теней в глубине шатра выступила рабыня с кувшином. Катон протянул чашу, и рабыня, наполнив ее, отступила назад, все так же неприметно и молча.

— Я бы не стала на твоем месте пить слишком много, — с игривым смешком заметила Лавиния и легонько ткнула Катона под ребра.

— За тебя, моя госпожа. — Катон поднял чашу. — За тебя и твоего мужа.

Флавия поблагодарила изящным кивком и откинулась назад, не сводя взгляда с юноши.

— Надеюсь, кампания у легата проходит успешно?

Катон ответил не сразу. К настоящему моменту, если судить по конечным результатам, кампанию следовало считать успешной, однако он слишком хорошо помнил, чего стоил этот успех простым легионерам, а потому был далек от ликования. Несомненно, историки будущего опишут завоевание острова как цепь побед, и будут по-своему правы, но вряд ли кто-нибудь из них сможет рассказать о той крови, грязи, вони, боли, телесном изнеможении и духовном опустошении, которыми эти победы оплачивались. Перед его мысленным взором промелькнул образ увязшего в грязи, кромсаемого варварскими мечами Пиракса, жуткая гибель которого, разумеется, не будет упомянута ни в одном из объемных трудов.

— Да, моя госпожа, — взвешенно ответил он, — легат заслужил свою долю славы. Второй проявил себя вполне достойно.

— Может быть. Но, боюсь, плебсу нужен героизм, а не компетентность.

Катон с горечью улыбнулся. Его новоприобретенный статус римского гражданина с юридической точки зрения делал его как раз одним из тех плебеев, о которых Флавия отзывалась с таким презрением. Хотя следовало признать, что у нее были на то основания.

— Второй превосходно проявил себя во всех сражениях, которые провела армия. А ведь бриттам кто-то основательно помогал.

— Вот как?

— Да, моя госпожа. Мы частенько сталкивались с дикарями, вооруженными римскими мечами и римскими же свинцовыми ядрами для пращей.

— Может, они подбирали их на поле боя?

— Очень сомнительно, моя госпожа. До сих пор после каждой битвы поле боя оставалось за нами, так что они мало чем могли поживиться. Похоже, их кто-то снабжает.

— Кто-то? Кого ты имеешь в виду?

— Откуда мне знать, моя госпожа? Насколько мне известно, легат расследует этот вопрос и собирается доложить о проблеме командующему.

— Понятно. — Флавия задумчиво кивнула, смяла пальцами ткань своего одеяния и, не поднимая глаз, продолжила: — Все это интересно, но, как мне кажется, есть вопросы, которые вам хотелось бы обсудить без свидетелей. Вечер нынче дивный, как раз для прогулки. Долгой прогулки, как мне думается.

Крепко сжав руку юноши, Лавиния встала и потянула его за собой. Катон поднялся и поклонился Флавии.

— Рад был опять увидеть тебя, госпожа.

— Взаимно, Катон.

Лавиния повела юношу к выходу, но перед тем, как они исчезли в ночи, Флавия промолвила им вдогонку:

— Наслаждайтесь друг другом… пока это возможно.

ГЛАВА 37

Близился рассвет, поднимавшийся с пролива молочно-серый туман окутывал ворота хранилища, как липкое облако, подсвечиваемое расплывчатыми пятнами факелов, размещенных на помосте для караульных. Выстроившиеся по подразделениям люди переминались с ноги на ногу, тихо переговаривались и порой покашливали, ибо здешняя сырость была для многих непривычна. Впереди их ждал долгий дневной переход, а на завтрак им досталась наскоро подогретая овсянка, не отличавшаяся от комьев глины ни структурно, ни вкусом.

Молодые солдаты с опаской думали о том, как их встретят в новом легионе, ибо пройдет время, прежде чем старожилы станут держать их за своих.

Ветераны, надеявшиеся, что им удастся дотянуть до отставки с полной выслугой в каком-нибудь мирном гарнизоне, сокрушались, что в конце карьеры их снова втягивают в нешуточную заваруху. Многие из них уже не имели той силы, ловкости и быстроты, что в молодости, а это значительно увеличивало шансы погибнуть, так и не дождавшись желанного увольнения. Естественно, подобная перспектива не радовала их ничуть.

Ну а совсем зеленые новобранцы, только что из учебки, пока боялись своих командиров больше, чем противника. Они выделялись новехонькой сверкающей пластинчатой броней, стоимость которой им предстояло годами погашать из своего скудного жалованья, и яркими, еще не успевшими вылинять, красными туниками. Рукояти их мечей еще не сделались гладкими от частого употребления, а самим им не терпелось поскорее пообтереться и стать похожими на непринужденных, уверенных в себе ветеранов.

— Все на месте? — спросил Макрон, подойдя к Катону, застегивавшему ремешок шлема.

— Так точно, командир.

— Тогда выступаем.

Центурион повернулся к длинному строю и скомандовал:

— В колонну по четыре, становись!

Шеренги легионеров быстро перестроились в походный порядок.

— Колонна, смирно! Шагом марш!

Даже самый зеленый новобранец из пополнения прошел первичное строевое обучение, так что колонна двинулась с места без сбоев, равномерным походным шагом. Влажный воздух слегка приглушал топот сапог, тревоживших меловые пласты. Катон, стоя рядом с Макроном, ожидал, когда пройдет авангард, чтобы занять свое место во главе основного отряда. Когда они вышли из ворот, юноша обернулся и все шарил взглядом по темным очертаниям частокола, пока не увидел Лавинию. Он вскинул руку, чтобы она могла его заметить, и сердце его восторженно подскочило, когда девушка подняла руку в ответ.

— Я так понимаю, что толком поспать тебе не пришлось?

— Так точно, командир. — Катон вернул голову в нормальное положение. — Совсем не пришлось.

— Молодец, парень!

Со стороны Макрона это была вроде бы подначка, но на сей раз прямота центуриона юношу не обидела.

— И небось, чувствуешь себя превосходно. Я и сам, ежели скорехонько перепихнусь с кем-нибудь на сеновале, ощущаю себя свежим, как маргаритка.

— У нас это было не скорехонько, командир. — Катон не удержался и зевнул.

— Понятно. Что же, смотри не засни на ходу, не свались. А то, если навернешься в канаву, я там тебя и оставлю на милость бриттов.

Маршрут, по которому центурия возвращалась к месту расположения своего легиона, был тем же самым, по которому всего несколько недель назад наступала вся римская армия. Правда, римляне не теряли времени зря, и дорога преобразилась. Кусты и деревья по обе стороны от нее на значительное расстояние вырубили, исключив возможность внезапного нападения, а каждый узловой пункт (холм, брод или перекресток) теперь находился под защитой небольшой цитадели с гарнизоном из состава вспомогательных сил. Колонна пополнения нагнала тяжело груженные подводы обоза, везшие к прифронтовому лагерю снаряжение и провиант. В противоположном направлении тарахтели пустые повозки, возвращавшиеся с передовой и направлявшиеся в хранилище, чтобы загрузиться для следующей ездки. Снабжение войск, являвшееся неотъемлемой частью работы прославленной римской военной машины, осуществлялось с непреклонной дотошностью, и не приходилось сомневаться в том, что к походу на Камулодунум легионы приступят, будучи хорошо накормленными и обеспеченными всем необходимым.

Тем более что, когда они выйдут на марш, их возглавит сам император, сопровождаемый отборными преторианскими когортами и устрашающими боевыми слонами, которых погонят на неприятеля, заставляя протаптывать в его рядах кровавые полосы. Право же, Катон едва не жалел туземцев. Правда, память об ужасах последних сражений мешала юноше проникнуться к ним искренней жалостью, к тому же сейчас ему больше всего хотелось, чтобы эта кампания завершилась как можно скорее. Для чего нужен решающий, сокрушающий все и вся удар, который раз и навсегда отобьет у бриттов охоту противиться неизбежному. Только разбив Каратака и его войско наголову, можно убедить другие племена в том, что дальнейшее сопротивление не имеет смысла. Разумеется, он совершенно не сомневался, что рано или поздно весь остров станет провинцией Рима. Пусть это произойдет не сейчас, не во время императорского визита, но, сколько бы ни потребовалось для этого легионов, слонов и чего угодно, бритты все равно будут поставлены на колени. А уж когда это случится, он, Катон, непременно найдет способ снова увидеть Лавинию, чтобы более никогда с ней не расставаться.

Каждый вечер, уже в сумерках, Макрон останавливал свою колонну и располагал людей на ночь во временных лагерях, находившихся под защитой придорожных фортов. Подъем играли еще до рассвета, и задолго до того, как лик солнца выглядывал из-за горизонта, колонна уже выступала в путь. С одной стороны, ускоренный темп движения являлся своего рода проверкой выносливости новых сослуживцев, с другой же — объяснялся желанием поскорее вернуться к своим. Центуриона радовало, что ни один человек из тех, что были отобраны им для шестой центурии, не сбил ног, не отбился от строя и не присоединился к тащившимся сзади бойцам, которым в своем подавляющем большинстве предстояло пополнить соседние легионы. Из ребят же, приписанных ко Второму, заданный темп не сумели выдержать лишь единицы. Такое пополнение, несомненно, устроит Веспасиана, ибо отборные, ладные и крепкие новички, конечно же, не только не посрамят, но и приумножат добрую славу Второго. А раз так, то и Макрон не останется без награды. Легат не забывает добросовестной службы, это центурион знал по опыту.

Казалось странным спокойно и без опаски двигаться по дороге, где совсем недавно приходилось прокладывать себе путь мечом, теряя товарищей. Вот та просека, где Второй легион, попавший в устроенную Тогодумном засаду, наверное, полег бы полностью, когда бы не поспевшая вовремя помощь от Четырнадцатого легиона. Макрон узнал даже маячивший на холме дуб, под которым он в поединке собственноручно сразил варварского вождя.

На следующий день они по наплавному мосту перешли через Мидуэй — в том самом месте, где несколько недель назад вражеские стрелы и ядра косили легионеров, чья кровь окрашивала в красный цвет воды медленно движущегося речного потока. Потом дорога свернула на север, перевалила через невысокий кряж, а затем через заросли и болото пошла под уклон к реке Тамесис. На ее южном берегу, под защитой возведенной там цитадели, Макрон и его люди дождались транспортных судов, которые переправили их к основным силам римлян. Мост был почти завершен, и строители торопились, чтобы вовремя ввести его в строй. Ибо именно по нему, сопровождаемый орлами всех легионов, должен был двинуться в победоносный поход на вражескую столицу сам император.

После того как пополнение после некоторого ожидания переправили на тот берег Тамесиса, Макрон отпустил бойцов своей центурии, а остальных повел к штабу Второго легиона и выстроил на плацу. Затем он зашел в канцелярский шатер и вручил писцу список новоприбывших, предварительно вычеркнув из него всех, кого уже зачислил в свою центурию.

— Похоже, центурион, что ты выбрал для нас самых лучших парней.

Макрон обернулся и, увидев своего легата, мгновенно вытянулся по стойке «смирно».

— Так точно, командир. Самых лучших.

— Молодец. — Веспасиан надел шлем с ярко-красным гребнем. — Сейчас я им представлюсь по всей форме.

Катон тем временем отнес свою поклажу в палатку и решил использовать свободное время, чтобы найти Ниса и попытаться растопить лед между ним и собой. По своей молодости, он еще очень остро реагировал на чью-либо неприязнь, стремился хорошо выглядеть в глазах чуть ли не всех окружающих, а потому (и в любом случае) хотел выяснить, почему дружелюбие карфагенянина вдруг перешло в холодную отчужденность.

Однако Ниса не было ни в полевом лазарете, ни в его палатке, ни на пристани. В конце концов Катон вернулся в больничный шатер и спросил одного из санитаров, где можно найти лекаря Ниса.

— Ниса? — Санитар поднял брови.

Катон кивнул, и в глазах служителя лазарета промелькнуло узнавание.

— Так ты его приятель, верно? Я удивлен, что ты не знаешь.

— Не знаю? — Катона как холодом окатило. — Меня не было в лагере. А что случилось?

— Нис пропал.

— Пропал?

— Исчез. Два дня тому назад. Вышел из лагеря порыбачить и так и не вернулся.

— А кто последним его видел?

— Не знаю. — Санитар пожал плечами. — Вроде бы там, у реки, у него была назначена встреча, но она не состоялась. Так нам сообщили.

— А с кем он должен был встретиться?

— С одним трибуном. Из знатных.

Катон сразу понял, о ком идет речь, и кивнул.

ГЛАВА 38

Когда Веспасиан добрался до последнего из укрепленных аванпостов, окружавших кольцом главный лагерь, солнце стояло в зените. Он не предупредил гарнизоны фортов об инспекции, желая провести проверку истинного уровня их боевой готовности, а не любоваться всей той показухой, которую обычно устраивают гарнизонные командиры, чтобы пустить пыль в глаза большому начальству. К удовлетворению легата, по приближении к каждому укреплению его окликали, а внутрь допускали только тогда, когда он называл верный пароль. Состояние фортов было вполне удовлетворительным, их обитатели бдительно несли службу. Караульные стояли где надо, оружие пехотинцев находилось в непосредственной от них близости, а метательные машины были снабжены достаточным количеством снарядов.

Последний форт не явился исключением, но когда Веспасиан в сопровождении конного эскорта проехал в ворота, перед ним оказалась шеренга легионеров, перекрывавшая въезд. Как только замыкающий всадник сопровождения присоединился к товарищам, оптион отдал приказ закрыть ворота.

— Что это, Катон? — Веспасиан, спешившись, указал рукой на легионеров. — Почетный караул?

— Мера предосторожности, командир. — Катон отсалютовал легату. — В любом оборонительном сооружении ворота — самое слабое место.

— Архимед?

— Так точно, командир. Из его труда по тактике обороны.

— Что ж, он прав, и ты молодец, что помнишь заветы мудрецов прошлого. Сколько у тебя людей?

— Сорок человек, командир. А еще сорок, другая половина центурии, находится с центурионом Макроном на следующем посту.

— Значит, ваше подразделение снова укомплектовано полностью, причем отборными бойцами. Отныне я вправе ожидать от шестой центурии четвертой когорты безупречного несения службы. Позаботься о том, чтобы я не был разочарован.

— Да, командир.

— А сейчас давай-ка посмотрим, как у вас тут дела.

В сопровождении волнующегося оптиона Веспасиан начал обход. Палатки были тщательно осмотрены и снаружи, и изнутри. Нет ли протечек, хорошо ли натянуты веревки, в порядке ли постельные принадлежности. Не побрезговал легат и отхожим местом, проверив, не переполнено ли оно и не пора ли копать новый нужник. Затем Веспасиан поднялся на земляной вал и двинулся по настилу вдоль частокола. У платформы с метательной машиной он задержался, внимательно проверил состояние механизмов и одобрительно кивнул, учуяв запах льняного масла: на смазку механики не поскупились. Легат собственноручно проверял работу подъемного устройства, когда со сторожевой башни донесся крик:

— Вижу врага!

Легат и оптион подняли глаза к четко выделявшемуся высоко над ними силуэту часового.

— Направление? Расстояние? Численность? — выкрикнул Катон.

— Враг приближается с запада, командир. Находится в паре миль от нас. Верховые, человек пятнадцать.

— Наверх!

Веспасиан стал торопливо подниматься по грубой деревянной лестнице на сторожевую вышку, потом пролез через отверстие в башню и выбрался на помост. Миг, и Катон встал с ним рядом.

— Они там, командир.

Часовой указал острием копья на дальний холм, и Веспасиан, прищурившись, рассмотрел крохотные фигурки мчавшихся во весь опор всадников. За крупами их коней вилась пыль. Местность перед фортом в основном была открытой, однако с разбросанными по ней небольшими дубравами, где вполне мог укрыться подобный отряд. Только вот всадники таиться не собирались, они скакали прямо к форту.

— Вряд ли они спятили и собрались атаковать форт верхом, — пробормотал вполголоса Веспасиан.

— И тем не менее, командир, я думаю, нам надо поднять людей, — заметил Катон.

— Хорошо. Действуй.

Катон рявкнул что-то, и бойцы его полуцентурии, похватав оружие, заняли свои места на стене. Легат тем временем продолжал следить за конным отрядом. Впрочем, по приближении всадников стало ясно, что единства в них нет. Трое скакавших впереди, судя по тому, как часто они оглядывались через плечо, удирали, остальные их преследовали, издавая при этом столь пронзительные крики, что они хоть и слабо, но уже были слышны.

— Зарядить машину! — крикнул, наклонившись вниз, Катон.

Механики взялись за ворот, послышался скрип колес и канатов, перекрываемый возбужденным гомоном наблюдавших за погоней солдат. Настроение легионеров было понятным, но их поведение не отвечало уставу, и Веспасиан поднял бровь. Катон снова перегнулся через поручень.

— Тихо там! Следующий, кто откроет рот, получит взыскание!

Всадники уже находились где-то в четверти мили от укрепления. Веспасиан разглядел пурпурные плащи и длинные волосы трех преследуемых, развевающиеся на ветру. Расстояние между ними и погоней сократилось до нескольких десятков локтей, и преследователи, предвкушая расправу, торжествующе улюлюкали, размахивая длинными кавалерийскими копьями с очень узкими остриями. Неожиданно человек, скакавший впереди, поднял голову и отчаянно замахал рукой защитникам форта. Веспасиан встрепенулся:

— Это Админий! Открой ворота, оптион! Да живей!

Бойцы охранного отделения сняли засов и потянули на себя створки ворот. Расчету метательной машины Катон приказал приготовиться к выстрелу.

— Цельтесь в преследователей. Стреляйте, как только будете уверены, что не заденете беглецов!

Когда преследователей и преследуемых разделяло всего около тридцати локтей, Админий и его телохранители, уже увидев, что ворота открыты, одновременно резко бросили коней в сторону, уходя с траектории возможного выстрела. Он последовал незамедлительно. Легионер потянул за рычаг, послышался громкий щелчок, и тяжеленная металлическая стрела, угодив скакавшему впереди бритту в горло, пробила его насквозь и вонзилась в косматый лоб лошади, мчавшейся следом. И всадник, и конь упали прямо под копыта остальных лошадей. Погоня сбилась с темпа, верховые перемешались, и это позволило беглецам выиграть драгоценные мгновения. Завидев открытые ворота, вожак бриттов понял, что живым уже никого не возьмешь, и метнул вдогонку Админию копье. Темное древко прочертило воздух, и узкое острие вонзилось Админию в бок. Тот повалился на шею своего коня, и все трое преследуемых влетели в спасительные ворота. В тот же миг легионеры Катона перекрыли проход, сомкнув щиты и выставив копья. Преследователи осадили коней и, держась на расстоянии, принялись осыпать римлян проклятиями. Их раскрашенные физиономии искажала ярость.

— Копья к бою! — скомандовал Катон со сторожевой башни. — Бросай!

Отделение выполнило приказ, что мгновенно добавило к уже валявшимся на земле варварам еще двоих и парочку лошадей. Остальные развернулись и, пригибаясь к конским гривам, чтобы не стать легкой мишенью, галопом понеслись прочь.

Легат, а за ним и Катон сбежали по лестнице вниз и подбежали к Админию, который, свалившись с лошади, лежал на спине, тяжело дыша и смежив веки от боли. С той стороны, куда вошло вражеское копье, туника насквозь пропиталась кровью.

— Он ранен!

Веспасиан повернулся к своей конной страже с приказом немедленно скакать в главный лагерь и срочно доставить оттуда хирурга. Услышав голос легата, Админий открыл глаза и попытался приподняться на локте.

— Не напрягайся. Лежи спокойно. Я послал за лекарем. — Веспасиан опустился возле Админия на колени. — Вижу, на сей раз твои переговоры с вождями были не слишком успешными.

Админий, лицо которого побелело от потери крови, все-таки приподнялся и вцепился в застежку на плаще легата. Катон рванулся было к нему, но он отмахнулся.

— М-мне нужно что-то тебе сказать, — с трудом выдавил из себя Админий. — Предупредить.

— Предупредить?

— Заговор. Они хотят убить вашего императора.

— Что?

— Подробностей я не знаю… Слышал только один разговор на последней встрече вождей.

— Что ты слышал? Скажи мне.

— Я присутствовал там… тайно, потому что на встречу явился и Каратак, пытавшийся как всегда подбить вождей выступить вместе с ним против Рима. Один из его советников… пьяный… начал хвастаться, что захватчики скоро покинут остров… что, как только император будет убит, среди римлян вспыхнет усобица. Этот человек сказал мне еще, что удар нанесет бритт… но всю необходимую помощь ему окажет римлянин.

— Римлянин? — Веспасиан не смог скрыть потрясения. — А этот советник Каратака называл какие-нибудь имена?

Админий покачал головой.

— Он бы спьяну назвал, да не успел. Его призвал к себе Каратак.

— А Каратак знает, что его человек проболтался?

Админий пожал плечами:

— Не знаю.

— Эти люди, гнавшиеся за тобой… может быть, их потому и послали в погоню?

— Нет. Мы наткнулись на них. Они не следовали за нами.

— Понятно.

Веспасиан помолчал и повернулся к Катону.

— Все слышал?

— Так точно, командир.

— Так вот, ты ничего не слышал! Ни о чем, сказанном Админием, ты не обмолвишься ни словом. Ни единым словом, пока я лично не дам тебе разрешения. Никому. Понял?

Вечером, по возвращении в главный лагерь, Веспасиан отпустил эскорт и отправился прямиком к командующему. Насупленные брови шагавшего вдоль рядов палаток легата свидетельствовали о его нешуточной обеспокоенности. Разумеется, все, что слышал Админий от советника Каратака, могло оказаться не более чем пустой болтовней пьяного варвара, решившего показать случайному собеседнику, какой он большой, посвященный во многое человек. Однако, особенно учитывая тот факт, что в руках дикарей каким-то образом оказалось огромное количество римского оружия, пренебречь этим сообщением было нельзя. Все это в совокупности наводило на мысль о реальном и серьезном заговоре. Возможно ли, чтобы «освободители» уже раскинули свои тайные сети даже в дикой Британии? Если так, они и впрямь представляют собой силу, с которой нельзя не считаться. А если информация Админия имеет под собой почву, значит, в армии завелся предатель.

Первым делом Веспасиан, естественно, подумал о Вителлии. Ради своей корысти этот человек предал бы всех и вся, но вот в какой мере он готов рискнуть собственной жизнью? Веспасиан не настолько хорошо знал трибуна, чтобы ответить с уверенностью на этот вопрос. Неужели Вителлий настолько самонадеян и неосторожен, что может ради своих непомерных амбиций пренебречь осторожностью и благоразумием? Что-то не верится.

Да и вообще, почему изменника, намеревающегося подготовить убийство монарха, нужно непременно искать среди военных. Мало ли всякой гражданской шушеры, вечно таскающейся за армией. Тут тебе и работорговцы, скупающие по дешевке пленных, и виноторговцы, сбывающие свой товар солдатам, и земельные спекулянты, составляющие карты лучших сельскохозяйственных угодий, чтобы приобрести их по дешевке, как только императорская казна объявит распродажу, и прочий лагерный сброд, которого сейчас, когда победоносная армия остановилась у реки Тамесис, толчется вокруг просто хренова туча. А возможно, предатель кроется в свите самого императора. Это логично, ведь, чтобы подготовить такое убийство, нужно занимать высокое положение и иметь доступ ко двору…

Стоило Веспасиану подумать об этом, как сердце его упало. Внезапно он почувствовал себя очень усталым и совершенно подавленным. В императорской свите состояла и Флавия.

Все его ужасные страхи и подозрения относительно женщины, которую ему так хотелось безгранично и беззаботно любить, всколыхнулись с новой мучительной силой. Как она могла? Как могла она пойти на такой риск? Поставить под удар не только себя, но и их сына Тита? Как могла она, жена и мать, подвергнуть своих близких такой опасности?

Но, попытался убедить он себя, почему именно Флавия? Почему она, мало ли у Клавдия недоброжелателей? Убийство вполне может готовить кто-то другой. Скорее всего, она тут ни при чем!

Впрочем, какова бы ни была правда, но если заговор с целью убить императора действительно существует, об этом необходимо срочно известить командующего Плавта.

Независимо от риска для Флавии.

ГЛАВА 39

Веспасиан прибыл к штабному шатру как раз в тот момент, когда оттуда вышел командующий. Он был в полном парадном облачении, и его золоченый шлем и нагрудник ярко сверкали в лучах послеполуденного солнца. Собравшиеся вокруг него старшие командиры выглядели не менее впечатляюще. К командующему и сопровождающим его лицам уже подводили великолепных, ухоженных лошадей.

— А! Вот и ты, Веспасиан. Я полагаю, день прошел хорошо?

— Командир, мне нужно сообщить тебе кое-что с глазу на глаз.

— С глазу на глаз? — Плавт досадливо поморщился. — Тогда с этим придется подождать.

— Невозможно, командир. То, что я хочу сказать, ты должен узнать прямо сейчас, не откладывая.

— Послушай, чего я никак не могу отложить, так это встречу императора. Он со своим сопровождением уже находится за холмами на той стороне реки. Скоро он вступит в южный лагерь, и мы должны встретить его подобающим образом. Так что ступай к себе, надевай парадное облачение и догоняй нас.

— Командир…

— Веспасиан, приказ ясен? Будь добр, выполняй!

К шатру подвели лошадей, и Авл Плавт, не оглядываясь больше на Веспасиана, вскочил на лоснящуюся черную кобылу и, натянув поводья, взял с места в легкий галоп, направив животное к только что завершенному мосту. Штабисты вскочили на коней, чтобы не отстать от командующего. Веспасиан, прикрыв ладонью рот от поднятой копытами пыли, проводил кавалькаду взглядом, раздраженно хлопнул себя по бедру и зашагал в расположение своего легиона.

Клавдий и сопровождающие его войска прибыли бы в лагерь на южном берегу Тамесиса как раз перед сумерками, если бы не Нарцисс. По его распоряжению колонна остановилась на подступах к последней гряде холмов, в то время как вольноотпущенник в закрытом портшезе отправился в лагерь, чтобы подготовить все для такой торжественной церемонии, план каковой был известен только ему. Когда великолепно отделанные носилки остановились перед блистательными шеренгами сгоравших от нетерпения командиров высшего эшелона, все полагали, что сейчас увидят самого императора. Носильщики с выверенной аккуратностью опустили портшез на землю, подскочившие слуги отдернули расшитые золотом шелковые занавески. Закачались плюмажи шлемов, люди вытягивали шеи, чтобы не упустить момент появления Клавдия.

В следующее мгновение по рядам прокатился вздох разочарования. Вместо императора из портшеза выбрался Нарцисс. Он огляделся по сторонам и кивнул командующему:

— Привет, Плавт! Славный, славный у тебя здесь лагерь. — Нарцисс помолчал, глядя на пурпурные плащи и сверкающие доспехи. — Весьма тронут. Я, разумеется, благодарен за столь теплый прием, но, право же, не стоило так беспокоиться.

Авл Плавт стиснул зубы в попытке совладать с приступом бешенства, а вольноотпущенник с широчайшей улыбкой пожал ему руку.

— Ну что ж, если официальная часть закончилась, нам пора приступить к делу и подготовиться к встрече императора. Распорядись, чтобы твои штабные помогли мне с организацией. Остальные могут идти и заняться… заняться всем тем, чем занимаются офицеры в промежутках между сражениями.

Пока командиры в досаде и раздражении расходились, Нарцисс уже начал распоряжаться, и вскоре множество людей засновало по лагерю, добывая все необходимое для достижения того эффекта, к какому стремился доверенный секретарь императора.

Веспасиан, принявший ванну, надушенный и облаченный в парадный наряд, умудрился присоединиться к командирам, вновь собравшимся возле штаба, как раз к началу торжественной церемонии.

Уже после того, как последние лучи заходящего солнца были поглощены мраком наступающей ночи, хриплый рев труб у главных ворот возвестил о прибытии Клавдия.

По обе стороны пути от ворот к вымощенной деревом главной площади лагеря стояли легионеры, высоко державшие пылающие факелы. В оранжево-золотых отблесках пламени в лагерь, печатая шаг, вошла первая преторианская когорта. Столичные гвардейцы в своих безукоризненных белых одеяниях выглядели просто прекрасно, но у солдат строевых частей, которым пришлось пробиваться к реке Тамесис с боями, вид этих щеголей вызывал затаенное раздражение. Когорта за когортой сопровождавшие императора войска выходили на плац перед подиумом и выстраивались ровными рядами. Потом снова грянули трубы, но на сей раз их медный зов сопровождался и другими трубными звуками, едва ли знакомыми многим римлянам и уж точно не знакомыми никому из бриттов.

На дороге между мерцающими факелами, тяжело ступая, появились огромные слоны, причем на первом из них ехал сам Клавдий.

— Виват император! — грянул громовой клич легионов. — Виват император!

Солдаты отдавали традиционную дань уважения верховному главнокомандующему всеми войсками империи.

Клавдий восседал позади погонщика на специально изготовленном и хитроумно прикрепленном к спине серого великана троне. Серебряный нагрудник императора был инкрустирован рубинами и изумрудами, вспыхивавшими в свете факелов, как красные и зеленые глаза фантастических тварей, с его плеч ниспадал струящийся плащ царственного пурпурного цвета. На челе Клавдия красовался золотой венец, словно мерцающий сам по себе, а не в отблесках пламени.

При всей величественности этого зрелища, главному участнику представления не помешало бы отрепетировать свой выход. Со стороны казалось, будто слон ступает плавно и равномерно, однако животное было настолько огромно, что находящегося на его спине императора весьма сильно качало.

С непривычки Клавдия может даже слегка мутило, а чтобы венец не сползал с головы, ему приходилось то и дело придерживать его руками. Во всех прочих отношениях, как рассудил Веспасиан, Клавдий выглядел вполне прилично.

Погонщик слонов остановил гиганта, который влек на себе императора, и, понуждая его выкриками и ударами, заставил опуститься пониже. Хорошо обученный слон подогнул передние колени, император, все еще бесстрастно махавший приветствовавшим его войскам, чуть было не слетел со своего кресла и сохранил равновесие (а с ним и достоинство), лишь резко откинувшись назад и схватившись за подлокотники. Клавдий-то усидел, однако венец свалился-таки с его головы на спину слона и, скользнув по серому боку, упал бы на землю, не подхвати его на лету одной рукой вовремя подскочивший Нарцисс. Потом слон опустил и заднюю часть своего весьма грузного тела, а император потянул за скрытый рычаг, в результате чего одна из боковин трона, опустившись, преобразовалась в лестницу, позволившую ему сойти на землю.

— О, какая хитрая механика! — восхищенно воскликнул стоявший рядом с Веспасианом Вителлий.

Император спустился со слоновьей спины, водрузил на место подсунутый ему Нарциссом венец и, прихрамывая, направился навстречу командующему своей армией.

— Мой дорогой Авл Плавт. Я в-с-сем сердцем рад видеть тебя снова!

— Это удовольствие и честь для меня, Цезарь, — изрек Плавт и склонил голову.

— Т-т-ты очень любезен.

— Надеюсь, путешествие было приятным.

— Нет. Н-не совсем. Слегка ш-штормило, после того как мы покинули Остию, и дороги в Галлии требуют ремонта. Но зато как меня принимали! Знаешь, Плавт, уже здесь, в Британии, гарнизон каждого укрепления, мимо которого мы проезжали по пути из Рутупия, приветствовал меня как своего императора! Искренне, с радостью! Что скажешь, а?

Глаза императора горделиво блеснули, но воодушевление пробудило издавна донимавший его нервный тик. Голова дернулась, и венец чуть было не свалился снова. Правда, на сей раз он удержался, но съехал и навис над левым глазом, так что стоявшему позади Клавдия Нарциссу пришлось придержать свою руку, инстинктивно дернувшуюся устранить этот непорядок. Неожиданно Клавдий обернулся к нему:

— Нарцисс!

— Цезарь?

— Сколько раз они восклицали «виват император»?

— Восемнадцать раз, Цезарь, если считать с сегодняшними приветствиями.

— В-вот! Каково это, а? Так не славили ни Августа, ни Тиберия!

Нарцисс склонил голову и скромно улыбнулся.

— Тебя славят по заслугам, Цезарь, — почтительно сказал Плавт и, отступив в сторону, сделал широкий жест в сторону старших командиров.

— Позволь, Цезарь, представить тебе моих легатов и трибунов.

— Что ты сказал?

Клавдий подался вперед и напрягся. Приветственные возгласы солдат не смолкали, а потому вести разговор, сохраняя предписанную протоколом дистанцию между императором и главой вторгшихся в Британию войск, было непросто. Другое дело вольноотпущенник: официально он находился на несравненно более низкой ступени социальной лестницы, чем любой из армейских командиров, столь низкой, что в его отношении ни в каких уложениях ничего прописано не было. Поэтому Клавдий бесцеремонно подманил Нарцисса к себе и прокричал ему в ухо:

— Послушай, все это очень м-мило с их стороны, н-н-но, может, ты велишь кому-нибудь сказать им, чтобы они заткнулись. Н-ничего не слышу.

— Будет сделано, Цезарь!

Нарцисс поклонился, попятился и, сделав знак стоявшим рядом старшим центурионам преторианской гвардии, властно показал на землю растопыренной пятерней. К изумлению Веспасиана, все офицеры тотчас пришли в движение, повинуясь немому приказу. Нарцисс был с Клавдием на такой короткой ноге, что свободнорожденные римские граждане, командиры привилегированного подразделения, беспрекословно подчинились ему. Они, размахивая руками, устремились к рядам солдат, и крики стали быстро стихать.

— А! Так гораздо л-лучше! Итак, ты что-то с-сказал, Плавт?

— О моих командирах, Цезарь. Я хотел бы представить их тебе.

— Конечно! Очень х-хорошая мысль!

Император прошел вдоль линии легатов и трибунов, представлявших каждый из легионов, повторяя набор заготовленных фраз.

— Хорошо провели кампанию? Жаль, что я не п-присоединился к вам раньше. Может быть, в с-следующий раз, а?

— Выиграли н-несколько славных с-сражений, я слышал. Полагаю, вы д-дали им понять, каковы римляне в деле?

— Надеюсь, вы оставили в живых достаточно в-варваров для приличного боя! Мне нужно н-наверстать упущенное.

Прихрамывая, он отошел от последнего трибуна Девятого легиона и остановился перед легатом Второго.

— Хорошо про… Ба, да это Флавий Веспасиан. Как дела?

— Все в порядке, Цезарь.

— Что ж, это приятно. Очень п-приятно. Слышал превосходные отзывы о твоем брате. Ты должен гордиться им.

— Да, Цезарь, — холодно ответил Веспасиан.

— И все же продолжай х-хорошо служить, и, может быть, в один прекрасный день ты сам получишь право к-командовать собственным легионом.

— Цезарь. — Нарцисс плавно выдвинулся вперед. — Вторым легионом командует как раз этот Флавий.

— Тогда кто же тот, другой?

— Флавий Сабин. Прикреплен к штабу.

Свет понимания смутно забрезжил на физиономии императора.

— Ага! Значит это тот, у которого ж-жена. Как ее зовут?

— Флавия, Цезарь, — ответил Веспасиан.

— Верно! Так ее и зовут. У нее потрясающая маленькая рабыня, верно? Я не против как-нибудь к ней приглядеться получше. К рабыне, разумеется, — поспешно пояснил Клавдий, в то время как Веспасиан пытался взять себя в руки, ибо начинал медленно закипать. — Но твоя Флавия тоже о-очень даже симпатичная особа. Только немного своевольная, а, Нарцисс?

Император подмигнул своему вольноотпущеннику, но тут его снова одолел тик. Лицо Клавдия передернулось. Нарцисс слегка покраснел и обратился к Плавту:

— Представь следующего, пожалуйста.

— Вителлий, старший трибун Второго легиона, Цезарь.

— Вителлий, мой мальчик, у тебя все хорошо? — спросил Клавдий.

— Как всегда, Цезарь, — с самодовольной улыбкой ответил Вителлий.

— Твой отец передает тебе п-привет и надеется… и надеется… — Лицо Клавдия сморщилось от напряжения, прежде чем ему удалось поймать мысль. — А, вспомнил! Надеется, что ты составишь славу вашей фамилии. Точно, так он и сказал! Ты как, будешь сегодня на пиру?

— Прости, Цезарь, но обременительные служебные обязанности, возложенные на меня моим легатом, требуют, чтобы я рано лег.

Клавдий рассмеялся:

— З-значит, сегодня тебе не повезло. С-служба есть служба. С-старайся, юный Вителлий, и ты д-далеко пойдешь.

— Сделаю для того все возможное, Цезарь.

Клавдий продолжил движение вдоль офицерского строя, и Вителлий рискнул быстро подмигнуть легату. Завершив наконец обход, император согласно церемониалу отсалютовал орлам легионов и произвел требуемое возлияние возле армейского алтаря, после чего Нарцисс провел его в роскошные покои, возведенные для него на плацу. Как только Клавдий скрылся из виду, генерал Плавт отпустил офицеров, после чего погонщики увели слонов, а преторианцев разместили в заранее подготовленных палатках возле самого плаца, как можно ближе к царствующей особе, жизнь которой они поклялись защищать ценой собственных жизней.

Веспасиан поспешил к своему командующему с твердым намерением на сей раз во что бы то ни стало предупредить его об опасности. Плавт бросил на него усталый взгляд, поджал губы, но, видимо осознав, что от легата все равно не отделаться, сказал:

— Даже с женой еще не повидался?

— Никак нет, командир.

— Ну ладно, но только быстро.

График командующего был очень плотен, и любая задержка грозила немалыми неприятностями.

— С глазу на глаз, командир.

За плечом командующего в пределах слышимости маячил Вителлий.

— То, о чем я собираюсь сказать, предназначено только для твоих ушей.

— Проклятье! У меня нет на то времени.

— Должно найтись, командир. Поверь мне.

Подобная настойчивость являлась явным нарушением субординации, и Плавт понимал, что такой крепкий службист, как Веспасиан, не позволил бы себе ничего подобного без веских причин. Быстро кивнув, он поманил легата за собой в штаб, где завернул в первый попавшийся канцелярский отсек. Писцы, корпевшие над документами, удивленно подняли головы.

— Оставьте нас, — приказал Плавт, и писцы, положив свои перья, тут же торопливо покинули помещение. Плавт закрыл полог и сердито повернулся. — Ну, выкладывай, что за не терпящую отлагательства новость я должен выслушать незамедлительно и непременно с глазу на глаз. Говори!

Веспасиан не заставил просить себя дважды.

ГЛАВА 40

Лагерь на южном берегу давно погрузился в сон, когда полог шатра Флавии поднялся и бесшумно скользнувшая внутрь темная фигура осторожно переместилась к кровати. Войдя в круг слабого света одной-единственной все еще не угасшей масляной лампы, Веспасиан посмотрел на спящую жену, дивясь ее безмятежному совершенству. Мягкий оранжевый свет проливался на гладкое лицо Флавии, губы ее были слегка раскрыты, дыхание чуть шелестящее, ровное, так мог бы звучать отдаленный морской прибой. Темные пряди волос разметались по шелковому подголовнику, он наклонился, чтобы принюхаться к ним, улыбаясь знакомому запаху. Выпрямившись, Веспасиан пробежал взглядом по ее груди, тихонько вздымавшейся и опадавшей, а потом загляделся на колебания шелка, облегавшего все ее стройное тело.

На какой-то момент он едва не поддался волне проснувшегося в нем желания. Флавия, такая близкая и такая невинная в своем сладком сне, была притягательной для него точно так же, как в первые жаркие дни их головокружительной страсти. Плод этой страсти, он знал, лежал рядом, в детской.

Перед тем как пройти к жене, легат заглянул туда посмотреть на маленького Тита. Малыш лежал на спине, подложив ручонку под темноволосую головку. Рот его был открыт. Ребенок, на свой младенческий манер, очень походил на мать, но сейчас это вызвало у Веспасиана не умиление, а прилив раздражения, обращенного, разумеется, не на малыша, а на жену, испортившую все драгоценное между ними.

Некоторое время он стоял, не отводя глаз от спящей супруги, потом опустился на мягкий матрас. Послышалось легкое шуршание шелка, задетого более грубой шерстяной тканью его армейской туники, и Флавия во сне перекатилась на другой бок, сбив ритм своего дыхания добавившейся в него хрипотцой. Ее глаза открылись, закрылись и снова открылись, на этот раз шире. Она улыбнулась.

— Я думала, ты уже вообще не придешь.

— Я пришел.

— Вижу. Просто гадала: где ты, чем занят?

— У меня были дела.

Флавия приподнялась на локте, подперев рукой голову.

— Настолько важные, что ты не мог сперва повидаться со мной?

Веспасиан кивнул:

— Да, боюсь, что настолько.

Она на момент задержала на нем взгляд, потом вдруг обвила рукой шею мужа и притянула к себе его голову. Их губы встретились. Ее поцелуй, поначалу мягкий и нежный, становился все более настойчивым, страстным. Однако Веспасиан неожиданно отстранился и посмотрел на ее закрытые глаза.

— Как я ждала тебя, — прошептала она. — Иди ко мне.

— Позже.

— Позже?

— Сначала нам нужно поговорить. И этот разговор ждать не может.

— Поговорить? — Флавия недоверчиво улыбнулась. — Какие могут быть разговоры?

Она взялась рукой за край простыни и медленным, дразнящим движением убрала шелк, открыв его взору свое обнаженное тело. Еще мгновение, и соблазн взял бы верх, однако ее волнующая улыбка напомнила ему о том, что необходимо сделать. Причем прямо сейчас.

Он мягко отвел ее руку и вернул простыню в прежнее положение, набросив шелк ей на грудь. Флавия была озадачена, брови ее обиженно сдвинулись.

— Что с тобой, дорогой? Что случилось?

Веспасиан вперил в нее холодный взгляд, но собрался с ответом не сразу, а лишь после того, как полностью взял под контроль свои чувства.

Выражение его лица испугало Флавию. Она быстро села и, глядя ему в глаза, прошептала:

— Ты разлюбил меня! Вот оно что. Ты меня больше не любишь.

Миндалевидные глаза женщины расширились, губы задрожали.

Веспасиан оказался в затруднительном положении. Он вовсе не ожидал подобной реакции и теперь не мог приступить к запланированным расспросам, не убедив жену в том, что ее опасения напрасны и что он любит ее, как и прежде.

Он покачал головой.

— Тогда в чем дело? Почему ты так холоден ко мне, муж?

Теперь на ее лице появился страх, который ему очень не хотелось бы истолковывать как боязнь разоблачения. К счастью, это было не так.

— Ты негодяй! — воскликнула Флавия, влепив ему пощечину. — Кто она? Как зовут эту юную шлюху?

— О чем ты говоришь? — Веспасиан ухватил ее за запястье… и как раз вовремя, иначе схлопотал бы еще одну оплеуху. — Какие там шлюхи? Нет у меня других женщин. Дело в тебе!

— Во мне? — Флавия застыла. — Как во мне?

— Я… я должен знать все о твоих отношениях с «освободителями».

— Не понимаю, о чем ты.

Она опустила руки и встретила его вопрошающий взгляд взглядом, исполненным невинного удивления.

— Флавия, ты хочешь сказать, что никогда не слышала об «освободителях»?

— Конечно, слышала. В последние месяцы о них ходят самые невероятные слухи. Но какое отношение это имеет ко мне?

— Флавия, — в голосе Веспасиана зазвучали суровые нотки, — я знаю, что ты причастна к заговору против императора. Знаю, что ты была связана с кем-то, кто пытался подстрекать армию к мятежу накануне вторжения. Ты делала все это втайне от меня, но тайное всегда становится явным. Якшаться со смутьянами, с так называемыми «освободителями», плохо уже само по себе, но у нас же есть сын! Как ты могла забыть о своем долге перед маленьким Титом? Все эти твои ужасные козни: попытка убить Нарцисса, поставки римского оружия нашим врагам, организация покушения на…

— Это чушь! — воскликнула Флавия. — Какой безумец нашептал тебе такой вздор?

— Это лишь малый перечень твоих деяний, жена.

— Да ты, похоже, и сам безумен.

— Нет, — с горечью отозвался Веспасиан, — я только слеп. Точнее, был слеп до недавних времен. — Флавия выпрямилась, готовая возражать, но Веспасиан ткнул в нее пальцем. — Помолчи! Дай мне закончить. Я бы никогда не заподозрил тебя, никогда. Мне казалось, что у нас общая жизнь, общие цели, общие устремления. Поэтому, когда мне рассказали о твоих интригах, все обвинения показались мне смехотворными. Поначалу. Но стоило сопоставить одно с другим, как твою вину стало невозможно отрицать. О, Флавия! Если бы ты только знала, как мне сейчас больно.

— Кто наговорил тебе все это? Кто обвиняет меня?

— Это не важно.

— Нет, важно. Неужели ты настолько наивен, что веришь на слово постороннему человеку? И неужели чьи-то слова значат для тебя больше, чем слова собственной жены?

— Я верю в логику, в факты. Все услышанное было не просто принято на веру, а подвергнуто тщательному анализу.

— Муж мой, неужели тебе не приходило в голову, что человек, возведший на меня всю эту напраслину, мог руководствоваться какими-то своими, корыстными соображениями. Если ты назовешь мне имя клеветника, я, может быть, смогу что-то понять и объяснить тебе, каковы его истинные цели.

Она говорила с такой страстью, так искренне, что Веспасиан невольно заколебался. В конце концов, все его выводы основаны лишь на чужих словах, а не на прямых доказательствах. Вдруг недоброжелатель умело опутал его сетью лжи?

— Имя, — настаивала она.

«Почему она так настойчиво требует, чтобы я назвал имя?» — спросил себя Веспасиан. Ведь для человека невиновного должно больше значить само обвинение, чем то, кто его выдвинул против него. А вот виновный, пришло ему в голову, может стремиться выяснить это, чтобы отомстить обличителю или устранить его, дабы обезопасить своих сообщников.

— Тебе нет нужды знать его имя.

— Есть, муж мой, и я объяснила тебе зачем.

— А мне кажется, что для тебя было бы важнее попытаться убедить меня в своей невиновности, чем искать других виноватых. Это было бы более естественно.

— Понятно. — Флавия откинулась назад, холодно глядя на мужа и продумывая при этом свой следующий шаг. — Так ты думаешь, что я веду себя противоестественно, словно… словно какое-то чудовище, да? Но учти, это чудовище породило твоего сына!

— Довольно, Флавия! — Веспасиан слишком устал, чтобы продолжать этот спор, который вдобавок оборачивался не так, как он надеялся. Ему казалось, что он знает жену достаточно хорошо, чтобы сразу распознать ложь, но не тут-то было. Он выдвинул обвинения, однако состоявшийся разговор так ничего и не прояснил. — Послушай меня, я должен знать, что ты затеваешь. Если ты имеешь дело с врагами императора, скажи мне об этом, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя от последствий. Я не дурак, Флавия. Если есть хоть какой-то способ скрыть твою причастность к заговору от агентов Нарцисса, я сделаю это. И сохраню твою тайну. Это лучше, чем постоянная угроза разоблачения. Но ты должна поклясться мне, что оборвешь все связи с изменниками и никогда больше не будешь иметь с ними дела. Расскажи мне обо всем, только говори чистую правду, и все будет забыто и похоронено.

Он испытующе воззрился на нее, ожидая реакции на свои слова. Флавия взяла его руку и поднесла к своей груди.

— Муж мой, я жизнью своей клянусь, что не связана с «освободителями». Довольно ли тебе этого? Я клянусь.

Веспасиан отчаянно хотел верить ей и готов был принять ее клятву, хотя где-то в глубине души его все еще шевелилось тревожное, гложущее сомнение.

— Очень хорошо. Я поверю тебе. И сделаю это с большим облегчением. Но, Флавия, если ты будешь держать меня за дурака и если я это когда-нибудь обнаружу…

Он не закончил фразу. Ему не хотелось ей угрожать, да в том и не было надобности. Флавия и без того сознавала, каковы могут быть последствия такого изобличения. На миг она встретила его испытующий взгляд, а потом понимающе кивнула.

— Значит, мы поняли друг друга? — Веспасиан крепко сжал ее руку в знак того, что чувства его, как бы там ни было, сильны по-прежнему. — Так вот, я устал, очень устал. Надеюсь, в твоей кровати найдется местечко для очень усталого человека?

— Ну разумеется, муж мой.

— Хорошо. Не могу выразить, как мне все это время недоставало тебя, твоей нежности, твоей ласки.

— Я знаю, — прошептала Флавия.

Веспасиан стащил через голову тунику и наклонился, чтобы развязать шнурки сапог. Пока он раздевался, Флавия слегка прикасалась кончиками пальцев к его спине, зная, как ему нравится это. Но сегодня, похоже, страстных объятий не стоило ожидать — слишком много неверия пролегло между ними. Веспасиан забрался под простыню и нежно поцеловал жену в лоб. Она подождала, не последует ли за поцелуем что-нибудь еще, но глаза мужа закрылись и очень скоро ровное, размеренное дыхание возвестило об охватившем его глубоком сне.

Некоторое время она смотрела на мужа, потом повернулась и, повторив изгиб его тела, прижалась к нему спиной так, что нежная кожа ее ягодиц потерлась о жесткие волосы его паха. Но успокоения это не принесло. Он спал, а она долго лежала без сна, терзаемая тревогой.

Ей было стыдно, ей пришлось обмануть его, однако она уже дала другую, более страшную клятву. Поклялась жизнью сына. «Освободители» требовали соблюдения строжайшей тайны и грозили каждому, кто нарушит ее, самыми страшными карами. Флавия была связана с ними почти два года, и все это время ее каждодневно терзал страх разоблачения, сделавшийся в конце концов просто невыносимым. Она, правда, уже не имела с этими людьми дела, и довольно давно, так что в этом смысле была честна с мужем, однако успела узнать о них достаточно много. Ей, например, было известно, что поставку оружия бриттам заговорщики наладили еще в ту пору, когда планы завоевания острова вынашивал предыдущий римский властитель, безумный Калигула. Их тактика постепенной дискредитации власти включала в себя противодействие любой военной кампании, направленной на повышение императорского престижа. Ибо предполагалось, что с каждым поражением римской армии, масштабы которого вдобавок надлежало всячески раздувать, авторитет правящего монарха будет падать все ниже и ниже. Предполагалось также, что в конце концов чернь взбунтуется и обратится к сенату с призывом взять в свои руки всю полноту власти. В этом и заключалась конечная цель «освободителей».

Флавия, поначалу с воодушевлением примкнувшая к движению, со временем стала понимать, что до достижения этой цели еще очень и очень далеко. Почти все те, о ком она достоверно знала, что они участвуют в заговоре, были мертвы, и, поскольку ей вовсе не хотелось разделить их участь, она направила в Рим, на фальшивый адрес, проживающий по которому человек передавал все послания агенту на Авентине, зашифрованное письмо, в котором сообщала о прекращении своего сотрудничества с радикально настроенным кланом. Понимая при этом, что «освободители», скорее всего, не обрадуются ее решению и что ей надо держаться настороже.

Но чего Флавия никак не ждала, так это разоблачения со стороны мужа. Причем Веспасиан не сам проник в ее тайну, она была известна и кому-то еще. Но кому? Если главный секретарь императора в курсе, почему она еще не мертва? Не потому ли, что он ведет какую-то более тонкую игру, используя ее как приманку, чтобы выйти на остальных заговорщиков?

ГЛАВА 41

В то время как за рекой торжественно чествовали прибывшего в Британию императора, Катон совершал обход вверенного ему (и половине шестой центурии) укрепления. В пятистах шагах вдоль по кряжу располагался еще один форт с другой половиной центурии под началом Макрона. Цепь таких укреплений образовывала периметр вокруг лагеря основных римских сил. Отсюда, с возвышенности, местность к северу от Тамесиса просматривалась как на ладони, так что в дневное время у бриттов не было ни малейших шансов приблизиться к римлянам незамеченными, а при появлении крупных вражеских сил маленькие гарнизоны фортов имели достаточно времени, чтобы совершить ретираду к своим.

Однако с наступлением темноты положение существенно изменялось, и часовым приходилось напрягать зрение и слух, ибо ночь делала подозрительными каждый донесшийся из-за вала звук и каждую метнувшуюся внизу тень. С прибытием императора часовые стали дергаться еще больше, и Катон распорядился производить смену ночных караулов каждый час по сигналу лагерных труб. Все лучше, чем доводить людей до нервного изнеможения, а то, чего доброго, со всех сторон посыпятся ложные донесения об опасности, существующей лишь в утомленном воображении караульных.

Поднявшись по грубым деревянным ступенькам на настил для часовых, Катон зашагал вдоль частокола, проверяя, насколько бдительно несут службу люди и не забыл ли кто пароль или отзыв. Проверяющий и проверяемый вполголоса обменивались условными фразами, после чего следовал краткий доклад, не содержавший ничего настораживающего. Наконец Катон поднялся на бревенчатую, обшитую с лицевой стороны толстыми досками сторожевую вышку, смотровая платформа которой находилась в тридцати шести локтях от земли, пролез в отверстие и поприветствовал наблюдавшего за северной равниной легионера.

— Все спокойно?

— Не о чем докладывать, оптион.

Катон кивнул и, привалившись к толстому столбу в центре платформы, устремил взгляд на главный лагерь, являвший собой россыпь ярких огней. Дальше, за этим морем света, двойная линия светящихся точек обозначала переброшенный через серебристо-серую ленту Тамесиса мост, освещаемый факелами. На дальнем берегу светились огни другого лагеря, того, где сейчас пребывали император, его гвардия и его свита. Кстати, Лавиния тоже там где-то… наверное, уже спит. При мысли о ней сердце юноши взволнованно ворохнулось.

— Бьюсь об заклад, эти бездельники вовсю там пируют.

— Пожалуй, что так, — ответил Катон, вполне разделяя предположение часового, что с ночной стражей в императорском лагере только-только разгорелось веселье. И тут мысль о том, что Лавиния, возможно, и не спит, а в какой-то паре миль от него веселится на пышном празднестве со своей госпожой, вдруг наполнила его мучительной ревностью. Пока он по долгу службы торчит здесь, на смотровой башне маленького, погруженного во мрак форта, его возлюбленную, возможно, обхаживают другие мужчины. Она красива и вполне может привлечь внимание молодых знатных хлыщей!

Усилием воли Катон заставил себя выбросить все эти подозрения из головы и сосредоточиться на текущих делах. С тех пор как он покидал укрепление, чтобы проверить линию наружных пикетов, прошло уже несколько часов. Нужно повторить обход — это займет его и отвлечет от тревожных мыслей.

— Будь внимателен, — негромко сказал он часовому и пошел к лестнице, чтобы спуститься на темный внутренний двор.

Соорудив укрепление, никто не нашел нужным построить в нем еще и казарму, так что солдаты, свободные от караула, спали прямо на земле, предпочитая укусы докучливых насекомых духоте, царившей в кожаных палатках. Пройдя вдоль внутреннего периметра вала, Катон добрался до единственных ворот форта, возле которых несло дежурство целое отделение из восьми человек. По приказу оптиона они сняли засов и потянули на себя одну из створок. Выскользнув в ночь, Катон, ориентируясь на темневший вдали пост Макрона, двинулся к нему, а ворота позади него со скрипом закрылись.

В ночи, вне пределов надежных крепостных стен, никто не мог чувствовать себя в безопасности, и Катон напряженно всматривался в окружающий мрак. Оглянувшись, он разглядел позади лишь смутные очертания частокола, и рука его невольно потянулась к рукояти меча. Отмерив сто шагов по высокой траве, оптион остановился, ожидая оклика первого часового, каковой и последовал. Из темноты появилась человеческая фигура, и прозвучал голос:

— Стой! Кто идет? Пароль.

— Синие побеждают, — тихо ответил Катон. Возможно, избрав в качестве пароля цвет своей любимой фракции гоночных колесниц, он поступил не слишком оригинально, но зато это и звучало приятно, и запоминалось легко.

— Проходи, приятель, — кисло отозвался часовой, скользнув обратно в укрытие.

Явно поклонник соперничающей команды, сообразил Катон, неторопливо продолжив обход. Так или иначе, этот паренек начеку. Наружные посты были самыми опасными, и заснувший в таком карауле боец имел все шансы быть прирезанным одним из шнырявших в ночи лазутчиков-бриттов. А таковых в округе хватало. Возможно, Каратак и отвел от реки свои основные силы, но, как вождь, он хорошо понимал важность разведки, и в темное время суток его люди вели постоянное наблюдение за римским лагерем и передовыми фортами, не упуская, естественно, случая пустить римлянам кровь. В последние недели под покровом ночи произошло немало яростных стычек.

Еще через сто шагов, приближаясь к следующему секрету, Катон пригнулся и двинулся крадучись. Оклика не последовало, и оптион через какое-то время поднял голову, чтобы проверить, не сбился ли он с прямой, соединяющей два укрепления, его и Макрона. Но нет, он двигался в правильном направлении. Приглядевшись, Катон даже заметил гривку примятой травы. Видимо, здесь сидел на корточках караульный, но сейчас его почему-то не видно. Он стал подумывать, не окликнуть ли часового, и уже раскрыл было рот, но тут его кольнула страшная мысль. А что, если этому бедолаге уже перерезали глотку? А вдруг бритт-убийца находится рядом?

Очень осторожно, морщась от металлического скрежета, Катон вытащил из ножен меч.

— Не шевелись, оптион, — послышался шепот, такой тихий, что, не будь безветрия, его запросто можно было бы принять за шелест травы.

В первое мгновение кровь в жилах Катона заледенела. Но потом страх сменился нарастающим гневом. Часовой окликнул его вовсе не по уставу. Что еще за шутки во время несения караула?

— Замри, оптион. И пригнись.

— Да что происходит? — тоже шепотом спросил Катон.

— У нас гости.

Катон мгновенно опустился на четвереньки и пополз на голос. Часовой, малый по имени Скавр, был из нового пополнения, но, как припомнил Катон, уже успел потянуть солдатскую лямку и имел хороший послужной список. Наконец юноша разглядел в темноте и самого караульного, сидевшего на корточках возле положенного наземь копья. Щита, послужившего бы обузой, случись ему улепетывать к укреплению, при нем не имелось.

— Ну, в чем тут дело? — спросил, подползая к нему, Катон.

Так и оставшийся неподвижным Скавр, не сводя глаз с вражеской территории, поднял вместо ответа руку и указал на темные очертания каких-то высоких кустов, росших ниже по склону.

— Там!

Катон посмотрел в указанном направлении, но ничего не сумел разобрать. Тьма выглядела совершенно недвижной. Он покачал головой.

— Ничего не вижу.

— Не смотри, слушай.

Оптион повернулся одним ухом к кустам и напрягся, пытаясь уловить хоть какой-нибудь подозрительный звук, но слышал только повторявшиеся меланхолические крики незнакомой ему птицы. Потом к ним добавилось уханье охотящейся совы, но тут же смолкло. В конце концов Катон отказался от своих попыток. Если в кустах и было что-то заслуживающее внимания, то уже исчезло, а скорее всего, у часового просто разыгралось воображение. Он совсем уже было решил впредь ставить Скавра только на вышку, но в этот момент из кустов донеслось приглушенное фырканье.

Лошадь!

— Слышал? — спросил Скавр.

— Да.

— Хочешь, я спущусь и погляжу?

— Нет. Мы подождем здесь. Посмотрим, кто там.

Существовала вероятность, что в кустах прячется римский разведчик, заблудившийся во время рейда и даже не подозревающий, что уже почти доскакал до своих. Он может таиться там из опасения попасть в лапы к бриттам, а потому Катон решил выждать. Оба римлянина застыли в неподвижности, вслушиваясь и всматриваясь в тишину. Снова, на сей раз громче, ухнула сова, и тут от кустов отделилась темная фигура — человек вел в поводу лошадь. Он двигался верх по склону так, что должен был пройти не более чем в шести локтях от Катона и Скавра. Человек ступал осторожно, стараясь не спотыкаться и не поднимать шума, но его лошадь ни о чем таком не заботилась и следовала за хозяином с глухим стуком копыт. Когда они оказались в дюжине локтей от секрета, Катон толкнул Скавра и прошептал:

— Давай.

Часовой вскочил на ноги, занес копье для броска и, как положено по уставу, окликнул:

— Стой, кто идет?

Катон обнажил меч, приготовившись к схватке.

Человек, вскрикнув от неожиданности, отпрянул, отчего лошадь с испуганным ржанием шарахнулась в сторону. Однако незнакомец мгновенно совладал с растерянностью и, прежде чем Катон или Скавр успели отреагировать, вскочил на коня и ударил в бока животного пятками.

— Не дай ему уйти! — крикнул Катон.

Последовало молниеносное движение и звук пронзаемой металлом плоти. Всадник что-то выкрикнул, покачнулся в седле, а потом свесился на сторону и сполз на землю. Испуганное животное вздыбилось и едва не свалилось на раненого, но сумело отпрыгнуть и галопом умчалось вниз по склону, в ночь. Катон со Скавром устремились к незнакомцу, лежавшему на спине и тяжело дышащему — метательное копье угодило ему в живот. Он со стоном произнес несколько слов на незнакомом языке и затих, лишившись чувств.

— Прикончить его, оптион? — спросил Скавр, поставив ногу на грудь раненому и с чмокающим звуком вырвав из раны копье.

— Нет, не надо.

Катона озадачило звучание чужой речи, странное и вовсе не схожее с кельтским, по крайней мере, с тем, что ему доводилось слышать.

Скавр подхватил бесчувственное тело за руки, а Катон за руки. Потом оптион оценил сравнительное расстояние между укреплениями и решил тащить добычу к центуриону.

— Давай туда. Макрону будет любопытно!

Ночной всадник был настоящим верзилой, и вдвоем им пришлось приложить немало усилий, чтобы дотащить громоздкую ношу вдоль откоса до форта, по приближении к которому их окликнули. Часовые Макрона были начеку.

— Синие побеждают! — выкрикнул Катон.

— Надеюсь, в один прекрасный день так и будет, — донесся до его слуха чей-то ворчливый голос.

— Откройте ворота!

— Кто там?

— Оптион! Открывайте же ваши хреновы ворота!

Момент спустя ворота распахнулись, и Катон со Скавром, втащив тело внутрь, опустили его на землю, а потом наклонились, чтобы отдышаться.

— Что все это значит? — послышался гневный рев Макрона. — Кто из вас, тупых придурков, отдал приказ открыть ворота? Хотите, чтобы нас всех поубивали?

— Это я, командир, — тяжело дыша, ответил Катон. — Поймал кого-то, пытавшегося пробраться через линию пикетов. Всадник.

— Принесите сюда свет! — распорядился Макрон, и кто-то из солдат припустил за факелом. — Ты не ранен, сынок?

— Нет, командир. Скавр сбил этого малого с лошади копьем, прежде чем он успел взяться за оружие.

Легионер вернулся с потрескивающим в его руке факелом.

— Ну-ка, поглядим, кого это вы сцапали, — пробормотал Макрон, приняв у солдата факел и подняв его над распростертым телом. В его мерцающем свете все увидели кожаные сапоги, повязку, обмотанную вокруг левого колена и бедра человека, аккуратную голубую тунику. Потом Катон глянул на лицо всадника и в изумлении ахнул.

— Нис!

ГЛАВА 42

Вителлий собирался снова издать крик совы, когда услышал оклик часового. Он моментально распластался на траве, сердце застучало, мешая ему слышать, что происходит.

— Не дай ему уйти!

Резкий крик боли расщепил темную ночь, потом донесся быстро удалявшийся стук копыт, после чего зазвучали тихие голоса и стоны. Прошло несколько томительных мгновений, прежде чем он решился приподнять голову над травой и торопливо оглядеться по сторонам. В поле его зрения попали темные очертания двоих людей, тащивших, согнувшись, что-то тяжелое по направлению к ближайшему укреплению.

Итак, сомнений не осталось: по возвращении, пытаясь пересечь линию римских пикетов, Нис натолкнулся на дозорных и угодил к ним в руки. Вителлий закусил губу, чтобы не выругаться вслух, и от досады дернул ногой.

— Хренов глупец! — честил он карфагенянина. — Тупица проклятый!

Но он и сам хорош: решил превратить лекаря в лазутчика, а шпионаж — это своего рода искусство. Впрочем, настоящего лазутчика под рукой все равно не имелось, вот и пришлось использовать втемную дурачка-идеалиста. Результат, как это обычно и происходит, когда приходится полагаться на идиотов с высокими помыслами, оказался катастрофическим. Судя по всему, Ниса сцапали живым, а это значит, что его могут успеть допросить, пока он не умер. А смерти ему не миновать — если не от полученной при захвате раны, то в результате побития камнями, каковым карается дезертирство из расположения части в военное время. Но если Ниса заставят говорить, то всплывет и имя Вителлия.

Ситуация была чрезвычайно опасной, но трибун рассудил, что в нынешнем положении ему лучше всего, пока его не хватились, вернуться в лагерь и обдумать план дальнейших действий. Излишняя торопливость может лишь усугубить положение.

Припав к земле, Вителлий двинулся вниз по склону, по направлению к мерцавшим армейским кострам. Из лагеря он вышел, сказав туповатому караульному оптиону Девятого, что намерен произвести наружный осмотр периметра стен. Благо, вал длинный, и по любым прикидкам можно было спокойно добраться до кряжа и встретить Ниса в том месте, о котором они договорились несколько дней назад.

И вот теперь все пошло прахом. Ему уже не выяснить, что передал ему Каратак. Никак не узнать, если только он не найдет способа добраться до Ниса и поговорить с карфагенянином, пока тот не умер. Какая обидная гримаса Фортуны!

Впрочем, тут же поправил себя трибун, нечего сваливать на Фортуну собственные ошибки. Кто его заставлял связываться с лекаришкой и кто, спрашивается, надоумил выбрать для тайной встречи именно этот участок возвышенности? Большинство командиров аванпостов не выставляло ночных пикетов за пределами укреплений, но ведь он сам (сам, и никто другой) назначил встречу на участке, доверенном чуть ли не самому дотошному из служак.

Назвав пароль, Вителлий был пропущен в ворота лагеря. Кивнув в знак благодарности оптиону караула и заверив его, что снаружи все в полном порядке, трибун вернулся к себе и, не раздеваясь, рухнул на свою походную койку. Разумеется, не для того, чтобы заснуть. Ему требовалось основательно, без помех обдумать то более чем затруднительное положение, в котором он оказался из-за так некстати захваченного караульными Ниса. Главным сейчас было как можно скорее заткнуть карфагенянину рот. И эту задачу, если, конечно, часовой не прикончил Ниса при задержании, ему придется взять на себя. Но этого мало — необходимо заполучить ответ Каратака, пока к телу хирурга не пригляделись попристальнее. Шифр шифром, но в нем мало проку. В распоряжении командования имеются специалисты, способные разгадать любые головоломки в считаные часы или дни. Ну а тот код, о котором они сговорились, знающий человек просчитает на раз. Как только поймет, что имеет дело с шифровкой. И если хотя бы намек на причастность Вителлия к подобному делу дойдет до Нарцисса, трибуна предадут смерти. Без лишнего шума, но весьма мучительной.

Ему предстояло сыграть в опасную игру. Римская политика всегда была опасным делом. Чем выше ты поднимаешься, тем больше рискуешь. Это возбуждало Вителлия, но не до такой степени, чтобы утратить осторожность. Он питал слишком большое уважение к уму других игроков, чтобы их недооценивать. К счастью для него, многие из его соперников не вернули бы ему комплимент, ибо при всей глубине своего интеллекта страдали излишней самоуверенностью, а лесть, с которой им часто доводилось сталкиваться, лишь усугубляла положение. Подобно Цицерону, слыша постоянные восхваления, они начинали верить в безусловность собственного превосходства.

Сам Вителлий позволил себе выйти за границы допустимого риска лишь единожды, когда убедил Веспасиана, что последствия его разоблачения будут еще более губительны для легата, чем для него самого. Ему удалось добиться желаемого эффекта, но даже при этом трибун по-прежнему чувствовал, что сказал слишком много, и поклялся себе никогда впредь не говорить ни на слово больше необходимого.

Вителлий гордился тем, насколько быстро ему удалось усвоить, что разумный человек не должен связывать себя ни с чьими интересами. Само понятие «тайная организация» являлось оксюмороном:[4] вероятность предательства или разоблачения почти по экспоненте возрастала со вступлением в сообщество каждого нового члена. Нет, гораздо безопаснее работать в одиночку, стремясь к конкретной цели, не имея обязательств ни перед делом, ни перед соратниками. И его нынешний план служил доказательством того, что изоляция от всяческих сообществ и союзов является для него несомненно выигрышной.

К настоящему времени среди старших командиров господствовало мнение, что римским оружием бриттов снабжают «освободители», а не кто-либо еще. По слухам, эти изменники рассчитывали на то, что, если варвары сбросят римскую армию в море, военное поражение повлечет за собой политический кризис и приведет к падению Клавдия. После чего они надеялись, воспользовавшись возникшим политическим хаосом, взять власть в свои руки и восстановить республиканскую систему правления. В чем-то их цели полностью совпадали с целями Вителлия. Он только приветствовал бы провал вторжения и был бы рад возникновению (разумеется, своевременному) сумятицы в управлении, которая позволила бы ему самому захватить кормило власти. Поэтому он вел собственную тонкую игру.

По его расчетам, изменническое сотрудничество «освободителей» с варварами следовало предать как можно более широкой огласке, чтобы их, добивавшихся своих целей ценой крови соотечественников, проклинали как в лачугах Субуры, так и в роскошных триклиниях Яникула. Ну а уж убийство Клавдия должно было окончательно заклеймить их как предателей отечества. Правда, в отличие от подлинных «освободителей», Вителлий вряд ли смог бы осуществить это убийство в одиночку, однако тщательное культивирование глубоко укоренившихся обид Ниса помогло ему сделать шаг в нужном направлении, а Каратак, узнав от пленного, которому Вителлий помог сбежать, о предоставляющейся возможности, с энтузиазмом ухватился за предложение трибуна. С его точки зрения, политический хаос в Риме, который принудил бы захватчиков убраться из Британии, стоил того, чтобы замарать руки бесчестным кровопролитием.

Вителлий поймал себя на том, что начинает относиться к Каратаку чуть ли не с теплотой. Он не был знаком с вождем бриттов лично, но, судя по всему, этот человек обладал острым умом и, несмотря свою принадлежность к воинственному народу, прежде всего ценившему честь, проявлял восхитительный прагматизм. Он, несомненно, даст Клавдию бой на подступах к Камулодунуму, но вовсе не из расчета при нынешних обстоятельствах победить, а просто потому, что сдать столицу без боя означает потерять лицо в глазах своих диких союзников и отбить у них всякое желание продолжать сопротивляться римскому нашествию. Что же до поражения, то, в конце концов, вероятность иного исхода, хоть и малая, всегда остается, да и победа римлян, давшаяся им слишком дорогой ценой, вовсе не обеспечит для них господство над всем островом.

Зато в случае очередного разгрома бриттов, совершенного на сей раз войсками, возглавляемыми самим императором, открывалась превосходная возможность совершить убийство. Каратаку не составляло труда найти среди своих бесстрашных, фанатичных сподвижников человека, готового пожертвовать собой ради общего дела. Потенциальный убийца должен был якобы перейти на сторону римлян и нанести свой коварный удар, когда его вместе с другими капитулировавшими вождями будут представлять торжествующему Клавдию. Разумеется, было очевидно, что перед этим всех бриттов тщательно обыщут, и задача Вителлия заключалась как раз в том, чтобы после обыска тайно передать убийце нож. Увы, не получив через Ниса ответ Каратака, Вителлию оставалось только гадать, кому именно поручено посягнуть на жизнь императора, а раз так, то шансы совершить это убийство практически сводились к нулю.

А ведь вина за него в глазах всего Рима, несомненно, легла бы на «освободителей». Пусть рука, сразившая Клавдия, и была бы рукой бритта, дознаватели непременно поняли бы (особенно если их аккуратно к этому подтолкнуть), кто направлял эту руку. Неожиданно Вителлий сел на кровати, разозлившись на себя. Бессмысленно тешиться тем, как славно все было придумано, когда его причастность к заговору может в любой момент быть раскрыта! Правда, он мало что может предпринять в этом отношении, во всяком случае, пока Ниса не доставят в главный лагерь. Тогда у него, во всяком случае, может появиться предлог навестить узника. А до той поры ему следует сохранять полнейшее спокойствие и никоим образом не выказывать огорчения или досады — соглядатаи Нарцисса могут оказаться наблюдательными и связать уныние трибуна с захватом лекаря-дезертира. Он должен выглядеть беспечно, а потому лучше думать о чем-либо приятном. Например, о красивых женщинах.

В этот момент он вспомнил, что среди многочисленной свиты императора видел Флавию, за спиной которой стояла та чрезвычайно привлекательная юная рабыня, с которой ему довелось свести близкое знакомство, когда Второй стоял в Германии. Даже этот похотливый старый маразматик Клавдий и тот ее заметил. Подумав о возможности возобновить прежнюю связь, Вителлий улыбнулся.

ГЛАВА 43

— Положите его под лампы! — крикнул старший хирург, когда два легионера внесли носилки в шатер. — Да поосторожнее вы, остолопы!

Катон шел рядом, прижимая к ране карфагенянина пропитанную кровью тряпицу. Старший хирург, темнокожий, как и Нис, помог поставить носилки на деревянную крышку смотрового стола, опустил, ослабив веревку, лампы и в их тусклом свете снял компресс, чтобы осмотреть отверстие, оставленное наконечником метательного копья. Однако оно было неразличимо под покрывавшей бок и грудь раненого кровью, так что лекарю пришлось стереть ее взятой из начищенной до блеска медной миски губкой. На виду появилось темное, диаметром с большой палец руки отверстие, тут же наполнившееся кровью. Хирург мигом наложил компресс обратно.

— Где вы его нашли?

— Он пытался проскочить через наши пикетные линии, — ответил Катон. — Один из моих людей остановил его.

— Ну-ну.

Старший хирург снова поднял компресс, чтобы рассмотреть рану, и поморщился, увидев непрекращающийся поток крови.

Нис поднял голову, внезапно вскрикнул и откинулся назад, ударившись затылком о смотровой стол. Он издал стон и пробормотал что-то невнятное.

— Мы должны остановить кровотечение. Боюсь, он уже потерял слишком много крови. — Старший хирург поднял глаза. — Как давно, говоришь, вы его задержали?

Катон пересчитал в уме часовые сигналы.

— Полчаса назад.

— И все это время он истекал кровью?

— Да, командир.

— Значит, с ним покончено. Я ничего не могу сделать.

— Но должен же быть какой-то способ! — в отчаянии воскликнул Катон.

— Вы были дружны?

Катон помешкал, но кивнул.

— Что ж, оптион, мне жаль твоего друга, но мы действительно ничем не можем ему помочь. Такого рода раны всегда смертельны.

Между тем Нис стонал все громче, его начала бить дрожь. Потом, неожиданно, глаза его открылись. Он растерянно огляделся по сторонам, и его взгляд остановился на Катоне.

— Катон… — Нис протянул руку.

— Лежи спокойно, Нис, — велел Катон. — Тебе нужен отдых. Не поднимай голову.

— Нет. — Нис слабо улыбнулся, но тут его скрутил мучительный спазм, и губы карфагенянина изогнулись. — А-а! Больно!

— Ладно, Нис. — Старший хирург погладил его по плечу. — Скоро все пройдет. Хочешь, чтобы я облегчил твою боль?

— Нет! Обойдусь! — выдавил из себя Нис между судорожными вздохами.

Он вцепился в руку Катона так, словно эта хватка удерживала его в мире живых, тогда как смерть неуклонно овладевала им, утягивая в свои владения. Однако побуждаемый еще не угасшей искрой сознания он, приложив неимоверное усилие, схватил Катона другой рукой и подтянул его лицо к своему.

— Скажи трибуну, скажи ему…

Он перешел на шепот, и Катон не был уверен даже, слышит ли он слова или последние, спазматические вздохи умирающего. Хватка карфагенянина медленно ослабевала, дыхание стихало. Голова Ниса откинулась назад, и безжизненные глаза остекленели, нижняя челюсть слегка отвисла. На какой-то момент воцарилась тишина, потом старший хирург пощупал пульс. Сердце не билось.

— Ну вот. Он отошел.

Катон все еще держал руку Ниса, сознавая, что теперь это лишь плоть, лишенная какой-либо жизни, и чувствуя бессильную ярость из-за того, что так и не смог спасти этого человека. Он сделал все возможное, чтобы остановить кровь, но этого оказалось недостаточно.

— Где его, к хренам собачьим, носило последние несколько дней? — спросил старший хирург.

— Не имею ни малейшего представления.

— А что он сказал тебе под конец?

Катон покачал головой:

— Я не знаю.

— Он сказал что-нибудь? — продолжал допытываться старший хирург. — Он произнес посмертное заклятие?

— Посмертное заклятие? Это что?

— Он же карфагенянин, как и я. Что он сказал, перед тем как умер? Он прошептал что-то тебе.

— Да. Но я не разобрал… Вроде бы «бел…» или что-то в этом роде.

— Значит, мне придется совершить погребальный обряд.

Старший хирург высвободил руку Катона из руки умершего и мягко отстранил его от тела.

— Времени это займет совсем немного, но заклятие надо произнести обязательно. Иначе его дух будет обречен вечно скитаться по земле, не находя покоя, на манер ваших римских лемуров.

Мысль о не находящем покоя духе Ниса, блуждающем в сонме земных теней, наполнила Катона ужасом, и он попятился от смотрового стола. Старший хирург опустил правую руку, прижал ее к сердцу мертвеца и тихонько произнес нараспев слова древнего финикийского ритуального заклятия.

— Хочешь совершить над ним и римский обряд?

Катон покачал головой.

— Хочешь побыть с ним?

— Да.

Старший хирург велел легионерам выйти, и Катон остался с телом усопшего. При этом он едва ли мог дать себе отчет, какие чувства испытывал: тут были и печаль утраты, и горечь из-за того, что Нису выпала столь нелепая смерть от римского метательного копья, и гнев. Нис предал их дружбу. Сначала променял его на трибуна Вителлия, а потом и вовсе дезертировал… или ввязался невесть во что, заставившее его покинуть лагерь. Да и последние слова, которые произнес карфагенянин, предназначались для Вителлия, и это начинало все больше и больше беспокоить Катона, поскольку в нем стали крепнуть подозрения, что трибун был как-то причастен к странному исчезновению лекаря из расположения римских войск. Юноша не отрывал взгляда от тела друга, в то время как сердце его терзали противоречивые чувства.

— Ну, оптион, надеюсь, ты с ним простился, — негромко сказал старший хирург, снова войдя в палатку через какое-то время. — Теперь, извини, твоим другом должны заняться мы. Жара нынче такая, что с телами приходится разбираться как можно скорее.

Катон кивнул и отошел в сторону, тогда как хирург жестом подозвал к себе двоих санитаров, которые со сноровкой, обретенной благодаря постоянной невеселой практике, выпрямили тело и принялись снимать одежду.

— Тебе не обязательно смотреть на это, — заметил старший хирург.

— Со мной все в порядке, командир. Правда.

— Как тебе будет угодно. Извини, но мне пора идти. У меня есть и другие обязанности. Прости, что не смог спасти твоего друга, — мягко добавил старший хирург.

— Ты сделал все, что мог, командир.

Санитары совлекали с Ниса одежду, отделяя вещи, не слишком пропитавшиеся кровью и еще годные к использованию. Остальное откладывали в сторону, на выброс. Теперь, когда сердце карфагенянина перестало биться, прекратилось и кровотечение. Кровавое пятно на окружающей рану коже было быстро смыто ведром воды, и один из подручных врачей начал разматывать повязку, обмотанную вокруг левого колена Ниса. Неожиданно он остановился, вытянув голову, чтобы присмотреться.

— Вот те на. Странно, — пробормотал он.

— Что странного? — отозвался его товарищ, стаскивая сапоги с покойного.

— Под повязкой у него ничего нет. Никакой раны, ни даже царапины.

— Да не может быть, люди не носят повязки забавы ради.

— Нет, говорю же вам, что на ноге ничего нет. А вот на повязке какие-то закорючки.

Любопытство взяло верх над печалью, и Катон подошел посмотреть на то, что вызвало это волнение.

— В чем проблема?

— Вот, оптион. Глянь-ка сюда. — Санитар подал ему повязку. — На ноге у него ни царапины. Только несколько знаков на этой хреновине.

Катон отошел к дальней стороне шатра, сел на грубую лавку и принялся рассматривать странные загогулины, нанесенные на одну из сторон полоски ткани. Так и не разобрав, что они означают, он сунул повязку за пазуху, решив при свете дня рассмотреть ее получше. Снова взглянув на лежащее на столе тело, оптион увидел, что теперь лицо Ниса обрело безмятежное выражение. Чем же он, бедный, занимался в эти несколько последних дней?

И тут Катон ощутил в палатке еще чье-то присутствие. Трибун Вителлий, вошедший так тихо, что его никто не заметил, остановился в полумраке у входа и устремил взгляд на тело. На какой-то момент он не заметил Катона, зато тот приметил на лице трибуна признаки беспокойства. Беспокойства, досады, раздражения… но отнюдь не печали. Потом Вителлий увидел его и нахмурился.

— Что ты тут делаешь? Ты же должен быть на дежурстве.

— Я принес сюда Ниса, командир.

— Что с ним случилось?

— Один из моих часовых поймал его при попытке пересечь наши линии. Он не ответил на оклик и попытался бежать. Часовой снял его, метнув копье.

— Не повезло ему, — пробормотал Вителлий, а потом, уже более громко, произнес: — И нам не повезло. У нас теперь нет возможности допросить его и выяснить, в какие игры он играл с тех пор, как исчез из лагеря. Успел он сказать что-то перед концом?

— Ничего вразумительного, командир.

— Понятно, — тихо произнес трибун. Произнес почти с облегчением. — Ну что ж, тебе лучше прямо сейчас вернуться в свое подразделение.

— Да, командир.

Катон встал и обменялся с трибуном салютом. Выйдя из душного шатра на прохладный предрассветный воздух, он направился прямо к воротам, стремясь поскорее убраться подальше от Вителлия.

А тот, задержавшись в шатре, подошел к мертвецу, которого санитары натирали ароматическими маслами, готовя к кремации. Трибун пробежал глазами по обнаженному телу Ниса, прежде чем обратить взгляд на его одежду и тщательно оглядеть ее.

— Ищешь что-нибудь, командир?

— Нет, просто подумал, может быть, вы нашли что-нибудь у него… что-нибудь необычное.

— Нет, командир, ничего необычного не было.

— Понятно. — Вителлий поскреб подбородок и внимательно изучил физиономию санитара. — Что ж, если обнаружите что-нибудь необычное… или вообще что-нибудь, доставьте мне это немедленно.

После того как трибун ушел, другой санитар повернулся к своему товарищу:

— А почему ты не рассказал ему о повязке?

— Какой повязке?

— Той, которую мы на нем нашли?

— Ну, ее-то здесь уже больше нет. И вообще… — Санитар сплюнул в угол палатки. — Была нужда связываться с начальством. Скажешь этому типу о повязке и тут же окажешься во что-нибудь втянутым. Смекаешь?

— Еще бы.

ГЛАВА 44

С рассветом караулы на внешних укрепленных постах сменились. Катон повел свою половину центурии вниз по склону в лагерь. Напряжение ночного дежурства спало, и люди предвкушали день отдыха, такой желанный ввиду предстоящего выступления армии. Ведь впереди, и очень скоро, их снова ждали походные тяготы, долгие переходы с полной выкладкой, сооружение походных лагерей и день за днем овсянка из походных котлов.

Хотя ясное небо сулило очередной погожий денек, Катон этим утром никак не мог разделить благодушное настроение своих людей. Нис умер. Война сама по себе отнимает достаточно человеческих жизней, чтобы к этому счету добавлялись еще и жертвы трагических случаев. А смерть Ниса также отягощалась таинственными обстоятельствами его исчезновения. Гибель в сражении — вещь печальная, но, по крайней мере, ожидаемая, не вызывающая подозрений. А с этой смертью явно было что-то неладно, особенно в свете того, как держался и вел себя Нис в последнее время. С этим следовало разобраться, но единственным ключом к случившемуся могла стать находившаяся у юноши под туникой полоска ткани с начертанными на ней странными знаками. Он был убежден, что разгадка этой тайны каким-то образом связана с Вителлием. Трибун заморочил Нису голову и подтолкнул его к соучастию в каком-то темном, затеянном им же самим предприятии. Катону срочно требовалось с кем-то поговорить. С человеком, которому он мог бы довериться, который восприняв бы его подозрения всерьез. Макрон? Но центурион с равной вероятностью мог или высмеять его опасения, или решить дать истории официальный ход. Нет, это должен быть кто-то другой. Лавиния? Ну, конечно. Нужно найти ее, отвести подальше от лагеря, в какое-нибудь укромное местечко, и там излить ей душу.

Он разоружился, снял панцирь, отскреб с рук и лица засохшие брызги крови и переоделся в свежую тунику.

Перейдя мост, юноша не мог не заметить царившего в южном лагере оживления. Армия готовилась к маршу. Катону пришлось пробираться мимо бесконечных рядов повозок, составлявших обозы императорской свиты и преторианской гвардии. В отличие от пасмурных настроений, витавших на северном берегу, здесь все полнилось живым нетерпением, как будто ожидался впечатляющий военный парад или триумфальное шествие, а вовсе не трудный поход, чреватый боями с решительно настроенным и опасным врагом. Самую громоздкую часть императорского груза составляла роскошная мебель, взятая из дворца. Отнюдь не рассчитанная на дальние перевозки, она местами уже утратила лоск. При бесчисленных подводах, нагруженных огромными сундуками с одеждой, музыкальными инструментами, драгоценными столовыми сервизами и прочими предметами роскоши, состояли толпы изнеженных, не приспособленных к походной жизни дворцовых рабов. Обоз преторианцев включал в себя возки с великолепными церемониальными доспехами, предназначавшимися для торжественного вступления в Камулодунум, поверженную вражескую столицу.

Кое-как выбравшись из скопления фургонов, телег и прочих транспортных средств, Катон направился к огороженной территории, отведенной для императорской свиты. Большие ворота, соединявшие ее с главным лагерем, были сейчас открыты не полностью. Караул возле них несла дюжина преторианцев в белых туниках и при полном вооружении. Когда Катон приблизился, стражи скрестили копья.

— Цель твоего визита?

— Встреча с подругой. Личной служанкой матроны Флавии Домитиллы.

— Есть у тебя пропуск, подписанный главным секретарем?

— Нет.

— Тогда и входа нет.

— Почему?

— Таков приказ.

Катон сердито воззрился на стражей, которые со своей стороны смотрели на него с небрежной невозмутимостью. Молодой человек понимал, что уговорить их нельзя. Несение караулов составляло одну из основных обязанностей преторианцев, и они привыкли к неукоснительному исполнению полученных распоряжений. Возмущаться, негодовать и сетовать означало бы попусту тратить время. Кроме того, обратившийся к нему страж имел телосложение гладиатора и был не из тех, с кем Катону захотелось бы ссориться, даже не будь тот на посту.

Повернувшись, юноша снова затерялся между обозными повозками и там, в толчее солдат, писцов и рабов, стал присматриваться к ограде, обносившей территорию, где размещалась свита. От него не укрылось, что некоторые уже полностью загруженные подводы откатили в сторону, к частоколу, чтобы те не мешали загрузке других. Его внимание привлекла телега, на которую навалили столько сложенных и перевязанных кожаных палаток, что эта кипа только за малым не превышала забор. Нырнувший в людскую сутолоку и таким образом исчезнувший из поля зрения стражей, Катон быстро огляделся по сторонам и, убедившись, что никто за ним не наблюдает, протиснулся между двумя тесно сдвинутыми повозками, потом вскарабкался на плотно сложенные палатки, распластался на них, приподнял голову и поверх частокола стал рассматривать часть лагеря, оказавшуюся для него запретной.

Там, отгороженная от завистливых взглядов низших чинов, римская знать устроилась со всеми мыслимыми удобствами из тех, что могло предоставить им походное бытие. Огромные роскошные шатры были возведены над площадках, выложенных узорчатой плиткой, и наполнены изысканной мебелью. Ко многим из них примыкали навесы, где утомленные бивачной жизнью вельможи отдыхали на свежем воздухе, возлежа на драпированных ложах, в то время как привезенные из Рима рабы удовлетворяли любые их пожелания. В центре огороженной территории располагалась своего рода центральная площадь этого изолированного поселения аристократов, но, поскольку вчерашние торжества продолжались до глубокой ночи, она сейчас практически пустовала. Катон напрягал глаза, присматриваясь к каждой женской фигуре, однако Лавинии нигде не было видно. Время шло, а он все лежал, пригревшись на солнышке и чуть ли не клюя носом, но встряхиваясь всякий раз при появлении вышедших прогуляться матрон.

И его терпение принесло плоды. Юная стройная девушка в воздушном зеленом платье выбралась из шатра под навес, потом зевнула и грациозно потянулась, прежде чем выйти на свет, где ее черные локоны заблестели, переливаясь в отвесно падающих с неба лучах. Замерший от неожиданности Катон невольно залюбовался своей возлюбленной, когда та, прислонившись к поддерживавшему навес столбу, подставила лицо солнцу.

Потом она почесала ягодицу и, похоже, вознамерилась вернуться в шатер. Катон начал приподниматься, боясь, что она исчезнет, так и не заметив его. Надо было как-то привлечь ее внимание и дать понять, что им нужно встретиться за пределами городка знати. Он уже вскинул руку, как вдруг боковым зрением приметил трибуна Вителлия, как раз проходившего через ворота.

Сердце Катона упало, ибо этот человек, при виде которого ему и так-то всегда становилось не по себе, направился прямиком к Лавинии. Девушка, стоявшая к нему спиной, не видела, что к ней кто-то приближается, пока Вителлий не подошел вплотную и не положил ей на плечи руки. Она встрепенулась и обернулась. Катон привстал на колени, готовый устремиться на помощь, несмотря на то что для этого ему пришлось бы соскочить на запретную территорию. Он уже открыл рот, чтобы окликнуть девушку, но, прежде чем успел издать хотя бы звук, кто-то схватил его за ноги и с изрядной силой сдернул с повозки. Юноша шлепнулся оземь так, что у него отшибло дыхание. Пара сапог замерла на уровне его глаз, и мгновение спустя Катона, подобно рыбе, выброшенной на берег, хватавшего воздух ртом, рывком подняли на ноги.

— И что за хрень ты задумал, парнишка? — вкрадчиво спросил тот самый преторианец, который шуганул его от ворот.

Юноша попытался ответить, но, ввиду отсутствия воздуха в легких, смог издать лишь хрип.

— Отказываешься отвечать, а? Ну что ж, тогда посмотрим, может, мой центурион сумеет развязать тебе язык и заодно, раз уж на то пошло, избавить тебя от нескольких лишних зубов.

Страж захватил в горсть волосы оптиона и наполовину потащил, наполовину поволок его через обозную толчею к штабной палатке. Рабы и легионеры, занимавшиеся погрузкой и упаковкой вещей, отрывались от работы, чтобы поглазеть на занятное зрелище. Некоторые смеялись, и Катон залился краской стыда. С ним, побывавшим не в одной битве солдатом, у всех на глазах обращались как с нашкодившим сопляком.

ГЛАВА 45

— Все готовы?

Командующий Плавт огляделся по сторонам. Последние его люди пристраивались к тем, что уже стояли вдоль одной из обочин дороги, ведущей от моста в главный лагерь.

Сабин кивнул штабному трибуну, отвечающему за связь, который в свою очередь отдал приказ трубачам и горнистам. Последовала короткая пауза (музыканты наполняли легкие воздухом), а потом, по мысленному счету «три», над рекой пронесся пронзительный трубный зов. Звук был столь громким, что, заслышав его, прянули даже отлично выученные боевые кони, и безукоризненные ряды штабистов на миг расстроились. По ту сторону моста, в знак того, что сигнал принят, зазвучали трубы когорт преторианской гвардии.

— Началось, — пробормотал Плавт.

К мосту, чеканя отработанный на плацу шаг, в безупречном строю двинулась колонна преторианцев. Отполированные до блеска бронзовые шлемы сверкали в ярких лучах утреннего солнца, разительно контрастируя с темными облаками, охватившими уже почти всю южную часть небосклона. Неподвижный душный и влажный воздух предвещал грозу.

— Не хватало только, чтобы эти показушники промаршировали строевым шагом и через мост, — проворчал префект механиков и строителей. — По-моему, в наше время любой дурак уже знает, что переходить мосты нужно не в ногу.

— Пойдешь не в ногу, испортишь зрелище, — фыркнул Веспасиан. — Нарцисс этого не одобрит. Тебе остается лишь уповать на то, чтобы они не заставили топать строевым и слонов.

— Последнее, что нам нужно, так это фиаско при мирном пересечении уже однажды форсированной с боем реки, — съязвил Вителлий, и старшие офицеры поморщились.

Длинная белая колонна растянулась вдоль хребта, как огромная гусеница, пока наконец ее голова не достигла северного берега, чтобы последовать вверх по склону к главным воротам.

— Р-равнение направо! — гаркнул старший центурион, когда повел своих людей мимо командующего и его штаба.

С удивительной четкостью (все головы вздернулись и повернулись под единым углом, и лишь каждый правофланговый в шеренге продолжал смотреть прямо перед собой, чтобы гарантировать ровное продвижение всей колонны) преторианцы прошествовали мимо Плавта. Генерал приветствовал каждую из проходящих центурий военным салютом.

Вдали, на достаточном удалении от главных ворот, строилась для выступления вся остальная римская армия, но преторианским когортам, так блистательно показавшим себя при торжественном прохождении через мост, предоставлялось право ступить на вражескую территорию первыми, а вместе с этим правом — и привилегия не глотать пыль, поднятую тысячами подбитых железом сапог, шагающих впереди солдат.

Хвост белоснежной преторианской колонны еще не сполз с моста, а сзади уже замаячили пурпур и золото армейских штандартов, за которыми уже вырисовывались движущиеся холмы — на мост вступали богато убранные слоны, первый из которых нес на спине самого императора.

— Вот теперь и посмотрим, вправду ли ты толковый строитель, — пробормотал не сводивший глаз с моста Плавт, покосившись в сторону префекта механиков. Тот хотя и храбрился, но был напряжен, ибо понимал, как дорого может встать ему незапланированное купание императора.

Однако, к великому облегчению префекта, серые гиганты, в отличие от преторианцев, отнюдь не печатали шаг, а шли вразнобой, плавно покачиваясь, так что мост должен был устоять. Впоследствии по нему предстояло пройти еще и огромному обозу, но подводы уже не слоны, под ними мост не затонет.

Последние из знамен проплыли мимо, и с моста сошел слон императора. Погонщик похлопал животное по голове, и живой холм, поравнявшись с Плавтом и его штабом, остановился.

— Доброе утро, Цезарь.

— Генерал, — кивнул Клавдий. — Никаких п-проблем с наступлением, я полагаю.

— Никаких, Цезарь. Твоя армия построена и готова следовать за тобой к блистательному триумфу.

Избитая фраза, банальнее не придумаешь, и Веспасиан спрятал усмешку, однако император, похоже, принял за чистую монету всю эту высокопарную чушь.

— Прекрасно! Замечательно! П-превосходно! Жду не дождусь возможности сразиться с этими б-б-бриттами. Дадим им понюхать римской стали, а, Плавт?!

— Так точно, Цезарь.

Слоны, шедшие позади, тоже остановились. Ехавший на низкорослом пони Нарцисс направился к Клавдию, но тут один из слонов флегматично поднял хвост и вывалил на дорогу дымящуюся кучу, сильно перепугав лошадку главного секретаря. Однако вольноотпущенник ловко обогнул неожиданное и малоприятное препятствие и остановил пони возле слона своего господина.

— А! Вот и ты, Нарцисс. Да и п-пора! Я хочу сказать, что мне, п-пожалуй, пора пересесть на носилки.

— А стоит ли, Цезарь? Подумай о том, в сколь героическом виде ты предстанешь перед войсками, восседая на этом величественном животном. Подлинный бог, ведущий своих солдат в горнило сражения! Их это очень воодушевит!

— Вряд ли их в-воодушевит, если это г-глупое животное сбросит меня на д-дорогу. Погонщик! Сейчас же вели слону опуститься.

Наученный недавним опытом, Клавдий изо всех сил вцепился в подлокотники трона, а когда передние ноги слона подогнулись, откинулся назад, чтобы сохранить равновесие. Уже оказавшись на твердой земле, он с явным неодобрением посмотрел на слона.

— Ума не приложу, как этот негодяй Г-ганнибал справлялся с т-такими бестиями. Так вот, Нарцисс. Вели сейчас же принести мои носилки.

— Да, Цезарь. Я прикажу доставить их из обоза.

— А как они туда попали?

— По твоему указанию, Цезарь. Ведь ты, если помнишь, намеревался вести вперед армию верхом на слоне.

— Я?

— Ты пожелал превзойти Ганнибала. Помнишь, Цезарь?

— Хмм. Да. Что ж, то было вчера. Кроме того, — Клавдий махнул рукой на юг, — у меня нет желания мокнуть на слоновьей спине, когда разверзнутся хляби.

Нарцисс повернулся и посмотрел на плывущие к реке темные тучи. Клубящийся мрак разорвала белая вспышка, а спустя мгновение над римским станом прокатился звучный раскат.

— Носилки, пожалуйста, Нарцисс. И поскорее.

— Будет сделано, Цезарь.

Пока главный секретарь спешно передавал указания, император, насупив брови, словно это могло отпугнуть непогоду, смотрел на приближавшийся грозовой вал. Ослепительный белый зигзаг ударил в болото чуть выше по течению Тамесиса, разорвав воздух со страшным треском рвущегося металла.

Сабин тронул коня и подъехал поближе к брату.

— Типичное хреново невезение, — тихо проворчал он. — Почти два месяца мы, при ясной погоде, отсиживаем здесь задницы в ожидании блистательного явления императора, а когда он наконец является и мы готовы двинуться в наступление, на нас катится буря.

Веспасиан издал тихий горький смешок и кивнул:

— И нет никакой надежды пересидеть в шатрах эту бурю, как я полагаю.

— Никакой, брат. Ставки на эту кампанию чересчур велики, да и Клавдий не решится отсутствовать в Риме дольше, чем это необходимо. Наступление будет развиваться независимо от погоды.

— Ох дерьмо!

Веспасиан почувствовал, как ему на руку шлепнулась первая капля, а потом они, крупные и тяжелые, вовсю забарабанили по шлемам и по щитам. Широкая гладь Тамесиса закипела, сначала у южного берега, а потом по всему руслу. Дождь с каждым мгновением усиливался, перерастая в яростный ливень. Поднялся ветер, сначала слабый, но тоже стремительно крепнущий. Ветки на ближних деревьях закачались, командиры начали заворачиваться в плащи. Клавдий посмотрел на небо как раз в тот момент, когда там сверкнула очередная молния, и ее ослепительно белое сияние на краткий миг высветило сердитую гримасу, застывшую на его лице.

Сабин все оставался возле младшего брата, навернув плащ чуть ли не на уши. Пышный плюмаж его церемониального шлема намок и стал походить на обвисший петуший гребень. Стихия разгулялась вовсю: черное от туч небо прочерчивали ослепительные зигзаги молний, дождь лил как из ведра, а оглушительные громовые раскаты заставляли, казалось, содрогаться и землю. Естественно, многие сочли бурю, разыгравшуюся в день начала наступления на Камулодунум, знаком немилости богов, хотя жрецы, совершившие на рассвете ритуал извлечения легионных орлов из хранилища, утверждали, что все знамения благоприятствуют походу. Таким образом, боги ниспосылали противоречивые знаки, однако Клавдий не выражал никакого желания отказаться от собственного, ранее намеченного плана, о котором Сабин отзывался критически.

— Я, конечно, не ахти какой стратег, но даже мне понятно, что перед наступлением нужно произвести глубокую разведку. Это вражеская территория, и кто знает, какие ловушки расставил здесь для нас Каратак. Император не воин. Он может мнить себя полководцем, но познания о войне не получены им на поле сражения, а почерпнуты из книг. Ясно ведь, что, двигаясь вот так, вслепую, мы напрашиваемся на неприятности.

— Да.

— Кто-то должен попытаться урезонить его, наставить на верный путь. Плавт боится его и не посмеет с ним спорить, а Гету Клавдий считает глупцом. Тут нужен кто-то другой.

— Вроде меня, не так ли?

— А почему бы и нет? Ты ему вроде бы нравишься, да и Нарцисс тебя уважает. Ты мог бы попробовать убедить его предпринять что-либо толковое, чтобы нас хотя бы как-то обезопасить.

— Нет, — решительно ответил Веспасиан. — Я этого делать не стану.

— Почему, брат?

— Если император не слушает Плавта, то вряд ли он вдруг прислушается ко мне. Плавт командует армией. Ему решать, надо что-то советовать Клавдию или нет, а я не хочу действовать через его голову. Давай прекратим этот разговор.

Сабин открыл было рот, чтобы попытаться переубедить упрямца, но знакомое с детства решительное выражение на лице Веспасиана остановило его. Если Веспасиан решал, что тема закрыта, любая попытка заставить его изменить свое мнение была пустой тратой времени. Сабин хотя и вел себя с ним покровительственно, как старший, более мудрый и проницательный брат, однако втайне, не желая признаваться в том даже себе самому, давно понял, что Веспасиан во всем превосходит его. Да и те, кто хорошо знал братьев, не могли не видеть разницы между спокойным, уверенным, волевым младшим Флавием и нервным, угодливым, раздражительным Сабином, привыкшем сызмальства скакать по вершкам.

Вслед за другими командирами Веспасиан направил лошадь вверх по склону к главным воротам. Он был доволен, что брат умолк, хотя то, что Плавта и его легатов глубоко озаботила слишком нахрапистая стратегия, взятая на вооружение нетерпеливым властителем Рима, было чистой правдой. Клавдий буквально заходился от избытка чувств, произнося пламенную (хотя и подпорченную заиканием) речь о том, что истинный военный гений сокрушает врага благодаря стремительному, неудержимому натиску. Спустя некоторое время Веспасиан просто перестал прислушиваться к его словам, переключившись на личные дела и заботы, о которых он размышлял и сейчас.

Разговор с Флавией, по существу, закончился ничем. Он добился от нее клятвы, но от подозрений, что она связана с заговорщиками, так и не избавился. Слишком много имелось странных фактов, трудно объясняемых случайными совпадениями. Поэтому легат чувствовал себя более чем скверно. Вступая в брак, они с Флавией поклялись друг другу в верности, и он до сих пор считал, что в основе семейных отношений должно лежать доверие между супругами. А потому появившиеся у него сомнения подтачивали эту основу, делая ее все менее прочной. В скором времени ему придется испытать ее еще и сообщением, что жизни императора грозит нешуточная угроза, о которой поведал Админий. И подобные неприятные сцены будут происходить между ними снова и снова, пока он начисто не оправдает ее в своем мнении… или не обнаружит доказательств ее вины.

— Я должен вернуться к моему легиону, — заявил Веспасиан. — Береги себя.

— Да сохранят тебя боги, брат.

— Хорошо, если бы нам не было нужды на них полагаться, — сказал Веспасиан и слегка улыбнулся. — Сейчас мы в руках смертных, Сабин. Судьба ныне всего лишь наблюдает за нами со стороны.

Он тронул коня каблуками и перешел на рысь, двигаясь вдоль понурой колонны легионеров, тащившихся по направлению к Камулодунуму. Где-то впереди их ожидал Каратак со свежей армией, которую он сумел собрать за подаренный ему Клавдием месяц. На сей раз вождю британских воинов предстояло драться на подступах к своей столице, и сражение, в котором сойдутся две враждебные армии, обещало стать самым жестоким и кровопролитным из всех, что состоялись до этого времени.

ГЛАВА 46

Буря продолжалась весь оставшийся день. Дороги и тропы, по которым двигалась армия, быстро превратились в полосы размокшей грязи, засасывавшей сапоги горбившихся под своей намокшей поклажей легионеров. Тащившийся позади обоз увяз окончательно, остановился и был оставлен под охраной вспомогательной когорты. К вечеру армия продвинулась не более чем на десять миль, и защитные земляные сооружения еще возводили, когда выбившийся из сил арьергард с трудом подтянулся к ставившимся на ночь палаткам.

Все улеглось только перед самым заходом солнца, и пробившийся сквозь разрыв в облаках яркий сноп оранжевого света озарил промокшие насквозь легионы, поблескивая на мокром снаряжении и отражаясь во взбаламученных грязных лужах. Заодно спала и влажная грозовая духота — воздух стал прохладным и свежим. Быстро покончившие с установкой палаток легионеры разделись, развесили плащи и туники сушиться на растяжках и принялись ужинать, сетуя на нехватку сухого валежника.

Из вещевых мешков извлекался походный паек — лепешки и полоски сушеной говядины, разжевать которую было не легче, чем кожаную подметку.

Когда солнце, блеснув напоследок, исчезло за горизонтом, облака вновь затянули небо. Опять поднялся и начал усиливаться ветер. Развешенную на растяжках одежду пришлось снять, чтобы ее не унесло незнамо куда, а вскоре и все легионеры забились в содрогавшиеся под бурными порывами завывающего ветра палатки, где продолжали дрожать, кутаясь в мокрые плащи и пытаясь согреться, чтобы заснуть.

В расположении шестой центурии царило общее уныние, но Катон даже на этом фоне ощущал себя особенно несчастным. Ребра его до сих пор ныли, храня память о пинках, доставшихся ему от преторианского центуриона за попытку сунуть нос в запретную для него жизнь. Съездили ему и по физиономии, однако при всем при том он еще легко отделался. Все готовились к маршу, и было не до того, чтобы долго возиться с каким-то мелким нарушителем установленного порядка.

Теперь он сидел понуро, вперив во что-то перед собой невидящий взгляд. Сон не шел. Его терзала тревога, причем связана она была вовсе не с предстоящим сражением. По правде сказать, он совершенно не задумывался о том, что ждет римскую армию впереди — славная победа или постыдное поражение. Не волновала его даже собственная вероятная гибель. Все это оттеснялось на задний план мыслью о том, что Лавиния, близостью которой он наслаждался всего несколько дней назад, сейчас, возможно, дарит свои ласки Вителлию.

В конце концов горький яд отчаяния стал для него невыносимым. Не в силах больше терпеть эту муку, желая во что бы то ни стало покончить со своим горестным состоянием, он потянулся к поясному кинжалу. Пальцы сомкнулись вокруг отполированной деревянной рукояти и напряглись, готовясь выдернуть из ножен клинок.

Потом юноша ослабил хватку и сделал глубокий вдох. Это нелепо. Он должен заставить себя думать о чем-то другом, о чем-нибудь, что могло бы отвлечь его от мыслей о Лавинии.

За пазухой у него по-прежнему находилась странная тряпица, которую Нис повязал на свое неповрежденное колено. Ощупав ее рукой, Катон заставил себя думать о начертанных с внутренней стороны повязки непонятных значках. По его разумению, они, особенно в связи с подозрительными обстоятельствами, при которых эта повязка была обнаружена, являли собой нечто очень и очень важное во всем этом деле. Скорее всего, это шифрованное послание, которое Нис пытался доставить в римский лагерь. Но кому оно предназначалось?

По правде сказать, ответ на последний вопрос напрашивался сам собой — трибуну Вителлию. А поскольку появился Нис с вражеской территории, где не могло быть никого, кроме туземцев, отправителями послания могли быть только они. Все это сильно попахивало изменой, однако Катон отдавал себе отчет в том, что обвинить трибуна можно, лишь располагая неопровержимыми доказательствами. На настоящий момент, не считая стойкого нерасположения к Вителлию, у него имелся лишь кусочек ткани с невразумительными черными знаками. Едва ли на столь зыбком материале можно построить дело. Сетуя на собственное бессилие, Катон пытался прийти к какому-нибудь решению и сам не заметил, как усталость взяла свое. Веки его медленно опустились, и вскоре он уже довольно активно вносил свой вклад в храп остальных бойцов центурии.

На следующее утро пробудившийся лагерь со скоростью лесного пожара облетела новость — впереди, чуть восточнее, обнаружен противник. В дневном переходе от бивака передовой разъезд вспомогательной кавалерии наткнулся на линию защитных сооружений. Всадников осыпали стрелами и копьями, и они, поскольку их задача сводилась к разведке, поспешно отступили, оставив перед возведенной врагами преградой некоторое число убитых и раненых сотоварищей. Пока командир патруля докладывал о том императору, весть понеслась от палатки к палатке и была в целом принята с облегчением. Легионеров радовало, что противник решил выйти в поле и дать римлянам бой, а не изводить их партизанской войной, которая могла затянуться на годы.

Забыв о тяготах предыдущего дня, люди торопливо одевались и вооружались. Холодный завтрак был наскоро съеден под свинцовыми небесами, по которым ветер гнал темные облака. Макрон с беспокойством посмотрел вверх.

— Интересно, пойдет ли дождь.

— Очень похоже на то, командир. Но если Клавдий двинется быстро, мы, дождь не дождь, возможно, уже к ночи доберемся до бриттов.

— Ага, — проворчал Макрон, — но поначалу нам придется до вечера месить ногами грязь. Мокрая одежда, дерьмовая слякоть и холодная пища. И кто может поручиться, что к нашему прибытию эти хреновы туземцы не зададут драла?

Катон пожал плечами.

— Так что лучше не дергай ребят спозаранку, оптион. День все равно будет долгим.

Опасения центуриона насчет погоды, к счастью, не оправдались. Мало-помалу небо прояснилось, ветер полностью стих, а к полудню солнышко уже припекало так, что от влажной одежды тащившихся по грязи вслед за преторианским авангардом легионеров стал подниматься легкий парок.

Ближе к вечеру Второй легион обогнул небольшой холм, и впереди показались вражеские укрепления. Противник оседлал находившийся примерно в двух милях далее невысокий кряж. На подступах к нему бритты вырыли рвы и устроили множество завалов, чтобы затруднить римлянам фронтальную атаку и заставить их, преодолевая эти препятствия, как можно дольше торчать под обстрелом. Левая сторона возвышенности уходила в густой лес, тянувшийся по холмистой равнине сколько мог видеть глаз. Варвары выбрали позицию со знанием дела. Лес и болото препятствовали фланговому обходу, и римлянам не оставалось ничего другого, кроме как атаковать противника в лоб, причем снизу.

Четырнадцатый легион прибыл на место раньше Второго и уже немало продвинулся в обустройстве укрепленного лагеря. У подножия склона на случай вылазки выставили заслоны из бойцов вспомогательных когорт, а конники разъезжали вдоль кряжа, тщательно изучая оборонительные сооружения неприятеля. Штабной офицер направил центурию Макрона к помеченной колышками площадке, и центурион зычно распустил строй, приказав ставить палатки. Покончив с этим, люди принялись с любопытством обозревать варварские позиции. Заходящее солнце поблескивало на шлемах и оружии бриттов, толпившихся за насыпными валами. Напряженность, витавшая в воздухе, усиливалась возрастающей влажностью, ибо на южной стороне небосклона снова стали сгущаться темные тучи. Но ветра на сей раз не было, и бесчисленные издававшиеся готовящейся отойти ко сну армией звуки странным образом повисали над головами.

В сумерках и бритты и римляне разожгли костры, так что холмы по обе стороны разделяющей врагов долины превратились в скопления подрагивающих оранжевых точек, а к небу и тут и там поднимались несчетные струйки дыма. В ночь перед боем Веспасиан отдал приказ выдать людям дополнительную порцию мяса, и легионеры с удовольствием уминали подсоленную говядину и ячменную похлебку. Катон подчищал донышко своей миски корочкой хлеба, когда до слуха его донесся странный шум. Что-то вроде хорового речитатива, завершившегося ревом в сопровождении приглушенного стука. Повернувшись к Макрону, уже расправившемуся с двойным пайком и теперь выковыривавшему тоненьким прутиком застрявшие в зубах кусочки мяса, оптион спросил:

— Что там творится, командир?

— Ну, мне кажется, они таким манером хотят привести себя в боевое неистовство.

— Боевое неистовство?

— Оно самое. Рассуди, умом-то они должны сознавать, что надежда на победу у них невелика. До сих пор мы их били в каждом сражении. Поэтому Каратак старается привести их в исступление всяческими дикарскими заклинаниями, чтобы они не думали об опасности.

Из вражеского лагеря снова донесся рев, сопровождаемый ритмичным стуком.

— А это что за хрень, командир?

— Это? Ну, этот прием практикуется и у нас. Они стучат мечами по щитам, все разом, в едином ритме. Предполагается, что это должно перепугать врага до смерти, хотя, по мне, от такого грохота нет никакого проку. Одна головная боль.

Катон подчистил миску и, поставив ее рядом, задумался. Его беспокоила разница в поведении варваров и легионеров. Если бритты всячески настраивались на битву, то римляне преспокойно готовились отойти ко сну, будто завтра их ожидал ничем не примечательный обычный денек.

— А разве нам не следует предпринять что-нибудь в связи с этим их шумом?

— Типа чего?

— Ну, не знаю. Что-нибудь, чтобы сбить их настрой. Не дать им воодушевиться.

— Зачем утруждаться? — зевнул Макрон. — Пусть себе поорут и поскачут. Завтра, когда наши ребята на них насядут, это им не поможет. Скорее наоборот, они устанут, а мы выспимся и будем свежее.

— Пожалуй, что так.

Катон облизал последние капли похлебки с пальцев, сорвал пук травы и начисто вытер свою миску.

— Командир?

— Ну что еще? — сонно спросил Макрон.

— Как думаешь, обоз сможет нагнать нас уже сегодня?

— Почему бы и нет. Дождя не предвидится. А зачем тебе это знать?

— Э… просто подумал, поддержат ли нас завтра метательные машины?

— Если Клавдий поведет себя разумно, мы будем штурмовать укрепления дикарей при поддержке всех машин, какие имеются в армии.

Катон кивнул и поднялся.

— Собрался куда-то?

— В отхожее место, командир. И может быть, немного прогуляюсь.

— Прогуляешься? — Макрон повернул голову и посмотрел на оптиона. — А что, ты еще не нагулялся за последние два дня?

— Просто хочу проветриться, прояснить голову, командир.

— Ну, ладно. Но не забывай: к завтрашнему дню тебе нужно как следует выспаться.

— Да, командир.

Катон не спеша двинулся к центру лагеря, надеясь, что, если обоз нагнал армию, он, может быть, увидит Лавинию. На сей раз императорскую свиту не смогут расположить на огороженной территории, и, даже если подступы к шатрам придворных будет оберегать стража, проскользнуть туда в темноте не составит особенного труда. Ну а потом он снова заключит Лавинию в объятия и вдохнет аромат ее волос. Воодушевляемый этой блаженной мечтой юноша ускорял и ускорял шаг, пока на центральной улице лагеря — виа Претория, ведущей к офицерским шатрам, не налетел на кого-то, довольно сильно ударившись подбородком о чей-то лоб.

— О, хрен бы тебе… — начал было он и осекся. — Лавиния!

Лавиния в свою очередь уставилась на него, потирая голову и широко раскрыв глаза.

— Катон!

— Но почему… — пробормотал он, совладав наконец с изумлением. — Что ты тут делаешь? Как ты здесь оказалась? — добавил юноша, вспомнив, что обоз застрял в дорожной грязи.

— Мы с госпожой прибыли сюда вместе с боевыми машинами. Как только они смогли двинуться, госпожа Флавия оставила свой возок на дороге, а нас подвезла команда катапульты. Ой, что это у тебя с лицом?

— Да так, кое с кем схлестнулся. Ерунда, это не важно.

Катону хотелось обнять девушку, но его удержало отстраненное выражение ее лица.

— Лавиния, что случилось?

— Ничего. А почему ты спрашиваешь?

— Ты какая-то другая.

— Другая? — Она отрывисто рассмеялась. — Чепуха. Просто я занята. Выполняю поручение госпожи.

— Когда мы сможем встретиться? — спросил Катон, взяв ее за руку.

— Не знаю. Я сама тебя найду. Где ваши палатки?

— Вон там, — указал Катон. — Спросишь шестую центурию четвертой когорты. — Сказав это, он тут же представил себе Лавинию блуждающей в темноте среди палаток, набитых разнузданной солдатней, и ему стало не по себе. — Но вообще-то я лучше подожду тебя здесь.

— Нет! Я приду и найду тебя, если у меня будет время. А сейчас ты должен идти.

Лавиния подалась вперед и быстро поцеловала юношу в щеку, после чего легонько толкнула ладонью в грудь.

— Иди!

Смутившись, Катон медленно попятился. Лавиния нервно улыбнулась и помахала ему рукой. Как бы в шутку, но с такой настойчивостью во взоре, что юноша растерялся. Он кивнул, повернулся и пошел прочь, свернув за ближайшую из палаток.

Едва он пропал из виду, Лавиния в свой черед повернулась и заспешила по виа Претория вдоль линии факелов, обозначавших путь к командирским шатрам.

Догадайся девушка выждать момент, она наверняка увидела бы, что Катон никуда не ушел, а осторожно выглядывает из-за угла. Когда его возлюбленная чуть не бегом устремилась по виа Претория дальше, он, сообразив, что ночной мрак не даст ей разглядеть его, побежал следом, перебегая от палатки к палатке. Впрочем, провожать ее пришлось только до шатров трибунов Второго легиона. Беспокойство Катона сменилось ужасом и болью, когда на его глазах Лавиния, не колеблясь, взялась за полог шатра Вителлия и нырнула внутрь.

ГЛАВА 47

Величественным размашистым жестом Клавдий сдернул шелковую ткань со стола. Взорам присутствующих в свете дюжины навесных масляных ламп открылась рельефная карта, воспроизводящая местный ландшафт со всеми теми подробностями, какие штабистам удалось установить за имевшееся в их распоряжении время на основе донесений разведки. Командиры подразделений столпились вокруг стола, разглядывая макет. Для тех из них, что прибыли уже после заката солнца, это была первая и единственная возможность заранее ознакомиться с местностью, на которой завтра должны были развернуться боевые действия. Выждав время, чтобы все могли рассмотреть карту, император заговорил:

— Мои командиры, завтра м-мы п-приступаем к завершающему этапу в з-завоевании этой страны, ибо после т-того, как К-каратак будет разбит, а его армия уничтожена, между н-нами и К-камулодунумом не останется н-ничего. С п-падением столицы остальные племена бриттов склонятся п-перед неизбежным. Д-думаю, спустя год после этого знаменательного момента мы уже сможем с уверенностью сказать, что этот остров является такой же мирной провинцией империи, как и в-всякая другая.

Веспасиан слушал все это с молчаливым презрением, и другие командиры, насколько он мог судить по их взглядам и лицам, полностью разделяли его настроение. Как вообще можно говорить о покорении Британии, да еще в один год, если никто толком не представляет истинных размеров острова и некоторые географы уверяют, будто он является всего лишь выступом на краю огромного материка. А если это так и если рассказы о диких племенах дальнего севера верны, на умиротворение этой провинции уйдут годы и годы. Другое дело, что к тому времени Клавдий уже проведет в Риме триумфальное шествие, и римская чернь скоро забудет о далекой, якобы завоеванной Британии, отвлеченная бесконечной чередой гладиаторских поединков, травлей зверей и гонками колесниц в Большом цирке. Официальная версия завоевания туманного острова Клавдием, цветисто изложенная борзописцами, будет скопирована на свитки, которые разошлют по всем общественным библиотекам империи.

А тем временем Плавт и его легионы будут втянуты в нескончаемое подавление бесчисленных очагов сопротивления, базой которого станут расположенные в труднодоступных районах Британии мелкие крепости, а душой — неистовые друиды. Ибо, пока существуют эти жрецы, ненависть к Риму будет подогреваться повсюду, провоцируя то здесь, то там мятежи. Еще с той поры, когда Юлий Цезарь обрушил на несговорчивых приверженцев кровавого культа всю свою мощь, друиды взирали на Рим и все с ним связанное с негасимой, яростной злобой.

— Через два дня, — продолжал Клавдий, — мы устроим пир в К-камулодунуме. Подумайте только, уже завтра у вас п-появится право с гордостью говорить всем, а в грядущем и своим внукам, что вы лично участвовали в этой исторической битве под водительством императора К-клавдия!

С блеском в глазах и кривой ухмылкой он обвел взглядом присутствующих. Командующий Плавт свел ладони, положив начало аплодисментам, в которых, однако, не чувствовалось никакого энтузиазма.

— Спасибо. Спасибо. — Клавдий поднял руки, и хлопки стихли. — А сейчас я предоставляю слово Нарциссу, который посвятит вас в детали моего п-плана. Нарцисс?

— Спасибо, Цезарь.

Император отступил от стола, и фаворит-вольноотпущенник с длинной тонкой указкой в руке занял его место. Клавдий же, прихрамывая, отошел к боковому столику и принялся копаться в горке свежей выпечки и сластей, которыми даже в походных условиях ухитрялись снабжать его пекари и кондитеры. Это занятие настолько поглотило его, что он совершенно не обращал внимания ни на задранный нос Нарцисса, ни на хмурые лица командиров, обиженных тем, что какой-то штафирка, к тому же из бывших рабов, смеет поучать их, как действовать на поле боя. А вот сам Нарцисс явно получал от этого удовольствие. Гордясь собой, он выдержал паузу и лишь потом поднял указку, чтобы приступить к изложению плана.

— По мнению нашего императора, чтобы расколоть этот орешек, — указка уперлась в гребень из прутиков, изображавший вражеский частокол, — потребуется смелая фронтальная атака. Обойти укрепления невозможно из-за трясины с одного фланга и лесной чащи с другого. Разведчики доносят, что заросли там непроходимые.

— А глубоко ли они проникли в лес? — спросил Веспасиан.

— Боюсь, что нет. Бритты выслали колесницы, и нашим всадникам пришлось отступить, не успев туда сунуться. Но они проехали вдоль опушки и докладывают, что, насколько можно видеть, никаких троп через лес не проложено.

Веспасиан, однако, не унимался:

— А не кажется ли тебе подозрительным то, что бритты не захотели подпускать разведчиков к лесу?

Нарцисс улыбнулся:

— Мой дорогой Веспасиан, если ты сам не сумел провести обстоятельную разведку, не стоит хулить работу других.

Командиры воззрились на Веспасиана, любопытствуя, как он отреагирует на возмутительный выпад. Обвинение не имело под собой никаких оснований, ибо все в армии сейчас действовали лишь по прямым указаниям Плавта, однако легат справился с возмущением и подавил желание сказать все, что он по этому поводу думает. Сейчас это было бы весьма неуместно.

— В таком случае было бы тем более разумно провести дополнительную разведку, — невозмутимо отозвался он.

— Нами все предусмотрено, — промолвил, отмахиваясь, Нарцисс.

Император, набрав полную тарелку лакомств, покинул шатер.

— Перейдем к деталям, — продолжил вольноотпущенник. — Наши метательные машины под покровом ночи будут подтянуты на позиции, позволяющие обстрелять варварский частокол. В первых рядах мы поставим преторианцев, за ними встанет остальная армия, на правом крыле разместим слонов. Метательные машины накроют бриттов снарядами, а преторианцы пойдут в атаку. Я лично склоняюсь к мнению, что при виде слонов дикари начнут в ужасе разбегаться, вследствие чего наши доблестные преторианцы смогут легко прорвать их оборону, открыв путь для наступления, которое развернут Двенадцатый и Четырнадцатый легионы. Второй останется в резерве, выделив предварительно четыре когорты для охраны обоза. Как только мы разделаемся с Каратаком, перед нами откроется прямая дорога на Камулодунум. Это все.

Нарцисс выпустил из руки указку, и она со стуком упала на деревянный настил.

Авл Плавт шагнул к столу с макетом.

— Спасибо за весьма сжатое изложение.

— Я стараюсь не произносить лишних слов, лишь те, без которых не обойтись, — ответил Нарцисс.

— Именно. Ну а теперь есть вопросы?

— Если бы возникли какие-нибудь вопросы, — вставил Нарцисс, — они бы просто свидетельствовали о неумении присутствующих как следует слушать. А я уверен, что твои люди именно таковы, какими стараются выглядеть. То есть достойными всяческого доверия знатоками военного дела. Да, есть еще один, последний, пункт в повестке дня. До меня дошла весть о том, что в ближайшие несколько дней можно ожидать покушения на жизнь императора. Мне приходится разбираться с этими слухами все время, и я уверен, что и на сей раз тревога окажется ложной. — Он слегка кивнул Веспасиану и продолжил: — Однако, когда дело касается безопасности Цезаря, мы не должны терять бдительности, и я призываю всех не оставлять без внимания ничего, что могло бы вызвать хотя бы отдаленные подозрения. Вот теперь действительно все. Командующий Плавт, можешь сказать людям, что все свободны.

У Веспасиана перехватило дух. Наглость вольноотпущенника перешла всяческие границы. Вот подходящий случай для Плавта вспылить и поставить нахала на место. Так бы, наверное, и случилось, но генерал в последний момент бросил взгляд мимо Нарцисса и увидел, что Клавдий, сдвинув полог, наблюдает за ним, жуя печенье и не обращая внимания на крошки, пачкавшие его великолепное императорское одеяние. Командующий отрывисто кивнул своим подчиненным, и они один за другим быстро выбрались из шатра, вовсе не желая оказаться втянутыми в конфронтацию между Плавтом и любимцем монарха.

Однако Веспасиан, намеренно проигнорировав приглашающий жест задержавшегося у порога Сабина, остался возле стола, твердо вознамерившись высказать свое мнение Плавту, императору и его вольноотпущеннику.

— Я так понимаю, что ты не о-одобряешь мой план, легат.

— Цезарь, — осторожно начал Веспасиан, — план превосходен. Ты хочешь действовать в этой войне как вспышка молнии, поразив врага одним ослепительным мощным ударом, который подавит его раньше, чем он успеет отреагировать. Кто бы не хотел вести войну таким образом? Но… — Он огляделся по сторонам, чтобы оценить выражение на лицах присутствующих.

— Пожалуйста, продолжай, — холодно сказал Нарцисс. — Твое молчание предвещает грозу. Что значит «но»?

— Проблема заключается в бриттах. Мы предполагаем, что они будут просто сидеть на том кряже и оборонять его. А что, если они скрыли войска в лесу? И что, если…

— Мы уже выяснили это, Веспасиан, — ответил Нарцисс, словно пытаясь вдолбить что-то заново особенно туповатому школьнику. — Разведчики говорят, что леса непроходимы.

— А вдруг они ошибаются?

— А вдруг они ошибаются? — передразнил его Нарцисс. — Вдруг колесницы прячутся во всех рвах и, когда мы приблизимся, выскочат разом оттуда? Вдруг тысячи дикарей засели в болотах? Вдруг они вступили в тайный союз с племенем амазонок, чтобы те своими прелестями отвлекли наших солдат от мыслей о покорении острова?

Его насмешливый тон разъярил Веспасиана. Как смеет этот глупец выказывать такое пренебрежение к азам военного дела?

— Рельеф этой местности тщательно изучен, — продолжил Нарцисс. — Мы знаем, где размещается враг, мы знаем, где у него крепко, где слабо, и знаем, как использовать наши сильные стороны. Мы били Каратака раньше и побьем его снова. И в любом случае приказы утверждены, доведены до командиров подразделений и менять что-то сейчас уже поздно.

Плавт поймал взгляд Веспасиана и покачал головой, остерегая от дальнейшей настойчивости. Слово императора было законом, и в первую очередь для солдат, так что спорить с ним не представлялось возможным. Раз Клавдий решил провести молниеносную атаку, значит, ничто не сможет этому помешать.

Кроме бриттов.

ГЛАВА 48

Несколько последних дней выдались дождливыми, вдобавок неподалеку находилось болото, так что неглубокую лощину между двумя армиями заполнял плотный туман. Задолго до того, как взошедшее солнце окрасило его молочные завитки оранжевым цветом, легионеры уже встали, подкрепились, облачились в доспехи и теперь занимали позиции перед предстоящим сражением.

По обе стороны от строя преторианцев слышались лязг и скрежет: расчеты катапульт и баллист налегали на рычаги и вороты. Тут же разгорались маленькие жаровни — готовились зажигательные снаряды. На правой оконечности римского строя сгрудились встревоженные окутывавшей их белесой пеленой тумана слоны.

Император и его штаб дожидались докладов о готовности войск на вершине небольшого, поросшего травой холма рядом с лагерем. Лежавший внизу густой туман накрывал плотным одеялом большую часть римской армии, так что лишь смутные отрывистые обрывки выкрикиваемых приказов, топот сапог и копыт да звяканье снаряжения указывали на присутствие тысяч людей. Гонцы беспрерывно сновали туда-сюда по мере того, как Плавт пытался скоординировать действия отдельных частей своей невидимой армии. К счастью, он предвидел утреннее марево, и по его приказу еще ночью позиции были размечены вбитыми колышками. Но даже при этом командующий смог доложить о готовности армии к наступлению, лишь когда солнце уже поднялось высоко над горизонтом.

— Цезарь, орлы ждут твоих приказов, — объявил он наконец.

— Ну что ж, п-приступим, а? — отозвался Клавдий, раздраженный задержкой, не входившей в его план молниеносной атаки.

— Да, Цезарь.

Плавт кивнул трибуну, ведающему сигналами, и в тяжелом от влаги воздухе прозвучал могучий призыв римских труб. Варвары на кряже почти сразу же откликнулись хриплым ревом боевых рогов и оскорбительными выкриками. Снизу, из тумана, до слуха императора и его свиты донесся отрывистый стук. Эти звуки нарастали, распространяясь по всей длине римского фронта.

— Что это за шум? — буркнул Клавдий.

— Просто наши люди заявляют о себе, Цезарь. Ударяют копьями о щиты: это придает им бодрости и наводит страх на противника.

— А мне к-кажется, противник не слишком-то напуган, — проворчал император, кивнув в сторону британцев.

— Ну, Цезарь, все-таки это делается скорее для наших людей, чем для врага. Таков обычай.

— Дурацкий обычай.

В тумане застучали метательные машины, и на вражеские укрепления по дуге полетели тяжелые огненные стрелы. Падая, они сокрушали все вокруг, взметая искры, обломки кольев, комья земли и кровавые ошметки человеческой плоти. В первый момент крики бриттов стихли, но потом варвары, видимо, смекнули, что умолкнуть под обстрелом означает выказать растерянность перед лицом врага. Один за другим их боевые кличи зазвучали снова и были подхвачены всеми, кто укрывался за линией укреплений.

Со своих позиций, расположенных возле рва, обегавшего римский лагерь, бойцам Второго легиона были хорошо видны результаты обстрела. Машины работали бесперебойно, и небо над укреплениями бриттов постоянно прочерчивали огни и темные следы дыма. На варварских позициях уже занимались пожары, дым постепенно заволакивал дальний кряж.

— Бедолаги, — покачал головой Макрон. — Не хотел бы я оказаться сейчас на их месте.

Катон посмотрел искоса на центуриона, удивленный столь очевидным сочувствием к врагу.

— Ты никогда не видел, каких бед может натворить снаряд из баллисты или катапульты, а, парень?

— Я видел последствия, командир.

— Это не одно и то же. Чтобы оценить эффект в полной мере, нужно оказаться там, куда эта хрень падает.

Катон посмотрел на языки пламени, на густой черный дым и от души понадеялся, что у бриттов хватит ума повернуться и убежать. В последние недели ему стали казаться наиболее привлекательными такие сражения, после которых на поле боя остается наименьшее количество убитых и раненых. Правда, сегодня его мало волновала даже сохранность собственной жизни. После того как он стал свидетелем измены Лавинии, сердце его пребывало во власти холодного отчаяния и дальнейшее существование казалось не имеющим смысла.

Бритты, однако, не дрогнули, а, напротив, подняли над защитными сооружениями свои длинные, узкие, змеящиеся знамена. Поскольку стояло безветрие, знаменосцам, чтобы стяги не обвисали, приходилось ими размахивать, и с расстояния все это походило на пляску разъяренных червей, брошенных на горячую сковородку.

— А вот и преторианцы!

Макрон ткнул рукой вниз, туда, где из начинавшего редеть тумана выступила длинная, неровная цепочка людей. Сначала показались шлемы с белыми плюмажами, потом белые туники. Оказавшись в зоне нормальной видимости, преторианцы остановились, командиры выровняли строй, после чего гвардия безупречными шеренгами продолжила марш к первой линии вражеских рвов. По мере продвижения преторианцев метательные машины сначала замедлили, а потом и вовсе прекратили стрельбу, чтобы не накрыть своих.

Зато бритты, как только поняли, что бомбардировка им больше не угрожает, высыпали из укрытий к частоколу и сами повели стрельбу из пращей и луков по с трудом преодолевавшим первый ров римлянам. То здесь, то там по всему фронту наступления начали падать люди, но тут-то и сказала свое слово безжалостная римская дисциплина. Место упавших мгновенно занимали их товарищи, разорванный строй мигом смыкался снова, и наступление продолжалось безостановочно, хотя в каждом рву оставались тела людей в белых туниках. Под яростным обстрелом первая волна атакующих преодолела последний ров, переформировалась и начала взбираться по последнему отрезку склона к частоколу. Неожиданно по всей длине кряжа из-за кольев повалил дым, а потом через них полетели перебрасываемые вилами огромные связки горящей соломы. Они, подскакивая, катились вниз по крутому откосу, рассыпая снопы искр, и врезались в ряды наступавших, разбрасывая их в стороны.

— Ух ты, — пробормотал Катон. — Гадкий приемчик.

— Но действенный. Правда, до поры. Не хотелось бы мне оказаться на месте бриттов, когда преторианцы до них доберутся.

— Во всяком случае, пока они не сообразят, что, если перебьешь всех, некого будет продать в рабство.

Макрон рассмеялся и похлопал его по плечу.

— Вот теперь ты думаешь как солдат!

— Нет, командир, я думаю лишь как человек, которому нужны деньги, — лаконично ответил Катон.

— Куда же подевались эти хреновы слоны? — Макрон напряг зрение, пытаясь обнаружить какое-нибудь движение на дальнем правом крыле римской линии. — У тебя глаза лучше моих. Видишь что-нибудь?

Катон покачал головой, ибо не видел ничего, кроме висевшего над болотом белого облака тумана.

— Что за идиотская затея — гнать слонов штурмовать укрепления! — проворчал Макрон, сплюнув на землю. — Какому ослу могло это прийти в голову?

— Думаю, командир, тут не обошлось без Нарцисса.

— Верно. О, глянь-ка! Наши прорвались!

И вправду, преторианцы, невзирая на яростный обстрел, добрались до частокола, смели защитников дождем метательных копий и, проломив в нескольких местах ограду, хлынули в бреши с мечами наголо.

— Вперед! — заорал Макрон, радуясь успеху своих. — Задайте им жару!

Возбуждение центуриона вполне разделяли все, наблюдавшие за ходом сражения с вершины холма. Командиры вытягивали шеи, чтобы не упустить ни одной подробности, а император, когда его гвардия вступила с врагом в рукопашную, пришел в такой восторг, что, подпрыгивая в седле и жестикулируя, напрочь позабыл о следующей фазе своего собственного плана.

— Цезарь? — вмешался Плавт.

— А… и что теперь?

— Вводить ли мне в битву легионы?

— Что? — Клавдий нахмурился, припоминая подробности замысла. — Конечно! А почему э-этого не сделали раньше? Давай действуй. Не мешкай.

Прозвучал приказ о наступлении, но туман скрыл детали его выполнения, по крайней мере до тех пор, пока на дальнем склоне призрачными тенями не начали вырисовываться достигшие его первые шеренги Девятого легиона. Когорта за когортой преодолевали рвы с болезненной медлительностью, во всяком случае, так это виделось наблюдателям с вершины холма. Некоторые командиры озабоченно переглядывались и тихонько переговаривались. Что-то шло не так, как задумано. Например, в то время как передние ряды преторианцев уже прорвались за частокол, задние все еще топтались на гребне. Они уже давно должны были продвинуться дальше, но их, похоже, намертво застопорило некое не различимое с позиции наблюдателей препятствие. Между тем передовые шеренги Девятого уже добрались до преторианского арьергарда, а за ними, выходя из тумана, вверх по склону устремлялись все новые и новые когорты.

— Э… если так пойдет и дальше, не случится ли там т-тол-чея и путаница? — осведомился император.

— Боюсь, что так, Цезарь.

— А почему в связи с этим никто ничего не предпринимает, а? — Клавдий обвел взглядом собравшихся вокруг штабистов, лица которых решительно ничего не выражали. — Ну?

— Я пошлю кого-нибудь выяснить причину задержки, Цезарь.

— Не утруждайся! — рявкнул Клавдий. — Если хочешь, чтобы все шло к-как надо, побеспокойся проследить за всем сам!

С этими словами Клавдий внезапно натянул поводья, ударил лошадь каблуками в бока и поскакал вниз по склону в колышущееся море тумана.

— Цезарь! — в отчаянии крикнул ему вслед Нарцисс. — Цезарь! Остановись!

Клавдий, не обращая внимания, мчался дальше. Нарцисс выругался и, обернувшись к командирам и штабным офицерам, в изумлении взиравшим на все это, закричал:

— Ну? Чего ждете? Император скачет вперед, и его штаб должен быть с ним! Вперед!

Клавдий уже исчезал в тумане, и конная свита понеслась следом, стараясь не упустить из виду владыку Римской империи, сломя голову устремившегося навстречу опасности.

— Что вообще, на хрен, происходит? — спросил Веспасиан, стоявший рядом со своей лошадью во главе шести когорт своего легиона. Без какой-либо причины император со своим штабом вдруг помчался к передовой, и эта беспорядочная кавалькада уже растворялась в тумане. Легат, подняв брови, воззрился на своего старшего трибуна.

— Когда нужно двигаться, следует двигаться, — высказался Вителлий.

— Спасибо, трибун, ты очень помог. Сказано мудро и, главное, по делу.

— Ты думаешь, нам нужно последовать за ними?

— Нет. У нас приказ стоять здесь.

— Вполне справедливо, командир, — пожал плечами Вителлий. — Посмотрим, что из этого выйдет.

Веспасиан продолжил наблюдение за дальним склоном, где волны атакующих, накатываясь одна на другую, едва не превратили наступающую армию в беспорядочную толпу. Однако в конце концов командиры сумели остановить людей и приступили к их переформированию, прежде чем это обернулось бедой.

— Не слишком воодушевляющее зрелище, командир, не так ли? — хмыкнул Вителлий.

— Будем надеяться, — отозвался Веспасиан, — что хуже этого сегодня уже ничего не случится. — Он устремил взгляд на ясное небо, где ярко сияло утреннее солнце, а потом снова взглянул на туман. — Как по-твоему, он поднимается?

— О чем это ты, командир?

— О тумане. Мне кажется, он поднимается.

Вителлий уставился вниз. Белые клочья тумана определенно таяли по краям, и сквозь него уже смутно проступали очертания леса.

— Похоже, ты прав, командир.

То, что безумный бросок через гущу наступающей армии к переднему краю не закончился для императора гибелью, Нарцисс мог приписать разве что своего рода благосклонному божественному вмешательству. Следовать за Клавдием в густом белом мареве было почти невозможно. Легионеры шарахались в стороны, заслышав приближающийся топот копыт, и в изумлении провожали взглядами мчавшегося галопом императора, вдогонку за которым скакал командующий армией Плавт со всем своим штабом. Наконец там, где задние ряды подпирали передние, толчея вынудила Клавдия сбавить аллюр, после чего свита догнала его, взяла в кольцо для обеспечения безопасности и стала расчищать ему путь дальше. Когда они выпростались из тумана, стало очевидно, насколько велик истинный масштаб дезорганизации. По всему фронту наступления римляне были стиснуты к ряду ряд, и чем ближе к частоколу, тем более тесно. Хуже всего дело обстояло у рвов: несчастные, находившиеся на дне, когда на них нахлынула подпираемая идущими сзади следующая волна атакующих, оказались буквально под прессом. Их, сбитых с ног, спотыкающихся и падающих, затаптывали свои же товарищи. Буквально проламываясь сквозь толпу за счет веса и силы коней, Клавдию и сопровождающим его командирам удалось добраться до частокола, где им открылись причины кошмарной неразберихи.

Каратак предусмотрел все. Рвы и частокол, видимые с римских позиций, оказались лишь первой линией обороны, по существу, только ширмой перед настоящими защитными сооружениями. Пространство за кряжем было изрыто ловушками, что так любил применять Юлий Цезарь. Позади этих «волчьих ям» с вбитыми в дно заостренными кольями тянулась глубокая траншея, а над ней возвышался еще один земляной вал, тоже с частоколом по всему гребню. Пересекать это жуткое поле и штурмовать вторую линию укреплений преторианцам пришлось уже без поддержки метательных машин, в то время как лучники и пращники бриттов отмечали новыми жертвами каждый шаг их продвижения.

Всюду валялись тела преторианцев. Некоторые, пронзенные кольями, корчились в «волчьих ямах», других покалечило разбросанным в траве «чесноком» — острыми железными колючками, что протыкали подошвы сапог, впиваясь в ступни. Гвардейцы, оставшиеся в строю, были зажаты в лощине между двумя частоколами, их беспощадно расстреливали с устроенных над ловушками стрелковых вышек. Когда в наступление пошли легионы, положение преторианцев усугубилось, ибо им, подпираемым сзади все прибывавшей толпой, не оставалось ничего другого, как идти вперед, прямо навстречу неминуемой гибели.

Клавдий в ужасе взирал на происходящее, Плавт пребывал в холодной ярости. Не дожидаясь императорского одобрения, он стал отдавать приказы:

— Гонцов к легатам, к каждому! Пусть немедленно отводят своих людей. Всем отойти на начальные позиции, перестроиться и ждать дальнейших распоряжений.

Когда верховые штабисты принялись пробиваться через толчею, Клавдий наконец опомнился и отреагировал на действия своего генерала.

— Очень хорошо, Плавт… тактический отход. Очень р-разумно. Но сперва нужно хорошенько воспользоваться этим отвлекающим м-маневром. Второй может начать наступление, обогнуть хребет и зайти им в тыл с фланга. Отдай приказ п-прямо сейчас!

Плавт уставился на императора, ошарашенный явным идиотизмом распоряжения.

— Цезарь, Второй — это наш последний организованный резерв.

— Именно! Отдавай приказ.

Плавт не отреагировал, и император обратился к Нарциссу, который тут же принялся озираться, высматривая человека, который поедет к Веспасиану.

— Сабин! Давай сюда!

Когда Нарцисс отдал приказ, со стороны противника донесся торжествующий рев. Бритты узнали, что сам римский император находится в непосредственной близости к линии боя. Стрелы и ядра их стали ложиться все ближе к Клавдию и его штабу. Телохранители сомкнулись вокруг императора, прикрывая щитами его особу, а многим штабистам, обыкновенно обходившимся без щитов, пришлось забрать их у мертвецов, ибо обстрел становился все более яростным. Выглядывая из-под обода британского щита, Нарцисс приметил, что рябь красных плащей истончается, поглощаемая кишащей вражеской массой. Рев тысяч глоток достиг неистовства, отборные воины Каратака устремились к римскому императору.

— Они рвутся к нам, — пробормотал вполголоса Нарцисс, затем обернулся к Сабину. — Ты сам все видишь. Если твой брат не двинет своих людей вовремя, император погибнет, а армия будет смята! Скачи!

Сабин ударил коня пятками, и животное, вскинувшись на дыбы, устремилось прямо на плотную массу легионеров, пробивая путь сквозь толпу. Сабин все подгонял скакуна, ибо его самого подгонял доносившийся сзади и заглушавший теперь все прочие звуки дикий рев бриттов.

Перед ним мелькали растерянные, испуганные лица солдат, но он прорывался все дальше, не обращая внимания на сбитых с ног и угодивших под копыта легионеров.

Наконец ему удалось выбраться из людской сутолоки, и он направил скакуна вверх по склону, к римскому лагерю, напрягая глаза и с тревогой выискивая в тумане место расположения резервного легиона. Потом впереди замаячили смутные очертания штандартов. Неожиданно туман рассеялся.

Сабин с облегченным восклицанием подскакал к младшему брату и, тяжело дыша, передал ему приказ императора.

— Ты это серьезно?

— Совершенно серьезно, брат. Обойди гряду справа и ударь им во фланг.

— Но там болото. То самое, куда пошли слоны. И где они, похоже, к хренам собачьим и канули.

— Это не имеет значения, — зачастил так и не отдышавшийся Сабин. — Выполняй приказ. Может быть, мы еще выиграем это сражение.

— Выиграем сражение? — Веспасиан посмотрел сквозь редеющий туман на лощину, куда в беспорядке откатывались остальные римские легионы. — Да нам повезет, если нас не перебьют.

— Выполняй приказ, легат, — хрипло сказал Сабин.

Веспасиан глянул на брата, потом снова оглядел поле боя, прежде чем принять решение, которое подсказывал ему как его инстинкт, так и опыт военачальника.

— Нет.

— Нет? — повторил за ним Сабин, широко раскрывая глаза. — Что ты хочешь сказать этим «нет»?

— Второй останется здесь. Мы резерв, — пояснил Веспасиан. — Если Клавдию будет угодно чуть позже бросить нас в какую-то бессмысленную атаку, мы, хрен с ним, пойдем и примем лоб в лоб любой сюрприз, который, уверен, заготовили для нас бритты. Но не сейчас, когда вся армия, кроме нас, пребывает в полнейшем беспорядке. — Он кивнул на лощину. — Мы останемся здесь.

— Брат, я умоляю тебя. Сделай, что тебе говорят.

— Нет!

— Бритты уже предъявили нам свой сюрприз, — с отчаянием возразил Сабин. — Теперь наш… теперь твой черед удивить их.

— Нет.

— Веспасиан. — Сабин подался вперед и заговорил тихо, но очень настойчиво: — Сделай это! Если ты останешься здесь, тебя обвинят в трусости. Подумай о нашей фамильной чести. Ты хочешь, чтобы Флавиев на все грядущие времена ославили трусами? Ты этого добиваешься?

Веспасиан, однако, ответил брату еще более решительным взглядом и следующими словами:

— В данном случае речь идет не о чести и славе рода, а о моих обязанностях военачальника. Пока армия дезорганизована, я обязан сохранить боеспособный резерв. Не соглашаться с этим может только глупец.

— Потише, брат!

Сабин нервно огляделся по сторонам, опасаясь, не услышал ли кто эту крамольную фразу. Вителлий, находившийся неподалеку, поднял руку в насмешливом приветствии:

— Веспасиан…

Но легат уже не слушал. Он устремил взгляд на лес, ибо туман рассеивался и там, если его не обманывало зрение, происходили странные вещи. Из-под сени ветвей на опушку во множестве мест медленно выдвигался подлесок — плотная поросль густых и колючих кустов. Все это смахивало на колдовство, на черную магию, что ли? Но неужели же эти демоны, эти друиды сумели привлечь на свою сторону даже лесные растения?

Но тут колючие ветви были отброшены, и блестящий замысел Каратака сделался очевидным. Из лесу со стуком копыт и грохотом колес, доносившимися даже до римского лагеря, вылетели тяжелые колесницы. Вырвавшись на открытое пространство, они развернулись и устремились к позициям артиллерии. Отреагировать на новую, неожиданную угрозу расчеты баллист и катапульт не успели — легионеров просто растоптали, передавили колесами или пронзили копьями. Тысячи выскочивших из лесу вслед за колесницами легковооруженных пехотинцев с пиками, словно сонмища серых призраков в редеющей мгле, ринулись к смешавшимся в ходе застопорившегося наступления римским легионам. Спеша захлопнуть ловушку, в которую угодил сам Клавдий, а с ним и основные силы римской армии, варвары не удостаивали внимания видневшиеся над туманом немногочисленные когорты Второго.

Все больше и больше появлявшихся из лесу бриттов устремлялось к скоплению легионеров. Ярость и неожиданность атаки позволили бриттам прорубить в людской мешанине широкую просеку. Среди застигнутых врасплох римлян вспыхнула паника. Многие попятились, усугубляя толчею, а иные, у кого была такая возможность, повернулись и ударились в бегство вдоль тыловой линии своих войск.

— Великие боги! — выдохнул Сабин. — Они хотят загнать нас в болото!

— И загонят, — мрачно промолвил Веспасиан, — если мы не вмешаемся.

— Мы? — испугался Сабин. — Что мы можем сделать? Мы должны защищать лагерь, чтобы уцелевшим было куда бежать.

— Уцелевшим? Не будет никаких уцелевших. Кого-то порубят в куски, а остальные, как миленькие, побегут прямо в болото и сгинут в трясине. — Веспасиан потянулся и схватил брата за руку. — Сабин, теперь все зависит от нас. Только от нас — другой боеспособной силы здесь нет!

Сабин восстановил самоконтроль и кивнул.

— Хорошо! — Веспасиан выпустил его руку. — А теперь скачи в лагерь и сними с обоза четыре наши когорты, а заодно любые вспомогательные части, какие найдешь. Сформируй из них отряд и иди в атаку, прямо вниз по склону. Главное, орите погромче. Чем больше ты поднимешь шуму, тем лучше. Действуй!

— А как же ты?

— Я воспользуюсь тем, что у меня под рукой.

Сабин развернул коня, припал к шее животного и во весь опор помчался к главным воротам лагеря. Бросив последний взгляд вслед брату, Веспасиан вдруг задумался, встретятся ли они еще на этом свете, но тут же выбросил мрачные мысли из головы, сосредоточившись на неотложной задаче и уже прикидывая вчерне, что нужно сделать для спасения армии и императора. Через мгновение он подозвал трибунов и, как можно более лаконично, чтобы не терять драгоценное время, отдал необходимые распоряжения. Молодые люди, выслушав командира, пустили коней с места в галоп, спеша передать его указания старшим центурионам шести когорт.

Веспасиан спешился, передал поводья ординарцу и велел подать щит. Расстегнув застежку на плече, он позволил алому плащу соскользнуть на землю и сказал:

— Обязательно проследи, чтобы его отнесли в мою палатку. Он потребуется мне ночью, если похолодает.

— Да, господин, — кивнул с улыбкой его личный раб. — До вечера, господин.

Проверив на подбородке застежку шлема и убедившись, что щит на левой руке не елозит, Веспасиан обнажил меч и постучал им по краю щита, разогревая руку. Обернувшись к своим когортам, он увидел, что все готово. Люди молчаливо застыли в строю, глядя на бойню в долине и ожидая приказа.

— Слушай мою команду! Спускаемся наискось! — выкрикнул он, и его слова быстро пронеслись по цепочке. Легат выдержал паузу, мысленно сосчитав до трех, и наполнил воздухом легкие: — Вперед шагом марш!

Шесть когорт, как единое целое, размеренным шагом двинулись вниз по склону, забирая туда, откуда доносились самые пронзительные крики и вопли. Туман быстро редел, открывая взору картину битвы и позволяя с предельной четкостью уяснить, в сколь бедственном положении оказались император Клавдий и остальная римская армия.

Прорванные и смятые внезапным ударом из леса, тыловые шеренги легионов распались, и многие охваченные ужасом люди кинулись через поле к болоту. Разрозненные очаги сопротивления возникали лишь там, где самым опытным и решительным центурионам удавалось сплотить вокруг себя хотя бы маленькие группы легионеров. Сомкнув щиты, эти отдельные отряды прорывались на соединение друг с другом, но им приходилось туго из-за длинных вражеских пик.

Штандарты четвертой когорты мерно покачивались в такт ритмичному шагу знаменосцев-аквилиферов, и взгляд Катона непроизвольно обратился к ним, когда их вызолоченные детали ярко вспыхнули под солнечными лучами. Когорты наступали двумя линиями, по три в каждой. Шестая центурия находилась на правом фланге заднего ряда. Катон четко видел, куда двигался строй. Впереди и левей маячили кроны высокой дубравы, под сень ветвей вели широкие тропы, ставшие явственно видимыми после того, как маскировочные заслоны из терновых кустов были отброшены.

Впереди и справа на примятой, еще влажной от росы, которая смачивала и сапоги, траве валялись тела римлян. Когорта прошла прямо по трупам бойцов, составлявших расчеты установленных на левом фланге метательных машин, которые, перевернутые и частично разбитые, дыбились тут же. Переступая через тело убитого центуриона, Катон глянул вниз и при виде перерубленных шейных позвонков ощутил подступившую к горлу желчь — варварский меч снес римлянину голову почти начисто.

Когда наступающие когорты оставили разгромленную артиллерию позади, Катон увидел, что часть варваров наконец отреагировала на их приближение. Некоторые из вооруженных пиками дикарей обернулись, выкрикивая угрозы и одновременно привлекая внимание своих соратников. Наконец изрядная толпа бриттов, отделившись от основной массы, с яростными воплями и выставленными вперед пиками устремилась навстречу Второму.

— Стой! — гаркнул Веспасиан.

Легионеры застыли на месте, сомкнув щиты и отведя назад руки с метательными копьями. Мчавшиеся на них бритты заколебались, ибо, не имея щитов, вдруг осознали свою уязвимость. Однако в отличие от римских когорт атакующая толпа варваров не имела возможности остановиться мгновенно. Бежавшие впереди замедлили шаг, задние продолжали толкать их, и тут по команде Веспасиана во вражескую толпу по дуге полетели метательные копья. Когда они достигли высшей точки полета, вопли варваров стихли, а когда отточенные наконечники вонзились в не защищенные доспехами тела, зазвучали снова. Только теперь это были вопли боли и ужаса.

Атака бриттов мгновенно захлебнулась. Веспасиан приказал второй линии легионеров подготовиться к броску, но его не потребовалось — почти все уцелевшие варвары повернулись и пустились бежать. Похоже, им вовсе не хотелось разделить участь множества сотоварищей, пришпиленных, словно жуки на булавках, копьями к почве.

— Шагом марш! — скомандовал Веспасиан, и когорты снова двинулись вперед, извлекая из тел годные для повторного использования копья и, по мере своего продвижения, приканчивая раненых врагов.

Наконец, когда левый фланг легиона чуть не вплотную приблизился к лесу, Веспасиан снова сделал краткую остановку и перестроил своих людей так, что теперь они повернулись всем фронтом к вооруженным пиками варварам, отрезав их от дубравы и лишив свободы маневра. Теперь, во всяком случае до тех пор, пока шесть когорт не исчерпают наступательную инерцию, бриттам оставалось лишь отступать к болоту.

Однако при всем том, что пока наступление развивалось успешно, исход самого сражения находился под большим вопросом и во многом зависел от того, сможет ли Сабин собрать нужные силы и бросить их в бой, чтобы склонить чашу весов на сторону римлян. Веспасиан бросил быстрый взгляд назад, на холм, но движения, которое можно было бы счесть признаком скорого прибытия подмоги, в римском лагере не наблюдалось. Позволить же себе терять время на ожидание легат тоже не мог, а потому он продолжил атаку. Двигаясь вперед, Веспасиан начал ударять своим мечом по краю щита. Легионеры поддержали его, и теперь двойная линия когорт сближалась с колышущейся массой вооруженных пиками варваров под мерный, ритмичный грохот.

Наступающим приходилось переступать через тела павших товарищей, и сердца римлян, смыкавших щиты перед решающим столкновением с дикарями, переполнялись гневом и жаждой мщения.

Когда стена римских щитов подтянулась к противнику, Веспасиан еще раз остановил когорты, чтобы, перед тем как ринуться врукопашную, обрушить на дикарей град метательных копий. При виде готовых к броску римлян торжествующие вопли варваров поутихли, а вот среди легионеров, разрозненные группы которых казались островками в бушующем море бриттов, напротив, зазвучали возгласы надежды.

В следующий миг после того, как на толпу варваров полились брошенные римлянами копья, следом за ними с яростным боевым кличем устремились вперед все шесть когорт Второго легиона.

Общий, охвативший всех легионеров порыв не миновал и Катона. Напряжение, накапливавшееся в нем на протяжении марша, наконец прорвалось, и он, подхваченный волной бегущих рядом людей, крича что-то бессвязное, сшибся с поджидавшими римлян врагами. Громыхнули щиты, затрещали ломавшиеся копья. Инерция натиска Второго легиона оказалась такой, что он проломился сквозь плотную массу только что торжествовавших бриттов, уничтожая или сметая всех, оказавшихся на траектории его движения.

Прячась за щитом, Катон раз за разом наносил колющие удары, которые в такой толчее почти неизменно находили цель. Рядом с ним звучал зычный голос подбадривавшего солдат своей центурии Макрона. Бритт, державший длинную пику в обеих руках, устремился на оптиона, целя ему в живот, но Катон успел отбить стальной наконечник вправо и, рванувшись вперед, оказался недоступным для длинного, очень опасного на расстоянии, но никчемного в тесноте оружия варвара. Тот едва ли успел сообразить, в чем дело, когда меч римлянина вонзился в его грудь. Бритт отшатнулся назад. Когда Катон выпростал клинок и ударом щита сбил противника на землю, из раны ударил фонтан крови. Юноша огляделся в поисках другого противника.

— Катон, слева! — крикнул Макрон.

Оптион инстинктивно нагнул голову, и широкое лезвие копья отскочило от верхушки его шлема. Правда, удар оказался так силен, что вызвал в глазах слепящую белую вспышку. В следующий миг зрение прояснилось, но голова еще кружилась, и, сцепившись с бриттом, юноша даже не понял, что повалило и его, и противника на липкую от крови траву. Катон лишь ощущал яростное дыхание бритта и вонь его немытого тела. В глаза ему бросилась синяя татуировка на плече дикаря, но прежде, чем он успел что-то предпринять, враг издал хриплый стон и откатился в сторону.

— Вставай, парень, — сказал Макрон, извлекая меч из тела убитого.

Встать удалось не сразу, и, пока Катон, тряся головой, чтобы унять головокружение, поднимался на непослушные ноги, центурион прикрывал их обоих своим щитом.

— Все в порядке?

— Так точно, командир.

— И ладно. Пошли.

Наступление шестой центурии несколько замедлилось, однако римляне, разя врага из-за сплошной стены щитов, неуклонно продвигались вперед. Теперь, когда толпа бриттов оказалась тесно спрессованной, их длинное оружие сделалось бесполезным, и они несли куда более тяжкие потери, чем атакующие легионеры. Больше того, уцелевшие римляне, которые все еще продолжали сражаться выше по склону, воодушевившись успехом товарищей, схватились с врагом с удвоенной мстительной яростью.

Торжествующих криков бриттов больше не звучало — они думали уже не о победе, а о спасении от безжалостных коротких мечей. В тесноте и давке короткий клинок — самое смертоносное оружие, и бритты падали один за другим. Ситуация усугублялась и тем, что многие из несмертельно задетых упавших оказывались, в силу все той же скученности, затоптанными или задыхались под грудами наваленных на них тел. Катон вернулся в строй и плечом к плечу с товарищами продолжал продвигаться вперед, прикрываясь щитом и производя колющие выпады. Находились бойцы, которые, поддавшись неистовству схватки, вопреки приказам выскакивали вперед и принимались рубить налево-направо. Для большинства это кончалось плохо. Вне строя, не прикрытые по бокам, они погибали, и товарищам приходилось переступать через их тела, что создавало для наступающих дополнительные проблемы. Катон очень боялся споткнуться о чей-нибудь труп и упасть, сознавая, что в таком случае ему уже вряд ли удастся подняться.

— Они дрогнули! — крикнул Макрон, возвысив голос над шумом и гамом, лязгом оружия, криками и стонами. — Им не удержаться!

И тут справа, над бурлящим морем людей и оружия возвысились приближающиеся со стороны лагеря римские штандарты.

— Подмога! — крикнул Катон. — К нам идет подмога!

Прибытие дополнительных сил решило дело. Зажатые с трех сторон сплошными стенами римских щитов, гибнущие в неисчислимом количестве бритты в конце концов побросали свои пики и устремились в том единственном направлении, куда еще можно было бежать, — к болоту. Стоило кому-то дать слабину и, в надежде выскользнуть из бронированных римских тисков, обратиться в бегство, как всех варваров охватила паника и ручейки преследуемых безжалостным врагом беглецов превратились в сплошной поток.

Теперь торжествующие кличи издавали легионеры. Какое-то время они гнались за перепуганным неприятелем, но тяжелое вооружение и доспехи вынудили их отказаться от погони. Тяжело дыша, опершись о поставленные на землю щиты, они приходили в себя после яростной схватки. Многие только сейчас заметили раны, на которые в пылу боя не обращали внимания. Руки и ноги Катона болели, колени подгибались, и больше всего ему хотелось растянуться на земле и хоть чуть-чуть передохнуть, но необходимость показывать пример подчиненным заставляла его стоять прямо, в готовности откликнуться на любой приказ. Макрон протиснулся к нему сквозь ряды усталых легионеров.

— Жаркая работа, а, оптион?

— Так точно, командир.

— Видел, как они под конец побежали? — рассмеялся Макрон. — Дали деру, как стайка девственниц на Луперкалиях![5] Теперь мы навряд ли услышим о Каратаке до самого взятия Камулодунума.

И в этот миг со стороны болота донесся такой пронзительный, ужасающий, полный ужаса и боли вопль, что все взоры разом обратились туда.

— Это еще что за хрень? — пробормотал Макрон, вытаращив глаза.

Поверх голов других легионеров Катон высмотрел возвышение, на котором располагалась римские артиллерийские орудия правого фланга, также разгромленные колесницами бриттов. Эти колесницы все еще там находились, но теперь они развернулись в сторону болота, где застряли, увязнув по самое брюхо, императорские боевые слоны. И вот теперь, воспользовавшись беспомощностью гигантов, варвары стали расстреливать их с безопасного расстояния.

Несчастные, истекавшие кровью животные бились в болотной жиже, но от этого увязали еще глубже. Некоторые валились набок, увлекая за собой погонщиков, и места их падения затягивала тина. Когда римская пехота, спохватившись, устремилась к возвышенности, стрелки бриттов попрыгали в поджидавшие их колесницы, возничие натянули вожжи, и боевые повозки, с грохотом промчавшись наискосок вверх по склону, исчезли в далеком лесу.

— Ублюдки, — пробормотал кто-то из легионеров.

Повисшую над долиной тишину нарушали лишь страшные крики умирающих великанов. Катон увидел, что пешие бритты, воспользовавшись замешательством римлян, огибают кромку болота и вот-вот оторвутся от любой возможной погони. Он хотел указать на это товарищам, но махнул рукой, ибо крики гибнущих среди топей слонов словно заворожили римлян.

— Хотел бы я, чтобы кто-нибудь заставил этих хреновых зверюг замолчать, — негромко пробормотал Макрон.

Катон молча покачал головой. У него просто в голове не укладывалось, как это можно, когда вся долина завалена человеческими телами, среди которых немалое число римлян, скорбеть о плачевной участи горстки неразумных животных. В досаде и негодовании он ударил кулаком по ребру щита.

Когда дикари-копейщики обратились в бегство, их товарищи, удерживавшие второй кряж, поняли, что военная хитрость не удалась, и среди них сначала медленно, но потом все быстрее и шире стали распространяться неуверенность в своих силах и страх. Поодиночке, группами, а там и целыми отрядами они стали покидать позиции. Лишь отборное подразделение, составлявшее личную дружину Каратака, оставалось на укреплениях, прикрывая отход основных сил.

Император, увидев с вершины холма, что враг покидает укрепления и отступает, в восторге хлопнул себя по бедру.

— Ха! Посмотрите, как они б-бегут, поджав хвосты!

— Могу я отдать приказ о преследовании, Цезарь? — осведомился Авл Плавт.

— П-преследовании? — Клавдий поднял брови. — Конечно нет! Н-некоторое количество этих дикарей н-необходимо оставить в живых. Они п-пополнят число моих подданных.

— Но, Цезарь!

— Но! Но! Вечное «но»! Довольно, к-командующий! Приказы отдаю я. Как и положено. Тем п-паче, что мой первый опыт к-командования привел к ошеломляющей п-победе. Разве это не достаточное д-доказательство моего военного г-гения, а?

Плавт умоляюще посмотрел на Нарцисса, но главный секретарь, пожав плечами, слегка покачал головой.

Командующий поджал губы и кивнул в сторону отступавших бриттов.

— Да, Цезарь. Это достаточное доказательство.

ГЛАВА 49

Два дня спустя римская армия подошла к стенам Камулодунума. Когда известие о поражении Каратака дошло до городских старейшин триноватов, они благоразумно отказались впустить в город остатки разбитой армии своего верховного вождя и с облегчением проводили взглядом потрепанные колонны, уходившие через цветущие пригороды на север. При этом воины из племени триноватов, воевавшие под водительством Каратака, в подавляющем большинстве сохранили ему верность и ушли с ним, повернувшись спиной к предавшим их сородичам. Несколько часов спустя к городу опасливо приблизился римский кавалерийский разъезд. При виде открывающихся ворот римляне, ожидавшие вылазки, чуть было не ускакали прочь, но из города вместо воинов вышла делегация старейшин, направленная приветствовать завоевателей. Влиятельные триноваты пылко заверяли разведчиков в своей приверженности Риму и всячески осуждали соплеменников, поддержавших Каратака в его тщетной попытке противостоять императору Клавдию.

Разведчики донесли весть о радушной встрече до маршировавшей в нескольких милях позади армии, и ближе к вечеру усталые римские легионы разбили лагерь на подступах к столице триноватов. Правда, несмотря на все разговоры о миролюбии варваров, Плавт проявил профессиональное упорство и разрешил армии расположиться на отдых лишь после возведения положенных по уставу временных укреплений — рва и высокого вала.

На следующий день рано утром для императора и его штаба устроили неформальный осмотр покорившейся неприятельской столицы, по римским меркам представлявшей собой невзрачный городишко, состоявший по большей части из плетеных, обмазанных мешаниной соломы и глины лачуг, со всего лишь несколькими каменными строениями в центре. Городок прилепился к берегу судоходной реки с длинными причалом и прибрежными складами. Купцы из Галлии сгружали там привозимые с материка на продажу вина и гончарные изделия, в обмен на которые получали у островитян меха, золото, серебро и варварские ювелирные поделки, находившие неплохой сбыт в империи среди любителей экзотики.

— Великолепное место для того, чтобы основать нашу первую колонию, Цезарь, — заявил Нарцисс. — Крепкие торговые связи с цивилизованным миром и идеальное расположение для дальнейшего изучения внутренних рынков.

— В общем, да. Хорошо, — пробормотал император, не слишком вникая в слова своего главного секретаря. — Но мне думается, что в п-первую очередь нужно соорудить с-славный храм в мою честь.

— Храм, Цезарь?

— Ничего особенного, скромный по р-римским меркам храм. Лишь затем, чтобы в-внушать дикарям п-подобающее благоговение.

— Как скажешь, Цезарь.

Нарцисс поклонился и плавно перевел разговор на более приближенные к жизни вопросы развития колонии. Слушая этот разговор, Веспасиан дивился той легкости, с которой было принято решение о сооружении храма. Между делом, по простому капризу императора. И этот каприз будет исполнен — над убогими хибарами туземцев вознесется великолепное многоколонное святилище, как если бы соорудить его повелел сам Юпитер. Разница заключалась лишь в том, что, в отличие от Юпитера, император, сколько бы ни возводилось в его честь алтарей, оставался смертным и, стало быть, уязвимым для убийц. Веспасиан все еще помнил об угрозе покушения, как и о том, что к этому заговору может быть причастна Флавия.

— Как идет подготовка к завтрашней ц-церемонии? — спросил Клавдий.

— Как и планировалось, — ответил Нарцисс. — В полдень торжественное вступление в столицу, потом освящение алтаря Мира, ну а затем, вечером, грандиозный пир в центре Камулодунума. Я получил известие от наших новых союзников. Похоже, прослышав о поражении Каратака, они воспылали желанием как можно скорее засвидетельствовать нам свою преданность. Это драматическое действо разыграется на пиру. Знаешь, как это бывает: дикари, представшие пред очами просвещенного императора, проникаются трепетом перед его мудростью и величием и, движимые душевным порывом, преклоняют колени, принося клятвы в вечной преданности. Зрелище ожидается великолепное. Будет о чем написать в информационных листках — плебсу это должно понравиться.

— Хорошо. Проследи, чтобы все было подготовлено как следует. — Клавдий резко остановился, и следовавшие за императором штабные едва на него не налетели. — Эй, ты слышал мою последнюю фразу? Я ни разу не заикнулся. Вот это да!

Веспасиан вдруг почувствовал, что ему тяжело находиться около этого себялюбца, хотя беспрестанное самовосхваление членов правящей династии во многом объяснялось не только их природной хвастливостью, но и льстивым раболепием окружения. Сам же Веспасиан гордился подлинными заслугами своей фамилии, сумевшей выдвинуться благодаря уму, хватке и настойчивости ее членов. Его дед дослужился в армии Помпея до центуриона, отец, проявив недюжинные деловые способности, разбогател и смог вступить в сословие всадников, а нынешнее поколение — он сам и его брат Сабин — уже могло рассчитывать на видное положение в Сенате. Плохо только, что это положение зависит от воли глупца. Переводя взгляд с императора на вольноотпущенника, Веспасиан вдруг ощутил жгучее желание не зависеть от чьих-то прихотей, а получить то, что причитается ему по способностям и заслугам. В более справедливом мире судьба Рима была бы в его руках, а не в руках этого непригодного ни к чему Клавдия.

Достаточно вспомнить, как встретил его этот фигляр, когда он после разгрома армии Каратака галопом примчался к императору, чтобы убедиться, что тот не пострадал. Веспасиана поразило самодовольное выражение на физиономии Клавдия.

— А! Вот и ты, легат. Я должен поблагодарить тебя за ту роль, которую ты и т-твои люди сыграли в осуществлении моего замысла. Ловушка сработала.

— Ловушка? Что за замысел, Цезарь?

— Мой гениальный замысел сводился к тому, чтобы, выказав п-притворную слабость, заставить врага обнаружить свои истинные с-силы и р-разгромить его. Тебе как раз хватило ума выполнить ту важную р-роль, которую ты и должен был сыграть в м-моем плане.

Когда Веспасиан услышал эту ошеломляющую версию произошедшего, у него челюсть отвисла. Правда, он тут же захлопнул рот и сжал зубы покрепче, чтобы не позволить вырваться репликам, способным погубить его карьеру, а то и жизнь. Почтительно склонив голову, он пробормотал слова благодарности, пытаясь не думать о сотнях коченеющих римских трупов, валявшихся по всему полю боя как молчаливая дань тактическому гению императора. При этом его посетила другая мысль — а такая ли уж это беда, случись Клавдию и вправду пасть от руки подосланного убийцы?

Когда ознакомительная прогулка по столице триноватов закончилась и император с сопровождающими его лицами вернулся в римский лагерь, оказалось, что прибывшие туда представители двенадцати племен ждут аудиенции у властителя Рима.

— Аудиенции у Цезаря? — усмехнулся Нарцисс. — Ну уж нет. Во всяком случае, не сегодня. Пусть подождут. Они могут быть представлены ему завтра, на банкете.

— А разумно ли это, Цезарь? — тихо спросил Плавт. — Они понадобятся нам, когда мы возобновим кампанию. Было бы лучше, если бы они почувствовали себя желанными союзниками, нежели презираемыми просителями.

— Каковыми они и являются, — вставил Нарцисс.

Клавдий обратил лицо к небесам, словно ожидая божественного совета, и мягко погладил подбородок. Спустя момент он кивнул и с улыбкой обратился к своему штабу:

— Дикари могут и подождать. День был долгим, и я у-устал. Скажи им… скажи им, что Цезарь рад их прибытию, но слишком занят важными делами империи, чтобы приветствовать гостей. А, каково сказано?

Нарцисс хлопнул в ладоши:

— Образец лаконичности и изящества, Цезарь!

— Да, я тоже так думаю.

Клавдий откинул голову назад и пренебрежительно глянул на Плавта.

— А ты что скажешь, командующий?

— Цезарь, я простой солдат, а не ритор и не обладаю той утонченностью, которая позволила бы мне судить об эстетических достоинствах изысканных речей прирожденных ораторов.

Клавдий и Нарцисс посмотрели на него молча, один с выражением снисходительного непонимания, другой пристально приглядываясь, будто бы в поисках намека на иронию.

— Верно сказано, — кивнул Клавдий. — Хорошо, когда человек сознает свои н-недостатки.

— Ты, как всегда, изрек истину, Цезарь.

Плавт склонил голову, и Клавдий, прихрамывая, направился к своему шатру. Нарцисс деловито засеменил рядом с ним. Потом командующий обернулся к военачальникам:

— Веспасиан!

— Да, командир.

— Тебе придется заняться этими представителями племен.

— Есть, командир.

— Проследи, чтобы их приняли и устроили как следует, с удобствами. Держись с ними уважительно, но не спускай с них глаз. Не нарочито, не оскорбительно, однако дай им понять, что они находятся под пристальным наблюдением. Слухи о покушении могут все-таки иметь под собой почву, а потому мы не вправе оставлять их без пригляда.

— Так точно, командир.

Веспасиан отсалютовал и вышел.

Его подопечные находились в штабном шатре. Войдя туда, легат сразу ощутил заметную разницу в настроениях туземцев. Одни при его появлении встали, приветствуя победителя с видом усталой покорности неизбежному, другие же остались сидеть на корточках, бросая на римлянина враждебные, исполненные горечи взгляды.

В стороне от прочих, стараясь держаться с чувством собственного достоинства, но без оскорбительного самодовольства в связи с тем, что он с самого начала поддерживал победителей, стоял Админий. Один из вождей, крупный, крепкий мужчина, подошел к Веспасиану, смерил его надменным и неприязненным взглядом, поднял руку в небрежном приветствии и заговорил. Легат жестом попросил Админия переводить.

— Вениций просит сообщить тебе, что он и остальные здесь присутствующие, наблюдали за сражением в качестве гостей Каратака. Он говорит, что использованная вами тактика повергла их в недоумение и он был бы весьма признателен, если бы ты разъяснил ему логику ваших действий.

— В другой раз. Сейчас я занят, — холодно ответил Веспасиан. — И скажи ему, что независимо от тактики исход сражения был предопределен. Недисциплинированные, не обученные строю ополченцы не могут одолеть армию, состоящую из профессиональных солдат. Главное, что мы победили и в конечном счете этот остров станет римской провинцией. Все остальное меня сейчас не волнует. Скажи ему, что я с нетерпением жду завтрашнего пира, когда он, как и все остальные, склонится перед Цезарем и поклянется ему в верности.

Пока Админий переводил, Веспасиан оглядывал представителей племен и был поражен презрительным выражением на лице самого молодого из них. В глазах юного бритта полыхало пламя ненависти, которую тот ничуть не пытался скрыть, даже поймав взгляд легата. Веспасиан чуть было не попался на удочку, вознамерившись поставить на место дерзкого юнца одним лишь своим волевым и непроницаемым взором, но потом решил, что это пустая трата времени, и повернулся, чтобы уйти. На губах молодого бритта появилась насмешливая улыбка.

Выныривая из шатра, Веспасиан поманил к себе пальцем Админия.

— Кто этот мальчишка?

— Беллоний, — ответил Админий. — Сын вождя мелкого северного племени. Его отец при смерти и послал сына вместо себя. На мой взгляд, не самый мудрый выбор.

— Почему?

— Ты сам видел. У него на лице все написано.

— Опасен?

Прежде чем ответить, Админий покосился в сторону молодого вождя.

— Не более, чем любой другой юнец, клюнувший на посулы Каратака.

— А Вениций?

— Он? — Админий рассмеялся. — Некогда он был великим воином. Был, да весь вышел. Только и знает, что вспоминать былые времена. Старый дурак, что с него взять.

— Ты так думаешь?

Веспасиан поднял бровь, вспомнив проницательный, изучающий взгляд пожилого бритта. Легату почему-то не верилось, что Вениций весь в прошлом. Походило на то, что Админий его недооценивал.

ГЛАВА 50

Легионы, расположившиеся лагерем перед Камулодунумом, пребывали в прекрасном настроении. Грязные, измазанные в крови, валившиеся с ног от усталости после форсированного (последовавшего за сражением) марша солдаты тем не менее ликовали. Да и как могло быть иначе, ведь римская армия одержала решающую победу, принудив Каратака с остатками его приверженцев бежать на север и искать убежища во владения дальних, все еще надеявшихся сохранить независимость племен. Но таких было мало. В большинстве своем вожди варваров ожидали исхода последнего сражения и, получив известие о его результатах, поспешили в Камулодунум, чтобы принести клятву верности Риму. Теперь они могли сделать это безбоязненно, ибо непримиримые противники Рима были разбиты наголову. Столица Каратака открыла свои ворота императору, и назначенные на следующий день празднества должны были ознаменовать собой окончание кровавой кампании текущего года. Разумеется, о полном завоевании острова говорить пока не приходилось, но сейчас, в дни всеобщего торжества, об этом предпочитали не вспоминать.

Правда, некоторые ветераны испытывали разочарование в связи с тем, что триноваты сдались без боя и тем самым лишили легионеров возможности разграбить столицу, однако добыча и без того была изрядной. Тысячам пленных бриттов предстояло быть проданными на невольничьих рынках, а определенная доля выручки от этой продажи причиталась каждому легионеру. Но этим дело не ограничивалось.

— Поговаривают, будто император собирается сделать личное денежное пожертвование в пользу армии, — с ухмылкой промолвил Макрон, опустившись на траву рядом с палаткой. Глаза его блестели, ибо перспектива дополнительных выплат из императорской казны не могла не воодушевлять.

— С чего бы это? — спросил Катон.

— А с того, что это лучший способ задобрить армию. А ты как думал? Кроме того, мы заслужили награду. А еще он сумел убедить триноватов выставить побольше выпивки, чтобы после завтрашней церемонии можно было толком отметить успех. Конечно, это будет лишь дрянное кельтское пиво, которое эти туземцы варят невесть из чего… навроде той бурды, которую нам доводилось дуть в Галлии, но в голову и оно ударяет как надо. А потом мы осмотрим местные достопримечательности!

При одной лишь мысли о предстоящей попойке глаза центуриона зажглись, он уже предвкушал, какие она принесет ему радости.

А вот Катон, напротив, малость нервничал. Хмельное юноша переносил плохо, и стоило ему чуток перебрать, он так мучился, что проклинал тот день, когда человек изобрел способ изготовлять опьяняющие напитки. Обычно его рвало, да так, что казалось, будто желудок выворачивается наизнанку, потом приходило болезненное забытье, а пробуждался он с пересохшей глоткой, отвратительным вкусом во рту и пульсирующей от боли головой. Причем такой эффект вызывало даже приличное вино, а если все, что он слышал о туземном пойле, правдиво, то результат обещал быть еще более плачевным. Но избежать попойки можно было лишь одним способом — напроситься на дежурство или в караул.

— А разумно ли затевать попойку, когда Каратак неподалеку? — спросил он.

— Насчет этого можешь не беспокоиться. Пройдет немало времени, прежде чем он снова сможет доставлять нам хлопоты. Кроме того, один из легионов останется на время празднества в боевой готовности. Будем надеяться, что не наш.

— Да, командир, — тихонько промолвил Катон.

— Расслабься, парень! Самое худшее позади. Враг спасается бегством, нас впереди ждет пирушка, и даже погода улучшилась. — Макрон развалился на траве, сцепив руки за головой и смежив от удовольствия веки. — Жизнь хороша, так что радуйся!

Катону и хотелось бы разделить настроение центуриона и других своих сослуживцев, но в отличие от них он не мог чувствовать никакой радости, ибо перед его мысленным взором то и дело представала Лавиния в объятиях надменного и насмешливого трибуна. К середине дня обоз императорской свиты добрался до лагеря, и теперь придворные деловито обустраивались на территории, выделенной им Плавтом. Сознание, что Лавиния здесь, совсем рядом, заставляло сердце юноши биться чаще, но теперь возможность встречи с ней его пугала. Вдруг она скажет ему, что больше не любит его и не желает с ним видеться?

Однако пытка неизвестностью оказалась сильнее страха, и Катон принял решение узнать правду.

Оставив Макрона мирно дремать на солнышке, он заставил себя направиться в сторону роскошных шатров императорской свиты. Каждый шаг стоил ему огромных усилий, а царившее вокруг веселье по контрасту лишь усугубляло его мрачное настроение. Шатер жены легата он отыскал быстро, но вот на то, чтобы собраться с духом и решиться приблизиться к нему, потребовалось время.

У входа в шатер стоял здоровенный раб, которого Катон прежде не видел, а изнутри доносился приглушенный женский щебет. Юноше показалось, что он узнал голос Лавинии.

— Что у тебя за дело? — спросил раб, встав между занавешенным входом и молодым оптионом.

— Личное. Я хочу поговорить с рабыней госпожи Флавии.

— А госпожа знает тебя? — презрительно спросил раб.

— Да. Я ее старый знакомый.

Раб призадумался, не зная, то ли прогнать этого немытого дуралея взашей, то ли все же рискнуть и отвлечь хозяйку от распаковывания вещей.

— Доложи ей, что пришел Катон. И просит разрешения поговорить с Лавинией.

Раб прищурился, помедлил и неохотно обронил:

— Ладно. Подожди здесь.

Раб исчез в шатре, а юноша, ожидая его возвращения, повернулся в сторону лагеря. Когда за спиной послышался шорох, он торопливо обернулся и вместо давешнего раба увидел супругу легата. Она натянуто улыбнулась ему.

— Моя госпожа. — Катон склонил голову.

— Ты в порядке? — спросила Флавия.

— Со мной все прекрасно. — Он поднял руки и повернулся на пятках, надеясь ее позабавить. — Как видишь, моя госпожа.

— Хорошо.

Неловкое молчание, совсем не характерное для обычно приветливой, доброжелательной Флавии, затягивалось, и Катону сделалось не по себе.

— Моя госпожа, могу я поговорить с Лавинией?

Флавия поморщилась и покачала головой.

— А что случилось? С Лавинией все в порядке?

— Да, у нее все в порядке.

Беспокойство Катона ослабло.

— Значит, я могу ее увидеть?

— Нет. Сейчас нет. Ее нет здесь.

— А где я могу найти ее, моя госпожа?

— Я не знаю, Катон.

— Тогда я подожду ее возвращения. То есть если, конечно, ты не против.

Некоторое время Флавия молчала. Потом вместо ответа она заглянула ему в глаза и спросила:

— Катон, ты ведь ценишь мое мнение, как и раньше?

— Конечно, моя госпожа.

— Тогда забудь Лавинию. Забудь ее, Катон. Она не для тебя. Нет! Дай мне закончить. — Она подняла руку, чтобы пресечь его возражения. — Катон, ты заслуживаешь лучшего. Лавиния тебе не пара. В последнее время ее отношение к тебе изменилось. У нее… более высокие амбиции.

Катон отпрянул от Флавии, и она с огорчением увидела, что его молодое лицо перекосилось от боли.

— Почему ты прямо не назвала Вителлия, моя госпожа? — спросил он дрожащим голосом. — Почему?

— Ради твоего же блага, Катон. Поверь, я не хотела без нужды причинять тебе боль.

— Где Лавиния?

— Я не могу сказать тебе.

Катон, впрочем, и сам мог без труда догадаться, куда подевалась его возлюбленная. Несколько мгновений он боролся с собой, о чем красноречиво говорили перекатывавшиеся желваки на щеках, потом неожиданно сжал кулаки, повернулся и зашагал прочь от шатра.

— Катон!

Флавия сделала несколько шагов вслед за ним, потом, задержав вскинутую было руку, остановилась и печальным взглядом проводила понурого худощавого юношу, судорожно сжатые кулаки которого выдавали душевную муку. Супруга легата, которая по сути и свела молодого человека с девушкой, поставив их чувства на службу своим политическим целям, теперь мучилась сознанием собственной вины. Разумеется, она находила оправдание своим поступкам, но ей трудно было равнодушно мириться с тем, во что они подчас обходились окружающим ее людям.

Может быть, подумала Флавия с грустью, было бы и честнее и милосерднее напрямик сообщить Катону, где находится сейчас Лавиния, и таким образом помочь ему поскорее расстаться со своей первой чистой юношеской влюбленностью.

ГЛАВА 51

Лучи закатного солнца, проникавшие в шатер трибуна, заливали одну его половину насыщенным оранжевым светом, отбрасывая в другую длинные темные тени. Лавиния, пристроив голову на мужском плече, перебирала пальцами темные поблескивавшие волоски на груди лежащего рядом с ней человека. Терпкий запах мужского пота наполнял ее ноздри, и она вдыхала и выдыхала его в одном ритме с плавными опаданиями мускулистого торса. Хотя глаза Вителлия были закрыты, девушка знала, что он не спит, ибо его пальцы мягкими касаниями обегали ее ягодицы.

— Как приятно, — промурлыкала она ему в ухо. — Но не останавливайся на этом.

— Ты ненасытна, — пробормотал Вителлий. — Три раза подряд за столь короткое время — это предел возможностей любого мужчины.

Скользнув рукой по его груди и животу, Лавиния взяла в свои тонкие пальчики опавший пенис и осторожно пощекотала головку.

Вителлий поднял свободную руку и вытянул указательный палец — жест побежденного гладиатора, обращающегося к толпе.

— Прошу пощады.

— Я не принимаю капитуляции от мужчин, — хихикнула Лавиния, продолжая свои попытки вызвать в нем отклик.

— Даже от того юнца, с которым недавно имела дело?

Тон реплики заставил Лавинию убрать руку. Она приподнялась на локте и взглянула любовнику в лицо.

— Ты что, ревнуешь? — Лавиния ждала ответа, но Вителлий лишь молча смотрел на нее. — Неужели ты и вправду ревнуешь к этому мальчишке?

— Не такой уж он и мальчишка, если знал, что к чему.

— Но и не мужчина, если время от времени останавливался и спрашивал, что делать дальше.

— Спрашивал? У девушки, еще более юной, чем он сам?

Лавиния улыбнулась:

— У меня имелся кое-какой опыт. Благодаря тебе, мой личный трибун.

Она нагнулась и поцеловала Вителлия в губы, потом медленно провела губами по щетине на его щеках, дойдя до глаз и до лба, прежде чем снова опереться на локоть.

— Я так рада, что мы снова вместе. Трудно высказать, как мне недоставало тебя, твоих ласк. Наверное, я никогда в жизни еще не бывала так счастлива.

— Даже с тем пареньком? — негромко спросил Вителлий. — Ты вполне уверена?

— Конечно, глупый! Я же рассказывала тебе, это случилось после того, как Плиний выгнал меня, застав нас с тобой вместе. Ты помнишь?

— Никогда не забуду! — улыбнулся Вителлий. — Напыщенный глупец и ханжа, вот кто он, твой Плиний.

— Нет, не так уж он плох. Он заботился обо мне. Мне есть за что быть ему благодарной. Честно скажу, первое время мне даже как-то его не хватало. Ну а потом в меня влюбился Катон.

— Что ты вообще нашла в этом сопляке?

Лавиния задумчиво закусила губу.

— Ну, он не так уж дурен собой… высокий, может быть, чересчур худощавый, но с выразительными глазами. И какой-то опечаленный, что ли. Всегда придает слишком большое значение тому, как смотрят на него окружающие. Наверное, мне стало его жаль.

— Вряд ли это достаточная причина, чтобы ложиться с кем-то в постель, — фыркнул Вителлий.

— Да будет тебе! — Лавиния ущипнула его за сосок. — А почему бы мне было и не переспать с ним? Он мне нравился, а с тобой я, живя у госпожи Флавии, встречаться все равно не могла.

— Но ты могла бы и подождать, пока я не найду способ забрать тебя оттуда.

— Тогда мне пришлось бы ждать вечно. Я ведь и сейчас здесь только потому, что мне удалось улизнуть от моей госпожи. Узнай она, где я, мне не миновать порки.

— А ты уверена, что она не знает, где ты сейчас?

— Конечно, не знает. Я скажу ей, что пошла прогуляться и на обратном пути заблудилась. Подозрения у нее, может быть, и появятся, но сомневаюсь, чтобы она догадалась об истинном положении дел. — Лавиния ткнула пальчиком ему в грудь. — Я сказала ей, что ты подкатывался ко мне, но услышал в ответ лишь просьбу оставить меня в покое, потому что я люблю Катона.

— И она тебе поверила? — скептически спросил Вителлий.

— А почему бы и нет? Слушай, может, поговорим о чем-нибудь другом? Вы, мужчины, просто помешаны на верности своих женщин. Хотя сами распутничаете с кем попало.

— Ладно, чего уж там…

Вителлий притянул девушку к себе и поцеловал с удивившей ее страстью. Закрыв глаза, она вдохнула его запах, и голова у нее едва не закружилась от нахлынувшего желания. Слегка отодвинувшись и открыв глаза, она вдруг ощутила, что к ее бедру прижат напрягшийся пенис.

— А ты вроде бы говорил, будто не расположен продолжать.

— Ты умеешь вызвать у мужчины желание, — с улыбкой промолвил Вителлий, ощупывая ее промежность. — Давай посмотрим, что у нас выйдет.

Позднее, уже после захода солнца, в палатку зашел раб, молча зажег лампы и исчез. При бледном свете ламп Лавиния поднялась с постели, зевнула и потянулась, подняв руки над головой. Груди ее всколыхнулись, и Вителлий взвесил одну из них на ладони, восхищаясь ее упругой округлостью. Лавиния выждала несколько мгновений, прежде чем отстранить его руку.

— Ну, хватит тебе! Я должна возвратиться обратно в свою палатку.

— Когда я увижу тебя снова?

— Завтра, после императорского пира. Я приду сюда.

— А ты точно будешь на пиру? — спросил Вителлий.

— Да, буду прислуживать моей госпоже и легату. Жду не дождусь. Так хочется поглядеть, что за увеселения приготовлены для императора. Уж там-то будет чем восхититься.

Лавиния подняла с пола брошенную туда в пылу страсти тунику и стала натягивать ее на себя. Вителлий наблюдал за ней, положив голову на шелковый валик. Глаза его были темными и холодными.

— Лавиния, мне нужно, чтобы ты оказала мне услугу.

Продев голову в вырез туники и высвобождая длинные локоны, девушка рассеянно спросила:

— Какую услугу?

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне пронести кое-что на завтрашний пир. Это сюрприз для императора.

— Что именно?

— Это там, на столе, — сказал он тихо, указав на стоявший в углу низенький черный столик с мраморной столешницей.

Подойдя к нему, Лавиния взяла блеснувший в свете масляных ламп предмет — великолепной работы кинжал в серебряных ножнах, инкрустированных золотом, с извилистыми кельтскими узорами, в которых тлели кроваво-красные рубины. Черную как смоль, до блеска отполированную рукоять тоже венчал рубин, огромный, оправленный в золото.

— Какая красота! — восхитилась Лавиния. — Никогда не видела ничего подобного. Никогда. Где ты его раздобыл?

— Мне прислал его отец. Это подарок для императора. Предполагалось, что я преподнесу его Цезарю, как только мы захватим Камулодунум. Дай-ка его сюда.

Лавиния вернулась к постели, почтительно неся кинжал.

— Какая чудесная вещица. Император будет в восторге.

— На это и надеется мой отец. Но, согласись, такой подарок желательно вручить при особых обстоятельствах. Мне показалось, что, наверное, стоит преподнести его в разгар завтрашних торжеств в знак верности и любви. На глазах у всех гостей.

— Они умрут от зависти.

— Я тоже так думаю, — сказал Вителлий. — Вот почему мне и нужно, чтобы ты помогла мне.

— Но как?

— Я хочу, чтобы ты пронесла его для меня на пир. В присутствии императора запрещается появляться с оружием, и стража при входе будет обыскивать всех, кто получит официальное приглашение, но ты можешь проникнуть на пир через кухню. Единственное, что от тебя требуется, это спрятать его вот так.

Он запустил руку под тунику и прижал ножны к внутренней стороне ее бедра. Лавиния вздрогнула, потом рассмеялась.

— Прикрепишь его ремешком, и все будет в порядке. Никто ничего не заметит.

Лавиния снова взяла ножны и посмотрела на них, но уже с некоторым беспокойством.

— В чем дело?

— А что будет, если меня обыщут и найдут его на мне?

— Не тревожься, Лавиния. Я буду рядом. Если случится что-то подобное, я заберу у тебя кинжал. Я вмешаюсь и все объясню.

Лавиния внимательно всмотрелась в его глаза.

— А если не вмешаешься?

На лице Вителлия отразились гнев и обида.

— С какой бы стати мне впутывать тебя в неприятности?

— Не знаю.

— Вот именно. Вряд ли я стану подвергать опасности женщину, которую люблю, не так ли? — Он обнял ее, привлек к себе, почувствовал по расслабленности тела, что напряжение спало, и продолжил: — В трапезной, когда ты будешь прислуживать госпоже Флавии и Веспасиану, я найду способ забрать его у тебя.

— Но не на глазах же у всех?

— Конечно нет. Человеку моего положения не пристало лапать рабыню у всех на виду.

— Благодарю за такую заботу о моей репутации, — сказала она огорченно.

— Дорогая, я пошутил. Мы подыщем укромное местечко, где ты передашь мне кинжал. — Он крепко сжал ее в объятиях. — Ты ведь поможешь мне, правда? Это порадует моего отца и будет иметь огромное значение для моей дальнейшей карьеры.

— А что получу с этого я?

— Клянусь, как только мне выделят мою долю добычи, я первым делом выкуплю тебя у Флавии. Ну а потом ты получишь свободу.

— Прекрасная мысль. Но с чего ты взял, что Флавия согласится меня продать?

— Не думаю, что она заупрямится и откажет мне в такой просьбе, — негромко сказал Вителлий. — Это было бы неразумно с ее стороны. Кроме того, я могу на банкете представить тебя императору и попросить, чтобы он отдал тебя мне в награду за то, что я вызволил из лап Тогодумна попавший в засаду Второй легион. В этом случае Веспасиан вряд ли выступит с возражениями, неблагодарность никому не к лицу. Ты только жди моего сигнала и подойдешь прямо ко мне.

— Ты все продумал, не так ли? — промолвила Лавиния, призадумавшись.

— О да.

— А потом? — спросила Лавиния, и в глазах ее засветилась надежда.

— Потом? — Вителлий поднес ее руку к губам и поцеловал нежную кожу. — Потом мы можем вызвать в обществе большой скандал и переполох. Когда поженимся.

— Поженимся… — прошептала Лавиния. Она обвила руками его шею и прижалась к нему так крепко, как только смогла. — О, я люблю тебя! Так люблю, что готова сделать для тебя что угодно. Что угодно!

— Полегче, ты меня задушишь, — усмехнулся Вителлий. — Единственное, о чем я прошу тебя, так это о маленькой услуге. И о том, чтобы ты согласилась стать моей женой, как только это станет возможным.

— О да! — Лавиния поцеловала его в щеку и быстро отпрянула. — Все, теперь мне пора идти.

Она взяла кинжал.

— Вот, оберни его этим. — Вителлий потянулся и подал ей валявшийся на постели шейный платок. — Советую тебе до самого пира держать кинжал при себе и никому его не показывать. Сама понимаешь, вещь драгоценная, а люди корыстолюбивы. Мало ли что может произойти.

— Не беспокойся, я его сберегу. Обещаю.

— Верю в тебя, моя дорогая. Ну, иди.

После того как Лавиния покинула шатер, Вителлий с самодовольной улыбкой опять растянулся на ложе. В конце концов все устраивается, если подходить к делу с умом. Нетрудно вообразить, как вытянутся физиономии Веспасиана и Флавии, когда они вдруг обнаружат, что их рабыню представляют на пиру императору.

Право же, жаль, что Лавинию нельзя оставить в живых. Она превосходная любовница, страстная, умелая и для своих юных лет удивительно изощренная. Наверное, было бы неплохо взять ее с собой в Рим. Она сгодилась бы и на то, чтобы похвастаться ею перед равными, и на то, чтобы с ее помощью добиться благосклонности вышестоящих персон. Однако, решив использовать ее для проноса кинжала в пиршественный зал, Вителлий, хоть и с сожалением, вынес ей приговор. При любом повороте событий она окажется хранительницей слишком опасного знания. Если его план удастся, девчонка сразу сообразит, что к чему. А ведь он пока что по-прежнему не знает имени подысканного Каратаком убийцы, и все по милости этого олуха Ниса. Возможно, это еще как-нибудь выяснится, но если нет, остается лишь надеяться, что убийца, чтобы получить оружие, сам найдет способ дать ему о себе знать. Ну а если этого не случится, кинжал в конце концов и вправду придется преподнести Клавдию. Но в любом варианте, осуществится убийство или не осуществится, нельзя допустить, чтобы Лавиния, вполне способная распустить язык и выложить все, что ей известно, кому бы то ни было, имела такую возможность. Никак нельзя. Она должна умереть, как только выполнит свою задачу.

Это, конечно, будет печальной потерей, но на его, Вителлия, век хватит и других женщин, которые смогут утешить его.

ГЛАВА 52

Процессия удалялась по дороге на Камулодунум, и, когда хвост ее покинул лагерь, на служившем местом сбора плацу сделалось тихо. Издали еще доносились приветственные восклицания и звуки труб, а здесь ветер уже гонял по истоптанной земле брошенные гирлянды и вздымал осыпавшиеся цветочные лепестки. По небу же он гнал серые, грозившие пролиться дождем облака.

Впрочем, то тут, то там все еще виднелись маленькие группы людей, как римлян, так и горожан. Последние явились в лагерь, чтобы полюбоваться ознаменовавшим начало празднества парадом легионов, которые, когорта за когортой, в отчищенных до сияния (что стоило солдатам не одного часа трудов) доспехах, прошли мимо Клавдия, официально приветствовавшего добывших для него победу легионеров. После торжественного марша легионы были распущены, и в покоренный город император и римские орлы вступили под охраной преторианцев. Стоявшие по обеим сторонам ничем не мощенных улиц Камулодунума бритты взирали на своих новоявленных господ с хмурым унынием побежденных.

Катон, отшагавши свое, оставил оружие и доспехи в палатке и по виа Претория вернулся к центральной площади лагеря. Незадолго до построения своей центурии он получил послание от Лавинии, просившей его после того, как процессия удалится в город, встретиться с ней возле штабных шатров. Послание было кратким, никаких обычных между ними еще так недавно нежностей не содержало, и зачем ей понадобилась эта встреча, в нем тоже не говорилось. По приближении к условленному месту он принялся высматривать девушку и вскоре увидел ее сидящей на одной из деревянных скамеек, установленных на земляной насыпи между шатрами и плацем. Лавиния, теребя складки туники, рассматривала что-то, лежавшее у нее на коленях, и Катон, подходя, приметил блеск золота и какие-то красные вспышки, но, заметив его, девушка тут же завернула неизвестный предмет в алый шейный платок и убрала.

— А, Катон. Вот ты и пришел, — заговорила она. В голосе ее слышались нервные нотки. — Садись, поговорим.

Он медленно сел на некотором расстоянии от нее, и она к нему не придвинулась, как непременно поступила бы раньше. Девушка молчала и смотрела себе под ноги, явно не желая встречаться с ним взглядом. Неловкая пауза затягивалась. Наконец Катон не выдержал:

— Ну и что ты хотела мне сказать?

Лавиния взглянула на него с выражением, опасно граничившим с сочувственным.

— Я не знаю точно, как мне все это выразить, поэтому, пожалуйста, не перебивай.

Катон кивнул и нервно сглотнул.

— В последние дни я много думала о нас с тобой… о том, как на самом деле далеки наши миры. Ты солдат… и, по словам моей госпожи, хороший солдат, а я всего лишь домашняя рабыня. Ни у тебя, ни у меня в обозримом будущем нет никаких перспектив, и мы никогда не сможем проводить много времени вместе… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— О да. Что я получил отставку. Выражаешься ты иначе, но суть от этого не меняется.

— О, Катон! Не воспринимай это так.

— А как? Философски? Рационально? Отбросить все чувства и согласиться с тем, что это весьма разумный исход?

— Что-то в таком роде, — мягко сказала Лавиния. — Все лучше, чем переживать понапрасну.

— Так, по-твоему, я переживаю понапрасну? — воскликнул Катон, побледнев от обиды и гнева. — Да. Мне следовало догадаться, чем все это кончится. Меня предупреждали насчет тебя. Мог бы послушать умных людей, но ведь нет — позволил тебе меня использовать!

— Я тебя использовала? Что-то не припоминаю никаких жалоб на то, как я это делала, скажем, в ту ночь в Рутупии. Я просто увлеклась тобой, а остальное додумал ты сам. Не стоит придавать случившемуся такое уж значение. Развлеклись, и ладно, а теперь нужно жить дальше.

— И это все? Ты уверена? Я имею в виду, ты больше ничего не хочешь мне сказать?

— О чем ты говоришь? — с опаской спросила Лавиния.

— Не знаю в точности, — холодно и с достоинством ответил Катон. — Но я думал, может быть, тебе захочется сообщить мне, что в твоей жизни появился новый мужчина.

— Новый мужчина?

— Прости. Мне следовало сказать, что в твою жизнь вернулся прежний возлюбленный.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Неужели? Я бы предположил, что твои маленькие встречи с трибуном Вителлием должны быть тебе более памятны. Уверен, он бы обиделся, узнав, что ты забываешь о нем, едва высвободившись из его объятий.

Охваченный яростью, Катон вскинулся и, чтобы не ударить Лавинию, сунул руку за пазуху, где его пальцы впились в спрятанную там повязку, о которой он уже и не помнил. Вытащив повязку, юноша тупо уставился на нее. Лавиния проследила за его взглядом и слегка отстранилась, отчего расстояние между ними сделалось еще больше.

— Ладно, Катон. Раз уж ты настаиваешь, я расскажу тебе обо всем.

— Буду счастлив послушать.

Она проигнорировала его сарказм, с холодным спокойствием выдержала горящий гневом взгляд и продолжила:

— С Вителлием я познакомилась гораздо раньше, чем с тобой, но любовниками мы стали не сразу. Он мне очень нравился, но поначалу не обращал на меня внимания. Правда, потом мы все же стали встречаться, и все бы хорошо, но этот идиот Плиний застукал нас и все испортил. Ну а потом я встретила тебя.

— И сочла подходящим, чтобы меня использовать.

— Думай как хочешь, Катон, — пожала плечами Лавиния. — В то время я чувствовала себя очень одинокой и уязвимой. Мне нужна была чья-то поддержка, и, когда стало ясно, что ты увлекся мной, я за тебя ухватилась.

— Ах, какая трогательная история.

— А ты не можешь обойтись без колкостей? Неужто ты думаешь, будто таким способом можно вернуть любовь?!

— Уже не думаю.

— Так никакой любви между нами и не было. Ты представить себе не можешь, как мне надоело изображать перед тобой наивную, безграмотную рабыню.

— Причем изображать не слишком удачно. В твоей речи то и дело проскальзывало нечто литературное. Не иначе как от трибунов своих нахваталась.

— Катон! Перестань язвить!

Они сердито уставились друг на друга. Катон отвел глаза первым, и тут его взгляд упал на повязку. Юноша застыл.

— Ты действительно мне понравился, — продолжила Лавиния как можно мягче. — Правда, по-своему, но понравился, однако чувства, которые я питала к Вителлию, были гораздо глубже, и когда он… Катон?

Катон, медленно наматывая повязку на руку, не слушал.

— Катон? В чем дело?

— Б… е… л… — произносил юноша по мере того, как знаки, начертанные на ткани, подверстывались друг к другу, — л… о… н… и… й. Беллоний.

Беллоний. Катон нахмурился, потом вспомнил вождей племен, которые были официально представлены Клавдию в начале утренней церемонии. Вскочив, он огляделся по сторонам и бросился к тянувшейся вдоль линии скамей ограде. Лавиния изумленно смотрела ему вслед. Быстро размотав повязку с руки, Катон начал осторожно наматывать ее на горизонтальную жердь, приглаживая и выравнивая по мере того, как читал послание дальше.

— Катон? Что ты делаешь?

— Спасаю жизнь императору! — возбужденно ответил он, продолжая процесс. — Помоги!

Лавиния наблюдала за Катоном со смесью недоумения и раздражения. Потом, встряхнув головой, пригнулась и принялась ему помогать, наматывая повязку дальше. Выравнивая ее, чтобы знаки складывались в слова, девушка, опережая того, кому помогала, читала написанное и хмурилась, гадая, что тут могло привести Катона в такое возбуждение. И тут ей на глаза попалось римское имя.

— О нет! — выдохнула девушка.

— Что такое?

— Ничего, — ответила Лавиния, хотя ей не удалось скрыть дрожь в голосе.

Катон отстранил ее и склонился над текстом, но прежде, чем успел отыскать так встревожившее девушку место, почувствовал движение и, вскинув голову, увидел, что она замахивается на него поднятым с земли большим круглым камнем.

Наклониться и подставить руку он не успел. Удар по голове вызвал ослепительную белую вспышку, сменившуюся кромешной тьмой беспамятства.

— Эй, парень!

Катон смутно осознал, что кто-то трясет его, причем весьма бесцеремонно. Тьма медленно превращалась в молочное размазанное пятно, голова казалась деревянной, однако сознание медленно возвращалось. Он застонал.

— Катон! Очнись!

Юноша открыл глаза, но ему потребовалось время, чтобы зрение сфокусировалось и он смог различить знакомые грубые черты склонившегося над ним центуриона Макрона, который, подхватив оптиона под мышки, переместил его в сидячее положение.

— Ох!

Катон поднял руку, прикоснулся к своей голове и нащупал шишку размером с небольшое яйцо.

— Что за хрень с тобой приключилась?

— Точно не знаю, — пробормотал Катон, перед глазами которого все еще стояла туманная пелена. Потом, однако, зрение прояснилось, а вместе с ним восстановилась и память. — Лавиния! Она забрала повязку!

— Повязку? О чем это ты?

— Ту повязку, которую я снял с тела Ниса. Она забрала ее!

— Она треснула тебя по башке, чтобы забрать повязку, снятую тобой с мертвеца? — Макрон воззрился на своего оптиона с еще более сочувственным выражением. — Да, парень, видать, тебе досталось даже сильнее, чем я думал. Надо отвести тебя в лазарет.

— Нет! — Катон попытался встать на ноги, но голова у него закружилась и ему пришлось тяжело опуститься на землю. — Там на повязке надпись. Послание. Скитала.

— Ски… чего?

— Скитала, командир. Греческий способ шифрованного письма. Наматываешь наискось рулон полотна вокруг палки и пишешь на нем свое послание. Когда тряпица развернута, все написанное на ней кажется просто бессмысленным набором знаков.

— Понятно, — кивнул Макрон. — Как раз в духе греков, этих хреновых умников. Ну и что там было, в этом твоем послании?

— Детали, касающиеся заговора с целью убить императора.

— Понятно. И Лавиния, значит, съездила тебя по черепушке, чтобы стащить эту писульку?

— Так точно, командир.

— Вот незадача.

— Командир! — вскричал Катон, сообразив, что центуриону все это кажется бредом. — Клянусь тебе всем, что я есть, и всем, во что я верю, на той повязке было послание! Наверняка от самого Каратака. Там говорилось, что императора должен убить человек по имени Беллоний и что случиться это должно на пиру в честь победы. А еще сказано, что для этого, после того как Беллоний будет обыскан телохранителями Клавдия, кто-то передаст ему нож.

— Кто?

— Тот, кому адресовано это послание.

— А кому, ты не знаешь?

— Я не успел его дочитать, — с отчаянием сказал Катон. — Лавиния мне помешала.

Макрон смотрел на него исподлобья, словно пытаясь понять, не хитрая ли это подначка.

— Командир, поверь мне. Это правда. Я хоть когда-нибудь тебе лгал? Было такое?

— А разве нет? Кто сбрехнул насчет того, что умеет плавать?

— Командир, но это же совсем другое дело!

— Послушай, Катон, — смягчился Макрон, — ты сам должен понимать, что такими вещами не шутят. Так и быть, я приму твои слова на веру, но если потом все окажется враками, вот тебе мое слово — у тебя ни одной целой косточки не останется! Понял?

Катон кивнул.

— Вот и хорошо, по-моему, это честное условие. А теперь скажи, куда, по-твоему, могла отправиться эта девица?

— К Вителлию, куда же еще. И я вот что тебе скажу — наверняка в письме шла речь именно о нем. Бьюсь об заклад, это он строит козни в сговоре с бриттами.

— Да, — вздохнул Макрон, — когда дело касается Вителлия, можно поверить во что угодно. Чуть зазеваешься — и получишь меч между лопаток. Ладно, давай поищем твою Лавинию.

Они вернулись на территорию, отведенную Второму легиону, и поспешили к палаткам трибунов. Шатер Вителлия был самым ближним к штабу, и под его навесом, опираясь на копья, стояли двое положенных ему по рангу караульных. Когда Катон и его центурион приблизились к ним, Макрон добродушно улыбнулся и поднял руку в приветствии.

— Все в порядке, парни?

Они настороженно кивнули.

— Трибун на месте?

— Да, командир.

— Скажите ему, что к нему пришли гости.

— Прости, командир, мы не можем. Он развлекается и велел его не беспокоить.

— Понятно. Развлекается. — Макрон подмигнул. — А случайно не с темноволосой ли малышкой?

Стражи быстро переглянулись.

— Вроде бы.

Катону стало не по себе. Мысль о том, что Лавиния здесь, совсем рядом, и с ней кто-то развлекается, была для него совершенно невыносимой.

Охваченный внезапным порывом ярости, он бросился к входу.

— Лавиния! Выходи!

Один из стражей, обученный мгновенно реагировать на любую угрозу для охраняемого им лица, стремительно выставил перед собой древко копья, причем так, что оно оказалось между ног у нарушителя уставного порядка, и юноша, зацепившись за него голенью, полетел на землю. Он еще не успел отреагировать, а стражник уже перевернул свое оружие, наконечник которого теперь целил в горло неосторожному оптиону.

— Эй, полегче, — сказал Макрон стражнику. — Этот парнишка вполне безопасен.

Полог шатра качнулся, и наружу с сердитым видом выбрался облаченный во что-то шелковое Вителлий.

— Что тут за шум? — ворчливо спросил он, но, признав Макрона и увидев распростертого на земле под угрозой копья Катона, усмехнулся.

— А, это ты, центурион. Преследуешь меня, как Немезида. И твой юный помощник тоже с тобой, да? Ну, чем могу служить? Говорите, но побыстрее, а то там в шатре меня дожидается одна восхитительная красотка.

Его слова возымели ожидаемый эффект. Взбешенный Катон неожиданно для стражника схватился за древко, вырвал у него копье и оглушил его, сильно ткнув тупым концом в лоб. Не успел второй стражник отреагировать, как оптион уже вскочил на ноги — с копьем в руках и явным намерением пронзить им трибуна. Однако это намерение так и осталось намерением — он был снова сбит с ног стремительной подсечкой и оказался на земле, придавленный крепким телом.

— Не дергайся, придурок! — прошипел ему в ухо навалившийся сверху Макрон. — Слышишь меня, идиот хренов?

Катон вместо ответа попытался вывернуться, но получил коленом в пах и сложился вдвое. Макрон быстро вскочил на ноги.

— Прошу прощения, командир. Сам видишь, парнишка малость не в себе. Перенервничал в последнее время.

— Все в порядке, центурион, — услышал Катон ответ Вителлия. — Как я понимаю, его огрели по голове, вот он малость и повредился умом. Ему бы на эту шишку повязку. Была у меня одна подходящая, да вот беда, я ее только что сжег…

Последовал момент молчания, даже Катон перестал дергаться. Потом Макрон рывком поставил его на ноги и отпихнул от трибуна подальше.

— Прошу прощения за беспокойство, командир. Я позабочусь о том, чтобы он тебя больше не тревожил.

— Ничего страшного, — спокойно ответил Вителлий. — С кем не бывает?

— Пошли, — резко сказал Макрон и, подтолкнув юношу, потащил его от палатки. — Получил свое, и поделом! Это научит тебя уважать старших по званию! — Он наклонился к Катону поближе и прошипел: — Радуйся, остолоп, что уходишь живым. С этого момента делаешь только то, что я скажу. Никаких самостоятельных действий, понял?

— Но император…

— Заткнись, олух несчастный! Неужели ты не понимаешь, что он провоцировал тебя на нападение! А знаешь, что бывает за покушение на жизнь командира? Хочешь, чтобы тебя распяли? Нет? Тогда держись тихо.

Когда шатер Вителлия пропал из виду, затерявшись среди других подобных шатров, Макрон схватил Катона за ворот туники и привлек к себе.

— Катон! Соберись! Нам нужно что-то делать. Пир скоро начнется, и мы должны придумать какой-нибудь способ остановить Вителлия.

— Чтоб ему сдохнуть, этому Вителлию, — пробормотал Катон.

— Это потом. А сейчас нужно спасать императора.

ГЛАВА 53

— Неплохо, — проговорил Веспасиан, жуя соленую лепешку. — Совсем неплохо.

— Осторожно, а то будешь весь в крошках. — Флавия отряхнула тунику мужа. — Честно говоря, взрослому человеку стоило бы обращать побольше внимания на то, что он ест и как.

— Не вини меня, вини его. — Веспасиан махнул в сторону Нарцисса, сидевшего рядом с императором, как раз нацелившимся на тарелку грибов в чесноке. — Это он составлял меню, и не могу не признать, что его выбор совсем неплох. Кстати, что вообще сюда намешано?

Флавия взяла кусок лепешки и принюхалась к нему с видом аристократического пренебрежения.

— Это оленина, оставленная, замечу, вялиться чуть дольше, чем необходимо, и выдержанная в рыбном маринаде. Потом ее измельчили, добавили ароматических трав, смешали с мукой и запекли.

Веспасиан переводил восхищенный взгляд с жены на лепешку и обратно.

— Поразительно! Как тебе удалось все это определить? По одному лишь запаху?

— В отличие от тебя, я действительно не сочла за труд заглянуть в меню.

Веспасиан улыбнулся:

— Ну, раз уж ты все знаешь, так расскажи, что еще есть в этом меню.

— Не имею ни малейшего представления. Оно длинное, а я прочитала только вступительный раздел. Но, по моему разумению, этот пир будет в основном повторением всех остальных, которые устраивал Клавдий.

— Да, наш император человек привычки.

— Скорей уж, Нарцисс. Ты же сам сказал, что это он составлял меню. И не ошибся — все эти празднества несут на себе отпечаток его личности. Привередливой и претенциозной, что портит людям желудки.

Веспасиан рассмеялся и неожиданно поцеловал ее в щеку. На лице Флавии появилось озадаченное выражение.

— Прости, — сказал легат. — Я не хотел ставить тебя в неловкое положение. Просто в какой-то момент мне вспомнились прежние времена.

— Мы могли бы считать, что они и не проходили, муж мой. Если бы ты не охладел вдруг ко мне.

— Охладел? — Веспасиан ответил на ее взгляд встречным взглядом. — О какой холодности идет речь? Я никогда не любил тебя сильней, чем сейчас. — Он подался к ней и тихонько добавил: — Но порой мне кажется, что я совершенно тебя не знаю. Особенно с тех пор, как мне сообщили о твоих связях с «освободителями».

Флавия взяла его руку и крепко сжала.

— Но я же рассказала все, что тебе нужно было узнать. Поклялась, что не состою ни в каких отношениях с ними.

— Сейчас, может быть, и не состоишь. А раньше?

Флавия печально улыбнулась, а потом тихо, но твердо произнесла:

— В настоящее время у меня нет с ними никаких отношений, и это все, что я могу тебе сказать. Сказать больше значило бы подвергнуть опасности тебя, может быть, Тита и… другого ребенка.

— Другого ребенка?

Веспасиан нахмурился, задумался так, что перестал жевать, потом вздохнул, видно собираясь что-то сказать, но поперхнулся крошками. Лицо его побагровело, он зашелся от кашля, судорожно пытаясь прочистить горло. Гости стали поворачиваться в его сторону. Клавдий со своего почетного места воззрился на легата, а потом, в ужасе, — на свою еду. Нарцисс, желая успокоить императора, поспешно схватил с его блюда гриб и отправил в рот.

Флавия хлопала мужа по спине до тех пор, пока застрявшие крошки не выскочили, после чего он смог набрать воздуху и со все еще слезящимися глазами прохрипеть:

— Все! Все! Я в порядке.

— Мне показалось, что ты умираешь! — заявила, чуть не плача, Флавия, а потом неожиданно залилась нервным смехом.

Поняв, что ничего страшного не произошло, остальные пирующие облегченно вздохнули.

— Что вообще с тобой случилось?

— Ребенок? — выдавил из себя Веспасиан и снова закашлялся. — Ты ждешь еще одного ребенка?

— Да, — с улыбкой ответила Флавия, после чего велела Лавинии принести для мужа воды.

Веспасиан, чье лицо все еще оставалось багровым, склонился к жене и заключил ее в объятия.

— Когда ты понесла?

— Еще в Галлии, незадолго до того, как мы прибыли в Гесориакум. Более четырех месяцев тому назад. Малыш должен появиться на свет в начале следующего года.

— Веспасиан! — окликнул его Клавдий над гулом разговоров, которые тут же смолкли. — Послушай, В-веспасиан!

Веспасиан отпустил жену и быстро обернулся к императору.

— Цезарь!

— С тобой все в порядке? Ты в порядке?

— В полном порядке, Цезарь. — Он с улыбкой повернулся к жене. — У меня все замечательно.

— Ну а по виду не с-скажешь. М-момент назад казалось, что ты вот-вот испустишь дух. Я даже подумал, что мне повезло и кто-то вместо меня по ошибке отравил тебя.

— Никакого яда, Цезарь. Я только что узнал, что у меня будет еще один ребенок.

Флавия покраснела и потупилась с подобающей скромностью. Цезарь потянулся за своим кубком и поднял его, глядя на чету Флавиев.

— У меня тост! Пусть новый Флавий, который появится на свет, служит своему императору столь же отменно, как его отец и, конечно, дядя.

Последовал кивок в сторону Сабина, который слабо улыбнулся. Остальные гости, собравшиеся в ярко освещенном пиршественном зале катувеллаунов, хором повторили тост, и Веспасиан склонил голову в знак благодарности. Все бы хорошо, но слова императора насчет отравления вновь напомнили ему об угрозе покушения, и он обозрел помещение, с подозрением присматриваясь к приглашенным бриттам. Вениций, старейшины триноватов и еще пара десятков знатных туземцев, явно чувствовавших себя не в своей тарелке, сидели по правую руку от императора, в некотором от него удалении.

— И куда подевалась эта негодная девчонка Лавиния? — пробормотала вполголоса Флавия, оглядывая зал. — Ведь я всего-то послала ее за стаканом воды…

Едкий аромат пряностей и еще более насыщенный запах соусов и готовящегося мяса наполнил ноздри Катона, когда они с Макроном вступили на открытую кухонную территорию позади большого пиршественного зала. Огромные котлы кипели на медленном огне над кухонными кострами, за равномерным горением которых следили покрытые потом полунагие рабы. Многочисленные повара, склоняясь к длинным деревянным столам, трудились над множеством блюд, предназначенных для императорского банкета.

— Что теперь? — прошептал Катон.

— Следуй за мной, вот и все.

Центурион подошел к дверному проему, связывавшему кухню с задней частью трапезной. По их приближении мускулистый дворцовый раб, наряженный в пурпурную тунику, предостерегающе поднял руку.

— Прочь с дороги! — рявкнул Макрон.

— Стой! — твердо ответил раб. — Без разрешения проход запрещен.

— Какое еще разрешение? — Макрон смерил его гневным взглядом. — С каких это пор раб преграждает дорогу центуриону?

— Прошу прощения, но проход через кухню запрещен всем, кроме кухонных рабов и прислуги пирующих. Попробуй пройти через главный вход.

— Что это за порядки? Кем установлены?

— Я получил приказ от самого Нарцисса.

— Нарцисса, а? — Макрон шагнул поближе и понизил голос. — Нам нужно немедленно увидеть легата Второго.

— Прошу прощения, господин, но без разрешения никак нельзя.

— Ладно, будет тебе разрешение.

Макрон левой рукой полез в поясной кошель и в тот момент, когда взгляд раба опустился, нанес правой снизу сокрушительный удар в челюсть. Голова раба откинулась, он обмяк и осел на настил.

— Ну, как тебе разрешение? — пробормотал Макрон, потряхивая кулаком и глядя на бесчувственное тело, распростертое у его ног.

Кухонные рабы испуганно вытаращились на грозного центуриона.

— Возвращайтесь к работе! — крикнул Макрон. — Живо! Пока я не разобрался с вами, как с этим болваном.

В первое мгновение никакой реакции не последовало, и Макрон сделал несколько шагов к ближайшей группе кухонной челяди, медленно доставая из ножен меч. Смекнув, чем пахнет промедление, повара и их помощники вернулись к работе. Макрон обвел территорию сердитым взглядом, давая понять, что не потерпит препон, и, убедившись, что все занялись своими делами, повернулся к Катону.

— Пошли, — спокойно сказал он и, наклонившись, чтобы не задеть головой притолоку, нырнул в пиршественный зал.

Катон последовал за ним — в полумрак, царивший за каменными, обегавшими зал опорами. Их тут же окутала духота.

— Держись позади, — велел Макрон. — Мне нужно разведать, что тут да как.

Он украдкой выглянул из-за толстой колонны. Огромный зал был освещен бесчисленными масляными лампами и высокими свечами, закрепленными в больших деревянных крестовинах, подвешенных с помощью блоков к смутно различимым вверху стропилам. Их янтарное сияние проливалось на головы и одеяния нескольких сотен гостей, восседавших и возлежавших на пиршественных кушетках, расставленных по всему периметру зала, кроме фронтальной его стороны. Перед ними тянулись столы, уставленные лучшими яствами, какие только могли приготовить императорские повара. Громкий разговор и смех заглушали голоса греческих певцов, выводивших что-то свое на помосте позади главного стола, за которым располагался один император. В пространстве между пирующими на прикрепленной к вбитому в пол стержню цепи с ревом метался медведь. Свора мохнатых собак носилась вокруг него, увертываясь от когтистых лап и норовя подскочить сзади, чтобы вцепиться в незащищенное место. Одна из них, чересчур осмелевшая, подвернулась под лапу и, с воем пролетев по воздуху, грохнулась на чей-то стол. Подносы, блюда, кубки — все полетело на пол. Завизжала перепуганная женщина — ее светло-голубая стола была забрызгана кровью.

Когда одобрительный рев гостей стих, Макрон присмотрелся к сидящим неподалеку от императора бриттам. Они по большей части уже поддались свойственной всем кельтам слабости и находились в изрядном подпитии, реагируя на каждый эпизод травли медведя бурными криками. Были, однако, и иные — они сидели тихо, вяло ковыряясь в своих блюдах и наблюдая за римлянами с плохо скрываемым презрением. Сидевший на кушетке ближе всего к императору молодой варвар жевал маленькую плетеную булочку, уставившись в пол и, похоже, совершенно не интересуясь происходящим.

— Вот тот, кто нам нужен, — промолвил Макрон, поманив к себе Катона. — Это Беллоний. Видишь его?

— Да, командир.

— Как думаешь, его надо схватить?

— Никак нет, командир, ведь у нас нет никаких доказательств. Нужно каким-то образом поговорить с Нарциссом или с Веспасианом.

— Вольноотпущенник вон он, как тень, возле своего господина. Но легата я пока что не вижу.

— Он там.

Катон кивком указал направление. Голова Веспасиана в это время была повернута в другую сторону — он целовал свою жену. Позади них, возбужденно наблюдая за наскоками псов на медведя, стояла Лавиния. На Катона нахлынули противоречивые чувства — ревность, озлобление и всплеск еще не остывшей любови. Лавиния посмотрела куда-то и улыбнулась. Оптион, присмотревшись, увидел, что эта улыбка адресовалась Вителлию, сидевшему с группой штабных офицеров как раз напротив бриттов. Трибун улыбнулся ей в ответ, и Катон сжал кулаки.

— Вон Вителлий, совсем рядом с императором, — прошептал Макрон.

— Я вижу.

— Что теперь? — спросил Макрон, снова спрятавшись за столбом. — Нарцисс или Веспасиан?

— Веспасиан, — тут же решил Катон. — Вокруг Нарцисса слишком много германских телохранителей, нам к нему не прорваться. Давай дождемся следующей перемены блюд и вместе с разносчиками попробуем подобраться поближе к легату.

— Подождем? Мы ждать не можем. Тем ребятам снаружи не потребуется слишком много времени, чтобы прийти в себя и доложить о нас.

— Командир, как ты думаешь, что случится, если нас обнаружат здесь без приглашения или разрешения, но зато при оружии?

— Понял. Подождем еще малость.

Они присели за колонной, в то время как в зале, судя по дикому реву, визгу и лаю, схватка зверей достигла апогея. Раззадоренные гости, подбадривая кто собак, кто медведя, и сами порой рычали и завывали, как звери. А потом все перекрыл могучий торжествующий рык мохнатого хищника. Травля закончилась, зрители вернулись к прерванным разговорам. Рискнув выглянуть из-за столба, Катон увидел, что медведя, окровавленного, но вышедшего победителем, дюжина крепких бриттов уводит в цепях из зала, а другие невольники крюками уволакивают растерзанные туши псов.

Потом снаружи кто-то хлопнул в ладоши, двери распахнулись, и в зал хлынули десятки рабов. Двигались они вдоль стен, позади столов, никто из гостей не удостаивал их внимания, так что Макрон и Катон, присоединившись к ним, поспешили туда, где сидел Веспасиан, в надежде добраться до него прежде, чем их обнаружат. При этом сердце Катона трепетало от страха, и он холодел при мысли о том, что с ними сделают, если им не повезет. Скорее всего, изрубят на месте, даже не дав возможности что-либо объяснить.

Поскольку Катон смотрел в сторону легата и его супруги, он не мог не увидеть, как находившийся не так далеко от них Вителлий поднялся с кушетки и поманил стоявшую позади своих господ Лавинию к себе. Бросив быстрый взгляд на хозяйку и убедившись, что та за ней не следит, девушка побежала к трибуну. Катон ощутил болезненный укол, однако сейчас ему было не до ревности и прочей личной неразберихи.

Держась за рабами, Катон с Макроном добрались-таки до места, где сидел легат. Как раз когда они оказались у него за спиной, Флавия обернулась. При виде двоих легионеров она удивленно нахмурилась, а потом, узнав Катона, улыбнулась и потянула супруга за рукав.

На дальнем конце зала главный распорядитель пира снова хлопнул в ладоши, и рабы переместились ближе к уставленным яствами столам гостей.

— Командир, — тихонько промолвил оптион. — Это я, Катон.

Веспасиан повернул голову и удивленно нахмурился, точь-в-точь как мгновение назад его жена.

— Оптион, какого хрена тебя сюда принесло? Макрон, и ты здесь? Что это значит?

— Командир, сейчас не до подробностей, — настойчиво прошептал Катон, увидевший, как Вителлий, взяв Лавинию за руку, повел ее к столу императора. — Убийца, о котором предупреждал Админий, здесь.

— Здесь? — Веспасиан вскочил на ноги. — Кто это?

— Беллоний.

Глаза легата метнулись в сторону сидевших напротив бриттов. Все они были пьяны, все громко кричали. Кроме Беллония. Правда, он тоже вскочил на ноги, а одна его рука была скрыта в складках туники.

— С чего ты взял, что это он? — спросил Веспасиан, развернувшись к Катону. — Быстро!

Развалившийся за столом Клавдий облизал губы, обегая взглядом стоящую перед ним девушку. Та, несмотря свой статус рабыни, кокетливо улыбалась, похоже, вовсе не нервничая в связи с тем, что ее представляли самому императору.

— А что, премиленькая девица, — одобрительно обронил Клавдий.

— Истинная правда, Цезарь, — согласился Вителлий. — Премиленькая и весьма услужливая.

— Вот как? — Клавдий улыбнулся Лавинии. — Ты и правда готова услужить своему императору?

Лавиния нахмурилась и беспокойно обернулась к Вителлию, но трибун, словно не понимая, к чему все клонится, не смотрел в ее сторону.

— Итак, красотка?

Вителлий метнул быстрый взгляд в сторону бриттов, после чего снова обернулся к императору.

— Может быть, Цезарь хотел бы увидеть товар лицом?

Без какого-либо предупреждения трибун вдруг схватил девушку за плечи и спустил ее тунику вниз, обнажив грудь. Она вскрикнула и дернулась, но Вителлий держал ее крепко. Все взоры обратились к ним.

И в этот момент, когда и гости, и стража отвлеклись на устроенное Вителлием представление, Беллоний прыгнул вперед и, выхватив из-за пазухи блеснувший кинжал, метнулся к императору. Первым отреагировал Катон. Вскочив на стол, за которым сидел легат, он бросился через зал наперехват Беллонию и успел на бегу поймать того за ногу. Бритт упал, и оптион вместе с ним полетел на пол. Но задержать варвара ему удалось лишь на пару мгновений. Беллоний ударил его ногой в лицо, высвободился, вскочил и снова бросился к Клавдию. Телохранители-германцы, засмотревшиеся на прелести молоденькой девушки, ринулись вперед, надеясь успеть преградить нападавшему путь. Клавдий в ужасе издал дрожащий, пронзительный крик и закрыл лицо ладонями.

Бритт уже занес свой кинжал, однако один из германцев, метнувшись наперерез, ударил варвара в висок краем щита. Беллоний грохнулся на пол.

— Стража! — заорал Нарцисс. — Стража!

Чтобы осознать, что убийца оплошал, Вителлию потребовалось лишь одно мгновение. А в следующее он выхватил кинжал, висевший на поясе у одного из растерявшихся телохранителей, и бросился к валявшемуся на полу бритту, опередив императорскую охрану. Миг — и все было кончено. Вителлий поднялся с колен, щека его и верх туники были в крови. Беллоний лежал у его ног, мертвый, с удивленными, выкатившимися глазами. Трибун вогнал ему кинжал в подбородок, так что острие, пробив горло, проникло в мозг. Струйка крови стекала по щеке мертвеца из уголка раскрытого рта, а его рука все еще сжимала инкрустированную драгоценными камнями рукоять кельтского кинжала.

Лавиния, пытаясь в общей суматохе потихоньку убраться подальше, бросила взгляд вниз, а потом подняла полные ужаса глаза на Вителлия и медленно попятилась от него, прижимая к груди разорванную тунику.

Телохранители с обнаженным оружием топтались над трупом. Гости и прислуживавшие им рабы толпой устремились вперед, желая рассмотреть, что случилось, и когда Катон поднялся на ноги, он оказался в самой толчее. Однако, взглянув поверх людских голов, он убедился, что с Клавдием все в порядке. Его окружала стража, а Нарцисс, прикрывая императора своим телом, во всю мочь выкрикивал приказ всем очистить зал. Юноша завертел головой, высматривая Лавинию, и увидел, что она бьется в железной хватке пытающегося оттащить ее куда-то трибуна.

Императорская стража стала оттеснять толпу от Клавдия, наставив на публику острия мечей. Послышались испуганные крики, толпа отхлынула, увлекая Катона за собой, и он потерял из виду Лавинию и трибуна. Потом кто-то крепко схватил его за руку и развернул. Он оказался лицом к лицу с Макроном.

— Парень, давай-ка уносить ноги! — крикнул центурион. — Пока сюда не набежали преторианцы и какой-нибудь недоумок не начал резню.

— Нет! Сначала я должен найти Лавинию!

— Лавинию? За каким хреном? Ясно ведь, что эта сучка помогала Вителлию.

— Командир, я ее не брошу.

— Найдем ее потом. А сейчас надо сматываться.

— Нет!

Катон вырвался и, с силой расталкивая людей, проложил себе путь к тому месту, где девушка боролась с трибуном. Позади слышались призывы Макрона, но юноша не обращал на них внимания. Потом, уже впереди, раздался испуганный женский крик, и оптион сквозь толпу увидел Вителлия. Трибун был весь в крови, и густая темно-красная кровь капала с зажатого в его руке кинжала. Встретившись взглядом с Катоном, Вителлий нахмурился, но потом, обведя взглядом в ужасе отшатнувшихся от него свидетелей преступления, усмехнулся. Попятившись в сторону телохранителей императора, он бросил окровавленный клинок под ноги и поднял руки. Клавдий, увидев трибуна, бросился к нему и заключил его в крепкие благодарные объятия.

Катон продолжал пробиваться вперед, чтобы увидеть Лавинию. Растолкав всех, он поскользнулся, чуть не упал и посмотрел вниз. Сначала в глаза ему бросились складки задравшейся туники и лишь потом — неподвижное женское тело. Из-под разметавшихся по полу темных волос выползала красная лужица, которая расплывалась все шире. На юношу накатила холодная волна ужаса.

— Лавиния?

Посреди тесной, колыхавшейся и напиравшей толпы Катон опустился на колени рядом с недвижной девушкой и дрожащей рукой отвел волосы с ее лица. Большие темные глаза Лавинии были пусты, в приоткрытом рту виднелись белые зубы. Горло под подбородком было рассечено до самых шейных позвонков.

— О нет… Нет!

— Катон! — проревел ему в ухо Макрон, сумевший наконец прорваться к своему оптиону. — Живо сматываемся… Ох, дерьмо!

На мгновение оба застыли как вкопанные, но Макрон, опомнившись, рывком поставил Катона на ноги.

— Она мертва. Мертва, ты это понимаешь?

Катон кивнул.

— Мы должны слинять отсюда. Сейчас же!

Катон позволил Макрону увлечь себя прочь. В стремлении выбраться поскорее из зала, пока туда не ворвались преторианцы, центурион пинками и толчками разбрасывал всех, кто вставал у него на пути.

— Быстрей. — Макрон схватил Катона за руку и потащил к ближайшему боковому выходу. — Сюда.

Почти не осознавая, что происходит, Катон почувствовал, как его выволакивают из зала, а перед глазами его неотступно стояла одна-единственная картина. Не получивший ни царапины император заключает в благодарные объятия трибуна Вителлия. Своего спасителя.

Лавиния умерла. Вителлий стал героем.

Лавиния умерла, и ее убил Вителлий.

Катон потянулся к поясу, и его пальцы судорожно сжали рукоять кинжала.

— Нет! — хрипло прорычал Макрон ему в ухо. — Нет, Катон! Это того не стоит!

Оттащив юношу от мечущейся, визжащей толпы, центурион с усилием вытолкнул его в маленькую боковую дверь. Оказавшись снаружи, он увлек Катона в тень, и очень вовремя, как раз перед тем, как первые преторианцы ворвались в зал и начали сгонять в кучу рабов, что основательно прибавило криков и воплей.

Катон прислонил голову к каменной шероховатой стене. Высоко над его головой простиралось ночное, невозмутимое, безразличное к страхам и потерям копошившихся внизу людишек небо. Оно было усыпано звездами, но их свет казался таким холодным — даже холоднее ледяных тисков отчаяния, сжимавших его сердце.

— Пошли, парень!

Катон открыл глаза, стараясь сморгнуть слезы. Над ним черным силуэтом на фоне звезд стоял протягивавший ему руку Макрон. На какой-то миг Катон пожалел, что не остался в доме и меч преторианца не покончил с его страданиями.

— Она мертва, Катон. А ты пока жив. Исходи из этого. И пошли!

Катон позволил центуриону поднять себя на ноги, после чего Макрон легонько подтолкнул своего оптиона в плечо, направляя его прочь от все еще бурлящего зала к сулившим кров и отдохновение палаткам Второго легиона.

ГЛАВА 54

Несколько дней спустя император покинул остров, чтобы вернуться в Рим. До Нарцисса дошел слух, что в отсутствие Клавдия некоторые сенаторы начали выражать сомнение в его пригодности к правлению, и стало очевидным, что по мере увеличения срока задержки такие крамольные речи будут звучать все громче. Пришло время возвратиться в столицу. Флот спешно поднялся по реке к Камулодунуму, и началась погрузка императорского багажа. Военные корабли длинной вереницей вытянулись вдоль причалов, и обливавшиеся потом рабы сновали туда-сюда по сходням, подгоняемые надсмотрщиками, то и дело пускавшими в ход свои длинные палки.

Не вся императорская свита покидала Британию. Флавии и некоторым из жен старших командиров разрешили провести осень и зиму со своими мужьями и вернуться в Рим только с началом следующей, весенней кампании. Правда, сама Флавия отнюдь не горела желанием провести еще одну морозную зиму на суровой северной окраине империи, считая туманный остров не лучшим местом для рождения вынашиваемого ею ребенка. В глубине души она надеялась, что Веспасиан отклонит ее предложение остаться и отошлет их с Титом обратно в Рим.

Однако он настоял на том, чтобы она осталась с ним, под тем предлогом, что в ее положении опасно пускаться в дорогу. В этом, разумеется, имелась доля истины, однако, кроме того, легат Второго хотел удержать жену подальше от опасных политических интриг Рима, а также от возможных происков пресловутых «освободителей».

Назначенное для официального отбытия императора утро выдалось ясным, с легким ветерком. В прохладе бледного северного рассвета солдаты Второго легиона поднялись и, перекусив на скорую руку, стали готовиться к предстоящей церемонии. Именно Второму была оказана честь сопровождать Цезаря из лагеря через Камулодунум к пристани, где тому надлежало взойти на борт флагманского корабля. Всем было предписано облачиться в полные парадные доспехи и шлемы с гребнями из конского волоса. Каждый предмет экипировки должен был выглядеть безупречно, и центурионы тщательно осмотрели своих людей, прежде чем вывести их на плац, на общее построение легиона.

Ветерок колыхал штандарты и алые плащи командиров, стоявших перед своими подразделениями в ожидании начала церемонии. Теперь, после того как Вителлий по воле Клавдия отзывался в Рим, где его ожидали почести и слава, подобающие человеку, спасшему императора от ножа убийцы, старшим трибуном легиона снова стал Плиний. Катон, как оптион, стоял на своем обычном месте, чуть в стороне и на один шаг позади центуриона. По прошествии нескольких дней после того кровавого пира он все еще не пришел в себя. Его до сих пор преследовал образ Лавинии, лежавшей мертвой в луже собственной крови. Хотя девушка и бросила его ради Вителлия, Катон отнюдь не желал ей такой страшной участи и никак не мог отделаться от чувства, будто он тоже каким-то образом повинен в ее смерти. Макрон на сей счет придерживался иного мнения и, хотя и не говорил об этом открыто, явно полагал, что коварная рабыня получила по заслугам и что печалиться о ней нечего, ибо она не стоит того. Соответственно, хотя во многом и к сожалению для обоих, между ними пробежал холодок отчуждения и, в то время как солдаты шестой центурии оживленно переговаривались, их командир и его заместитель стояли молча.

Когда впереди появился высокий гребень командирского шлема, солдаты подтянулись. А потом расступились перед легатом, направлявшимся прямиком к Макрону с Катоном.

— Центурион, нужно перемолвиться парой слов. С тобой и с твоим оптионом.

— Да, командир.

Следуя за легатом, они покинули плотную массу легионеров и остановились поодаль, где никто не мог их слышать. Веспасиан повернулся к своим подчиненным:

— Ну что, передумали насчет того дела, которое мы обсуждали? Это ваш последний шанс.

— Нет, командир, — твердо ответил Макрон.

— Центурион, тот факт, что вы двое сыграли важнейшую роль в спасении жизни императора, мог бы основательно поспособствовать вашей карьере. Если бы Катон не задержал убийцу, сомневаюсь, что кто-нибудь успел бы отреагировать и спасти Клавдия. Даже сейчас люди пытаются выяснить, кто же первым набросился на того бритта. Я могу найти способ сделать так, чтобы ваши заслуги были достойно вознаграждены. А, Катон?

— Нет, командир. — Оптион устало покачал головой. — Слишком поздно! Ты видел, как император обнимал Вителлия в тот момент, когда стало ясно, что смерть миновала его. Он уже нашел своего героя, и при таких обстоятельствах претендовать на какую-либо роль в его спасении не только неразумно, но и просто опасно. Весьма вероятно, мы будем мертвы задолго до того, как сможем воспользоваться заслуженными благами. Ты сам это понимаешь, командир.

Веспасиан воззрился на оптиона и медленно кивнул:

— Ты прав, конечно. Я лишь хотел поспособствовать торжеству справедливости.

Катон хмыкнул, поскольку сама мысль о существовании в этом мире хоть какой-то справедливости показалась ему нелепой. Макрон напрягся, опасаясь, как бы такой афронт не рассердил легата.

— Ладно, — холодно промолвил Веспасиан. — Вижу, вам лучше вернуться к своим людям.

Вскоре император, впереди которого маршировали шесть первых когорт легиона, проследовал через Камулодунум к пристани. Рядом с ним ехал Вителлий, махавший рукой в ответ на приветственные возгласы обступивших дорогу легионеров, усиливавшиеся всякий раз, когда император указывал на своего нового фаворита. Ехавший позади них Нарцисс не сводил с Вителлия холодного, оценивающего взгляда.

У причала когорты рассредоточились влево и вправо, и красные гребни Второго легиона растянулись в линию вдоль всей длины речной пристани. Император, спешившись, взошел на борт своего флагманского корабля, после чего поднялся на кормовую надстройку, откуда благосклонно кивал всякий раз, когда люди Веспасиана громовым хором выкрикивали славословия ему и Риму. Отдали концы, расстояние между раззолоченным носом корабля и грубой каменной кладкой пристани стало увеличиваться, но над водой по-прежнему разносились дружные восклицания.

К Веспасиану подъехал командующий Плавт.

— Похоже, наш император получит-таки желанный триумф.

— Похоже на то, командир.

— Хотя всем нам, конечно, жаль расставаться с Цезарем, у меня складывается впечатление, что, и будучи отлученной от его тактического гения, наша армия не впадет в ничтожество и не разучится воевать.

— Так точно, командир, — улыбнулся Веспасиан.

Ряды длинных весел опустились в воду, и отошедший от берега флагманский корабль двинулся вниз по течению к морю. Триремы сопровождения последовали за ним.

— Что ж, по крайней мере, на этот год кампания завершена, — объявил Плавт. — Не знаю, как ты, а я совсем не против того, чтобы, прежде чем мы снова ударим по бриттам, основательно отдохнуть.

— Полностью разделяю твое мнение, командир.

— Советую тебе и твоим людям как следует набираться сил. С приходом весны они вам понадобятся, потому что впереди у Второго особое задание.

Веспасиан молча воззрился на командующего.

— Я подумал, что тебе это может быть интересно. Весной, в то время как остальные три легиона будут продвигаться к сердцу этого туманного острова, Второму будет доверено самое сложное поручение. Вы двинетесь вдоль южного побережья, принуждая к покорности те племена, которые еще не признали владычества Рима. В тех краях у нас уже имеется союзник, некий Когидубн, так что ты не останешься без поддержки. Кроме того, можешь рассчитывать на помощь нашего флота, который будет курсировать вблизи побережья. Уверен, возможность проявить себя, командуя совершенно самостоятельно, придется тебе по душе.

Веспасиан сумел спрятать улыбку и серьезно кивнул:

— Хорошо. Не сомневаюсь, твой поход будет успешным. Имей в виду, Веспасиан, именно такого рода миссии дают возможность подготовиться к самым великим достижениям и свершениям.

Когда флагманский корабль завернул за излучину реки, Второй легион отпустили, и когорты потопали с причала через Камулодунум обратно к лагерю. При этом от Макрона не укрылось, с какой жгучей ненавистью во взоре наблюдал юноша за гревшимся на палубе в лучах благосклонности императора Вителлием. При всем своем грубоватом добродушии Макрон немало повидал на своем веку всякой всячины и понимал, что такого рода злоба, не находя выхода, разъедает человеку сердце и неуклонно ведет его по губительному пути саморазрушения. Катона необходимо было отвлечь от мрачных раздумий, и Макрон решил, что помочь оптиону в таком благом деле — это его непреложный долг.

— Как насчет того, чтобы прогуляться в город и малость надраться сегодняшним вечерком?

— Командир?

— Я сказал, что мы сегодня как следует надеремся.

— Мы?

— Да. Мы.

Катон неопределенно кивнул, и центурион понял, что надо бы предложить юноше что-то более привлекательное, чем рядовая попойка. По правде говоря, ему не очень хотелось поступаться собственными интересами и знакомить Катона с девицей, которая нравилась ему самому, но чего не сделаешь ради боевого товарища.

— Есть одна девчонка, к какой тебе стоило бы приглядеться. Я подцепил ее на днях на рынке. Ох, доложу тебе, с ней не соскучишься. Думаю, вы неплохо поладите.

— Это очень любезно с твоей стороны, командир. Но я не хотел бы мешать твоим планам.

— Вздор, какие там планы. Устроим дружескую пирушку. Поверь мне, тебе это не повредит.

В первый момент Катон хотел отказаться. Слишком уж глубока и свежа была рана, чтобы он мог позволить себе наслаждаться радостями столь бренной жизни. Однако, взглянув центуриону в глаза и увидев в них искреннее сострадание, а также желание помочь, юноша решил, что ему вряд ли стоит в одиночестве лелеять свои обиды. Почему бы, в конце концов, сегодня вечером и не оттянуться по полной программе? И Макрону будет приятно, да и ему самому, глядишь, удастся хоть ненадолго забыться.

— Спасибо, командир. Пожалуй, мне и вправду не помешает сделать глоток-другой.

— Молодец, парень! — Макрон хлопнул его по спине.

— Скажи, командир, а кто она… эта твоя знакомая?

— Она из местных, из одного племени, что обитает выше по восточному побережью. Нрав у нее горячий, даже чуток чересчур, но зато выглядит она так, что ребята, завидев ее, столбенеют.

— А как ее зовут?

— Боудикка.[6]

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

Наиболее полным описанием организованного Клавдием вторжения в Британию, дошедшим до нас со времен империи, являются скудные восемьсот слов, принадлежащие Кассию Диону и поверенные им бумаге спустя более сотни лет после упоминающихся в тексте событий. Дион, разумеется, черпал сведения из неких ранних оставшихся неизвестными источников. О том, насколько детальны и достоверны могли быть эти источники, остается только гадать, тем паче что описание данного вторжения отсутствует даже у Тацита.

Однако то, что бесит историка, является подлинной находкой для романиста, ибо скудные сведения, приводимые Дионом, оставляют широчайший простор для творческих домыслов. Опираясь на них, а также на некоторые археологические свидетельства, я смог вылепить характеры Катона, Макрона и Веспасиана. Ну и конечно, было бы приятно в один прекрасный день прочитать о том, что где-нибудь в Эссексе обнаружены скелеты слонов…

Несмотря на скупость сведений, сообщаемых Дионом, очевидно, что успех вторжения отнюдь не был гарантирован изначально. Один лишь тот факт, что битва на переправе через Мидуэй (Медуэй) продолжалась два дня, является ярким свидетельством того, с какой отвагой и яростью сопротивлялись бритты продвижению незваных гостей. Причина другой, более поздней задержки наступления, имевшей место уже после форсирования реки Тамесис (Темзы), точно не установлена и является предметом научных дискуссий. Некоторые историки доказывают, что, после того как легионы преодолели обе водные преграды, бритты уже не имели сил для реального сопротивления и что промедление римлян было вызвано лишь намерением Клавдия лично осуществить захват Камулодунума и присвоить себе лавры главного победителя. Согласно другой точке зрения, достигнутый успех дался Плавту дорогой ценой и его изрядно потрепанная туземцами армия нуждалась в отдыхе и подкреплении. Мне, однако, ввиду сложной политической ситуации в Риме, более правдоподобной представляется первая версия хода событий.

Я сознательно не стал вдаваться в подробности межплеменных отношений в тогдашней Британии, чтобы не затягивать и не отягощать повествования. К 43 году, году римского вторжения, остров терзали межплеменные раздоры, и военные успехи племени катувеллаунов воспринимались некоторыми вождями как более непосредственная угроза, чем экспансия из-за моря. Превратив захваченный у племени триноватов город Камулодунум в свою столицу, катувеллауны принялись прибирать к рукам земли к югу от Темзы. Естественно, что, когда на острове высадились римляне, вождям катувеллаунов было не так-то просто склонить своих недавних противников к союзу для совместного отпора захватчикам. В критический момент многие вожди заняли выжидательную позицию, не желая открыто поддерживать ни одну из сторон, пока не будет ясно, кто возьмет верх.

Это облегчило римлянам их задачу, однако, хотя Каратак потерпел еще одно поражение и римляне захватили туземную столицу, до окончательного завоевания острова было еще далеко. Неистовый вождь уцелел и, оставаясь на свободе, продолжал побуждать гордые, воинственные племена Британии к борьбе против заморских пришельцев. И самое ожесточенное сопротивление оказали римлянам юго-западные племена, укрепившиеся в своих горных твердынях и защищавшие их с несказанным мужеством.

Таким образом, последняя победа подарила Катону с Макроном лишь краткую передышку перед новыми испытаниями, ибо Веспасиану предстояло вести уже изрядно потрепанный Второй легион против нового врага и неприступных горных цитаделей неукротимых бриттов.

Примечания

1

Сеян, Луций Элий (ок. 20–16 гг. до н. э. — 18.10.31 н. э.), фаворит императора Тиберия. Командир императорской гвардии. Стремился захватить трон. Казнен по обвинению в государственной измене.

2

Зама — город к юго-западу от Карфагена, близ которого римляне в 202 году до н. э. одержали победу над Ганнибалом, решившую исход 2-й Пунической войны.

3

Рем — близнец основателя Рима Ромула, павший от руки брата.

4

Оксюморон — сочетание контрастных по смыслу слов. (Прим. ред.).

5

Луперкалии — праздник очищения и плодородия в Древнем Риме, во время него жрецы обегали одну из семи возвышенностей, на которых построен Рим — Палатинский холм.

6

Боудикка — имя царицы одного из британских племен, возглавившей самое большое из восстаний против римского господства.

Content

Саймон Скэрроу
ОРЕЛ-ЗАВОЕВАТЕЛЬ

СХЕМА УПРАВЛЕНИЯ РИМСКОЙ АРМИЕЙ, 43 Г. Н. Э.

ОРГАНИЗАЦИЯ РИМСКОГО ЛЕГИОНА

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45

ГЛАВА 46

ГЛАВА 47

ГЛАВА 48

ГЛАВА 49

ГЛАВА 50

ГЛАВА 51

ГЛАВА 52

ГЛАВА 53

ГЛАВА 54

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ

Примечания