Олег Рой

Старьевщица

Памяти моего сына Женечки посвящается

1988 год

Пролог

Нередко жизнь вещей гораздо интереснее, чем жизнь людей. Людской век, к сожалению, краток и ограничен, и как бы ни мечтал человек о бессмертии, как бы ни стремился обрести его, он все равно не способен пробыть на этой земле больше нескольких десятков лет, отпущенных ему природой. А вот вещи… Конечно, многие из них также недолговечны, но ведь немало и таких, чье существование исчисляется столетиями, таких, которым выпала судьба пережить не только своего создателя, но и несколько поколений его потомков.

А кроме того, почти в каждой вещи заключена какая-то тайна. И часто не одна. Появляясь на свет, чтобы служить людям, вещи переходят от одного к другому, случается, весьма прихотливо, едва ли не фантастическим образом, меняя хозяев, но навсегда сохраняя в себе частицу души каждого из бывших своих владельцев. Люди привыкают к вещам, привязываются к ним, как к домашним питомцам, а иную вещь любят не только за привносимые ею удобства, но и за то, что она стала свидетелем радостного события или, напротив, трудного периода жизни, который, к счастью, завершился благополучно. Вещи — вехи нашей памяти, спутники жизни. Наши воспоминания неразрывно связаны с ними — и нередко именно вещи служат вместилищем этих воспоминаний. Какие-то хочется сохранить как можно дольше. И не как блеклые зыбкие картинки, а во всей полноте былых ощущений. И тогда вещь берегут как зеницу ока, прячут в надежном месте, передают из рук в руки. А с иными хочется поскорее расстаться — и тогда владелец норовит избавиться от свидетельницы, чтобы не напоминала, о чем не хочется вспоминать. После этого вещь умирает… Или переходит к другому владельцу, которому и невдомек, что она принесла ему вместе с собой. Чем старше вещь, тем бо́льшим грузом лежит на ней память всех ее прежних хозяев. Как правило, люди не задумываются об этом — и совершенно напрасно…

Приблизительно такие мысли роились в голове Андрея Шелаева. Вместе с другом Костей Пановым они бродили по пустующему деревянному особняку неподалеку от железной дороги. Нет, не просто бродили — искали. Это занятие — поиск старых вещей в «выселенных» домах, на чердаках, в подвалах… — было для обоих и хобби, и приработком. Для Константина к тому же — единственным источником дохода, поскольку он еще не работал, учился в техническом вузе на дневном отделении, а так как студентом он был далеко не самым примерным, то никакой стипендии не получал. В деньгах, однако же, остро нуждался. Хотя кому они не нужны? Но Костя был уверен: ему они необходимы куда больше, чем кому-либо. Ему нравилось жить красиво, на широкую ногу, модно одеваться, ходить по ресторанам, разъезжать по городу на такси и шикарно ухаживать за девушками — а средств на это, увы, не имелось. Семья Пановых принадлежала к числу самых обычных — не бедных, но и не слишком обеспеченных, и родители Кости совсем не горели желанием финансировать дорогостоящие развлечения сына.

У Андрея все было иначе. Воспитывала его только мать, работница почты. Когда Андрюшке сравнялось десять, отец ушел к другой женщине. Алименты от него приходили мизерные, и сын с мамой привыкли жить скромно. Андрей рано понял: ему как мужчине быть в семье главным добытчиком. И еще учась в школе, он начал понемногу подрабатывать. Теперь, к неполным девятнадцати годам, он успел окончить техникум общественного питания и работал младшим поваром в ресторане на Чистых прудах. Зарабатывал вполне прилично для своего возраста. Однако дополнительные деньги были вовсе не лишними. Тем более что в отличие от приятеля Андрей умел обращаться с ними и всегда тратил приработок с пользой — например, покупал по случаю трое джинсов, одни оставлял себе, а двое других выгодно перепродавал.

Сказочного богатства этот их промысел, конечно же, не сулил. Мечты наткнуться в подвале на сундук с золотыми червонцами или на толстую пачку купюр, лучше валютой, в вентиляционной отдушине, наскоро там припрятанную каким-нибудь спекулянтом накануне ареста, так и оставались мечтами. Изредка попадалось что-то более или менее стоящее: закатившееся в щель под плинтусом толстое обручальное кольцо, такие были модны в семидесятые годы, полдюжины отлично сохранившихся серебряных чайных ложек, редкая старинная купюра или «купеческий» резной буфет с инкрустациями на дверцах. Старинная мебель, если подлежала реставрации, особенно радовала — знакомый мастер-краснодеревщик охотно забирал ее у них и не скупился, рассчитываясь. Но основной добычей были по преимуществу старые документы, открытки и пожелтевшие от времени фотографии, вышедшие из оборота монеты и банкноты, дореволюционные книги с ерами и ятями, надтреснутый или надколотый фарфор — посуда, статуэтки, флаконы из-под духов и прочий подобный «антиквариат». Бывшие хозяева просто бросали все это в полной уверенности, что вещи отжили свой век и никакой ценности собою не представляют. Им и в голову не приходило, что кто-то готов платить, и иногда очень щедро, за такое вот «барахло». Излюбленным местом паломничества таких ценителей старины был сравнительно недавно открывшийся в Измайлове рынок под названием «Вернисаж», где продавались старые, а время от времени и антикварные вещи на любой вкус и кошелек. Туда Андрей и Костя приносили находки, сдавая их тамошним барыгам по договорной цене — а уж те продавали все втридорога заядлым коллекционерам.

Рыскать по всяким таинственным местам было жуть как увлекательно, почти так же здорово, как в детстве играть «в войнушку» и «казаки-разбойники». Но и куда более рискованно. Чего только не случалось за два года азартных поисков «складов», как они называли свое занятие, цитируя любимый мультик детства «Трое из Простоквашино»! И в милицию их не раз забирали, и драться приходилось с другими такими же «поисковиками», не желавшими уступать территорию, и гнилой пол под ногами проваливался, и лепнина рушилась с потолка… Они чудом остались целы… Однажды, когда лазили на чердаке дома в Сокольниках, Костя поскользнулся на железной лестнице и растянул сухожилие, Андрею пришлось тащить его на себе. А в другой раз, забравшись в подвал здания неподалеку от Яузского бульвара, они наткнулись на «лежку» каких-то сомнительных типов, по виду конченых уголовников. Еле ноги унесли…

А вот этот деревянный особняк в два этажа у железной дороги они давно заприметили. Каждый раз, проезжая мимо в электричке на дачу, Костя поглядывал на него — особнячку, похоже, лет сто пятьдесят, а то и побольше, выстроил его какой-нибудь крепкий купец, так что здесь их вполне может ждать что-то ценное. Но расселять особняк не спешили, хоть он давно обветшал. И вот наконец фортуна им улыбнулась. С подоконников исчезли цветы, с окон занавески, входная дверь была заколочена крест-накрест досками. Это был знак: мешкать не стоит. Вернувшись с дачи домой, Костя дал знать Андрюхе, и на другое же утро, едва рассвело, приятели были на месте.

Проникнуть в здание было совсем нетрудно — поднаторели. Пока они бродили по комнатам, Костя, не умолкая, разглагольствовал о своей интуиции. Она еще никогда в жизни его не подводила. Он зуб дает — они обнаружат сейчас что-то очень и очень ценное! Но постепенно его энтузиазм пошел на убыль. Ни в заваленных мусором жилых комнатах, ни в подвале, который они осмотрели особенно внимательно, тщательно простукивая стены на предмет обнаружения пустот и поливая их водой, чтобы по контрасту обнаружить новую кладку, ничего интересного не нашлось. Оставался чердак — с крутыми скатами крыши и неплохо освещенный благодаря слуховым окнам.

— Кстати, почему такие вот окна называются слуховыми? Знаешь? — спросил Костя. Он не упускал случая порисоваться, неважно перед кем, неважно как. Но особенно перед Андреем.

— Ну, наверное, слушали раньше через них, что на улице происходит, — пожал плечами Андрей. Сейчас его гораздо больше занимала балка в дальнем углу под потолком, куда почти не доходил свет. Такое чувство, что за ней что-то спрятано… А к хвастовству Кости он давно попривык и относился к желанию дружка блеснуть познаниями вполне снисходительно.

— А вот и нет! — торжествующе взликовал Костя. — Придумал такие чердачные окна крепостной мастер по фамилии Слухов. И использовали их впервые при строительстве московского Манежа, ну, где сейчас Выставочный зал… Об этом вопрос был в «Что? Где? Когда?». Ты телевизор не смотришь?

— Нет. Ты же знаешь, по вечерам я работаю. Иди-ка лучше сюда, и давай придумаем, как нам подобраться вот к этой балке. Кажется, за ней что-то есть…

И он не ошибся… В небольшом тайнике под самой крышей, на пересечении балок и стропил, обнаружился пыльный холщовый сверток размером примерно с ящик для овощей.

— Я же говорил!.. Вот видишь! Давай, давай скорее… Интересно, что там? — в нетерпении подгонял Костя, пока Андрей аккуратно разрезал складным ножом холстину. — Вот будет здорово, если золото!..

— Нет, это точно не золото, — охладил его пыл Андрей. — Сверток был бы потяжелее…

— Да и этот не сказать чтоб совсем легкий… — Костя никак не желал расставаться с надеждой.

Вскоре выяснилось: грязный, пыльный холст скрывает не что иное, как сундучок мореного дуба, красивый, отлично сохранившийся и к тому же незапертый. Они откинули крышку, но… Внутри не оказалось ни золота, ни драгоценностей, ни денег. Всего лишь старинная кукла с разбитым фарфоровым лицом и в потертом платье да толстая пачка тетрадей в клеенчатых обложках, перевязанная атласной лентой, настолько выцветшей, что трудно было представить себе ее изначальный цвет.

— Что, и это все?! — возмутился Костя.

— Похоже на то… — Андрей был огорчен не меньше.

На всякий случай он все же развязал ленту, заглянул в одну из тетрадей, перелистал страницы. Вдруг они нашли рукопись неизвестного доселе романа кого-то из знаменитых классиков? Тетрадь была исписана полностью, с первого до последнего листа старательным крупным округлым почерком. Однако листы пожухли, чернила почти везде расплылись. Разобрать удавалось только отдельные слова, да и то с трудом.

— Дневники! — догадался Костя. — «12 апреля, четвергъ». А вместо года клякса какая-то.

— Угу, — согласился Андрей. — Какой-то девчонки. Вот тут она пишет: «…съела конфекту и пирожокъ…». С твердым знаком. Чудно… Наверное, гимназистка какая-нибудь.

— Ну и что мы будем делать с этим девчачьим добром? — Костя сник. — Сундучок, понятно, пристроим. Вещица что надо, в хорошем состоянии, и явно неплохих денег стоит. Хоть тут повезло… А тетради и кукла? Кроме как на помойку, никуда не годятся. И зачем было их прятать! Странные все-таки раньше люди были… Ну что, выбрасывай и пойдем?

— Нет, погоди… Зачем выбрасывать? Куклу можно Катюше отдать, она любит старинные вещи.

В интонации, с какой Андрей произнес это имя, звучало обожание и даже благоговение.

— Да очень нужно Катьке это пыльное старье, скажешь тоже! — хохотнул Костя.

— Вот пусть она сама посмотрит и скажет, что не нужна, — возразил Андрюха.

С Катей Андрей начал встречаться совсем недавно, меньше месяца назад, хотя знал ее, как и Костя, несколько лет — все трое учились в художественной школе. И вплоть до недавнего времени Андрей был уверен: для Кати он всего лишь знакомый, не больше. А вот Катя для него…

Это трудно описать словами. Что бы ни происходило в его жизни, милый образ тоненькой девушки с печальными глазами вот уже который год царствовал в его душе. Костя не мог этого понять. Смеялся, подшучивал. У него не укладывалось в голове, как это можно столько времени сохнуть по девчонке, с которой не виделся сто лет? И это при том, что вокруг толпы других, гораздо лучше. Тем более у Андрюхи! В своем «кулинарном техникуме» все годы учебы он был чуть ли не единственным парнем.

— Да надо быть полным идиотом, чтобы сидеть в таком малиннике и не пользоваться!.. — не раз внушал он Андрею. И тот вроде и соглашался с ним, и даже пользовался… Да и как устоять, когда бойкие, красивые и сексапильные девчонки сами вешаются тебе на шею? Конечно, ни идиотом, ни импотентом, ни монахом он не был, погулял со многими. Но все равно, даже тогда, еще до того, как они с Катей начали встречаться, девушки всего мира делились для него на Катюшу и всех остальных… И ничего тут поделать было нельзя. Андрей сам чувствовал, что эта, как он считал, неразделенная любовь одновременно и его мучение, и возвышающая его награда. Он тихо радовался, что у него есть Катя, хотя она и не подозревает об этом…

— Постой, постой! Тут еще что-то на дне! — воскликнул вдруг Костя, перетряхивая сундук. — Смотри, завернуто в тряпочку… Часы?

Это действительно оказались часы. Потертые, поцарапанные, явно очень старые часы-луковица, из тех, что мужчины когда-то носили на цепочках в жилетных карманах. Костя открыл крышку и удивленно присвистнул.

— Слушай, они идут!

— Да ладно! — не поверил Андрей. — Не может такого быть. Столько времени пролежали…

— На, послушай! — Костя поднес часы ему к уху. Те действительно мерно тикали. — Ну просто чудеса!

— Наверное, что-то сдвинулось в механизме, когда мы снимали сундучок, — предположил Андрей. — Встряхнули его — часы и пошли. Так иногда бывает.

Костя с недовольной гримасой оглядел находку и, вздохнув, заключил:

— Много за них не дадут. Не серебро, не золото, обычная сталь. К тому же сильно покоцанные… Ладно, с паршивой овцы хоть шерсти клок. Сколько-нибудь да выручим.

Выручить за часы им удалось и правда немного — выглядели уж больно непрезентабельно, даром что старые. И, в чем не было ничего удивительного, оказались неисправными, тут же остановились, и запустить их второй раз не удалось. А вот сундучок мореного дуба вкупе с другими поднакопившимися у них находками они пристроили, и весьма выгодно. Так что с «Вернисажа» выходили в самом радужном настроении. Особенно доволен был Костя. Денег, вырученных с начала лета, как он успел подсчитать, ему с лихвой хватит, чтобы свозить в Пицунду очередную подружку. Андрей, у которого отпуска в ближайшее время не предвиделось, тратить свои деньги пока не собирался.

Они уже покинули территорию рынка и шли по аллее к метро, когда их окликнул невзрачного вида мужичонка в поношенном непромокаемом плаще, по виду ханыга:

— Эй, пацаны, икону не купите? Недорого прошу…

— Нет, — неохотно буркнул Костя, не сбавив шагу. Вокруг «Вернисажа» вечно крутились такие вот мутные типы: пьяницы, добывающие деньги на опохмелку, воришки, пытающиеся сбыть с рук краденое, и прочая подозрительная шушера. Этих они игнорировали и обычно были единодушны, но тут Андрей почему-то заинтересовался.

— Погоди, Костян. Давай взглянем, что за икона такая…

Обрадованный, мужичок распахнул полы плаща. Их взглядам открылась большая икона, почти полностью скрытая черным прокопченным окладом. Сквозь круглые его окошки проглядывали два лика. Богородица. Определить иконописную школу им было не по зубам. Не разбирались они в таких тонкостях. Однако то, что икона написана явно не вчера, Андрей смекнул сразу.

— И сколько ты просишь? — деловито осведомился он у продавца.

— Да теща у меня на днях померла, — неожиданно вздохнул тот. — И ничего мне не оставила, гадюка жадная. Дом-развалюху — и тот племяшу отписала… Раз так, думаю, продам этот образ, он у нее в углу висел, она все поклоны перед ним била. Сотню дадите?

— Ты чего, сдурел, отец? — набросился Костя на обездоленного зятя «гадюки». — Стольник за эту копоть! Скажи спасибо, если тебе за нее червонец дадут. И то много будет.

— Не, за чирик я ее вам никак не отдам, — помотал лохматой головой мужичонка. — Жена говорила, икона, мол, старая, ценная. Может, она больших денег стоит.

— А нам и на хрен не на… — начал было Костя.

Но Андрей перебил его:

— На полтинник согласен? — Умело вести торг он навострился в общении с барыгами.

— Полтинник? Пятьдесят рублей?.. — Мужичонка заколебался. На его испитом лице отразилась происходившая в душе борьба. — Маловато что-то… Хотя бы рубликов восемьдесят.

— Ну, как знаешь, — Андрей развернулся, чтобы уйти, и нехитрый прием сработал.

— Ладно, черт с тобой, бери за полтинник, — отчаянно махнул рукой продавец.

И сделка состоялась. Андрей отсчитал деньги, забрал икону и старательно упрятал ее в плотный полиэтиленовый пакет, который всегда носил с собой — на всякий случай.

— Зря взял, — проворчал Костя, когда они отошли подальше. — По мне, так это деньги на ветер. Лучше бы Катьку в кабак сводил!

— Может, и зря. Скоро узнаю. Покажу сведущим людям, послушаю, что скажут. Если окажется, что фигня — ну так и ладно, не разорюсь, не умру.

Андрей говорил о покупке небрежно, как о ничего не значащем пустяке, но в душе был почти уверен: не прогадал.

Правда, каков выигрыш, об этом он тоже пока не догадывался…

2009 год

Воспоминание первое

Андрей. Кофе

Что может быть тоскливее, чем сидеть в пустом баре на Соколе, да еще в середине зимы, да еще в темную ненастную ночь с воскресенья на понедельник? Все нормальные люди отсыпаются перед рабочим днем, а здесь прочно осели конченые лузеры, которым некуда торопиться и единственной заботой которых является добыча денег на очередную безрадостную порцию алкоголя. Бармен Дима не в духе — день опять был провальным. А что тут поделаешь — кризис… За весь вечер посетителей раз-два и обчелся, выручки — никакой, так, по мелочи. Вот и сейчас бар почти пуст — никого. Вернее, не то чтобы совсем никого, торчит вон там, в углу, у окна, один кекс, но он не в счет. Он вот уже, считай, вторую неделю не платит за свою выпивку. Притаскивается сюда чуть ли не ежедневно, сидит допоздна, заказывает очень даже недешевое виски, хлещет его стаканами — и не платит. Конечно, сам Дима никогда бы не смирился с таким поведением клиента. Но тут такой случай, приходится терпеть. А все потому, что хозяин распорядился пока обслуживать этого типа в долг — в память о прошлом. Было время, и Дима его прекрасно помнит, когда этот парень считался vip-клиентом их бара. Он приводил сюда целые компании, не скупясь угощал всех, оставлял более чем щедрые чаевые… Тогда, естественно, весь персонал бара готов был пылинки с него сдувать. Да только теперь все в прошлом. Миновала пора, когда клиент этот, его, кстати, Андреем зовут, был респектабельным и сорил деньгами направо-налево. Сейчас он разорен. Да и не один он, кризис ударил по многим, что в России, что за границей. Вчера по телевизору сказали — в Америке крупнейший банк прогорел. А у нас все к доллару привязано… Что ж тут удивляться, что у всех сразу же начались проблемы? Из всех Диминых знакомых сегодня как минимум у половины полная задница с работой. Кому зарплату урезали, кого в неоплачиваемый отпуск отправили с самыми неясными перспективами, а у кого и вовсе фирма не выдержала, приказала долго жить. Вон брательник сколько лет в рекламе, бывало, по пятьдесят штук баксов в год заколачивал — и тот третий месяц работу ищет. Да и у самого Димы положение шаткое, с Нового года ничего не заработал, так, слезы одни. И хозяин поговаривает, чтобы закрыть кабак — и что тогда? Жить-то на что-то надо…

Впрочем, в себя бармен Дима верил, по крайней мере, надеялся, что не пропадет. Он парень и с головой, и с руками. Во всяком случае, до такого положения, как этот Андрей, постарается не опуститься. Этому-то, похоже, досталось сильнее других. И все потому, что падал с большой высоты. А несколько лет назад крут был, как вареное яйцо! От прошлого его благополучия остался только журнал «Форбс» трехлетней давности с маленькой фоткой Андрея Шелаева и информацией, что он, владелец сети кафе быстрого питания «Пиф-Паф!», входит в сотню самых богатых людей Москвы. Этот журнал Андрей в подпитии демонстрирует бармену, да и вообще всем и каждому по нескольку раз на дню, но это давным-давно никому не интересно…

Сидящему у окна Андрею, в свою очередь, все было неинтересно. Вот уже несколько месяцев его не заботило ничто, кроме краха, который он пережил. С тех пор как он стал банкротом, его ни на минуту не покидало тягостное ощущение, словно явившееся из страшного сна. Он падает в пропасть и летит, летит, летит вниз, а пропасти и мучительному падению нет конца. Спасение приносил алкоголь. И оттого Андрей теперь каждый вечер, как на работу, приходил сюда — в единственный бар, где ему соглашались отпускать спиртное в долг.

Сколько порций виски он влил сегодня в себя? Пять? Шесть? Может быть, больше? Может быть, даже намного больше… Сознание затуманилось, но, как ни странно, голова не потеряла способности соображать. И в общем-то Андрей понимал: ему давным-давно пора встать и отбыть восвояси. Бар работает до последнего посетителя, а таковой он тут остался один… Но уйти не было никаких сил. Дома — та же труба. И очень, черт побери, хочется кофе! Чашечку хорошего, крепкого и обжигающе-горячего кофе без сахара. Он уже почти приготовился обратиться к бармену со своей просьбой и предвкушал момент, когда тот засыплет в кофемашину смолотые зерна и по залу поплывет одуряюще восхитительный аромат кофе…

Запах кофе был для Андрея не просто запахом. Он был незабываемым воспоминанием. Воспоминанием о прошлом, о детстве, о счастье, том самом особом настоящем счастье, которое можно испытать только тогда, когда лет тебе совсем мало. В детстве человек счастлив, как сейчас говорят, по умолчанию. По природе своей ребенок — существо, инстинктивно предрасположенное к счастью. Какой бы трудной и даже трагичной ни была его жизнь, он все равно радуется и постоянно находит для этого все новые и новые поводы. Возможно, потому, что ему пока не с чем сравнить свою жизнь, она кажется ему единственно правильной, он еще не подозревает, что может быть как-то иначе. Но, скорее всего, все-таки потому, что детская душа еще не успела покрыться защитным панцирем и более открыта добру и надеждам, чем душа взрослого человека. А с возрастом все словно бы выворачивается наизнанку. Как бы спокойно и благополучно ни складывалась наша жизнь, мы не успокоимся, пока не найдем в ней некую занозу, нескладицу, неполадку, прицепимся к ней, заморочимся ею и почувствуем себя глубоко несчастными. И мы верим в придуманную нами драму, искренне жалуемся на нее друзьям, тратим на переживания время, здоровье, душевные силы… И понимаем, сколь нелепы такие страдания и сколь пустячен повод для них лишь тогда, когда случается действительно настоящая трагедия. Тогда мы хватаемся за голову и говорим себе: «Господи, каким же я был идиотом, когда так парился из-за какой-то фигни! Да она яйца выеденного не стоит. Нет чтобы жить в свое удовольствие и наслаждаться каждой минутой! А теперь этой возможности нет. И, наверное, уже никогда не будет…»

Андрей поморщился и машинально поднял пустой стакан. Опрокинул его, но оттуда, как и следовало ожидать, не вылилось ни капли. Нет уж, сколько можно так изводить себя? Все равно ничего не поправишь. Не вспомнить ли о чем-то приятном? О чем-нибудь из глубокого детства? Запах молотого кофе всегда наводит его на эти воспоминания…

Дома у них, по правде говоря, кофе не водился. Насколько Андрей помнил, ни мать, ни отец его не пили. Не любили? Или попросту отказывались из соображений экономии, считали, что дорого? Тот же чай не в пример дешевле и привычнее. А может быть, просто достать не могли, в те времена нельзя было купить самых обыкновенных вещей, даже жизненно необходимых. Все — «доставали». Молоко, хлеб и овощи в магазине еще есть, только очередь надо за ними отстоять, а, скажем, мясо — уже проблема. Сейчас даже в голове не укладывается, как они жили тогда — но ведь жили же как-то… А нынешним детям, наверное, и не объяснишь, что в его детстве не то что не было ни кока-колы или там фанты — слов-то таких не знали. Лимонад и сок маленькому Андрюшке покупали лишь изредка, а дома пили в основном чай. Грузинский, в пачке кубиком, с зеленой невыразительной картинкой на обертке. И только если сильно повезет — ну, дадут кому-то из родителей в праздничном «заказе» на работе — тогда индийский «со слоном».

А вот бабушка, мамина мама, та не могла жить без кофе. При своем пониженном давлении она всегда жаловалась: если не выпьет с утра чашку кофе, а лучше две, головы не поднимет с подушки. Андрюшка тогда был совсем маленький, что означает «пониженное давление», не понимал, но слова его завораживали, казались частью священного бабушкиного кофейного ритуала, когда в ее квартиру вселялся дух кофе.

Дефицитным продуктом бабулю обеспечивала соседка Нина, продавщица овощного отдела в гастрономе на углу. Андрей видел ее последний раз лет двадцать пять назад, но помнил отлично. Полная разбитная бабенка неопределенного возраста, с золотым верхним передним зубом, с нарумяненными щеками и вечно отросшими темно-серыми корнями «перекисных» волос. Одевалась Нина не слишком опрятно, но никогда не выходила из дому, не накрасив губ ярко-алой помадой. И ногти у нее, хоть и с вечной черной каймой, всегда были покрыты облупившимся ядовито-красным лаком. Прямо как у нынешних модниц — в тон помаде, усмехнулся Андрей. Как хорошо ему все это помнится!

Да, та самая Нина приносила бабушке плотные коричневые бумажные пакеты с кофейными зернами. Интересно, какова была наценка? Теперь этого не узнать… Ни бабушки, ни Нины давно нет на свете. А воспоминания остались, да какие яркие и почти осязаемые! О том, как бабушка, такая вся домашняя и уютная, в собственноручно сшитом зеленом клетчатом фартуке, распечатывает на кухне хрустящий пакет и высыпает твердые зерна в ручную кофемолку. Маленький Андрей тут как тут. Ему тоже хочется покрутить тугую пластмассовую ручку, очень тонкую и оттого неудобную. Но еще больше хочется, чтобы бабушка разрешила взять одно зернышко. Вкус разгрызенного кофейного зерна всегда очень нравился Андрею, он напоминал шоколад и в то же время казался каким-то другим, даже еще лучше, чем шоколад. Только став старше, Андрей понял, что ему нравится как раз горький шоколад. А в детстве мама иногда покупала ему молочный, и он никак не мог объяснить ей, чего он хочет.

Как ни странно, пить кофе Андрею тогда совершенно не хотелось. Совсем другое дело — разгрызть чудное темное зернышко. И он всегда старался оттянуть этот момент. И, надо сказать, каким-то образом ему это удавалось. С утра получив от бабушки «кофеинку», как он называл зернышко, он прятал ее за щеку и бегал так с ней чуть ли не целый день, минимум до обеда, а случалось, что и до вечера, мусоля зерно во рту, не торопясь его раскусить.

Ну и конечно — запах! Чаще всего маленький Андрей, когда оставался у бабушки, просыпался именно от него, и он до сих пор помнит то радостное ощущение на границе меж сном и явью, когда так трудно открыть глаза, и пока ты не понимаешь, отчего это так хорошо на душе… И лишь потом, разлепив наконец веки, осознаешь, что это бабушка в кухне готовит кофе, а впереди целый долгий безмятежный день, счастливый и беззаботный…

Интересно, отчего эти незамысловатые, но такие милые сердцу картинки до сих пор так прочно остаются в его памяти? Может быть, потому, что у бабушки ему действительно было хорошо? Родной дом был связан в детском сознании с серыми буднями, с ненавистным ранним вставанием сначала в детсад, потом в школу, с нудными повседневными обязанностями и вечным домашним заданием, с постоянными родительскими ссорами, с мамиными криками и слезами. У бабушки же, куда его часто привозили на выходные, все было не так. Здесь было тихо и спокойно, никто Андрюшку не ругал и не кричал на него. Бабушка кормила его тем, что он любит, подсовывала лучшие кусочки, разрешала гулять до позднего вечера, а укладывая спать, всегда рассказывала что-нибудь. И он так любил слушать ее истории…

Андрей попытался привлечь внимание бармена, но тот упорно не желал смотреть в его сторону. Чуть ли не вызывающе отвернулся и принялся что-то перебирать за высокой стойкой. Пришлось встать и нетвердой походкой подойти к нему.

— Плесни-ка мне еще виски, Дима! — По дороге Андрей благополучно забыл, что шел сюда ради кофе.

— Не хватит ли вам? — кисло скривился бармен. — Может, закончите на сегодня? И так выпили почти на сотню евро… Да и поздно уже, а завтра рабочий день, — назидательно заключил он.

— Ну, последнюю, — искательно попросил неплатежеспособный клиент. Слушая свой голос, Андрей вдруг отметил в нем совершенно несвойственные ему ранее заискивающие — а скорее умоляющие — нотки. И это ему очень не понравилось. Неужели он пал так низко?

— Последняя уже раза два была, — парировал вредный Дима. — А то и три. Шли бы вы лучше домой, а?

— Слушай, ты… — вскипел было Андрей, но тут же осекся. Внезапно он обнаружил, что в баре он не один. Рядом с ним у стойки сидела женщина. Откуда она тут взялась? Ее появление, да еще в столь поздний час, он, видимо, пропустил. Его любимое место как раз напротив двери, оттуда отлично видно входящих. А вот поди ж ты — проглядел.

Итак, на высоком стуле, небрежно облокотившись о стойку, сидела женщина. Молодая… Хотя… Для многих женщин понятия «молодость» и «старость» настолько расплывчаты, что между ними может пролегать чуть ли не добрая половина века. Немало их, по современным понятиям еще девушек, не достигших тридцати лет, смотрятся много старше. Случается и наоборот: попадаются дамочки, которые, изо всех сил подражая Кармен Электре, и в сорок, и даже в пятьдесят выглядят, одеваются и ведут себя ну прямо как те девчонки. Издали их и впрямь можно принять за молоденьких — но только пока не подойдешь ближе. А если еще и косметику смыть…

Но иногда — это, правда, бывает нечасто — встречаешь женщину, глядишь на нее и гадаешь: сколько ей? Ясно, не двадцать пять. Больше. Возможно, намного. Возраст этой — где-то меж двадцатью пятью и…вечной молодостью. Да, такова была поздняя посетительница. Стильные туфли известной фирмы, черные колготки, облегающее фигуру черное платье, не из дешевых, с глубоким вырезом, в котором поблескивал изящный кулон белого золота. Пепельные волосы подстрижены коротко и элегантно. Возраст выдавали шея и руки — явно не юные, хотя и безупречно ухоженные.

Словом, женщина была из тех, кого нельзя не заметить, не обратить на нее внимание. Но Андрей заговорил с ней не потому, что она ему так понравилась. Не в том было дело. Такое уже случалось: на него вдруг накатила волна острейшего одиночества. Хотелось поговорить — с кем угодно. Лишь бы собеседник слушал и делал вид, что ты ему не безразличен.

— Надо же, а я и не заметил, как вы попали сюда, — искренне удивился он. — Такое чувство, что вы не вошли в дверь и не проходили через весь зал, а прямо р-раз! — и откуда ни возьмись появились у стойки. Возникли, так сказать… Вы не видение?

Сказал — и мысленно поморщился. Что за банальщину он несет? Примитивно до пошлости. И тем более странной оказалась реакция незнакомки. Обычно в подобной ситуации женщины выбирают один из двух шаблонов поведения: чаще всего в ответ улыбаются, всячески показывая, что ничуть не против знакомства (да и зачем еще одинокая дама может заглянуть в бар поздно вечером и усесться у стойки?), или, что случается гораздо реже, сразу решительно дают понять мужчине: не заинтересовал. Однако незнакомка не сделала ни того, ни другого. Она ответила сразу, но ответ прозвучал нейтрально, без всяких эмоций:

— Возможно, вы были заняты чем-то другим, — голос у нее оказался низкий, с небольшой хрипотцой. — Своими мыслями, например. Или воспоминаниями…

— Угадали, — усмехнулся Андрей. — В воспоминания я и ударился…

И, повернувшись к бармену, возгласил былым тоном:

— Виски — мне и даме!

— Благодарю вас, не нужно, — все так же спокойно возразила женщина, обращаясь к обоим — к нему и к бармену. — Я вполне в состоянии заплатить за себя сама.

— И правильно, — хмыкнул Дима. — Лучше сделайте это сами. Потому что у него, — он кивнул в Андрееву сторону, — денег нет.

— Сегодня нет, но ведь были!.. Да какие! — возмутился Андрей, задетый. И, суетливо вытащив из кармана сшитого на заказ в Милане пиджака истрепанный номер журнала «Форбс» за 2006 год, предусмотрительно раскрытый на нужной странице, предъявил его даме.

Та бросила беглый взгляд на страничку, кивнула:

— Да, я видела этот номер. Помню, читала журнал и радовалась: есть в Москве состоятельные люди! Но теперь времена изменились…

— Что ж поделаешь, не все сумели справиться с кризисом, — Андрей не без некоторой доли позерства вздохнул. — Вот, например, в Штатах…

Женщина не дала ему договорить. Покачав головой с видом человека, который тоже смотрит новости по телевизору и не нуждается в их пересказе, она обратилась к бармену и попросила налить две порции виски. Они отошли от стойки и сели за столик. Забыв даже сказать «спасибо» своей благодетельнице, Андрей торопливо опустошил стакан. Сознание еще более помутилось, и он попытался завести разговор о своем потерянном бизнесе, но его снова не стали слушать.

— Я знаю вашу историю, — перебила она его.

— Знаете? Откуда? — Она не ответила. Он приосанился. Что ж… О такой заметной фигуре, какой он являлся еще недавно, и должно быть известно многим.

— А чем занимаетесь вы? — вежливо осведомился он. Что-то в общении с этой женщиной очень его напрягало, мешало ему, но он не мог понять что. Прекращать разговор не хотелось. Незнакомка не на шутку заинтересовала его, было в ней нечто такое, что не отпускало.

— У меня редкая профессия, — сообщила она после довольно-таки продолжительной паузы. — Может быть, даже единственная в своем роде. Я Старьевщица.

— А, понятно, — глубокомысленно кивнул Андрей. — Антикварный бизнес.

— Смотря что вы под этим понимаете, — она вдруг усмехнулась.

— Ну как что? — с недоумением откликнулся он. — Скорее всего, раз вы называете себя старьевщицей, значит, скупаете, а может быть, и сами ищете старинные вещи, мебель, допустим, фарфор и так далее. А потом, вероятно, реставрируете и продаете. Я, кстати, в юности тоже занимался чем-то подобным…

— Не совсем так, — она отрицательно покачала головой. — Вы правы, я нахожу и покупаю кое-какие старые ценности. Но это совсем не вещи.

— А что же?

— Воспоминания. Хорошие, приятные воспоминания.

— То есть как это? В каком смысле? — Андрей в изумлении уставился на нее. То ли принялась пороть чушь, то ли это он так опьянел.

— В самом прямом, — бесстрастно ответила незнакомка. — Скажите, Андрей, вы никогда не задумывались о том, что счастливые воспоминания для человека гораздо дороже, чем все, что куплено им за деньги? Даже за очень большие. Наличность, собственность, раскрученный бизнес — всего этого можно лишиться… А можно и вообще не иметь. Но воспоминания о прошлых, пусть давних, светлых минутах, часах, днях могут сделать счастливым даже того, у кого ничего больше нет. Или никогда не было.

— Ну… да, верно. — Вряд ли с этим поспоришь. — И что с того?

— А то, что я покупаю у людей такие воспоминания.

— Покупаете? — Он не ослышался?

— Да, так. Впрочем, не только покупаю, но и продаю.

— И что, есть покупатели? — с иронией поинтересовался Андрей. Разговор начал его забавлять. На сумасшедшую она не похожа, но говорит, прямо скажем…

— И очень много, — спокойно ответила собеседница, — вы и не представляете, сколько людей хотят приобрести себе хорошие воспоминания и не скупятся, покупая их. Людей таких легион, целая армия…

Не зная, как реагировать, Андрей растерянно хмыкнул. Нет, что-то и впрямь тут не так… Все-таки она сумасшедшая. Нормальный человек не станет гнать подобную пургу. Но странно, выглядит она совершенно вменяемой.

— Наверное, мы с вами выпили чуть больше, чем нужно, — примирительно сказал он. — И, действительно, пора расходиться, бар скоро закроется. Но у меня будет еще одна просьба к вам… Раз уж вы сегодня настроены на благотворительность… Не могли бы вы заказать мне кофе?

— Пожалуйста, — кивнула она и обратилась к бармену: — Будьте добры, две чашки кофе!

Дима просьбе совсем не обрадовался.

— А пораньше не могли сказать? — недовольно проворчал он. — Только что кофеварку помыл…

Но делать нечего, слово клиента — закон. Особенно если на дворе мировой финансовый кризис. Дима вздохнул и засыпал в чистую машину молотые кофейные зерна. Вскоре кофеварка с присвистом зашипела, и вот перед Андреем наконец появилась большая чашка с дымящимся ароматным напитком. Он с наслаждением вдохнул чудесный, столь памятный ему запах, поднял чашку и сделал крохотный глоток. Странная женщина с нескрываемым любопытством наблюдала за ним.

— А хотите, я куплю у вас воспоминание о запахе кофе? — вдруг предложила она. — И все то, что у вас связано с этим запахом?

— Интересно, как вы себе это представляете, — чуть не поперхнулся Андрей.

— Да очень просто. Для вас запах кофе связан с детством, со счастьем, с тем, как вы гостили у бабушки, где вам было так хорошо… С бабушкиным клетчатым фартуком, с кофейным зернышком за щекой, со вкусом горького шоколада и прочими детскими радостями… И даже со златозубой соседкой Ниной.

— Откуда вы знаете? — Андрей обескураженно вытаращился на нее. — Вы не можете этого знать. Не можете… Этого никто не может знать, я об этом, кажется, никому…

— Неважно, откуда знаю, — у нее, похоже, имелась неприятная привычка перебивать собеседника. — Важно, что я готова забрать у вас это воспоминание. И дать взамен сто евро. По-моему, неплохая цена. Как вы на это смотрите?

— Все шутите… — хмыкнул Андрей. — Да, наверное, вам смешно. А мне сейчас даже такая ничтожная сумма, как сто евро, не помешала бы…

— Стало быть, вы согласны? — склонив голову и глядя на него, уточнила она.

— Ну, если вы не шутите и хотите, как вы говорите, купить у меня это воспоминание, то попробуйте. — Он, конечно, ни на секунду не верил в возможность подобной сделки, но отчего бы не подыграть даме. — Интересно, как это у вас получится…

И с усмешкой покосился на незнакомку, ожидая, что та начнет сейчас делать пассы руками, бормотать заклинания или вытворять нечто подобное в стиле расплодившихся в наши дни шарлатанов, выдающих себя за ясновидящих, экстрасенсов, колдунов, гадалок, предсказателей и прочее, прочее. Но она невозмутимо пила кофе. На него не глядела, молчала.

Бармен Дима тем временем мучился, как намекнуть засидевшимся клиентам, что пора бы и честь знать. Он снова помыл кофеварку, прибрался на стойке и теперь наводил порядок в зале, с шумом передвигая столы и ставя на них перевернутые стулья. Приблизившись к их столику, он приостановился, потом нагнулся и поднял что-то с полу.

— Ну вот, а говорили, нет денег, — весело объявил Дима, протягивая клиенту то, что он нашел у его ног.

Изумленный, Андрей увидел в руке бармена серебряный зажим для купюр, оставшийся от его прошлой обеспеченной жизни. Он все собирался заложить его, но медлил, тянул, ему не хотелось расставаться с памятной вещицей. Не было никаких сомнений: это его зажим, спутать его с другим невозможно — вещь уникальная, сделана на заказ, на ней выгравирован затейливый вензель, и подарена эта штучка была ему пару лет назад на день рождения женой, теперь бывшей. Но удивило Андрея, конечно, не то, что зажим упал — что тут особенного? Ну, уронил, бывает… Удивило то, что в зажиме вдруг обнаружилась зеленая банкнота с изображением ворот в стиле барокко и крупными цифрами — единицей с двумя нолями. Вот это было по-настоящему очень странно. Андрей отлично помнил, что денег, а уж тем паче в валюте, у него давно не было. Но раз они у него в руках, можно ими воспользоваться.

— Возьми в счет моего долга, — небрежно проговорил он, протягивая купюру Диме. Тот не заставил себя упрашивать, с довольным видом забрал банкноту и направился к кассе. Увидев, что он отошел достаточно далеко и не может их слышать, незнакомка повернулась к Андрею и негромко произнесла:

— Вот как-то так к вам будут приходить деньги. Плата за купленные мною воспоминания… Кстати, как кофе?

— К-кофе? — переспросил Андрей. — А что кофе? Кофе как кофе. Я вообще не слишком-то люблю кофе.

— Не любите ни вкуса, ни запаха? И аромат его ничего вам не напоминает?

— Нет, — пожал плечами Андрей. — А почему он должен мне что-то напоминать?

Запах как запах… Еле слышный и, по сути, не такой уж приятный.

И чего все так носятся с запахом кофе?..

Воспоминание второе

Андрей. Качели

Когда на следующее утро Андрей сумел оторвать тяжелую, словно налитую свинцом, голову от подушки, давно перевалило за полдень. Но вставать не хотелось, и он еще долго оставался в постели. Лежал на спине, бездумно уставившись то в один угол, то в другой, и увиденное не доставляло ему никакой радости. Обшарпанные стены, желтоватые пятна на потолке и дешевая мебель из «ИКЕА», потерявшая вид, как ему казалось, уже через несколько дней после покупки… Андрей с тоской вспоминал свою прежнюю квартиру. Вот уж где был настоящий шик! Какой-нибудь менеджер, пять раз в неделю колесящий на купленном в кредит авто экономкласса от своей съемной однушки где-нибудь в Марьино или Митино до офиса в центре и обратно, наверняка продал бы душу дьяволу за такое жилье. Но и успешному предпринимателю, чье имя фигурировало в списке журнала «Форбс», тоже совсем не стыдно было обитать в двухуровневых апартаментах на Кутузовском проспекте, площадью в сто восемьдесят семь квадратных метров. Строгий черно-белый дизайн придавал квартире респектабельный современный вид, вся обстановка была выдержана в едином стиле минимализма: ничего лишнего, все только самое необходимое, все четко, функционально, по-мужски эргономично. Приобретя ту квартиру, Андрей лично занялся ее отделкой и оформлением. Не своими руками, конечно, всю работу делали специалисты, но он ими активно руководил и в итоге добился того, что все получилось по его вкусу, так, как ему нравилось. Жену он тогда до этого процесса не допустил, и правильно сделал, она бы точно все испортила. Безделушки, финтифлюшки, вазочки, салфеточки… Хотя, возможно, ее обида за это на мужа и заложила первый камень в разделившую их вскоре стену…

Малогабаритная двушка, где сейчас волею судеб оказался Андрей, выглядела по сравнению с его бывшей квартирой не просто скромно, а прямо-таки убого. Квартира требовала срочного ремонта, которого тут не было уже лет пятнадцать, а мебель, особенно мягкая, — обновления. То же относилось и к бытовой технике, весь комплект которой здесь ограничивался плитой, холодильником, стиральной машиной и телевизором с кинескопом — это в наше-то время, когда уже сменилось несколько поколений плазменных панелей! Но ни на ремонт, ни на новые вещи у Андрея не было денег. Да что там! Денег не было даже на самое необходимое, вот уже который месяц он не оплачивал коммунальных счетов. А также не платил за интернет, цифровое телевидение и мобильный телефон. Андрей вполне научился обходиться без всего этого, даром что раньше и представить себе не мог, как можно прожить хотя бы день, да что там день — час, без информации и связи.

Но оказалось — можно. Особенно в его нынешнем положении. Он мог бы и вовсе не включать телевизор, работающий теперь только от домовой антенны. Какое ему дело до новостей мировой политики и бизнеса, если он окончательно и бесповоротно выпал из обоймы? Его это все теперь не касается. А общение… Общение, как выяснилось, тоже является привилегией тех, кто на плаву. Телефон у них постоянно занят, они ведут переговоры и болтают с друзьями, назначают деловые встречи и свидания женщинам, они все время востребованы, нужны и срочно необходимы… Но тот, кто лишился всего, вместе с делом жизни и состоянием теряет и круг общения. Партнерам он больше неинтересен, а число друзей, приятелей и знакомых, которых раньше было видимо-невидимо, начинает удивительным образом сокращаться. Одни пропадают мгновенно, другие появятся несколько раз, скажут пару бессмысленных малоутешительных фраз — и тоже исчезнут, теперь надолго. Андрей и не помнил, когда ему последний раз звонил кто-то, кроме Даши. Дашка оставалась единственным в мире существом, кому еще было до него дело. Возможно, таким человеком могла бы быть мама — но прошло уже много лет с тех пор, как ее не стало…

Мысли о маме отчего-то привели с собой другие, весьма необычные, и вызвали в сознании образ странной женщины в баре. Сейчас, проснувшись с больной головой, Андрей так и не мог понять, существовала ли вчерашняя незнакомка в реальности или всего лишь ему приснилась. И этот нелепый разговор, во время которого она называла себя Старьевщицей и сообщила, что якобы покупает воспоминания… Нет, конечно, все это ерунда полнейшая! Такого никак не могло быть. Точно сон. Или, того хуже, алкогольный бред. Неужели он допился до «белочки»? Только этого не хватало! Хотя, может, и черт с ним, теперь все равно… Однако зеленая сотенная купюра в зажиме — откуда она? Купюра-то ведь была!.. Сто евро, он прекрасно помнит… Но такого не может быть, он давно не держал в руках евро, только рубли и то все реже. Или все-таки не было никакой купюры, и женщина, покупающая воспоминания, ему приснилась, почудилась в алкогольном угаре?

Сильно мучила жажда, и Андрей заставил себя подняться. Прошел на кухню, налил в стакан воды из-под крана, опустошил его, потом по привычке заглянул в холодильник, где еще оставалось кое-что из продуктов, привезенных в выходные Дашей, — сыр, кусок колбасы, три яйца, полбатона, что-то такое непонятное в баночке… Но есть не хотелось, и он захлопнул холодильник и открыл дверцу кухонного шкафа. На глаза тут же попался пакет молотого кофе, но сейчас Андрей даже не вспомнил о том, что еще вчера не мыслил себе и дня без этого напитка. Сегодня утром одна мысль о кофе показалась ему неприятной чуть не до тошноты. Он с отвращением задвинул пакет поглубже и, покопавшись в шкафу, достал другой, где, к счастью, еще оставалось немного чая. Заварил покрепче и выпил, тоже, впрочем, без особого удовольствия: несладкий чай он не любил, а сахар в доме давно кончился.

И потянулся день, долгий, пустой, бессмысленный, похожий на все предыдущие, как похожи одна на другую капли серого осеннего дождя. Выходить на улицу не хотелось, да и незачем, что там делать? Но и дома придумать себе подходящее занятие тоже оказалось нелегко. Несколько часов он просидел перед телевизором, машинально переключая немногочисленные центральные каналы, потом соорудил себе из имеющихся продуктов жалкое подобие обеда и равнодушно съел, не чувствуя вкуса. Затем, исключительно от скуки, принял душ, разбавив водой остатки геля во флаконе. Интересно, а горячую воду у нас в стране могут отключить за неуплату? Электричество, говорят, злостным должникам обрубают, что-то такое он слышал… Наверно, и воду могут отключить.

Вечером, после программы «Время», Андрей некоторое время размышлял — завалиться ли ему спать или снова отправиться в бар. И после недолгих колебаний выбрал второе. Пришел, как обычно, пешком, сел за любимый столик. Сегодня работал уже другой бармен, Руслан, и спросить о странной женщине было не у кого. А во всем остальном со вчерашнего дня обстановка в баре не изменилась. Тот же пустой зал, та же недовольная гримаса бармена, наливающего виски неплатежеспособному посетителю. И та же пустота в душе у этого посетителя…

Сидя на привычном месте у окна, Андрей сосредоточенно пил виски — медленно, небольшими глотками. Он хотел растянуть порцию как можно дольше, — и от нечего делать думал о своей жизни, вспоминал ее во всех подробностях и деталях, словно в который раз пытаясь отыскать в прошлом ответ на вопрос, отчего судьба обошлась с ним так жестоко и несправедливо.

Лет до восьми или девяти у него было самое обычное детство. Обычное и, в общем, счастливое. Маленький Андрей жил с родителями, которых любил, но видел редко — они много работали и вечно были заняты. Он ходил сначала в детский сад, потом в школу, а на выходные ездил к бабушке, которая не работала, была на пенсии и имела возможность посвящать много времени внуку. Тут и там были свои радости и свои горести. Но все неприятное быстро забывалось, а если не забывалось, то сглаживалось. Можно помнить, что в шестилетнем возрасте ты сломал ногу и очень долго лежал в постели, было больно и скучно… Но скука помнится, как ни странно, намного ярче, чем боль. Ощущения боли уже не помнишь, есть только факт, словно буквами записанный в сознании: было больно. И все. Чувства боли нет, памяти о ней тоже. А вот хорошие воспоминания — те сохраняются, и, если очень постараться, в них можно вернуться и вновь пережить некое подобие тех приятных чувств и ощущений, которые испытывал когда-то. Наверное, это особенность человеческой психики. Интересно, это у всех так или только у необычных людей, и он, Андрей, принадлежит к этой редкой категории счастливчиков? Во всяком случае, ему нередко удавалось вызвать в памяти не просто картинку, а подлинное ощущение былого счастья. Часто этому помогало что-то извне: запах, мелодия, даже погода или форма облаков. Например, запах воды — не той, что течет из крана, а запах реки в порту — в нем нотки и тины, и машинного масла, прибрежной травы и бог его знает, чего еще…

Маленьким Андрей каждое лето ездил с отцом на Речной вокзал. Они катались на теплоходике, который все почему-то смешно называли речным трамвайчиком. Мальчику это казалось странным и забавным — ну при чем тут трамвай? Трамвай желто-красный и ездит по рельсам, а теплоход белый с голубыми полосами и плавает по воде. На нем настоящие матросы и настоящий капитан в фуражке, который говорит в рупор что-то не всегда понятное, но тоже настоящее, морское… То есть речное. Например, «Отдать на баке!..». И матросы бегут на бак, в смысле, на нос, «отдавать» — бросать швартов, специальный канат с петлей, с помощью которого корабль швартуется, то есть прикрепляется к берегу. Внутри теплохода стояли удобные столики и стулья, можно было сидеть там и смотреть в большие окна на медленно проплывающие мимо берега. Но, конечно, Андрей с папой никогда туда не забирались, а все время проводили на верхней палубе, где светило солнце, дул свежий речной ветерок и откуда было все-все видно гораздо лучше. Их кораблик скользил по воде, вдоль удивительно ровных, как по линейке прочерченных, обсыпанных камушками берегов, и папа рассказывал ему, что плывут они не по реке, а по искусственному каналу, который прорыли специально, чтобы сделать из столицы прямой выход к большой реке Волге. И благодаря этому Москва стала называться «порт пяти морей», хотя берег ближайшего моря находится от их родного города за сотни километров.

Андрюша всю зиму с нетерпением ждал тепла, зная, что наконец-то придет лето и принесет с собой особые летние удовольствия. И одно из главных — плавание на теплоходе от Речного вокзала до казавшегося в детстве сказочно-прекрасным места с завораживающим названием «Бухта радости». В этой бухте всегда сияло яркое солнце, по берегам росли высокие сосны и можно было сколько угодно купаться в теплой воде и собирать крупную и сладкую землянику.

А потом эти чудесные поездки вдруг прекратились. Папа отчего-то стал намного больше работать и приходил домой очень поздно. И в выходные он тоже работал, поэтому Андрея все чаще стали возить в конце недели к бабушке. Само по себе это было неплохо, бабушка Андрея очень любила и всячески баловала, разрешала делать то, что ему не позволялось дома, например, долго смотреть телевизор или гулять допоздна. Бабушка жила в Перово. Этот район был тогда тихий, зеленый, как будто и не Москва вовсе — никакой толпы, никаких машин и опасных перекрестков. Андрей и его приятели бегали, где хотели, и никто им этого не запрещал. Где они тогда только не побывали, во что только не играли! Но больше всего маленький Андрюшка любил играть в соседнем дворе. Там стояли потрясающие качели, сделанные, очевидно, каким-то умельцем для собственного ребенка. Все дети из окрестных дворов готовы были проводить на этих качелях целые дни, каждый раз устанавливали очередь, даже жребий тянули, кому качаться и сколько. Эти высокие, размашистые качели казались ему, мальчишке, просто огромными. На них удавалось как-то особенно, высоко-высоко, раскачаться, так, что, взлетая почти в самое небо, он чувствовал себя космонавтом или в крайнем случае летчиком-испытателем. И это было счастье, самое настоящее счастье. Ничего похожего ему никогда в жизни не довелось больше испытать.

Потом качели кто-то сломал, непонятно, кто и зачем, детям, разумеется, этого объяснять не стали. А дома выяснилось, что никакой такой необычной работы у отца не было. История оказалась более чем банальной и прозаичной — он завел другую семью. В этой семье в конце концов даже родился ребенок, девочка. И тогда отец переехал туда насовсем.

Сделал он это как-то трусливо, жалко, не поговорив с сыном и ничего ему не объяснив. Со временем Андрей узнал, что мама тоже не слишком красиво повела себя в тот момент, поставив отцу ультиматум: «Или мы — или она!..» Мол, или ты остаешься с нами и даже думать забываешь про ту женщину — или я никогда больше не пущу тебя на порог и не дам видеться с сыном. И отец сделал выбор в пользу другой семьи. Так уж устроен мужчина, что в подобной ситуации всегда выбирает другое. Знали бы об этом женщины, реже прибегали бы к таким жестким условиям — глядишь, и меньше было бы совершено непоправимых шагов. А так… Утром в субботний день, пока Андрей был в школе, отец собрался и ушел, даже не попрощавшись с ним. Больше Андрей никогда с ним не встречался. Лишь дважды в жизни у него возникало желание увидеть отца, но обе попытки не увенчались успехом. Первый раз это случилось, когда Андрей поступил в техникум. Он узнал адрес отца через «Мосгорсправку», приехал в тот район (это были Кузьминки), нашел нужный дом, подъезд — но позвонить в квартиру так и не решился, потоптался перед дверью, поглядел вокруг и поехал домой. А второй раз он начал разыскивать отца совсем недавно, несколько месяцев назад, после того как разорился и потерял все. Вот тогда-то и выяснилось, что Анатолий Петрович Киселев (после развода мать дала Андрею свою фамилию) умер в 1997 году.

Тогда, в детстве, жить без отца было трудно — и материально, и психологически. После развода мама так и не сумела оправиться, прийти в себя и стать прежней, веселой и хлопотливой. Она потеряла душевное равновесие, рано и как-то резко поблекла, постарела, сникла, помрачнела, совершенно перестала следить за собой, подолгу не ходила в парикмахерскую и одевалась бог знает как. Особенно возмущала Андрея ее зимняя обувь — бесформенные черные войлочные ботинки с грубой железной молнией спереди. В народе такие именовались «прощай, молодость!».

— Мама, ну зачем ты носишь этот кошмар! — не раз возмущался он. — Мне даже перед ребятами за тебя стыдно… Купила бы себе нормальные сапоги.

— Что ты, сынок, что ты! — ахала она в ответ. — Ты знаешь, как дорого стоят сапоги? Восемьдесят, а то и сто рублей! Больше половины моей зарплаты. Куплю сапоги, а на что мы жить будем? Ты об этом подумал?

Зарабатывала она не так уж мало, вряд ли намного меньше других. Но, видимо, была плохой нерасчетливой хозяйкой, не умела правильно распределять деньги. В других семьях при таких же доходах ухитрялись и вещи покупать, и даже отдыхать ездить. А Шелаевы вроде бы и не шиковали, экономили на всем, на чем только можно, а денег до зарплаты все равно вечно не хватало…

Вот поэтому Андрей еще подростком твердо решил: он должен как можно быстрее начать зарабатывать. Поэтому и ушел из школы после восьмого класса, хотя и учился неплохо, и вполне мог бы окончить десятилетку. Но он выбрал техникум, и не какой-нибудь, а общественного питания, поскольку легче всего зарабатывать — где? Правильно, в ресторане. А кто будет дразнить его «придурком из кулинарного техникума», тот сразу по шее схлопочет! Слава богу, дворовое детство научило его давать отпор обидчикам.

Полученная профессия ему в общем и целом нравилась, готовить он всегда любил. Однако в глубине души Андрей понимал, что его настоящее призвание не в этом. В детстве он мечтал стать художником. Сколько он себя помнил, он всегда страстно любил рисовать, охотно учился живописи в художественной школе. Школа эта располагалась рядом, прямо напротив обычной, но из их класса там почему-то занимались всего двое — он и его закадычный друг Костя Панов. Костя больше всех жалел и не раз говорил об этом, что Андрюха, который был явно талантливее приятеля (это все признавали, в том числе и сам Костя), не посвятил себя искусству, а избрал вот такую прозаическую специальность. Мог бы стать выдающимся художником… Но Андрею надо было зарабатывать деньги — что он успешно и делал. Крутился, как только мог, учился, одновременно подрабатывая на кухнях ресторанов мойщиком посуды, а в свободное время лазил вместе с другом по заброшенным домам и подвалам в поисках «складов».

Та самая икона, купленная им у похмельного мужичка у входа на «Вернисаж», неожиданно перевернула всю его судьбу. Придя домой, он аккуратно снял черный от времени оклад и удивился — под окладом сохранились яркие сочные краски. При этом икона явно выглядела не просто старой, а старинной. Поскольку Андрей интересовался живописью, ходил иногда в музеи, листал альбомы по искусству, то он хоть и не был специалистом, но более или менее приблизительно представлял, чем различаются иконы разных иконописных школ и веков.

Поразмыслив, он решил посоветоваться со своим знакомым по «Вернисажу», которому доверял больше других — с переквалифицировавшимся в продавца ювелирки художником Борисом, имевшим репутацию и знатока, и порядочного человека. Тот, поглядев на икону, подтвердил, что она, судя по всему, древняя.

— Похоже, семнадцатый век, а, может, даже и раньше, — сказал он с некоторым, впрочем, сомнением в голосе. — И, скорее всего, очень ценная. Повезло тебе, парень… Но, конечно, необходимо сделать искусствоведческую экспертизу.

Борис направил Андрея к своему приятелю, искусствоведу, тот помог по своим каналам и с экспертизой, и с оценкой, а когда все предположения насчет ценности иконы подтвердились, нашел и солидного покупателя. В итоге Андрей очень выгодно продал ее иностранцу, то ли немцу, то ли швейцарцу — за валюту. Тогда, правда, подобные сделки считались незаконными, можно было вляпаться в очень неприятную историю, но ему повезло. Вскоре времена круто изменились, доллар вошел в легальный оборот, и его курс рос как на дрожжах. Андрей неожиданно стал располагать довольно крупной по тем временам суммой. Ему страстно хотелось приумножить ее. Он пустился во все тяжкие, тут была и игра на разнице курса, и вкладывание денег в сомнительные финансовые пирамиды, и рискованные сделки, и даже попытки давать деньги в долг под процент. Как он потом понял, все это было очень опасными авантюрами, потерять все можно было запросто. Но каждый раз Андрею везло, он не только не потерял своих сбережений, но и, как и мечтал, многократно их приумножил. В начале девяностых у него скопилась более чем приличная сумма, и он рискнул затеять собственный бизнес. Побегал по всяким «разрешающим» инстанциям, «отблагодарил» чиновников за положительные решения и вскоре взял в аренду помещение в районе площади трех вокзалов. После ремонта открыл в нем кафе быстрого питания под озорным названием «Пиф-Паф!». В интерьере кафе (дизайн помещения придумал он сам) были использованы охотничьи мотивы. Хорошо зная механизмы ресторанного бизнеса, Андрей давно понял: такие кафе, где можно быстро, вкусно и сравнительно недорого поесть, всегда будут пользоваться спросом. Как говорится, война войной, а обед по расписанию. Что бы вокруг ни происходило, люди все равно продолжают работать и заниматься делами, элементарно хотят есть, а раз так, то им всегда нужно где-то перекусить в середине дня.

Дело пошло. Вслед за первым кафе появилось второе, потом третье… Бизнесменом Андрей, к своему удивлению, оказался удачливым. Через несколько лет сеть кафе «Пиф-Паф!» стало любимым местом москвичей, где можно приятно отдохнуть и перекусить. Цены тут были чуть выше, чем в «Макдоналдсе» — зато пища не в пример более привычная и здоровая. Сеть кафе росла и набирала обороты, они открылись по всему городу. К 2006 году Андрей Шелаев уже входил в сотню самых богатых людей Москвы. И чувствовал себя вполне состоявшимся и счастливым.

А все его беды, как искренне верил Андрей (и во многом был прав), произошли по вине его третьей жены, Акулины. Это она прожужжала ему все уши, что пора менять направление бизнеса. Общепит — не гламурно, внушала она, ей даже стыдно перед подругами за то, чем занимается ее муж. И Андрей позволил уговорить себя. Не потому, конечно, что счел доводы жены разумными (он, в общем-то, никогда не воспринимал супругу всерьез). Но, во-первых, за столько лет он и сам смертельно устал, ему надоело заниматься одним и тем же. А, во-вторых, впереди замаячило новое, не менее выгодное и явно куда более интересное направление — комплекс художественных галерей. И в начале 2008 года Андрей без всякого сожаления продал сеть кафе вместе с раскрученным брендом.

Сумма, вырученная за сделку, впечатляла. Исполненный энтузиазма, Андрей взялся за новое дело. Часть денег вложил в недвижимость на родине и за рубежом, на остальные снял роскошные помещения в центре, сделал соответствующий ремонт, купил работы у нескольких перспективных, как ему казалось, отечественных художников, молодых и не очень. Он был уверен: истинные ценители и просто состоятельные люди с хорошим вкусом валом повалят к нему в галереи покупать произведения искусства… Но тут неожиданно грянул мировой кризис. Вдруг как-то резко ни у кого не стало денег — какие уж тут могут быть продажи картин и скульптур! Да и художники, у кого были куплены произведения, на поверку оказались не такими уж популярными и перспективными. Андрей, по наивному незнанию, судил о спросе на них по статьям в «глянце», а все эти статьи были исключительно заказными, проплаченной «джинсой».

Но это еще полбеды. А вот целая беда заключалась в том, что жена Акулина завела себе молодого любовника (кстати, из числа этих самых художников), и, когда поняла, что дела мужа резко покатились под гору, быстренько решила развестись с ним. Ее ловкий адвокат сумел неоспоримо доказать в суде, что та часть недвижимости, которая не была оформлена на ее имя (а Андрей очень многое записал на нее), куплена в браке — а значит, считается совместной собственностью. В результате передела имущества Андрей остался на бобах. Ему едва хватило денег, чтобы отдать долги, в которые он влез в результате всех передряг. Утешало лишь то, что и Акулина попала в точно такое же положение — любовник довольно быстро обобрал ее и тут же бросил. Кстати, не последнюю роль в этом сыграл тот самый изворотливый адвокат… Из всей былой роскоши ей осталась только машина, красная «бэха» последней модели, и та самая двухуровневая шестикомнатная квартира на Кутузовском. Андрей после развода перебрался в двушку на проспекте Маршала Жукова, которую получили в свое время его родители. Именно там он уже несколько недель (а может быть, месяцев — ощущение времени в нем притупилось) и прозябал. Андрей так погрузился в грустные раздумья, что снова не заметил, как в баре появилась она… Та самая вчерашняя странная женщина. Хм, покупательница воспоминаний…

Старьевщица…

И она сразу подошла к нему, даже не обведя глазами зал, словно абсолютно точно знала, что найдет его здесь, на этом вот самом месте у окна. Сегодня вместо черного платья на ней был стильный брючный костюм темно-оливкового цвета, но Андрей все равно сразу узнал ее, хотя еще несколько часов назад совсем не помнил, как она выглядит. Но все равно как-то подспудно думал о ней. И ждал этой встречи, и вместе с тем опасался ее. Боялся — но и стремился. Как они с приятелями говорили в детстве: «и хочется, и колется»…

— …и мамка не велит, — прозвучал вдруг прямо над ухом низкий хрипловатый голос.

— Что? — встрепенулся Андрей. — Что вы сказали?

Да, это была та самая вчерашняя странная женщина.

— Я сказала: привет, — произнесла она спокойно и как-то обыденно, без всякого намека на улыбку. И села за его столик, прямо напротив. — Ну, что, заждался?

— Тебя? — вслед за ней он тоже резко перешел на «ты».

Женщина усмехнулась.

— Скорее, думаю, не меня, а денег. Я-то тебя пока не интересую. А вот денежки… Тебе ведь опять нечем заплатить за выпивку. Так что бы такое купить у тебя на этот раз? Может быть, поездки с папой на речном трамвае в «Бухту радости»? — Она точно говорила не с ним, а с самой собой, рассуждала вслух, нисколько не заботясь о том, понимает ли ее собеседник. — Нет, это, пожалуй, пока подождет. Давай лучше начнем с качелей.

— Каких качелей? — не понял Андрей. Он едва слушал ее и никак не мог собраться с мыслями. Увидев женщину, он всего лишь осознал, что вчерашняя встреча с таинственной незнакомкой ему не приснилась… Но и только. Все остальное, что произошло накануне вечером в баре, по-прежнему представлялось ему слишком невероятным, чтобы оказаться реальностью.

— Будто ты сам не знаешь каких, — хмыкнула она в ответ. — Тех самых, в Перово. У бабушки. В соседнем дворе. Кажется, это был двенадцатый дом?

Он только вытаращил в изумлении глаза. Откуда она знает? Но женщину совершенно не интересовали его эмоции.

— Я дам тебе за них десять тысяч, — деловито сказала она, — думаю, это хорошая цена за такое воспоминание.

— Долларов или евро? — машинально уточнил Андрей, в котором тотчас проснулся бизнесмен.

— Рублей, мой дорогой, рублей, — снова усмехнулась Старьевщица. — Дороже это не стоит… Ну как? По рукам?

Андрей пожал плечами. Вчерашние странности повторились вновь, он был растерян, не знал, что сказать.

Старьевщица не стала дожидаться, пока он придет в себя. Быстро поднялась и со словами «Деньги получишь завтра, до полудня» стремительно пошла к выходу.

Андрей опять ничего не понял.

Воспоминание третье

Андрей. Женщины

На следующее утро Андрей все-таки заставил себя подняться пораньше. В доме по-прежнему шаром покати, надо бы сходить в магазин, купить хотя бы самое необходимое. Дело оставалось за малым — найти денег, чтобы сделать покупки. Что ж, придется приниматься за поиски. Раньше, когда Андрей еще был «на коне», у него имелась манера повсюду разбрасывать, рассовывать мелкие деньги, а мелкими деньгами он считал тогда не только монеты, сдачу которыми и не брал никогда, а банкноты в десять, пятьдесят, сто и даже пятьсот рублей. Вот ведь была жизнь! И до сих пор отголоски этой привычки жить широко неплохо его выручали. То там, то здесь нет-нет да и находилось несколько купюр, благодаря которым он пока хотя бы не голодал. Но, разумеется, это не могло продолжаться вечно. И сегодня все места предполагаемых «заначек» оказались пусты, он исчерпал их.

Однако Андрей не позволил себе впасть в уныние, включил голову, как он это называл, и через некоторое время сообразил, где еще можно поискать — в летней одежде. Ну конечно же, ведь он не надевал ее уже с полгода, а там, в карманах, действительно могло что-то заваляться! Заглянув на дальнюю полку, он вытащил шорты и джинсы с модными рваными дырами на коленях, обшарил карманы и действительно наскреб триста шестьдесят рублей. Негусто, конечно, но на хлеб хватит. Машинально взглянув на часы (было без четверти двенадцать), он обулся, надел пальто, запер дверь квартиры и вызвал лифт. Жил Андрей на четвертом этаже и нередко спускался, а когда приходил домой трезвый, то иногда и поднимался пешком — все-таки гимнастика. Но сегодня он, сам не зная почему, решил воспользоваться лифтом. Лифта долго не было, но наконец он со скрипом пришел на его этаж. И когда двери кабины раскрылись, Андрей сразу увидел что-то на полу. Ему показалось, это какое-то оранжево-красное пятно. Он наклонился посмотреть — и, не веря собственным глазам, подобрал две сложенные пополам пятитысячные купюры, видимо, выпавшие у кого-то из кошелька или кармана.

Только сейчас на него вдруг точно ведро холодной воды на голову обрушились воспоминания о вчерашнем вечере. До этого он, занятый насущными проблемами, как-то ухитрился все утро не думать о женщине, называющей себя Старьевщицей, и ее странном обещании, что до полудня у него появятся десять тысяч рублей. Что-то вроде бы она у него купила, он не мог вспомнить что. Мало ли что люди говорят один другому. Но теперь ее слова вспомнились необычайно ярко. Да, она сказала именно так, и деньги действительно появились незадолго перед двенадцатью часами… Но все равно ее слова о покупке воспоминаний не укладывались в его голове. Скорее всего, думал Андрей, эта дамочка просто с приветом, и все, что она говорит, — не более чем шизофренический бред. А десять тысяч… Ну-уу… Десять тысяч в лифте — скорее всего, совпадение. Не могла же она на самом деле купить у него воспоминание о… качелях… О каких, кстати, качелях? Никаких качелей в его жизни никогда не было, в этом он твердо уверен. Никогда, даже в детстве, он не качался на качелях. Видимо, у него слабый вестибулярный аппарат, от монотонного раскачивания его всегда мутит.

Да и бог с ними, с качелями и с этой ненормальной! Сейчас для него важно другое — он неожиданно разбогател. Конечно, совсем недавно для него подобная сумма казалась сущим пустяком, мелочовкой, случайно завалявшейся в кошельке. Но теперь времена изменились. Теперь десятка — это не то чтобы целое состояние, но, во всяком случае, реальная возможность купить многое из того, в чем он давно нуждается.

Выйдя из подъезда, Андрей отправился в магазин, и не в ближайшую стекляшку, где обычно отоваривался, а в супермаркет. Первым делом устремился к полкам с элитным алкоголем, где стояли бутылки его любимого виски… Но вовремя остановился, осознав, что столь счастливо попавшие в его руки деньги не стоит выбрасывать на ветер и тратить на баловство, как выражалась покойная бабушка. Кто знает, когда в следующий раз ему будут какие-нибудь «финансовые поступления»? Может случиться, что и очень не скоро. А потому вместо дорогого виски (которое ему все еще отпускают в том баре в долг) лучше купить побольше еды. Особенно такой, которая может долго храниться. Он развернулся и побрел по рядам между полок, придирчиво рассматривая ценники, считая стоимость товаров в уме. Хочется, конечно, хорошей колбасы, пармской ветчины и свиных отбивных… Но на ту же сумму, сколько стоит пара стейков, можно купить целую гору сосисок в вакуумной упаковке. Он долго бродил по рядам, придирчиво выбирая продукты, со вздохом отказываясь от тех, что подороже. Жизнь, кажется, кое-чему его научила.

Вернувшись домой с битком набитыми пакетами, он распихал трофеи по полкам холодильника и залюбовался результатом. Давно в его доме не было такого изобилия! Теперь какое-то время можно не беспокоиться. Он разыскал мобильный, который уже с месяц валялся выключенным, и позвонил Даше.

— Ты? — прозвучал в трубке ее счастливый голос. Сколько лет они уже встречались, а она все еще радовалась каждому его звонку, каждому их свиданию так, как в самом начале отношений. — Вот здорово, а я хотела сама тебе вечером звонить. Как ты там, Андрюша?

— Я хорошо, — бодро заверил он и оказался в этом почти что честен. Действительно, впервые за последние много дней у него было не так муторно на душе. — Соскучился, захотел тебя увидеть. Ты не занята сегодня?

— Свободна, как весенний ветер, — процитировала Даша какое-то известное произведение. — Хочешь, приеду к тебе после работы?

— Давай лучше я к тебе, — возразил он. — А то мне уже осточертел вид собственной квартиры. Скоро выть от него начну. Живу тут, как одинокий волк в логове.

— Конечно, приезжай! — сразу же оживилась Даша. — У меня курица жареная есть, я твой любимый салат приготовлю…

— Ну и отлично. А я привезу вино, устроим пир.

— Вино? — изумилась Даша. — Откуда?

— Да так, — довольно усмехнулся Андрей. — Пара копеек тут на меня с неба свалилась. Приеду — расскажу. Может, ты разберешься… Ты когда дома будешь?

— Могу сегодня уйти пораньше, все равно клиентов нет… Давай договоримся на восемь?

Нажав на кнопку отбоя, Андрей отложил телефон и почувствовал, что его настроение значительно улучшилось. Когда ждешь вечерней встречи, день уже не кажется таким пустым и никчемным. Правда, тянется все так же тягуче медленно…

Не успел он отложить телефон, как раздался звонок.

— Здорово, Дрон! — прозвучал в трубке хорошо знакомый веселый голос. — Надо же, прямо удивляюсь — в кои-то веки до тебя дозвонился! Даже не верится… А то как ни наберу номер, ты все недоступен да недоступен. Я уж, грешным делом, беспокоиться начал, не случилось ли чего такого с другом детства… Ведь мы с тобой уже месяца два, наверное, не виделись и не слышались.

— Да нет, Костян, со мной все в порядке. Были трудные времена, но теперь все потихоньку налаживается, — ответил Андрей, который и сам в эту минуту почти верил своим словам. — Сам-то ты как?

— А чего спрашиваешь — в одной стране живем! Как все, так и я, — хохотнул Константин. — Слушай, Дрон, раз уж пошла такая пьянка, приезжай в выходные к нам! Да хоть в это воскресенье. Катька рада будет тебя видеть.

— В воскресенье, говоришь? — Интересно, когда у него перестанет екать сердце при упоминании Катиного имени? — Гм… Пока ничего точно обещать не могу, еще точно не знаю своих планов. Но попробую выбраться.

Разговор с другом детства и предстоящая встреча с ним и тем более с Катей окончательно привели его в отличное настроение. И Андрей стал собираться к Даше, бодро насвистывая какой-то бравурный мотивчик. Нет, все еще наладится, фортуна еще улыбнется ему.

Даша жила не так далеко от него, на «Сходненской». И сегодня Андрей позволил себе отправиться к ней не на метро, которое недолюбливал, а на такси, точнее, на частнике. Сторговался за двести пятьдесят рублей с молодым парнем, явно приезжим из Средней Азии, и уселся в его старенький «Фольксваген» — а что делать? Выбирать не приходится. Ехали долго, не ехали даже, а ползли, то и дело застревая в таких привычных для вечерней Москвы пробках. Андрей коротал время проверенным способом — воспоминаниями. Сегодня он думал о Даше… И обо всех других женщинах, которые были в его жизни. И до сих пор, как и двадцать пять лет назад, они делились для него на две категории — Катя и все остальные.

Во всех подробностях он помнил тот хмурый ноябрьский день, когда в их художественной школе появилась новенькая. Тоненькая, как стебелек травы, девочка с прямыми темными, почти черными, волосами, прекрасными серыми глазами, в которых пряталась какая-то загадочная печаль, и удивительно светлой для брюнетки бело-розовой кожей. Тогда, увидев ее, он тотчас позабыл о натюрморте с восковыми яблоками, который они рисовали, забыл обо всем и во все глаза уставился на нее.

— Какая красивая! — восхищенно шепнул он Косте. — Просто с ума сойти!

— Эта-то? — скептически хмыкнул Костя с тем циничным выражением лица прожженного знатока женского пола, какое бывает только у подростков, парни постарше уже понимают, насколько подобное выражение смешно. — Да ну… На мой вкус, так себе, ничего особенного. Ни спереди, ни сзади подержаться не за что.

Конечно, он тогда покривил душой ради позы бывалого знатока женщин. Катя уже и в том возрасте была очень хороша, красива тем, как выразилась позже их пожилая учительница, вымирающим видом красоты, какой часто встречается на полотнах старых мастеров и на старинных черно-белых фотографиях, но какой очень редко можно увидеть в наши дни. На незаурядную внешность новенькой обратили внимание даже девчонки. Обычно женщины в вопросе чужой привлекательности крайне ревнивы. Еще Гоголь подметил, что они скорее с чертом поцелуются, чем признают другую красивее себя. Но, видимо, у учениц их художественной школы чувство прекрасного было развито сильнее, чем заурядная бабская зависть. И когда Андрей тихонько сказал, что новенькая похожа на «Царевну-Лебедь» Врубеля, девочки дружно с ним согласились и с тех пор именно так и называли новую ученицу. Это прозвище прочно прилепилось к Кате в художественной школе. И еще долго, думая о Катюше, Андрей так и называл ее про себя — Царевна-Лебедь. Настолько сказочно-прекрасной, неземной, возвышенной и загадочной казалась она ему.

Он влюбился в нее с первого взгляда и тайком вздыхал о Кате весь год, до окончания восьмого класса. Мчался каждый раз в художественную школу, как на праздник, боясь опоздать, забывая даже пообедать. И если вдруг Катя пропускала занятия, а подобное случалось не так уж редко, жизнь сразу окрашивалась для Андрея самыми мрачными красками. Но если она приходила, то с того момента, когда девушка с задумчивыми серыми глазами появлялась в дверях, и до самого окончания занятий он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Издали любовался ею, слушал ее милый голос и мелодичный смех, восхищался ее работами, которые, разумеется, казались ему необычайно талантливыми, хотя на самом деле в них не было ничего из ряда вон выходящего, и каждый раз, расставаясь с Катей, переживал это так, точно она уезжала далеко и навсегда. Однако при этом подойти к ней, с ней заговорить и уж тем более проводить ее домой или пригласить куда-нибудь — в кино, в кафе или просто погулять — Андрей никак не мог решиться, общались они только в компании. Костя и подшучивал над ним, и советовал, и подстрекал — все было напрасно. Андрей и мысли не мог допустить, что такая красавица, как Катя, заинтересуется им и согласится даже выслушать его, не говоря уж о большем. А отказа он боялся как огня. Ему казалось, он его просто не переживет, сердце разорвется от страданий… Вот он и держал в тайне свою любовь, скрывал ее настолько старательно, что Катя, как ему казалось, и не догадывалась о ней. Позже, впрочем, выяснилось, что он ошибался, но это было уже потом…

А тогда наступило лето, ставшее первой важной вехой в его судьбе. Он сделал свой выбор — не пошел в девятый класс, а ушел из школы и подал документы в пищевой техникум. И начался новый, абсолютно непохожий на школьный, период в жизни. Во время вступительных экзаменов он сделался объектом живейшего интереса будущих сокурсниц. Каждый раз после того, как объявляли оценки, девчонки наперебой приглашали его отметить очередную победу или в кафе, или, чаще, у кого-нибудь дома, благо у многих родители как раз уезжали на дачу. Но, несмотря на все гулянки, поступить в техникум Андрею удалось, и вышло это на удивление легко — то ли он неплохо подготовился, то ли, что скорее всего, преподаватели оказались более снисходительны к абитуриенту-парню. А дальше, когда он стал студентом — тут и вовсе все закрутилось и завертелось. Андрей, как выразился Костя, попал в малинник, оказавшись единственным юношей в группе. Можно себе представить, что творится, когда на два десятка девчонок разной степени привлекательности приходится один парень. Да еще и симпатичный, и неглупый, и при деньгах… А во многих других группах и на их курсе, и на старших и вовсе не было ребят. Конечно, Андрей Шелаев оказался в центре внимания всего техникума и был, что называется, нарасхват. Его выбрали старостой группы. Самые красивые и бойкие девчонки со всех курсов стайками вились вокруг него, наперебой кокетничали, делали недвусмысленные намеки… Разумеется, Андрей не устоял. В самом начале первого курса он лишился невинности и после этого стал менять девчонок как перчатки — а те были только рады, сами, как говорится, подкладывались под него. Наблюдая за тем, как Костя обхаживает очередную пассию, водя ее в рестораны и осыпая подарками, Андрей лишь снисходительно усмехался. Ему внимание прекрасного пола доставалось даром и без всяких усилий. Но беда заключалась в том, что все это было ему не так уж и нужно. Несмотря на многочисленных девиц, с которыми он встречался, Андрей оставался однолюбом. Сердце его принадлежало Кате Черешневой. Его существо точно разделилось пополам — на душу и тело. Тело сполна получало все, чего хочется подростку в период бурного полового созревания. А душу пленила Катя. Прекрасная, чистая, недосягаемая, загадочная и печальная Царевна-Лебедь.

Благие намерения Андрея продолжать заниматься в художественной школе и во время учебы в техникуме, разумеется, вскоре пошли прахом. В сентябре он пару раз заглянул на занятия, но только затем, чтобы узнать, что Катя еще не вернулась в Москву, родители увезли ее в Анапу на «бархатный сезон». Больше Андрюха в «художке» не появлялся. Некогда было — учеба, практика, подработка, бурная личная жизнь…

Но Катю он не забыл, постоянно думал о ней, хотя за три года они ни разу не встретились. А потом вдруг случилось невероятное. Позвонил Костя и сообщил, что девчонки из «художки» решили отметить годовщину ее окончания. Послезавтра все собираются у Катьки Черешневой, и та просила пригласить Андрея, хотела увидеть и его тоже.

— Так и сказала? — ошарашенно переспросил он.

— Ну, уж я не знаю, как она там сказала, — заржал Костя. — Я с ней не говорил, мне Людка Малофеева звонила, ее подружка. Помнишь, сисястая такая? Людка передала так.

С того летнего вечера в большой Катиной квартире, в старом доме с высоченными потолками, все у них и началось… Вечеринка несостоявшихся художников (выяснилось, что никто из ребят и девушек не стал дальше учиться рисованию, все выбрали другие специальности) ничуть не напоминала тусовки с однокашницами Андрея по техникуму. Там всегда много пили, топтались-обжимались под музыку да целовались по углам в густом табачном дыму. А здесь из спиртного — пять бутылок вина на восемнадцать человек (и то еще осталось), а развлечения — философские споры и бардовские песни под гитару. Немногочисленных курильщиков выгоняли на балкон. Андрей никогда не курил, из-за больного сердца (его даже в армию не призвали), но на балкон тоже вышел — подышать воздухом. И вдруг как-то само собой получилось, что все, кто там был, постепенно разбежались, и с Андреем осталась одна Катя.

О чем они говорили, он не помнил. Удивительная все-таки вещь наша память! Всякая фигня вроде детских поездок на речном трамвайчике в «Бухту радости» застревает в ней навсегда. А вот такие важные вещи, как первый в жизни серьезный разговор с по-настоящему любимой девушкой почему-то выветрился из головы. Помнилось только, что он тогда держался намного увереннее, чем три года назад. Место робкого влюбленного недоросля теперь занял почти взрослый восемнадцатилетний парень, твердо стоящий на ногах, избалованный успехом у девушек, к тому же самостоятельно зарабатывающий, и зарабатывающий неплохо. Вот только его чувства к Кате, которая за это время стала еще красивее и еще больше стала напоминать Царевну-Лебедь, оставались прежними. Однако он хорошо владел собой и, когда попросил номер ее телефона, ничем не выдал своего волнения и страха перед отказом — все того же стыдного, липкого, мальчишеского страха, как и в детстве. Но Катя сама вырвала из тетради на пружинке страницу и протянула ему вместе с ручкой, чтобы он записал номер.

Они встречались больше года — шестнадцать месяцев без нескольких дней. Первое время Андрей и мысли не допускал, что Катю можно обнять, не говоря уж о большем. Она казалась ему воплощением чистоты, и ни одна капля грязных помыслов не смела упасть на ее светлый образ. Потом ситуация изменилась. Андрей решился признаться в любви и с изумлением и восторгом услышал, что тоже любим. Они поцеловались — в первый раз. А вскоре заговорили и о свадьбе. Андрею подобное развитие событий казалось тогда пределом мечтаний и смелых фантазий, ничего лучшего он и желать не мог.

Ему было очень хорошо с Катей. Никогда еще ни с одной девушкой до нее не было так хорошо. Да и после тоже.

С Катей всегда было интересно поговорить, обсудить книгу или фильм, порассуждать о таких вещах, мысли о которых без нее как-то не приходили ему в голову. Например, что такое прогресс — зло или благо, или существует ли судьба, высшее предназначение каждого человека. А его идея, что вещи, как и люди, живут собственной жизнью, которой Андрей поделился с Катей, той очень понравилась. Она хоть и не лазила с ними искать «склады», но разделяла их увлечение и тоже была неравнодушна к старым вещам.

Родители Кати оказались людьми очень своеобразными. Они неплохо относились к Андрею, но Катина мама попросила не торопиться с женитьбой, мол, успеете еще, куда вам спешить, всего восемнадцать лет, вся жизнь впереди. Она специально пригласила Андрея к себе, чтобы поговорить с ним об этом. И он согласился, хоть и скрепя сердце — Катя была еще девушкой и очень хотела сохранить невинность до свадьбы. Андрей так любил ее, что готов был мириться и с этим, однако, признаться, давалось ему это совсем нелегко. Сначала он мужественно терпел, но потом молодой организм взял свое, тем более что соблазнов вокруг было хоть отбавляй. Некоторые официантки из их ресторана были совсем не против закрутить с ним интрижку. Да и бывшие подружки не забывали. Андрей уговаривал себя, что ничего страшного в этом нет, он ведь любит только свою невесту.

Но та, как выяснилось, думала иначе.

Все рухнуло после истории с Надькой, бывшей сокурсницей Андрея, бойкой девахой родом из подмосковного Лыткарино. Надька еще в техникуме положила на Андрея глаз, бегала за ним и «раскручивала на секс» при каждом удобном случае. Ему она не особенно нравилась — но очень уж была настойчива, проще, как выражался в таких случаях Костя, трахнуть, чем объяснить, что не хочешь. Не отстала Надька от Андрея и после окончания учебы. А когда узнала, что он собирается жениться, выкинула такой фортель: затащила его в постель и вскоре объявила, что беременна. И добро бы сказала об этом ему одному! Но нет, она встретилась и с Катей, поставила и ее в известность — так, мол, и так, подруга, жду ребенка от твоего жениха и буду рожать, делать аборт здоровье не позволяет.

И тут Андрей совершил ошибку, наверное, самую крупную и уж точно самую непоправимую в своей жизни. Нет, дело было не в том, что он поверил Надьке — а в том, что честно не объяснился с Катей. Та после разговора с соперницей встретилась с ним и спросила в лоб:

— Андрюша, у тебя есть кто-то, кроме меня? Пожалуйста, скажи честно, если это так.

Но он-то не знал, что Надька виделась с Катей! И потому повел себя, как девяносто процентов мужчин в такой ситуации — посмотрел ей в глаза и со всей возможной искренностью произнес:

— Что ты такое говоришь, Катя? Никого у меня нет и быть не может, я люблю только тебя.

Что ему стоило признаться? Рассказал бы все, как есть, объяснил бы, что не испытывает к Наде никаких чувств, что близость с ней — лишь зов плоти, следствие длительного воздержания… Катя была умна, возможно, поняла бы его, и все сложилось бы по-другому. Ну, обиделась бы на какое-то время, а потом бы простила…

Но Андрей смалодушничал. Тогда он еще не знал, что такие женщины, как его невеста, могут в конце концов простить измену, но никогда — предательство.

Больше они с Катей не виделись. А довольная Надька не отходила от Андрея и строила грандиозные планы на совместное будущее. От обиды на Катю Андрей позволил Наде отвести себя в ЗАГС и подать заявление. Сыграли по-деревенски шумную пьяную свадьбу, Надька переехала к нему, в эту самую квартиру на Маршала Жукова. А дней через десять вдруг позвонила откуда-то издалека и прокричала сквозь помехи, что ее прямо с работы отвезли в больницу — выкидыш.

— Надь, я сейчас к тебе приеду! — заволновался он. — Ты где? В какой больнице?

— Что-что? Я тебя не слышу! — И когда связь прервалась, Андрея озарило — его просто развели, как лоха, никакой беременности у Надьки не было и в помине… Но поезд ушел, штамп в паспорте уже стоял.

Сначала он твердо решил, что расстанется с Надей. Но, когда та через несколько дней вернулась домой с несчастным видом, махнул на нее рукой. Катю все равно не вернуть. А Надька была ему очень удобна. Мама к тому времени умерла, он жил один, начал активно заниматься бизнесом, вернее, тем, что называлось бизнесом в девяностые. На быт не оставалось ни времени, ни сил — а Надька поддерживала квартиру в чистоте, неплохо готовила и устраивала его в постели. Верность ей Андрюха, разумеется, не хранил. В его жизни по-прежнему было много женщин, которые интересовались им и сами активно старались сблизиться. Андрей им не отказывал, но настоящих чувств ни к одной из них так и не испытал. Как он ни старался, но забыть Царевну-Лебедь у него не получалось. А старался он изо всех сил, особенно после того, как на него, точно гром среди ясного неба, свалилась новость: Катя выходит замуж за Костю Панова. В этот момент Андрей как раз открыл свое первое кафе, был очень занят, и их пути с другом детства несколько разошлись. А тот, оказывается, не терял времени даром. В глубине души Андрей, конечно, злился — и на Костяна, и на Катю. Но умом быстро понял, что если кто-то и виноват в случившемся — то только он сам. Идиот был, глупо упустил свое счастье.

Какое-то время он оставался с Надей, однако не помнил сколько. Все время отнимал бизнес. Потом Надю незаметно сменила Кристина. Та была и моложе, и гораздо красивее, и выглядела эффектно и представительно, в отличие от простушки Надьки, совсем обабившейся в браке. С такой женой, как Кристина, успешному бизнесмену, каким уверенно становился Андрей, по крайней мере, не стыдно было появляться на людях. Второй его брак продлился гораздо дольше первого, целых одиннадцать лет, но также не был счастливым. По сути, каждый из супругов жил своей жизнью и менее всего интересовался второй половиной. К моменту расставания со второй женой он уже достиг больших высот. И однажды познакомился на очередной тусовке с Акулиной, двадцатидвухлетней красоткой, как она сама о себе говорила, моделью на вольных хлебах. Чуяло его сердце — не стоит связываться с женщиной, носящей такое имя! Но стоило Акулине шагнуть в его жизнь, как в следующий миг она заполнила собой все свободное пространство. И Андрей даже толком не успел опомниться и осознать, что происходит, как оказался разведен с Кристиной и женат в третий раз.

Акулина была чертовски энергична, у нее была масса планов, один грандиознее другого, для реализации которых не хватало только одного — денег. То она с увлечением делала пластические операции, совершенствуя свой образ, то увлекалась каким-то супермодным фитнесом, не менее модным пилатесом и прочими штучками, то затевала какой-то бизнес, который прогорал, еще не успев начаться. Одно время она захотела стать певицей и вбухала кучу средств (естественно, из кармана мужа) в рекламу, в покупку песен и в обработку того фальшивого писка, который она с гордостью называла «мое творчество». В результате всех этих весьма затратных усилий вышел диск, который настолько никого не заинтересовал, что покупатели отказывались брать его даже в нагрузку. Тогда Акулина решила сделаться писательницей. И снова Андрей послушно вложился в ее проект — купил у издательств несколько рукописей безвестных авторов, выпустил за свой счет книги, организовал рекламу, развесил по городу плакаты с портретом жены на фоне книжных обложек и проплатил серию телешоу с участием Акулины. Но над ее выступлением все посмеялись — кроме словосочетания «мое творчество» она не умела связать и двух слов. Магазины, согласившиеся взять книги на реализацию, вернули их почти полностью, практически весь тираж пошел под нож.

Впрочем, горевала Акулина недолго. Следующий ее «идефикс» — дизайнер одежды, естественно, известный. И опять деньги, деньги и деньги… А выхлоп, разумеется, тот же. Вскоре она возомнила себя «скульптором мелкой пластики» — не столько лепила уродливые фигурки из глины, сколько шлялась по богемным тусовкам, где и познакомилась с художником, ставшим ее любовником, что кончилось разводом и полным Андреевым разорением. Тем не менее расставание с Акулиной он воспринял щедрым подарком судьбы. Разорвав узы третьего брака, он окончательно пришел к выводу: ни одна женщина не заменит ему Катю.

Первое время, чувствуя вину перед ней, он избегал встреч, даже на свадьбу ее и Кости не пошел, хотя они усиленно его приглашали. Но со временем все сгладилось, все сделали вид, что все забыто, и Андрей снова стал общаться с Катей — теперь как с женой лучшего друга. С Костяном они помирились быстро, при том что вовсе не ссорились, а просто возобновили старую дружбу. Костя еще в школе считался одним из самых способных ребят и легко поступил в престижный технический вуз. Закончив его с красным дипломом, он, уловив актуальность задачи, изучил компьютерный дизайн и занялся разработкой сайтов. Состоятельным человеком он не стал, скорее, относился к так называемому среднему классу, но, учитывая, что детей у них не было, материально Пановы жили более или менее сносно, а незадолго до кризиса, когда Косте удалось получить очень выгодный заказ, их дела резко улучшились. Счастливой их семья, похоже, не была. Во всяком случае, Костян погуливал от жены, пользуясь родительской квартирой Андрея. Становясь старше, друзья стали общаться реже — обоим было некогда, такая уж сумасшедшая жизнь пошла — но относились друг к другу тепло. Андрей до сих пор считал Костю своим лучшим и, возможно, единственным настоящим другом, одним из немногих, кто остался рядом с ним в трудную минуту.

Что касается женщин, они сами собой испарились: кому нужен банкрот-неудачник? Осталась одна — Даша, она любила его и продолжала о нем заботиться. Но Андрей сейчас старался и с ней видеться реже. Ему, привыкшему быть победителем, хозяином жизни, была неприятна мысль, что Даша его жалеет…

— Приехали! — Голос водителя вывел Андрея из задумчивости. — Вот он, дом двадцать семь.

— Ага, спасибо, — машинально кивнул Андрей. Расплатился, вышел из машины и, неловко перехватив в руке букет Дашкиных любимых тюльпанов, пошел к подъезду. В лифте, так похожем на тот, что был в его доме (впрочем, лифты в Москве почти все одинаковы), ему вдруг вспомнились найденные утром деньги и, по ассоциации, — загадочная женщина, Старьевщица. Покупает воспоминания… Но многие очень важные моменты жизни почему-то не запоминаются. Интересно, какие воспоминания ей нужны? Она не всякие покупает…

У него мелькнула мысль рассказать о Старьевщице Дашке и послушать, что она скажет, но Андрей отогнал эту мысль. Чего доброго, Дашка еще решит, что он допился до галлюцинаций.

Только этого ему не хватало!

Воспоминание четвертое

Даша. Память длиною в жизнь

Вернувшись домой, Даша убедилась, что обещанной Андрюше жареной курицы осталось совсем немного. Но это оказалось и к лучшему — курица давно лежала в холодильнике… Когда живешь одна и редко питаешься дома, готовишь от случая к случаю. Готовить хорошо для кого-то, тогда это действительно удовольствие, а так…

Словом, Даше пришлось не мешкая отправляться в магазин. Но подобная необходимость ее не расстроила — ей всегда нравилось делать что-то для Андрея. Привычка заботиться о дорогих ее сердцу людях выработалась у нее с детства. Да и не могло быть иначе, ведь она выросла в большой семье, где кроме Даши было еще трое детей: сестренка и два брата — и все младше ее. Ничего удивительного в том, что старшая сестра нянчилась с малышами с первых дней их жизни, еще тогда, когда у них в семье все было хорошо… А хорошо было целых одиннадцать лет Дашкиной жизни. Детство ее без преувеличения можно назвать очень и очень счастливым. Родители, оба врачи, отец детский хирург, мать педиатр, обожали друг друга и любили своих детей, каким-то невероятным образом ухитряясь делать так, что никто из четверых не чувствовал недостатка внимания и не завидовал из-за этого братьям или сестрам.

Рабочая усталость не мешала родителям находить время и силы заниматься семьей. Жили Авдеевы небогато, но дружно и очень насыщенно и интересно. Каждые выходные — обязательная совместная вылазка. Летом на пикник, с купанием, костром и шашлыками, зимой на лыжную прогулку, на какую-нибудь интересную экскурсию или, в крайнем случае, в кино. Каждый праздник, будь то Новый год или чей-нибудь день рождения, сопровождался множеством ими самими придуманных семейных традиций. Задолго до наступления долгожданной даты все от мала до велика ходили с таинственным видом, шушукались по углам, в страшном секрете готовили друг другу подарки, чаще всего сделанные своими руками, украшали квартиру, дружно стряпали праздничное угощение. А уж как веселились на самих торжествах, сколько было шумных игр, смеха, шуток! Дашке завидовали все подруги, мало у кого из них дома устраивалось что-то похожее. Но и в будни в семье Авдеевых нисколько не скучали. Всю работу по дому делали вместе, дружно, так получалось гораздо быстрее, а вечерами читали вслух, всей семьей смотрели видео или играли в замечательные игры, придумывать которые отец был большой мастер. Чего только он не изобретал, и казалось, его фантазия никогда не истощится. Благодаря его воображению обыкновенный шкаф превращался в пещеру с сокровищами, перевернутый вверх ножками стол — в грозный пиратский корабль, а составленные вместе стулья — в карету Золушки. Естественно, все сопровождалось веселым шумом, беготней, громкими криками… И хорошо, что они жили на первом этаже, иначе соседям внизу пришлось бы несладко.

А потом все Дашкино счастье исчезло в один день, кончилось вместе со смертью папы. Умер он нелепо — случайно заразился гепатитом во время операции. В то время эту опасную болезнь еще не умели не только лечить, но и толком диагностировать, вот и пропустили, не заметили ее у маленького пациента. И страшный вирус попал в кровь хирурга. Долгое время врач не подозревал о своем недуге, так часто бывает при гепатите, за что эту болезнь даже прозвали «ласковым убийцей». А потом доктор Авдеев, отец четверых детей, врач от Бога, любимец пациентов и коллег, сгорел как свечка за каких-то два года. Ему было всего тридцать семь.

Дашина мать осталась, как горько шутила она, многодетной матерью-одиночкой. Сказать, что ей пришлось трудно — значит не сказать ничего, потому что как раз в это время начались смутные девяностые, инфляция, разруха, безработица… К счастью, многие русские женщины, особенно матери, в трудную минуту становятся необычайно сильными, и Оля Авдеева оказалась как раз из их числа. В отличие от большинства своих ровесниц, она не растерялась, не засуетилась, не стала влипать во всевозможные авантюры и вкладывать последние деньги в финансовые пирамиды, не «начала собственный бизнес», как тогда часто называли торговлю чем попало и разного рода сомнительные аферы, а отыскала дополнительные возможности заработка в собственной профессии, которую хорошо знала и очень любила.

Со временем Ольга начала частную практику, стала семейным детским врачом, который постоянно наблюдает ребенка с рождения и чуть ли не до окончания школы и отлично знает каждого пациента. Ей повезло, она сумела обзавестись хорошей клиентурой, почти сплошь среди людей состоятельных, а так как она была действительно высококлассным специалистом, ее услуги стоили дорого, но это лишь поднимало ее цену в глазах родителей. Так что зарабатывала она хорошо, на жизнь семье хватало — но только близкие знали, как тяжело достаются Ольге эти заработки. У практикующего врача Авдеевой теперь не бывало ни отпуска, ни праздников, ни выходных. В любое время дня и ночи в квартире мог раздаться телефонный звонок. И тогда Оле приходилось в лучшем случае консультировать встревоженных родителей по телефону, а в худшем (как чаще всего и бывало) — мчаться к маленькому больному на другой конец Москвы. И все это невзирая на расстояние, погоду, работу общественного транспорта, самочувствие и здоровье своих детей.

Естественно, заниматься домом у Ольги не оставалось ни времени, ни сил. Так что все хозяйственные дела, включая и заботу о младших, легли на плечи одиннадцатилетней Дашки. И та вставала ни свет ни заря, готовила завтрак, отводила в детский сад, к счастью, недалеко, в соседний двор, четырехлетнего Никитку и шестилетнюю Настю, потом прибегала домой, чтобы поторопить девятилетнего Егора, в чьей компании и отправлялась в школу. После уроков снова — и обед разогреть, и посуду помыть, и убраться, и самой уроки сделать, и Егорке с ними помочь. А тут уже и младших пора из сада забирать, и не забыть по дороге зайти в магазин за продуктами и Настину курточку из химчистки забрать…

Словом, детства у Даши больше не было, но она, как ни странно, не чувствовала себя несчастной. Дашка любила братьев и сестренку, ей нравилось возиться с ними, она искренне радовалась их успехам и с удовольствием наблюдала, как малышня растет, становится старше и сознательнее. Это очень здорово, что Насте дали главную роль в сказочной постановке к Новому году, что Никитка сам прочел на вывеске название ресторана, недавно открывшегося в их доме, а Егор, когда они сегодня возвращались из магазина, впервые забрал у нее из рук сумку со словами: «Давай я понесу, я же мужчина!..» Так что Дашка не унывала, тем более что время работало на нее и им с мамой с каждым годом становилось все легче. Вот пошла в школу Настенька, потом и Никита, а вот уже и сама она перешла в выпускной класс.

Невысокая, худенькая, с неброской невыразительной внешностью и постоянно опущенным застенчивым взглядом, Даша в детстве и юности являла собой яркий образец распространенного типажа хорошей девочки — стеснительной, послушной, исполнительной. Учителя таких жалуют, ставят в пример другим и нещадно нагружают общественными поручениями, зная, что отказа не последует, все будет выполнено четко и в срок. Сверстники же относятся к таким девочкам в лучшем случае снисходительно, в худшем — недолюбливают их, презирают и даже третируют. К счастью, с Дашей Авдеевой до этого дело не дошло, ей вообще повезло с одноклассниками. Дашку в школе любили, сочувствовали ее трудностям, всегда старались поддержать и по возможности помочь. Но даже наличие хороших друзей и их теплое участие не спасли девочку от целого набора подростковых комплексов, которые она переживала тайно, ни с кем не делясь, и оттого особенно болезненно. Даша совершенно искренне считала себя некрасивой, неинтересной ни внешне, ни как личность, заурядной и ни на что не способной неудачницей. С возрастом, конечно, ее переживания по этому поводу несколько поутихли, тем более некоторые мальчики начали оказывать ей знаки внимания, но застенчивость, полнейшая неуверенность в себе и то, что психологи называют чрезвычайно заниженной самооценкой, сохранились у нее надолго.

Наконец настал момент, которого Авдеевы долго и с нетерпением ждали всей семьей — Даша получила аттестат зрелости. Мама очень хотела, чтобы все дети пошли по стопам родителей, окончили бы медицинские университеты и стали врачами, но Дашка никогда не питала симпатии к естественным наукам, и одна только мысль о том, что на вступительных экзаменах придется сдавать биологию и химию, приводила ее в ужас. Впрочем, ее отношения с точными науками тоже складывались не идеально, всем этим надо заниматься всерьез, а где время-то взять? Чтобы упростить себе жизнь да и оставить больше времени для близких, Даша выбрала далеко не самый престижный вуз. Без особого труда она поступила на факультет туристического и гостиничного менеджмента, на очно-заочное отделение. Свое обучение она оплачивала сама, поскольку сразу же после школы устроилась на работу в турагентство, принадлежащее одной из маминых давних клиенток.

Совмещать работу, учебу и домашние хлопоты было, конечно, очень нелегко, но Даша совсем не считала свою жизнь тяжелой. Нечего унывать, жизнь как жизнь, не хуже, чем у других. Вот только жаль, что в любви все не везет и не везет… Нельзя сказать, что Даша не пользовалась успехом у противоположного пола, скорее даже напротив, она нравилась многим. Не красавица, но очень симпатичная, с точеной стройной фигуркой и миловидным лицом, тихая, скромная, доброжелательная, неконфликтная, хозяйственная. Такого рода девушки обычно привлекают внимание или не слишком уверенных в себе парней, которые побаиваются ухаживать за эффектными стильными красотками, или молодых (но чаще не слишком молодых) людей, изначально настроенных на семью и прочные гармоничные отношения. Так что поклонники у Даши имелись, и в период с восемнадцати до двадцати шести лет у нее случилось три небольших романа, но все они, к сожалению, оказались непродолжительными и несчастливыми. Никому из ее кавалеров не нравилось, что девушка, пусть и симпатичная, то опаздывает на свидание на час с лишком из-за того, что у ее сестры поднялась температура. А то и вовсе отказывается от встречи, потому что ей надо пойти на родительское собрание к брату. А во время романтической прогулки может неожиданно прервать разговор и, указав на хозяйственный магазин на другой стороне улицы, заявить: «Слушай, давай зайдем, а то у нас держатель для бумаги в туалете сломался, а без него так неудобно…»

И так продолжалось до тех пор, пока в Дашиной судьбе не появился Андрей. Обычно в любовных романах в подобных случаях пишут «она встретила его…», но здесь это выражение было бы совершенно неуместно, поскольку между первой встречей и началом их отношений прошло девять лет.

Первый раз Даша увидела Андрея Шелаева, еще когда работала курьером в турагентстве. Он тогда впервые за много лет наконец-то разрешил самому себе взять отпуск, обратился в рекомендованное приятелем туристическое агентство и очень долго не мог выбрать, куда бы ему поехать. Андрей приезжал к ним в офис раз, наверное, пять или шесть, изучал проспекты, дотошно расспрашивал менеджеров, задавал такие вопросы, на которые не все и не сразу могли ответить. Девчонки жаловались друг другу, что они «вешаются от него» и что он «вынес им весь мозг». Но работа есть работа, в лицо продолжали улыбаться перспективному, хоть и привередливому, клиенту и не ошиблись в своих прогнозах — он в конце концов выбрал один из самых дорогостоящих туров и с тех пор регулярно, несколько раз в год, пользовался услугами их компании.

Сейчас Даше казалось, что уже тогда, в двадцать один год, она в него и влюбилась. На самом деле, возможно, все было и не совсем так, но то, что она сразу обратила на Андрея внимание, вполне соответствовало действительности. Работая с клиентами, которым отвозила билеты, документы и прочее, Даша привыкла делить их на три категории: «понтогонщики», «занятые» и «нормальные». Первые, их было больше всего, как правило, не относились к числу людей состоятельных. Туры они брали из самых дешевых, но при этом вели себя так, будто весь мир им должен, и за те двести долларов, которые они тратили на путевку в Турцию или Египет, сотрудники турагентства просто обязаны их на руках носить и ноги им целовать. Впрочем, попадались «понтогонщики» и с толстыми кошельками, из числа «новых русских», которые к тому времени уже сняли с себя толстые золотые цепи с «гимнастами» и малиновые пиджаки, но культурно вести себя так пока и не научились — эти были еще хуже. От «понтогонщиков» Дашка никогда не знала, чего ожидать, такие могли и дверь курьеру не открыть, и оставить его ждать на морозе, и заставить ее несколько раз за день мотаться на другой конец Москвы, потому что у них вдруг нашлось другое более важное дело, о чем они не сочли нужным вовремя предупредить… С категорией «занятых» иметь дело было куда проще, эти хоть не забывали о назначенной встрече, открывали ей дверь или приходили в назначенное место вовремя, по обыкновению с прижатым к уху мобильным телефоном, и забирали у нее документы, не прекращая делового разговора. С такими главное было самой не опоздать, иначе неминуемо нарвешься на скандал. И лишь немногочисленные «нормальные» относились к курьеру как к человеку, а не как к роботу или безотказной прислуге. Они подробно объясняли по телефону, как их найти, предлагали пройти в квартиру, присесть, спрашивали, не хочет ли она чаю, а иногда предлагали перекусить. Конечно, Даша от чая или кофе и тем более еды всегда отказывалась, стеснялась, но то, что к ней проявили внимание, было очень приятно…

Андрей Шелаев был первым ее клиентом, который не попал ни в одну из ее категорий. Сначала вел себя как типичный «занятой». При встрече (она приехала к нему в офис) выразительно посмотрел на часы, подчеркивая этим, что курьер опоздала на пять минут, и, общаясь с ней, не прервал ни на секунду разговора по сотовому. Это было, конечно, нехорошо. Но на выходе Дашка вдруг получила от его секретаря большой бумажный пакет, украшенный логотипом сети кафе быстрого питания «Пиф-Паф!», с их фирменным упакованным в пластиковые контейнеры «обедом с собой». И еще секретарь сказала, что этот подарок от компании Даше делают по личному распоряжению шефа. Надо ли говорить, что Дашка была тронута этим, в сущности, пустяком до глубины души? Тот день у нее выдался особенно суматошным, ей до самого позднего вечера предстояло колесить по Москве, и не то что пообедать — присесть было некогда. Но больше всего ее обрадовал не подарок, а внимание. То, что совершенно незнакомый человек, да еще, как она посчитала, «занятой», вдруг позаботился о ней, тронуло неизбалованную Дашу чуть не до слез.

С тех пор каждый раз, когда Андрей Шелаев появлялся в их офисе и они встречались, Дашка была рада его видеть, улыбалась от души, старалась быть полезной, чем могла. А потом всегда работавшая с ним Лена Егорова уволилась и передала своих клиентов Даше. Это случилось три года назад, и за это время в Дашиной жизни многое изменилось. Она окончила институт, получила красный диплом, стала сначала помощником, а потом и менеджером и с удовольствием работала на новой должности. Да и дома, в семье, теперь уже все стало иначе. Братья и сестра выросли, у них появилась своя жизнь, а потом и свои семьи. Первым, в девятнадцать лет, женился, как ни странно, самый младший, Никита, и переехал к жене, с которой, вопреки расхожему представлению о недолговечности ранних браков, жил до сих пор вполне дружно и разводиться не собирался. Потом вышла замуж Настя и тоже покинула родительский дом. А в тот момент, когда Егор привел в дом невесту — знакомиться, мама вдруг заявила, что решила продать квартиру. Свое жилье, отличавшееся большой площадью и крайне неудобной планировкой — огромный бесполезный холл и пять скромного размера комнат — Авдеевы как многодетная семья получили на закате советской эпохи. Теперь же их квартира на первом этаже оживленной улицы, да еще совсем рядом с метро, вызывала большой интерес у владельцев магазинов и небольших фирм. Просто идеальное помещение для магазина или офиса. Сначала Авдеевы упорно отклоняли настойчивые предложения, но сейчас мама сумела убедить детей в выгодности сделки. На семейном совете было решено продать квартиру нотариусу, который давно искал такое удобное место для нового филиала своей конторы. И в результате все остались довольны — и мама, и Дашка, и Егор с молодой женой обзавелись собственным отдельным жильем, правда, несколько подальше от центра, но зато в хорошем районе и совсем недалеко друг от друга, чтобы, в случае чего, всегда быть рядом.

— Ну, теперь я за тебя спокойна, — радостно говорила мама старшей дочери. — В отдельной квартире ты наверняка наконец-то устроишь свою судьбу. А то что такое: тебе двадцать семь, а ты до сих пор живешь только интересами братьев и сестер, своей личной жизни никакой…

Даша лишь грустно улыбалась в ответ. Ей, привыкшей к вечному шуму и суете, не так уж и нравилось жить одной, возвращаться по вечерам в пустой, темный, холодный дом, просыпаться в непривычной тишине и коротать выходные в обществе телевизора и компьютера! А на своей так называемой личной жизни Дашка давно поставила крест. С юности в ее душе прочно поселилась уверенность, что счастья в любви ей все равно не видать, не из тех она женщин, кому оно достается. Но не говорить же обо всем этом маме…

Когда Андрей Анатольевич в очередной раз собрался в отпуск, ему сообщили, что Лена, с которой он привык общаться, уволилась и теперь на ее месте работает Дарья Авдеева. Так они встретились вновь. Андрей, как обычно, сам не знал, чего он, собственно, хочет, и Даша старалась изо всех сил подобрать ему подходящий тур, чтобы не потерять хорошего клиента. Она энергично искала варианты, созванивалась с отелями и зарубежными партнерами, вела активную переписку с Шелаевым по электронной почте. Когда наконец-то сделавший выбор Андрей спросил по телефону, до какого времени она будет в офисе, поскольку он освободится сегодня только к девяти, Даша заверила, что обязательно дождется его. И действительно ждала до половины десятого, когда он снова перезвонил ей:

— Дарья, это Андрей Шелаев. Извините, я опаздываю. Знаете, тут в центре такие жуткие пробки… Вы уж не ждите меня сегодня, уже поздно, поезжайте домой. Встретимся как-нибудь в другой раз. Хотя обидно, конечно, я настроился…

— Раз настроились, то и не надо менять планов, — бодро ответила Даша. — Ничего страшного, приезжайте, как сможете, я все равно здесь, и мне есть чем заняться.

И он приехал, уже почти в одиннадцать. И когда все документы были оформлены, вдруг внимательно посмотрел на нее:

— А вы хоть обедали сегодня, Даша?

Ей тут же вспомнился давешний бумажный пакет с ланч-боксом. И она вдруг, неожиданно для самой себя, призналась:

— Нет, если честно… Просто не успела, некогда было.

— Так что ж мы тут сидим?! — воскликнул он. — Немедленно едем ужинать! Я и сам умираю с голоду.

Следующие два часа они провели в одном из лучших ресторанов Москвы, и Даша чувствовала себя самой счастливой девушкой на свете. И еда тут была ни при чем… Все это время они общались — да так непринужденно, будто были знакомы и даже дружны много лет. Он рассказывал о себе, о детстве, о живописи, о своем бизнесе… Даше все было интересно, и она внимательно его слушала. Ее неподдельный интерес только подогревал Андрея, он увлекся, был в ударе.

А потом вызвался отвезти ее домой. И когда его роскошная черная машина (что это была за марка, Даша не знала, она совсем не разбиралась в таких вещах, поняла только, что это очень «крутая тачка») остановилась около ее подъезда, она собралась с духом и решилась предложить:

— Может, зайдете на чашечку кофе?

Сказала — и тут же прокляла себя самыми последними словами. Какая же она дура! Это ж надо было выдать такую банальность, такую пошлость! Как в самых низкопробных дамских романчиках или, того хуже, в телевизионной рекламе! Неужто нельзя было сказать то же самое как-то пооригинальнее, поинтереснее? А можно было бы и вообще ничего не говорить. Как ей в голову могло прийти, что такой потрясающий мужчина согласится на ее предложение и захочет провести ночь с ней, заурядной дурнушкой! От стыда и раскаяния Даша готова была провалиться сквозь землю. Но Андрей, к ее удивлению, совсем не был шокирован ни предложением, ни примитивностью его формулировки. Он улыбнулся и сказал:

— С удовольствием. Знаете, Даша, я очень люблю кофе. С ним у меня связано одно из лучших воспоминаний. Моя бабушка…

Это была чудесная, сказочная ночь, самая лучшая ночь в ее жизни… Утром Андрей уехал и, по правде говоря, у Даши не то что мыслей не было о продолжении их романа, она и мечтать ни о чем подобном не смела. И потому чуть не умерла от счастья, когда по возвращении из поездки он позвонил ей и опять пригласил поужинать… С тех пор прошло больше трех лет, но Дашино чувство к Андрею не ослабело, становилось лишь крепче. Она знала, что он женат. Как это ни грустно, знала, что он не любит ее и никогда не полюбит. Знала, что не пара она ему… Кто она — и кто он? Но Даша была к нему так привязана, что готова была мириться со всем.

И новость, что он разводится с Кристиной и женится на какой-то красотке Акулине, восприняла спокойно — стоически. Все равно ей, хронической неудачнице, никогда не оказаться на месте этих счастливиц… А коли так, одна супруга или другая — какая ей разница? Даша чувствовала себя скромной пастушкой, которой вдруг выпала судьба стать королевской фавориткой. Конечно, Его Величество снизошел до нее, но попасть во дворец бедной пейзанке не светит…

И вдруг все изменилось. Короля безжалостно свергли с трона. В результате интриг коварной королевы он лишился своего царства, стал нищим и вмиг оказался никому не нужен… Никому, кроме бедной, верной пастушки. Лишь одна Даша готова была любить его не только победителем, но и побежденным.

После банкротства Андрея она испытывала смешанные чувства. Нельзя сказать, что радовалась его разорению. Она видела, как мучительно тяжело переживает ее любимый падение, как он страдает — и всей душой сопереживала ему, изо всех сил старалась поддержать и помочь. Но с тех пор как «А. А. Шелаев» перестал быть одним из самых богатых людей Москвы и сделался самым обычным безработным, в ее душе, может быть, впервые в жизни поселилась робкая надежда. Теперь его положение больше не стояло между ними непреодолимой преградой, и ничто не мешало им быть вместе. А деньги… Что деньги? Деньги — дело наживное. Они еще не старые, слава богу, здоровы, полны сил, на сносную жизнь себе заработают. Может быть, того уровня богатства, какой был у Андрея, им не достичь, но разве в том счастье? Счастье — это когда людям хорошо вместе, когда они дороги друг другу, когда есть любовь… А любовь у них есть. Это совершенно точно. Пусть только с Дашиной стороны, но она так велика, что ее хватит на двоих. И даже на троих. Андрюше уже скоро сорок, ему давно пора задуматься о ребенке, о наследнике. А что касается Даши, она мечтает о детях с тех пор, как подросли ее младшенькие.

С такими мыслями Даша и отправилась в магазин, в большой супермаркет, где в чайном отделе продавали на развес хороший кофе. Сама она кофе почти не пила, и дома раньше никогда не держала, но теперь научилась варить его и, судя по отзывам Андрюши, который обожал кофе, научилась делать это совсем неплохо. Накупив всякой снеди, Даша вернулась домой, встала к плите. Она пожарила курицу, настрогала два салата — и к приезду Андрея все было готово.

То, как сегодня выглядел ее любимый, Дашу в первый момент даже порадовало. Конечно, видно было, что он все еще подавлен, и одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять — пить он до сих пор не перестал, похоже, все так же топит свое горе в виски… Но все-таки в его облике сейчас не было той беспросветной «безнадеги», от которой совсем изболелось Дашино сердце. В глазах Андрея появилась некая задумчивость и пару раз за вечер вспыхнули веселые искорки… Неужели он начал потихоньку выбираться из проклятой депрессии? Боясь поверить в такую радость, Даша, убирая посуду после ужина, осторожно завела разговор о будущем. Конечно, она понимает, как ему тяжело… Однако кризис кризисом и разочарования разочарованиями, но жизнь-то продолжается! Не надо падать духом. И надо что-то делать, начать зарабатывать… Что он надумал насчет устройства на работу? Конечно, сейчас очень трудный период, и найти что-то приличное крайне сложно, но надо пытаться! Под лежачий камень вода не течет. А с его талантом, деловой хваткой у него все получится, главное начать. У нее, Даши, много знакомых и среди маминых пациентов, и из числа постоянных клиентов турагентства, она может поговорить…

— Слушай, Дашка, а чем это у тебя так воняет? — скривился вдруг Андрей посреди ее горячей тирады.

Она принюхалась.

— Воняет? Странно… По-моему, все в порядке. Я ничего не чувствую, кроме запаха кофе.

— Кофе? — неприятно удивился Андрей.

— Ну да, кофе. Я только что сварила его для тебя. Как ты любишь…

— Для меня? Люблю?.. — он, казалось, был возмущен. — А зачем?

— Но ты же любишь кофе, — ничего не понимая, растерянно пробормотала она.

— Дашка, ты что, с ума сошла? Я кофе терпеть не могу, меня всю жизнь от одного его запаха тошнит. Ты что, забыла?

Воспоминание пятое

Андрей. «Бухта радости»

Тот вечер, проведенный Андреем с Дашей, ничем не отличался от других подобных вечеров. Их обычных вечеров и ночей, к которым он уже успел привыкнуть за эти три года так, как привыкаешь к старому махровому халату, стоптанным тапочкам или вмятине на любимом диване, которую сам же и пролежал собственной задницей. С Дашей ему всегда было в общем-то хорошо. Тепло, уютно, мило, комфортно… Хоть и скучновато. Он прекрасно относился к Дашке, но в ней, увы, не было того, что привлекало его в женщинах, того, из-за чего он до сих пор так и не сумел забыть Катю… Он называл это интрига. Помнится, во времена его юности по радио часто крутили песню из новогоднего телевизионного фильма «Должна быть в женщине какая-то загадка, должна быть тайна в ней какая-то…». Его приятели смеялись над этими словами, коверкали их на все лады, как это принято у мальчишек, добавляя фривольный, а то и просто пошлый смысл, а ему эта песня нравилась. Он был с ней согласен. Катя тогда ему казалась воплощением загадочной женственности, от нее всегда исходило какое-то непостижимое интригующее почти осязаемое сияние. Это сияние виделось ему с момента их первой встречи. Да и позже, когда они уже начали встречаться, его отношение к ней как к существу, исполненному манящей тайны, не изменилось. Он так и не сумел до конца понять Катю, разгадать ее тайну. И теперь не сумеет никогда… А Дашка, милая, верная Дашка по сравнению с Катей казалась слишком простой. Не было в ней изюминки, не было интриги, загадки, бесконечной манящей тайны. Общаясь с Дашей, он почти всегда знал, чего от нее ожидать, что она думает, что чувствует, что скажет.

Словом, тот вечер ничем не отличался от других. Разве что заминка с кофе немало удивила обоих. Но ему отчего-то все время было не по себе. Настолько не по себе, что несколько раз он всерьез задумывался, не сорваться ли ему и не уехать немедленно из уютной Дашиной квартирки со всеми этими ковриками, занавесочками и заставленными безделушками книжными полками? Его так и подмывало сорваться с места, и он отчетливо знал, куда несется его душа. В тихий переулок, выходящий на оживленный Ленинградский проспект, в бар на Соколе. И привлекал его туда совсем не даровой алкоголь (хотя выпить ему тоже хотелось, и очень). По сравнению с виски, которым он привык накачиваться каждый вечер, купленное в супермаркете сухое французское вино показалось ему компотом. Ему мучительно хотелось встретиться с удивительной женщиной — со Старьевщицей. Он вдруг стал понимать наркоманов, готовых за очередную порцию «дозы» пойти на все. Вот так ему хотелось увидеться с этой женщиной, задать ей кучу вопросов и… И, возможно, что скрывать и прятаться от самого себя, получить еще денег, продав ей какое-то из своих воспоминаний. С каким не жалко расстаться…

Когда эта мысль оформилась в его сознании, он не на шутку и с удивлением обеспокоился. Неужели он все-таки поверил в реальность ее слов, в возможность покупки и продажи таких нематериальных вещей, как сохранившиеся в памяти образы? Может быть, это все же галлюцинации и он действительно сходит с ума? Да что это за наваждение!..

— Что с тобой, Андрюша? — испуганно спросила Даша, приподнимаясь на локте. А ведь почти уже спала. — Тебе плохо? Что у тебя болит? Вызвать врача?

— Да все со мной в порядке, просто какой-то кошмар привиделся… — отмахнулся Андрей, повернулся на бок и натянул одеяло до самого носа. — Спи, не волнуйся…

— Но у тебя было такое лицо…

— Нормальное у меня лицо, — сейчас Дашка с ее неуемной заботой только мешала ему, отвлекаться от мыслей на разговоры с ней не хотелось. — Тебе показалось. Говорю тебе, спи. Тебе завтра на работу рано вставать.

Она уехала утром ни свет ни заря, а он, согласившись на ее уговоры еще поспать, задержался. Делать все равно было нечего, а это хоть какой-то способ убить время…

Он долго валялся в постели, встал уже после полудня, принял душ, долго готовил себе обильный и сытный завтрак, хотя было уже время обеда, потом опять бездумно валялся на диване, переключая каналы. И уехал тогда, когда на улице стало смеркаться.

В кармане еще сохранилось несколько сотен — остатки от найденных вчера в лифте десяти тысяч — и он решил, что опять может позволить себе взять машину, а не толкаться в общественном транспорте. И пока старенький «Форд» с пожилым кавказцем за рулем тащился по московским пробкам, в голову ему вдруг пришла неплохая мысль — а что, если не заезжать домой, а прямиком отправиться в бар? Вдруг Старьевщица сегодня тоже придет туда пораньше? Ну, а если нет, он вполне может подождать ее там, все лучше, чем торчать в своей ободранной квартире. Главное, надо постараться держать себя в руках и не напиться, раньше чем она придет, до состояния нестояния, как выражался его друг Костя Панов. Андрей отчего-то предположил, что сегодня ему предстоит очень важный разговор со Старьевщицей, разговор, который прояснит многое, а для этого неплохо было бы сохранить ясность ума…

Он даже не задался вопросом, почему, собственно, Старьевщица должна встретиться с ним именно в этом баре. Если она так хорошо все знает о нем, то, казалось бы, могла бы найти его где угодно, в любом месте и в любое время. Но он не подумал об этом, как и о многом другом, и потому попросил водителя изменить маршрут.

— Едем на Сокол, а там я покажу…

Через двадцать минут он высаживался у дверей бара.

В зале, как обычно в это время суток, не было ни одного посетителя, и Дима с привычно скучающим видом перетирал у стойки бокалы. Когда Андрей, заказывая виски, протянул бармену деньги, тот поглядел на него с выражением явного удивления, которое, впрочем, тут же сменилось притворно-радостной улыбкой:

— Значит, дела у вас пошли на лад? Что ж, поздравляю!

В ответ Андрей неопределенно пожал плечами и направился к любимому месту у окна. Не признаваться же Диме, что эти мятые сотни — последнее, что осталось у него в кармане! И — увы! — новых поступлений не предвидится. Если, конечно… Нет, это абсурд, он бредит!.. Но прежде чем он успел додумать эту мысль до конца, дверь в бар распахнулась, и на пороге… Ну да… Вошла та, ради которой он примчался сюда. Вне возраста, собранная, ухоженная, прекрасно одетая, она сразу уверенно зашагала к нему.

— Смотрю, ты уже здесь! — сухо усмехнулась она. — Невтерпеж было дождаться вечера? Ну что ж, можем заняться нашими делами прямо сейчас. По-моему, ты уже дозрел, чтобы уступить мне какое-нибудь из твоих воспоминаний.

Она, как и вчера, уселась против Андрея и кивнула бармену, не поленившемуся выйти из-за стойки, подойти и поинтересоваться, что она хотела бы заказать. Эта женщина умела сразу внушить к себе уважение, граничащее с почтением.

— Кофе, пожалуйста, — и она внимательно посмотрела на визави: — Ты ведь не будешь кофе, я так понимаю?

Тот поморщился.

— Я его терпеть не могу. У меня всю жизнь к нему отвращение, с самого детства.

— Да, я знаю… — она снова усмехнулась и повернулась к замершему у их столика Диме: — Тогда кофе и виски.

— Виски — для меня? — торопливо уточнил Андрей, когда бармен отошел. — Спасибо.

— На здоровье, — небрежно кивнула она. — Но учти, что я оплачиваю твою выпивку в последний раз. Скоро ты начнешь делать это сам — при условии, что мы договоримся об очередной сделке. Дай только подумать, что бы такое у тебя купить на этот раз… Я не люблю спешки в таких важных вопросах.

— Скажи на милость, как ты это делаешь? — не удержался Андрей. — Я отлично помню, что ты дважды забрала у меня воспоминания в обмен на деньги, но у меня совершенно не сохранилось в памяти, о чем они были, те воспоминания. В памяти на их месте словно чистые страницы. Как у тебя это получается?

— Не думаю, что тебе нужно это знать, — покачала она головой. — Во всяком случае, пока. Потом, может быть, я посвящу тебя в тайны своего ремесла. Впрочем, ничего сверхъестественного… Скажу прямо — ты заинтересовал меня. Я вижу некую перспективу… У меня, не скрою, есть кое-какие виды на тебя. Ну, ладно, вернемся к нашим баранам… Сейчас тебе позарез нужны деньги. Хорошо, ты получишь их, разумеется, не просто так. И на ближайшее время этого с тебя вполне достаточно.

Она неожиданно замолчала, будто спохватившись, что сказала лишнего.

Они ждали, пока Дима не поставит перед ними заказанные напитки. Старьевщица вернулась к начатому разговору.

— Знаешь, я придумала, что еще купить у тебя. Я заберу у тебя воспоминание о реке. О запахе в порту, о прогулках с отцом на речном трамвайчике, о канале имени Москвы, о «Бухте радости» и обо всем остальном, с этим связанным.

— Откуда ты… — машинально завел было он, но смолк на полуслове и махнул рукой. Пора привыкнуть к тому, что Старьевщица знает о нем все. И с этим Андрей готов был смириться. Знает так знает, это можно пережить, мало ли какие у нее есть возможности. А вот с потерей воспоминания о поездках с отцом по реке ему мириться совсем не хотелось. Очень жаль было этого воспоминания…

Даже став взрослым, Андрей иногда приезжал на Северный речной вокзал без всякого дела. Просто увидеть до сих пор прекрасное, хоть и страшно обветшавшее, здание, постоять на причале, вдохнуть запах воды, посмотреть на блеск солнца в зеленоватой речной поверхности, проводить завистливым взглядом счастливцев, садящихся на туристические теплоходы. В круиз по Волге он так и не собрался. А хотелось. По Дунаю вот плавал, по Рейну, по Сене, по Нилу, даже по Амазонке… Не говоря о морских круизах. А попутешествовать по рекам России до сих пор не удосужился. Странно…

Иногда, если было время, он садился на прогулочный теплоходик и катался по Москве-реке или по каналу. Но в «Бухту радости» больше не плавал. Ему хватило одного раза, лет пять назад. Тогда ему очень грустно было увидеть, что его детская мечта превратилась в истоптанную, замусоренную зону пикников и «корпоративов» с неизменными шашлыками, пьянками и с неизменным же, орущим из всех динамиков диким шансоном.

Но пусть даже так, все равно расставаться с этим, одним из самых любимых, воспоминанием не хотелось.

— А не выберешь что-то другое? — предложил он. — Эта память детства мне особенно дорога. Скажу честно, мне жаль с ней расставаться.

— Так именно это мне интересно! — живо откликнулась Старьевщица. — Если хочешь знать, я копаюсь в твоих воспоминаниях, как на полках супермаркета. И мне не нужен скоропортящийся продукт — яркие, но недолговечные картинки о хорошей погоде, случайно встреченной на улице красивой женщине, смешной шутке и тому подобных милых и приятных пустяках, которые выветрятся у тебя из головы через минуту или, максимум, на другой день. Меня привлекает качественный товар, который, как хорошее вино, со временем становится только ценнее. Такие воспоминания, которые человек лелеет, любит перебирать во всех подробностях. По верованиям древних майя, хорошие воспоминания многократно продлевают жизнь. Многие богатые люди покупают их у меня, чтобы длить и длить свою жизнь чужими воспоминаниями.

— Получается, что я укорачиваю свою жизнь, продавая тебе воспоминания? — ошарашенно спросил он. — Ничего себе!..

— Никто тебя не заставляет делать это, — хладнокровно ответила Старьевщица. — Это твой добровольный выбор. Люди совершенно добровольно курят, пьют, употребляют наркотики, бессмысленно объедаются. Никто их, заметь, не заставляет. А это тоже укорачивает жизнь. И все это знают и тем не менее не отказываются от своих привычек. Если сможешь, откажись от вот этой порции виски, откажись от продажи воспоминаний. Мое дело предложить. Вот я и предлагаю.

Андрей озадаченно молчал. Она, конечно, права, многие из привычек совсем не нужны и вредны. Но ему надо жить, а для этого нужны деньги. Проклятый, презренный металл…

Старьевщица уловила его мысли, что, впрочем, немудрено.

— Итак, я куплю у тебя эти воспоминания. И не поскуплюсь, дам за них пятьдесят тысяч.

— Рублей? — разочарованно протянул он. — Я думал, это стоит гораздо дороже…

— Нет, на этот раз долларов… Или, так уж и быть, евро. Я сегодня добрая, — она беспечно сделала жест рукой… — Договорились?

Андрей мрачно задумался. Вместо блеска и запаха речной воды, ветерка, разговоров с отцом — зияющая дыра в памяти… Но с другой стороны — пятьдесят тысяч евро. С такими деньгами можно начать что-то новое.

— Колеблешься? — прервав затянувшееся молчание, спросила Старьевщица. — Я тебя не принуждаю, решение за тобой, но подумай, Андрей! Целых пятьдесят тысяч евро за какие-то давние сентиментальные картинки! Ты же деловой человек. За все время, сколько ты занимался бизнесом, у тебя ни разу не было столь выгодной сделки. Согласен?

— Ладно, черт с тобой, — сдался Андрей, залпом выпив остатки виски. — Давай деньги.

Она отрицательно покачала головой:

— Нет, так не пойдет. Ты что, забыл? Мы же договорились, я никогда не буду передавать тебе плату из рук в руки. Она придет к тебе завтра.

— До полудня? — нетерпеливо уточнил он.

— Может быть, раньше.

Она встала, сдержанно кивнула ему и Диме и вышла из бара.

На следующее утро Андрея уже в половине девятого разбудил резкий настойчивый звонок в дверь. Чертыхаясь, он сполз с кровати, сунул ноги в тапки, накинул, спросонья не сразу попав в рукава, халат и, так и не продрав глаза, поплелся в прихожую, недоумевая, кого это принесла нелегкая в такую рань.

— Кто там? — с неудовольствием буркнул он. Все время безденежья он только и ждал новых подвохов.

— Почта, — ответил из-за двери бойкий женский голос. — Бандеролька заказная… Сейчас посмотрим… Для Шелаева, Андрея Анатольевича. Есть тут такой?

Андрей выглянул на лестничную площадку, предъявил паспорт, принял из рук женщины пухлый конверт и расписался в получении, бросив беглый взгляд на пустующую графу, где должны были быть указаны имя и адрес отправителя. Спросонья ему и в голову не пришло удивиться — бандероль принесли на дом, передали из рук в руки, чего московские почтальоны уже давным-давно не делали, предпочитая бросать в ящики извещения: мол, ходите за своими посылками сами.

Вернувшись в комнату, он быстро вскрыл конверт. Внутри обнаружилась упакованная банковским способом пачка лиловых купюр. Он снял опоясывающую их ленточку и пересчитал — ровно пятьдесят тысяч в европейской валюте. Сон как рукой сняло. С этого момента он окончательно и бесповоротно поверил в реальность Старьевщицы, удивительной женщины, готовой платить деньги за его воспоминания. Кстати, что именно она у него купила за эти пятьдесят тысяч евро? Он не помнил, да это было и неважно. Как неважным казался теперь и механизм сделки. В этот момент для него была значима только вот эта пачка банкнот на столе.

Пачка выглядела до обидного тонкой, и он прекрасно понимал: надолго ее не хватит. Его недавние мечты о новом деле развеялись как дым. Ладно, то, что пока имеется, надо потратить с умом. И с максимальной пользой. Он волевым усилием подавил в себе желание тотчас одеться, сунуть в карман всю пачку и броситься вон из дома, чтобы поскорее их потратить. Он умылся, заварил себе крепкого чаю (есть пока не хотелось) и сел за стол, вооружившись ручкой и несколькими листами бумаги — думать и принимать решения.

В первую очередь хотелось бы решить вопрос с жильем. Но ничего приличного в Москве за имеющуюся у него сумму не купишь, несмотря даже на кризис. Разве что продать эту халупу и суммировать деньги?.. Но очень сомнительно, что за родительскую квартиру удастся что-то выручить, тем более сейчас. Да и быстро ее не продашь, ну только если совсем дешево. Может, сделать ремонт и купить новую мебель? Хотя нет, пожалуй, не стоит связываться, все равно он не собирается задерживаться тут надолго. В крайнем случае, если уж станет совсем невмоготу, лучше он снимет себе временное жилье, сейчас штуки за две — две с половиной баксов можно арендовать роскошные апартаменты.

А вот машиной нужно заняться обязательно и немедленно. Надоело это метро. К счастью, покупать машину не нужно, надо только привести в порядок имеющуюся. Незадолго до развода он приобрел джип «Кайен», но во время сумасшедшей чехарды с разделом имущества ухитрился (беда, как известно, не приходит одна) угодить в аварию. Сам, к счастью, не пострадал, но машине здорово досталось. Васильич, личный водитель Андрея (теперь, понятно, бывший), отогнал «Кайен» в автосервис, где джип и завис, поскольку оплатить ремонт хозяину стало нечем. Несколько раз его посещала мысль продать тачку, но он не решился. Во-первых, много за битую машину, пусть и крутую, никто не даст. А во-вторых… Во-вторых, этот вопрос отчего-то стал для Андрея очень болезненным. Почему-то ему влезла в голову глупая и сентиментальная мысль, что пока в его жизни остается хоть что-то, напоминающее о былом успехе, тот же серебряный зажим для денег, не все потеряно. А продажа джипа будет означать, что его владелец окончательно и бесповоротно скатился в пропасть, откуда ему не выбраться.

И вот теперь настал час вызволить железного коня из заточения. Перетряхнув карманы, Андрей отыскал мобильник. Эх, помнится, было время, когда его сотовый не молчал более четверти часа… А если вдруг молчал, это был сигнал тревоги. А теперь, хоть счет и пополнен, все равно тихо провалялся без дела почти сутки, с момента Костиного звонка.

Но ничего! Кажется, дело сдвинулось!

Усмехнувшись, Андрей набрал номер водителя. Он и сам неплохо водил машину, и ему это нравилось, но личного шофера все равно держал. Мало ли, как обстоятельства складываются: то банкеты, то презентации, то романтическое свидание… Как тут не выпить? А Васильич в своем деле ас, тридцать с лишком лет за баранкой, еще партийных боссов в застойные времена возил. Москву знает как свои пять пальцев, и не только улицы и проспекты, но и все закоулки и проходные дворы, даже помнит, где они перегорожены новомодными стальными заборами и воротами, а где можно, в случае чего, «проскочить огородами».

Нажав кнопку на сотовом, Андрей вызвал привычный номер.

— Здорово, Васильич, это я.

— Андрей Анатольевич! Здравствуйте!.. — водитель явно обрадовался, услышав знакомый голос.

— Ну, как ты там? Как жизнь? — осведомился бывший шеф. — Новую работу нашел?

— Да куда там, — даже по телефону было ясно: Васильич расстроен. — Сколько газет перетряхнул, сколько объявлений обзвонил, сколько собеседований объездил — все впустую. Сейчас и молодых-то не берут, а уж меня, старика… — старику, к слову сказать, было пятьдесят три. — Извозом подрабатываю на своей старушке, а она у меня, сами знаете, совсем дряхлая, в нее больше вложишь, чем заработаешь…

— Ладно, не горюй, — бодро сказал Андрей. — У меня, тьфу-тьфу-тьфу, не сглазить, вроде дела слегка налаживаются. Так что могу тебя опять к себе взять… Пока, правда, ненадолго. А там видно будет. Только учти, Васильич: платить буду штуку баксов в месяц, больше пока не получится. Ты согласен?

— Вы еще спрашиваете, Андрей Анатольевич! — пророкотало в трубке. — Не просто согласен, счастлив буду! Я уж и на половину этой суммы был готов идти, так все равно не взяли… Когда на работу выходить? Я хоть сейчас готов.

— Ну, вот и славно, считай, что уже вышел. И вот тебе первое задание: свяжись с автосервисом и узнай там у ребят, во что обойдется ремонт моего джипа и как скоро они его могут сделать. Да поторопи их, чтобы не тянули, лично проследи, чтоб все сделали как надо. Сам знаешь, я без машины как без рук. И уж тем более ног, — пошутил он, что ни говори, а жизнь налаживается.

— Прямо сейчас и позвоню Рустаму, — клятвенно заверил Васильич. — Думаю, долго они не провозятся. Я же помню, работы там не так много, разве что запчасти дорогие… Я, пожалуй, и вправду туда смотаюсь, если что — и помогу, и потороплю.

— Ну, вот-вот, съезди, там все подсчитаете, а ты сразу же позвони мне, скажешь, чего и сколько, — Андрей наслаждался, отдавая распоряжения: снова чувствовал себя на коне. — А как только джип будет готов, мы с тобой начнем…

— Понял, все понял. Уж порадовали так порадовали, Андрей Анатольевич, — откликнулся Васильич. — Вот только, Андрей Анатольевич, маленькая просьбочка у меня к вам будет… А никак мне нельзя сейчас авансом немного деньжат подкинуть, а? А то, поверите ли, в одном кармане вошь на аркане, в другом — блоха на цепи. В субботу у внучки день рождения, так даже подарок купить не на что.

— Нет проблем, Васильич! Заезжай хоть прямо сейчас. Помнишь еще, где моя берлога? Ну, родительская…

— Обижаете, Андрей Анатольевич…

Васильич примчался — как за углом стоял. Андрей выдал верному водиле несколько купюр — аванс в счет будущей зарплаты и аванс в счет ремонта — и тот уехал счастливый. От вида его сияющей физиономии у Андрея даже потеплело на душе. По-хорошему, конечно, не надо шиковать, на шофере можно было бы и сэкономить, он прекрасно мог бы водить и сам… Но он не жалел о своем решении.

Утро только начиналось, а Андрей уже беспокоился, сможет ли успеть сделать все, что запланировано на день. Дел вдруг резко стало невпроворот. Нужно было наконец оплатить интернет и коммуналку, заглянуть в парикмахерскую и привести себя в порядок, проехаться по магазинам — приобрести приличный костюм и вдобавок накупить гору необходимых вещей, список которых, в два столбика, занял целый лист и немного вылез на оборотную сторону.

Отсчитав сумму, которую необходимо было взять с собой, Андрей спрятал сильно похудевшую пачку в ящик стола. И сразу после этого зазвонил телефон — диспетчер парка такси доложила, что машина уже у подъезда. Едва Андрей уселся в дожидавшуюся его серебристую «Тойоту», как почувствовал, что его настроение поднялось еще больше. И даже то, что такси по дороге в центр застряло в очередной затяжной пробке, особенно его не испортило.

— Эй, командир! — крикнул, обращаясь к его водителю, молодой белобрысый парень из соседней машины, серой, забрызганной грязью «десятки» с самарскими номерами. — Подскажи, мы к Речному вокзалу правильно едем?

— Не, мужики, к Речному вокзалу вам аккурат в другую сторону, вон туда, — усмехнулся таксист и показал большим пальцем себе за спину. Закрыл окно после «переговоров» и усмехнулся, вложив в эту ухмылку всю спесь столичного жителя:

— Деревня…

— Постойте, а разве у нас в городе есть речной вокзал? — искренне удивился Андрей.

— Даже два, — охотно ответил водитель. — Северный и Южный. Вы что, тоже приезжий, что ли?

— Нет, я коренной москвич, родился и вырос здесь, — не без гордости возразил Андрей. — Но о том, что в Москве есть речные вокзалы, вообще первый раз слышу…

Воспоминание шестое

Катя. Прерванный полет Царевны-Лебеди

Встрече с Андреем Катя была рада, но рада спокойно, буднично. Последний раз они виделись давно, еще летом, до того, как у бывшего владельца сети кафе «Пиф-Паф!» начались неприятности, и с тех пор Катя узнавала о нем только через мужа. И, конечно, сочувствовала, жалела. Теперь же ей приятно было собственными глазами увидеть, что тот не в отчаянии, не в депрессии, не опустил руки, что бы там про него ни говорили общие знакомые, а хорошо выглядит и пребывает в прекрасном настроении. Судя по тому, что он приехал на дорогой машине и с полными руками гостинцев, его дела снова пошли на лад. Так что Катя искренне и всей душой порадовалась за… За друга детства.

Да, сейчас он был для нее другом детства и юности — и не больше. Вот уже много лет встречи с ним и мысли о нем не вызывали в ней прежних эмоций — ни внутренней дрожи, ни жгучей обиды, ни горячего желания доказать ему, как сильно ошибся он тогда, в юности… Все ушло в область воспоминаний — а вспоминать прошлое Катя была не большая любительница. Не так уж много хорошего и интересного осталось в этом ее прошлом. Что в детстве, что в юности…

Та самая пресловутая Катина интрига, загадка, тайна, которая так восхищала в ней и привлекала Андрея, та непонятная ему задумчивость и печаль в ее больших серых глазах, не исчезавшая даже тогда, когда она смеялась, на самом деле объяснялась очень легко. Как говорится, ларчик просто открывался — Катя в детстве была очень несчастлива.

Ей уже при рождении не повезло. Она родилась в творческой или, точнее будет сказать, богемной семье. А еще точнее — семьи как таковой у Катиных родителей не было. Владимир Черешнев, ее отец, высокий, под два метра ростом, длинноволосый красавец играл на гитаре и руководил вокально-инструментальным ансамблем, как именовались в те годы музыкальные группы — эта носила название «Красные зори», в меру поэтическое, в меру патриотическое. Ему было за тридцать, когда в ансамбле появилась новая солистка Марина, юная, только что окончившая музыкальное училище, тоненькая, как стебелек, очень хорошенькая и «много о себе понимавшая».

Их роман развивался стремительно, не прошло и трех месяцев со дня знакомства, как Марина сообщила Володе, что беременна. Тот подумал-подумал и решил поступить благородно, по-мужски. Свадьба получилась шумной, веселой и весьма эффектной: в ЗАГС не только жених, но и невеста явились не в традиционных подвенечных нарядах, а, подражая своим знаменитым тезкам, Высоцкому и Марине Влади, в расклешенных джинсах и в водолазках.

Менять привычный образ жизни из-за таких пустяков, как вступление в брак и ожидание ребенка, молодожены не стали. Оба продолжили репетиции и концерты, по вечерам выступали, до утра гуляли, веселились, крутили романы и искренне не понимали, зачем ставить в известность свою половину, где, как и с кем каждый проводит время. Марина во время беременности не бросила ни курить, ни употреблять спиртное и спустя пару месяцев после свадьбы уже изменяла мужу, который платил ей той же монетой. Долго просуществовать такой брак, разумеется, не мог. Так что к моменту рождения Кати ее родители давно не жили вместе, а официально разошлись, когда девочке исполнился год.

Марина очень надеялась, что дочку заберет ее мать, жившая в Липецке, но та наотрез отказалась: у нее были свои планы на будущее. И в результате Катя, еще не успев появиться на свет, уже оказалась никому не нужна. Все детство она провела на пятидневке, сначала в яслях, потом в детском саду, а в выходные и праздники ее то и дело перекидывали с рук на руки, оставляли с какими-то малознакомыми людьми, а если таковых не находилось, мать таскала дочку с собой — на репетиции, выступления и гастроли. Катя до сих пор помнила, как, предоставленная сама себе, пыталась уснуть за кулисами на ящике с костюмами под доносящийся со сцены грохот многократно усиленной динамиками музыки.

В конце концов, когда ей пора было определяться в школу, Катя осела у бабушки по отцу. Бабушка… Внешне в ней мало что было от бабушки. Лика Георгиевна коротко стриглась, красила волосы в огненно-рыжий цвет, утверждая, что это ее молодит, очков не носила, так как считала, что они ей не идут, не умела ни вязать, ни готовить и категорически запрещала внучке называть себя бабушкой — только по имени. Горячих чувств к Кате она не питала. Относилась к ней ровно, даже с некоторым равнодушием, но все же заботилась, как могла. И девочка, совсем не избалованная любовью, получавшая больше тепла и ласки от посторонних людей, чем от своих родителей, была благодарна ей и за это.

Бывшая танцовщица, в молодости выступавшая во многих известных в те поры коллективах, Лика Георгиевна с возрастом переквалифицировалась в хореографа, преподавала в училище, а плюс к тому подрабатывала постановкой танцев — на телевидении, в спектаклях, не гнушалась и свадьбами, если молодым приходила в голову идея удивить гостей особенно красивым вальсом. Где ей было взять время на внучку? Та росла слабенькой, нездоровой, часто попадала в больницу. Родителей это нервировало, так как требовало дополнительных забот о ребенке, и бедная, несчастная Катя постоянно чувствовала себя виноватой за то, что доставляет взрослым столько хлопот.

Однако эта «система воспитания» принесла плоды. Привыкнув жить «на перекладных», Катя не испытывала трудностей в общении, даже с чужими людьми, но и не стремилась к нему. Куда комфортнее ей жилось погруженной в себя. Будучи девочкой умной и от природы склонной к анализу, она не просто наблюдала за тем, что происходит вокруг, но и обдумывала увиденное и делала на удивление мудрые для своего возраста выводы и обобщения. Так она очень рано успела понять: бесполезно ей ждать «милостей от природы» — от взрослых, и если она чего-то хочет, у нее есть только один способ — всего добиться самой. Хочешь хорошо учиться — значит, надо терпеливо и в одиночку корпеть над учебниками. Хочешь есть досыта, а не перебиваться с чая на бутерброды — значит, нужно самой учиться готовить, варить суп, жарить яичницу, делать котлеты. Хочешь узнать что-то новое и интересное — надо снять с полки книгу и прочесть. Читала Катя много и с удовольствием и духовной пищей была обеспечена очень неплохо. Ей повезло: в доме Лики Георгиевны была собрана неплохая библиотека. Интересные люди и разговоры, хорошие спектакли и выступления приезжих знаменитостей, новые книги и выставки — в этом у Кати не было недостатка. Педагоги отмечали ее способности, в том числе и творческие, но она с детства твердо решила, что ни за какие сокровища мира не свяжет свою судьбу ни с музыкой, ни с пением, ни с балетом, ни с театром — то есть ни с чем подобным тому, чем занимаются ее родители и ее бабушка.

Как многие, если не все, девочки, она задумывалась о семье, о будущем материнстве и дала себе слово, что собственного ребенка будет растить совсем не так, как растили ее, а будет отдавать ему максимум времени и любви. Поэтому из всех возможных творческих увлечений остановилась на рисовании — занятие живописью не предполагает никаких репетиций, выступлений, гастролей, писать картины можно и дома. А рисовать она любит и этим займется с удовольствием. Но только для себя…

Когда ей исполнилось четырнадцать, Лика Георгиевна неожиданно умерла от рака желудка, успев, к счастью, прописать внучку в свою большую квартиру в старом, еще дореволюционной постройки, доме. Квартиру тут же начали выгодно сдавать, а Катю, хоть и без большой охоты, забрала к себе мать. Марина к тому времени давно ушла из ансамбля «Красные зори» и начала сольную карьеру. Но вершин певческой славы, о которой она мечтала, так и не достигла. Выступала она в основном по клубам (так тогда именовались не места тусовок, а так называемые «Дома культуры»), часто провинциальным, и если какая-то из ее песен звучала по радио, это становилось выдающимся событием для семьи.

Смерть бабушки стала большим потрясением для Кати. Пусть Лика Георгиевна и не слишком любила внучку, но та была искренне привязана к ней. А вот переезд к маме Катя восприняла спокойно. С отчаянной детской потребностью в ее любви и горькими слезами из-за разлуки с нею она уже давно справилась. Так что жизнь под одной крышей, вопреки опасениям, не стала в тягость ни для той, ни для другой. Марина продолжала заниматься своими делами, Катя — своими. По большому счету, для нее изменился только район проживания, а также школы — обычная и художественная.

В новой художественной школе Катя и познакомилась с Андреем. И довольно быстро поняла, что ей очень нравится этот высокий худенький мальчик с большими живыми глазами. Катя хорошо знала, что и она ему небезразлична.

В кругу, где она вращалась, как говорится, с младых ногтей, отношениям мужчин и женщин всегда уделялось большое внимание, и она, с детства невольно слушая разговоры взрослых и наблюдая за ними, разбиралась в подобных вопросах гораздо лучше многих сверстников. Ей была приятна влюбленность Андрея, его выразительные взгляды, которые он украдкой бросал на нее, его ненавязчивое внимание к ней. Но она не торопила события, терпеливо ожидая, когда он сам решится сделать первый шаг. Но так и не дождалась. Она не догадывалась, на какую недосягаемую высоту вознес ее влюбленный.

А после восьмого класса Андрей поступил учиться в техникум и забросил «художку». А в Катиной жизни тоже случилась очередная перемена. На одном из концертов Марина познакомилась с Арсением, актером оригинального жанра, бывшим моложе ее на целых тринадцать лет. Она всерьез собралась за него замуж, но очень скоро поняла, что жить вместе с молодым мужем и подрастающей, на глазах хорошеющей, дочерью, к которой супруг по возрасту даже ближе, чем к ее матери, — далеко не самая удачная идея. Окончательно Марину выбила из колеи совместная поездка в Анапу в сентябре, на «бархатный сезон», куда она неосмотрительно согласилась взять с собой Катю. Арсений уделял Кате внимания куда больше, чем ей. И, вернувшись, Марина приняла твердое решение. Она сочла, что жертвовать собственным, с таким трудом обретенным счастьем было бы просто глупо. Это ее последний шанс как-то устроить свою жизнь. А Катерина — вполне взрослая и самостоятельная девушка, так что вполне может жить отдельно. Тем более что и собственная квартира, оставленная ей в наследство бабушкой, у нее имеется. Бог с ними, с деньгами, получаемыми от ее сдачи, Арсений дороже…

И вот с середины девятого класса, с пятнадцати лет, Катя начала жить одна. Теперь она была полностью предоставлена самой себе. Мать и отец ежемесячно выдавали ей деньги на расходы. Они искренне верили, что этого девочке вполне достаточно, и горячо убеждали в этом своих знакомых. А что ей еще надо? Да все ее сверстники наверняка только бы и мечтали о свободной самостоятельной жизни! Да они сами в Катькины годы от счастья бы умерли, если б их «черепа» сделали им такой царский подарок. Только от их предков подобного было не дождаться. Зато сами они, Володя с Мариной, стали прогрессивными современными родителями, предоставили дочке полную свободу и вообще не лезут в ее жизнь… То, что Катя не типичный подросток и не так уж рада дарованной ей свободе и, не задумываясь, променяла бы ее на любовь и заботу близких, им даже не приходило в голову.

Разумеется, юная Катя все-таки пользовалась всеми привилегиями самостоятельного житья. И спать ложилась, когда хотела, и деньги тратила так, как сама считала нужным, и компании у себя собирала, и подруг часто пускала к себе переночевать или встретиться с кавалерами в интимной обстановке. Но сама заводить романы не торопилась. Влюбленность в Андрея через некоторое время, разумеется, прошла, его место в Катином сердце занял сначала один молодой человек, потом второй… Но ни с тем, ни с другим ничего серьезного не получилось. Возможно, причина этого скрывалась в Катиной красоте. Она с детства была прелестным ребенком, а став девушкой, и вовсе превратилась в настоящую красавицу с весьма нетипичной, незаурядной внешностью и обращала на себя внимание. Недаром в художественной школе все звали ее Царевной-Лебедью, намекая на сходство с прекрасной картиной Врубеля. Кате всегда хотелось узнать, кто же придумал для нее такое замечательное прозвище, но найти «автора» тогда так и не удалось. Однако, как ни странно, именно эта красота, не только внешняя, но и красота ее духовного мира, отражавшегося в больших глазах, и смущала ее поклонников. Общение с такой девушкой ко многому обязывало — но далеко не все молодые люди были к этому готовы.

— Видишь ли, Катюша, — немного смущаясь, объяснил ей как-то парень, по которому она вздыхала весь первый курс института, — ты хорошая… Но как-то уж слишком хорошая, понимаешь? Когда я с тобой, у меня такое чувство, будто я все время хожу в галстуке. А ведь это невозможно, галстук иногда хочется снять, и даже ворот рубашки расстегнуть, чтобы на горло не давило…

Катя тогда очень расстроилась, даже поплакала на плече у верной, еще школьной, подружки Людки Малофеевой. А потом, утешившись, пришла к выводу — все, что ни делается, к лучшему. Не так уж ей этот парень нравился… Да ей вообще в жизни по-настоящему нравился только один человек — Андрюша Шелаев. Вот бы повидаться с ним сейчас! Говорят, он давно работает, большие деньги зарабатывает…

— Так за чем же дело стало? — оживилась Людка. — Давай соберем у тебя весь народ из «художки», вроде как вечер выпускников устроим. Как раз годовщина. А я попрошу Костьку Панова, чтобы он твоего Андрюшу привел, они же друзья неразлейвода.

— Это ты замечательно придумала! — просияла Катя. — И как это я сама не догадалась…

Та вечеринка все перевернула в ее судьбе. Сначала Катя боялась, что Андрей не придет, а когда он появился, поняла сразу: ее чувство к нему и не думало никуда уходить, а все эти годы потихонечку пряталось в уголке души, дожидаясь, когда пробьет его час. И дождалось. Обычно Кате нравилось играть роль радушной хозяйки, развлекать и угощать гостей, но в тот вечер она забыла обо всех и обо всем. Они с Андреем вышли на балкон и говорили, говорили… А когда он ушел, что, к великой радости Кати, сделал очень и очень нехотя, она загадала: если Андрей позвонит уже завтра — все у них будет хорошо. Но он позвонил не завтра, а в тот же вечер. Сказал, хочет проверить, правильно ли записал номер ее телефона, и пожелать ей спокойной ночи.

— Андрюша, подожди, пожалуйста! — попросила она. Очень уж не хотелось прекращать разговор. — Я вспомнила, о чем хотела тебя спросить… Ты случайно не знаешь, кто придумал называть меня Царевной-Лебедью?

— Я. А что? Разве тебе не нравится?

С того вечера Царевна-Лебедь целый год, и даже больше, летала в облаках счастья, не имея ни желания, ни поводов опускаться на скучную землю. Катя и сама не догадывалась, насколько она, оказывается, романтическая натура, как ей нравится все, что вмещает в себя емкое слово «любовь». Она то и дело придумывала разные милые сюрпризы, писала нежные записки и бережно хранила все, что было связано для нее с понятием «мы» — от всех билетов в кино или театр, где они побывали вместе, до старинной куклы, подаренной ей Андреем.

Кукла была найдена им в ужасном состоянии, Андрюша принес ее, только чтобы показать ей, и хотел потом выбросить, но Катя не позволила этого сделать. Как и все романтические натуры, она питала слабость к старым вещам, а кукла эта явно была не просто старой, а старинной. И Катя не поленилась, восстановила ее собственными руками, сделала из папье-маше и раскрасила новое личико, сшила чудесное бальное платье с цветами и оборками и, не пожалев денег, купила в театральном магазине подходящий парик, из которого соорудила кукле высокую прическу. Когда Андрей увидел все это, сначала он не поверил, что это та самая кукла. А потом еще долго восхищался Катиными талантами, и Катя каждый раз краснела от удовольствия.

Они так сильно любили друг друга, что Катя готова была в любой момент пойти с Андреем в ЗАГС. Но тут вмешалась ее мама. Просто удивительно — столько лет ей не было вообще никакого дела до дочери, а тут — нате вам! Начала учить жизни и давать советы. Видимо, дело было в том, что ее брак с Арсением оказался недолговечен. Марина осталась одна и от скуки решила наконец обратить внимание на дочь. Да не просто созерцала происходящее в Катиной жизни, а специально вызвала Андрея на беседу и долго внушала ему, что торопиться со свадьбой не стоит, они еще молоды, всего восемнадцать… Надо сначала пожить, присмотреться, притереться друг к другу, проверить чувства, а потом, если все сладится, то и расписаться можно. А то получится, как у нее с Катиным папой в молодости: сначала расписались, а потом поняли, что не подходят друг другу, а уже поздно — дочь родилась…

И после того разговора Андрюша сказал Кате, что, пожалуй, согласен с ее мамой. Действительно, им надо немного подождать, проверить чувства. Может, им и впрямь пока просто пожить вместе, гражданским браком? Но на это не была согласна Катя. Для нее совсем не было тайной, что Андрей пользуется большим успехом у многих девчонок. И в те годы, по молодости и девической наивности, она искренне считала, что, если согласится на близость с ним до свадьбы, он тут же перестанет ее уважать…

И как горько поплатилась она вскоре за это заблуждение!

Однажды поздно вечером, когда она уже ложилась спать, зазвонил телефон и незнакомый девичий голос в трубке бойко потребовал:

— Катю позовите!

— Это я, — ответила она. Голос был напористый, с легкой наглинкой. Сердце у Кати почему-то сразу застучало, точно почувствовало беду.

— Привет. Ты меня не знаешь, меня Надей зовут. Мне с тобой поговорить надо, давай встретимся завтра, — развязной скороговоркой выдала собеседница.

— О чем вы хотите со мной поговорить? — Катя несколько растерялась.

— Не о чем, а о ком! — хохотнула незнакомая Надя. — Об Андрее. Нашем с тобой Андрюшеньке.

Они встретились на другой день около памятника первопечатнику Ивану Федорову, неподалеку от Катиного института (она училась в Историко-архивном институте). Надя оказалась размалеванной, крашенной перекисью блондинкой в длинной дубленке, из-под которой виднелись штаны спортивного костюма. И вот эта вульгарная девица с ходу, без всякой подготовки сообщила Кате, что беременна от ее жениха, что собирается оставить ребенка, что Андрей совсем не против, что они с ним постоянно встречаются и расставаться не собираются…

Катя отшатнулась.

— Я тебе не верю, — взяв себя в руки, с трудом проговорила она. — Ты меня обманываешь. Этого не может быть.

— А ты проверь, — ядовито улыбнулась Надя. — Позвони ему сегодня вечером, не рано, а попозже… Часиков в одиннадцать. Или даже лучше в половине двенадцатого. Я как раз у него сегодня ночую, трубку возьму. Вот ты тогда и поверишь…

Не дослушав ее, Катя развернулась и пошла прочь. Был серый ноябрьский день, с неба сыпался мелкий противный снег и превращался под ногами в грязную кашу. Над головой плыли серые рваные облака.

Настроение у Кати было под стать погоде. Там, у памятника, она дала себе слово, что ни за что не станет звонить… И все-таки в половине двенадцатого, стыдясь самой себя, набрала знакомый номер, хотя обычно никогда не звонила Андрею так поздно и вообще предпочитала, чтобы он звонил ей сам… «Надо только убедиться, что все в порядке, — оправдывалась она перед собой. — Немного поговорю с Андрюшей, успокоюсь — и тут же забуду эту историю, как кошмарный сон».

— Але-о-у! — торжествующе-нагло пропел в трубке голос, который Катя узнала сразу. — Я слушаю… Говорите!

— Надюха, твою мать, сколько раз я тебе говорил, чтоб ты не подходила к телефону в моей квартире! А ты вечно, дура, хватаешь трубку, — послышался откуда-то издалека рассерженный голос Андрея. — Кто там еще в такое время трезвонит?

— Никто. Наверно, номером ошиблись, — еще более торжествующе засмеялась Надя, и в трубке послышались короткие гудки. Катя долго слушала их, не в состоянии двинуть рукой. Неужели все это правда?

После долгих тяжелых слез и раздумий она решила, что еще можно попробовать спасти положение и поговорить с Андреем. Возможно, он все ей объяснит, и, кто знает, может быть, она еще сумеет простить его… Во всяком случае, она готова. Но Андрей повел себя самым некрасивым, с ее точки зрения, образом — попытался ее обмануть. Клялся, что ничего подобного нет, и при этом смотрел на нее честными глазами. Вот с этим она смириться никак не могла. Семейная жизнь, построенная на обмане, была не для нее. Именно так она и заявила Андрею — перед тем как расстаться с ним навсегда.

Когда, убитая, Катя повесила трубку и наконец смогла дать волю слезам, на глаза ей попалась кукла. Первым ее порывом было выбросить куклу в окно, но она, торопливо одевшись, побежала к помойке. Однако не успела она совершить задуманное, ее окликнул женский голос:

— Неужели вы собираетесь выбросить такую прекрасную вещь?

Сквозь слезы она не рассмотрела ту, кто к ней обращался. Кажется, дама была средних лет, элегантно одетая… Что она тут делает, да еще в такой поздний час? Впрочем, какое ей до нее дело.

— Угу, собираюсь… — угрюмо буркнула она.

— Но как же так? — недоумевала дама. — Такая красивая кукла… Произведение искусства. Не сами ли вы ее отреставрировали?

— Да, сама, — бесцветным голосом ответила Катя.

— И что же, вам не жаль расставаться с ней?

— Нисколько. У меня с этой вещью связаны неприятные воспоминания.

— А мне очень нравится эта кукла, — продолжила собеседница. — Давайте я куплю ее у вас? Сколько вы за нее хотите?

— Да ничего я не хочу! Мне она теперь не нужна. Заберите ее так, с глаз моих долой! — и, сунув женщине куклу, Катя торопливо развернулась и побежала домой.

С этого дня в ее душе образовалась черная, страшная пустота. Не хотелось никого видеть, не хотелось выходить из дома, вообще не хотелось жить. Пару раз Катя даже всерьез задумалась, не выпрыгнуть ли из окна какого-нибудь высотного здания (сама она жила на втором этаже), но сумела справиться с чувствами. И все же те мысли не прошли даром. С той поры и до сегодняшнего дня ее стал упорно преследовать тягостный кошмарный сон, в котором она подходила к окну, открывала его, вставала на подоконник, раскидывала руки, точно для полета — и камнем падала вниз. Но сны снами, а жизнь тем не менее продолжалась. Время постепенно залечивало рану, сердечная боль стала утихать…

А потом она вышла замуж.

Так получилось, что после той «вечеринки выпускников» в ее жизни снова появился не только Андрей, но и Костя Панов. Тот тоже иногда стал ей позванивать, чисто по-приятельски — как дела, мол, что нового, чем занимаешься? Иногда они все вместе ходили куда-нибудь — в кино, на прогулки, на концерты, в парк — изредка втроем, но обычно вчетвером, с какой-нибудь очередной Костиной пассией, которые у него менялись чаще, чем листки отрывного календаря. Катя тогда на Константина почти и внимания не обращала. До поры до времени ей казалось, что и она для Кости никакого интереса не представляет. Ну, поглядывает он иногда на нее чуть выразительнее, чем следует, но что в этом особенного, парни всегда так на девушек смотрят, особенно такие бабники, как Костя Панов…

Когда Катя рассталась с Андреем, Костя тоже на некоторое время исчез. Катю это не расстроило (не так уж она тогда дорожила общением с ним) и даже не удивило. Обычная житейская ситуация, Костя ведь прежде всего друг Андрея…

Но спустя несколько месяцев он вдруг позвонил ей и попросил разрешения заехать вечером «по очень важному делу». Катя тогда сильно изумилась — что у него могут быть за дела к ней? Неужели Андрей, пожив немного со своей Надюхой, понял, какую ошибку совершил, и теперь думает вновь наладить отношения и попросил друга прощупать почву? А что, такое вполне вероятно…

И Катя охотно разрешила Косте приехать. Встретила, усадила, предложила, как положено, чаю. Костя от чая не отказался, выпил три чашки, долго болтал ни о чем, а потом, когда она, не выдержав, напрямик спросила, что за такое важное дело привело его к ней — что же она услышала!

— Видишь ли, Катя… — с легким смущением начал он. — Я давно хотел признаться тебе в этом, но все не решался. Наверно, и не решился бы. Все-таки Дрон мой друг, а ты была его девушкой, даже невестой… Но теперь-то уже можно сказать… что ты мне очень нравишься. И очень давно. У меня к тебе чувства еще с художественной школы…

И дальше о том, какая она красавица, он постоянно думает о ней…

Катя не отнеслась к его словам всерьез. Ну о каких чувствах может идти речь — у Кости-то Панова! Это просто смешно. Катя была уверена, что, получив ее отказ, он завтра же утешится с какой-то другой девчонкой. Но Костя оказался на удивление настойчив. Стал часто, чуть не каждый день, звонить, приглашал в кино и кафе, встречал ее у института, провожал, если ей нужно было куда-то ехать вечером, дарил цветы… Словом, красиво ухаживал и всегда был к ее услугам, если Кате требовалась какая-то помощь. А потом вдруг сделал предложение — со всей торжественностью, с чтением стихов, стоянием на одном колене, букетом и колечком с крошечным, но настоящим бриллиантиком. И тогда Катя подумала — а почему бы и нет? Чего, собственно, ждать-то? Вряд ли она еще когда-нибудь сможет полюбить. А Костя ей не противен, с ним интересно, ей нравится его семья, он, похоже, действительно влюблен… Подруги и знакомые наперебой твердят, что так нередко и случается в жизни — по молодости парень нагуляется вдоволь, а потом, встретив свою единственную и неповторимую, становится хорошим и верным мужем. Кто знает, вдруг так и будет?

Словом, Катя согласилась. И первое время была счастлива… Или думала, что счастлива. Во всяком случае, об Андрее она сумела почти забыть.

Вот только называть себя Царевной-Лебедью запретила всем старым друзьям строго-настрого.

Воспоминание седьмое

Андрей. Детство

Андрей сам удивлялся тому, как резко и значительно изменилась его жизнь с того мгновения, как он закрыл дверь за почтальоншей, которая принесла бандероль с деньгами. Куда девалась его уже ставшая привычной скука, эти долгие никчемные дни, бесконечные вечера, когда он, не зная, чем себя занять, торчал в баре и, унижаясь, упрашивал бармена накатить ему еще одну порцию виски «в долг»? Тогда он, признаться, почти и не верил, что когда-нибудь сумеет отдать этот долг, что опять наступит счастливое время…

Конечно, чтобы опять быть на коне, то есть до прежнего успеха, ему было далеко. Но об этом он сейчас и не думал, ему было некогда. Он закрутился, у него вдруг обнаружилось множество дел, которые накопились за время проклятого безденежья — а теперь, благодаря свалившимся на него с неба пятидесяти тысячам евро, неожиданно появилась возможность ими заняться. В первую очередь он отдал долги, которых, к счастью, оказалось не так уж и много: занимать деньги Андрей не любил. Да и не у кого было… Но стоило появиться деньгам, как все удивительным образом переменилось. Следом за Костей в его жизнь стали возвращаться друзья и знакомые. Кто-то звонил сам, кто-то встречался в ресторанах и барах, куда Андрей теперь мог позволить себе ходить, поскольку у него теперь появился и автомобиль, и новая одежда, и, самое главное, возможность расплатиться по счету. Его мобильный телефон снова начал звонить, жизнь опять наполнилась какими-то встречами и делами, нужно было и туда съездить, и сюда заглянуть, и с тем поболтать, и с этим… Что вы хотите — жизнь делового человека!

Хотя, признаться, в глубине души Андрей очень быстро начал отдавать себе отчет в том, насколько мало его нынешнее времяпрепровождение напоминает прежнюю жизнь. Тогда он реально был занят делом. Теперь же, как многие другие, — имитировал бурную деятельность, притворялся, что ведет активное существование, наполненное заботами и событиями. Но пока он старался не думать об этом. Тем более что, встречаясь со старыми знакомыми, чуть ли не с удивлением узнал, что, оказывается, пострадал от кризиса далеко не он один. Раньше, утопая в своих неприятностях и буквально упиваясь ими, от безысходности находя в своих страданиях смысл существования, он вообще не обращал внимания на других людей, не интересовался тем, что происходит с ними. А теперь с каким-то даже удовлетворением понял, что не одному ему пришлось нелегко, у остальных также есть проблемы, у многих и похуже, чем у него, а у некоторых даже куда хуже… Через некоторое время стало казаться, что люди встречаются друг с другом только затем, чтобы рассказать, как богаты и счастливы они были или вот-вот могли бы стать — но грянул кризис и все испортил. Однако слушать такие откровения Андрею совсем не хотелось, а помогать жалобщикам — тем более. И после того как прошла первая волна эйфории общения, он начал понемногу сторониться многих прежних знакомых. Многие из них, увидев, что Андрей при деньгах, и решив, что его дела наладились, полетели на него как мухи. Особенно это касалось женщин. Ему и раньше часто встречались любительницы хорошо устроиться за счет мужчины, но последнее время, как казалось Андрею, их число увеличилось в геометрической прогрессии. И он старался держаться от них подальше, продолжая общаться преимущественно с Дашей.

В первые дни перемен, увидев, как он расплачивается в супермаркете и выходит оттуда с пакетами, она радостно поинтересовалась:

— Послушай, Андрюша, а откуда у тебя вдруг взялось столько денег? Что случилось?

В ее голосе сквозила даже некоторая тревога. И в самом деле — нет ли чего… нехорошего в этом внезапном богатстве?

И он, упрекая себя за то, что в закружившем его вихре событий так и не придумал, как объяснить все Дашке, ляпнул первое, что пришло в голову:

— Мне, Дашуля, старый долг отдали. Я о нем совсем забыл, а вот люди не забыли. Здорово, правда? Теперь мы с тобой заживем, как короли!

— Правда, очень здорово! Видишь, какие еще есть благородные совестливые люди, а ты все ворчишь… — с чувством ответила Дашка. — Теперь на тебя хотя бы смотреть можно без слез. А то у меня сердце все изболелось, на тебя-то глядючи…

Но прошло несколько дней, и она снова завела разговор. Андрею он совсем не понравился. Они сидели в ресторане, уютном и полупустом, только что вкусно и сытно поужинали и теперь наслаждались покоем и хорошим вином. Андрей чувствовал себя почти счастливым, когда сидевшая напротив Дашка вдруг ласково дотронулась до его руки и тихо спросила:

— Андрюша, а что ты думаешь делать дальше?

— Как что? — он сделал вид, что не понял. — К тебе поеду. Сейчас мы с тобой сядем в машину, и Васильич нас отвезет.

— Я не о том, — она покачала головой, тряхнув выбившимися из прически золотистыми завитками, вид которых всегда вызывал у Андрея прилив нежности. — Я имею в виду — вообще. Какие у тебя планы на ближайшее будущее? Начнешь новый бизнес? Или устроишься куда-нибудь на работу?

— Дашка, ну ты смеешься, что ли? — недовольно поморщился он. — Какой бизнес в наше время? И на какие такие шиши? Мне ж не миллиард баксов вернули. Уверяю тебя, гораздо меньше…

— Так я об этом и спрашиваю. Может быть, тебе все-таки попробовать устроиться на работу? Я вчера говорила с мамой, у нее есть одна пациентка… Мама ее пользовала, еще когда та маленькая была, а теперь она выросла, очень удачно вышла замуж и приглашает маму уже к своему сыночку… Так вот, муж этой пациентки — владелец крупной компании. Они продуктами торгуют, поставляют в супермаркеты овощи и фрукты. И дела у них идут неплохо. Вот я и попросила маму поговорить с ними о тебе, ты ж специалист в этом бизнесе! И он сказал, что помнит тебя и готов с тобой встретиться, даже готов предложить тебе хорошую должность.

— Даша, ну сколько раз я тебе говорил, чтоб ты не пыталась заниматься моими делами, когда я тебя об этом не прошу! — с досадой отчитал ее Андрей. Его всегда сильно раздражала эта вечная Дашкина манера попытаться решить за него его проблемы. И сейчас он с большим трудом сумел подавить в себе возмущение и не поссориться с ней. Он искренне убеждал себя в том, что его бесит ее назойливость — ну что это такое, в самом деле, мужчина он или нет! Он сумеет устроить свои дела сам, без всякой Даши, для которой владение сетью ресторанов и поставка картошки в магазин — один и тот же бизнес.

Однако в глубине души он прекрасно понимал, что злится на Дашку не оттого, что она лезет в его дела (в конце концов, она делает это от души, она любит его и искренне хочет помочь), сколько оттого, что она снова наступила ему на больную мозоль. Он и сам уже начал задумываться о том, как быть дальше. Пятьдесят тысяч евро — большие деньги только для Даши с ее зарплатой менеджера турфирмы во время кризиса. Для него же, привыкшего жить на широкую ногу, это копейки. Присланная в бандероли тонкая пачка лиловых купюр таяла с ужасающей быстротой, неумолимо съеживалась, как шагреневая кожа. С момента визита почтальонши прошло всего нескольких недель, только-только начался март — а деньги уже стали заканчиваться. В одно совершенно не прекрасное, еще по-зимнему серое и хмурое утро Андрей, заглянув в конверт, обнаружил, что в нем осталась одна-единственная сиротливая банкнота. Последняя.

И новых поступлений ждать неоткуда. Печальное обстоятельство. Как ни гнал он от себя мысль, что будет дальше, как ни сопротивлялся его разум размышлению над этим вопросом, но пора всерьез задуматься над ним все же настала. Надо было что-то решать.

Конечно, он давно хотел вернуться к прежнему образу жизни, не имитации занятости, а по-настоящему реальному делу. И подумывал начать новый бизнес. У него не только бродили мысли на эту тему, но и намечались вполне реальные планы, кое-какие завязки. Но все упиралось в одно — в деньги. Никаким кредитом подобную проблему было не решить.

Так что ему виделось лишь два возможных пути. О первом прожужжала все уши Дашка — попытаться устроиться на работу в какую-нибудь солидную фирму, мол, с его-то опытом… Но поступать так очень и очень не хотелось. Давно прошло то время, когда Андрей Шелаев бегал у кого-то в подчинении. За много лет он так привык работать на себя, быть хозяином положения, что просто не представлял, как сможет быть не владельцем, а наемным служащим. Пусть даже служащим высокого уровня, пусть даже за хорошие деньги… Но все равно: не сам себе господин. Нет, соглашаться на такой вариант ему категорически не хотелось. Тем более что хороших должностей и больших денег никто ему и не предлагал.

Оставался второй путь. В самые неожиданные моменты, сидя в баре с друзьями, примеряя в бутике свитер из новой коллекции или лежа в постели с Дашкой, он вдруг вспоминал о Старьевщице. Чем меньше становилось денег, тем чаще он ее вспоминал. С тех пор как ему принесли бандероль, он больше не видел даму, хотя как-то однажды заходил в бар на Соколе. Но не чтобы встретиться с ней, а чтобы (признаться, немного любуясь собой) небрежно положить на барную стойку пять тысяч евро… Будьте добры, получите, я свои долги всегда отдаю…

Старьевщицы он тогда не увидел, но сожаления не испытал: куда-то спешил. А теперь он всерьез желал этой встречи. Почему бы и нет, в конце-то концов? Подспудно его мучила мысль, что он «подсел», как наркоман на зелье, на эту продажу воспоминаний. Вместо того чтобы разумно расходовать полученные суммы, искать работу, он бездумно и легкомысленно тратит их. А все потому, что надеется, мол, Старьевщица поможет и на этот раз. Он убеждал себя — что в последний, и все — завяжет. Он же деловой человек, успешный бизнесмен, ему ли не знать, что на халяву рассчитывают лишь последние лохи. Да, еще раз — и все. Просто ему нужны, до зарезу необходимы деньги — а она готова ему их давать. И за что? За какие-то пустяки. Ну что, убудет его, если он продаст ей еще несколько воспоминаний? И в его жизни ничего не изменится, он успел убедиться в этом. Ну почти не изменится… Подумаешь, не помнит он о чем-то, что было в его жизни — и что? Прекрасно обходится и без этого… Надо только хорошенько подумать, что бы такое ей предложить. Она говорила, что предпочитает воспоминания хорошие и давние, долго сохранявшиеся в памяти, вылежавшиеся и созревшие с годами, как хорошее вино…

Что ж, наверняка найдутся у него и такие. Что-то хорошее, приятное, допустим, из детства. Надо как следует порыться в памяти.

Он пошел в ванную, до отказа отвернул оба крана, щедро плеснул хвойной пены из пластиковой бутылки и, пока набиралась вода, встал перед зеркалом и спросил свое отражение: «Ну? Чем торговать будем?..» Отражение не отвечало. Бегло оглядев себя и отметив, что выглядит вполне сносно для своего возраста и образа жизни, он усмехнулся:

— Молчишь? Ну что поделаешь… Ни на кого нельзя положиться, все в этой жизни приходится делать самому.

Он погрузил тело в приятно горячую ароматную ванну, устроился поудобнее, закинул руки за голову и принялся вспоминать…

Как-то раз Катя то ли прочитала новомодную психологическую статью, то ли услышала от кого-то, что чем к более раннему периоду жизни человека относится его самое первое воспоминание, чем раньше человек начинает осознавать и помнить себя, тем он одареннее и незауряднее. Лев Толстой, например, помнил, как его купали совсем крошечным, грудным младенцем. Теория произвела на Катю сильное впечатление, и она долгое время донимала знакомых расспросами, чтобы убедиться в справедливости этой гипотезы или опровергнуть ее.

Он тогда подшучивал над ней, сам, однако, понимая, что ведет себя так с досады. Его собственное первое воспоминание было поздним, относилось годам к четырем, если не к пяти, что по Катиным меркам было ну просто ни в какие ворота, у нее нашлись знакомые, которые клялись, что помнят себя еще до того, как им исполнился год. Не хуже классика… Вот Андрей и смеялся над ними, над Катей и над всей этой глупой теорией, поскольку уж очень не хотелось ему признавать себя личностью заурядной… Тем более что первое его воспоминание было довольно-таки неприятным — о падении с крыши. Гаражной крыши. Вернее, не с самого гаража, а при неудачной попытке залезть на него. Был у них во дворе такой огромный гараж, большой, как дом, но почему-то всего на две машины. Кому он принадлежал и за что этим двум счастливчикам досталась сия привилегия, Андрей, понятное дело, не помнил. Зато запомнил помойку за гаражом, отгороженную от двора тонкой кирпичной стенкой. От времени и непогоды стенка частично разрушилась, превратившись в некое подобие лестницы, и ребята забирались по ней на гаражную крышу — высокую, выше первого этажа. Наблюдая, как делают это мальчишки постарше, Андрюшка тоже захотел последовать их примеру — и, разумеется, со всей дури навернулся на полдороге. Вот и осталась картинка в памяти: гордый собственной смелостью, он карабкается, хватаясь руками за шершавые кирпичи, — и вдруг видит, как к нему отчего-то стремительно приближается серое полотно асфальта, изрытого трещинами… Испугаться он тогда не успел, скорее очень удивился, отчего вдруг так произошло. Потом выяснилось, он разбил и руки, и колени, было очень больно. Но боль в памяти не сохранилась. Только это глубокое изумление.

Нет, такое воспоминание вряд ли заинтересует Старьевщицу, хотя оно очень давнее и наверняка по-настоящему «созрело». Нужно поискать что-то еще, более существенное. И обязательно хорошее, светлое, радостное. А не то, как он в детстве панически боялся зубного врача, как переживал из-за ухода отца и как его однажды отлупили за школой мальчишки из параллельного класса… Да что ж это такое? Как назло, всякая дрянь в голову лезет!

Подлив в ванну теплой воды, Андрей усилием воли заставил себя сосредоточиться, и вскоре его настойчивые труды увенчались успехом. Он вспомнил массу милых и вполне привлекательных вещей. Как в необычайно солнечный и теплый летний день они ходили с мамой и папой в зоопарк, где ели эскимо и видели огромных слонов и смешных обезьян. Как ездили с детским садом на дачу, где жили в домике с башенками, издали похожем на сказочный замок. Правда, этим сходство с замком и заканчивалось: домик был фанерный и ветхий, в дождь на веранде текло с потолка, воспитательницы подставляли под капли тазы, и дети всей душой верили, что чем скорее их подставить, тем быстрее кончится дождь. Под крыльцом домика обитало семейство ежей с выводком ежат, за лето ежики подрастали, и всем очень хотелось знать, сколько их, но подсчитать не получалось, у каждого из ребят была своя версия на этот счет, которую он упорно отстаивал в жарких дискуссиях. А в глубине сада росло старое толстое дерево с огромным дуплом — дупло служило поводом для множества интереснейших игр и фантазий…

Одна за другой вставали картинки из детства. Первая самостоятельно прочитанная книга, он до сих пор помнил, что это было отдельно изданное, в бумажной обложке и с красивыми иллюстрациями стихотворение Маршака «Рассказ о неизвестном герое» — «Ищут пожарные, ищет милиция, ищут фотографы в нашей столице…». Карманный фонарик, который маленький Андрюшка выпросил у соседа-алкаша дяди Коли — настоящий армейский фонарик, прямоугольный, с двумя съемными цветофильтрами в специальных кармашках. Фильтры потерялись первыми, за ними бесследно исчез и фонарик — теперь уже не узнать, куда он девался…

Вспомнились походы в кино — в близлежащий Дом культуры — на сэкономленные от завтраков деньги. Есть в школе тоже хотелось, особенно ближе к последним урокам, но эту проблему всегда можно было решить, стащив в школьной столовой с большого подноса несколько кусков ароматного черного хлеба… А в клубе шли разные фильмы, и не так уж важно было, что именно ты смотрел, важно, что ходил в кино. Но самое главное — в вестибюле клуба стояли игральные автоматы, и, купив билет на сеанс, можно было немного порезаться в «Зимнюю охоту», в «Авторалли» или в «Морской бой» — если ты, конечно, был счастливым обладателем баснословной суммы, равной пятнадцати копейкам.

Вспомнил Андрей и «елку», на которую его водила мама. Там играли в «Бояре, а мы к вам пришли!..» и показывали спектакль-сказку, где была очень страшная Баба-яга и не менее страшный Кощей Бессмертный. Андрюшка, хотя и был уже совсем большой — целых шесть лет, все равно их немного побаивался. А после спектакля всем раздали подарки — конфеты в красной пластмассовой коробке в форме елки. Он потом долго еще хранил в ней свои мальчишеские сокровища — пуговицу со звездой от солдатской гимнастерки, гильзу от настоящей винтовки, собственноручно выточенный из дубовой щепки кораблик с парусом, очень уж хорошо он у него тогда получился, фантик от импортной жвачки… Почему импортной? Да потому что отечественной тогда не было. Или, кажется, выпускали в Прибалтике, но в Москве ее почти не видели, а ребята все равно говорили «импортная» и просто-таки мечтали о ней… Собственно, не так уж страдали они без этой жвачки! Столько было тогда других вожделенных вещей: газировка с сиропом — бросаешь в автомат монетку, и вот тебе полный стакан пощипывающей горло воды с газом; фруктовое мороженое за семь копеек; лимонные и апельсиновые дольки в синей банке цилиндриком с серебряной жестяной крышкой и нарисованными по бокам персонажами из «Чиполлино». А какие были конфеты! «Коровка», «Раковые шейки», «Морские камушки», «Ласточка», ирис «Кис-Кис»… Сейчас у «Коровки» вкус совсем не тот, что был прежде, хуже, «Раковых шеек» Андрей давно не видел, а «камушков» нет и в помине. А какие были леденцы! И на палочке, и развесные — неровно отрезанные бруски в ярких липких обертках. Красные «Барбариски», зеленые «Мятные», желтые «Взлетные»… «Взлетные» он любил особенно: кто-то из взрослых, наверное, бабушка, сказала ему, что их дают в самолетах, чтобы у пассажиров не закладывало уши во время взлета и посадки и не тошнило. И с тех пор, засовывая за щеку прозрачную золотистую конфетку, он каждый раз чувствовал, что приобщается к таинству высоты. На самолетах в детстве он не летал, но просто мечтал об этом, что называется, бредил небом. Космосом, конечно, тоже, тогда это было модно и еще в новинку — но самолетами все-таки больше. Это увлечение продолжалось несколько лет, а началось оно с тех пор, как Галочка, их первая учительница, пригласила однажды военного летчика, и он весь урок рассказывал о самолетах, о том, как это — быть летчиком.

Она вообще была большая молодчина, эта их Галочка, как ласково называли за глаза ученики свою первую учительницу Галину Михайловну. Благодаря ей у Андрея, в отличие от большинства его сверстников, не было неприязни ни к школе, ни к учебе. Если и появилось что-то подобное, то в старших классах. А первые три года он просто обожал школу, каждое утро летел туда как на крыльях. И на всю жизнь полюбил узнавать что-то новое. Первое сентября становилось для него настоящим праздником, и до сих пор вид падающих желтых листьев, особенно почему-то кленовых, вызывал у него приятные ассоциации и светлые воспоминания о первых школьных годах.

Спасибо за все Галочке, этой чудесной женщине… Тогда, впрочем, и не женщине даже, а совсем еще молодой девушке, ведь когда они познакомились, ей было немногим больше двадцати лет. Класс Андрея и Кости стал первым в учительской биографии Галины Михайловны. Наверное, потому, что она сама была еще очень юной. Галочка так хорошо чувствовала детей: как их заинтересовать, как лучше все объяснить им и когда дать отдохнуть и поиграть. Сказать больше — от нее, от Галочки, он набирался тепла и почти материнской любви, которой так не хватало ему дома.

В ту ужасную субботу, когда отец навсегда ушел из семьи, четверокласснику Андрею крепко не повезло — он принес домой дневник с двойкой и замечанием за плохое поведение. Конечно, это была не первая двойка в его жизни. Ну не давался ему русский язык, хоть ты убейся, не мог он запомнить все эти правила и понять логики, почему одно слово надо писать так, а второе, по всем признакам точно такое же, — совершенно иначе, потому что это, видите ли, «исключение». Обычно за отметки его не ругали, но в тот день мать вдруг не только наорала на него, но и больно выпорола его ремнем. Расстроенный и обиженный, он убежал из дому, бродил, сам не зная где, и, когда уже начало темнеть, встретил в сквере неподалеку от школы Галину Михайловну.

— Ой, Андрюша, привет! Что это ты так поздно? Как дела? Что с тобой?..

Из всех его взрослых знакомых Галочка была единственным человеком, который не только задавал ему этот вопрос, но и слушал, что он ответит. И он не выдержал: заплакал и рассказал ей о своих бедах. И Галочка повела его к себе домой, напоила чаем с клубничным вареньем, все время рассказывала что-то интересное и показывала красивые книги. А потом отвела его домой и долго о чем-то разговаривала за закрытой дверью с мамой, которая после ее ухода пришла, опустив глаза, к нему, попросила у него прощения (Андрей на всю жизнь запомнил это) и, с трудом сдерживая слезы, судорожно всхлипывая, рассказала об уходе отца.

С этого времени началась настоящая дружба ученика и учительницы. На переменках Андрей часто забегал к ней, даже стал вожатым, чтобы ходить к ее малышам — следующему классу, который вела Галина Михайловна. Андрей делился с Галочкой всеми своими проблемами, радостями и печалями. Что бы ни случилось, он всегда шел к ней. Он уже многое знал о ней, знал, что она родилась и выросла на Урале, что приехала в Москву к мужу, но так и не сумела по-настоящему привыкнуть к столице, казавшейся ей слишком большой, неприветливой и жестокой к людям.

Конечно, не один Андрей Шелаев любил Галочку, к ней тепло относился весь их класс. На последнем звонке, куда Андрюшка заглянул по старой памяти, хотя уже и не учился в школе, девчонки чуть не затопили школу слезами, так грустно им было расставаться с первой учительницей. Действительно, все, как в песне «Учительница первая моя…».

А спустя несколько лет после их выпуска Галочка все-таки разошлась с мужем и вернулась к себе на Урал. Но в Москву с тех пор приезжала почти каждый год — в летние каникулы. И это становилось вполне законным поводом для ее бывших выпускников в очередной раз собраться на встречу одноклассников, сначала у кого-нибудь дома, потом в каком-то из ресторанов. В первый раз пришел почти весь класс, затем с каждым годом народу становилось все меньше. Но Андрей Шелаев оставался верным рыцарем Галочки. Зная, как тяжело ей живется на зарплату провинциальной учительницы, он старался ей помогать — встречал на вокзале, возил по городу на своем автомобиле, заказывал ресторан для встречи одноклассников и дважды щедро спонсировал ремонт и покупку мебели для ее класса. А когда Галина Михайловна, смущаясь, говорила, что ей неудобно принимать от него такие подарки, напоминал: не она ли учила их всегда помогать друг другу? Если он может это себе позволить, почему бы не сделать доброе дело? Будь она на его месте, она поступила бы точно так же — разве не так?..

Со всем этим ворохом воспоминаний, едва наступил вечер, Андрей отправился в знакомый бар. Теперь он снова сделался здесь желанным гостем. Бармены Руслан и Дима встречали его только что не с распростертыми объятиями. Андрей заказал любимый виски, мысленно прикинув, сколько порций он может позволить себе на оставшуюся в кармане сумму, уселся за привычный столик и принялся неторопливо смаковать маленькими глотками напиток.

И очень скоро его ожидание было вознаграждено. Не прошло и четверти часа, как в зал вошла та, ради которой он был здесь. Окинув взглядом ее фигуру, Андрей машинально отметил, что на Старьевщице все то же черное платье, какое было на ней в их первый вечер. И он ощутил невольную радость при виде этой таинственной женщины. Ведь до того, как она вошла в зал, он в глубине души все еще сомневался в ее реальности. Но Старьевщица подошла к нему, опустилась на стул напротив.

— Что тебе заказать? — поинтересовался Андрей.

— Смотря какой суммой ты располагаешь, — усмехнулась она. И, заметив его недовольную гримасу, примирительно добавила: — Ладно, ладно. Я-то отлично знаю, сколько у тебя денег осталось.

— Откуда? — зачем-то глупо спросил он.

— Твои мысли мне пока не менее интересны, чем воспоминания, — туманно ответила она и замолкла.

Вполне резонно было бы сейчас и задать ей один из вопросов, что мучили Андрея с момента их необычной встречи.

Но он не решался. Она молчала, он тоже молчал. Почему он так странно себя чувствует? Отчего ему с ней так не по себе, вон даже ладони потеют и внутри, где-то внизу живота, холодок — щекочущий, неприятный?.. Ну не боится же он ее, в самом деле! Впрочем, подобные невероятные, да что там невероятные — сверхъестественные! — возможности не могут не внушить опасения и даже страха…

Пауза затянулась. Андрей начал искать возможность прервать ее. Но, к сожалению, не придумал ничего умнее, кроме как заметить:

— Что-то холодно сегодня было весь день. Хоть и март, но на весну совсем не похоже.

Старьевщица опять небрежно усмехнулась в ответ:

— Так ты позвал меня, чтобы поговорить о погоде?

— Как это? Я не звал тебя! — изумился он. — Как я мог позвать тебя?

— Очень просто, — спокойно ответила Старьевщица. — Я и без всяких телефонов прекрасно слышу твой зов. В прошлый раз, когда ты был здесь, ты не звал меня — и я не пришла. А теперь снова захотел меня видеть, поскольку у тебя кончились деньги, и ты даже приготовил для меня новую партию товара. Ну что ж, я тебя внимательно слушаю, излагай, что там у тебя…

И Андрей, чуть запинаясь, прошерстил ей весь перечень воспоминаний, припасенных им для нее, пока он плескался давеча в ванне. Однако на протяжении «оглашения списка» с лица собеседницы не сходило скептическое выражение.

— Смешной ты, Андрей, — покачала она головой, когда отзвучал его монолог. — Впрочем, все вы такие… Тебе кажется, что эти твои воспоминания просто замечательны, уникальны, что именно они и составляют твою индивидуальность, именно из них ты и состоишь… Но знаешь ли ты, что подобные картинки есть в памяти почти всех твоих сверстников, и мужчин, и женщин? Да-да, точно такие же… Да и не только сверстников. Людей любого возраста. Все эти милые детские печали и радости… Разве что названия конфет разные, но суть от того не меняется… Нет, дорогой мой, весь этот ширпотреб меня абсолютно не интересует…

Андрей отвел взгляд. Как сильно уязвили его эти слова! Она попала в самую точку, в самое больное место. Ведь каждый человек считает свой собственный внутренний мир чем-то особенным, неповторимым, уникальным. А на поверку оказывается — он такой же, как и у всех, а сам он микроб, частичка безликой серой массы, состоящей из таких же микробов?

Собеседница мало интересовалась его переживаниями. Кажется, она и не заметила его реакции. Или заметила, но не заострила на ней внимания.

— …А вот воспоминание о первой учительнице, этой вашей Галочке, я бы у тебя, пожалуй, купила… В нем что-то есть… — задумчиво протянула она. — А в придачу, так уж и быть, заберу и все остальное. Сто тысяч долларов тебя устроят?

Андрей отрицательно покачал головой:

— Нет, продавать воспоминание о первой учительнице я не хочу, — возразил он.

— Как знаешь, — пожала плечами Старьевщица, — твое дело. Сколько у тебя там еще денег? Ты действительно думаешь, что хозяин этого бара по второму разу откроет тебе кредит в надежде на будущее? Что-то я сильно в том сомневаюсь…

— Давай договоримся хотя бы на сто тысяч евро, — хрипло предложил Андрей.

— Нет, — отрезала Старьевщица. — На сто тысяч евро это не тянет. Сто тысяч долларов — и ни копейкой больше. И только для тебя.

— Дай мне подумать, — попросил он. Ему хотелось знать, почему она проявляет к нему такое великодушие. Но он опять не решился задать вопрос.

Она пожала плечами:

— Думай. Я никуда не тороплюсь, могу посидеть здесь с тобой до закрытия бара.

И прежде чем она закончила фразу, он уже знал, что обязательно согласится.

Так оно и произошло.

Воспоминание восьмое

Андрей. Секс

Утром, заварив хорошего английского чаю и наделав полную тарелку бутербродов с остатками сырокопченой колбасы и любимого сыра с голубой плесенью, Андрей, как обычно за завтраком, включил новенький лэптоп и вышел в интернет, чтобы узнать, что делается в мире, и заодно проверить электронную почту. Среди всевозможного спама, который, несмотря на кризис, продолжал лавиной течь на его адрес, обнаружилось и одно действительно важное письмо — отчет из банка. С помощью этого банка Андрей Шелаев когда-то вел большинство своих финансовых операций. Когда-то… Когда у него были и финансы, и бизнес. Теперь на счету пылилась какая-то мелочовка, рублей восемьдесят.

Но сегодня утром банк вдруг прислал сообщение: на его счет с таким-то номером такого-то числа поступило ни много ни мало — три миллиона рублей. Откуда они взялись, в письме, разумеется, не говорилось. Но Андрей и сам все прекрасно знал. Теперь он ни на минуту не усомнился в том, что деньги прислала Старьевщица, которая купила у него вчера… Что же она купила? Что за воспоминания? Он потер лоб… Нет, он решительно не мог вспомнить что. Да он и не очень старался, теперь это не имело значения.

В первый момент Андрей очень обрадовался. С этой минуты опять можно было не задумываться о мелких, но неприятных бытовых надобностях, о которых он начал натужно размышлять, обнаружив, что от всей денежной бандероли осталась последняя купюра — на какие деньги питаться, как оплачивать бензин и другие необходимые вещи… Как только на его банковский счет поступили деньги, все эти докучные будничные вопросы снялись сами собой.

Письмо пришло в понедельник, и до самых выходных Андрей искренне считал, что вполне доволен жизнью. Но уже в субботу утром понял, что ошибается. Накануне, поддавшись настроению всеобщего веселья и разгула, какое регулярно охватывает трудящийся народ раз в неделю — вечером в пятницу, именуемую по этому поводу пятницей-тяпницей и пятницей-развратницей, — он неплохо оторвался в каком-то кабаке.

Отрывался он, естественно, без Дашки и в итоге зачем-то привез к себе домой крашенную в красно-рыжий цвет коротко стриженную девицу с огромным бюстом и ногами, длина которых могла бы составить конкуренцию Великой китайской стене.

Увидев его квартиру, девица надула силиконовые губешки и заявила, что думала, будто он живет гораздо «шика-а-а-арнее…», и поначалу порывалась уйти, но так как Андрей наотрез отказался в этом случае оплачивать ей такси, томно закатила глаза с накладными ресницами и осталась. О чем он пожалел задолго до наступления утра. В сексе девица была вполне ничего себе, ловкая, опытная и весьма, весьма раскрепощенная. Однако он вышел из того возраста, когда мужчине только этого и надо. Ему не хватало еще чего-то. Душевного тепла, что ли… Хотя бы как с Дашкой. Так что проведенная с рыжей бестией ночь, несмотря на широкий спектр доставленных ею чувственных удовольствий, поселила в его душе горький осадок. О приятном томлении речи не шло.

Кое-как выпроводив с утра гостью, которая уже вполне смирилась с его квартирой и жаждала продолжения банкета, Андрей тотчас встал под душ — было такое чувство, будто он в чем-то измазался. И стоя под щекочущими струями воды, которые в этой квартире самопроизвольно меняли температуру и интенсивность, глядя на потрескавшуюся масляную краску на потолке и кое-где потрескавшуюся кафельную плитку, он подумал: а девица-то, пожалуй, права — жить в таких условиях и впрямь нельзя. Но на три миллиона (а теперь и на гораздо меньшую сумму, за неделю он здорово поиздержался) вопросов с жильем все равно не решить. И надежного будущего себе тоже не обеспечить. И избавиться от намеков и вопросов Дашки, которая становилась день ото дня все настойчивее, тоже не получится. Умом он понимал, что Даша искренне заботится о нем, тревожится за него, и в глубине души знал, что у нее есть для того все основания… И это-то его особенно раздражало.

Чтобы окончательно наладить свою жизнь, нужны были деньги, много и срочно. И способ добыть их у него был. Так что весь субботний день Андрей провел в раздумьях, что бы такого важного и дорогостоящего предложить Старьевщице, чтобы действительно ее заинтересовать. Он перебирал свои воспоминания, мысленно прикидывал, за какую цену он их уступит, как будет торговаться… Правда, торг этот он представлял себе весьма смутно — эта женщина подавляла его, все всегда выходило так, как хотела она.

С самыми противоречивыми чувствами явился он вечером в бар на Соколе. В запасе у него имелся довольно обширный набор тем, начиная от умения водить автомобиль и всех положительных эмоций, связанных с ездой и приобретением новых автомобилей современных и престижных марок и заканчивая (в самом крайнем случае) воспоминаниями о становлении, развитии и успехах его прежнего бизнеса — сети кафе быстрого питания. Что там ни говори, а эти воспоминания — из самых его любимых.

Старьевщица вошла в зал следом за ним, он даже не успел заказать себе традиционную порцию виски. И оттого, что появилась она так стремительно, у него возникло чувство, будто она специально крутилась где-то неподалеку, чуть ли не пряталась за углом в ожидании его прихода.

Едва поздоровавшись, он тут же начал излагать ей все, что надумал, но эта странная женщина даже не стала его слушать и, как он и предполагал, следуя привычной своей манере, уверенно и властно перебила его на полуслове:

— Нет, дорогой мой, это все не пойдет! Я тебя раскусила и поняла твой метод вести дела. Ты, как любой бизнесмен, норовишь подороже продать мне то, что не имеет для тебя самого особенной ценности. Бери, мол, Боже, что нам негоже. Меня такой расклад не устраивает. Я в своем деле, знаешь ли, тоже кое-что смыслю. Если ты хочешь действительно много денег — а ты хочешь именно этого, не возражай — я знаю, изволь предложить мне что-то такое, что по-настоящему дорого.

— Но откуда мне знать, что, по-твоему, дорого, а что дешево? — с досадой возразил он. — Если тебя не устраивают мои варианты, предлагай сама. А я скажу тебе, согласен я или нет.

— Я смотрю, у нас уже полноценный торг получается. По всем правилам рынка. — Старьевщица поднесла к губам звякнувший прозрачными кубиками стакан из толстого стекла — в этот раз она тоже заказала себе виски, только, в отличие от Андрея, со льдом. — Ну что ж… Как, скажем, насчет секса?

— Секса? В каком смысле? — он не понял.

— Да не дергайся ты! — усмехнулась женщина. — Я не предлагаю тебе заняться сексом со мной. Я предлагаю продать мне все твои воспоминания о сексе. Начиная с первых эротических снов и той толстозадой прыщавой девчонки, у которой уехали на дачу родители… Помнишь вступительные экзамены в техникум? И заканчивая твоей вчерашней рыжей шлюхой из кабака, которой не понравилась твоя квартира. Как тебе такая идея?

В глубине души Андрей сразу безоговорочно согласился на ее предложение. Да, эта сторона жизни оставила ему много приятных воспоминаний — но все они были на чисто телесном уровне, душу они не затрагивали. Продать воспоминания о случайных женщинах и интимной близости с ними он был готов без всякого сожаления. В том числе потому, что был уверен — при желании он быстро пополнит коллекцию. Чего-чего, а этого добра всегда навалом. Но заявлять о согласии он не спешил. Сделав вид, что думает, он помолчал. Потом спросил:

— И сколько же ты хочешь мне за это предложить?

— Ну… — Она в задумчивости покачала в руке стакан, растворяя в виски остатки льда. — Скажем, опять три миллиона.

— Рублей? — Андрей был возмущен до глубины души. — Ну, нет. На такую сумму за секс я не согласен!

В пылу спора ни он, ни она не обратили внимания, насколько двусмысленно прозвучала его последняя фраза.

— Не волнуйся, не рублей, — снова усмехнувшись, успокоила его Старьевщица. — Долларов.

— Согласен только на евро, — помотал головой Андрей, удивляясь своей наглости. Ведь все-таки в этих странных сделках, какие он заключал вечерами в любимом баре, условия диктовала она, не он. Андрей был уверен, собеседница не станет и разговаривать с ним дальше, мол, не хочешь — не надо, тебе деньги нужны, а не мне…

Но, к большому его удивлению, она вдруг согласно кивнула:

— Ладно, евро так евро. Значит, по рукам?

— Да, по рукам, — не веря до конца тому, что Старьевщица уступила, ответил он.

— Тогда пойдем! — Она поднялась с места.

— Куда? — Он снова ее не понял.

— Погуляем. Погода хорошая.

Ничего хорошего в погоде за окном не было — обычный московский мартовский вечер, холодный, ветреный, слякотный. И больше всего Андрея удивило то, что Старьевщица вышла на улицу, как была, в одном платье, не забрав из гардероба свое пальто, или что она там носила. Он тоже не успел одеться, но, как ни странно, не мерз. Андрей был уверен: сейчас они пойдут к машине, к ее автомобилю (а любопытно будет взглянуть, на чем ездит такая женщина!) или к его джипу, где его терпеливо и преданно дожидался Васильич. Но оказалось, у его спутницы и мысли нет садиться в авто. Она по-хозяйски подхватила Андрея под руку, и они пошли. Из тихого переулка они вскоре выбрались на шумный и оживленный Ленинградский проспект, а потом неправдоподобно быстро оказались вдруг на Новом Арбате. Андрей даже головой потряс, пытаясь отогнать наваждение. Неужели такое вообще может быть? Ну да, оказывается, может. Только что были на Соколе — и вот уже тут, идут мимо Дома книги, мимо японского ресторана, по направлению к кинотеатру «Октябрь»…

— Посмотри туда. — Она остановилась и наманикюренным пальцем показала куда-то на противоположную сторону проспекта. Андрей взглянул, ожидая, что увидит нечто любопытное, но увидел только рабочих в синих комбинезонах. Они демонтировали вывеску казино. Еще совсем недавно вся Москва, особенно центр, пестрела такими вот яркими, сияющими огнями, переливающимися всеми цветами радуги, вывесками казино, игорных клубов, залов игровых автоматов, заманивая азартных и наивных людей, простодушно верящих в то, что можно за один вечер, разом, сорвать джек-пот и жить потом всю жизнь припеваючи, не работая и не прилагая никаких усилий ни к чему, кроме траты денег. Но с недавних пор все изменилось, власти издали указ об ограничении игорного бизнеса — и все подобные заведения в положенный срок начали повально закрываться.

— Хочешь, зайдем в казино? — предложила Старьевщица.

— Так они же больше не работают, — с недоумением возразил Андрей.

— Не для нас, — хмыкнула спутница и потянула его к ближайшему подземному переходу.

Небрежно отстранив одетого в синий комбинезон гастарбайтера с шуруповертом в руках, Старьевщица толкнула стеклянную дверь и шагнула в помещение казино.

— Ну, что ты там застрял? Заходи, — сдвинув брови, оглянулась она с порога.

И он очнулся. Внутри, в большом холле, было пусто и абсолютно темно, мрак рассеивал только свет с улицы, проникавший в большие, успевшие помутнеть окна. Женщину это не смутило. Она решительно пошла дальше, в один из бывших игорных залов. И здесь обстановка мало отличалась от обстановки в холле, царила такая же мгла, бо́льшая часть мебели и оборудования оказалась демонтирована и вывезена, остальное пряталось по углам и представляло собой довольно жалкое зрелище.

— Зачем мы сюда пришли? — негромко спросил Андрей и услышал, как его голос звучным эхом отдается по всему помещению.

— Сейчас увидишь! — рассмеялась Старьевщица.

Она неспешно прошла по залу, то поведя рукой вправо, то кидая взгляд влево… И, точно повинуясь ее движениям, казино, как по волшебству, стало оживать. Такие сцены любят в кино — когда посреди полной темноты, пустоты и тишины вдруг загорается яркий свет, из тьмы начинают выступать детали интерьера, нарастает шум, слышатся голоса, музыка… Прямо на глазах Андрея за какие-то считаные секунды помещение наполнилось людьми. С изумлением озираясь по сторонам, он увидел, что за столами появились крупье, по залам прохаживаются мужчины в строгих костюмах и галстуках и женщины в вечерних туалетах, в барах продают напитки. А главное — повсюду идет игра…

— Ну, что — попытаешь удачу? — осведомилась Старьевщица, подходя и беря его под руку.

— Можно попробовать, — он неопределенно пожал плечами.

— Во что будешь играть?

— Да хоть в рулетку.

— Тогда поставь на… Скажем, на тринадцать. Хорошее число.

— Сколько поставить? — в данном случае он решил всецело подчиниться ей.

— Да по максимуму. Чего мелочиться…

Он поставил все свои наличные — и почти не удивился последовавшему выигрышу. Собирая фишки, которые придвинула ему длинноволосая девушка-крупье, Андрей вопросительно оглянулся на спутницу:

— А теперь?

— Ставь так же. И на то же. Раз уж начали, будем держать свою линию до конца.

И они держали ее еще раз, и другой, и третий… До тех пор, пока на пятый раз снова не выпало тринадцать. К тому времени все посетители казино бросили свои игры, покинули бары, прервали беседы и собрались толпой в зале, где прилип к своему месту Андрей. Выстроившись полукругом возле стола, затаив дыхание, все как зачарованные наблюдали. И когда выяснилось, что ему повезло и на пятый раз, что означало джек-пот, в казино поднялся неимоверный шум. Еще бы — не каждый день можно стать свидетелем такого невероятного совпадения. Конечно, чертовски завидно и досадно, что это произошло не с тобой — но, по крайней мере, утешает то, что ты видел все это своими глазами и теперь всю жизнь, до глубокой старости, будешь об этом рассказывать… Хотя, возможно, не все тебе поверят.

— И что будем делать дальше? — поинтересовался у спутницы ошалевший от счастья Андрей, когда в кассе ему вручили специальный кейс с выигрышем — тремя миллионами евро.

— Как что? Пойдем в бар и обмоем победу, — засмеялась Старьевщица.

Бар обнаружился тут же, совсем неподалеку от кассы — помпезный, с мебелью из дуба и мрамора, с обитыми лиловым бархатом стульями и искорками света от многочисленных люстр на хрустале, бутылках и безупречно-прозрачных бокалах.

— Что будете заказывать? — замер в почтительном поклоне прилизанный бармен в накрахмаленной белой рубашке и с шелковым галстуком-бабочкой.

— А? — Андрей встрепенулся и открыл глаза. Уснул он, что ли? Надо же, задремал — прямо в баре. Только сейчас он видел перед собой не вычурный бар казино, а давно знакомый до мельчайших подробностей интерьера уютный — на Соколе. А рядом со странной усмешкой на холеном лице сидела Старьевщица.

— Я спросил, будете ли вы еще что-то заказывать? — вежливо повторил бармен Дима. Теперь, когда Андрей снова платил за выпивку и оставлял щедрые чаевые, Дима был обходителен с ним, как польский пан на смотринах богатой невесты. Разумеется, в его искренность Андрей верил мало: чувствовалась в его поведении какая-то снисходительность.

— Еще два виски, пожалуйста, — распорядился Андрей и, едва бармен отошел от их столика, повернулся к соседке: — Так что, мне все это приснилось? Казино, выигрыш…

— Ну, скажем, не совсем все, — привычно усмехнулась она, кивая на стоящий у его ног кейс. — Там ровно три миллиона евро, можешь не пересчитывать.

— Скажи, но как? Как тебе это удается?.. — только и смог вымолвить Андрей. На что она засмеялась, но засмеялась как-то невесело, даже с некоторой горечью.

— Если б ты знал, у скольких игроков я купила это воспоминание…

И с этой минуты, точнее со следующего утра, в жизни Андрея начался новый этап. Наконец-то он мог позволить себе расстаться с ужасной квартирой и обзавестись жильем, более подходящим для человека его статуса, склонностей и образа жизни. Без сожаления покинув родительскую двушку, он снял, и не так дорого, приличные двухуровневые апартаменты на Спиридоновке, в нескольких минутах ходьбы от Патриарших прудов, и занялся тем, чем мечтал заняться всю жизнь, да все руки не доходили — возведением собственного дома.

— Сына я не вырастил, дерева не посадил, так хоть дом построю, — шутил он в разговорах с Дашкой. И та всячески поддерживала его, обсуждала с ним то, что его неожиданно так увлекло, терпеливо выслушивала его пространные и на самом деле совершенно не интересные ей монологи о строительстве бассейна, покрытиях для крыши, системе водоснабжения, дизайне сада и внутреннего интерьера. Бедная Даша отлично понимала: хозяйкой в этом доме ей не бывать. В лучшем случае ее иногда будут приглашать туда в гости. Но у нее хватало сил держаться и не подавать виду, как больно и горько ей это сознавать.

А Андрей, с головой ушедший в проект, ничего не замечал. Ему удалось очень быстро и на удивление выгодно приобрести дом и большой участок в районе Рублево-Успенского шоссе, в знаменитом поселке Жуковка-2. Как выяснилось, кризис затронул всех, в том числе обитателей Рублевки, кого в народе считают чуть ли не небожителями. Однако в тот год и им пришлось несладко, кое-кто был вынужден распродавать имущество. Чем и воспользовался Андрей. Купленный дом в целом его устраивал, и он решил лишь слегка поменять планировку, но при этом полностью изменить дизайн как самого дома, так и всей окружавшей его территории. Оформив сделку, он ничтоже сумняшеся смел с лица земли все, что было создано на участке прежним хозяином, дал команду рабочим полностью «очистить» здание, оставив одни только стены, и засел со спешно сколоченной толпой архитекторов за разработку проекта. Очень хотелось ему потом говорить: я-де сам построил свой дом — и для этого были приложены все усилия.

Стройка закипела, подгоняемые новым хозяином специалисты и строители не дремали. Андрей дни напролет придирчиво наблюдал за ходом работ и старался контролировать каждый этап, каждый шаг. Приезжая сюда рано утром, возвращаясь в Москву к полуночи, он еще долго сидел над чертежами или за компьютером, прикидывая варианты дизайнерских решений. Ничто другое его сейчас не занимало, и если бы не регулярные напоминания Даши, он легко бы забывал поесть, не говоря о всем остальном. Даша взяла на себя его быт, и это его устраивало. Когда дом будет готов, а этот счастливый миг не за горами, он, разумеется, наймет обслугу. А пока, если Дашке нравится наполнять его холодильник и следить за чистотой квартиры, в которой он только ночует — ну так и на здоровье.

В тот вечер он приехал особенно утомленным, но вполне довольным прошедшим днем. Быстро проглотил ужин, не замечая, что ест, во всех подробностях пересказал Даше, какие работы были проведены сегодня и что планируется завтра, тут же улегся на широкую мягкую постель, но засыпать не спешил, не давали покоя мысли об оформлении кабинета. Он все не мог решить, выдержать эту комнату в том же современном стиле, что и весь дом, — или добавить в интерьер легкие нотки классики…

Дашка вышла из ванной, легла рядом, прижалась горячим телом, обняла. Ее рука нежно заскользила по его груди. Андрей недовольно вздохнул и повернулся на бок, так, чтобы оказаться к ней спиной.

— Давай не сегодня, Даша… — пробормотал он. — Я чертовски устал и хочу спать.

Он уже начал засыпать, так и не решив ничего с кабинетом, как вдруг услышал, что она плачет — тихонько, еле слышно всхлипывая.

— Дашка, ты чего это? — удивился он, приподнимаясь. — Что случилось?

Вроде бы она не относилась к тому типу женщин, которых хлебом не корми, дай обидеться неизвестно на что. Мужчина в большинстве подобных случаев так и остается в полном неведении, потому что сам не в состоянии разобраться, что же такое он, негодяй, сделал не так — а женщина, пока демонстрировала ему обиду, уже напрочь забыла, из-за чего, собственно, загорелся сыр-бор.

Но тут был совсем не тот случай.

— Андрюша, — тихо попросила Даша, — скажи мне, только честно — у тебя кто-то появился?

— С чего ты это взяла? — искренне изумился он. — Никого у меня нет.

— Значит, я тебе разонравилась? Ведь разонравилась, да?

— Да тоже ничего подобного, Дашуля! Что это тебя вдруг на ночь глядя потянуло отношения выяснять? Все у нас с тобой в порядке, я просто устал. Ты ж знаешь, сколько сил у меня отнимает это строительство.

— У нас совсем не все в порядке, Андрюша! — вдруг неожиданно горячо возразила она. — У нас с тобой уже целый месяц не было секса.

— Да ладно! Что ты говоришь? — не поверил он. — Не может быть, чтобы месяц.

— Ровно месяц, — шмыгнула носом Даша. — Я подсчитала.

Это был неоспоримый аргумент. Уж в чем в чем, а в вопросе подсчета и запоминания дат Даше не было равных, ведь это составляло часть ее работы.

— Ну-у-у… — Он совсем растерялся и в самом деле не знал, что сказать и как объяснить ей, что интимные отношения в последнее время его не только не интересуют — одна мысль о них вызывает неприятные ощущения. — Ничего, бывает, — наконец выдавил он. — Я уже не мальчишка, как-никак почти сорок. Видно, выпил свою цистерну… Ладно, разберемся, а сейчас давай-ка лучше спать, утро вечера мудренее.

Но и наступившее утро не принесло с собой ничего «мудрого». Обычно уж когда-когда, а с утра у него ни разу не бывало проблем с сексом. А тут он приложил все усилия, старался, как мог, и Дашка старалась — но ничего не вышло. Не то что потенция не появилась, но даже никакого желания он не испытал.

Желание к нему так и не вернулось…

Воспоминание девятое

Андрей. Речной круиз

Едва он прибыл на стройку — звонок на мобильный. Даша.

— Андрюш, я вот что подумала тут… — зачастила она, словно боялась быть прерванной. — Мне кажется, тебе необходимо отдохнуть. Ты столько всего перенес за этот год, пережил столько стрессов!.. Развод, разорение, новый бизнес… — Андрей наврал ей, что у него новое дело. А как иначе объяснить неожиданное появление большой суммы денег? — Теперь вот это строительство… Любой врач бы сказал, что после такого напряжения нужна длительная реабилитация. Хочешь, я подберу тур, и ты куда-нибудь съездишь?

— Хм-м… Ну, даже не знаю… — замялся он. Отдохнуть можно, почему бы и нет? — А куда? Экстрима мне сейчас вовсе не хочется, валяться кверху пузом на пляже тоже не тянет. А всякие достопримечательности надоели, особенно Европа…

— Ничего, мы найдем что-нибудь подходящее, — профессионально заверила Даша. — У меня есть кое-что на примете. Возможно, тебе понравится…

— Тогда поговорим об этом вечером, ладно, а, Даш? — Рабочие клали плитку в ванной на втором этаже, и ему хотелось удостовериться, хорошо ли будет смотреться выбранный им бордюр.

— А ты во сколько сегодня приедешь?

— Постараюсь пораньше! — Как любой мужчина, не привыкший выглядеть сексуально несостоятельным в глазах женщины, он чувствовал перед Дашей некоторую неловкость и хотел ее загладить. Это, наверно, позже, с возрастом, после многих повторяющихся неудач приходит этакий пофигизм: не вышло — и ладно. А первые разочарования в себе, как правило, даются мужчине весьма тяжело. — Вот что, давай сделаем так: я заеду за тобой на работу — часов в восемь, может быть, в половине девятого, мы поедем ужинать в твой любимый ресторан и там все обсудим. Договорились?

— Конечно! — радостно согласилась Даша.

Вечером они встретились прямо в ресторане. Увидев ее сияющие глаза, Андрей сразу понял: Дашка что-то придумала. Как она ни пытается молчать до поры до времени и сохранять таинственный вид, все, что творится у нее на душе, сразу угадывается. Ему, во всяком случае, это не составляет труда.

— Ну, давай выкладывай, что ты там припасла! — с ходу взял ее в оборот Андрей. — Что у тебя за гениальная идея?

— А откуда ты знаешь, что у меня гениальная идея? — опешила Даша.

— Не первый день замужем, — хохотнул он. — Так что же вы, сударыня, намерены мне предложить?

— Исполнение давней мечты! — с довольным видом торжественно объявила Дашка.

— Да неужели? Любопытно… И о какой же мечте идет речь? У меня их, знаешь ли, много.

— О речном круизе! — Даша радостно улыбалась, предвкушая его реакцию.

— Ну, этим нас не удивишь, — хмыкнул он. — Видали мы и Дунай, и Рейн, и Нил, и Амазонку…

— Верно… А по нашим рекам ты так ни разу не сплавал! Я понимаю — так многие москвичи за всю жизнь ни разу не выбираются ни в Третьяковку, ни в Большой театр, ни в Кремль, а питерцы — в Эрмитаж и в Русский музей… Но ты же столько раз говорил мне, что хотел бы увидеть и Волгу, и сибирские реки… А Карелию? Помнишь, ты мне рассказывал, как у твоей бабушки стояла в кухне доска разделочная, и там была надпись: Кижи, и картинка церквушки… И твой папа тебе рассказывал, как на байдарке сплавлялся… И вообще… помнишь песню? «Долго бууудет Карелия сниииться…»

— Дашка, — вклинился он в поток ее слов, — откуда ты все это взяла? По-моему, ты меня с кем-то путаешь. Какая доска, какие Кижи, какая Карелия? И что за рассказы отцовские про байдарки? Отец ушел от нас. А когда жили вместе, он мной и не занимался… Не помню я такого, чтоб он со мной проводил время…

— Странно… Как ты мог все забыть? — Даша сникла. — Ты же сам мне все это рассказывал. И вот — я помню, а ты нет. Андрюш, ты, наверно, шутишь…

— Ладно, Даша, не бери в голову, — отмахнулся он. — Главное, что твоя идея меня, пожалуй, и впрямь заинтересовала. И куда же ты хочешь сослать меня?

— А это ты сам выбирай! — снова повеселела Даша. — Навигация откроется совсем скоро, в начале мая, так что определяй маршрут. Хочешь — вниз по Волге, хоть до самой Астрахани, хочешь — на Север, через Питер, по Онеге и Ладоге, а хочешь — в Сибирь, например, по Лене или Енисею. Везде комфортабельные теплоходы, везде интересно. А уж красота-то какая! Если хочешь, я тебе дома фотографии покажу, я специально подборку сделала.

— Гм… Надо подумать, конечно, — почесал подбородок Андрей. — Но, похоже, ты меня уговорила.

И он, почитав интернетные форумы, выбрал маршрут Москва — Санкт-Петербург — Москва, через Ладожское и Онежское озера, с заходом в Карелию, Кижи и Петрозаводск и на Валаам. Время — июнь. Во-первых, к тому моменту планировалось закончить основные работы по дому и вплотную заняться садом, где постоянный хозяйский надзор не требовался. А во-вторых, можно было надеяться, что в июне погода на Севере уже установится. Ехать навстречу дождям, холодам и ветрам как-то не очень хотелось.

Рабочие не подвели его. Несмотря на все возможные заморочки и проволочки, каких в этом деле не избежать, к середине июня дом был почти готов и не только отделан, но даже уже были обставлены многие комнаты — мебель он заказал заранее. Так что круиза он ожидал в приподнятом настроении. Но стоило наступить дню, указанному в путевых документах, все резко переменилось.

И началось все уже на Северном речном вокзале, куда они с Дашей приехали. То, что он увидел, сразу резко ему не понравилось. Обветшалое вокзальное здание, давно не ремонтированные ступени лестниц, ведущих к причалам, отвратительный запах воды…

— Ну и воняет же! — не удержавшись, воскликнул он.

Даша принюхалась.

— Я ничего не чувствую…

— У тебя насморк, что ли? Да тут просто разит болотной тиной! Как можно это не чувствовать? Мерзость какая…

Запах показался ему столь неприятным, что даже мелькнула мысль развернуться и, наплевав на круиз, уехать домой. Остановило, наверное, только нежелание расстраивать Дашку. Идя к причалу, он себя уговаривал: бог даст, все как-нибудь обойдется. Может быть, так сильно пахнет только в самом порту, в городе, а когда они поплывут по открытой реке, запах рассеется. Или он принюхается к этой вони и не будет ее ощущать. Ведь научился же он как-то мириться с запахом кофе, который всю жизнь его так раздражает…

— Смотри, Андрюш, вот твой теплоход! — И Даша указала на бело-голубое четырехпалубное судно у ближайшего причала. — Красавец, правда? А огромный какой!

Андрей пожал плечами, не очень понимая, чем тут особенно восторгаться. Корабль как корабль, весьма скромных размеров, до океанского лайнера далеко. И состояние теплохода оставляет желать лучшего — вон на борту пятно грязное, на поручнях краска облупилась…

Народу на теплоходе оказалось неожиданно много, Андрей и не думал, что судно может вместить столько пассажиров. И соотечественники, и иностранцы, все с чемоданами, огромными сумками, все толкаются, орут, дети носятся, путаются под ногами… Черт, он как-то и не подумал, что в круизе может оказаться столько детей. Неужели все две недели ему придется с утра до ночи терпеть их беготню и вопли?

Разумеется, его каюта оказалась на самой последней палубе и в самом дальнем конце коридора. Пока они добрались до нее по узким коридорам и крутым лестницам, Андрей, несший тяжелые вещи, весь взмок.

— Что ж ты запихнула меня в самый дальний угол? — выговаривал он Дашке, пока они пробирались наверх.

— Но как же? — растерялась та. — У тебя ведь каюта-люкс, они обычно находятся ближе к носу и на верхней палубе, это лучшие места на теплоходе…

Мимо прошли, громко смеясь, две молоденькие девушки, одна из них, та, что пониже ростом, кокетливо стрельнула глазками в Андрея. Даша с неприязнью поглядела на нее, а Андрей только усмехнулся про себя. Дурочка, она небось думает, что он во время круиза будет трахаться направо и налево, вроде как что еще делать на теплоходе? Не понимает, глупая, что ему это сейчас на фиг не надо. Неизвестно почему, но в последнее время Андрею отчего-то вообще не хотелось смотреть на женщин, не говоря ни о чем другом.

Чем внимательнее он приглядывался к интерьерам, тем меньше ему тут нравилось. Эх, зря он, наверное, послушался Дашку, уверявшую, что по комфортабельности теплоход не уступает четырехзвездочному отелю. Еще не ступив на борт, Андрей уже начал в том сомневаться, а войдя в каюту, убедился окончательно. Тесно, неуютно, телевизор в гостиной допотопный, мебель как будто осталась от советских времен — какая-то нелепая «стенка» с расставленным по полкам дешевым сервизом. Да и спальня ничуть не лучше, зеркало мутное, кровать жесткая, покрывало на ней и занавески на окнах совершенно жуткой расцветки, на стенах картины, которым было бы самое место где-нибудь в колхозном санатории… Но Дашка не замечала ни этого, ни его недовольной физиономии, а только и знала, что щебетала, как тут здорово, красиво и замечательно и как она ему завидует, что он отправляется в такое чудесное путешествие. Зависть тут, конечно, была ни при чем. Андрей отлично понимал: Дашка хоть и не подает виду, но все же страшно огорчена, что он едет один, а не они вместе. Ей явно этого очень хотелось. Но Андрей не предложил ей поездки в том числе потому, что, отправляясь в круиз, первым делом хотел отдохнуть от нее, что-то в последнее время в его жизни ее стало слишком уж много. Ее забота, стремление угодить ему и жажда его опекать раздражали. Он даже начал побаиваться, что однажды сорвется. Впрочем, к чести Даши надо отметить, что повела она себя в этой ситуации вполне достойно. Не только не стала канючить, просясь вместе с ним, как поступили бы многие женщины на ее месте, но даже сделала, как говорится, хорошую мину при плохой игре — притворилась, что сама не смогла составить ему компанию, потому что на работе не получается взять отпуск на это время.

К моменту отплытия, когда теплоход, сопровождаемый с берега напутственным маршем «Прощание славянки» в исполнении небольшого духового оркестра, отошел от пристани, Андрей был почти уверен: скоро он пожалеет о том, что согласился на этот, будь он неладен, круиз… Собственно, уже пожалел! И его весьма изумляло просветленное настроение пассажиров. Чем они так восхищаются? И наши, и иностранцы — все эти немцы, итальянцы, японцы (или китайцы? — он слабо их различал). Уже на второй день пути Андрей стал избегать разговоров с попутчиками. Ему круиз показался кошмаром, оставалось лишь удивляться, почему он все-таки вытерпел две недели, а не сошел с теплохода на какой-нибудь из стоянок и не вернулся домой поездом или самолетом.

Из круиза Андрей вернулся не просто разочарованным, а прямо-таки разозленным. Ему не понравилось все, решительно все! Он и раньше знал, что отечественный сервис значительно уступает зарубежному, но не думал, что все настолько плохо. Еда в ресторане обычно холодная, то полусырая, то подгоревшая, жесткая и невкусная. Ассортимент напитков в барах весьма ограничен и подобран весьма неудачно — но при этом ни в одном из баров никогда не найдешь свободного места, настолько они тесные и явно не рассчитаны на такую толпу пассажиров. Шезлонги и стулья на палубах неудобные, и вечно их не хватает, бассейн грязный и маленький, годится лишь для детей. Про развлечения и говорить нечего — дурацкие концерты, нелепые дискотеки, сеансы показа фильмов, которые он видел по нескольку раз, идиотское караоке…

Впрочем, на берегу Андрею нравилось еще меньше. Что ни день, погода была мерзейшая, дул холодный ветер, постоянно накрапывал дождь, и везде, везде донимали тучи кусачих насекомых. Все прибрежные города показались ему на одно лицо, все донельзя провинциальные, страшно запущенные, нищие и населенные сплошным быдлом. Экскурсии были отвратительно организованы и абсолютно неинтересны, да и смотреть, как он заключил, было нечего: ах, «царственная красота природы Валаама с его могучими соснами и многочисленными живописными островами и островками»! ах, «уникальный карельский водопад Кивач, низвергающийся бурным потоком из совершенно спокойного, невозмутимого, как зеркало, озера»! ах, фонтаны Петергофа! ах, разведение петербургских мостов в белую ночь… А уж эти Кижи… Тут просто и слов нет. Крошечный островок, запруженный толпами туристов — негде шагу ступить. И всех-то достопримечательностей — полтора серых невзрачных деревянных домишка. Что все так носятся с ними?

Дашка, разумеется, не утерпела, «села на хвост» Васильичу и вместе с ним прикатила встречать его на Речной вокзал. В ожидании, пока теплоход пришвартуется, прыгала по пирсу, махала рукой, что-то кричала…

Андрей, разглядев ее на берегу, поморщился. Как ни рвался он домой, встреча с Дашей не вызвала в его душе никакой радости. Он так устал за этот «отдых», что сейчас ему не хотелось никого видеть. И вообще ничего не хотелось. Разве что съездить взглянуть, как поживает его новый дом. Да и этого, если честно, хотелось не так чтобы очень…

— Андрюша, ну, слава богу!.. — кинулась к нему Дашка. — А я уже извелась вся! Думала, не случилось ли с тобой чего-нибудь? Ты не звонишь, как я тебя ни наберу — вечно недоступен… Зарядку для телефона, что ли, забыл?

— Ничего я не забыл, — буркнул Андрей, забрасывая вещи в багажник джипа. — Поехали скорее отсюда.

— Ну как? Как тебе? Понравилось? — затараторила она, едва он сел в машину и джип тронулся с места. — А что больше всего понравилось?

Андрей только хмыкнул в ответ:

— Ну, уж спасибо тебе, Дарья! Удружила так удружила! Знаешь, я этот отдых на всю жизнь запомню. У меня еще никогда ничего подобного не было. И очень надеюсь, что больше и не будет.

— А что такое, Андрюша? — оторопела Дашка. — Что случилось? Условия были плохие? Но я вроде видела твою каюту, она очень приличная…

— Приличная? — прорычал он. — Вот сама бы и пожила две недели в таких «приличных» условиях!

— Знаешь, Андрей, я и не в таких жила, — начала было Даша, — а гораздо…

Он не дал ей договорить.

— Чтобы я когда-нибудь еще хоть раз стал отдыхать в Рашке! С нашим отличным советским сервисом!.. с нашей публикой… Да лучше умереть! Но ты, Дарья, тоже хороша! Такую свинью мне подложила… Признавайся — ты решила мне за что-то отомстить? Таким вот оригинальным образом?

— Андрей, ну что ты такое говоришь? — ахнула Даша. — Честно сказать, я не ожидала, что тебе не понравится. Да еще настолько… Мне всегда казалось, что этот круиз один из самых интересных в России…

В глубине души Андрей понимал: надо проявить великодушие, давно стоит прекратить этот пустой разговор, ничем хорошим он не закончится. Но, как говорится в бессмертном литературном произведении, Остапа несло… Он вышел из себя и не мог остановиться, так хотелось сорвать на ни в чем не повинной Дашке всю накипевшую за две недели досаду и злость. И он с ядовитой вкрадчивостью сказал:

— А даже так! Ты считаешь этот круиз одним из лучших… И после этого еще имеешь наглость думать, что ты профессионал в своем деле? Тогда я не понимаю, как тебя столько лет держат в твоем турагентстве! Я бы из своей компании давно бы погнал такого «работничка» пинком под зад!..

— Сергей Васильевич! — обратилась к водителю Даша, по щекам ее ручьем текли слезы. — Остановите, пожалуйста, машину, я выйду…

— Да как же я тебе ее остановлю-то посреди дороги? Дай хоть припарковаться… — ответил тот, а сам через зеркало заднего вида слегка покосился на шефа, не будет ли каких-то других распоряжений? Но Андрей, отвернувшись, уставился в окно и сделал вид, будто ни взгляда водителя не заметил, ни просьбы Даши не услышал. Через некоторое время джип, не без труда перестроившись в правый ряд, тормознул около троллейбусной остановки. Даша поблагодарила водителя и выскочила из машины, громко хлопнув дверью, не только не попрощавшись с Андреем, но и не взглянув в его сторону. Автомобиль покатил дальше.

Всю дальнейшую дорогу Васильич молчал, весьма, впрочем, красноречиво. Андрей не спешил нарушать молчание. А что тут скажешь? Ему вдруг стало не по себе. Стыдно, что он позволил себе поступить столь некрасиво и так сильно обидеть единственного, по сути, человека в мире, кто по-настоящему хорошо к нему относится. К тому же обидеть абсолютно зазря. Уж кто-кто, а Дашка никак не виновата в том, что ему этот круиз стал поперек горла. Она, бедняжка, изо всех сил старалась ему угодить… Обязательно нужно будет позвонить ей и попросить прощения. Только не сейчас, попозже… Или завтра утром. Да, он обязательно позвонит ей, поблагодарит… И скажет, что не так плох был этот круиз… Черт его знает, а может, он и впрямь был не так уж плох? Всем остальным понравилось, и даже очень, Андрей точно знал это — он не глухой, разговоры вокруг себя слышал прекрасно… Получалось как в старой армейской поговорке: вся рота не в ногу, один он в ногу. Может, и правда всему виной его дурное настроение?

Когда миновали железнодорожный мост у «Войковской», Андрей коротко бросил водителю:

— Отвези меня на Сокол.

Вошел в бар — Старьевщица. Сидит, ждет его — впервые за время их знакомства не он ее ждет, а она его. Сидит за его любимым столиком и с задумчивым видом подносит к губам чашку с зеленым чаем. Как всегда, безупречная внешне во всех мелочах. Она и головы не подняла при его появлении и, казалось, была погружена в свои мысли. Но стоило ему приблизиться к столику, она проговорила, все так же не глядя на него:

— С приездом! Как отдохнул? — В ее голосе слышалась нескрываемая ирония. — А вообще я должна сказать тебе, что сегодня ты пришел напрасно. Воспоминание об этом круизе я у тебя не куплю. Если ты помнишь, меня интересуют только хорошие воспоминания.

— Перестань издеваться, и без тебя тошно, — буркнул Андрей и отхлебнул сразу полпорции виски.

Старьевщица подняла голову и удостоила его взглядом.

— А ведь ты сегодня ничего не собираешься продавать. Ты пришел просто поговорить. Так?

— Ну, допустим, что так…

— Так говори…

Однако Андрей продолжал молчать. Как выразить ей словами то муторное состояние, что вдруг охватило его? И проклятый круиз тут был ни при чем, все началось раньше, гораздо раньше… Ему хотелось, чтобы она объяснила, что с ним происходит, поскольку — и он отлично это понимал, — одна она была в курсе того, что с ним творится. Знала точно…

— Ладно, ты только не раскисай, — вздохнула Старьевщица, видимо, поняв, что все равно ничего от него сейчас не дождется. — Если хочешь знать мое мнение, то я считаю — ты просто слишком долго засиделся без дела. А для мужчины, тем более такого, как ты, это смерти подобно. Но ничего, мы это исправим. У меня есть кое-какие идеи на этот счет, и на днях я ими с тобой поделюсь.

— Ты тоже считаешь, что мне нужно начать новый бизнес?

— А почему бы и нет? Надо же тебе чем-то заниматься. Строительство дома уже почти закончено…

После разговора с нею Андрею стало несколько легче. А когда он на другое утро съездил поглядеть на свой новый дом, то и вовсе повеселел.

Старьевщица как в воду глядела — работы близились к завершению, и недалек был тот день, когда можно будет переехать сюда и поселиться здесь навсегда. На радостях Андрей даже задумался о том, чтобы справить новоселье.

И решил, что первыми обязательно пригласит Пановых — Костю и Катю.

Воспоминание десятое

Катя. Несложившаяся семейная жизнь

Выйдя замуж за Костю, поначалу Катя очень старалась быть хорошей женой. Наладила замечательные отношения с его родителями, много общалась с ними, постоянно созванивалась, дарила подарки на все праздники и просто так, охотно ездила к ним на дачу, никогда не отказывалась, если свекровь просила ее что-то сделать, и безропотно следовала всем ее советам и наставлениям.

У себя дома Катя поддерживала почти что идеальный порядок, штудировала кулинарные книги, норовя чуть ли не каждый день удивлять мужа каким-нибудь новым вкусным блюдом, доставала через маминых знакомых спекулянтов модную одежду для своего Костика, нередко делая это в ущерб собственным интересам… Словом, заботилась о муже, как могла. А он принимал все как должное, будто иначе и быть не могло. Сначала благодарил, хвалил Катю, отмечая, какая у него хорошая жена, потом постепенно стал делать это все реже и реже. Ни разу, даже в первые годы их совместной жизни, ему не пришло в голову предложить ей помощь по хозяйству. Костя был ярым сторонником теории, что домашняя работа четко разделена на мужскую и женскую, как это было заведено у его родителей. Женская — ходить в магазин, готовить, мыть посуду, убирать, стирать, гладить. Мужская — отремонтировать кран, заменить патрон в люстре, прочистить засор в раковине и проследить за работой маляров, которые пришли белить потолок. Делать все это он умел, спасибо отцу, научившему сына всем этим премудростям, и делал неплохо. Однако, повесив в ванной купленное Катей новое зеркало, Костя с чувством выполненного долга укладывался на диван смотреть телевизор, спокойно предоставляя жене убирать мусор, мыть кафель и тащить старое, весьма, надо сказать, нелегкое, зеркало на помойку. И очень скоро в голову Кати невольно закралась мысль, что для современной действительности теория ее мужа не так уж и справедлива, очень уж неравное распределение сил получается. Одно дело, когда живешь в частном доме, там действительно мужской работы хватает, а в городской квартире все несколько иначе. Маляры-то приходят белить потолок раз в несколько лет, а есть хочется каждый день, притом по три раза, в завтрак, в обед и в ужин. Стало быть, хочешь не хочешь, а иди в магазин, стой в очереди, покупай продукты, приноси домой, приготовь, подай, убери, помой… И все одна, как говорила Гюльчатай, героиня знаменитого фильма «Белое солнце пустыни». Когда Катя думала об этом, то на ум, совершенно против ее воли, снова приходил Андрей, вспоминалось, как они вместе проводили время на кухне, работая в четыре руки. Поскольку он был профессионалом в кулинарии, Катя в основном выступала у него на подхвате, только помогала, что называется, ассистировала, и он, смеясь, называл ее своим поваренком. А еще он ни разу за все время их отношений не позволил ей поднять ничего тяжелее двухтомного словаря, всегда, когда был рядом, носил тяжелые сумки сам…

Но Катя тотчас гнала от себя подобные мысли. Что без толку травить душу, все равно Андрей далеко, и вместе им никогда не быть. Он женат на своей Надюхе, а она, Катя, замужем за Костей. И прилагает все усилия к тому, чтобы ее брак был удачным. За несколько месяцев семейной жизни Катя сумела убедить не только всех вокруг, но и прежде всего себя, что вполне счастлива с Костей. И долго просто не позволяла себе замечать, как медленно, но верно меняется отношение к ней супруга. Вскоре после свадьбы быстро сошли на нет красивые слова, цветы и милые сюрпризы, канули в прошлое те чудесные моменты, когда Костя неожиданно вел ее после учебы в ресторан или писал ее имя на сугробе под окном. Но Катя утешала себя тем, что это обычное явление, в жизни часто только так и бывает, романтика уходит, остается привязанность. И многие подруги, та же Людка Малофеева, были с ней согласны.

С самого начала замужества, несмотря на то, что оба они еще учились в своих институтах, Катя начала задумываться о ребенке. Правда, Костя, когда она заговаривала на эту тему, только отшучивался, мол, дети, конечно, цветы жизни, но на могиле родителей, так что пусть они цветут в других садах, а не в его. Но Катя отчего-то была уверена, что говорит он все это несерьезно, лишь до тех пор, пока вопрос о ребенке еще не стоит конкретно. А как только к этому подойдет, он, конечно же, переменит свое отношение…

И вот этот момент настал. Примерно через полгода после свадьбы, Катя предположила, что может быть беременна. Она так обрадовалась, что решила пока никому ничего не говорить, чтобы не сглазить, даже мужу. И себе самой пыталась запретить думать об этом, пока все окончательно не подтвердится. Но действовал самозапрет плохо, целыми днями Катя только и делала, что представляла себе будущего малыша. Интересно, кто у нее родится, мальчик или девочка? Ей было все равно. Она представляла себе, как он будет любить ее, а она его — или ее, — просто потому, что они будут мать и малыш. На кого он будет похож, какого цвета у него будут глаза, волосы? Какой характер? Он будет спокойным? подвижным? веселым или задумчивым? Гуляя по улицам, она с любопытством поглядывала на мам с колясками, на малышей на детских площадках, решала, как будет растить и воспитывать своего сына или же дочь — о! у них будет совсем другое детство, не как у нее! — и мучительно подбирала имя для мальчика и для девочки. И вот наконец настал долгожданный момент, врач в женской консультации подтвердила: она беременна, срок около шести недель. Домой она не шла — летела. Костя, к счастью, уже вернулся и сидел за письменным столом, обложившись тетрадями и учебниками.

— Ну, где это ты шастаешь? — пробурчал он, не обернувшись. — Я жрать хочу, как сто китайцев!

— Костенька, послушай, у меня новость, я беременна, — сообщила она, сияя.

— Черт, только этого не хватало! Что за день сегодня такой… Одно за другим… Я зачет по политэкономии завалил.

— Ты что, не понял меня? — Она растерялась. — Я сказала, что жду ребенка.

— Да слышу, слышу, не глухой! — Костя в сердцах отшвырнул ручку, встал из-за стола. — И как тебя угораздило залететь-то? Ты что, не предохранялась?

— Нет, не предохранялась, — растерявшись, ответила она. — Я всегда считала, что контрацепция для любовников. Или для тех, у кого уже есть ребенок. А семью люди заводят специально для того, чтобы иметь детей.

— Катька, ну ты совсем рехнулась! — Муж глядел на нее в полном недоумении. — Как же ты могла не предохраняться? О чем ты думала? Только ребенка мне не хватало!

— Я не предохранялась, потому что всегда хотела детей! — Она начала закипать: не такой, ох, не такой реакции ждала она от мужа. — А раз ты так против, почему же не позаботился сам? Мне казалось, что, если ты тоже ничего не делаешь, значит, ты, как и я, не против ребенка.

— Я не предохранялся, потому что привык, что девчонки сами об этом беспокоятся, — ляпнул Костя. — Это же прежде всего вам надо, не нам…

Катя закусила губу. Такого цинизма она не ждала.

— Слушай, так, может, ты и пойдешь к этим своим девчонкам? — не сдержалась она. — Зачем тебе я, если у тебя есть они?

— Ладно, Катюша, не заводись, — вздохнул муж. — Ты и меня тоже пойми. Ну сама подумай, какие у нас с тобой сейчас могут быть дети? Нам обоим еще учиться целый год, потом дипломы защищать. Пока работать начнем, пока на ноги встанем… Да и для себя пожить еще хочется. А ярмо на шею надеть всегда успеем, дурное дело нехитрое.

— Но я уже настроилась родить ребенка сейчас, — возразила Катя. — И обо всем подумала. Я могу взять на год академический отпуск, пока ты закончишь учебу, а потом…

— Нет и еще раз нет! — перебил ее Костя. — Никаких спиногрызов, по крайней мере, сейчас. Мое слово твердое. Если тебе так приспичило рожать — рожай. Но только без меня. Учти это. Я уйду, а ты будешь растить своего отпрыска одна. Ну, может, мама с папой тебе помогут, они же у тебя великие педагоги…

Последние слова явно были сказаны с целью ранить ее побольнее. Конечно, она обиделась, конечно, не осталась в долгу, высказала все, что думала…

Словом, тот разговор закончился крупной ссорой, первой их ссорой за всю не только их семейную жизнь, но и за все их знакомство. В ту ночь супруги впервые легли спать в разных комнатах. А утром ни свет ни заря, видно, Костя сообщил ей новость по телефону, примчалась свекровь и начала промывать Кате мозги. Используя более мягкие выражения, чем ее сын, она тем не менее убеждала Катю в том же, в чем и Костя. Мол, торопиться с ребенком не надо, что жизнь сейчас очень трудная, что они еще слишком молоды, чтобы быть хорошими родителями, что сами они пока ничего не зарабатывают, живут на Катину стипендию, случайные Костины приработки да помощь мам и пап… Разговор затянулся на несколько часов. После ухода свекрови она долго плакала, но в глубине души не могла не признать, что свекровь во многом права. Если не во всем. И получилось так, что Катя оказалась одна против целого мира. Даже лучшая подруга Людка, которая уже успела родить дочку, и та посоветовала не спешить. Дети — это ведь не только радость, но и постоянные заботы. Бессонные ночи, режущиеся зубки, капризы, болезни, грязные пеленки, бесконечные очереди за детским питанием и в молочную кухню… Все это еще можно потянуть, когда у тебя есть поддержка, в том числе и финансовая. А когда еще учишься, живешь на одну стипендию и предки совсем не жаждут помогать с дитем — то на фиг, на фиг… Прекрасно можно несколько лет подождать с потомством, ничего страшного в этом нет.

И Катя волей-неволей вняла звучащему со всех сторон, точно из стереофонических колонок, голосу рассудка и «здравого» смысла. Довольный, Костя проводил ее в больницу на аборт. Оттуда она вернулась совершенно разбитой и опустошенной. Было такое чувство, что вместе с той маленькой жизнью, которую уничтожили в ней с ее же согласия, врачи вырвали из нее и значительную часть ее собственной жизни, ее души…

С той поры отношение Кати к мужу изменилось. Обманывать себя, убеждая, что она любит его, не было ни сил, ни желания. Некоторое время она всерьез подумывала о разводе. Но мысль, что она снова будет жить в холодном своем одиночестве, возвращаться в темную и пустую квартиру, приводила ее в ужас.

И Катя смирилась. Она сделала все, чтобы снова наладить совместную жизнь с Костей, и преуспела в этом. Прошло много лет, прежде чем она смогла признаться себе, что все эти годы их семья удивительно напоминала вазу с трещиной. Вроде заклеили, замазали, на вид ваза как ваза, а из нее все равно капает, и цветы в нее не поставить — быстро завянут. Пользоваться такой вазой нельзя, она годна разве что для того, чтобы без дела стоять на полке, пылиться. Ну, разве что кто-нибудь в гости придет и по незнанию заметит: «Ах, какая красивая ваза!..» А ты ему ответишь с толикой гордости: «Да вот, есть у нас такая…»

Но тогда казалось, их жизнь постепенно входит в нормальную колею. Они получили дипломы, стали работать. Костя после Бауманки увлекся компьютерами. Сначала занимался «железом» и установкой программного обеспечения, потом, с распространением в России Интернета, одним из первых занялся разработкой, оформлением и поддержкой сайтов. Это занятие его очень устраивало, так как позволяло работать по свободному графику и только на себя, а при этом иметь более или менее приличные доходы — но, конечно, далеко не такого уровня, как у ставшего чуть ли не олигархом Андрюшки Шелаева.

Катя по окончании своего любимого историко-архивного института так и осталась в нем, сначала методистом на кафедре, потом преподавателем. Работа ей нравилась, она с удовольствием общалась со студентами, но зарплата, увы, оставляла желать лучшего. Иногда, такое случалось примерно через каждые пару лет, Катю посещала идея все-таки начать нормально зарабатывать. В этом ее активно поддерживал Костя, и тогда Катя устраивалась куда-нибудь в коммерческие структуры — однажды в банк и два раза в торговые фирмы, один раз секретарем и пару раз менеджером по продажам. Но, немного потрудившись на новом месте, она вскоре уходила оттуда, убеждаясь, что это совсем не ее, и снова возвращалась в любимый институт, который уже стал к тому времени гуманитарным университетом.

А вот детьми Пановы так и не обзавелись. Когда, спустя лет десять после Катиного аборта, Костя наконец решил, что можно подумать и о ребенке, выяснилось, что забеременеть у Кати уже не получается. И, скорее всего, не получится. Врачи, как они говорили, «не исключают возможности», что это последствия сделанного в молодости аборта. Сама же Катя была на сто процентов уверена, что именно так все и есть. Сколько же слез она пролила, жалея о совершенной ею когда-то ошибке! Но исправить уже ничего было нельзя. Проплакав всю ночь в подушку, та, которую называли когда-то Царевной-Лебедью, забывалась неверным сном только под утро. И ей снился один и тот же повторяющийся кошмар — будто она подходит к окну в какой-то незнакомой квартире, с трудом открывает разбухшие створки, встает на подоконник, делает шаг вперед — и камнем падает вниз…

За долгие годы совместной жизни уклад их семьи давно стал рутинным, чем-то привычным и незаметным — так не замечаешь старых выгоревших обоев на стенах: особенно не раздражают, и ладно. Психологически близкими, по-настоящему родными людьми они так и не стали, но общий быт наладили и научились подстраиваться под привычки друг друга. Катя подозревала, что Костя никогда не был ей верен, несколько раз она натыкалась на весьма недвусмысленные улики, но старалась не обращать на это внимания. И не только потому, что давно из наивной девочки, с юношеским максимализмом делившей весь мир на черное и белое, превратилась в зрелую мудрую женщину. Главная причина такой терпимости крылась в ее безразличии. Их браку шел второй десяток лет, но Катя так и не сумела вызвать в себе любовь к мужу.

При всем при том ее жизнь совсем не была серой и скучной. И став взрослой, Катя сохранила привычки молодости, много читала, следила за новинками театра и кино, старалась не пропускать ни одной интересной выставки. И вернулась к увлечению рисованием. Купила этюдник, краски и все остальное и в свободное время стала писать — чаще всего акварелью, изредка маслом. Не на продажу, не для известности, не для того, чтобы где-нибудь выставить эти работы — нет, она оценивала себя трезво, ее уровень был средний… Но ей очень нравилось рисовать просто так, для души. Это была ее отдушина, отрада, спасение от скуки будней. Когда она обмакивала кисточку в краску и проводила ею по бумаге или холсту, накладывая мазок, она забывала обо всем на свете и чувствовала себя совершенно счастливой.

Так и текла ее жизнь — спокойно, словно заболоченная, заросшая тиной и камышом река по равнине. К тому времени, как ей исполнилось тридцать восемь, Катя поставила на себе крест. Нет, она не перестала следить за собой — хороший вкус не давал ей такой возможности. Да и внешне она ничуть не подурнела. Но яркий огонь жажды жизни в ее душе начал затухать — а это, как известно, первый признак старости. Если человеку нравится жизнь, если он способен получать удовольствие от каждой минуты, если умеет находить для себя радости в мелочах, если не боится ничего нового, то он молод, какие бы цифры ни значились в его паспорте. Но когда ничего этого нет — человек стареет, окукливается, пусть ему нет и сорока.

И вдруг в считаные дни все кардинально изменилось.

…Они познакомились двадцатого марта. Этот день, следующий за ее днем рождения, Катя отчего-то не любила с самого детства. Ведь дня рождения всегда долго ждешь, и когда он наступает, как бы ты его ни проводил, хоть буднично, хоть на работе, без всяких вечеринок, все равно есть ощущение праздника. Тебе звонят друзья и знакомые, поздравляют, желают всего хорошего, говорят теплые слова, дарят цветы и подарки. И ты чувствуешь себя нужным, любимым, хорошим, на душе тепло от сознания, что ты приятен и дорог стольким замечательным людям… Но — увы! — этот день проходит — и все возвращается на круги своя, все вновь становится обыденным и рутинным настолько резко, что начинаешь сомневаться — а был ли он вообще, этот чудесный вчерашний день, или только приснился тебе? Двадцатого марта Катя каждый раз чувствовала себя Золушкой. Бал кончился, ничего волшебного не случилось, и вот она после полуночи ковыляет из замка домой в одном башмачке, в лохмотьях и с тыквой под мышкой.

А этот день к тому же выдался трудным, сначала дела допоздна задержали ее в университете, а затем нужно было заехать к приболевшей матери, завезти продукты, лекарства. После пятидесяти пяти Марина как-то очень резко начала сдавать и, не смущаясь, требовала от Кати все больше и больше внимания. «Ты же не откажешься помочь маме!» — повторяла она, не беря в расчет своего прошлого.

Словом, Катя возвращалась усталой и, выйдя от матери — та жила в Переделкино, — решила взять такси. Что ни говори, это гораздо удобнее, чем дожидаться маршрутку, а потом толкаться в метро с двумя пересадками. Времени на дорогу, конечно, уйдет больше, но особенно спешить ей все равно некуда. Тот период, когда она торопилась домой, давным-давно миновал.

Она проголосовала у обочины, договорилась с водителем первой остановившейся машины, села на заднее сиденье и наконец-то, впервые за этот суматошный день, позволила себе расслабиться. В салоне негромко звучало радио, но передавали, к счастью, не шансон или какую-нибудь попсу, а новости, причем новости культуры. Женский голос рассказывал о начинающейся с завтрашнего дня в Музее изобразительных искусств выставке Амедео Модильяни, и Катя, слушая рассказ директора музея о художнике, тут же подумала: неплохо бы сходить. Ей очень нравился этот художник, незамысловатость и угловатая грация его портретов, таких простых по форме и в то же время удивительно глубоких и психологически точных. «Пойду обязательно!..» — решила она. Дело оставалось только за тем, чтобы найти компанию. Имелась у Кати такая особенность — она терпеть не могла ходить куда-нибудь одна. После спектакля, концерта, выставки или фильма ей очень важно было обменяться с кем-то впечатлениями, да и во время просмотра ей всегда нравилось, чтобы кто-то был рядом. А если еще учесть, что выставка Модильяни устраивается в России впервые и наверняка на нее выстроится огромная очередь, тем более очевидно, что лучше идти в компании или с кем-то вдвоем. Так что Катя решила, вернувшись домой, тут же обзвонить всех подруг. О том, чтобы предложить сходить на выставку мужу, не было и речи. Последнее время Костя еще больше охладел к ней, иногда у нее появлялось такое чувство, что он не помнит, как ее зовут. Они все еще продолжали по инерции жить в одной квартире да изредка выбираться вместе на встречу с общими знакомыми, вроде Андрея Шелаева, но окончательно стали чужими людьми, у которых нет ни физической, ни психологической близости, ни общих интересов, ни общих тем для разговора… Костя отчего-то совершенно охладел к искусству. Когда-то ей нравилось обсуждать с ним книги и фильмы. Но теперь он стал интересоваться лишь боевиками и компьютерными играми, проводил чуть ли не дни напролет за монитором и почти ничего не читал…

— Гм, выставка Модильяни! — тем временем заметил водитель. — Очень любопытно. Надо бы сходить.

— Вы любите Модильяни? — из вежливости спросила Катя и почему-то вспомнила повесть любимого автора юности Франсуазы Саган. Историю большой любви, начавшейся с заурядной фразы «Любите ли вы Брамса?..».

— Да, мне он нравится, — кивнул водитель. — Какой-то он… искренний, что ли. Без понтов, без демонстрации, без претензий. Он, конечно, очень оригинален, но это не из желания быть оригинальным, а, по-моему, из самой сути таланта. Никакого скрытого смысла, ложной многозначительности, внешних эффектов, которые так любят многие современные «деятели искусства», — в его последних словах прозвучала ирония. — И при этом очень здорово чувствует человека. Вроде изображено только то, что изображено… А приглядишься — изображена вся душа.

— Вы художник? — спросила Катя, приглядываясь к собеседнику. Симпатичный мужчина приблизительно ее возраста, может быть, чуть постарше, темноволосый, с небольшой аккуратной бородкой, делавшей его похожим на героя туристских песен шестидесятых годов.

— Я? — Он засмеялся, и Кате понравился его смех, она всегда считала, что у плохого человека не может быть приятного смеха. — Нет, что вы! Я в типографии работаю, заведующий производством. Просто люблю искусство — живопись, скульптуру… Это нам с сестрой мама привила, она все детство нас по музеям водила, про картины рассказывала… Так что на Модильяни я обязательно схожу, надо только найти с кем. Признаться, терпеть не могу бывать где-то один, в кино ли, в музее ли…

«Надо же, какое совпадение!..» — отметила про себя Катя.

— А вы сестру возьмите, — с улыбкой предложила она.

— Рад был бы, — с улыбкой же вздохнул водитель. — Только Маруська уже восьмой год в Штатах живет, вышла замуж за потомка российских эмигрантов первой волны…

По одному этому имени — Маруська, по той интонации, с какой оно было произнесено, сразу стало ясно, как тепло он относится к своей сестре. И Катя всей душой позавидовала этой незнакомой ей женщине. Как она сама мечтала в детстве о брате…

— Извините, а можно я задам вам нескромный вопрос? — деликатно осведомился водитель.

— Извиняю, задавайте, — снова улыбнулась Катя. Этот человек нравился ей все больше.

— Скажите, а вы случайно не учитель?

— Почему вы так решили? — удивилась она.

— У вас такая манера говорить…

— Занудная, что ли? — теперь она откровенно веселилась.

— Нет, что вы, нисколько! — с жаром возразил он. — Просто вы так четко выговариваете слова, будто что-то кому-то объясняете.

— Вы почти угадали, — не стала отпираться Катя. — Я преподаватель в университете. А при современных студентах вузовский препод мало чем отличается от учителя.

— А что вы преподаете?

— Историю искусств в РГГУ.

— Здорово!..

Они проговорили всю дорогу, занявшую из-за пробок почти полтора часа, и у Кати возникло такое чувство, будто она знакома с этим Иваном — так он представился — очень давно: настолько ей было легко и приятно с ним, настолько хорошо они понимали друг друга. И когда его автомобиль свернул в ее переулок, она остро пожалела, что сейчас придется им распрощаться. Но что поделаешь…

— Сколько я вам должна?

И Катя и вдруг услышала в ответ:

— Один совместный поход на выставку Модильяни. Вы же специалист по искусству, я считаю, что не должен упускать такой шанс — посетить выставку в компании персонального гида. Если вы не против, конечно.

— Я только «за», — ответила она, скрывая бурную радость. — Не поверите, но я тоже ломала голову, с кем бы пойти туда…

Воспоминание одиннадцатое

Андрей. Новый бизнес

К концу июня дом был совсем готов, и он собирался переезжать со дня на день. В самое ближайшее время должны были привезти мебель для спальни — он заказал ее в Италии и Англии по каталогу, — и как раз к тому времени истечет срок аренды съемной квартиры.

В тот день Андрей решил заняться делами пораньше, был понедельник, и планов наметилось великое множество, а хотелось успеть если не все, то как можно больше. Но загад не бывает богат. Едва он вышел из подъезда и направился к джипу, ожидавшему его неподалеку с верным Васильичем за рулем, как услышал знакомый женский голос. Кто-то окликнул его по имени.

— Ты? — удивленно воскликнул он, оборачиваясь.

В нескольких шагах от него стояла Старьевщица. Несмотря на то, что с утра было нехолодно, а днем и вовсе обещали жару, на ней были черные брюки и темно-синяя шелковая блузка с длинным рукавом.

— Не ожидал встретить меня здесь? — как обычно, она усмехалась своей прохладной ироничной усмешкой.

— Не ожидал, — честно сознался Андрей. — Я привык видеть тебя только в том баре…

— То есть, по-твоему, я могу появляться лишь в одном месте, как призрак оперы? — ее позабавило его изумление. — Ошибаешься, дорогой, я перемещаюсь так же, как все остальные люди… И пользуюсь транспортом, а вовсе не летаю по воздуху, не прохожу сквозь стены и не телепортируюсь, возникая из ниоткуда… И сейчас специально приехала за тобой, чтобы кое-куда тебя отвезти.

— Куда это? — без особенной радости осведомился Андрей. Он относился к типу людей, кому трудно бывает быстро перестроиться и кто крайне неохотно меняет свои планы.

— А ты забыл? — наигранно изумилась Старьевщица. — Мы с тобой договорились начать общий бизнес.

— Неужели? — в свою очередь удивился он. — Что-то я не помню, чтобы у нас шла речь о совместном бизнесе…

— Что ж, тогда самое время начать этот разговор, — улыбнулась она. — Поехали, отвезу тебя к себе в офис.

Он замялся. Отказываться от намеченного на этот день ему не хотелось. Но соблазн посмотреть на ее офис и выслушать предложение (что еще за такой общий бизнес она придумала?) перевешивал. В конце концов, покупка цветов для холла первого этажа, спортивных тренажеров и плазменной панели во вторую гостиную может и подождать. Ему предоставляется возможность узнать кое-что об этой загадочной женщине! Шанс упускать нельзя…

— Ладно, уговорила, — как бы нехотя согласился он. — Поедем на моей машине или на твоей?

— На моей, — и она кивком указала куда-то в сторону. Андрей повернулся и только сейчас заметил на другой стороне двора, чуть наискосок от своего джипа, белоснежный «Бентли». Вот так. Что называется, простенько и со вкусом.

Он отпустил Васильича, и они уселись в «Бентли». Хозяйка обратилась к водителю.

— В офис, — коротко приказала она, и роскошный автомобиль тронулся с места.

Им удивительно повезло — больших пробок каким-то невероятным образом удалось избежать. И это несмотря на то, что их путь пролегал по центру, по Садовому кольцу, через Крымский мост, в один из тихих переулков Замоскворечья в районе Пятницкой. Плавно покачиваясь, автомобиль въехал в ворота и остановился у дверей неприметного двухэтажного особняка, прятавшегося от посторонних глаз за узорными воротами и небольшим, но тенистым палисадником, сплошь заросшим высокими ветвистыми деревьями. Водитель вышел из машины, чтобы открыть пассажирке дверь. Андрей мельком взглянул на него и невольно отметил выражение его лица… Точнее, полное отсутствие какого-либо выражения. Лицо водителя скорее напоминало застывшую маску.

В отличие от подавляющего большинства превращенных в офисы особняков, в этом явно не делали модного евроремонта и не набивали его современной мебелью. Здесь бережно сохранялся дух старины, причем именно дух, а не его имитация с помощью всяческих подделок. Андрею, который после строительства собственного дома стал считать себя если и не специалистом, то, по крайней мере, не полным «чайником» в вопросах ремонта, показалось даже, вся отделка помещений, от лепнины до паркета и обоев, полностью аутентична. В холле перед неширокой лестницей из белоснежного мрамора им встретилась невзрачная коротко стриженная мужеподобная особа в строгом деловом костюме. То, что это женщина, можно было понять лишь по юбке, никаких других признаков пола в ее фигуре не наблюдалось. Она равнодушно, без всяких эмоций, поздоровалась с ними голосом, напоминающим голос автоответчика, и тотчас скрылась за какой-то дверью. Старьевщица не обратила на нее внимания.

— Пойдем в мой кабинет, это туда, — пригласила она, указывая на лестницу.

Поднявшись следом за ней на второй этаж, Андрей принялся с изумлением озираться. Уж что-что, а на кабинет руководителя эта комната была похоже меньше всего. Скорее она напоминала нечто среднее между складом реквизита где-нибудь на киностудии и лавкой ростовщика, какими их любят изображать на иллюстрациях к книгам или показывать в фильмах. Помещение, занимавшее весь второй этаж, было сплошь заставлено, чтобы не сказать завалено, старыми вещами. Открытые, застекленные и закрытые шкафы вдоль стен, иногда в несколько рядов, как стеллажи в библиотеке, полки до самого потолка, этажерки, горки, столы, столики, какие-то ящики и коробки… И все это было в полном смысле слова набито битком. Чего здесь только не было! Разнообразная мебель, многочисленные вазы, детские игрушки, посуда, статуэтки, картины, одежда, украшения, связки писем, открытки, часы, зеркала, книги, тетради, фотографии, засохшие цветы… Даже конфеты и коробки из-под них, даже какие-то флаконы, пустые бутылки и банки… Многие предметы являли собой неизвестно что и неизвестно для чего были предназначены. Во всяком случае, Андрей не мог понять этого. И все — от старинных, сделанных много веков назад вещей, вроде вон того массивного расписного сундука в углу, до совсем современных, таких, как стоящий на крышке этого сундука плоский жидкокристаллический монитор, — беспорядочно хранилось здесь. Особенно поразила Андрея резко бросавшаяся в глаза разница в стоимости предметов. Новенькие мужские часы от «Vacheron Constantin» соседствовали с грязным спичечным коробком, старинное кольцо прекрасной работы с огромным, чистейшей воды изумрудом в обрамлении россыпи бриллиантов лежало на выцветшей почтовой карточке. А за раму картины кисти Огюста Ренуара (подлинника!) был небрежно заткнут криво вырванный из блокнота клочок бумажки в клеточку с парой наспех нацарапанных карандашом неровных строк.

— Ну, и как тебе мой офис? Впечатляет? — поинтересовалась, оглядывая свое хозяйство, Старьевщица.

— Оригинальный. И даже очень, — дипломатично ответил гость. — Ни разу не видел ничего подобного…

— Типичная лавка старьевщика, правда? Точнее, Старьевщицы… — Они осторожно шли по узенькому проходу, пролегавшему сквозь рукотворное нагромождение, как по тропинке сквозь густую лесную чащу. — И тем не менее у меня вполне процветающая компания. Даже, я бы сказала, более чем процветающая. Кто знает, может быть, когда-нибудь я продам тебе свои акции, и ты сам в этом убедишься… Да, кстати об акциях! Именно об акциях я и хотела с тобой поговорить. У меня на твой счет появилась идея. Я решила, что, пожалуй, не буду больше расплачиваться с тобой наличными, это как-то слишком уж скучно… Да ты садись, садись! — Тонким пальцем с блестящим ногтем она указала на обитый кожей диван начала прошлого века, а сама опустилась в стоящее напротив плетеное кресло-качалку, покрытое клетчатым пледом. — Слушай, что я придумала. Я решила помочь тебе с новым бизнесом…

— Интересно узнать, в какой области?

— Да в любой! — собеседница почему-то весело рассмеялась. — Хочешь — металлургическое производство, хочешь — шоу-бизнес, хочешь — банковское дело, хочешь — торговля фармацевтическими препаратами. А хочешь — все это сразу и плюс еще множество разных направлений. Сейчас бушует кризис, множество компаний и организаций разоряются, лопаются, как мыльные пузыри, акции и доли в бизнесе продаются буквально за бесценок. Их можно очень выгодно приобретать… Если знать, когда, где и у кого.

— Дело за малым — раздобыть такие сведения, — иронически хмыкнул Андрей. — Что-то я с трудом себе представляю, как захожу с улицы в какую-нибудь нефтяную компанию и вежливо так интересуюсь: «Вы мне, случайно, половину своих акций по сорок копеек штука не продадите?..»

— Смешно, — согласно кивнула Старьевщица без тени улыбки.

— Хотя, если серьезно, в твоей идее что-то есть, — задумчиво продолжил Андрей. — На самом деле раздобыть информацию несложно, проблема в другом…

— Не волнуйся, добывать информацию и обивать пороги разоряющихся фирм тебе не придется, — перебила Старьевщица. — Этим займутся специалисты. И сейчас я как раз хочу познакомить тебя с одним из них. С минуты на минуту он подойдет сюда. Это мой… сотрудник. Один из моих сотрудников.

Едва она договорила, из-за массивного буфета с искусно вырезанным на дверце барельефом, изображающим древнерусский пир — настоящего произведения искусства, — тихо появился мужчина в сером костюме. При виде его Андрею отчего-то пришла на ум фраза из Чехова, которую в былые времена любила цитировать Катюша: «девица примечательна тем, что ничем не примечательна…» Столь безликого человека — с удивительно невыразительной внешностью — встретишь нечасто. Среднего роста, среднего возраста, средней комплекции, с блеклыми серыми волосами и бесцветными глазами и абсолютно заурядным, малоподвижным лицом. «Вот это тип… Ему бы в разведке работать…» — мысленно усмехнулся Андрей. Следуя правилам вежливости, он встал с дивана, протянул руку и представился.

— Очень приятно, — без всяких эмоций в тусклом голосе откликнулся собеседник, не выражая никакого желания назвать в ответ свое имя. Андрей, не привыкший общаться в подобной манере, не выдержал:

— Простите, а как мне обращаться к вам?

— Можете называть меня просто брокер, — прозвучал безучастный ответ. — И, если не возражаете, давайте перейдем к делу.

Состоявшийся далее разговор произвел на Андрея странное — двоякое впечатление. Беседа велась на удивление профессионально — все, что было высказано его собеседником, говорилось с отличным знанием дела и по существу, кратко и четко, ничего лишнего. Причем настолько четко, что Андрея не покидало ощущение, будто он имеет дело не с живым человеком, а с хорошо отлаженным автоматом, каким-то говорящим механизмом вроде тех, что вмонтированы в некоторые банкоматы. «Опустите купюру в купюроприемник — введите номер — нажмите кнопку — возьмите ваш чек…»

— И как тебе понравился твой новый партнер? — спросила Старьевщица, когда брокер, быстро обсудив все нюансы, сразу же покинул комнату, которую она называла своим кабинетом.

— Знаешь, — задумчиво проговорил Андрей, — тебя окружают очень странные люди. Твой водитель, этот брокер, та женщина в вестибюле… Все они больше похожи не на живых людей, а на каких-то замороженных зомби… Или биороботов. Скажи, по какому принципу ты подбираешь свой персонал?

— Ты так до сих пор и не понял? Все эти люди — мои бывшие клиенты.

— Бывшие клиенты? — Андрей чуть не привстал от неожиданности.

— Ну да. А ты думал, ты у меня один? Нет, дорогой мой, ты далеко не первый, с кем я заключила сделку на покупку воспоминаний. А люди так устроены, что раз почуяв легкие деньги, уже не могут остановиться. И продают все до самого донышка. У многих просыпается азарт, они начинают гнаться за новыми впечатлениями, ездят в путешествия, ищут неизведанных ощущений в наркотиках, алкоголе, сексе… И не потому, что хотят заполнить и разнообразить свою жизнь, а лишь затем, чтобы приобрести новое воспоминание, которое они опять смогут продать мне.

— И ты покупаешь у них все воспоминания? До последнего? — Ему отчего-то вдруг сделалось не по себе.

— Обычно да, — невозмутимо ответила Старьевщица. — Исключение я делаю лишь для настоящих профессионалов, таких, как этот брокер или мой водитель. Им я оставляю кое-какие воспоминания о работе, о деле, которое они умеют делать по-настоящему хорошо. Из таких вот бывших клиентов получаются великолепные работники, потому что кроме работы их больше ничто не интересует.

— Такое чувство, что вместе с воспоминаниями ты покупаешь душу, — пробормотал Андрей. Ему хотелось, чтобы его слова прозвучали шутливо, но это не вышло, голос выдал его волнение.

Собеседница смерила его взглядом.

— Какие вы все-таки все одинаковые! Если бы ты знал, сколько раз в своей жизни я слышала эти слова… Смешно, право!.. Ну что вы все привязались к этой душе, которую сами и выдумали? Что это за непонятная субстанция, с которой все так носятся? Вот ты — ты можешь мне объяснить, что такое душа?

— Ну… Это не так-то просто… — замялся Андрей. Он никогда не был силен в формулировках. Вот была бы здесь Катя — она бы мигом все объяснила, четко, конкретно и понятно. — Это внутренний мир человека, его духовные ценности, его представления о добре… Честность, порядочность, совесть, в конце концов. Во всяком случае, то, что не дает идти на сделку с ней.

— То есть, по твоей логике получается, что каждый, кто совершает что-то осуждаемое обществом, продал свою душу? — подняла брови Старьевщица. — Каждый солдат, убивающий на войне, каждый хирург, делающий женщинам аборт, и даже каждая из женщин, решившаяся на подобный шаг?.. Ты разве сам не замечаешь, как нелепо это звучит? Нет, мой дорогой, вынуждена развеять твои наивные представления. Никто никаких душ не продает и не покупает — потому что ее нет, этой самой вашей души, это все красивые выдумки священников и поэтов… Впрочем, хватит лирики, давай лучше перейдем к делу. Тебя устроил план, предложенный брокером?

— Да, вполне, — уверенно кивнул Андрей, в нем тотчас заговорил бизнесмен. — Во всяком случае, на первый взгляд. В дальнейшем, конечно, нужно будет уточнить некоторые детали…

— Ну, это вы уже решите с ним, в процессе, — отмахнулась Старьевщица. — Сейчас главное — начать.

— С чего?

— Как обычно, — она пожала плечами. — С того, с чего начинается любое дело: со стартового капитала.

— И сколько же я должен вложить?

— Немного, дорогой мой, немного… — Старьевщица загадочно улыбнулась. — Всего лишь пару-тройку хороших воспоминаний. И у меня есть идея, что можно купить у тебя на этот раз. Я заберу твои воспоминания об отдыхе, в частности, о путешествиях. Ты ведь, насколько я знаю, много ездил, много где побывал, и впечатления об этом у тебя остались преимущественно хорошие. Вот я и куплю их все у тебя. Как говорится, на корню… За исключением разве что твоего последнего плавания на теплоходе, которое тебе так не понравилось… Сама не знаю, почему я это делаю. Ведь объективно это был замечательный круиз. Может быть, дело в том, что у тебя с детства идиосинкразия к реке, речным путешествиям и теплоходам?

— Может быть, — не стал спорить Андрей. — Я, правда, этого не помню, но ты, скорее всего, права. Наверное, так оно и есть.

После того разговора в офисе жизнь Андрея снова совершила крутой и стремительный поворот. Его по-настоящему увлекло новое дело, которым он занимался вместе с брокером (имени этого человека Андрей так никогда и не узнал) и несколькими его помощниками, до такой степени похожими на своего шефа, что они казались его двойниками-клонами. Действуя по приказу Старьевщицы, эти молчаливые, деловитые люди разыскивали и по небольшой цене скупали для Андрея акции крупных компаний, разорившиеся фирмы, квартиры и офисные помещения, а то и целые здания — жилые дома, торговые и бизнес-центры. Оказалось, что в период кризиса делать все это не так уж сложно. Андрей вошел в раж, осмелел, фонтанировал идеями. Он стал смело брать кредиты, начал давать деньги в долг под большие проценты, открывать новые компании и направления, которые очень быстро стали приносить реальный и верный доход. Его обороты росли день ото дня в геометрической прогрессии, состояние увеличивалось, он снова чувствовал себя на гребне волны, на вершине успеха. И был счастлив доказать самому себе и всему миру — и Кате с Костей, и Дашке, и даже бармену Диме из любимого бара на Соколе, — что он, Алексей Шелаев, еще не вышел в тираж и не остался на всю жизнь с клеймом «бывшего миллионера», что он еще ого-го и многое может… И хотя, по большому счету, никто из его знакомых и не нуждался в этих доказательствах, Андрей тем не менее чувствовал себя вполне довольным и весьма гордился собой. В глубине души он, конечно, осознавал, что сумел так быстро и высоко подняться исключительно благодаря Старьевщице и ее людям, без нее ничего подобного у него бы не получилось… Однако он не чувствовал себя обязанным ей в том числе и потому, что продолжал регулярно продавать ей те немногочисленные хорошие воспоминания, которые у него еще оставались. И ни минуты не сомневался в том, что их сотрудничество одинаково выгодно обеим сторонам.

Огорчало только одно обстоятельство — его новый дом в Жуковке-2. Здание было достроено и обставлено так, как Андрею всегда хотелось — в стиле хай-тек. Комнаты, участок, патио, бассейн, гараж — все выглядело так, как хотелось хозяину. Но несмотря на это, несмотря на все усилия лучших специалистов, Андрей все равно остался недоволен результатом. Переехав в новое жилище, он с каждым днем все больше разочаровывался в нем. Казалось, что планировка получилась крайне неудобной, а вся без исключения мебель, от кровати в спальне до плетеных кресел на веранде, выглядит не так, как на фотографиях в каталогах, а значительно хуже. И, как выяснилось, абсолютно неудобна. Но больше всего его раздражало то, что в доме почему-то все время казалось темно. Вроде и не в низине построен, наоборот даже, на небольшом пригорке, и никакие деревья не затеняют окна, и до других строений далеко — а все равно света по непонятной причине было очень мало. Даже в самые яркие солнечные дни по всему дому включались все люстры, лампы и светильники — и даже это не спасало положение.

Впрочем, всем остальным новый дом нравился. Во всяком случае, Пановы, которых Андрей, как и планировал, пригласил на новоселье первыми, вполне его одобрили. Катя, чьему художественному вкусу Андрей всегда доверял, искренне похвалила и планировку, и дизайн интерьера, и сад. А в глазах Кости, который больше помалкивал, читалась явная зависть, и видеть это его другу детства было очень приятно. Так вышло, что в период краха Андрея у Кости, наоборот, дела пошли в гору, он неплохо подзаработал и значительно, как говорится, «приподнялся», приобрел новенькую «Тойоту» и съездил с Катей отдохнуть в Ниццу и в Куршавель. Не то чтобы Андрей ему завидовал, но, что ни говори, чужой успех в период собственных неудач мало кого обрадует. Зато теперь Андрей снова чувствовал себя победителем и, мысленно обращаясь к другу, говорил: «Вот так-то, Костян… Ты-то небось на своих сайтах никогда на такие хоромы не заработаешь!..»

Дашка тоже оценила его новое жилище, хотя оно и было совершенно не в ее вкусе и стиле. После той неприятной сцены в машине они довольно долго не общались. Андрей все искал повод, чтобы загладить свою вину перед ней. Но повод все никак не подворачивался, и он даже слегка стал забывать об инциденте. Но недели через две — или раньше? — Даша не удержалась и сама позвонила ему и только что не попросила прощения. И Андрей, который, разумеется, понимал, что виноват-то во всем он, а не она, милостиво с ней помирился. Они снова стали встречаться, хотя каждый раз он чувствовал, что это общение понемногу становится ему в тягость. Интимные отношения у них так и не наладились, его по-прежнему больше не тянуло к ней, как и ни к кому другому. Видя, с каким выражением лица Дашка ходит по его новому дому, какими глазами осматривает комнаты, Андрей прекрасно понимал, что она только и ждет предложения переехать сюда и стать тут полновластной хозяйкой. Но совсем не ради особняка на Рублевке, не ради денег его хозяина, — а ради него самого, Андрея, которого она всей душой любит, совершенно непонятно, за что… Но он все так же упорно молчал. Перевозить к себе Дашу ему совсем не хотелось. Ему и наедине с собой последнее время было как-то не очень радостно, а общество других людей и вовсе стало быстро надоедать и раздражать.

В один из дней его новый дом вдруг навестила и Старьевщица, что стало для Андрея полной неожиданностью. Он хоть и рассказывал ей о своем приобретении, но — и это он помнил совершенно точно — никогда не говорил, где находится его дом. Однако она прикатила на своем «Бентли», точно зная, где он поселился. Тоже долго ходила по дому, внимательно все осматривала, а потом вдруг заявила, что ни одна из многочисленных вещей в этом доме не представляет для нее никакой ценности. И, скорее всего, никогда и не будет представлять.

— Почему? — Андрей не был уверен, что правильно понял ее.

— Потому, что кончается на «у», — неожиданно ответила она детской присказкой, которую Андрей никогда раньше не слышал. — Ладно, я все посмотрела, теперь поехали обедать.

Они отправились в ресторан «Russian Style», находившийся не так уж далеко от его нового дома. Андрей давно не заезжал сюда, больше года, но раньше, еще до своего разорения, бывал в этом заведении, и оно ему нравилось. Однако сейчас он вынужден был признать, что теперь все здесь изменилось к худшему, не иначе, кризис повлиял. Они сидели на летней веранде. Несмотря на ощутимый сквозняк, ему было душно, чахлая зелень не спасала ни от зноя, ни от пыли. И тоже почему-то было темно, по-осеннему сумрачно. Сервис в ресторане оставлял желать лучшего, а кухня так и просто безнадежно испортилась. Однако Старьевщица не замечала этого и ела с большим аппетитом.

— Сама не знала, что так голодна, — заметила она, прикончив отбивную величиной в половину тарелки.

— Да, я тоже не мог представить тебя голодной, — кивнул Андрей. В его сознании Старьевщица до сих пор никак не могла увязаться с какими-то обычными жизненными проявлениями обычных людей, такими, как еда, сон, секс, усталость или болезни.

Она же только рассмеялась в ответ.

— А что, по-твоему, я не могу проголодаться? Ты считаешь, что я питаюсь исключительно кровью своих несчастных жертв? Нет уж, дорогой мой, пора тебе перестать меня демонизировать. Во мне нет почти ничего особенного… Ну, почти ничего.

— Угу, — недоверчиво хмыкнул он. — Скажи еще, что ты такой же человек, как и все.

— Нет, такого я, конечно, не скажу, — хохотнула она. — Но то, что у меня есть несколько не совсем обычных возможностей, не приравнивает меня к сверхъестественному существу. Хотя большинство моих клиентов и видят во мне что-то вроде нечистой силы, чуть ли не дьявола… Но на самом деле я такой же человек, как и вы все. Во всяком случае, была такой… — Ее задумчивый взгляд был устремлен сквозь пыльное ограждение веранды куда-то вдаль. — Когда-нибудь, возможно, я расскажу тебе свою историю.

— И когда же наступит этот счастливый миг? — Андрей попытался за напускной иронией скрыть жгучий интерес. Ему и впрямь было бы любопытно послушать ее.

— Когда куплю все твои воспоминания, — ответила она и внимательно посмотрела на него.

— То есть когда я стану таким же биороботом, как твои сотрудники? — усмехнулся он.

— Не совсем. Видишь ли, дорогой мой, у меня к тебе особый интерес… Ты же много думал о человеческой памяти, о вещах, хранящих ее… Ты в этом отлично разбираешься. Вообще, на удивление, ты очень чуткий и разносторонний человек. — Старьевщица сказала это, отвернувшись и не глядя на него. А потом, спохватившись, шутливо добавила: — Вот и готовишь ты отлично.

— Хочешь сделать меня твоим личным поваром? — с сарказмом предположил он. — Что ж, не прогадаешь, я готовлю куда лучше, чем в этой несчастной забегаловке… Или, так и быть, повысишь меня до должности директора ресторана, который собираешься открыть?

Однако она не поддержала его тона.

— Нет, у меня на тебя другие планы, — серьезно ответила Старьевщица. — Но об этом мы поговорим позже. А сейчас настало время очередной сделки. Я придумала, что купить у тебя на этот раз…

Воспоминание двенадцатое

Галина. Любимый ученик

Все-таки жизнь — удивительная штука. Пусть это утверждение банально и избито, но от этого оно не менее верно. Многое из того, что в ней происходит, не подлежит никакому логическому объяснению. Например, существуют вещи, о которых многие не просто мечтают, к которым изо всех сил стремятся. Вещи, которые иные люди считают своей главной целью, за которые борются, не жалея времени и усилий, а подчас и не выбирая средств. А достаются эти вещи тем, кто не только не приложил к этому усилий, а кому они вовсе и не нужны. Именно так и произошло в юности с Галей Никишиной, той самой Галочкой, Галиной Михайловной, первой учительницей, память о которой Андрей Шелаев продал Старьевщице вместе с другими своими детскими воспоминаниями.

Галя родилась и выросла на Урале, в небольшом городке под Екатеринбургом. С самого детства, с тех пор, как она впервые переступила порог школы и села за парту, она мечтала стать учительницей. Такое желание возникает у многих первоклассниц, но большинство из них очень быстро забывает и о нем, их склонности с возрастом меняются. Но Галя осталась верна своей мечте. Ее намерение стать учительницей сохранилось и до окончания восьмого класса, после которого она поступила в педагогическое училище и закончила его с красным дипломом. Галя намеревалась сразу после учебы устроиться на работу в школу родного городка, где когда-то училась сама и где ее с нетерпением ждали — но судьба распорядилась иначе.

Однажды теплым осенним вечером Галка, тогда еще студентка, отправилась вместе с подружками на танцы в Дом культуры. Этот Дом культуры пользовался у девчонок большой популярностью, поскольку туда, в кино и на танцы, часто приходили во время увольнительной курсанты из расположенного неподалеку артиллерийского училища. Училище считалось элитным, и обучались там молодые люди со всего Советского Союза, все как один красавцы в военной форме, стройные и статные, нравившиеся барышням куда больше, чем надоевшие местные кавалеры. «Закадрить курсантика» хотелось почти каждой девушке, несмотря на то, что подобные романы, хоть легко и завязывались, и протекали нередко весьма бурно, но, как правило, и заканчивались довольно быстро, максимум, с отъездом курсанта на место службы, а то и гораздо раньше. Но у Галочки все получилось иначе, хотя в такой исход долго никто не верил. Ее избранник, Саша Никишин, с первого взгляда понравившийся ей своей открытой обаятельной улыбкой, родом был из Москвы, и этот факт сразу настроил Галиных подруг и родных на скептический лад. «Ты губы-то сильно не раскатывай, — говорили они ей. — Он ведь москвич! Уедет в свою столицу — и поминай как звали». Галка слушала, вздыхала, кивала, вроде как даже соглашалась… Но сердцу-то не прикажешь! А сердце подсказывало, что в ее судьбе все будет иначе, что ее Саша — самый лучший на свете, и совсем не из тех парней, что поматросят и бросят…

И в результате оказалось, что право-то как раз Галино сердце, а не коллективный разум всего ее окружения. За несколько месяцев перед окончанием училища Саша предложил Гале стать его женой и поехать с ним в Венгрию, куда его отправляли по распределению.

Подруги тогда чуть от зависти не лопнули. Вот ведь повезло! Мало того, что замуж за москвича выходит, так еще и за границу едет! А сама Галя долго не могла опомниться от такого поворота событий и принять решение. Она, конечно, очень любила Сашу, но оставить родительский дом, маму с папой и старенькую бабушку и уехать неизвестно насколько в незнакомую страну ей было очень страшно. Но она все-таки согласилась и потом всю жизнь так и не могла понять, правильно ли поступила. В Венгрии ей не слишком понравилось. Язык показался сложным, давался ей тяжело, только по прошествии года Галя научилась более или менее сносно объясняться в магазинах, но дальше этого дело так и не пошло. А еще было очень и очень скучно. Преподавать в школу для офицерских детишек Галю не взяли, там и без нее хватало учителей младших классов, причем куда более опытных. Книг было мало, пойти особенно некуда, да это и не приветствовалось, даже телевизор не посмотреть — все фильмы и передачи шли только на венгерском… Так что из всех занятий оставалось только домашнее хозяйство да общение с подругами, такими же, как она, офицерскими женами. Даже завести ребенка отчего-то не получалось, хотя Галя очень хотела и Саша был совсем не против.

Так что, когда через три года Саша сообщил, что его переводят в Россию, Галя несказанно обрадовалась. Оказалось, что свекор, который тоже был военным — преподавателем в Академии Фрунзе, выхлопотал для сына неплохую должность в московском гарнизоне. Никишины приехали в столицу с хорошим запасом так называемых «чеков», которые в советское время в СССР заменяли валюту. Они купили квартиру в кооперативном доме, обзавелись машиной и обстановкой. Вроде бы — предел мечтаний, ничего больше для счастья не нужно. Но Галя очень быстро поняла, что в Москве совсем не чувствует себя счастливой. Суматошная столичная жизнь, где все так суетливо и обезличено, где люди чувствуют себя точно муравьи в огромном муравейнике и никому в этой толпе ни до кого нет дела, нравилась ей еще меньше, чем пребывание в скучном гарнизоне. Галя никак не могла привыкнуть к московскому укладу жизни, к таким отношениям между людьми, когда человек человеку волк и каждый готов пройти по головам, только чтобы достичь своей цели. А цель, как правило, заключается лишь в том, чтобы заиметь что-то, чего нет у соседа… Каждый день она с тоской вспоминала свой городок, пусть убогий и провинциальный, но такой родной и уютный, с его неспешным ритмом существования, с его сердечностью во взаимоотношениях между людьми, вспоминала своих земляков, которые, может, и выглядели бы в Москве «деревней», но всегда были доброжелательны друг к другу и готовы помочь, что бы ни случилось…

В этом чуждом Гале столичном мире работа стала для нее единственной отдушиной. Она без особого труда устроилась в ближайшую школу и вскоре с волнением встретила первый в своей жизни класс, двадцать девять мальчишек и девчонок, которые все были такими разными, каждый требовал индивидуального подхода — но именно это Галине Михайловне и нравилось. Глядя на каждого из подопечных, Галочка пыталась представить себе, что ждет его в жизни, каким человеком он вырастет. Она делала все, чтобы развить в ребятах хорошие, добрые задатки и как-то сгладить, приглушить дурные, если не получится избавиться от них совсем. Галина Михайловна не просто учила ребят читать и писать, запоминать цифры и вырезать из цветной бумаги, она вкладывала в каждого ученика частичку своей души. И дети щедро отвечали ей тем же. Почти все ее воспитанники обожали свою учительницу, но больше всех к ней, пожалуй, был привязан Андрюша Киселев, сменивший позже фамилию на Шелаев.

Еще до того, как приступить к работе, Галочка поклялась себе страшной клятвой, что никогда не будет заводить в классе любимчиков. Во-первых, очень нехорошо, когда учитель выделяет кого-то в ущерб остальным и относится к нему лучше, чем к другим детям. Это вредно и для всего класса, поскольку вызывает конфликты и зависть, и для самого ребенка, который невольно начинает пользоваться тем, что ему симпатизируют. А, во-вторых, как известно, в учительские фавориты, как правило, попадают те детишки, у которых и так все складывается неплохо — хорошенькие, неглупые, бойкие, уверенные в себе, в большинстве случаев любимые и даже избалованные дома. А между тем внимание и тепло гораздо больше нужно тем, кто с первого взгляда несимпатичен, зажат, застенчив, не отличается большими, сразу бросающимися в глаза способностями. Именно такие дети, которые часто бывают неудобны учителям из-за своей зажатости, или наоборот — чрезмерной активности, неуправляемости, а случается, и агрессивности, нуждаются в опеке педагога значительно сильнее других. Очень часто их неусидчивость, непослушание и стремление нарушать правила — не что иное, как крик о помощи, попытка заинтересовать собой, привлечь к себе внимание и получить хоть каплю заботы и душевного тепла, которого им так не хватает.

Все это Галочка отлично знала в теории, но на практике быстро поняла, как трудно бывает воплотить теорию в жизнь. Педагог ведь живой человек, не робот, не автомат, и когда он общается с детьми, в его душе без всякого осознанного желания возникает симпатия к одним и неприязнь к другим. Разумеется, Галина Михайловна изо всех сил скрывала, как к кому относится, старалась никого не выделять и никого не обижать… Но в глубине души все равно отлично знала, что относится к детям в классе по-разному. Например, ну что ни делай с собой — не нравится ей Костя Панов! И умный мальчишка, способный — один из самых сообразительных в классе, но есть в нем что-то неприятное, мелочное, подленькое… Уже сейчас проглядывает в нем отвратительная способность делать гадости за спиной ближнего. Дай бог, конечно, чтобы с годами это прошло. Но почему-то не верилось Галочке… А вот друг Кости Андрюша ей нравился, очень. Она сразу сумела разглядеть в нем незаурядную личность, способности и прочила Андрею большое будущее. В этом мальчике уже проступал мужчина, какому в голову не придет обидеть того, кто слабее, или не помочь тому, кто нуждается в помощи — он так устроен, он просто не может иначе. И пусть она старалась никак не выделять Андрея, она все равно относилась к нему очень тепло. Он это чувствовал и откликался душой. Особенно они сблизились после развода его родителей. Мама была так потрясена уходом мужа, что сорвала свою злость на сыне, и Гале пришлось пойти к ним домой, долго утешать ее и объяснять женщине старше себя на добрых пятнадцать лет, какие ошибки она допускает в воспитании сына и к чему это может привести.

С тех пор и началась дружба между учеником и учительницей, продолжавшаяся, как считала Галина Михайловна, и по сей день. Даже подростком приходил он к ней с каждой своей заботой и рассказывал о том, что творится в его душе. Сначала речь шла о двойках и драках, потом о влюбленности в девочку Катю из художественной школы, затем о нелегком выборе между школой и техникумом, о плюсах и минусах будущей специальности… Когда Андрей ушел из школы и поступил в техникум, общение не прервалось. Минимум раз в месяц, ну, может быть, в два, Андрюша звонил или приезжал, поздравлял с праздниками, и они опять и опять говорили и говорили… А потом Галина вернулась к себе на Урал.

Так уж вышло, что семья Гали и Саши не выдержала испытания временем. Чем дальше, тем больше супруги отдалялись и отчуждались друг от друга и все отчетливей понимали, как мало у них общего. Галя страстно увлеклась своей работой, готова была говорить о ней часами, вечерами проверяла тетради, готовилась к урокам или разговаривала по телефону с родителями детей, а в выходные дни часто вела учеников куда-нибудь на экскурсию или придумывала для них еще что-то интересное. Саше хотелось, чтоб жена была дома, занималась хозяйством и каждый день встречала его с горячим ужином, а слушать ее разглагольствования о Косте, Андрюше, Наташе или Машеньке ему было совершенно неинтересно. И супруги стали терять друг к другу и интерес, и симпатию. Место любви постепенно заняли разочарование и раздражение. Краеугольным камнем стал вопрос о детях. Завести ребенка Никишиным так и не удалось, и Саша не придумал ничего умнее, чем обвинить в этом жену, Галя очень обижалась, переживала и много плакала.

Так дело дошло до развода, и Галина больше обрадовалась, чем огорчилась. Ни московская квартира, ни сама Москва, в которой она так и не сумела почувствовать себя дома, были ей не нужны. Она с радостью вернулась в родной городок, где не только устроилась на работу в школу, но и сумела выйти замуж и даже — о счастье! — родить ребенка, дочку Леночку. Материально ей жилось, конечно, гораздо труднее, чем в столице, но Галя чувствовала себя счастливой. Ее бывшие ученики и прежде всего Андрей продолжали писать ей письма и поздравительные открытки. А когда Леночке исполнилось три года, Галину отправили в Москву на курсы повышения квалификации, и ее воспитанники решили отметить приезд любимой учительницы торжественной встречей. С тех пор Галя почти каждое лето приезжала на неделю в столицу, одна или с Леночкой, и каждый раз встречалась со «своими ребятами» — первым выпущенным ею в жизнь классом. Организатором встреч всегда был Андрюша Шелаев. Первая учительница не ошиблась в пророчествах — он действительно быстро пошел в гору, начал свой бизнес и достиг больших успехов, но и, выбившись в богатые люди, в душе все равно оставался хорошим, добрым человеком. Сколько он помогал ей, сколько денег тратил на ремонт и мебель для ее класса!.. И телефон мобильный ей подарил, и встречал ее на вокзале в каждый приезд, и ресторан для встреч снимал на свои деньги… Ей очень неловко было принимать такие подарки, но Андрей умел каждый раз убедить ее, что для него это сущие пустяки.

Но одно лето, накануне кризиса, Галина пропустила и не смогла приехать в Москву — заболела свекровь, нужно было за ней ухаживать. И в этом году, запланировав поездку на август, уже в июле она начала звонить Андрею, да только связаться с ним не смогла. Сколько ни набирала номер, в трубке каждый раз звучал механический голос, сообщавший, что данного номера не существует. «Наверное, Андрейка сменил номер и забыл предупредить меня…» — решила она. Позвонила другим ребятам, но телефона Андрея никто не знал. Должен был знать Костя — но звонить ему ей не хотелось. Так что впервые за много лет на московском вокзале в день приезда ее никто не встречал.

Конечно, в том, что она поехала к старой подруге, у которой всегда останавливалась в столице, на общественном транспорте, а не на шикарной иномарке, не было ничего страшного. Но то, что Андрей не только не организовал, как всегда, встречу выпускников, но даже на нее не пришел, ее насторожило. Никто из ребят ничего о нем не знал, а Кости, как на грех, на встрече не было. И ей ничего не оставалось, как раздобыть его телефон и позвонить.

— Ну, теперь все нормально, — не слишком охотно ответил ей Константин в ответ на ее тревожный вопрос. — Были проблемы… Андрей был разорен. Но выкарабкался, и еще как — разбогател, как олигарх! Такой крутой стал, на Рублевке живет, в Жуковке-2…

— Ты можешь дать мне его новый номер? — попросила Галина.

— М-м-м… — Костя замялся. — Извините, но, наверное, нет. Он запретил мне.

— Но мне-то ты можешь дать его номер! — возмутилась она.

— Боюсь, даже вам не могу. Я дал ему слово. Вернее, он взял с меня слово…

— Ну, так позвони ему и попроси разрешения! — рассердилась Галина.

Она была уверена — проблема решится легко и быстро: узнав о ее приезде, Андрейка тотчас свяжется с ней. Но ничего подобного не произошло. Пришлось еще раз звонить Косте, а потом еще раз — сначала лишь затем, чтобы узнать, что и ему не удается созвониться с другом, а потом получить известие, что Андрей повторил запрет давать свой личный номер кому-либо. Галина остолбенела… После долгих размышлений она пришла к выводу: верить Косте, скорее всего, не стоит. Может, он поленился позвонить или забыл, или позвонил и забыл поговорить с Андреем о ней, а может — не захотел. Словом, так или иначе не выполнил он ее просьбу и придумал себе такое вот оправдание!

Объяснение ее удовлетворило, но тревога за Андрейку усиливалась с каждым днем. Мелькнула мысль съездить на эту Рублевку и разузнать все на месте, но… Наверняка там повсюду охрана, небось и в поселок-то без приглашения не попасть… Прошло еще некоторое время, прежде чем она сообразила, что в памяти ее мобильного есть еще один номер — Андрейкиного водителя! Несколько раз во время ее прошлых приездов так получалось, что Андрей не мог ее встретить и присылал машину — вот тогда и дал телефон шофера. Галина тотчас позвонила Сергею Васильевичу. Но и тот не сказал ей ничего обнадеживающего, тоже стал мяться, юлить, как-то очень обтекаемо говорить, что вряд ли его шеф захочет с ней встретиться.

— Сергей Васильевич, скажите прямо, что с Андреем? — не выдержала Галя. — Вы ж меня помните… Я не чужой ему человек, я очень близкий ему человек, я имею право все знать! Что с ним? Он болен? Начал принимать наркотики? У него неприятности с криминалом или с законом? Да скажите же мне!

Трубка долго молчала, потом Васильич смущенно проговорил:

— Знаете, Галина Михайловна, давайте сделаем с вами вот как… В поселок вы как пить дать не попадете, охрана на въезде точно не пропустит, это к бабке не ходи… Я завтра днем буду в городе, подберу вас где-нибудь у метро и, на свой страх и риск, привезу к дому. Но довезу только до ворот! Дальше вы уж сами как-нибудь — звоните в звонок, объясняйтесь с ребятами из охраны босса… Может, шеф и соизволит с вами встретиться. Но я что-то в этом не уверен…

В элитный поселок Галя приехала вся в тревоге. Сергей Васильевич не обманул, встретил ее у метро «Молодежная», посадил в машину, но напрочь отказался отвечать на вопросы.

— Сами увидите… — буркнул он и насупился. Вот так они и молчали всю дорогу.

Миновав пост охраны на въезде в Жуковку-2, автомобиль пару раз свернул на боковые улицы и остановился.

— Все, дальше вы пойдете пешком. Первый дом вот за тем углом. И не говорите никому, что это я вас привез, а то я тут же с работы вылечу…

— Да что же это за шпионские игры такие! — прошипела Галина, покидая автомобиль. Но Васильич ничего не ответил, поплотнее захлопнул за нею дверь, дал по газам и укатил.

Дойдя до нужного дома, она оглядела сплошной высокий забор, скрывавший все, что было за ним, вздохнула и решительно нажала кнопку переговорного устройства, а когда ей ответили — столь же решительно попросила… нет, приказала! сообщить Андрею Анатольевичу, что приехала Галина Михайловна Никишина.

— Босс сейчас очень занят, — откликнулось через некоторое время переговорное устройство.

— Передайте ему, что у меня очень важное дело, — настаивала она, уже начиная сомневаться, что делает правильно.

Снова возникла пауза, довольно долгая. Наконец калитка распахнулась, и показался дюжий охранник в серой форме.

— Проходите, — снисходительно кивнул он, оглядев странную визитершу. — Вот сюда, за мной.

Галя засеменила было по тропинке к особняку, выглядевшему точь-в-точь как на картинке в глянцевом журнале, но сопровождающий остановил ее:

— Нет, вам не туда. Вот сюда, — и он указал на садовую скамейку с ажурной кованой спинкой. — Присядьте и подождите.

Ей ничего не оставалось, как сесть на скамейку и ждать. Она огляделась. Сад был великолепен — множество цветов, альпийские горки… Но ее сейчас мало интересовали все эти красоты и роскошества. Что случилось с Андрейкой? Она догадывалась, что он стал богаче, чем прежде, но почему этот факт привел к таким переменам в его поведении?

Ждать пришлось долго, добрых сорок минут. Счастье еще, что погода была хорошая. Интересно, а если бы шел дождь, ее тоже отправили бы на скамейку, не пригласив в дом? Наконец вдали на дорожке показалась знакомая фигура. Андрей вышел к ней в спортивном костюме, вспотевший, с полотенцем на шее — явно только что из тренажерного зала. Вот, значит, чем он был «очень занят». Галина сразу обратила внимание, что физически он в хорошей форме, подтянут, отлично выглядит… Значит, слава богу, здоров. Но выражение лица и особенно глаз почему-то ее насторожило.

Во взгляде появилось что-то незнакомое — неприятное. Жесткость? Жестокость? Равнодушие? Отстраненность? Пустота?..

Все это вместе взятое.

И вел себя Андрей очень странно. При встрече не только не поцеловал ее, как всегда, но словно и не узнал. С сомнением, презрением и некоторой брезгливостью оглядел ее с головы до ног, задержав взгляд на скромной одежде и поношенных туфлях, и недовольно осведомился:

— Ну, и что вам от меня надо?

Галина потеряла дар речи. А Андрей продолжал так же спесиво:

— Вы, наверное, представляете какой-нибудь благотворительный фонд или организацию? И сколько собираетесь просить у меня денег? И могу ли я узнать, на что именно?

— Андрейка, да что с тобой?! — не выдержала Галина. Она все еще надеялась, что происходящее сейчас как-то объяснится, все окажется шуткой или досадным недоразумением. — Ты что же, не узнаешь меня? Неужели я за эти два года, которые мы не виделись, так постарела и изменилась, что меня не признает мой любимый ученик? Я Галина Михайловна, Галочка, как вы, проказники, меня называли! Я была твоей первой учительницей!

В тот момент она еще всей душой верила, что Андрейка попросту нездоров. Бывает ведь такое, когда человек после травмы или какого-то другого сильного потрясения забывает свое прошлое или часть его. Кажется, эта болезнь называется амнезией. Этот сюжетный ход очень любят использовать писатели и сценаристы: временной амнезией страдают многие персонажи книг и кино. Например, героиня ее любимой комедии «За бортом», смешной и милой истории о задаваке-миллионерше, которую перевоспитал молодой и красивый вдовец-плотник, в одиночку воспитывающий четверых сыновей…

Но в том, с чем столкнулась сейчас Галина, не было ничего ни смешного, ни милого. Перемены, произошедшие с Андреем, скорее пугали, и страшило не столько то, что он ее не помнил, сколько это неприятное выражение лица и манера разговаривать.

Пытаясь освежить его память, Галя начала называть имена его одноклассников, перечислять события из школьной жизни и его собственной, напомнила ему тот вечер у нее дома — в день, когда его отец ушел из семьи…

Но незнакомый ей человек в дорогом тренировочном костюме недоуменно пожимал плечами.

— Возможно, вы и были моей учительницей, — равнодушно произнес он, не дослушав ее до конца, — но я вас не помню. Да и ничего удивительного в этом нет, мало ли у меня было учителей… Сначала в школе, потом в техникуме. Ладно, выкладывайте, что вам надо-то от меня? Наверняка денег, чего же еще вам всем надо… Сколько?

…Только выбежав, как ошпаренная, за ворота, Галя дала волю слезам. Она была мудрой, многое повидала в жизни. Но и ей было невдомек, что за такая страшная болезнь поразила Андрея, которая не только напрочь лишила его памяти, но и опустошила душу.

В последнем она не сомневалась.

Воспоминание тринадцатое

Андрей. Мать

После ухода странной посетительницы Андрею стало не по себе. Его охватило непонятное чувство, сродни тому ощущению, какое бывает, когда силишься что-то вспомнить, роешься в памяти, заходишь и с той стороны, и с этой и все никак не можешь ухватить за хвост нужный образ ли, имя ли, слово… Кажется, почти нащупал, вот сейчас, сейчас… Нет, черт возьми, опять сорвалось! Мучительное, надо сказать, ощущение.

Зачем все-таки она приходила, эта незнакомая плохо одетая поблекшая женщина неопределенного возраста? Чего она от него хотела? Обычно всем, кто обращался к нему подобным образом, тем более в последнее время, требовалось только одно — деньги. И он привык к этому. Но эта женщина не только не просила у него денег, но даже почему-то не на шутку обиделась, когда он заговорил о них. Что ж ей тогда было нужно? Для чего она так упорно внушала ему, что они знакомы, если он — и в этом Андрей готов был поклясться — никогда в жизни ее не видел?

Когда она бросилась прочь, у него мелькнула мысль вернуть ее. Крикнуть охране, чтобы остановили, догнать, отвести в дом, усадить, расспросить и снова выслушать, более внимательно. Но он не сделал этого. Постоял, поглядел ей вслед, отрешенно махнул рукой и пошел в дом — давно надо было помыться после интенсивных занятий на тренажерах. Но и стоя под душем, он, без всякого удовольствия подставляя тело упругим теплым струям, продолжал думать о гостье.

Если она не попрошайка, то кто? Сумасшедшая? Она так настойчиво убеждала, будто учила его в младших классах, что он почти ей поверил. К тому же она называла какие-то имена, даты, перечисляла события якобы из его жизни, рассказывала о его отце, матери… Ни одно из этих имен, кроме имени Кости Панова, ему ни о чем не говорило, и большинство рассказанных ею историй тоже не имело с ним ничего общего. Никогда в жизни он не был вожатым у малышни, никаких моделей самолетов с ними не мастерил и ни в какой поход не ходил. Да, но семиклассники-то его и впрямь отлупили за школой, когда он был в пятом классе… Это-то действительно было с ним, и фамилию обидчика, которую она назвала — Уханов — Андрей помнит. И скандал из-за разбитого в кабинете биологии окна тоже помнит. Не говоря уж об уходе отца… Откуда посторонняя женщина может все это знать? Да еще с такими подробностями? Просто невероятно…

Объяснение пришло, когда он вышел из душа и растирался махровым полотенцем — сегодня оно отчего-то показалось ему влажным и слишком жестким. Наверное, решил он, эта женщина знала его когда-то в детстве. А сейчас она, бедняга, не в своем уме — вот и путает собственные фантазии и реальность. Да, такое вполне возможно… Не исключено, что она даже и учительницей его когда-то была. Кстати, а как звали его первую учительницу? Такое ж не забывается… Странно, он ничего о ней не помнит — ни имени, ни лица, вообще никаких событий, связанных с младшей школой. Не помнит, молодой она была или зрелой, высокой или маленькой, худой или толстой, доброй или строгой… Ни голоса, ни цвета волос, ни прически ее — ничего он не помнит!

А, осенило Андрея! Да он же продает Старьевщице воспоминания и тут же их забывает! Вот продал и это… Первое время с начала их «мемори-бизнеса» он как-то неловко ощущал себя, общаясь с людьми, — а вдруг у него было связано с ними какое-то воспоминание, а теперь в сознании его нет? Но со временем эта мысль тревожила его все меньше, а потом и вовсе исчезла… Но сегодня ему снова стало не по себе. И он впервые испытал чувство, похожее на раскаяние. Нет, нужно немедленно разобраться в истории с первой учительницей!

Вызвав к себе горничную Наташу, Андрей поинтересовался у нее, где лежит его семейный архив, потребовал разыскать в нем альбом с фотографиями и принести ему. Потом он уселся на белый кожаный диван в гостиной и, попивая свежевыжатый сок, который сегодня явно не удался, был недостаточно холодным и отдавал горечью, открыл альбом. В этот, теперь уже старый потертый альбом мама всегда аккуратно вклеивала его немногочисленные детские фотографии, в большинстве своем случайные, нечеткие и не слишком удачные черно-белые любительские снимки.

Альбом, как по заказу, распахнулся на нужной странице, и, увидев его содержимое, Андрей, не удержавшись, выругался вслух. Выяснилось, что фотографии времен его младшей школы почти не сохранились. То есть сами-то карточки оставались на месте, но состояние их оказалось не то что плохим, а просто-таки ужасным. Одни снимки почему-то были порваны, другие выцвели так, что ничего нельзя разобрать, по третьим расплылись непонятно откуда взявшиеся мутные пятна. А те, что более или менее сохранились, были сделаны неудачно. Так, он нашел только три фотографии своей первой учительницы, сделанные в классе у доски, на линейке первого сентября и на первомайской демонстрации. Но в классе она повернулась спиной к объективу, так, что в кадр попал только затылок, на линейке стояла в тени, и лицо ее было закрыто большим букетом гладиолусов, а на демонстрации не только ее лицо, но и фигура до пояса оказались прикрыты транспарантом с надписью «Мир. Труд. Май».

С каким-то странным чувством перелистывал Андрей альбом со своими детскими фотографиями, не переставая удивляться, как же плохо сохранились карточки. Он отлично помнил, что в школе их фотографировали каждый год, значит, в альбоме должно было лежать восемь снимков их класса. Но их было только три — за второй, пятый и седьмой классы. На последнем кто-то тщательно замазал черным фломастером все лица, второй, очевидно, пострадал от воды, так как слился почти в сплошное мутное пятно, а первый снимок на две трети выцвел, так что с трудом можно было разглядеть всего несколько лиц. И никого из этих ребят Андрей не помнил. Разве что только Лариску Зуеву, жутко вредную девчонку с жиденькими косичками и тоненьким, как комариный писк, мерзким голоском. Эта Лариска чуть что — бежала ябедничать на всех учителям, ее в классе иначе как Крыса Лариса и не называли…

Не лучше обстояло дело и с остальными, «нешкольными» фото. Андрей перетряхнул весь альбом, начинавшийся его младенческими снимками и заканчивавшийся фотографиями в возрасте восемнадцати лет. Потом мама умерла, и альбом стало вести некому. Как она, помнится, старалась, аккуратно наклеивала карточки на плотные листы, подписывала, почему-то непременно чернильной ручкой, даты и названия к фотографиям, которые сама придумывала. Андрея эта ее скрупулезность несколько раздражала, а все эти подписи в стиле «Я шагаю по дорожке, у меня устали ножки…» просто бесили. А теперь выяснилось, что все ее труды пропали даром, почти весь альбом безнадежно испорчен. Бедная мама, не повезло ей в жизни ни с чем. Даже с сыном. Он и не помнит, когда последний раз был у нее на кладбище. Надо будет как-нибудь съездить, пожалуй…

Андрей решительно отодвинул альбом и взглянул на часы. Пора было собираться. Сегодня он был приглашен на «великосветское мероприятие» — вечеринку, которую устраивал новый знакомый, владелец сети магазинов элитных часов. Тот очень просил Андрея появиться ровно к семи. Видно, торговля приборами, измеряющими бег времени, приучила его к точности. Что ж, придется быть точным, но нужно успеть заехать за Дашкой. Ему в последнее время часто приходилось бывать «в обществе», и обычно он брал с собой Дашу, хотя и без особой охоты. Даша, увы, совсем не относилась к числу тех женщин, с которыми не стыдно появиться в свете. Она не обладала эффектной внешностью, не умела ни одеться, ни подать себя и часто терялась и смущалась, общаясь с людьми, особенно с теми, кто не был ей симпатичен. Так что Андрей никак не мог понять, зачем она ездит с ним, ведь, по собственному ее признанию, она не любила большого скопления народа и терпеть не могла тусовок со всей их пустотой и показной роскошью. Однако каждый раз, стоило Андрею сказать, что он куда-то собирается, она упорно просилась поехать с ним.

— Боишься, что меня у тебя отобьют? — усмехался он. — Так не бойся. Ты ж знаешь, мне сейчас никто не нужен.

Даша в ответ только вздыхала. То, что ему никто не нужен, она знала отлично, их интимная жизнь так и не наладилась. Однако при этом она не желала отпускать его от себя. Тем более что с момента его переезда в новый дом они стали общаться гораздо реже.

После эпизода с посетительницей и альбомом настроение у Андрея испортилось. А пока они дотащились с Рублевки до «Сходненской» через все возможные пробки, он и вовсе успел выйти из себя. И когда Дашка появилась наконец из подъезда и села в машину, он набросился на нее:

— Ты на часы смотришь? Мы с тобой во сколько встретиться договорились? Я тебе сто раз повторил, что мне сегодня нужно быть четко к определенному времени, а ты копаешься! На целых десять минут опоздала!

— Андрюша, ну прости, пожалуйста… — начала оправдываться Даша. — Как назло, мне перед самым уходом сестра позвонила, ей срочно нужно было узнать…

— Тоже мне причина! — в негодовании перебил он. — Да какие у нее могут быть срочные дела? Не работает, сидит дома со своим спиногрызом… Ты могла бы и позже ей перезвонить, ничего бы с ней не случилось. Кстати, а что ты такое на себя напялила?

— Я специально его купила. Это платье для сегодняшней вечеринки. Тебе оно не нравится? — Даша смутилась.

— А что, по-твоему, кому-то может такое нравиться? — презрительно фыркнул Андрей. — Цвет какой-то безобразный, сидит на тебе, как мешок, и старит тебя лет на десять. Я давно заметил, что у тебя совсем нет вкуса, Даша. Ты бы хоть советовалась с кем-нибудь, когда шмотки покупаешь, а то выбираешь такое, что тебя только уродует. Ты и так-то, честно сказать, совсем не красавица, а когда еще вырядишься черт знает как…

Даша ничего не ответила, отвернулась к окну, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы.

По правде говоря, Андрей и сам не относился к числу любителей помпезных тусовок, но считал, что ему просто необходимо на них появляться. Сейчас, когда он не просто быстро, а просто-таки стремительно богател и укреплял свое положение, ему казалось весьма важным показываться на людях, как можно чаще мелькать в светской хронике и всячески пиариться. Оттого-то он и таскался по всем этим презентациям, благотворительным вечерам, вернисажам и прочим пати, хотя и не получал от их посещения никакого удовольствия. Впрочем, он уже и не помнил, когда последний раз получал от чего-то удовольствие…

Вот и теперь ему очень быстро все стало действовать на нервы. Тусовка едва началась, а ему уже казалось, что он больше не может видеть эти фальшивые улыбки и демонстративные позы, слушать манерные голоса, самому изображать доброжелательность и приветливость и наблюдать, как это изображают другие. Его мутило от смеси запахов элитного парфюма, шампанское казалось кислым, а фрукты и закуски — безвкусными, точно он жевал не саму еду, а упаковку от нее. Свое раздражение Андрей вымещал на ни в чем не повинной Даше, он обидел ее раз, другой, третий, и кончилось дело тем, что она, расплакавшись при всех, бросилась вон из зала.

«Ничего, поплачет где-нибудь в туалете и вернется…» — особенно не беспокоясь, решил он, но Даша так и не появилась. Очевидно, она совсем ушла с вечеринки и уехала домой — хотя они и договорились накануне, что после тусовки вместе поедут к нему. Он нисколько не чувствовал себя виноватым, а, напротив, еще больше разозлился на Дашку. Детский сад какой-то, честное слово! Он мысленно махнул рукой и через пятнадцать минут уже напрочь забыл о ней, увлекшись разговором с помощником Старьевщицы, которого так и продолжал называть брокером. Брокер тоже появлялся на подобных мероприятиях, но как-то ухитрялся превращать их чуть ли не в производственные совещания. Во всяком случае, он ничего не пил и не ел, говорил только с нужными ему людьми и исключительно по делу. Появлялся как-то незаметно и так же незаметно исчезал.

Прошло несколько дней, прежде чем Андрей вспомнил… нет, не о Даше, о ней он больше не думал, а о данном самому себе обещании съездить на кладбище к матери. Да, надо бы это сделать, он там не был уже неизвестно сколько, могила наверняка запущена донельзя. Надо посмотреть, что там можно сделать… И в один из дней, на который у него не было особенных планов, Андрей заставил себя подняться пораньше и отправиться на Ваганьковское кладбище.

Стоял конец августа, в воздухе ощутимо витал дух приближающейся осени. Дожди пока не начались, но день выдался пасмурный, серый и неприветливый, и настроение его было под стать погоде, его с самого утра раздражало все и вся… Впрочем, в последнее время у него и в хорошую погоду было не менее скверно на душе. Но сегодня с ним творилось что-то совсем из ряда вон выходящее, и мир, как нарочно, поворачивался к нему самой худшей, самой неприглядной своей стороной.

Увидев на обочине шоссе стеклянный куб цветочного магазина, Андрей дал указание водителю остановиться. В нос в киоске ударил тяжелый неприятный запах — почему-то в магазине пахло не свежими цветами, а подвальной сыростью и плесенью. Он оглядел витрины и поморщился — все выставленные на продажу цветы уже начали увядать, а некоторые давно засохли или безнадежно пожухли. Да и продавщица, которая копошилась где-то в углу и едва подняла голову при появлении клиента, выглядела не лучше своего товара — страшненькая, неухоженная, руки грязные, под ногтями земля… И это один из лучших цветочных салонов на Рублевке!

Первым его желанием было тотчас развернуться и уйти, но ехать на кладбище без цветов он считал неудобным и потому, преодолевая отвращение, заставил себя купить букет самых дорогих роз и приказал охраннику (теперь, став очень состоятельным человеком, он никуда не выезжал без сопровождения) спрятать их в машине куда-нибудь подальше. Да хоть в багажник, лишь бы с глаз долой, не видеть их фальшивой расцветки, не чувствовать тяжелого запаха сырости.

Вернувшись в свой «Роллс-Ройс», Андрей вдруг заметил, что кожа, которой обит салон его новенького автомобиля, заметно вытерлась и потеряла вид — когда только успела? Новый шофер, которого ему рекомендовали как профессионала высокого класса, вел машину отвратительно, грубо и резко тормозил и дергал с места рывком, а от сидящих рядом с шефом охранников невыносимо разило смесью пота и дешевой туалетной воды. Обстановка на дороге сегодня была ужасна, как никогда, пробки подстерегали их, казалось, на каждом метре, светофоры только и ждали их появления, чтобы переключиться на красный. Ну, а пешеходы так и лезли под колеса, а водители машин, едущих рядом и навстречу, будто вообще никогда в жизни не слышали ни о каких правилах дорожного движения. Словом, путь от Рублевки до Ваганьковского кладбища стал настоящим мучением.

Когда «Роллс-Ройс» остановился у кладбищенских ворот, Андрей приказал охранникам оставаться на месте — их присутствие начинало выводить его из себя. Но стоило ему пройти по центральной аллее и свернуть налево, на боковую дорожку, как вскоре он пожалел о своем решении, так как почти мгновенно заблудился. Оказывается, чуть в стороне от главных аллей с их помпезными, бросающимися в глаза памятниками на могилах известных людей или неизвестных бандитов, на одном из самых престижных кладбищ столицы царило полнейшее запустение. Почти все попадавшиеся на глаза захоронения находились в ужасном состоянии: могилы заросли бурьяном и крапивой, кресты и надгробные плиты покосились и покрылись трещинами, на погнувшихся оградках облупилась краска, забытые искусственные цветы и венки полиняли и выцвели до грязно-желтоватой белизны… Дорожки между могилами тоже густо заросли травой и все были засыпаны мусором до такой степени, что местами было невозможно пройти. К тому же Андрей вдруг забыл дорогу к последнему пристанищу своей матери. Ему казалось, что поворот на дорожку, ведущую к ее могиле, должен был быть вон за тем памятником — но никакого поворота за памятником не оказалось, там обнаружилось лишь старое, почти полностью сгнившее дерево с желтой, точно в октябре, осыпающейся листвой на немногочисленных оставшихся живыми ветках. Оградки, кресты, деревья, крик ворон над головой — он решительно не знал, куда ему надо идти, где сворачивать и даже сомневался, что сможет вернуться обратно.

А еще очень мешался этот проклятый букет роз, который он с отвращением нес в руках. Толстые острые шипы до крови искололи ему пальцы, вода, оставшаяся на стеблях и листьях, все время капала на его стильный английский костюм, оставляя на нем крупные, неприятно пахнущие пятна, почему-то имевшие ядовито-коричневый цвет…

Он плутал очень долго, не меньше трех четвертей часа. Его сопровождающие забеспокоились, не случилось ли чего плохого с их шефом, начали звонить на мобильный, спрашивать, все ли с ним в порядке, и Андрей, не стесняясь в выражениях, послал их куда подальше. Осознав в конце концов, что могилы матери он так никогда и не найдет, он выбросил осточертевший букет в первую попавшуюся мусорную кучу, благо их тут повсюду было навалом, и, вдруг почувствовав страшную усталость, настолько сильную, что его даже перестали держать ноги, присел рядом с этой кучей прямо на землю. Вынул из кармана припасенную бутылку элитной водки «Абсолют», глотнул прямо из горлышка. Водка от долгого пребывания в кармане успела нагреться и стала отвратительной на вкус, точно дешевое паленое пойло, которое ему как-то раз довелось попробовать в начале девяностых. Тогда последствия этого «эксперимента» оказались столь печальными, что с тех пор он старался пить только качественное спиртное — или не пить вообще…

Прямо перед ним, на самом верху мусорной кучи валялся большой венок из когда-то живых цветов, листьев папоротника и еловых веток. Еще недавно он, очевидно, стоил весьма и весьма недешево, это было ясно и до сих пор. Но теперь цветы завяли, ветви и листья помялись и поломались, а позолота с надписи на траурной ленте осыпалась, так что теперь при всем желании нельзя было разобрать, кому предназначалась эта дань последней памяти. И при взгляде на этот выброшенный венок у Андрея вдруг непроизвольно мелькнула мысль, что венок этот похож на его жизнь. Пройдет еще совсем немного лет — и блеск так же осыплется, он так же окажется выброшенным в мусорную кучу, никому не нужный и всеми забытый. И никакие деньги, сколько бы их у него ни было, не в силах хоть что-то изменить в этом неизбежном процессе…

Побыстрее отогнав от себя эти мысли, он постарался переключиться на что-то более позитивное. Он попытался думать о маме, вспомнить ее, представить ее образ, но это у него никак не получалось. Виделось что-то такое смутное, туманное, расплывчатое — и все, на удивление, крайне неприятное. Вот они вдвоем осенним вечером идут домой из детского сада. Резко похолодало, лужи затянулись тоненьким хрупким ледком, и маленькому Андрею ну просто нестерпимо хочется остановиться у каждой лужи и постучать по ней резиновым сапожком, ломая этот новенький лед на мелкие осколки. Он отстает от матери, с размаху бьет ногой по луже — лед неожиданно легко проламывается, а под ним оказывается неожиданно много воды, она грязным фонтаном взлетает из-под его ноги, густо забрызгивая и его, и маму. И мама раздраженно кричит на него, ругает какими-то обидными словами, отвешивает затрещину и, больно сжав в руке его пальцы, тащит за собой… Или другое воспоминание, о темном зимнем утре, когда сон так сладок и так хочется хоть немного, самую капельку, еще поспать… Мама настойчиво будит его, потому что уже пора в школу, но ему настолько неохота вылезать из теплой постели, что он притворяется, будто не слышит ее ворчания и окриков. И тогда мать рывком ставит его на ноги, бьет по спине мокрым холодным полотенцем и волочет за ухо в ванную, оцарапав щеку острыми ногтями… Вспомнился и еще один случай, уже из юности. Ему пятнадцать, он уже учится в техникуме и собирается на очередное свидание с девушкой. На нем его гордость — новенькие джинсы «Wrangler», первые в его жизни фирменные джинсы, купленные у спекулянтов на самостоятельно заработанные деньги, просто бешеные деньги — сто рублей. Перед уходом он заскакивает на кухню, где мама печет пирожки с мясным фаршем и луком.

— Погоди, не убегай голодным, съешь хоть один пирожок на дорожку, — говорит мама. На столе перед ней — большое блюдо, покрытое старым дырявым полотенцем.

Андрей торопливо хватает с блюда один пирожок, разламывает его, но тот оказывается таким обжигающе-горячим, что он невольно роняет его, и вывалившаяся начинка попадает аккурат на новенькие джинсы, оставив на них здоровенное жирное пятно. Это просто катастрофа! Как же он орал тогда на мать! Но и она не молчала, тоже кричала в ответ, что он эгоист, думает только о себе и какие-то сраные джинсы ему дороже родной матери…

Да, только такого рода воспоминания роились в его голове, пока он сидел у мусорной кучи на кладбище. Но при этом восстановить в памяти яркий образ матери никак не удавалось. Возникали лишь отдельные фрагменты мозаики — пронзительный, срывающийся на визг голос, когда она на него кричала, некрасиво выбившиеся из жидкого пучка прядки волос, черные войлочные ботинки «прощай, молодость!», замызганный серый болоньевый плащ, в котором она ходила вплоть до холодов, торчащие из-под одеяла желтоватые пятки… Эта ее привычка всегда высовывать ступни из-под одеяла почему-то ужасно раздражала его. Не меньше, чем ее манера, говоря о еде, постоянно употреблять уменьшительно-ласкательные суффиксы — не хлеб, а хлебушек, не лапша, а лапшичка, не мука, а мучка, огурчики, сметанка… Тьфу ты, до сих пор аж передергивает, как противно!

На дорожке, совсем рядом, вдруг раздались чьи-то шаги, Андрей был даже рад, по крайней мере, это хоть на миг отвлекло его от неприятных раздумий. Но вот того, что на кладбищенской тропинке вдруг покажется Старьевщица, одетая в черные брюки, темно-лиловую блузку и такого же цвета туфли на высоких шпильках, он никак не ожидал. Зато она, очевидно, изначально настроилась на встречу с ним, поскольку не выразила никакого удивления, увидев его, а уверенно подошла и присела рядом — прямо в шелковых брюках на грязную землю. И это совершенно не понравилось Андрею, уж кого-кого, а вот ее-то он сейчас совершенно не хотел видеть.

— Зачем ты пришла сюда? — недружелюбно буркнул он. — Я тебя не звал.

— Чего ты бесишься? — хмыкнула она в ответ. — Из-за того, что цветы испортили костюм? Подумаешь, велика ли важность! У тебя теперь столько денег, что ты можешь не только каждый день, но даже каждый час покупать себе по самому дорогому костюму в лучших бутиках Англии, Франции или Италии.

— При чем здесь костюм? — возмутился он. — Дело не в этом. Я злюсь совсем не поэтому.

— А почему же? Может быть, ты мне расскажешь об этом? — вкрадчиво поинтересовалась она.

— Я хочу вспомнить маму…

— Так ты ж ее помнишь, — живо возразила Старьевщица. — Не может быть, чтоб ты забыл, как она выпорола тебя за двойку в тот день, когда от вас ушел твой отец. И то, как она болела, ты тоже прекрасно помнишь. Ты тогда только начал встречаться с Катей и всей душой рвался к своей любимой девушке, дорожил каждой минутой. А тут, как нарочно, нужно было тащиться к матери в больницу, на другой конец Москвы, да еще по дороге обегать магазины и аптеки, покупая то, что ей нужно, и везде отстоять очередь. Неужели ты забыл, как злился из-за этого на мать, как готов был просто ненавидеть ее? И как ты обрадовался, когда она наконец умерла, освободив тебя от тягот ухода за ней? Виду ты, конечно, не подавал, изображал перед знакомыми вселенскую скорбь — но в глубине души просто ликовал, что освободился и что теперь ничто не стоит между тобой и твоей любимой Катюшей? И похороны матери ты тоже помнишь очень хорошо. Как она лежала в гробу, в белом платочке, но сама вся какая-то серая и точно восковая. Ты ведь не забыл, что ее вид вызвал в тебе такое отвращение, что ты побрезговал поцеловать ее? Все подходили прощаться с ней, а ты специально подошел последним, наклонился, но так и не поцеловал, только сделал вид…

— Но я не хочу помнить это! — Андрей не выдержал и сорвался на крик. — Я хочу вызывать в памяти хоть что-то… Хоть что-то хорошее. Не может быть, чтобы родная мать, которая меня любила — а она любила меня, я знаю это! — не была связана для меня ни с чем светлым, добрым и хорошим! Этого не может быть, слышишь? Чтобы она ни разу не приласкала меня, не сказала мне ни одного теплого слова, не сделала ничего такого, что оставило бы во мне светлый след… Так ведь просто не бывает! Но ничего, ничего подобного у меня в памяти нет!

— Ну, нет так нет, — Старьевщица пожала плечами. — Раз нет — так о чем теперь говорить? Тебе, мой дорогой, повезло гораздо больше, чем многим другим людям, ты сам хозяин своим воспоминаниям. И если в них чего-то не сохранилось, что-то утрачено, то виноват в этом только ты сам, и больше никто.

— Значит, все-таки было что-то хорошее? — Он пристально поглядел на нее. — Наверняка было, хоть я этого и не помню. Значит, ты купила у меня и это воспоминание… Благодаря тебе я лишился почти всего доброго и светлого, что было во мне… Оттого-то мне так и плохо. Знаешь, еще немного — и я начну тебя ненавидеть.

— Да знаю, — устало усмехнулась Старьевщица. — Ничего нового ты мне не сообщил. Сколько раз я слышала эти и куда более пылкие слова на ту же тему от людей, оказавшихся в моей власти… Но видишь ли, дорогой мой, никого из вас я не заставляла силой становиться моим клиентом. Каждый из вас сделал этот выбор сам. Ты сам каждый раз решал — продавать свои воспоминания или нет. И упрекать меня тебе не в чем. Не правда ли?

Возражать Андрей не стал. Ему просто нечего было возразить…

Воспоминание четырнадцатое

Андрей. Месть бывшей жене

Как наступила осень, Андрей не заметил. В этом году погода как-то совсем уж не задалась, лето выдалось холодным, дождливым. Ни одного хорошего денька — а синоптики по телевизору, точно в насмешку, каждый вечер обещали на завтра тепло и солнце. Андрей только и знал, что ругаться, слушая прогнозы погоды — это ж надо так врать и не краснеть! Бесстыдная ложь синоптиков вскоре начала раздражать до того, что он стал выключать телевизор, как только дело доходило до прогнозов погоды. Все равно смотреть там было не на что. Раньше хотя бы подбирали красивых длинноногих дикторш, которыми приятно было полюбоваться, когда они, изящно жестикулируя возле карты, сообщали о заморозках и циклонах. А теперь о погоде почему-то рассказывали, нелепо размахивая руками, одни сплошные уродины с плоскими задницами и глупыми физиономиями. Глядеть на таких не было ровным счетом никакого желания.

Так что лето незаметно переползло в осень. Казалось, его вовсе и не было.

В очередной мрачный осенний вечер с холодным ветром и мерзким моросящим дождем Андрею совсем не хотелось выходить из дому. Но, увы, это было необходимо. Сегодня ему обязательно нужно было появиться на очередной тусовке — традиционном празднике одного из самых известных столичных журналов о моде и красоте. Эта пышная вечеринка проходила из года в год и неизменно пользовалась популярностью. На ней собирались все сливки общества, и приглашение туда считалось особой честью, удостаивался его далеко не каждый. К тому же вечеринку каждый раз широко освещали в прессе. Отчеты, фотографии, сплетни… Больше месяца она служила информационным поводом для глянцевых журналов и многочисленных сайтов, посвященных светской жизни.

Словом, Андрей был уверен: пропустить ее нельзя. Как говорится, nobless oblige — положение обязывает.

И потому, поборов сильное нежелание двигаться (состояние, которое редко покидало его в последнее время), он все-таки заставил себя собраться, выехал из дома и отправился на тусовку в компании своей теперь уже постоянной спутницы. Но это была не Даша. С Дашкой он после той ссоры больше никуда не ходил, хотя они и помирились. Вроде бы… Их общение теперь стало совсем не таким, каким было раньше. Андрею не хотелось часто видеться с преданной подругой. В присутствии Даши он испытывал непонятное чувство, будто стыдился чего-то или был в чем-то виноват. Хотя, казалось бы, чего стыдиться, ничего из ряда вон выходящего он не сделал, ни в чем не провинился… Но все равно возникала странная тяжесть в душе. Он не мог разобраться, что с ним происходит, но коль скоро ощущения были реальными и неприятными, Андрей старался пореже встречаться с Дашкой. А ее место, во всяком случае, во время выходов в свет, неожиданно заняла, как ни странно, Старьевщица. Как-то раз они случайно встретились — он ехал на презентацию. Андрей неожиданно для себя предложил ей составить ему компанию, и, к его удивлению, она не отказалась. И с тех пор начала повсюду сопровождать его. Знакомым и журналистам он представлял ее как приятельницу, занимающуюся антикварным бизнесом. А в первый такой момент, когда ему надо было назвать ее имя, он чуть не брякнул: Старьевщица! — но вовремя прикусил язык, сделав вид, что закашлялся. И она сама назвалась журналистам: Анна. Неловкости никто не заметил. Позже Андрей спросил, настоящее ли это ее имя, но она лишь привычно усмехнулась в ответ:

— Какая разница? Как бы меня ни звали, я все равно для тебя навсегда останусь Старьевщицей.

Вот и на сегодняшней вечеринке она привычно сопровождала его. В элегантном сиреневом платье до колен, в туфельках от Лабутена, с тонкой работы бриллиантовым колье на шее, она выглядела куда эффектнее и представительнее, чем Дашка в своих одежках — несмотря даже на то, что была старше той как минимум лет на десять, а может быть, и намного больше. Да и держалась Старьевщица истинной светской львицей — в классическом, не современном употреблении этого понятия — в наши дни его опошлили так, что оно стало звучать скорее насмешкой, нежели комплиментом.

— Смотри-ка, дорогой, кто здесь! — вполголоса проговорила Старьевщица Анна, указывая глазами в сторону. Вокруг них уже толпился бомонд.

Андрей повернул голову в направлении ее взгляда и невольно поморщился. Вот некстати… Он ожидал увидеть кого угодно — но только не эту высоченную и худую, как жердь, блондинку с длинными, по-русалочьи распущенными волосами в вызывающем ярко-красном коротком платье. Акулина!..

— Вот только моей бывшей жены тут не хватало! — с досадой воскликнул он.

Блондинка меж тем не сводила с него глаз и, поймав наконец его взгляд, помахала рукой и призывно заулыбалась.

Для Акулины эта их встреча была отнюдь не случайной. Вот уже несколько недель она прилагала все усилия, чтобы попасть на светские мероприятия, где появлялся ее бывший супруг. С недавнего времени у нее созрел план, который сама Акулина считала весьма удачным и не таким сложным для исполнения. Нужно было только немного постараться, и все получится. Этим она и занималась в данный момент.

Акулина относилась к многократно описанной в литературе категории женщин, существовавших во все времена и почти во всех культурах — к категории профессиональных содержанок. Вступив на этот путь в пятнадцатилетнем возрасте, она и не собиралась сходить с него, во всяком случае, пока не состарится. А до старости, как считала Акулина, ей было еще далеко. Она, не моргнув глазом, говорила всем, что имеет два высших образования и работает моделью. Ее нисколько не смущало, что эти утверждения не имели никакого отношения к действительности, поскольку она не работала ни одного дня в своей жизни. Впрочем, она никогда нигде и не училась, если не считать средней школы, аттестат в которой Акулина получила только потому, что учителя сжалились и кое-как натянули прогульщице и чуть ли не самой отстающей ученице в классе тройки по всем предметам. Впрочем, дипломы пары каких-то сомнительных университетов у Акулины имелись, но оба они были куплены — один непосредственно в платном вузе, из тех самых, что имеют звучные претенциозные названия, но не дают студентам даже самых элементарных знаний. А другой диплом, не мудрствуя лукаво, она и вовсе приобрела в переходе метро. То же самое относилось и к работе. Акулина могла часами вдохновенно врать, рассказывая, на каких престижных подиумах она дефилировала, в каких крутых местах снималась, что рекламировала и какие огромные бабки за это срубила. Она говорила и сама верила, что так и было. Но на самом деле как модель она еще ни разу в жизни не получила ни одного предложения, хотя и распихала свое портфолио по всем базам данных Москвы.

Впрочем, и в личной жизни этой особы, чье имя сразу же вызывало ассоциации с морскими хищницами, дело обстояло ничуть не лучше. Выйти замуж или хотя бы найти постоянного, надежного спонсора ей долго не удавалось, синяя птица счастья вечно летала где-то в других, не в ее, небесах. То есть недостатка в мужчинах Акулина отнюдь не испытывала, они в ее жизни были, и даже в избытке. Но с часто меняющимися любовниками ей как-то не очень везло, вечно попадались типичные не те — жадные, вредные, капризные, и к тому же они быстро ее бросали, устав от неуемных требований и не в меру активной натуры своей пассии. Правда, предприимчивая Акулина вскоре находила новую жертву, так что подруги, родня и соседи по поселку городского типа в дальнем Подмосковье, откуда она была родом, нисколько не сомневались, что Акулина живет в столице припеваючи, имея в мужьях ни меньше ни больше как нефтяного магната.

Так она и существовала в ореоле этой беззастенчивой лжи, без устали таскаясь по тусовкам, перепархивая из постели в постель и частенько оставаясь днем без обеда, чтобы вечером подмаслить охранника на входе в престижный клуб, где можно, если повезет, подцепить богатого папика. Он и угостит, и, возможно, с собой возьмет. А там, глядишь, и на какое-то время можно будет подзадержаться у него. Так она и порхала, когда ей вдруг неожиданно улыбнулась удача. Правда, тогда она еще до конца не понимала, насколько ей повезло, и сдуру наделала множество непростительных ошибок, погубила, так сказать, свое счастье собственными же руками… Но это все случилось позже, гораздо позже. А тогда, склеив на тусовке нового «карапузика», она сначала просто обрадовалась, так как давно уже сидела на мели и спонсор был необходим, как воздух. Да и папик при ближайшем рассмотрении оказался очень даже ничего — молодой, сорока еще нет, из себя симпатичный, нежадный, без дурацких закидонов. А самое главное — богатый, даже в списке журнала «Форбс» упомянут. К тому же этот Андрюша обладал на удивление покладистым, добрым характером. И Акулина тотчас смекнула, что упускать такой шанс нельзя. Она пустила в ход все свои женские хитрости, все актерские способности, в которых за время порхания изрядно поднаторела. Изобразила бешеную страсть, со всей настойчивостью втерлась в жизнь Андрея, не отпускала его от себя ни на минуту, вцепившись бульдожьей хваткой в горло — и наконец добилась своего. Развела с престарелой, уже за тридцать, женой и даже, неожиданно для себя самой, ухитрилась затащить в ЗАГС.

После шикарной свадьбы с регистрацией в самом крутом дворце бракосочетаний, с каретой, запряженной белыми лошадьми с розами в гривах, и двухнедельным романтическим путешествием на Лазурный Берег, Акулина смогла спокойно вздохнуть и зажила так, как ей всегда и хотелось. Первое время она была довольна, фонтанировала идеями, радовалась возможности заниматься всем, чем захочется, и легко отказываться от задуманного, как только новое дело перестает нравиться. Но ни один из ее, казалось бы, столь удачно придуманных проектов успеха не имел. Акулина слегка загрустила, заскучала и после некоторых размышлений пришла к выводу, что корень всех ее бед кроется в неудачном замужестве. Да, конечно, Андрюша богат, хорошо относится к ней и не зануда, позволяет ей жить так, как ей хочется… Что Акулина с удовольствием и делала. Днем она порхала по бутикам и салонам красоты, а вечером отрывалась по клубам и крутила романы с мужчинами, менее занятыми, чем ее супруг. Но ее совершенно не устраивало то, что, к сожалению, все деньги находились у Андрея и пользоваться своими счетами он жене не позволял. Даже какие-то паршивые пятьсот долларов на новые туфельки или сумочку — и те нужно было просить у него, что Акулину просто бесило. И хотя Андрей никогда ей не отказывал, ей хотелось самой полностью распоряжаться деньгами. И вскоре ее осенила идея. Собственно, идея пришла не сама, ею поделился с Акулиной художник Клим, ее очередной любовник. Он, разумеется, не забыл и себя, но тогда Акулине казалось, это не так уж важно. Это потом, когда Клим обобрал ее и выкинул, как старые носки, Акулина поняла, что он старался лишь для себя. Но в тот момент, когда они вместе с оборотистым хахалем после развода полностью разорили Андрея и отсудили все, что у него было, Акулина торжествовала и чувствовала себя победительницей.

Увы, счастье ее было недолгим. Художник Клим ловко прибрал к рукам все, что она заполучила после раздела имущества, и бросил ее. В итоге Акулина оказалась бедна, как церковная мышь, с одной только красненькой машинкой (и та уже требовала обновления) да с квартирой на Кутузовском, которая ей, собственно, никогда не нравилась. То есть сама-то квартира была очень даже ничего, но вот дизайн раздражал Акулину необычайно, поскольку бывший муж устроил там все под собственный вкус. А она просто не успела переделать квартиру после развода, до того ли было. Тогда Акулина собиралась жить на вилле с видом на Средиземное море… И что? Художник Клим и его закадычный приятель, адвокат, который вел ее дело о разводе (сейчас, по прошествии времени, Акулина уже знала, что они любовники, а тогда, наивная, думала, что просто хорошие друзья), убедили ее оформить всю недвижимость на Клима и перевести на него же все счета в банках. Навешали ей лапши на уши, мол, бывший муж обязательно станет оспаривать решение суда, возможно, что-то и выиграет. Кое-какие основания для этого у него есть. Да только ничего у него все равно не выйдет — ведь у Акулины официально не будет ни денег, ни собственности, а с того, у кого ничего нет, и взять нечего. Вот она и развесила уши, особенно после того, как Клим потащил ее в ЗАГС подавать заявление, а потом в турагентство выбирать маршрут свадебного путешествия. Позволила, дурочка, себя уговорить — и все. После того как все документы на собственность были оформлены, Клима она больше не видела.

Гадкий поступок вероломного любовника совсем выбил Акулину из колеи. Это была грандиозная катастрофа! Но рыдать и страдать было некогда, требовалось срочно снова устраивать жизнь. Чем она и занималась, но, как и прежде, не слишком успешно. Синяя птица, однажды севшая ей на плечо, вспорхнула и растаяла в облаках. Периодически до находившейся в состоянии вечного поиска Акулины доходили слухи о бывшем — что он, мол, пьет, впал в депрессию, постепенно катится вниз по наклонной плоскости… Никаких чувств при этом она не испытывала — ни мук совести, ни малейшей жалости, ни хотя бы сочувствия. Что поделаешь? Это жизнь, детка, мир жесток, в нем выживает сильнейший…

И вдруг до нее стали доходить совсем другие известия об Андрее. Знакомые наперебой говорили, что он не только сумел выкарабкаться, но, более того, попер вверх с неудержимой силой и скоростью, замутил множество новых бизнесов, обзавелся ну о-о-очень роскошным домом в Жуковке и вообще со страшной силой разбогател… Вот тут Акулину накрыло волной эмоций — настоящий девятый вал из жгучей, испепеляющей зависти, смешанной с запоздалым горьким раскаяньем. И зачем она, дура, поверила проходимцам — патлатому размалевщику и его любовнику-адвокатишке!.. Жила бы себе сейчас припеваючи аж на Рублевке и горя б не знала…

Но Акулина была бы не Акулиной, если бы просто сидела и убивалась. Не на ту, как говорится, напали! В ее голове вскоре привычно зашебуршился очередной хитроумный план. Необходимо было любой ценой помириться с Андреем, пока он еще не женат. А она ему — не чужой человек… Все ж жена, хоть и бывшая. Словом, Акулина решила костьми лечь, но осуществить задумку. Вот и таскалась на все тусовки, где мог появиться Андрей. Он появился — и она теперь жадно ловила его взгляд и призывно смотрела в его сторону. А Старьевщица, наблюдая за бывшими супругами, только, по своему обыкновению, усмехалась.

— Слушай, дорогой, у меня отличная идея! — весело провозгласила она неожиданно. — А давай-ка я куплю у тебя воспоминание об этой замечательной в своем роде блондинке.

Андрей скривил губы.

— Знаешь, это не самая удачная твоя шутка, — покачал он головой. — Ты ж сама говорила, тебя интересуют исключительно позитивные воспоминания. А с этой телкой у меня не связано ничего хорошего. Она шлюха, стерва, каких мало, и вдобавок тупоголовая кретинка. И к тому же в заднице у нее не просто гвоздь, а целый ящик гвоздей. Уж я-то знаю… Я до сих пор недоумеваю, как это меня угораздило жениться на ней! Где только были мои глаза?!

— Да ладно, ладно, не горячись! Ишь как раскипятился! — засмеялась Старьевщица. — Я и без тебя прекрасно знаю, что с этой девкой у тебя не связано никаких приятных воспоминаний. Но это только до поры до времени. Они ведь могут и появиться. Разве тебе никогда не приходила в голову мысль отомстить ей за все твои страдания? А месть так сладка… Воспоминание об успешной мести становится истинным наслаждением и стоит дорого. Я готова купить его у тебя… ну, скажем, за миллион долларов. Причем авансом. Прямо сейчас. Согласен?

— Гм… — задумался Андрей. — Звучит заманчиво… Ну а что, если у меня вдруг не получится?

— Тогда считай, что я, как это говорится, попала на деньги, — снова усмехнулась Старьевщица. — Это будет моей проблемой, а не твоей. Но не волнуйся, ничего подобного не случится, поверь мне. У меня есть небольшой план…

Поделившись с Андреем тем, что она задумала, его спутница отошла в сторону, и к ней тут же подошел рослый наголо бритый мужчина с огромным золотым перстнем-печаткой на пальце. Андрей не был знаком с этим типом, но хорошо знал, кто это. Бывший лидер одной из самых грозных подмосковных бандитских группировок с годами превратился в очень крупного бизнесмена, сменил малиновый пиджак и спортивные штаны на костюм от Армани, а черный «бумер» на «Майбах», но в душе так и остался прежним «реальным пацаном». Он сразу же начал что-то увлеченно говорить Старьевщице, судя по жестикуляции, горячо упрашивая ее о чем-то, а та лишь снисходительно слушала и с сарказмом улыбалась в ответ.

«Еще один из ее клиентов! — предположил Андрей. — Что ж, если так, про него многое становится понятно… Похоже, жаждет втюхать ей очередное воспоминание… А может, он не продавец, а покупатель? Может, он наоборот — хочет купить хорошее воспоминание? Вряд ли у него много своих таких…»

Однако долго размышлять над этой догадкой у него не получилось. Помешала Акулина, которая, увидев, что Андрей остался один, не преминула этим воспользоваться. Тотчас же сделала вид, что просто безмятежно прохаживается по залу, двинулась в его сторону и сразу же «совершенно случайно» наткнулась на бывшего мужа.

— Андрюшенька, какая встреча! — растягивая гласные, пропела она. — Ты не представляешь, как я рада тебя видеть! Как ты, как твои дела?

И тут же полезла целоваться, благо Андрей позволил чмокнуть себя в щеку.

— Угу, привет. Хорошо выглядишь, — равнодушно бросил он и собрался было отойти от нее, но куда там — бывшая супруга не собиралась так легко его отпускать.

— Погоди, Андрюша, погоди, пожалуйста… Понимаешь, мне очень нужно с тобой поговорить! — драматически возвестила она, на всякий случай цепко хватая его за руку.

— По-моему, мы обо всем уже переговорили на суде, — холодно уронил он и попытался высвободить руку, но Акулина вцепилась в нее мертвой хваткой.

— Если бы ты знал, как я сожалею, что развелась с тобой! Это было трагическое недоразумение…

— Ну, еще бы, — хмыкнул он. — Кто бы сомневался… Конечно, сожалеешь. И я даже догадываюсь, с каких пор — с недавнего времени, с тех пор, как я снова поднялся.

— Да нет, Андрюша, совсем не в этом дело! Как ты не понимаешь… Мне вовсе не нужны твои деньги, я поняла, что ошиблась, что всегда любила только тебя! — Акулине казалось, что произнесено это было ну очень убедительно.

— Знаешь, мне теперь это совершенно неинтересно, — ему все-таки удалось высвободить руку. Он отступил на шаг.

— Андрюша, но ты должен выслушать меня! Что ты так капризничаешь, как маленький… Поверь, я ни в чем не виновата, меня саму жестоко обманули!

— Да, я в курсе, что ты получила по заслугам, — сдержанно кивнул Андрей. — Добрые люди несколько раз во всех подробностях рассказали мне, как эти геи тебя кинули. Что ж, поделом тебе. Извини, но я здесь совсем ни при чем…

— Андрюшенька!..

— Извини, мне надо идти, — он сделал шаг в сторону, и Акулина поняла, что еще мгновение — и все будет кончено. Этого она не могла допустить.

— Подожди, очень прошу тебя! — взмолилась она. — Ты ничего не понял. Я хотела поговорить с тобой совсем не об этом! На самом деле у меня к тебе чисто деловой разговор. Ты же деловой человек, тебе это будет наверняка интересно…

— Представляю, какие у тебя могут быть дела, — он насмешливо закатил глаза, но все же остановился, и это вселило в сердце Акулины робкую надежду.

— Я решила издавать глянцевый журнал, — ляпнула она первое, что пришло ей в голову. — Ну, знаешь, чтобы светская хроника, чтобы мода, чтобы полезные советы девушкам… Сплошной гламур! И много-много красивых картинок. Представляешь себе?

— Конечно, представляю, — со всей серьезностью ответил Андрей. — Таких журналов десятки, если не сотни. И чем же твой будет отличаться от остальных? Что в нем будет такого особенного, чтобы он смог составить настоящую конкуренцию давно уже популярным брендам? Вот, например… — движением головы он показал на стенд с логотипом издания — организатора вечеринки.

— Ну-у… — Акулина не ожидала такого поворота в их диалоге и растерялась. — Мой будет самым лучшим! Это будет нечто потрясающее, вот увидишь! У меня есть идеи.

— Понятно, — он постарался выдержать серьезный тон. — И чего ты хочешь от меня?

— Помощи, Андрюшенька, помощи… — она умоляюще заглянула ему в глаза. — Сам знаешь, прежде чем журнал начнет приносить прибыль, в издание надо вложиться…

— Хорошо, — неожиданно согласился он. Акулина незаметно с облегчением вздохнула — Так уж и быть, я готов тебе помочь по старой памяти. Все-таки когда-то мы были не чужими… Так что послушай меня внимательно. Даже козе понятно, что у самой у тебя ничего не получится, ты вообще не знаешь издательского дела и, скорее всего, одна не сумеешь выпустить ни номера. А даже если и выпустишь, твой журнал никто не купит. Погоди, — остановил он Акулину, которая уже собиралась его перебить, — я еще не закончил. Моя поддержка и мое имя тебе очень помогут, не сомневайся. Это и рекламодателей обязательно заинтересует, и достойный статус сразу придаст изданию. Так что я готов стать совладельцем твоего глянца. Но только на таких условиях: мои двадцать процентов, твои восемьдесят.

— Ой… Восемьдесят процентов… А это сколько? — зашуршала ресницами Акулина.

— Давай прикинем, — Андрей вынул айфон и включил калькулятор. — Во-первых, нужно снять офис, оснастить его всем необходимым, обязательно хорошей техникой, специальными верстальными компьютерами… Во-вторых, нанять штат: дизайнеров, верстальщиков, редакторов, корректоров… Отдельно идут фотографы и журналисты, услуги профессионалов с именем стоят очень недешево… Ну, допустим, на первое время вот столько, — он нажал кнопки. — Кстати, неплохо бы еще и обратиться к специалистам, чтобы грамотно разработать концепцию журнала. Но тут, я думаю, мы в десять тысяч долларов уложимся. Дальше — реклама, новое издание непременно нужно очень активно пиарить… Вот столько получается, это минимум. Ну и собственно выпуск. Тут нужна отличная бумага, высококачественная полиграфия. Печатать надо где-нибудь за границей, например, в Финляндии. Так что минимальная стартовая сумма примерно такая, — он показал ей итоговое число, высветившееся на экране. — Соответственно, восемьдесят процентов — это вот столько.

— Ничего себе! — у Акулины округлились глаза. — Откуда ж мне взять столько бабла? У меня нет таких денег!

— Денег нет, зато есть хорошая квартира. Можно продать, — пожал плечами Андрей.

— Ты что же, серьезно предлагаешь мне продать квартиру? С ума сошел?! — искренне возмутилась предпринимательница, напрочь забыв, что еще недавно ничего хорошего про эту квартиру не думала. — А где ж я буду жить, по-твоему?

— Можно подумать, это все нужно мне, а не тебе, — ухмыльнулся он. — Ничего, сколотишь стартовый капитал, потом эти деньги вернутся к тебе с лихвой. И, кстати, продавать мою, — он подчеркнул это слово интонацией, — квартиру тебе совсем не обязательно. Можно взять под ее залог крупный кредит.

— Ну, хорошо, — поколебавшись, выдала Акулина и кокетливо добавила: — Я подумаю. Но для начала нам с тобой как партнерам нужно обсудить детали. Как насчет того, чтобы прямо сейчас поехать в нашу квартиру и все обсудить? Возьмем вина, чего-нибудь вкусненького…

Лицо ее сияло торжествующей улыбкой — похоже, ей почудилась синяя птица в небе над ее головой, вот-вот — и она ухватит ее за хвост.

Но Андрей охладил ее пыл:

— Нет уж, милочка, так мы не договаривались. Обсудить детали я еще готов. Но не в интимной обстановке, а на нейтральной территории. Скажем, завтра утром, в десять, в ресторане напротив моего офиса.

— В десять утра? — ахнула Акулина. — Так рано? Котик, ну ты же знаешь, что я раньше двенадцати никогда не встаю… неужели это так уж необходимо?

Андрей был непреклонен.

— Смотри, это тебе нужно, а не мне, — повторил он и отвернулся.

Он отошел в сторону и, больше не обращая на бывшую супругу никакого внимания, решительно пересек зал и направился к стоящему у противоположной стены знакомому — крупному бизнесмену, занимающемуся цветными металлами.

Андрей знал, что Акулина никуда не денется, сделает все, как он сказал, — и оказался прав. На другое утро она действительно поднялась ни свет ни заря по своим меркам и притащилась на встречу к нему через всю Москву, в самый что ни на есть час пик, в мощном потоке запрудившего все столичные улицы офисного планктона. Приехала она злая, невыспавшаяся, выглядела отвратительно — но при этом все равно продолжала изо всех сил кокетничать с ним, не сомневаясь в своей неотразимости. Андрей лишь усмехался, глядя на ее титанические усилия. Сам он неторопливо пришел в ресторан пешком, добрался за пару минут, поскольку одна из многочисленных купленных им за последнее время квартир располагалась в том же доме, что и ресторан — напротив офиса, и он всегда пользовался ею в подобных случаях.

С бывшей женой он разговаривал кратко, конкретно и лишь о журнале, что сильно огорчало Акулину, настроившуюся на восстановление совсем не деловых отношений. Но ей ли унывать? Главное — первый шаг сделан, они стали партнерами. А дальше время будет работать на нее. Андрей пока не женат, постоянной подруги у него нет, в этом Акулина была почти уверена, недаром тщательно наводила справки. Ну, а раз так, то у нее есть все шансы. Еще немного — и она снова ухватит птицу удачи за хвост. Но в этот раз будет куда умнее и ни за что ее больше не выпустит… Андрей, легко читающий все эти мысли у нее на лице, мысленно усмехался.

Как и было условлено, Акулина договорилась взять под залог квартиры на Кутузовском проспекте крупный кредит, но обещанных банком денег ей показалось мало. Тогда Андрей дал ей совет провернуть небольшую аферу. По его рекомендации она приватно договорилась с клерком, чтобы тот некоторое время не вводил информацию о выданном ей кредите в общую базу данных банков. На это предложение тот охотно согласился, правда, за десять процентов от полученной ею суммы. А Акулина быстренько взяла еще один кредит — под ту же квартиру, на ту же сумму, в другом банке. Теперь денег хватило и на стартовый капитал, и на необходимые текущие расходы. Акулина наконец-то купила новую машинку и полностью обновила свой гардероб, чтобы представать перед бывшим (а теперь уже, как она думала, будущим) мужем во всеоружии. И дело завертелось.

На тех пародиях на деловые совещания, которые они проводили вместе, Андрей намеренно принимал и одобрял все ее смешные, нелепые, а порой и попросту идиотские планы относительно концепции журнала, начиная с названия «Великосветский гламур» и заканчивая грандиозной идеей украшать обложку каждого номера стразиками. Ребята из креативной группы были заранее предупреждены, поэтому, давясь смехом, тоже почти во всем с ней соглашались. Так что отказались в результате только от стразиков — после того как Акулине продемонстрировали смету, в которой было указано, во что это обойдется. Зато название оставили, чем она была страшно горда.

Первый номер они выпустили очень быстро. Страна только-только начала выходить из кризиса, многие фотографы и журналисты, даже известные и талантливые, до сих пор сидели без работы или не были довольны ее нынешними условиями и потому охотно откликнулись на новое соблазнительное предложение. С набором штата, офисом и специальной техникой и вовсе не возникло проблем. Пилотный номер собрали, сверстали, отпечатали в Финляндии, на хорошей бумаге, с отличным полиграфическим качеством — после чего Андрей вдруг объявил о закрытии журнала. Это был шок! Когда ему пытались втолковать, насколько это невыгодно, он только загадочно ухмылялся. Да, он понес убытки — но это его личное дело. Свою законную пятую часть расходов он легко оплатил — а за остальное должна была отвечать его совладелица.

Сначала Акулина недоумевала, она никак не могла взять в толк, что происходит, и настойчиво искала встречи с Андреем, чтобы получить от него внятные объяснения. Но он избегал всяческих контактов с ней, выбросил телефон, по которому она с ним связывалась, и приказал охране даже на пушечный выстрел не подпускать к нему бывшую жену. Лишь после целого ряда отчаянных, но безуспешных попыток встретиться с ним Акулина поняла, что будет вынуждена расплатиться за все, лишиться не только квартиры, но и всего своего имущества. А когда еще всплыла история с двойным кредитом, грозившая нешуточным судебным разбирательством и уголовной ответственностью, ей окончательно стало ясно, что птица счастья, на которую она так надеялась, не просто пролетела мимо, но еще и нагадила ей на голову.

Что касается Андрея, то, рассчитавшись таким образом с Акулиной, бывшей, как он всегда был уверен, виновницей всех его недавних бед и страданий, он не испытал никаких чувств. Вообще ничего — ни радости, ни злорадства, ни удовлетворения. Удивляться тут, впрочем, было нечему, ведь это воспоминание Старьевщица купила у него еще заранее, авансом…

Да только он и этого не помнил.

Воспоминание пятнадцатое

Даша. Душевная боль

Даша никак не могла понять, что происходит между ней и Андреем, почему они стали так стремительно отдаляться друг от друга. Как все неуверенные в себе люди, она долгое время считала, что это она виновата во всем, и постоянно искала причины охлаждения их отношений в своих словах и поступках. И, надо сказать, находила их превеликое множество.

Конечно, говорила она себе, теперь, когда Андрюша стал еще более яркой, еще более заметной публичной фигурой, рядом с ним должна быть совсем другая женщина. Не такая неловкая клуша, как она, у которой ни рожи, ни кожи (критикуя себя, выражений Даша не выбирала), которая ни одеться, ни вести себя как следует не умеет. Ничего удивительного, что, увидев, как смотрится его подруга на фоне всех этих светских львиц, красавиц и моделей, Андрей полностью разочаровался в ней.

Ладно, это понятно. Но как ей быть? То ей казалось, что она недостаточно заботится о нем, то наоборот — что она стала слишком навязчивой и этим отпугнула его от себя. И потому ее то и дело кидало из крайности в крайность. Она то принималась названивать ему по нескольку раз в день, настойчиво расспрашивая, как у него дела, чуть ли не умоляя о встрече и порываясь приехать к нему домой, то замолкала на неделю, уговаривая себя сдержаться и не звонить — захочет увидеть ее или хотя бы услышать, позвонит сам. Но Андрей сам больше не появлялся…

Он вообще очень сильно изменился за последнее время. И чем дальше, тем больше она отмечала в нем эти не радовавшие ее перемены. У него появились привычки, которые ей очень не нравились. Вообще, после той злосчастной поездки на теплоходе Андрюшу как подменили. Он сделался нервным, раздражительным, вечно был всем недоволен, высокомерничал и ко всему придирался и совершенно перестал шутить и смеяться. Она уже и не помнила, когда последний раз видела его улыбку.

— Ты, наверное, нездоров? — приставала она к нему. — Что у тебя болит? Тебе надо обязательно показаться врачам, а лучше пройти тщательное обследование.

Но Андрей лишь небрежно отмахивался:

— Отстань. Все у меня нормально. Что мне по врачам ходить, только время зря тратить? А мое время стоит дорого.

Даша только вздыхала от его слов и высокомерного грубого тона. Раньше Андрей никогда не позволял себе так разговаривать с ней, всегда был вежлив, деликатен, заботлив. Да что там говорить, раньше он все бы это обратил в веселую шутку. Теперь же ему ничего не стоило обругать ее и даже оскорбить и унизить. И при этом он, казалось, даже не замечал ни того, что говорит, ни того, как говорит, ни того, как реагирует на его речь Даша, для которой теперь ни один разговор с любимым не обходился без слез. Андрей же, увидев или услышав, что она плачет, только презрительно кривился и отворачивался или просто бросал трубку, если они общались по телефону.

Пришла зима, близился Новый год. Увы, но Дашу нисколько не радовало приближение праздников. Она была уверена, что и эти каникулы они с Андреем проведут врозь. Они не виделись уже больше двух месяцев, да и созванивались теперь крайне редко, и в конце концов она решила, что так дальше продолжаться не может. Собравшись с силами, она в субботнее утро позвонила Андрею и решительно заявила, что им необходимо встретиться и поговорить.

— Ладно, приезжай, — без особого энтузиазма откликнулся Андрей. И нажал кнопку отбоя прежде, чем она успела сказать еще хоть что-нибудь. И не предложил ей встретиться где-то в городе или прислать за ней машину. Раньше такое показалось бы просто невероятным… А теперь ей пришлось добираться до Жуковки общественным транспортом, на метро, маршрутках, а потом еще и пешком. Хорошо хоть, что день выдался погожий, морозный, но ясный, солнечный, тот самый «день чудесный», вдохновивший когда-то поэта…

Даша решила, что будет держать себя в руках, постарается обойтись без слез и упреков. Они же близкие люди. Разве Андрей не поймет ее, тем более что надо-то ей совсем немного.

Сначала она долго ждала на пункте охраны при въезде в поселок, потом, немногим меньше, — у ворот спрятавшегося за высоким забором особняка. Наконец секьюрити пропустили ее в дом и провели в одну из многочисленных комнат — очень стильно оформленных, но неприветливых, неуютных, каких-то нежилых. Даша давно поняла, что гораздо лучше чувствовала себя в старой квартире Андрея, доставшейся ему от родителей, среди выцветших обоев и обшарпанной мебели застойных времен. Интерьер этого нового дома напоминал ей операционную — минимум вещей, холодные тона, повсюду блеск стекла и металла. А теперь это чувство еще больше усилилось из-за избыточного освещения — по всему дому горело множество ламп, очень ярких и совершенно ненужных в такой ясный солнечный день. Как раз напротив одной из ламп и посадили Дашу. Резкий свет бил ей прямо в глаза, слепил, отвернуться никак не получалось, и она, не выдержав, поднялась с низкого кожаного кресла, отыскала на светильнике выключатель и нажала кнопку.

— Какого черта ты его вырубила? — послышался от дверей раздраженный голос хозяина дома.

— Андрюша, он мне мешает, режет глаза. Да и светло ведь, зачем столько света?.. — попыталась она оправдаться.

— Фигня это все… Вечно ты все выдумываешь! Включи сейчас же. И так во всем доме темно, как в могиле, — недовольно пробурчал Андрей, проходя в комнату.

— Темно? Здесь? Да ты что? — Даша покосилась на него — может, он шутит? Но ее друг выглядел абсолютно серьезным. Тогда она снова послушно нажала кнопку выключателя и подошла к Андрею.

— Здравствуй, Андрюша, — она хотела поцеловать его, но он резко отстранился.

— Зачем ты приехала? — холодно осведомился он. — Что за разговор? О чем это нам так срочно надо поговорить?

— Я… — Даша совсем растерялась. — Я соскучилась. Хотела просто поговорить…

— Ну так говори, — он равнодушно отвернулся к окну. Похоже, он совсем не рад был видеть ее.

— Андрей, послушай меня… — она силилась вспомнить слова, которые придумала заранее. Она долго готовилась к этому разговору, дала себе слово, что будет вести себя сдержанно, не срываться на упреки и эмоции, а спокойно обсудит с ним все самое важное в их отношениях и расставит все точки над «i». Но теперь все так хорошо продуманные и старательно отточенные в воображении фразы отчего-то выветрились из головы. Она понимала, что Андрей, как всегда в последнее время, не будет ласков с ней. Но такого приема все же не ожидала. Словом, держать себя в руках ей не слишком-то удавалось, к горлу уже подступил тяжелый ком.

— Андрюша, если ты решил со мной расстаться… — с трудом промямлила она совсем не то, что собиралась сказать, — если между нами все кончено… То ты просто скажи мне об этом — и все. Обещаю, я не буду при тебе рыдать и устраивать истерики… Только скажи — это так? Ты больше не хочешь быть со мной?

Она ожидала в ответ чего угодно. Надеялась, конечно, что он начнет ее разуверять, скажет, что ничего подобного нет и в помине, что он просто устал или у него неприятности, а так у них все хорошо… Но была готова и к тому, что он согласится с ней, скажет, что да, у него появилась другая или просто прошли чувства, и им надо расстаться. Словом, она ждала как хорошего, так и плохого — но только не такой реакции. Андрей остался равнодушен к ее словам. Он даже слегка пожал плечами, будто и не понимал вовсе, о чем это она говорит, словно все сказанное его не касалось. Некоторое время он продолжал глядеть в окно, затем внимательно оглядел комнату.

— Не могу понять, почему в доме так темно… — пробормотал он. — С каждым днем света все меньше и меньше.

«Господи, а вдруг он действительно болен?..» — мелькнуло у Даши. И как же она, дочь врачей, могла всерьез не подумать об этом? Как она не догадалась раньше? Обижалась на него, расстраивалась — словом, была сосредоточена на себе, точно махровая эгоистка. А ведь плохо-то не ей, а ему! Эта внезапная страшная перемена в нем, сделавшая его за полгода совершенно другим человеком, эти неизвестно откуда взявшиеся раздражительность, грубость, подавленность, эти нелепые заморочки вроде той, что в доме темно, что здесь недостает света — все очень похоже на симптомы какого-то заболевания, скорее всего, нервного или психического. И ей не дуться на него надо, а срочно помогать ему. Если еще не поздно. Какая же она все-таки дура, где была все это время ее голова!..

— Андрюша, я вот о чем хотела поговорить с тобой, — тихо начала, собравшись с духом, Даша. — Мне кажется, что ты нездоров. Более того, я почти уверена в этом. Тебе необходимо показаться хорошим врачам. Давай начнем с невропатолога. У мамы есть знакомый врач, прекрасный специалист. Я договорюсь с ним на самое ближайшее время, чтобы успеть до праздников. Тебе когда удобно, в какой день? С утра или во второй половине дня?

Он ничего не ответил, просто ходил по комнате, то рассматривая светильники, то снова приближаясь к окну и дергая за шторы, которые и без того были распахнуты до предела.

— Отчего так темно? — бормотал Андрей, разговаривая сам с собой. — Вроде бы на улице день… Ненастный, пасмурный, но день. А дома темно, как ночью. Да и не только дома… Везде темно…

— Андрюша! Ты что, не слышишь меня? Я с тобой разговариваю!

— Да слышу, слышу, — раздраженно отозвался он. — Чего тебе надо? Вот ведь еще на мою голову…

— Андрей, ты нездоров, — с колотящимся сердцем она подошла поближе и положила ладонь на его плечо. — Слышишь? Тебе просто необходимо показаться врачу. И я хотела узнать, когда тебе будет…

— Перестань, пожалуйста, Дарья! — поморщился он. — Ты несешь полную чушь. Совсем я не болен. У меня действительно не идеальное здоровье, я довольно много болел, особенно в детстве, и хорошо это помню. Да, не детство, какой-то лазарет. Но сейчас со мной все в порядке, я здоров, как бык.

— Тебе только так кажется, Андрюша, — возможно более убедительным тоном проговорила она. — Поверь мне, я знаю, что говорю. Так иногда бывает — чувствуешь себя здоровым, а на самом деле… Тебе необходимо пройти полное обследование. Я завтра же, нет, сегодня обо всем договорюсь с врачами, ты только скажи, когда…

— Да отвали ты! — Он резко дернул плечом и сбросил ее руку с такой брезгливостью, будто это было отвратительное насекомое. — Ну что ты ко мне пристала? Обследование, врачи… Не нужны мне никакие врачи!

— Нужны, Андрюша, потому что…

— Заткнись! Сказал — нет, значит — нет! — рявкнул он. — Как же ты меня достала! Осточертела уже твоя унылая физиономия, видеть тебя противно! Катись отсюда, пошла вон!

И, не глядя больше на нее, ошалевшую, он развернулся и, что-то злобно бурча, вышел из комнаты.

Весь оставшийся день, всю ночь и все последующее за ней воскресенье Даша проплакала навзрыд. Впервые в жизни она столкнулась с такой ситуацией, когда абсолютно не знала, что делать. Немного придя в себя и накачавшись успокоительными лекарствами, она стала звонить маме и ее коллегам-врачам, специализировавшимся на такой тонкой материи, как человеческая душа. Телефонные переговоры получились долгими, но ничего полезного из них Даша для себя не вынесла. Выслушав ее сбивчивый рассказ, профессионалы соглашались с тем, что ее любимый мужчина действительно может быть психически нездоров, очень на это похоже. Хотя, конечно, говорить об этом преждевременно, ставить диагнозы заочно нельзя, нужно на него посмотреть, обследовать, провести диагностику… Однако такие вещи делаются только при желании самого человека — во всяком случае, до тех пор, пока он не становится социально опасен. И если Андрей сам не считает нужным обращаться к врачу, то принудить его к этому никак нельзя.

— Но что же мне делать? — растерянно спрашивала Даша. — Ведь он просто пропадает…

В ответ собеседники лишь разводили руками, хотя по телефону этого, конечно, не было видно. Кто-то говорил, что остается только ждать и надеяться на лучшее, кто-то, более циничный, прямо советовал ей поскорее бросить любовника. Зачем ей «такой геморрой»? Она молодая, красивая, еще найдет себе нормального парня, выйдет замуж, нарожает детей и будет счастлива, а с больным человеком намучается — и его не вылечит, и сама, не дай бог, заболеет.

Дашка только тихонько всхлипывала, слушая такие советы. Уж она-то знала, что взять да и выкинуть из головы человека, которого она столько лет любила, так легко не получится… Даже несмотря на то, что теперь она ему не нужна. В этом она окончательно убедилась. Она вспомнила их последний разговор и зябко повела плечами. Андрею, конечно, и в голову не пришло позвонить ей и попросить прощения за то, что он буквально выгнал ее из своего дома.

Несколько дней Даша ходила сомнамбулой, почти не спала и не ела и думала только об Андрее. Что же делать, как ему помочь? А что, если близкие правы, и помогать надо не ему, а себе? Если бы она и впрямь могла его забыть, избавиться от этой невыносимой душевной боли, которая столько времени преследует ее… Но вырвать из сердца давнюю любовь было выше ее сил.

Даша перебирала в уме разные варианты решения этой проблемы, но ни один ее не устраивал. То она собиралась обратиться к гадалке, чтобы узнать свое будущее, то всерьез задумывалась о посещении психоаналитика, который помог бы ей справиться с чувствами. А то набирала в поисковой системе интернета слово «колдовство», размышляя, не обратиться ли ей и впрямь к какой-нибудь ведьме или магу… Она наткнулась на объявление некоей «потомственной колдуньи Лилит» с подробным перечнем услуг и стала решать, что лучше — приворожить Андрея или сделать так называемый отворот для себя, чтобы разлюбить и никогда больше не вспоминать о нем? Сделать выбор оказалось очень и очень трудно, даже труднее, чем больше не звонить Андрею. И Даша пока не стала ничего предпринимать. Она все еще надеялась, что время залечит все раны. Но дни шли за днями, превращались в недели, миновали и новогодние праздники, а ей с каждым днем становилось все хуже.

Оставаться одной вечерами наедине со своими страданиями сделалось совершенно невыносимо, и Даша старалась как можно меньше бывать дома. Она каждый вечер ездила или к маме, или к сестре, или к братьям, или встречалась с подругами. Но все равно вслед за вечером, проведенным с близкими, неизбежно наступала бессонная ночь, полная слез и тяжелых раздумий. Чтобы избавиться от этих мук, Даша начала принимать успокоительные таблетки, сначала легкие, потом посильнее. И это немного помогало, она, по крайней мере, стала спать по ночам, хотя и с трудом вставала утром, и на работу приходила с тяжелой головой.

Но работа есть работа. Никому не интересно, как ты себя чувствуешь, надо исполнять свои обязанности, улыбаться, быть приветливой и внимательной со всеми клиентами. Вот, например, как раз сейчас в офисе появилась новая клиентка — элегантная коротко стриженная дама в роскошном полушубке из рыси. Теперь, когда закончились новогодние каникулы, которым всегда предшествует чуть ли не самая горячая в году пора для сотрудников туристических агентств, в работе наступило некоторое затишье, и Даша сразу обратила внимание на единственную за этот день клиентку. Впрочем, такую даму она, весьма вероятно, выделила бы и в толпе. Было в этой респектабельной, очень ухоженной и эффектной, хотя явно уже совсем не молодой женщине что-то такое, что невольно притягивало взгляд и не давало его отвести.

— Добрый день! — поприветствовала ее Даша. — Чем могу вам помочь? Что вас интересует?

— Меня интересуете вы, — очень спокойно, точно она сказала что-то обыденное, само собой разумеющееся, ответила женщина.

— Простите? — Даша решила, что ослышалась. Все-таки надо заканчивать с этими таблетками.

— Да-да, — с достоинством кивнула странная клиентка. — Вы расслышали все правильно. Меня интересуют не туристические поездки, а именно вы, Дарья Юрьевна Авдеева. Точнее, даже не вы, а одно из ваших воспоминаний.

— Извините, я что-то плохо вас понимаю, — пролепетала изумленная Даша. Слова незнакомки настолько удивили ее, что она впервые за все эти мучительные недели ненадолго забыла о своих переживаниях.

— А что тут непонятного? — пожала плечами дама. — Я хочу купить у вас одно из ваших воспоминаний.

«Она ненормальная!..» — сразу предположила Даша. И искренне огорчилась догадке. Несмотря на собственные несчастья, ее доброе сердце еще не утратило редкую в наши дни способность сопереживать другим людям. И оттого Даше всей душой стало жаль эту такую эффектную и благополучную с виду женщину, оказавшуюся умалишенной. Это была первая мысль, а следом за ней тут же пришла и вторая. Батюшки, а как же теперь быть-то? Как вести себя с ней, как разговаривать, чтобы не спровоцировать какую-нибудь неадекватную реакцию? Ведь сумасшедшие — народ непредсказуемый… Ей тут же вспомнились истории о клиентах «со странностями», которые рассказывали коллеги. Когда работаешь с людьми, успеваешь навидаться всякого… Но Даше еще ни разу в жизни как-то не пришлось сталкиваться с психически больными, бог миловал. И оттого она сейчас здорово растерялась. Да еще, как назло, она осталась в офисе одна, все остальные сотрудники ушли обедать, а ей есть не хотелось. А странная дама тем временем спокойно наблюдала за ней — с такой понимающей усмешкой, будто читала все ее мысли.

— Да, именно так, — повторила клиентка. — У вас, Даша, есть некое воспоминание, ради которого я и пришла к вам. Сейчас это воспоминание мучает вас, заставляет страдать день и ночь, не дает спокойно вздохнуть… Но еще совсем недавно, каких-то полгода назад, возможно, чуть больше, это воспоминание было для вас источником огромного счастья. Потому оно так и заинтересовало меня.

— Что вы такое говорите? — еле слышно пробормотала Даша. — Я вас не понимаю…

— Перестаньте ломать комедию, — поморщилась собеседница. — Все вы отлично понимаете. Даже то, что я совсем не сумасшедшая, как бы вам ни хотелось убедить в этом себя. А вот ваш рассудок, Даша, и впрямь в опасности. Еще неделя такого состояния, в котором вы сейчас пребываете, — и вам открыта прямая дорога в клинику неврозов. Вы это знаете и рады бы перестать изводить себя, да вот беда — не можете… А я пришла вам помочь. Я готова навсегда забрать у вас воспоминание о вашей любви к Андрею Шелаеву. Начиная с того момента, как вы познакомились с ним и он передал вам через свою секретаршу фирменный обед, и заканчивая последней встречей у него дома, из которого он просто-напросто вас выгнал. Обычно я не покупаю плохих воспоминаний, только хорошие — но для вас, так и быть, сделаю исключение. Я заберу у вас все воспоминания о вашем Андрюше…

— Это он все рассказал вам? — от возмущения и негодования Даша переменилась в лице. — Но зачем, зачем? Разве так можно? А, я понимаю, вы его новая подруга, да? Зачем вы ко мне пришли? Что вы хотите? Поиздеваться надо мной?

— Да не кричите так, — спокойно заметила собеседница. — И успокойтесь. Если вам это так важно, то Андрей ничего мне о вас не рассказывал, я, к вашему сведению, в таких вещах не нуждаюсь. И, повторяю, я пришла не издеваться над вами, а помочь вам. Ведь все это время вы находитесь в мучительных раздумьях, как вам поступить, что сделать, чтобы забыть о своей несчастной любви. И кидаетесь из крайности в крайность, то собираетесь пойти к психоаналитику, то решаете обратиться к колдунам и гадалкам, даже нашли в интернете потомственную ведьму Лилит, которая обещает мгновенный и окончательный приворот или отворот… Да-да, не делайте такие глаза, я знаю и это. А уж этого мне Андрей никак не мог рассказать, правда?

— Что вы от меня хотите? — с трудом выдавила из себя Даша. Она была окончательно сбита с толку. Говорить отчего-то вдруг стало необычайно трудно. Каждое слово давалось ей с трудом.

— Так я вам об этом уже битый час толкую, — хмыкнула удивительная клиентка. — Я хочу купить у вас воспоминание об Андрее. Именно купить, потому что, когда мы заключим нашу сделку, у вас сразу появятся деньги. И немало. Кажется, ваш младший брат хочет купить машину? Ну да, конечно, как раз позавчера вы отговаривали Егора брать кредит, убеждая, что это очень рискованно… Если мы с вами договоримся, вы сможете просто подарить ему автомобиль. Кажется, он хочет «Тойоту»? И у вас еще останутся деньги, хватит и маме на новую шубу, а то старая, в этом вы правы, уже совсем потеряла вид, и вам на отпуск… Вы же так давно мечтали побывать в Париже! А Андрей так и не свозил вас туда, хотя и обещал. А теперь у вас появится возможность съездить туда, и ничто не будет напоминать вам о нем — потому что вы уже благополучно забудете своего Андрюшу навсегда…

— Я ничего не понимаю! — Даша, не выдержав, повысила голос. — Откуда вы все это знаете? Вы следили за мной? Вы просто не можете этого знать! Кто вы такая? Зачем вы все это делаете? Как это — купить воспоминания?

— Опять вы кричите, — посетительница снова поморщилась и поднялась с места. — Думаю, на этом нам стоит прекратить нашу беседу… Пока. Думаю, мы продолжим ее вечером. Скажем, в восемь часов, в ресторане на углу.

И не дожидаясь ответа, женщина неторопливо прошествовала к двери и вышла.

Весь остаток дня Даша провела как на иголках. В голове царила полная сумятица, мысли путались, сосредоточиться и понять, что же произошло, ей никак не удавалось. Неужели она, Даша, сошла с ума? Не может же быть, что подобный разговор состоялся на самом деле, поверить в такое невероятное стечение обстоятельств просто невозможно! Видимо, это была галлюцинация. Возможно, такой побочный эффект дают успокоительные таблетки… Хотя, может быть, все совсем не так страшно. Может быть, она просто задремала, и ей приснился такой вот странный сон… Да, скорее всего, именно так и было, не может же один человек знать такие подробности о другом. К вечеру Даша окончательно убедила себя в этом, самом безобидном варианте, как объяснить то, что произошло с ней в обеденный перерыв в офисе. Но после работы она все-таки не удержалась и после некоторых колебаний заглянула в ресторан на углу. «Я только выпью чашку кофе и уйду…» — оправдывалась она сама перед собой. Находиться в этом заведении долго ей действительно не хотелось, слишком много воспоминаний вызывала здесь каждая деталь интерьера — сколько раз они ужинали в этом ресторане с Андреем… Сегодня Андрея тут, к счастью, не оказалось. Зато была та самая дневная посетительница, которая подняла руку в приветственном жесте, стоило только Даше показаться в дверях. И ноги как будто сами понесли ее к столику этой дамы.

— Значит, все-таки пришли, — с усмешкой сказала странная женщина. И эти ее слова прозвучали не как вопрос, а как утверждение, будто она и не сомневалась, что иначе и быть не может.

— Послушайте, кто вы такая? — взволнованно заговорила Даша, на которую тут же снова нахлынула волна дневных переживаний. — Как вы это делаете? Как ухитряетесь читать мои мысли?

— Да тише вы! — шикнула на нее собеседница. — Сядьте, пожалуйста, и успокойтесь!

И Даша, сама не понимая почему, послушалась ее, покорно опустилась на стул напротив.

— Кто я такая, вам знать ни к чему, — уже более спокойно продолжила дама. — И методы моей работы вас тем более не касаются. Лучше скажите мне — вы хотите забыть Андрея? Вы ведь сами понимаете, что возврата к прошлому нет и восстановление ваших отношений невозможно. Что вам осталось? Одни мучения? Так хотели бы вы перестать страдать?

— Конечно, хотела бы, кому ж такое нравится… — неопределенно пожала плечами Даша.

— А раз так — стало быть, и по рукам, — лицо женщины осветилось торжествующей улыбкой. — Итак, мы договорились. Ждите на днях нечаянную, но очень и очень значительную радость… А сейчас я оставлю вас на минуту, простите.

Она поднялась и неторопливой изящной походкой направилась в сторону туалета. А Даша поудобнее устроилась на стуле и вздохнула. Ей вдруг стало отчего-то так хорошо, так легко на душе… Впервые за долгое время. И правда, как хорошо! Точно тяжелый холодный камень упал с души. Хотя с чего бы вдруг? Вроде бы у нее в жизни все нормально, нет никаких поводов для тяжелых переживаний, все родные и близкие здоровы и благополучны, на работе тоже все слава богу… А то, что личной жизни уже давным-давно нет, лет восемь, как минимум, она ни с кем не встречается — так это дело наживное. Она еще молода, не глупа, не уродлива, глядишь, еще найдет свою любовь…

— Дашка, привет, ты тоже здесь? — прозвучал над ухом незнакомый голос. Она подняла глаза и увидела перед собой мужчину. Нестарый еще, лет сорока, судя по одежде, весьма и весьма состоятельный — но отчего-то он ей с первого взгляда категорически не понравился, даже вызвал антипатию.

— Простите, вы меня с кем-то путаете. Я вас не знаю, — холодно процедила она сквозь зубы.

— Да ладно тебе прикалываться, Даша, — недовольно произнес мужчина. — Ты все еще дуешься на меня? Хватит уже. Ну, извини, если что не так, бывает…

— Повторяю — вы меня с кем-то путаете! — Даша отчего-то вдруг не на шутку разозлилась. Что за идиотский способ знакомиться, прямо как у подростков! Правда, ее имя он угадал, но в этом нет ничего удивительного, не такое оно у нее редкое… А может, он слышал, как кто-то ее назвал. В любом случае поддерживать знакомство она не собиралась. Общество этого человека казалось ей с каждой минутой все неприятнее, но так как уходить он не собирался и, более того, даже опустился на стул напротив, она решила уйти сама. Почему бы и нет? Ничего ее в этом ресторане не держит, сделать заказ она еще не успела, а кофе можно и в любом другом месте попить… И одарив на прощанье невоспитанного типа презрительным взглядом, она подхватила свою сумочку и зашагала к двери.

На другой день Даша забежала перед работой в сбербанк, чтобы оплатить счета за квартиру. Оператор стала уговаривать ее взять лотерейный билет, и безотказная Даша, которой всегда трудно было произносить слово «нет», согласилась. Тут же, стоя у окна коммунальных платежей, она стерла монеткой защитный слой на билете — и не поверила своим глазам. Билет оказался не просто счастливым! Он принес ей максимальный выигрыш — в целый миллион. Потрясенные сотрудники сбербанка потом уверяли ее, что такое случается не чаще, чем раз в десять лет, а Даша все никак не могла поверить своему счастью.

Вот уж повезло так повезло!

Воспоминание шестнадцатое

Андрей. Кошмары

В первый момент, когда Дашка так странно повела себя с ним, он решил, что она просто дурачится, разыгрывает его подобным нелепым образом. А позже, когда она, подхватив свою сумочку, выскочила из ресторана, сбежав от него с таким видом, будто он был не давним ее любовником, а незнакомым уличным приставалой, он заключил, что это не что иное, как демонстрация обиды. В общем-то у Дашки имелись причины дуться на него, в последнее время он был не слишком-то приветлив с ней, давно не звонил, никуда не приглашал, не приезжал сам и не звал к себе…

Но все равно ее поведение выглядело как-то ребячливо, по-детсадовски глупо, и это отчего-то очень сильно раздосадовало его. Как она смеет так вести себя с ним! Да она радоваться должна, что он вообще снизошел до нее, замухрышки, серой мышки, которая вообще, если разобраться, не в его вкусе! Несколько минут он здорово злился на Дашку, даже сорвал свою злость на официанте, подошедшем спросить, готов ли он сделать заказ. А потом откуда-то из глубины зала вдруг появилась Старьевщица. Как всегда неожиданно. Андрей взглянул на нее — и его вдруг осенило.

— Так это сделала ты? — с досадой спросил он.

— Ты о чем, дорогой? — она, подходя, лучезарно улыбнулась, обнажив в голливудском оскале безупречные зубы.

— Не притворяйся! Ты отлично понимаешь, о чем я. Точнее, о ком.

— Об этой девочке, что ли? — хмыкнула интриганка, усаживаясь против него за столик. — Даже если так, то было бы из-за чего горячиться… Да, ты верно догадался — она продала мне воспоминание о тебе. И я, так уж и быть, купила его, хотя мне и пришлось ради этого немного отступить от своих принципов. Ты же знаешь, я обычно покупаю только приятные воспоминания. Они всегда в цене, и многие не скупятся, чтобы обзавестись ими. Ты даже не представляешь, как люди хотят иметь добрые, приятные воспоминания. Как я уже говорила тебе, древние майя утверждали, и не без оснований, уверяю тебя, что хорошие воспоминания продлевают жизнь. Это так и есть. Я могу хоть сейчас выстроить перед тобой целую армию людей, жаждущих заполучить добротные хорошие воспоминания, готовых отдать за них любые деньги. Это очень ликвидный товар, как говорите вы, бизнесмены. А тот товар, что я приобрела у твоей Даши, ни с какой стороны не назовешь хорошим. Но мне ее стало жалко. Ты причинил ей слишком много страданий. Так много, что она с радостью отдала мне все связанные с тобой воспоминания.

— Предательница! — процедил сквозь зубы Андрей. — Я-то ей доверял безгранично… Считал ее единственным человеком в мире, который искренне привязан ко мне, который всей душой любит меня… А она взяла и променяла меня на деньги! Сколько хоть ты заплатила ей за меня? Надеюсь, не поскупилась?

— Перестань, неужели это так важно? Дело не в деньгах, как ты этого не понимаешь… — небрежно отмахнулась Старьевщица. — Успокойся, не злись. Так и быть, я готова купить и у тебя воспоминание о Даше. Ведь несмотря на обиду, которую ты сейчас испытываешь, у тебя с ней связано много хорошего, она действительно очень любила тебя, была привязана к тебе всей душой. Так что — ты готов уступить мне это воспоминание?

— Конечно, — без колебаний откликнулся Андрей, даже не поинтересовавшись, во сколько его деловой партнер оценит эту сделку. — Все равно эта девчонка для меня теперь больше не существует.

— Стало быть, и договорились, — серьезно кивнула Старьевщица. — Деньги поступят на твой счет завтра же утром. А ты, я смотрю, немного повеселел. Неужели больше не злишься из-за Даши?

— Даши? Какой еще Даши? Кто это? — недоуменно взглянул на нее Андрей. — Никого не знаю с таким именем… Слушай, тебе не кажется, что этот ресторан просто отвратителен? Тут темно, как в гробу, холодно и притом душно, несмотря на сквозняк… А кофе вообще невозможно пить! Не кофе, а просто бурда, помои! Никогда не любил кофе. Давай уедем отсюда, пойдем в какое-нибудь другое место?

— Ты думаешь, в другом месте тебе понравится больше? — лукаво улыбнулась Старьевщица.

Нет, честно признаться, Андрей совсем так не думал. В последнее время он везде чувствовал себя ужасно — и дома, и вне его. Все его раздражало, все не нравилось, он уже и не помнил, когда последний раз чему-то радовался и испытывал хоть какие-либо положительные эмоции. С каждым днем его жизнь становилась все отвратительнее. Мир вдруг потерял свет и краски, приятные звуки и ароматы. Все запахи, которые чувствовал Андрей, казались ему омерзительными, все, что он слышал, было противно или страшно. Стоило включить дома роскошную, стоившую сумасшедших денег, плазменную панель, как он сразу же попадал на кадр из фильма с каким-нибудь ужасом, убийством, насилием или на сообщение о какой-то трагедии. Все мировые новости свелись для него к репортажам о стихийных бедствиях, катастрофах, терактах, пожарах, ужасных преступлениях. Он постоянно слышал, как политики утверждают с экранов телевизоров, что конца экономическому кризису не предвидится и что у страны, да и у всего человечества нет будущего. Если он включал какую-либо научную передачу, в ней обязательно рассказывалось о страшных болезнях, вредоносных продуктах, грядущем перенаселении Земли, о нехватке природных ресурсов, пищи и питьевой воды… Даже на спортивных каналах Андрей видел не соревнования и победы, а сплошные проигрыши и травмы спортсменов. Художественные фильмы и сериалы он давно перестал смотреть, настолько они казались ему однотипно бездарными, переполненными кровью, смертью и страданиями. К тому же фальшивыми — во всем. Начиная сценарием и кончая игрой актеров. Дело дошло до того, что его любимый канал «Дискавери», который Андрей всегда смотрел с интересом и удовольствием, почему-то стал демонстрировать лишь ядовитых пауков и пчел, акул и змей, извержения вулканов и прочие малоприятные природные катаклизмы…

И так везде, во всем. Еда казалась ему безвкусной, пересоленной или горькой, испорченной. Повсюду мерещилось все дурное: пятна, грязь, гадость, дефекты, уродство… Он шел в душ, пытаясь смыть эту мерзость, но и душ не приносил облегчения. Было полное ощущений, что вода всегда грязная, желтая, ржавая, и он изводил придирками свой обслуживающий персонал, требуя немедленно очистить воду. Люди не знали, что делать, как убедить хозяина, что при таком количестве фильтров вода в трубах его дома не то что кристально чистая — почти дистиллированная… Но он этого не понимал, как не понимал и всего остального.

Теперь ему каждую ночь снились кошмары. Конечно, неприятные сны бывают у всех, и никто не относится к ним всерьез. Но когда снятся такие и никаких других… Андрею снились люди без лиц, омерзительные чудовища, от которых никак не спастись… В каждом кошмарном сне он заново переживал все плохое, что с ним когда-то случалось или могло случиться… Пытаясь спастись от снов, он каждый вечер, прежде чем лечь спать, изрядно накачивался алкоголем — но это редко помогало…

Все то дурное, что прежде таилось, пряталось, подавлялось его подсознанием, теперь безраздельно господствовало в воспаленном мозгу. К нему вдруг вернулись его детские страхи, которые, казалось, были благополучно забыты лет тридцать назад: страх темноты, высоты, людей в форме, тесного пространства, привидений, кладбищ… А на кладбищах ему в последнее время приходилось оказываться все чаще — его знакомые и бывшие друзья стали вдруг умирать один за другим, он еле успевал продавать воспоминания о них…

Незадолго до того, как уйти из семьи, отец принес домой книгу со странным названием «Мастер и Маргарита» — кто-то дал ему почитать. Взрослые так много и с таким восторгом говорили о ней, что Андрея замучило любопытство. И, улучив момент, когда родителей не было дома, он взял с полки томик, открыл его на середине и прочитал небольшой отрывок — про встречу Ивана Бездомного с Котом Бегемотом. Образ огромного говорящего кота, по-человечьи передвигающегося на двух лапах, настолько напугал его, девятилетнего, что с тех пор еще долго снился ему в кошмарных снах. Став взрослым, Андрей смеялся над этим своим детским страхом. Но теперь ощущение когда-то испытанного ужаса вернулось к нему, он стал бояться кошек — ему казалось, у них у всех человеческие черты и они вот-вот встанут на задние лапы и заговорят с ним.

И все время, не давая ему покоя, отовсюду слышалась минорная симфоническая картина Рахманинова «Остров мертвых», с ее приглушенными стонами и гнетущим отчаянием. Она и всегда-то была ему неприятна до нервной дрожи, а сейчас раздирала душу… Словом, теперь его жизнь, жизнь человека, лишившегося почти всех светлых и добрых воспоминаний, превратилась в сплошной не прекращающийся ни на минуту кошмар.

Находиться одному ему стало невыносимо, но и общение с людьми оказывалось испытанием не менее сложным. Ему перестали попадаться нормальные люди. Каждый случайно встреченный норовил сказать ему гадость, сделать что-нибудь неприятное. Ни одна поездка не обходилась без того, чтобы вслед автомобилю не полетели проклятия, ругань и крики: «Чтоб ты сдох! Чтоб тебе перевернуться на первом же повороте!..» А фотограф, к которому Андрей пришел сниматься на новый загранпаспорт, изволил пошутить: «Улыбайтесь! Что ж вы не улыбаетесь? Надо стараться, чтобы каждое ваше фото было удачным, может быть, именно оно украсит памятник на вашей могиле…»

В детстве Андрей очень боялся лечить зубы и потому всегда невольно обращал внимание на состояние зубов у других людей. И раньше те, кто не блистал голливудской улыбкой, подсознательно были ему неприятны тем, что вызывали воспоминание о посещении стоматолога и бормашине. Теперь эта легкая неприязнь развилась в фобию. Он так и чувствовал мерзкий запах у них изо рта. А таких людей, к сожалению, было подавляющее большинство…

Но все же его тянуло быть с кем-то рядом. И он старался как можно чаще оказываться на людях, добиться чего было совсем нетрудно — когда у человека столько денег, что он не знает, куда их девать, «друзей» у него — тьма-тьмущая: прихлебатели разного толка, так и норовящие запустить лапу ему в карман… Андрей не только имен их не помнил, но и лиц их не различал. Выделял одного — низкорослого толстого лысого типа, торговавшего элитными часами. Этот тип был не дурак выпить, быстро пьянел и, раскиснув, лез к Андрею с объятиями, клялся ему в любви:

— Андрюха, поверь, ближе тебя у меня никого! Если надо, я за тебя умру, только скажи!..

Конечно же, этому лысому нужно было Андреево окружение: кому еще он будет сбывать свой тикающий товар?

С женщинами было и того хуже. Теперь Андрея окружала стая гламурных, накачанных силиконом акул, жаждавших заполучить его, выйти за него замуж, родить ребенка, а потом бросить, урвать побольше денег при разводе и орать с экрана телевизора и с глянцевых страниц, тыча пальцем в ребенка, как несправедливо обошелся с ней бывший муж и как много он ей теперь должен — из тех денег, что они «с таким трудом заработали вместе». Эти женщины были ему отвратительны. Алчностью, обликом, нарядами, запахом… Издали, в одежде и при косметике, они выглядели еще ничего, но стоило им раздеться, как становилась заметна их дряблая волосатая кожа, складки жира, прыщи, а их ноги, подмышки и пах начинали смердеть. Мысль о близости была ему невыносима — и женщины стали считать его импотентом, но при этом он с каким-то остервенением продолжал пачками снимать шлюх и таскать их с собой на курорты в собственном самолете… Зачем? Он и сам не понимал. Наверное, по привычке… Воздушные перелеты с тех пор, как он продал Старьевщице воспоминание о детской мечте стать летчиком, вызывали у него панический страх, были для него пыткой. И все-таки он лихорадочно мотался по всему миру, точно снова и снова хотел убедиться, что в самых красивых и чудесных уголках земного шара увидит только плохое, только уродство, только гадость и грязь.

Однажды Андрей проснулся посреди ночи в роскошном номере какого-то европейского отеля. Все тело ломило, в руках и ногах еще не прошла дрожь после очередного кошмара, голова гудела, во рту ощущалась похмельная сухость и горечь. Он не помнил, где он находится — в каком городе, в какой стране… Да это, впрочем, и не было важно. С трудом разлепив веки, он оглядел спальню. Вместе с ним на огромной кровати с полупрозрачным пологом и шелковыми простынями лежало вповалку несколько обнаженных женщин, и, глядя на переплетение тел, Андрей вдруг увидел вместо молодых женщин отвратительных монстров — перекошенные лица, слипшиеся волосы, отросшие и скрюченные, как у мертвецов, ногти… На спине одной ему привиделся огромный безобразный горб, у другой, казалось, росли плавники, у третьей вместо рук были скользкие щупальца… Картина произвела на Андрея столь сильное впечатление, что ему вдруг захотелось немедленно перенести ее на бумагу. Он нажал кнопку вызова и потребовал, чтобы ему принесли все для рисования: холодную воду, бумагу и уголь. «Модели», услышав, что он проснулся, подняли было головы, но он грубо прикрикнул на них, чтоб лежали и не вздумали шевельнуться, пока он не закончит «шедевр».

Дома Андрей с огромным трудом припомнил уроки, полученные когда-то в «художке». Эти воспоминания, глубоко спрятанные, еще оставались у него в памяти — ведь «художка» была связана с Катей, а все, что касалось Кати, он берег от Старьевщицы. Так что теперь все полученное когда-то от пожилой учительницы живописи было извлечено на свет божий. Андрей доработал отельный набросок, добавив в него новых деталей, а с него написал маслом на холсте большую картину. И почти сразу в его воображении возникло несколько подобных сцен — еще более уродливых и омерзительных. И он с головой окунулся в этот угар.

Нельзя сказать, что творческий процесс приносил ему удовольствие или радость — нет, состояние, испытываемое им во время «приливов творчества», не имело с этим ничего общего. Но «художник» забывал о кошмарах, мир начинал казаться ему не столь ужасным. А это приносило душевное отдохновение. И потому он с какой-то маниакальной увлеченностью принялся создавать одну живописную макабру за другой, и каждая становилась отвратительнее предыдущей. Когда число их перевалило за полдюжины, автора посетила идея выставиться. Выбрав полотно, которое он считал наиболее удачным, Андрей приказал загрузить его в машину и повез в одну из своих художественных галерей. Его давняя мечта — владеть сетью художественных галерей — давно исполнилась, но, как и все прочие приобретения, тоже не принесла радости. Теперь у Андрея Шелаева было столько разной собственности, что он и сам толком не знал, чем, собственно, владеет. Он не держал этого в голове и о галерее, например, вспомнил лишь по случаю.

Так получилось, что почти одновременно с его кортежем к галерее подкатил еще один роскошный автомобиль — на нем прибыл известный кинорежиссер. Как выяснилось, он собирался приобрести одно из выставленных в галерее полотен для своей недавно купленной виллы на берегу Средиземного моря. Однако, увидев то, что привез Андрей — служащие только что распаковали полотна и решали вопрос размещения, — режиссер вошел в раж, забыв об изначальной цели визита.

— Класс! — восхищенно простонал он. — Это… это… у меня нет слов! Я ее покупаю!

— Погодите, картину только что привезли, мы еще не определили ее стоимость, — попыталась возразить сотрудница галереи.

Но режиссер отмахнулся:

— Ерунда! Я беру ее, сколько бы она ни стоила. Кстати, а кто автор? У вас есть другие его работы?

Вот так к Андрею Шелаеву и пришла слава, о какой он мечтал когда-то зеленым еще пацаном. Рисовал простым карандашом на альбомном листе натюрморт с надтреснутым кувшином и восковыми яблоками со следами зубов какого-то пытливого своего предшественника по мольберту. Сосредоточенно водил карандашом по бумаге, а сам украдкой поглядывал на точеный профиль темноволосой девочки у окна и грезил о том, что со временем станет модным художником, богатым и знаменитым, и тогда она обязательно обратит на него внимание…

Известность его как оригинального художника все росла. Работы Андрея Шелаева (да-да, того самого!) стали очень модны, «ценители искусства» и коллекционеры рвали их друг у друга из рук, чуть ли не срывая со стен на персональных выставках. Он и раньше не был обделен вниманием, но теперь его популярность зашкаливала. Андрея стали приглашать на телевидение и радио, журналисты, жаждущие взять у него интервью, обрывали телефон, в людных местах его начали узнавать и просить автограф — но и эта внезапная слава не доставляла ему приятных эмоций. Наоборот.

Андрей давно заметил, что цветовые пятна, какие он видит вокруг себя, — это единственно те, что он оставляет на холсте кистью. Весь остальной мир незаметно сделался для него черно-белым — точнее черно-серым, потому что белый цвет, цвет чистоты, в этом мире отсутствовал. Все, на что он смотрел, будь ли то первый снег или только что побеленная стена, казалось ему серым и грязным. Некоторое время он подозревал, что заболел некоей редкой болезнью, что у него началась разновидность тотального дальтонизма, но потом он нашел в себе силы признать, что дело, конечно, совсем не в болезни. А в том, что было причиной и всех остальных его бед — в проданных воспоминаниях. Тогда на некоторое время у него появилась навязчивая идея, ему вдруг безумно захотелось увидеть какой-нибудь яркий, чистый цвет, лучше белый. Из глубины памяти всплыло понятие «белое безмолвие». Так, кажется, назывался приключенческий роман, читанный им в детстве. Вроде бы люди, которые долго находятся за Полярным кругом, чуть не слепнут от того, что постоянно смотрят только на ослепительно-белый снег. Охваченный таким жгучим желанием, Андрей сорвался с места и слетал сначала на Северный полюс, потом в Антарктиду. При его деньгах он мог позволить себе и не такое… Но ни тот, ни другой вояж не оправдал его ожиданий. Везде он испытывал неудобство и раздражение: холод, никакого комфорта, даже элементарного…

А снег казался грязным.

Однажды, вскоре после возвращения из Антарктиды, Андрей неожиданно для себя решил зайти в церковь. Такого не случалось с ним очень давно. К верующим он себя не причислял, да и в его окружении было большинство атеистов, но все-таки к религии он всегда относился… Как бы это сказать? С уважением, что ли. Особенно это пришло с возрастом, годам к тридцати. Не то чтобы он стал истинным христианином, нет, он не посещал служб, не постился, не читал молитв, не ходил к исповеди. Мало того, он даже не знал, крещен он или нет, — не успел спросить об этом у мамы. Но иногда, когда на душе становилось особенно тяжело, он заходил в церковь и просто бродил там, проникаясь той удивительной красотой и торжественностью, какие бывают лишь в храмах. Он подолгу вглядывался в иконы, изредка ставил свечки и каждый раз выходил из церкви, испытывая непривычное ощущение умиротворенности, легкости и чистоты. Будто оставил там часть душевного груза и стал после этого лучше, добрее, искреннее. В такие минуты он почти не сомневался в том, что там, наверху, есть какая-то мудрая и светлая сила, небезучастная к нам, живущим, которая следит за тем, чтобы все страдания были вознаграждены по заслугам. И от этого осознания жить всегда становилось легче и проще.

Конечно, Андрей понимал, что сейчас ему вряд ли удастся испытать что-то хотя бы отдаленно напоминающее прежние чувства и ощущения. Но все же, проезжая по Комсомольскому проспекту, когда он вдруг увидел, как замаячили вдали пряничные купола храма Святителя Николая Чудотворца в Хамовниках, что-то стронулось у него внутри, и он приказал водителю развернуться и ехать к храму. С давно забытым волнением Андрей прошел в ворота, поднялся по ступеням и переступил порог церкви.

В первое мгновение ему показалось, что вокруг совершенно темно, и даже подумалось, что храм, наверное, не работает, даже свечи пред образами — и те не горят… Но спустя минуту он понял, что ошибается — и свечи перед иконами теплятся, и освещение есть, и храм полон — даром что он зашел не во время службы. Люди зажигали свечи, просящими глазами смотрели на образа, беззвучно шевелили губами — и Андрей, к своему ужасу, понял, что способен читать их мысли, точно вся собравшаяся здесь толпа вдруг начала молиться вслух. Ну да, он явственно слышал, о чем просит каждый! Вон та некрасивая долговязая девица, не удосужившаяся прикрыть платком жиденькие светлые волосенки с отросшими темными корнями, молит Богородицу поскорее послать ей богатого мужа, чтобы можно было после развода с ним не работать и жить в свое удовольствие. Стоящий рядом с Андреем дядька колхозного вида хочет, чтоб разорился его конкурент, а толстая тетка слева просит смерти соседу по коммуналке, чтобы наконец вся квартира досталась ей и ее сыну. Андрей переводил взгляд с одного искаженного мольбами лица на другое и ужасался — никто не пришел в храм с чистой душой, светлым радением о благе близких или с раскаянием. Все одержимы корыстью и ненавистью, хором просят лишь об одном: «Дай! дай! дай!»

Голова у Андрея кружилась, от сладковатого запаха ладана перехватило дыхание. Перед глазами все завертелось, огоньки свечей слились в сплошное кольцо адского пламени, и оно подступало все ближе. Вот оно уже у его ног, вот лижет его одежду… А иконы в упор смотрели на него со стен и смеялись, разевая беззубые рты в жутком гомерическом хохоте. Андрей качнулся… Он был на грани обморока, как вдруг среди сонма видений проступил светлый лик Богоматери. Андрей устоял на ногах и замер, не отрывая взгляда от Богородицы. Он узнал ее сразу. Икона! Удивительно похожая на ту, что он когда-то, очень давно, купил у алкаша с «Вернисажа». То же положение Христа-младенца, прижимающегося щекой к щеке матери, те же складки платка, покрывающего ее голову, та же скорбь в ее глазах… Ему отчетливо, до мельчайших подробностей вспомнилось, как он принес домой образ, как осторожно снял с него закопченный оклад, с каким благоговением обнаружил сохранившиеся под ним яркие сочные краски… А потом продал икону — как Иуда Христа за тридцать сребреников… Он всегда считал, что именно с того момента жизнь его резко переменилась. И только сейчас вдруг подумалось: не так уж и хороша была та перемена…

Но раз эта икона вновь, спустя столько лет, показалась ему, то, быть может, это хорошее предзнаменование? Может быть, знак того, что не все потеряно? Жуткий калейдоскоп перед глазами остановился, образа и огни свечей приобрели прежний облик. На ватных ногах Андрей обошел церковь, ища ту икону — спросить у нее совета. Но не нашел. Изображений Богородицы в храме было несколько — и ни одно не напоминало явившееся ему из воспоминаний. На всех этих иконах, по удивительному совпадению, Богоматерь смотрела в сторону — словно не желала встречаться с ним взглядом…

Поняв, что найти образ ему не суждено, Андрей покинул церковь и окончательно пришел в себя только на улице, глубоко и прерывисто вдохнув грязного загазованного московского воздуху. А возле его машины, опершись о капот, без всякого страха испачкать светло-кремовое пальто из тонкой шерсти, стояла Старьевщица и с привычной усмешкой превосходства наблюдала за ним. Появившись, как всегда, неожиданно и, как чаще всего в последнее время, — некстати…

— Неудачная была идея посетить храм, правда? — спросила она и, не дожидаясь ответа, покровительственно продолжила: — Тебе надо было прежде посоветоваться со мной. Я бы тебя отговорила.

— Скажи, почему так получилось? — с трудом переводя дыхание, спросил Андрей. — Я ведь не продавал тебе воспоминаний о религии, о своих переживаниях, связанных с храмами, я это точно помню.

— Ну да, специально я их у тебя не покупала, — кивнула она. — Но взяла к чему-то в придачу. Разве я не говорила тебе, что некоторые твои воспоминания идут бонусом, как «товар дня» в супермаркете? Купил восемь бутылок пива — получай сумку…

Андрей бессильно махнул рукой.

Воспоминание семнадцатое

Катя. Запретная любовь

На выставку Модильяни Катя собиралась, как в юности на свидание. И дело было не в том, что она особенно тщательно «чистила перышки». Ее раздирали противоречивые чувства: она с нетерпением ожидала встречи с Иваном, но очень боялась, что встреча закончится плохо, каким-нибудь разочарованием — ее в нем или его в ней, — или что-то случится, или, что самое вероятное, после выставки они разойдутся и больше не встретятся. А она с таким удовольствием вспоминала о нем, перебирала в памяти сказанные ими друг другу слова…

Но все получилось хорошо, даже отлично, еще лучше, чем Катя все эти дни представляла себе в мечтах. Несколько часов, проведенных в очереди, пролетели парой мгновений. Продвигаясь в медленно ползущем людском хвосте или бегая греться к нему в машину, где специально для этой цели был предусмотрительно припасен термос с горячим чаем, они разговаривали. Такие разговоры принято называть разговорами ни о чем — и обо всем на свете: о живописи, о музыке, о любимых книгах и фильмах, о детстве и юности, об учебе в школе и вузе, о нынешней и предыдущих работах… И Катя не переставала удивляться, как много у них общего. Выяснилось — им нравятся одни и те же авторы и произведения, у них схожий взгляд на кино и одни и те же музыкальные пристрастия, они во многом одинаково смотрят на вещи, и даже анекдоты их смешат одни и те же… Чай в термосе и тот оказался таким, какой любит Катя — крепкий и очень сладкий.

Выставка произвела на обоих сильное впечатление, они обошли ее дважды, сначала быстро, а затем не спеша, подолгу останавливаясь перед особенно понравившимися полотнами. А потом вдруг оба почувствовали, что страшно проголодались, и Катя с удовольствием приняла от Ивана приглашение пообедать. Но и после ресторана, где они провели немало времени, оба поняли, что не хотят расставаться, и отправились гулять по центру Москвы, с удовольствием вдыхая запах пробуждающейся городской весны. Катя уже и не помнила, когда в последний раз так много общалась с кем-то. И так откровенно. Обычно она и с подругами-то не очень раскрывалась, старалась держать в себе на замке — у всех достаточно и своих проблем и забот… А тут вдруг открыла всю душу, чувствуя, что Иван не просто слушает, но и понимает, и искренне сопереживает ей. Она поделилась с ним многим из того, что давно камнем лежало на ее сердце — о полусиротском детстве и первой несчастливой любви к Андрею, о замужестве и о неродившемся ребенке… И нисколько не пожалела о своей откровенности с почти незнакомым ей человеком. Обычно такой порыв откровения сменяется неловкостью, сожалением. Но сейчас с ней не произошло ничего подобного. Наоборот, ей стало намного легче. Тогда она решила, что ей повезло с собеседником, но позже Иван объяснил ей, что дело совсем не в этом. Он действительно умел слушать — но лишь в том случае, когда сам этого хотел. А с Катей он этого захотел — она сразу ему понравилась. Он и остановился-то перед ней, голосовавшей на Боровском шоссе, потому что что-то в ее облике привлекло его и сразу тронуло за сердце. А едва перекинувшись с ней несколькими словами в машине, он сразу почувствовал — вот человек, с которым ему хочется быть рядом. Но об этом Катя, конечно, узнала позже. А тогда Иван не так много рассказал о себе. О любимых музыкальных направлениях или студенческих «подвигах» он говорил охотно — но тем, касающихся того, что принято обозначать крайне неудачным понятием «личная жизнь» (как будто бывает другая), старался избегать, норовил больше отшучиваться. Однако при этом на вопрос Кати о семье ответил сразу: женат. И дети есть, двое. Дочке Дуне одиннадцать, сыночку Проше скоро исполнится семь, осенью пойдет в школу. А потом вдруг добавил:

— Я вас познакомлю. Вы обязательно друг другу понравитесь.

— Откуда у вас такая уверенность? — легко улыбнулась Катя. Почему-то рядом с ним ей все время хотелось улыбаться, даже когда речь заходила о не очень приятных для нее вещах.

— А я хорошо в людях разбираюсь, — ответил Иван и лукаво прищурился. — Все потому, что в юности целых три книжки по психологии прочел. Четвертую, правда, не осилил, уж больно скучная и толстенная попалась…

Катя тогда отнеслась к его словам как к шутке — и напрасно.

Не прошло и двух дней, как Иван позвонил ей и бодро предложил пойти вместе с ними в субботу на закрытый каток.

— А «мы» — это кто? — настороженно уточнила Катя.

— «Мы» — это мы. Иван Палыч, Прохор Иванович и Авдотья Ивановна. Всем двором, — даже по телефону было ясно, что он улыбается.

— А твоя жена? — осторожно спросила Катя. — Она не… Ей не будет неприятно, что ты берешь с собой на каток постороннюю женщину? Дети ведь наверняка ей все расскажут.

— Ну, за это не беспокойся, это моя забота, — решительно, но не слишком понятно ответил Иван. — Так как, ты не против? Тогда скажи, куда за тобой заехать.

Перед встречей с его детьми Катя волновалась больше, чем перед самыми важными в жизни экзаменами. Ей отчего-то казалось, что Дуня и Проша обязательно встретят незнакомую тетю настороженно, будут стесняться и зажиматься в ее присутствии. Но ничего подобного. И мальчик, и девочка оказались на удивление жизнерадостными и веселыми, никакой замкнутости или зажатости. Катю они встретили точно знакомую, через пять-десять минут хохотали, болтали с ней и что-то наперебой рассказывали. День прошел восхитительно: Катя тоже скользила по льду на коньках — и как же ей было чудесно! Ей очень нравилось наблюдать за Иваном. Тот вел себя с детьми как большой ребенок, дурачился и веселился. Но при этом не забывал и обязанности отца и мужчины, следил, чтобы дети не перегрелись и не вспотели, и очень заботливо помог Кате, когда она, много лет не встававшая на коньки, по первости шлепнулась на искусственный лед.

В тот же вечер, около половины одиннадцатого, он ей позвонил:

— Привет, Катюша, ты можешь говорить?

От этого обращения сразу потеплело на сердце. Катюшей ее называли только близкие подруги. И еще, когда-то, очень давно, Андрей…

— Да, могу, — ответила Катя. Костя в соседней комнате увлеченно смотрел по телевизору боевик со своим любимым Стивеном Сигалом, и ему не было дела, с кем там болтает по телефону его жена.

— Звоню сказать тебе, что дети от тебя в полном восторге. Прошка сказал, что ты клевая, а Дуня, представь, утверждает, что ты похожа на Царевну-Лебедь с картины Врубеля. Их недавно с классом в Третьяковку водили, и она прямо запала на эту картину… Катюша, алло? Ты здесь? Ты меня слушаешь?

— Да, я здесь, слушаю… — ответила она, переведя дыхание. От его слов к горлу подступил комок и глаза набухли слезами — но, что удивительно, это было не горько, не больно, приятно. Она тихо улыбнулась.

— А как тебе мои бандиты? — По его тону Катя сразу же поняла, что вопрос задан отнюдь не из праздности.

— Очень понравились! — с жаром отозвалась она. — Такие чудесные ребята, такие милые, такие светлые, общительные… Я думала, таких больше уж нет. При такой нашей мрачной жизни — как им придется в ней?

— Ничего, справятся, — уверенно ответил Иван. — Они у меня ребята смышленые и активные. А если все с детства будут внушать детишкам, что жизнь тяжелая, мрачная, она такая и будет.

И в этом Катя была готова с ним согласиться.

В следующий раз они встретились вдвоем, гуляли по бульварам и разговаривали, потом снова с детьми… С каждой встречей она чувствовала, что ее все больше тянет к Ивану, и с каждой встречей в ее душе росло чувство вины за это. И в конце концов она все-таки решилась заговорить о том, что так ее угнетало.

— Знаешь, Иван… Я тут думала… Мне кажется, нам все-таки не стоит продолжать наше общение, — как-то собравшись с духом, решительно проговорила она, едва сев в машину.

— Что ж, как скажешь. — Он пожал плечами и нахмурился. Помолчал и добавил: — Мне, конечно, неприятно, что ты пришла к такому решению, но навязываться я тебе не стану, насильно мил не будешь, как говорится.

— Не в этом дело, Иван, — покачала головой Катя. — Признаюсь, мне и самой очень нравится быть с тобой. Но у тебя семья, детишки… Словом, своя — интересная и важная жизнь. Я совсем не хочу быть причиной твоих проблем.

— Катюша, если дело только в этом, — он положил ладонь на ее руку, — то позволь мне самому разобраться со своими проблемами, ладно? Ты сама рассказывала мне, что у тебя не слишком-то счастливая семья, довольно сложные отношения с мужем. Почему ты не допускаешь варианта, что и у меня может быть то же самое? Если я не рассказываю о своих сложностях, это не значит, что их нет.

— Да, но дети…

— А что дети? Поверь, детям гораздо лучше, когда они видят отца довольным жизнью, чем подавленным и раздраженным.

И она снова не нашлась, что ему возразить.

Они продолжили встречи.

Время шло, их взаимная привязанность крепла. Катю гораздо меньше мучила совесть. Иван по-прежнему очень мало говорил о жене, но из его обрывочных реплик она поняла, что Алла (так звали его супругу) очень мало бывает дома и почти совсем не занимается детьми. У нее собственный фармацевтический бизнес, и она много времени проводит в Швейцарии, но и дома, в России, она сверх головы занята. Детьми занимаются отец и дедушка с бабушкой, его родители. Катя с еще большим теплом и заботой стала относиться к Дуне и Проше, проводя с ними все больше времени. Ее мужу тоже было все равно, где она пропадает — казалось, Костя даже и не замечал, что жена стала намного реже бывать дома.

Она не просто приезжала к Ивану поиграть с его детьми, она стала для них близкой, своей, помогая их отцу в домашних заботах. С Дуней она ездила по магазинам выбирать ей одежду, учила к месту применять косметику, сделалась ее поверенной в сердечных делах. Что касается Проши, она первая заподозрила начинающееся у него искривление позвоночника, обратила на это внимание Ивана, устроила Прошу к хорошему врачу и сама возила его на лечебную гимнастику.

В общем, отношения продолжались, все шло хорошо, но у Кати имелась еще одна причина для переживаний. Она упорно оттягивала момент первой близости. К сожалению, эта область человеческих отношений стала у Кати поводом для еще одной душевной травмы. Выйдя замуж девственницей, в замужестве она так и не сумела открыть для себя приятные стороны секса. Сначала мешало отсутствие опыта и многочисленные юношеские комплексы, которые со временем не исчезли, а умножились, особенно после аборта. Катя стала бояться беременности и подсознательно начала испытывать неприязнь к близости с мужем. Чем дальше, тем меньше ей нравились их интимные отношения, но она не решалась заговорить об этом, стеснялась и не могла объяснить, что ее не устраивает. Интимная близость стала для нее чем-то вроде не очень приятной обязанности. Естественно, Костя чувствовал это, но вместо того, чтобы тактично и вместе поискать решение проблемы, стал упрекать жену в холодности и довольно быстро внушил ей, что она фригидна. И Катя смиренно поверила. Что ж, бывает. Не самая большая трагедия, можно пережить… Так что когда муж лет через десять оставил ее в покое, предпочитая утешаться на стороне, Катя с облегчением вздохнула. И пребывала в этом состоянии до знакомства с Иваном. Их встреча взволновала ее. Она понимала, без близости отношения будут неполноценными, да она, к ее удивлению, сама хотела близости, чего с ней не случалось очень давно… Но при этом она отчаянно боялась, что Иван, узнав о ее фригидности, без колебаний расстанется с ней — а одна мысль об этом была для нее смерти подобна. Она давно поняла, что влюбилась. Нет, больше — любит. Любит так, как не любила ни разу в жизни.

Собственно, бо́льшая часть ее тревог была напрасна — из их разговоров Иван все хорошо чувствовал, понимал и не торопил ее.

— Не переживай, Катюша, — утешал он. — Я не мальчишка, мне сорок третий год, а в этом возрасте психология гораздо важнее физиологии. Я с тобой отдыхаю душой, а если и тебе хорошо, все остальное образуется само собой, вот увидишь. Главное, ты не очень зацикливайся на этом…

Иван оказался прав. Однажды в погожий летний день они выехали за город — в Ростов Великий, где до сих пор ни он, ни она не удосужились побывать. Накануне, в субботу, навестили детей, живших на даче с дедушкой и бабушкой, устроили с ними пикник, купались в озере, жарили шашлыки. В Москву вернулись лишь поздно ночью, а утром снова в путь — еще затемно. Сначала заехали на берег овеянного легендами озера Неро, полюбовались на монастырь с храмами на берегу, осмотрели Ростовский кремль и его музеи. Обедать отправились в запримеченный по дороге ресторан в городке с поэтичным названием Переяславль-Залесский. Еда оказалась на удивление вкусной, они наелись так, что стало трудно дышать, и вдруг почувствовали, что от обилия впечатлений этих двух дней настолько устали, что просто валятся с ног.

— Кажется, мы с тобой не рассчитали своих сил… — смеясь, пропыхтела Катя.

— Да уж, что есть, то есть, — согласился Иван. — Надо бы отдохнуть, а то я не представляю себе, как поведу машину… Послушай, у меня есть идея. Давай снимем номер в гостинице и поспим.

Сказано — сделано. Местная гостиница была тут же, в центре городка, и дежурная, разумеется, по-своему поняв, для чего мужчина и женщина останавливаются здесь всего на несколько часов, выдала им ключи от хорошего номера с большой двуспальной кроватью. На эту роскошную кровать они с наслаждением рухнули и на два часа забылись сном. А проснувшись, посмотрели друг на друга — и обнялись… И, как выражалась Катина подруга Люда Малофеева, тут-то все и случилось.

Катя удивилась той естественности, с какой произошла их первая близость. Но гораздо больше изумилась она собственному поведению и собственным ощущениям. На нее вдруг словно накатило что-то, доселе ей неизвестное и удивительное, все ее комплексы мигом испарились. Она сама изумлялась своей свободе и раскованности. Было такое чувство, что все это происходит не с ней, а с какой-то другой, смелой, уверенной в себе и очень счастливой женщиной. Женщиной, для которой вся эта гамма чувств, которую Катя испытала впервые в жизни, вполне знакома и привычна.

— Ты восхитительна, — ласково прошептал Иван, когда они, утомленные, лежали рядом в обнимку и каждый слушал, как успокаивается сердце другого.

— А мой муж говорит, я фригидна, — не удержалась Катя. Но не сказала, как это ее мучило — все и так было понятно.

— Ты?! — Иван даже приподнялся на локте, с изумлением посмотрел на нее и вдруг захохотал так, будто в жизни не слышал ничего смешнее. — Извини меня, конечно, но, по-моему, он просто ничего не понимает в женщинах. И ты что — ему верила? — Он опять рассмеялся, и на этот раз Катя засмеялась вместе с ним.

Домой она вернулась во втором часу ночи. Костя еще не спал, сидел за компьютером и увлеченно играл в какую-то очередную игру.

— Ты что-то совсем загуляла, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Уже, кажется, второй день тебя дома не вижу. Где хоть ты, дорогая, шатаешься-то?

— У Люды на даче была, — нехотя соврала Катя.

— Вот оно что, — равнодушно откликнулся муж, — ясно, ясно… Чаю поставь…

В ту ночь Кате опять приснился тот самый сон. Она снова была в незнакомой квартире, снова подходила к окну, распахивала створки, вставала на подоконник, шагала вперед… Но в этот раз все вышло совсем иначе. Она раскинула руки и полетела — по ясному голубому небу, над верхушками зазеленевших деревьев, озерами… Полетела с невероятным ощущением полного счастья.

Так прошло больше года.

Во время очередной встречи Иван сообщил Кате, что разводится. Они сидели за столиком у окна в ресторане неподалеку от Нескучного сада. За окнами еще не стемнело, сквозь почти невидимое стекло можно было любоваться, как догорают в саду последние всполохи золотой осени. Иван сообщил эту новость без предисловий, спокойным будничным тоном, как о чем-то обыденном.

— Это из-за меня? — испуганно встрепенулась Катя.

— Нет, — он покачал головой. — Не из-за тебя. Не стану врать, ты стала стимулом. Но это случилось бы все равно. Мы стали чужими. И дело не в том, что у нее нет времени на семью. Она нашла себя в бизнесе, а семейная жизнь ее никогда и не интересовала. Честно говоря, я не могу понять, почему мы столько времени тянули с этим решением. Впрочем, Алла согласилась с этим только сейчас, а раньше думала иначе. Я ей еще когда предлагал развестись, но она отчего-то не соглашалась, вот, даже Прошку родила… Хотя я до сих пор не понимаю, для чего ей нужны были дети. У нее нет к ним никаких чувств, никакого тепла. Знаешь, есть люди, от природы лишенные чувства ритма или способности грамотно писать. А у Аллы полностью отсутствует материнское чувство, потребность заботиться о детях. Она всегда занималась ими нехотя, по обязанности, и была рада-радешенька, когда я ее освободил от этого. Ну а теперь мы решили окончательно расставить точки над «i».

— И что же с Дуней и Прошей? — забеспокоилась Катя. — Как все будет? Они останутся с матерью или с тобой?

Иван непонимающе поглядел на нее:

— А что тебя тревожит? В их жизни ровным счетом ничего не изменится. Мы с ними давно обсудили этот вопрос, и они заявили, что при любых раскладах останутся со мной, без всяких вариантов. Конечно, они немного переживают, не без того… Но, знаешь, я внимательно наблюдаю за ними и с уверенностью могу утверждать, что это не слишком серьезное переживание. Ведь, по большому счету, они никогда и не были особенно привязаны к матери… А вот к тебе действительно привязались. Так что в связи с этим у меня к тебе одна просьба…

— Какая? — волнуясь, как девчонка, вскинулась Катя. Она догадывалась, что он может сейчас сказать, и страшно боялась в этом ошибиться.

— Подумай, хочешь ли ты стать моей женой. — Иван был абсолютно серьезен. — Ты можешь не торопиться с ответом, я подожду…

Катя раскрыла было рот, чтобы ответить, но он остановил ее, дотронувшись до ее руки.

— Подожди, Катюша, я же сказал — не торопись. Не говори сейчас ничего. Это слишком важный вопрос, чтобы решать его вот так поспешно. Я люблю тебя и знаю о твоих чувствах ко мне. Но у меня двое детей… У которых никогда не было матери. И стать моей женой — значит, заменить ее им. А на такое решится далеко не каждая женщина, я понимаю.

— Я тоже очень хорошо понимаю это, Ванечка, — ответила Катя. Ей ли было не знать, что значит оказаться сиротой при живых родителях? Она давно уже решила для себя, что примет предложение Ивана. Его дети для нее не только не обуза, наоборот — исполнение давней мечты. Но пока не стала ничего раньше времени говорить, чтоб не сглазить.

— Мы обязательно вернемся к этому разговору, — пообещал он. — Как только решим все проблемы.

— Конечно, — кивнула Катя. — А проблем немало… Я ведь тоже, к сожалению, замужем.

— Ничего, это временно, — улыбаясь, легкомысленно махнул рукой Иван.

Волокита с разводом затянулась намного дольше, чем они предполагали. Сначала Алла неожиданно уехала в очередную — и долгую — командировку, потом вдруг встал вопрос о суде и разделе имущества, затем нужно было ждать отведенные законом три месяца «на примирение супругов». Ожидание было долгим и трудным, но не мучительным — потому что они ждали счастья, которое было уже совсем близко. Они много времени проводили вместе и вовсю строили планы на совместное будущее. В числе этих планов кроме всего прочего всерьез рассматривалась идея взять из детского дома третьего, совсем еще маленького ребенка. Но Катя все равно страшно нервничала, не находила себе места, боясь поверить в то, что происходит. Возясь с детьми или обнимая Ивана, она постоянно говорила себе: «Этого не может быть!.. Так не бывает. Не может быть, чтобы все сложилось так хорошо. Наверняка в какой-то момент судьба подстроит какую-нибудь очередную каверзу, и все мое счастье рухнет…»

Вот так, постоянно ожидая ужасных неприятностей, она все не решалась и не решалась объявить о переменах в своей жизни Косте. Тот, конечно, давно уже догадался, что с ней происходит. Он прекрасно видел, как горят глаза его жены, которая теперь почти не появлялась дома, — но тоже избегал выяснения отношений, усиленно делая вид, что ничего не замечает.

Так продолжалось до середины зимы, до момента, когда в январе в жизни Кати вновь наступил перелом. Но теперь — трагический. Она уже несколько месяцев неважно себя чувствовала и наконец поддалась на уговоры Ивана и позволила ему чуть ли не за руку отвести себя к врачу. Осмотр и результаты анализов обрушились на них, точно смертный приговор: онкология.

Иван сначала надеялся на ошибку — но и повторные исследования подтвердили диагноз. У Кати опустились руки, она только и думала что о болезни, ее больше ничто не радовало, не интересовало. Напрасно друзья и близкие уговаривали ее собраться с силами и начать борьбу с болезнью, приводя многочисленные примеры из жизни знакомых, которые сумели справиться с подобным недугом — Катя их почти не слушала. Она ни минуты не сомневалась в том, что ее случай иной и не надо питать надежд на чудесное исцеление. Неизвестно, как у кого там складывалось, но лично ей ждать ничего хорошего не приходится, у нее никаких, абсолютно никаких шансов на благоприятный исход…

— Не обижайся, Катюша, — сказал ей как-то в сердцах Иван, — но ты сама виновата в своей болезни. Ты накликала ее на себя. Все это время, пока ты со мной, ты боялась быть счастливой и искала себе наказание. И теперь твоя судьба только в твоих руках. Найди в себе силы преодолеть это проклятое чувство вины неизвестно за что — и сумеешь поправиться.

Но Катя лишь тяжело вздохнула в ответ.

Воспоминание восемнадцатое

Андрей. История Старьевщицы

Стоял серый февральский день, пасмурный и ненастный, из тех дней, когда кажется, будто опостылевшая зима не закончится, а так и останется здесь навсегда, падет, как кара небесная, на голову человечества в наказание за все грехи его неисчислимые…

В такие дни Андрею было особенно тошно и муторно. Не хотелось ничего делать, ни о чем думать. Работа над картинами, которая раньше приносила хоть какое-то облегчение, теперь вызывала у него лишь чувство отвращения. Он бесцельно слонялся по самой большой комнате своего мрачного дома, временно превратившейся в художественную студию, и рассматривал работы. Ну никак не мог он понять, что привлекает в них людей, почему они их покупают, ведь даже смотреть на них — и то противно… И действительно, противно вдруг сделалось настолько, что он, не выдержав, стал разворачивать картины лицом к стене. Но это не помогло. Холсты, казалось, сделались вдруг прозрачными, и то, что было на них, словно начало просвечивать с изнанки. Андрей схватил неизвестно откуда взявшийся нож, большой и острый, бросился к полотнам и с остервенением принялся кромсать их, разрезая в лапшу, захлебываясь и наслаждаясь незнакомым доселе чувством — радости разрушения.

Внезапно за его спиной послышался смех. Занятый своим делом, Андрей не заметил, что давно в комнате не один. Обернувшись, он увидел Старьевщицу. Она стояла в дверях, смотрела на него и смеялась.

— А ты, оказывается, вандал по природе… — ухмыльнувшись, проговорила она. — Надо же, вот не знала этого за тобой… Впрочем, таким ты мне нравишься еще больше.

Она подошла к нему, положила руки ему на плечи, прижалась всем телом, заглянула в глаза. И вдруг Андрея, который еще не успел прийти в себя после припадка бешенства, захлестнула волна желания, острого, сильнейшего плотского влечения, которого он не испытывал очень давно и был уверен, что никогда уже не испытает.

— Катя… — прошептал он, сжимая в объятиях женщину и впиваясь ей в губы жадным поцелуем…

…Потом они сидели у горящего камина, и впервые за долгое время Андрею не казалось, что в комнате темно, холодно или слишком жарко. Он смотрел на пламя, слушал, как потрескивают дрова, и ни о чем не думал. Ему было почти хорошо, он и забыл, что на свете существует подобное состояние…

Так они сидели и молчали, казалось, это спокойное молчание будет продолжаться целую вечность, но внезапно женщина, сидевшая рядом с ним, заговорила:

— Помнится, ты когда-то хотел услышать мою историю? — негромко сказала она.

— Да, — шевельнулся Андрей, — очень хотел… Я ж ничего о тебе не знаю. А история твоей жизни всегда занимала меня. Не думаю, что она у тебя простая…

— Ты прав… Что ж, настало время рассказать ее тебе. Слушай, если хочешь…

Она переменила позу, поудобнее устроившись в кресле, неторопливо отхлебнула из бокала, в котором еще оставалось немного вина, и, помолчав, заговорила:

— Это произошло во время войны…

— Какой именно? — машинально спросил Андрей.

Собеседница с укором взглянула на него:

— Какая тебе разница? Да и потом — разве это важно? Все они одинаковы, все приносят с собой одно и то же: разруху, голод, смерть, боль и страдание. Так что дело совсем не в дате… А в том, что во время войны в одном из городов жил ростовщик. В округе его не любили… Это и понятно, людей подобной профессии никто никогда не любит, ведь они существуют исключительно за счет чужого несчастья. Но этого ростовщика не любили как-то особенно. Его ненавидели, его боялись, им пугали детей. Без крайней необходимости никто с ним никогда не разговаривал, даже ближайшие соседи, которые были уверены, что этот мрачный приземистый человек с низким голосом и тяжелым взглядом из-под кустистых бровей давно продал душу дьяволу.

Он никогда не давал денег в рост, под процент — только под залог вещей. И терпеть не мог, когда его называли процентщиком или ростовщиком, только «ссудных дел мастером». Но сам он себя называл Старьевщиком. Старые вещи были его подлинной страстью, его единственной любовью, смыслом всего его существования. К новеньким, только что изготовленным вещам, даже очень дорогим, он был равнодушен. Сколько бы они ни стоили, как бы хороши ни были — такие вещи не вызывали в нем никакого душевного трепета. Но то, что уже успело пожить, побывать в руках владельцев, послужить им и впитать частичку их души, всегда имело для него великую ценность. У него было какое-то особенное чутье на вещи, бывшие для людей самыми дорогими — не потому, что были куплены за большие деньги, а потому, что с ними были связаны их лучшие воспоминания. Нередко случалось так, что клиент приходил в его лавку, собираясь оставить в залог что-то одно, скажем, золотое кольцо или шубу, а покидал Старьевщика, расставшись совсем с другой вещью. И если подумать, куда менее ценной, но бывшей для него дороже всего на свете — простеньким медальоном с локоном умершего ребенка или носовым платком, вышитым руками возлюбленной, с которой ему так и не удалось связать свою судьбу. А бывало и так, что, выслушав просьбу пришедшего, Старьевщик отвечал ему: «Оставь себе свои часы, мне они неинтересны. Завтра я приду к тебе и сам возьму то, что оставлю в заклад…» И действительно, приходил и выбирал именно то, с чем хозяину тяжелее всего было расстаться. Но никуда не денешься — приходилось, потому что «ссудных дел мастер» предлагал за это сумму, куда больше той, которую клиент смог бы выручить за те же часы. В вопросах сроков и стоимости выкупа Старьевщик был непреклонен. Если клиент не приходил точно в срок или не мог выплатить оговоренную сумму, заложенная вещь переходила в руки ростовщика. Он не прощал несчастным должникам даже копейки, даже нескольких минут опоздания. Его не трогали ни их слезы, ни мольбы, ни угрозы, ни проклятия. Казалось, что у этого человека и впрямь нет души, а вместо сердца четко отлаженный механизм вроде часов или арифмометра, умеющий лишь точно отщелкивать цифры, но не способный ни сопереживать, ни испытывать какие-либо чувства.

А еще Старьевщик непостижимым образом чувствовал краденые вещи. За все годы, что он занимался своим ремеслом, никому ни разу не удалось сбыть ему ворованное. Едва подобная вещь оказывалась в руках ростовщика, он поднимал на посетителя тяжелый взгляд и заявлял: «Это не твое. Отнеси туда, откуда взял, иначе тебе будет худо…» И говорил он это так уверенно, что после этих слов несостоявшийся клиент торопился побыстрее унести ноги и никогда больше не решался повторить поступок.

Старьевщик много лет занимался своим ремеслом и успел за это время стать очень состоятельным человеком. Его огромный дом в самом центре города мог бы считаться одним из лучших и самых роскошных, если бы не выглядел так мрачно. В самые солнечные дни он казался темным. Внутри дом походил на склад — почти все комнаты были чуть ли не до потолка забиты вещами. Чего-чего там только не скопилось за столько лет! Ведь почти никому из клиентов Старьевщика не удалось выкупить свой залог. Относя ему ту или иную вещь, люди уже были готовы к тому, что она навсегда останется в этом доме. Так и случалось. То, что было кому-то дорого, с чем у человека были связаны светлые, теплые, приятные воспоминания, навсегда оседало в одной из комнат мрачного дома «ссудных дел мастера». Вещи лежали здесь забытые, уже никому не нужные. И вот что удивительно — попав к Старьевщику в руки, они сразу становились некрасивыми и холодными, они тут же как-то выцветали и съеживались, точно теряли энергию или душу. Зеркала тускнели, серебро и золото темнело, стекло делалось мутным, а драгоценные камни утрачивали блеск.

Жил Старьевщик не один — как это ни странно, но и у такого человека была семья: двоюродная сестра и дочь, девочка лет восьми, тихий, замкнутый, нелюдимый ребенок. У этой девочки никогда не было друзей, потому что никто из родителей не разрешал своим детям водиться с дочерью ростовщика. Целые дни она проводила одна, сидя дома и переходя из одной заваленной вещами комнаты в другую. Ей это нравилось, там было столько всего интересного! Вещи заменяли ей и друзей, и игрушки, потому что ни разу за всю ее еще недолгую жизнь отец не купил ей ни игрушки, ни платьица, ни шляпки, ни ботинок. Девочка носила лишь то, что клиенты сдавали в залог, и играла с вещами, которыми были заполнены комнаты огромного дома.

Своей матери дочь «ссудных дел мастера» не помнила, ей говорили, что та давно умерла. Девочку растила тетка и тайком от отца шепотом рассказывала ей, что Старьевщик не всегда был таким жестоким и равнодушным к людскому горю. Когда-то он писал чудесные стихи и очень любил маму девочки, и она его тоже любила, но она была из богатой семьи, и ее родители были согласны отдать дочь замуж только за обеспеченного человека. А отец Старьевщика был ростовщиком и поставил сыну условие: или тот продолжит его дело, или никогда не получит наследства. Выбора не было, и бывший поэт поневоле стал Старьевщиком. Он женился на любимой девушке, но счастливой эта семья не стала, хотя жили молодые супруги, ни в чем не нуждаясь. Унаследованное от отца ссудное дело очень быстро опустошило душу молодого человека, он резко переменился, стал черствым, холодным и глухим к чужим страданиям. А его жена, мама девочки, не выдержала постоянного вида убитых горем людей, их слез, с которыми те приходили в этот огромный дом, в конце концов она заболела и умерла.

Потом тетка, рассказывавшая эту историю, тоже умерла. Девочка осталась почти одна на белом свете, потому что отец почти не занимался ею и, казалось, не всегда даже помнил о ее существовании. Но тут в жизни дочки Старьевщика случилась великая радость — у нее появилась подруга! В соседнем доме, маленьком и бедном, поселилась новая семья, женщина и девочка, бывшая на два года младше своей маленькой соседки. Ее мама была новым человеком в этих краях и не знала сплетен о своем соседе-ростовщике, а возможно, была слишком занята, чтобы слушать досужие разговоры… Но так или иначе, она не запретила дочке познакомиться с соседкой, и девочки очень быстро подружились.

Дочь Старьевщика просто души не чаяла в новой подруге. У той были большие, очень красивые глаза и пышные волосы. Дочка ростовщика очень любила ее волосы, часто брала их в руки, причесывала или просто перебирала. А еще у подруги была очень красивая фарфоровая кукла с такими же, как у хозяйки, длинными пышными волосами, в белом платье, расшитом серебряными и золотыми нитями. «Не кукла, а сущая прелесть…» — как говорили о ней девочки. В доме ростовщика тоже было немало игрушек, оставленных в залог клиентами, да так и не выкупленных, но ни одна из них не могла сравниться с этой чудесной куклой. На счастье, ее подруга была доброй девочкой и часто разрешала ей играть с куклой, а однажды даже дала ее на всю ночь, когда девочка особенно сильно загрустила о маме.

Напомню, что тогда шла долгая война. Жили люди в этом городе очень тяжело, голодали, болели и умирали. В один совсем не прекрасный день маленькая подруга девочки заболела и не вышла на улицу. Дочь ростовщика целый день бродила вокруг ее дома, но так и не решилась зайти. А вскоре к ее отцу пришла мать подруги. Увидев ее, девочка спряталась за дверью и стала подслушивать и подсматривать, ей очень хотелось узнать, что же случилось с ее единственной любимой подругой. Она увидела, как женщина плакала и просила дать ей в долг хоть немного денег на лекарства для больной дочери. А отец что-то написал на листке бумаги, протянул листок ей и сказал:

— В долг я денег не даю никогда, даже под очень большие проценты, это мой принцип, и я ни разу его не нарушил. Но я готов дать вам денег, как даю их всем — под залог некоторых вещей. Вот возьмите список того, что может меня заинтересовать. Я был у вас и хорошо помню, что у вас есть… Принесите хоть что-то из этого, а лучше все полностью — и тогда я дам вам денег.

В тот вечер дочь ростовщика легла спать успокоенной. Она не сомневалась, что все будет хорошо. Папа даст денег на лекарства, подруга выздоровеет, и скоро они снова будут играть вместе.

Но прошел день, потом другой, потом третий — а подруга так и не появилась. А еще через два дня отец позвал дочку в лавку и протянул ей прекрасную куклу — ту самую роскошную куклу ее подружки.

— Вот возьми. Ты ведь всегда хотела иметь эту куклу.

— Откуда она у тебя? — удивилась девочка.

— Неважно, — отрывисто буркнул отец, не взглянув на нее. — Теперь она твоя.

Девочке хотелось тотчас же побежать с куклой к подруге, но ее не пустили, потому что на улице шел сильный дождь. И на другой день тоже был дождь.

А на третий, подбежав к дому подруги, девочка увидела, что из него выносят открытый маленький гроб, а в нем лежит ее подруга, красивая, как невеста, с пышными распущенными волосами.

Девочка совершенно не помнила, что было дальше. Помнила только, как она, сама не зная зачем, подошла к одетой во все черное маме подруги и робко протянула ей куклу:

— Вот, возьмите…

А та вдруг схватила куклу и с неожиданной злостью бросила ее о землю.

— Будь она проклята, эта кукла! И твой отец с тобой вместе! Если бы он сразу дал мне денег, не заставляя отнимать у умирающего ребенка самое дорогое, моя дочь, быть может, была бы жива!

Девочка молча подобрала куклу, у которой от удара о землю разбилось фарфоровое личико, и побрела прочь.

С того дня отец стал опасаться за ее рассудок. Дочь не выходила из комнаты, отказывалась от еды, ничем не интересовалась и не хотела даже подойти к окну, потому что из ее окна был виден домик умершей подруги. И тогда отец сказал ей, что они уедут из этого города. Поселятся в другом месте, где все будет иначе, где будет другая жизнь и у нее будет много друзей. И девочка поверила ему, воспрянула духом. Они долго собирались, упаковывая вещи, которыми был набит весь дом. Из того, что принадлежало ей, девочка взяла с собой только разбитую куклу. С этой искалеченной игрушкой она теперь никогда не расставалась.

Они и вправду перебрались в другой город, который был больше и красивее ее родного. Отец подарил дочери толстую тетрадь, в которую девочка стала записывать свои впечатления от путешествия и переезда. Сначала она была полна радужных надежд, верила, что на новом месте у нее действительно начнется новая жизнь, их новый дом будет не таким мрачным, как прежний, а у нее появятся друзья. Но увы! И после переезда в ее судьбе ровным счетом ничего не изменилось. Они точно так же поселились в большом доме, который скоро наполнился разными вещами и стал еще мрачнее прежнего. Отец по-прежнему занимался ссудным делом, так же, как и раньше, забирал у клиентов самое дорогое, не обращая внимания на мольбы и слезы, — и очень скоро люди в этом городе начали ненавидеть его не меньше, чем там, где они с дочерью жили раньше.

Через некоторое время семья вновь перебралась в другой город, где опять все в точности повторилось. Они еще много раз переезжали из города в город. И что удивительно — вскоре после их приезда обязательно начинались какие-нибудь несчастья, войны, наводнения, пожары или эпидемии, а как только жизнь в городе начинала налаживаться, они его покидали. Было такое чувство, что они возят с собой зло… Все эти многочисленные перемещения взрослеющая девочка подробно описывала в своих дневниках. Никакого общения с другими людьми у нее не было, и заветные тетрадки — их становилось все больше — стали ее верными собеседницами и поверенными ее тайн. Начало жизни на новом месте было всегда радостным, исполненным надежд, ей хотелось думать, что уж в этом-то городе они осядут надолго, у нее наконец появятся друзья, начнется нормальная жизнь — и вновь ее ждало очередное жестокое разочарование. Бывали минуты, когда она готова была возненавидеть если не своего отца, то, во всяком случае, дело, которым он занимался…

Рассказчица замолчала, перевела дыхание и допила последний глоток вина. Андрей снова наполнил ее бокал и сказал:

— Этой девочкой была ты.

И его слова прозвучали как утверждение, а не как вопрос.

— Конечно, — согласно кивнула женщина. — Трудно было не догадаться…

— Но почему же ты сама стала Старьевщицей? — с недоумением спросил он. — Ведь тебе никогда не нравилось дело твоего отца! Более того, ты только что сказала, что ненавидела его занятие… И вот, пожалуйста, ты стала Старьевщицей…

— А это другая история, — с горькой усмешкой ответила собеседница. — Видишь ли, та девочка, как все другие девочки на свете, потихоньку росла. И превратилась в девушку. А потом полюбила одного юношу, который, разумеется, казался ей самым лучшим, самым красивым, самым сильным и умным…

— Неужели и у тебя была в жизни любовная история? И ты кого-то любила? — Андрей взглянул на нее с любопытством. — Вот уж никогда бы не подумал…

— Почему? — Она пожала плечами. — Я устала повторять тебе: я такой же человек, как ты и все прочие. Я тоже женщина, и ты не так давно имел возможность в этом убедиться… Это воспоминание о нас с тобой я тоже у тебя куплю, и куплю за очень большие деньги. Я себя ценю дорого, иначе мне трудно было бы прожить так долго… Но сейчас речь не об этом, а совсем о другом. О другом воспоминании. О моей юности, о моей любви… И о молодом человеке, который от нее отказался. Видите ли, для него, такого блестящего и успешного, вращавшегося в высших кругах, дочь ростовщика была недостаточно подходящей партией. То есть спать со мной ему его положение совсем не мешало, но когда дело дошло до женитьбы, он нашел себе другую невесту, из богатой родовитой семьи, занимавшей очень влиятельное положение в городе.

— И что же ты? — Андрей тоже налил себе вина и отхлебнул из бокала. Разговор все более занимал его, он почувствовал в своем беспросветном мраке забрезживший светлый лучик.

— А я дала себе слово, что докажу ему, как он ошибся. Меня вело чувство оскорбленной женщины… Я решила во что бы то ни стало сделаться самой богатой и влиятельной женщиной… Даже не города, а как минимум страны. Вот тогда он горько раскается в том, что пренебрег мною. Но у меня был для этого лишь один-единственный путь — продолжить дело моего отца и приумножить нажитое им и его предшественниками состояние. Вот этим я и стала заниматься…

— Да, я понял, что было именно так, — кивнул Андрей. — Но я спрашиваю тебя не об этом. Мне интересно не столько то, как ты занималась этим самым ссудным делом, сколько другое твое ремесло… То, как ты начала покупать у людей воспоминания. Откуда у тебя взялась такая способность? Ведь все это совершенно необычно, это невозможно понять и поверить в это тоже невозможно…

— Эк тебя разобрало любопытство, — снова усмехнулась женщина. — Погоди, узнаешь и это, всему свое время. Раз уж я начала рассказывать тебе свою историю, то изложу ее до конца. Если бы ты знал, как давно мне хотелось поделиться ею с кем-то, да только случай не представлялся… И, кстати, ты не совсем прав насчет «другого ремесла». По сути, ссудное дело не слишком-то и отличается от покупки воспоминаний. Это заметил еще мой отец. Он не раз повторял, что покупает у людей не просто вещи, а воспоминания. Ведь с каждым кольцом, каждым браслетом, каждым набором ложек или нательным крестиком, которые приносили ему клиенты, у людей было что-то связано. И чаще всего хорошее, чем плохое. Когда я услышала это впервые, слова отца настолько запали мне в душу, что я записала их в дневнике — я вела его все свое детство и юность. В одной из толстых тетрадей в клеенчатой обложке. Их у меня накопилось немало. Но, впрочем, мы несколько отвлеклись… На чем я остановилась?

— На том, что ты захотела стать самой богатой и влиятельной женщиной. И не только в своем городе… — напомнил Андрей.

— Ну да, конечно, — кивнула собеседница. — И во многом мне удалось добиться этого. В отличие от отца, я стала брать в залог действительно ценные вещи, а давала за них сущие копейки. Но все равно от клиентов отбоя у меня не было. Я унаследовала фамильную способность появляться там, где людям живется тяжелее всего, когда они готовы на все, лишь бы найти выход из тяжелых жизненных обстоятельств… Впрочем, в нашем мире найти подобное место нетрудно. Уж в чем в чем, а в трудностях и несчастьях у людей никогда нет недостатка. Я наживалась на их бедах и горе и стремительно богатела. У меня появилась возможность пускать капитал в оборот, проворачивать крупные денежные сделки, которые почти всегда заканчивались успешно и приносили мне солидную прибыль. Я стала очень состоятельной женщиной, а деньги, как известно, приносят с собой и власть, и положение в обществе. Меня стали охотно принимать в элитных кругах. Пусть я была всего лишь ростовщицей, но мое огромное состояние вызывало всеобщую зависть. И, если ты успел заметить, я всегда была очень хороша собой. Меня окружали толпы восхищенных мужчин… Правда, чаще всего их пылкость имела целью мой счет в банке. А я смеялась над ними и меняла любовников как перчатки, наслаждаясь тем, что любая моя прихоть, любой каприз всегда будут незамедлительно исполнены… Так шли годы, время утекало как песок сквозь пальцы. И вдруг однажды, взглянув на себя в зеркало, я поняла, что молодость не вечна, что я неотвратимо старею и никакие богатства мира не смогут помочь мне оставаться вечно юной и прекрасной. Тогда, впервые за много лет, я заплакала — а мне-то казалось, я навсегда потеряла эту способность с тех пор, как занялась своим ремеслом. Но, как выяснилось, мое сердце не очерствело, оно сохранило способность страдать. И тогда в моей жизни вдруг появился тот человек…

— Это, конечно, был дьявол? — не сдержался Андрей. — Ты продала ему душу за вечную молодость и стала такой, какая сейчас?

Но женщина расхохоталась ему в лицо:

— Какой ты смешной! Нет, дорогой, ничего подобного. Мы, кажется, говорили с тобой на эту тему… Но, если ты забыл, я готова повторить — никакой души нет! Никто ее не продает и не покупает, это все выдумки сказочников и поэтов. А в жизни все намного проще и прозаичнее.

Ну, ладно… Было это так — однажды утром в одном из моих офисов появился невзрачный человек неопределенного возраста. Он не желал разговаривать ни с кем из моих помощников, а упорно настаивал на встрече со мной. Мне передали его просьбу, и я, сама не знаю почему, согласилась встретиться с ним, хотя давно уже не занималась делами сама и уж тем более не общалась с клиентами… Но тут отчего-то пошла ему навстречу. Я ожидала, что речь пойдет о какой-то очень крупной и очень перспективной сделке, но этот человек всего лишь показал мне старые карманные часы — дешевенькие и потертые. Неужели он потребовал встречи со мной ради этого грошового заклада? Я была возмущена до предела, но этот человек не дал мне выразить мое негодование. Он заговорил первым и, к величайшему моему удивлению, рассказал обо всем, что творилось в моей душе. По его словам выходило, что он знает обо мне все — об отце, о разбитой кукле, о моих девичьих дневниках, о моей несчастной первой любви, о том, как я нажила богатство, и о моем паническом ужасе перед старостью… А когда я в полном недоумении осведомилась, откуда ему все это известно, он сказал, что мы с ним в какой-то мере коллеги. Он тоже скупает у людей то, что им дорого, но это не вещи, а хорошие воспоминания. И занимается он этим очень давно. Настолько давно, что смертельно устал и жаждет уйти на покой…

Старьевщица вновь перевела дыхание и залпом опустошила бокал. Она заметно волновалась, что с этой женщиной случалось нечасто.

— Знаешь, когда я встречаюсь с людьми и предлагаю им продать воспоминания, мне сначала никто не верит. Все удивляются, считают меня если не своей галлюцинацией, то фантазеркой или сумасшедшей, считают, что я их зачем-то разыгрываю. Но у меня с тем человеком не было ничего подобного, никаких сомнений. Я отчего-то сразу и безоговорочно ему поверила. Сказала только, что если он хочет увидеть меня своей клиенткой, то это его ошибка. Не так уж много у меня хороших воспоминаний, которые могли бы показаться ему ценным товаром. Но он лишь покачал головой в ответ. Я стала продавать ему воспоминания, и вскоре моя жизнь стала невыносима. Я завела с этим человеком решительный разговор. И тут-то узнала нечто удивительное. Оказалось, я интересую его вовсе не как клиент, а как наследница его дела. Выражаясь современным языком, он предложил мне унаследовать его бизнес. За это я получала долгую жизнь без угрозы старости и все необходимые возможности… Это было большое искушение, тем более, повторяю, к тому времени моя жизнь превратилась в ад. Я подумала — и согласилась.

— И не пожалела об этом впоследствии? — спросил Андрей, глядя на затухающий в камине огонь.

— Во всяком случае, не жалела очень долго, — призналась с невеселой улыбкой Старьевщица. — Много лет я наслаждалась тем, что имела. Ведь в отличие от вас, моих клиентов, я не потеряла способности получать удовольствие от того, чем владела. У меня было все, что можно купить за деньги, и я вела образ жизни, какому бы позавидовал каждый… Но прошло время — и я пресытилась всем. Теперь я все больше понимаю того человека с его часами… Я, как и он, смертельно устала, мне, как и ему, мучительно хочется уйти на покой. Я мечтаю об этом. Давно.

— И что же тебе для этого нужно? — все еще глядя в огонь, спросил Андрей.

— Ты, — прозвучало внезапно и кратко.

— В каком смысле? — Он поднял на нее взгляд.

— Я сразу поняла, что ты — тот, кто мне нужен. Едва только увидела тебя… — Старьевщица говорила с такой интонацией, точно не на вопрос отвечала, а беседовала сама с собой. — Потому и столько сделала для тебя, вытащила из пропасти, помогла разбогатеть, даже взяла тебя в свой бизнес. Все это, как ты понимаешь, вовсе не ради твоих прекрасных глаз.

— А ради чего? — по инерции простодушно спросил Андрей.

— Пока я тебе этого не скажу, — без тени улыбки качнула она головой. — И так я открыла тебе слишком много. Хватит об этом. Возможно, тебя это удивит, но сегодня я пришла к тебе по очень важному делу. Я хочу купить у тебя еще одно, последнее воспоминание.

Андрей поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Воспоминание девятнадцатое

Андрей. Последнее

— Еще одно? — горько усмехнулся Андрей. — А разве у меня остались еще светлые воспоминания? Хоть одно-единственное? По-моему, ты просто смеешься надо мной!

— Нет, — опять покачала головой Старьевщица. — Не обманывай ни себя, ни меня. У тебя осталось, по крайней мере, еще одно хорошее воспоминание, и сегодня я в этом лишний раз убедилась. Ты скрывал его от меня. Пытался сохранить… Это воспоминание о женщине. Тебе назвать ее имя, или ты произнесешь его сам?

— Я понял, о ком ты, — вздохнул Андрей. — Но тут тебе рассчитывать не на что. Воспоминание о Кате я не продам тебе никогда. Ни при каких обстоятельствах… Слышишь?..

— Так уж и ни при каких? — Старьевщица хитро прищурилась, и на лице ее появилась столь мучительно знакомая Андрею усмешка превосходства. — Хорошо, а если бы я предложила тебе за него… Ну, скажем, десять миллионов долларов?

— Даже если десять миллиардов! — Андрей обессиленно откинулся на спинку кресла, почувствовав вдруг сильнейшую усталость. — Знаешь, я понял, деньги мне, по большому счету, и не нужны… Да что там «по большому счету»! Они мне просто не нужны. Я все равно не смогу купить на них ничего, что доставит мне радость, раскрасит мой черно-белый, точнее, грязно-серый, мир, вернет мне былую возможность видеть жизнь с разных, а не только с самых худших сторон. Я ведь помню, как было раньше! Но теперь, когда ты забрала у меня почти все хорошие, любимые воспоминания, все изменилось! И ты еще хочешь, чтобы я отдал тебе последнее, что у меня осталось? Обойдешься! Хрен тебе! — сорвался он. Его взбесило предложение Старьевщицы.

— Что ж ты так цепляешься за это воспоминание? — Лицо ее исказилось в некрасивой гримасе. — Неужели не понимаешь, что именно оно и испортило тебе всю жизнь? Неужто ты никогда не задумывался, почему так и не сумел обрести счастье, почему, столько раз прослушав марш Мендельсона, не сумел создать нормальной семьи? А ведь ответ лежит на поверхности. Тебе мешало воспоминание о женщине, которую ты сам же себе и придумал, поскольку на самом деле и не знал-то ее никогда как следует, эту свою Царевну-Лебедь. Ведь вы были еще детьми, когда встречались и думали, что любите друг друга! Не очень-то сильной оказалась ваша любовь — рассыпалась при первом же испытании. Разве не так? Ну, сам подумай, за что тут цепляться, в этой глупой слюнявой подростковой истории? Да это просто смешно!

— Может быть, и смешно, — упрямо набычил шею Андрей, — но я уже говорил и могу повторить: с воспоминанием о Кате я не расстанусь. И давай прекратим этот разговор. Навсегда. Оставь меня в покое и уезжай. Я хочу побыть один.

— Да ты, похоже, выгоняешь меня? — удивленно вскинула брови Старьевщица. — Что ж, хорошо, будь по-твоему — я уйду. Но учти, ты будешь сам во всем виноват. Потом, может быть, спохватишься, но будет поздно…

И она ушла. Андрей на ослабевших ногах побрел к себе в спальню и кулем повалился на роскошное ложе. Сил так и не было, будто из него выкачали всю энергию, выпили все жизненные соки.

Он попытался уснуть, но сон упорно не шел к нему. И тогда Андрей стал думать о том немногом хорошем, что еще оставалось в его жизни, — о Кате и Косте, о женщине, которую он когда-то любил, и о мужчине, который с детских лет был его другом и оставался им до сих пор. Вдруг ему безумно захотелось увидеть Пановых, у него даже нашлись силы подняться с кровати, чтобы немедленно ехать к ним… Но, бросив взгляд на часы, Андрей понял, что слишком поздно. Первый час ночи — не самое лучшее время для того, чтобы не только ехать к кому-то в гости, но даже звонить. Ах, как жаль! Придется, как это ни грустно, подождать до утра. А пока он вызвал к себе горничную и опять потребовал немедленно принести ему альбомы со старыми фотографиями. Что делать — если нельзя увидеть друзей воочию, он посмотрит хотя бы на их снимки, вспомнит о том хорошем, что у него пока есть…

Быстро перелистав альбом, он нашел нужную страницу — и замер в оцепенении. Попавшееся ему на глаза фото Кости было цветным! Целым, чистым, не испорченным, как большинство карточек в его альбомах, а сохранившим яркие, сочные краски, особенно резко выделявшиеся на фоне его грязно-серого мира. Он перетряхнул весь альбом, затем включил ноутбук, просмотрел папки с изображениями и с давно забытым чувством удовлетворения обнаружил: все фотографии Кати и Кости, с юности и до сегодняшнего дня, остались четкими и цветными — в отличие от всех других снимков. И это открытие стало поистине первым лучом света в его мрачном существовании последних месяцев. Он быстро уснул и впервые за долгое время спал без кошмаров и снов. А утром, не успев умыться, позвонил Косте. Тот сразу взял трубку и весьма охотно согласился встретиться днем в городе. Андрей был так воодушевлен, что не обратил внимания на его голос. Голос звучал как-то странно. Что-то в нем было такое, что при других обстоятельствах Андрей заметил бы обязательно.

Однако стоило Косте появиться в ресторане, где была назначена встреча, как даже занятый своими страшными переживаниями Андрей понял, что с другом что-то не так. Костя выглядел озабоченным, каким-то нервным, задерганным и очень подавленным. Лицо осунулось, в глазах застыла нешуточная забота. Шутливые слова приветствия, которыми они привыкли здороваться, замерли у Андрея на губах. Он осторожно поинтересовался:

— Костян, что случилось? На тебе лица нет.

— Катя больна, — без предисловий ответил Костя, не глядя Андрею в глаза.

— Что-то серьезное? — испугался тот.

— Да уж серьезнее не бывает… — горестно вздохнул Костя. — Онкология, предпоследняя стадия.

— Твою мать! — Андрей со злости шарахнул кулаком по столу так, что зазвенела посуда. Немногочисленные посетители и обслуга респектабельного ресторана обернулись в их сторону. — Почему ты мне ничего не сказал?

— Я и сам не так давно узнал, — растерянно пожал плечами Костя. — Она почему-то долго это скрывала от меня… А сообщить тебе у меня просто не было возможности. Ты ведь снова наглухо пропал, не звонил, пожалуй, с самой осени, если не дольше. А я много раз пытался связаться с тобой, но все никак не получалось.

— Да, это верно, — огорченно кивнул Андрей. — У меня тут было что-то вроде длительного загула…

Как это ни прискорбно, он вынужден был признать: Костя полностью прав.

— Ну, вот видишь, — друг детства развел руками.

— Нужно срочно что-то делать, Костян, — решительно заговорил Андрей. — Надо немедленно определить Катю в хорошую клинику, желательно за границу, найти лучших врачей, достать лучшие лекарства, сделать, в конце концов, операцию, химиотерапию или что там еще необходимо…

— Операцию могут сделать и у нас, — уныло возразил Костя. — Мне неоднократно говорили об этом в клинике, где лежит Катя. Но операция дорогая, она столько стоит… У меня просто нет таких денег.

— Слушай, ну о чем ты говоришь! — возмутился Андрей. — Ты что, забыл, что у вас есть я? Немедленно соглашайтесь на операцию, а все расходы я беру на себя.

— Спасибо тебе, Дрон, я всегда знал, что ты настоящий друг, — Костя обнял его и похлопал по плечу, но веселее его лицо не стало. — Только, боюсь, никакая операция не поможет. Врачи говорят, случай очень тяжелый, надежды почти нет.

— Все равно надо пытаться, бороться до последнего! — горячо заговорил Андрей. В нем вдруг проснулся прежний Андрей Шелаев — успешный и удачливый бизнесмен, которым он был когда-то. Еще до этого пресловутого мирового экономического кризиса, до скандального развода с Акулиной… Господи, как же это было давно!

Они еще долго сидели и обсуждали случившееся. Андрей настаивал на решительных действиях и разрабатывал детали шагов по спасению Кати. Костян согласно кивал, обещал, что все сделает, но, похоже, так до конца и не поверил в благоприятный исход событий, а когда наконец он уехал и Андрей остался один, в зале вдруг появилась Старьевщица и, не торопясь, приблизилась к его столику. Он вздрогнул, увидев ее.

— Послушай, ты что, шпионишь за мной? — сердито выговорил Андрей, когда она опустилась на стул против него. — Куда бы я ни пришел, везде обязательно появляешься ты. Такое чувство, что ты просто таскаешься за мной по пятам! Зачем тебе это нужно? Хочешь позлить меня?..

— Да ты и так постоянно злишься… Неужели ты до сих пор не понял, дорогой, что я к тебе неравнодушна? — весело хохотнула Старьевщица. — Ну, может, не столько к тебе, сколько к твоим воспоминаниям… И, надо же, я как-то ухитрилась забыть о твоем друге… Что это со мной?.. Кстати, не хочешь ли продать воспоминания о нем? Я сегодня добрая, так что скупиться не буду.

— Да, хочу, — решительно откликнулся Андрей. — Я готов продать тебе все, что у меня еще осталось. И Костю, и все, что ты сама найдешь в моей памяти. Даже Катю.

— Неужели? — она снова засмеялась. — И даже Катю? Что ж это такое на тебя нашло, дорогой мой? Неужто ты вдруг разочаровался в ней? Или просто торопишься избавиться от воспоминания о ней, пока она еще жива, чтобы не страдать после ее смерти? Ты ведь ох как не любишь страдать, я это давно поняла. Ты на многое готов только ради того, чтобы избежать страданий…

Однако Андрей не обращал внимания на ее насмешливые подначки.

— Да, я готов продать тебе все, что только у меня осталось, — повторил он. — У меня есть одно условие: я продам тебе все, что ты захочешь, но только не за деньги и не за акции.

— Вот как? Это что-то новенькое, — хмыкнула Старьевщица. — А что же, можно узнать, ты хочешь взамен?

— Я отдам тебе все в обмен на жизнь и здоровье Кати, — очень серьезно сказал Андрей, глядя ей прямо в глаза. — Я ничуть не сомневаюсь, что это в твоих силах, ты можешь устроить такое… Ведь можешь, правда? — помимо серьезности в его глазах была надежда.

— Ишь ты, чего захотел… — задумчиво покачала головой Старьевщица. — Да, в какой-то мере ты прав. Пожалуй, я могу устроить так, чтобы твоя первая любовь осталась жива и даже стала относительно здорова. Но все равно из твоей задумки ничего не выйдет.

— Почему? — в отчаянии почти крикнул он.

— Потому что обмен, который ты пытаешься мне навязать, слишком неравноценный. Жизнь — это все-таки уникальный товар, он стоит гораздо дороже, чем те же воспоминания.

— И что?

— А то, что получить жизнь можно только в ответ на другую жизнь. Если уж тебе так хочется поиграть в благородного рыцаря, то гни свою линию до конца. Да, твоя Катюша может выздороветь… Но только при одном условии — если ты готов лечь в гроб вместо нее. Согласен?

— И что, никакого другого способа нет? — потерянно спросил Андрей. Его потрясло заявление.

— Нет, дорогой, — она не скрывала ехидства. — Только так — и никак иначе. Или так — или никак. Ну, что же ты замолчал? Куда девалась твоя отвага, твое благородство, твоя независимость? Вот то-то же… Ненадолго, я смотрю, хватило твоей удали…

Андрей застонал и закрыл лицо руками. Такого поворота событий он не ожидал. Честно сказать, совершенно не был готов к нему. И как это ни было неприятно, стыдно и горько, но он вынужден был признать, что его собеседница права на все сто. Как бы ни ужасна, порой просто кошмарна, была его жизнь, но терять ее ему все равно очень не хотелось. Пусть пребывая в кошмаре, но все равно он стремился продолжать жить. Умирать было страшно. Даже ради Кати.

— Дай мне подумать, — отчего-то сразу охрипнув, сдавленным голосом попросил он.

— Да пожалуйста, — пожала плечами Старьевщица. — Думай сколько угодно. Я, как ты понимаешь, вообще никуда не спешу. Жизнь Кати нужна тебе, а не мне.

Из ресторана Андрей вышел совершенно потерянным и, казалось бы, постаревшим на много лет. Сел, чтобы не сказать, упал в свой роскошный автомобиль и вяло махнул рукой водителю.

— Куда едем? — деловито спросил тот.

— Никуда, — отмахнулся босс. — Просто катаемся.

И машина бесцельно закружила по городу. Андрей тщетно попытался сосредоточиться и как следует обдумать сложившуюся ситуацию. Когда-то ему хорошо думалось именно во время езды в автомобиле — но сегодня, как назло, ничего не получалось, мысли разбегались в разные стороны, как тараканы на запущенной кухне коммуналки, где неожиданно вдруг включили свет.

Они уже довольно долго кружили так по Москве, когда Андрей вдруг взглянул в окно и увидел знакомое место. Когда-то он точно был здесь, на окраине, неподалеку от железной дороги, но вспомнить, когда это было и, главное, зачем его тогда сюда занесло, никак не получалось. Однако это воспоминание явно было связано с чем-то хорошим, а у него осталось так мало приятных воспоминаний, что отнестись к этому легкомысленно Андрей просто не мог себе позволить. Он приказал водителю занять удобную позицию и припарковаться, а сам стал изо всех сил напрягать память…

Из глубин памяти сначала отчего-то всплыл голос Кости — не теперешнего, а прошлого, совсем еще юноши. Этот голос говорил что-то о крепостном мастере, по фамилии которого стали называть слуховые окна. Потом вдруг перед глазами возникла картинка: пыльный чердак, подозрительная тень за потолочной балкой… Холщовый сверток величиной с ящик для овощей… А внутри свертка сундучок мореного дуба, в котором лежит старинная кукла с разбитым фарфоровым личиком, стопка тетрадей в клеенчатых обложках и дешевые карманные часы. Ну конечно же! Именно на этом месте, где сейчас разбит скверик напротив нового дома, и находился тот старый деревянный особнячок. Тот самый, на чердаке которого они с Костяном и нашли этот сверток. Да, все так и было! Потом они отнесли сундучок на «Вернисаж», а на обратном пути Андрей как раз и купил икону. Эта икона принесла ему удачу. Именно тогда и начался его взлет!

Обрадованный тем, что у него в памяти обнаружилось еще хотя бы одно приятное воспоминание, Андрей уже хотел дать водителю команду ехать дальше, но внезапно он замер и сосредоточился. В памяти вдруг ярко всплыло еще одно воспоминание, на этот раз куда более свежее. Он вспомнил, что вчера вечером к нему приезжала Старьевщица. Зачем ее принесло и как начался вечер, Андрей совершенно не помнил, да это его сейчас и не интересовало. Важно было то, что дальше они сидели с ней у горящего камина и она рассказала ему свою историю, которую он так давно хотел узнать. Историю о девочке, о кукле с разбитым лицом, о дневниках, которые она вела в клеенчатых тетрадях, и о странном человеке, который принес ей в заклад дешевые часы и предложил унаследовать его бизнес и заняться покупкой воспоминаний. Андрей так и застыл, когда эти кусочки пазла сложились вдруг в его сознании в единую картину. У него отчего-то не было ни малейших сомнений, что вещи, найденные на чердаке, принадлежали Старьевщице. А раз так, может быть, попробовать вернуть их ей? Кто знает, может быть, тогда она согласится сделать что-то для Кати? Вдохновившись этой идеей, Андрей снова напряг память, пытаясь отыскать в ней ответ, куда же могли деваться те вещи. Сундучок и часы они отнесли на «Вернисаж», так что найти их след вряд ли удастся. Куклу Андрей подарил Кате, и та замечательно ее отреставрировала, значит, о судьбе куклы надо спрашивать ее, возможно, Катюша что-то и вспомнит. А вот тетради, куда могли деваться эти старые тетради? Помнится, он принес их домой и… Ну конечно же! Он положил их в коробку от зимних сапог, которые все-таки купил маме, и сунул коробку на антресоли в кухне! Собирался когда-нибудь почитать эти записи, да так и не удосужился. Андрей вспомнил эту сцену так ясно, точно она произошла не далее как вчера. И с тех пор, он знал это наверняка, на антресоли никто больше не лазил. Значит, тетради преспокойно лежат там. Нужно немедленно ехать в родительскую квартиру!

И он поспешил туда, подгоняемый давно забытым чувством волнения и нетерпения. Представляя, что он скажет Старьевщице и как изменится ее лицо, когда она увидит дневники своего детства и юности, Андрей был почти что счастлив… Ну, во всяком случае, доволен, чего не случалось с ним вот уже много месяцев. Проклиная извечные московские пробки, он сначала мчался домой за ключами, которые отыскались нескоро и с немалым трудом, потом на проспект Маршала Жукова в заброшенную и никому не нужную старую квартиру.

Там все было по-прежнему, если не считать толстого слоя пыли везде и на всем. И откуда она только берется, эта проклятая пыль, ведь ни окон, ни дверей тут не открывали уже больше года? Впрочем, черт с ней, с пылью, сейчас есть дела поважнее… Торопясь, будто можно было куда-то не успеть, Андрей, как был в пальто и ботинках, прошел на кухню, встал на стул, привычным движением дернул шпингалет, на который запирались антресоли. Желтую в серых разводах пыли картонную коробку он увидел сразу, но, когда стал снимать ее, она вдруг показалась ему подозрительно легкой. Встревоженный, Андрей быстро снял крышку и выругался — коробка была пуста. Тетради исчезли.

Андрей провел в квартире не один час, тщательно перетряхивая вещи и заглядывая во все потаенные углы. Может, он что-то перепутал и спрятал тетради в другом месте? Он искал и искал… Но поиски ни к чему не привели. Да и не могли привести. Тетради точно были в коробке на антресолях! А мама, наверное, нашла их и переложила куда-то или даже выбросила, потому что нигде в квартире тетрадей нет. Иначе он бы нашел их. Зачем она это сделала?

В больничной палате все казалось серым: и стены, и мебель, и постельное белье. «И это считается лучшей клиникой!..» — с возмущением подумал Андрей. Даже цвет лица Кати был такого же оттенка, как небо за окном в этот тусклый пасмурный день. Теперь, благодаря его вмешательству, Катя лежала в отдельной палате дорогой престижной клиники, больше похожей на пятизвездочный отель, чем на больницу, и готовилась к операции. Врачи надеялись на благоприятный исход. Но даже этот факт не вселил в сердце Кати особой надежды.

— Спасибо тебе за все, Андрюша, — тусклым голосом тихо сказала она, — только все твои усилия, к сожалению, напрасны. Вряд ли операция мне поможет. Скорее всего, я все равно умру, и окажется, что ты просто выбросил свои деньги на ветер.

— Перестань, Катюша, — поморщился Андрей. — О чем ты говоришь? Не поможет эта операция — сделаем еще одну, и еще… И так до тех пор, пока ты не выздоровеешь.

— Не стоит, Андрюша. Право, не стоит, — она ласково дотронулась до его ладони, и он поразился тому, как исхудали ее руки. Кожа на них стала совсем матовой и, казалось, почти прозрачной. — Ладно, хватит об этом. Давай лучше поговорим о чем-нибудь хорошем. Расскажи мне, как ты? Как ты живешь?

Андрей лишь горько усмехнулся в ответ. Да уж, действительно хорошая тема, лучше просто не бывает… Разве можно рассказать о том, что с ним произошло за последние несколько лет? И во что превратилась его жизнь? Он долго молчал, глядя в окно на пока еще голые ветви деревьев, молчала и лежащая на больничной кровати Катя.

— Знаешь, Катюша, — сказал он наконец, — я хотел… Давно хотел попросить у тебя прощения. За ту историю… Ну, ты понимаешь, о чем я говорю… Я бесконечно виноват перед тобой и…

— Замолчи, не надо, — она снова подняла тонкую руку. — Об этом уж точно не надо. Это теперь все в далеком прошлом. И я давным-давно простила тебя. Да, собственно, прощение тут ни при чем… Я много думала об этом и пришла к выводу, что ты, в общем-то, не виноват — это просто судьба. Знаешь, иногда мне кажется, что мы вообще над ней не властны, мы ничего не можем сделать по своей воле, она сама заставляет нас совершать те или иные поступки, двигаться в ту или иную сторону. А мы просто безвольные пешки в чьей-то игре, и ничего с этим поделать нельзя… Тебе никогда не приходило это в голову?

— Приходило, — кивнул Андрей. — Но я не хочу с этим соглашаться. На то человеку и даны воля, силы и разум, чтобы бороться и пытаться что-то изменить…

Он снова замолчал, пытаясь найти убедительные слова, чтобы она поверила ему и начала бороться за свою жизнь. Катя улыбнулась какой-то новой, незнакомой ему смущенной улыбкой и сказала:

— Андрюша, а можно я кое о чем тебя попрошу?

— Конечно! — тут же откликнулся он. — Все, что ты хочешь.

— Видишь ли… — Глаза Кати вдруг вспыхнули, точно в них зажглись маленькие огоньки, — я еще не успела тебе рассказать, что перед самой болезнью моя жизнь очень сильно изменилась. Я встретила настоящую любовь. Встретила человека, которого искала всю свою жизнь.

— Вот как? — Андрей постарался скрыть, как болезненно резанули его по сердцу ее слова, и, кажется, ему это удалось.

— Я была счастлива, — продолжала Катя. — Пусть недолго, очень недолго, но была. Так что теперь мне и умирать не так страшно… Только очень жаль его и детей.

— Детей? — не понял Андрей. — Каких детей?

— У Ивана двое детей, Дуня и Проша. — Катя вздохнула. — Мать у них есть, но она существует в их жизни лишь номинально, а на самом деле они, можно сказать, сироты. И мне бы очень хотелось, чтоб ты принял участие в них. Если, не дай бог, с Иваном что-то случится. И вообще. Мне хотелось бы, чтоб они получили хорошее образование, чтоб не нуждались ни в чем…

— Я понял тебя, — кивнул он. — Не сомневайся, я сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо, Андрюша, я всегда знала, что на тебя можно положиться. — Она благодарно сжала его руку. — А теперь давай прощаться. Извини, но я устала. — Она снова вздохнула.

— Да, да, — он торопливо поднялся с места, — ну, ты не падай духом, все будет хорошо. До свидания, Катя.

— Нет, Андрюша, не до свидания. Прощай. Мы не увидимся больше, я знаю… — и она отвернула лицо к стене.

На больничном крыльце Андрей остановился. Ему захотелось вдохнуть полной грудью весеннего воздуху, наполнить себя чистотой, свежестью. Но и здесь, за городом, на краю леса, ему было трудно дышать, точно его заперли в тесной прокуренной комнате. Он медленно сошел по ступеням и бездумно поплелся по боковой дорожке, еще влажной от недавно сошедшего снега. Навстречу ему шла Старьевщица.

— И что ты скажешь теперь? — с вечной своей усмешкой, с недавних пор сильно его раздражавшей, поинтересовалась она, подойдя ближе. — Надумал совершить обмен? Или сейчас вернешься домой и навсегда выкинешь из головы эту блажь, эту смеш…

— Нет, не выкину, — резко оборвал он ее. — Я твердо решил. Если ради Катиной жизни, ее счастья мне нужно умереть, я готов.

— Что ж, я тебя не неволила, — пожала плечами Старьевщица. — И исполню твое желание.

— Прямо сейчас? — Голос Андрея едва заметно дрогнул.

— Почему бы и нет? Что тянуть-то? Да и место самое подходящее.

Он вздохнул — и на этот раз почувствовал запах апрельского воздуха, мокрого снега. Господи, как хорошо, как свежо и прохладно! Как хочется жить!

Перед глазами у него все вдруг поплыло, на мгновение мир перестал быть черно-белым, обрел сочные и живые весенние краски, наполнился звоном капели, запахом пробуждающихся к жизни деревьев…

— Скорее, человеку плохо! Врача сюда! Врача! Где? Да вон там, на дорожке, мужчина упал! — наперебой закричали несколько голосов. — Доктор, вот он, посмотрите…

Но Андрей уже ничего не слышал, не чувствовал.

Воспоминание двадцатое

Константин. Зависть

Как ни удивительно, но известие о внезапной смерти лучшего друга не стало для Кости Панова трагедией. Скорее он почувствовал некоторое облегчение, поскольку это событие наконец-то поставило точку в его долгих, очень долгих, мучительных раздумьях, сомнениях и душевных терзаниях.

Казалось бы, с самого начала жизнь Кости складывалась куда как благополучнее и успешнее, чем жизнь его друга Андрея. Его родители не расставались, жили в любви и согласии, неплохо по тем временам зарабатывали и занимали в социальной иерархии гораздо более высокое положение, чем Андрюшкина мать, скромная работница почты. Единственный ребенок в семье, где в наличии были не только оба родителя, но и полный комплект бабушек-дедушек, Костя с детства не был обижен вниманием взрослых. Им занимались, развивали его способности, водили в бассейн и на танцы, читать и писать выучили задолго до школы. Он всегда был одет не хуже большинства сверстников, у него всегда было множество всяких игрушек, начиная с коллекции моделей машин, игрушечной железной дороги и заканчивая двухколесным складным велосипедом, предметом зависти всех мальчишек и во дворе, и на даче. Маленького Костю регулярно водили в кино, театр и цирк, вдоволь кормили фруктами и сладостями и вывозили каждое лето на море. Но при всем при том он отчего-то все равно был уверен: ему живется намного хуже, чем его другу Андрюшке.

Тот ходил в залатанных штанах и считал деликатесом дешевенькие карамельки, но при этом был предоставлен самому себе. Андрей очень рано начал вести себя по-взрослому, чего всегда хотелось и Косте, но что никогда у него не получалось. А еще, как назло, их постоянно сравнивали! Особенно в школе. И каждый раз сравнение было не в Костину пользу. Когда он хорошо отвечал и получал пятерку, учителя воспринимали это как должное: Панов — способный, сообразительный, умный, из благополучной семьи, он вообще круглым отличником мог бы быть, если бы не ленился. А вот успехи Андрея воспринимались как нечто из ряда вон выходящее. Мол, надо же, какой молодец, другой на его месте давно шпаной бы стал, беспризорщиной, а этот старается, занимается, учится… Может, оно, конечно, все было как-то иначе, но Костя в те годы думал и чувствовал только так. В глубине души он злился на Андрея, но перестать дружить с Дроном и найти себе других приятелей у него и в мыслях не было. Андрюха всегда был для него непререкаемым авторитетом, он изо всех сил стремился быть похожим на него, а поскольку это у него не очень-то получалось, стремился хотя бы все время быть рядом, пусть на вторых ролях.

Когда они подросли, ситуация обострилась. Они вступили в подростковый возраст, возраст жгучей жажды самоутверждения и не менее жгучего интереса к противоположному полу. И тут Андрюха снова одержал над ним верх без всякой борьбы. С точки зрения Кости, Андрею все доставалось легко: и деньги, и девушки. И это, конечно, не могло не поселить в его душе чувства острейшей зависти. Чтобы чувствовать себя увереннее, утвердиться, Костя, как мог, старался: хвастался знаниями, новыми шмотками, победами на любовном фронте. Но все это было неубедительно и мало помогало. Влюбленность Андрея в Катю стала для него настоящим подарком. Он воспринял ее как очевидную слабость Андрея. Наконец-то он мог хоть в чем-то ощутить себя победителем и посмотреть на друга свысока! Но и тут судьба сыграла с ним злую шутку. Андрей ушел из школы, стал учиться в техникуме и к тому же неплохо зарабатывать, а еще — крутить один за другим романы с сокурсницами! Костя вновь оказался на втором плане.

Его зависть к Андрею достигла кульминации, когда Дрон начал встречаться с Катей и дело у них пошло к свадьбе. Не то чтобы Катя как-то особенно нравилась Константину, такого не было, все симпатичные девушки нравились ему одинаково, и при других обстоятельствах он бы не выделил ее из толпы. Но тогда их счастливый союз он воспринял для себя как оскорбление.

И решил вмешаться в ход событий.

Сделать это оказалось несложно. Андрей долгое время откровенно делился с ним всеми событиями своей жизни. Костя хорошо знал многих его пассий и выбрал из них самую подходящую — шалаву Надьку, которую Дрон специально познакомил с ним, чтобы та от него отстала. Надька замутила романчик и с Костей, но отставать от Андрея не собиралась. И тогда Костян решил этим воспользоваться. Его хитроумный план привел девицу в восторг. Затащить в постель измученного предсвадебным воздержанием Андрея Надьке труда не составило. И тут вмешался Костя: дал той телефон Кати и подробно проинструктировал, как вести себя во время разговора и при встрече с «соперницей». Задумка удалась, все получилось даже лучше, чем планировалось. Андрюха с Катькой расстались, и Дрон сдуру женился на Надьке. А Костя мысленно потирал руки и праздновал победу.

Однако торжествовал он недолго, результаты удачной манипуляции вскоре показались ему мизерными. И нестерпимо захотелось совершить что-то совсем сокрушительное. И тогда ему пришла в голову мысль жениться на Кате и тем окончательно утереть нос Андрею. Задача оказалась не из простых, Катька долго сопротивлялась, но это разжигало его пыл. Он не сдавался, упорно шел к цели — и своего добился. А добившись, почти сразу потерял интерес к «объекту». Он думал, что вот-вот разведется, но, сам не ведая почему, так и не совершил этого шага. То ли привык за несколько лет, то ли с Катей ему было удобно, то ли просто лень помешала. Хотя скорее всего все это вместе заставило его жить по инерции.

С Дроном они остались друзьями. Но зависть к приятелю не оставляла его. Только теперь у нее появился новый повод. Усилия Андрея принесли плоды — его дела как-то очень резко и быстро пошли в гору, он стал крупным бизнесменом и стремительно разбогател. Косте оставалось только вздыхать, глядя на его квартиру в два этажа, стильную одежду и череду новых автомобилей, слушая его рассказы об успехах в бизнесе, престижном отдыхе и знакомствах с влиятельными и знаменитыми сильными мира сего. При этом никак нельзя было сказать, что сам Костя бедствовал. Нет, ничуть. Он зарабатывал вполне прилично для человека его специальности и рода занятий. Пановы отнюдь не мыкались без крыши над головой, не ходили в обносках и не умирали с голоду. И иномаркой владели, и ездили по заграничным курортам — однако позволить себе такое жилье, такие машины и такие путешествия, конечно же, не могли.

Разъедаемый этими мыслями, Костя в тот вечер сидел в ресторане — тихом, немноголюдном, когда за столик к нему вдруг подсела та странная женщина. Константин нередко выбирался один, без Кати, в рестораны и бары — познакомиться с какой-нибудь женщиной, неплохо провести вечерок. Но эта встреча не имела ничего общего с подобными необременительными знакомствами. Эта особа была совсем не в его вкусе, пускай эффектная и ухоженная, но слишком уж зрелая, обычно он предпочитал кого-нибудь помоложе.

Беседа же с дамой его заинтересовала. Женщина, назвавшаяся Старьевщицей, говорила о столь странных вещах, что сначала он счел ее сумасшедшей. Правда, ее бред о покупке хороших воспоминаний так позабавил его, что он внимательно ее выслушал и даже согласился продать ей воспоминание о любимом складном велосипеде, который был у него в детстве. Сделку предложила она, а он и не задался вопросом, откуда она может знать про велосипед. Но согласился на штуку баксов — разумеется, исключительно в шутку. И вот наутро, открыв «бардачок» машины в поисках бумажного носового платка, обнаружил там тонкую пачку бледно-зеленых сотенных долларовых купюр. Ему стало не по себе. Вчера вечером он не был пьян и отлично помнил весь разговор. Вот только за что эти деньги? Кажется, он что-то ей продал. Какое-то воспоминание. Кажется, оно было связано с детством.

Ошеломленный, заинтригованный, он в тот же вечер снова отправился в ресторан. Долго сидел за столиком в нетерпеливом ожидании, отогнал пару девиц, выразивших желание с ним познакомиться, и почти утвердился в мысли, что вчерашняя дама лишь плод его воображения, но тут Старьевщица появилась вновь. И опять, как накануне, между ними произошел разговор, завершившийся сделкой. В этот раз Костя уступил ей воспоминание об искусстве — о живописи и художественной школе. Это была значительная жертва, ему было жаль этих воспоминаний, но и плата была соответственной — Старьевщица согласилась на его цену в двадцать пять тысяч евро. На эти шальные деньги он наконец-то смог купить себе приличный автомобиль, причем новый, а не с пробегом. А далее последовала еще одна встреча, и удивительная женщина сама сказала, что ее интересует. Она захотела купить у него воспоминание о Кате. О том периоде, когда он очень настойчиво ухаживал за будущей женой, о торжестве, какое он испытал, когда Катя сказала «да», о свадьбе и первых месяцах семейной жизни…

— Но как же так? — не понял он, выслушав предложение. — Ведь Катя моя жена, и разводиться с ней я пока не собираюсь. Как же я буду продолжать с ней жить без этих воспоминаний?

— Да так же, как живет множество семей на свете, — неприятно усмехнулась Старьевщица. — Ты просто забудешь то хорошее, что вас связывало когда-то, — вот и все. А остальное никуда не денется. Подумай, много ли ты потеряешь? Какие-то сентиментальные воспоминания. Разве ты часто в них погружаешься? Я ведь знаю, твоя супруга не так тебе дорога, она для тебя всего лишь трофей в соперничестве. А я тебе дам за это воспоминание хорошие, очень хорошие деньги — пятьдесят тысяч долларов.

И Костя позволил себя уговорить.

Некоторое время ему казалось, что он ну просто сказочно разбогател. Таких денег и чтобы сразу у него никогда не бывало. Но, как известно, аппетит приходит во время еды. Очень скоро Костя понял, сколь ничтожно малы полученные им от Старьевщицы суммы. Особенно это было заметно, когда он общался с процветающим Дроном. Каждый раз после встречи с ним Константин возвращался домой удрученным. Быстрое и легкое богатство, которое обещала Старьевщица, неудержимо манило его. Но недаром Костя Панов с самого детства отличался, как птица Говорун из забавного мультика «Тайна третьей планеты», умом и сообразительностью. Помимо искусства, воспоминание о котором он продал, он с детства любил фантастику, знание которой пока оставалось при нем. И он прекрасно представлял себе, каким может стать, во что превратиться человек, лишенный воспоминаний. Про это он не раз читал и смотрел фильмы. Такого будущего умный Костя Панов себе не желал. Но и отказываться от денег резона не было. И потому при очередной встрече — а теперь он и Старьевщица встречались довольно часто — он задал ей вопрос в лоб: нет ли какого-нибудь иного способа договориться? Быть может, кроме хороших воспоминаний есть и еще какой-то товар, который она готова купить?

— А ты и впрямь, оказывается, парень неглупый, — вскинула бровь Старьевщица. — Ну что ж, отвечу начистоту. Ты прав. Есть товар, который интересует меня не меньше, а даже больше, чем приятные воспоминания.

— И что же это? — нетерпеливо выдохнул Костя.

— А сам не догадываешься? — хохотнула она. — Я же Старьевщица! И, стало быть, этот товар — некие старые вещи. Но, конечно, не все подряд. Мне нужны только некоторые, особенные. И кое к каким из них ты имеешь самое прямое отношение.

Она проигнорировала Костин недоуменный взгляд и продолжила:

— Помнишь ли ты, как много лет назад вы с приятелем нашли на чердаке старого дома дубовый сундучок? — Костя кивнул. — То, что в нем лежало, вы сочли никому не нужным барахлом, хотели выкинуть. А меж тем мне бы очень хотелось приобрести те самые вещи.

— Погоди минуту! — Он напряг память. — Там вроде были часы. Да, старые часы. А еще — тетради. Тетради в коричневых обложках, кажется, какие-то дневники, детские дневники. И что-то еще. А, ну да! Кукла. Сломанная. С лицом из фарфора. И оно разбилось. Неужели тебе и впрямь интересен тот хлам? Черт, знать бы тогда… А теперь я и не соображу, куда мы могли все это подевать. Не исключено, что выкинули на помойку. Хотя нет, подожди, подожди, куклу Дрон отдал Катьке! Она еще показывала нам ее, когда отреставрировала — у нее, кстати, отлично получилось!

— Ладно, не мучайся, — с улыбкой остановила его Старьевщица. — Я лучше тебя знаю, где все эти вещи. И сумела найти и часы, и куклу, и сундучок, хотя он-то мне совершенно неважен. Из важного для меня остались лишь дневники, и я точно знаю, где они.

— Где же? — Костя почуял поживу.

— В старой квартире твоего друга Андрея Шелаева. На кухонной антресоли, в желтой картонной коробке из-под женских зимних сапог.

— Ничего себе! — присвистнул Костя. — Ты видишь сквозь стены? Слушай, если тебе доподлинно известно, где лежит то, что тебе нужно, почему бы тебе не пойти туда и не взять это?

— Нет, я не могу этого сделать, — серьезно отвечала Старьевщица. — По тем правилам, которые установлены не мной, эти вещи мне обязательно должны передать их новые хозяева, продать или подарить. Только так я могу стать их владелицей. Но взять их сама я не могу.

— Так попроси их у Дрона! — сгоряча брякнул Костя. И спохватился: упускать такую возможность?

Старьевщица рассмеялась:

— Как ты себе это представляешь? Твой друг — большой человек, бизнесмен, ходит и ездит с охраной, к нему так просто не подобраться. А если я и пробьюсь, вряд ли он будет рад, что кто-то что-то знает про вещи в его квартире.

— Да, ты права, — вынужден был признать Константин. — И, стало быть, ты хочешь, чтобы я раздобыл для тебя эти тетрадки?

— Хочу, — согласилась Старьевщица. — Тебе это не составит труда, у тебя есть дубликат ключа. Не делай таких круглых глаз, мне отлично известно, что ты используешь эту квартиру для своих развлечений. Принеси мне тетради — и моя щедрость приятно тебя удивит. А я уйду на покой.

Костя отбросил в сторону колебания. Что плохого в том, что он раздобудет то, что она просит? Андрей небось давным-давно и думать забыл про эти тетрадки.

Раздобыть дневники было проще простого, труднее было выторговать для себя цену. Торговаться пришлось долго. Он заломил десять миллионов долларов.

Старьевщица хохотнула ему в лицо:

— Ишь, куда ты хватил! Слишком хорошо жить будешь! Нет уж, мой дорогой, таких денег не дам.

— А за меньшие не уступлю, — попробовал упереться Костя.

— Не уступишь, не надо, — почти равнодушно сказала Старьевщица. — Время у меня есть. Подожду, когда дневники сменят владельца и куплю их у него. Ничего страшного для меня в этом нет. Я ждала очень долго, так что вполне могу еще подождать. Подумаешь, всего-то каких-нибудь несколько десятков лет.

И он вынужден был капитулировать: ситуацией, безусловно, владела она. Сговорились на ста тысячах долларов. Это было, конечно, гораздо лучше, чем совсем ничего, но все-таки слишком мало.

А позже случилась вся эта история с Андрюхой, с его банкротством — сначала резкое падение, потом столь же резкий, неправдоподобно быстрый взлет. И хотя Андрей ничем с ним не делился, Костя смекнул: без внешней силы тут не обошлось. Старьевщица! Наблюдая за Дроном, он испытывал смешанные чувства. С одной стороны, ужасался, видя, во что превращается его друг, как теряет вкус к жизни и меняется на глазах день ото дня. С другой стороны, сам тихо радовался, что избежал такой участи. И он видел, какие бешеные деньги заработал на торговле воспоминаниями Андрей, и просто не мог, как и всегда, ему не завидовать. В глубине души у него нет-нет да и мелькала скользкая такая мыслишка — а может, не так страшна деградация? Тем более что он, Константин, с его-то умом, оказавшись в подобной ситуации, наверняка сумел бы найти способ, как и деньгами разжиться, и сохранить возможность получать от них удовольствие.

Но смерть Андрея положила конец этим раздумьям, и Константин Панов испытал несказанное облегчение.

Ему казалось — все уже позади.

Эпилог

Хоронили Андрея Шелаева на престижном теперь Ваганьковском кладбище. И не где-то в глухом углу, в глубине аллей, где когда-то упокоилась его мать, а почти у самого входа, рядом с церковью, где находят свое последнее пристанище только или очень известные, или очень богатые люди — Андрей незадолго до смерти без особого труда сумел купить здесь себе хороший участок.

Похороны были мало сказать многолюдными — они стали информационным поводом для многих СМИ: не каждый день крупные фигуры бизнеса покидают сей бренный мир для вечной жизни. Но, несмотря на траурные одеяния, прощальные речи, море цветов и бесчисленные венки, действо непостижимым образом напоминало светскую тусовку. Женщины всех возрастов явились сюда продемонстрировать наряды черного цвета из последних коллекций. А мужчины не столько стояли со скорбными лицами и вздыхали о земной суете, сколько переглядывались, пожимали руки знакомым, о чем-то озабоченно переговаривались, будто присутствовали не на погребении, а на деловой встрече, куда прибыли с целью заключить важную сделку. Журналистов и прочих представителей СМИ, казалось, было едва ли не больше, чем провожающих яркого бизнесмена, работало несколько телекамер, там и сям взблескивали фотовспышки.

Стоявший чуть в стороне Костя чувствовал себя в этой компании не в своей тарелке. Вокруг не было ни одной знакомой персоны, если, конечно, не считать нескольких примелькавшихся лиц, известных ему по прессе и телевидению. Но — никого из друзей, старых знакомых, одноклассников. Только он да Катя. Да, она тоже была здесь, сегодня впервые за время болезни вышла на улицу. Выглядела Катя неважно, была бледна и слаба, но теперь уже не сомневалась, что выздоравливает. Оплаченная Андреем операция прошла успешно, и недавнее обследование показало, что страшного заболевания больше нет.

— А деньги? Кому он оставил свои деньги? У него ж их была хренова туча? — спросил за спиной у Кости женский голос с характерной гламурной манерой растягивать гласные.

— Говорят, Шелаев перед смертью открыл новую компанию с каким-то дурацким названием, что-то вроде «Светлые воспоминания», — ответил хрипловатый мужской голос. — И перевел все средства на ее счет.

— «Светлые воспоминания»… Это похоронное бюро, что ли? — негромко хихикнула женщина.

— А я почем знаю? — хмуро отозвался мужчина. — И перестань ржать, не забывай, где находишься.

Костя хотел было обернуться, но не стал этого делать. Все равно все тусовщики на одно лицо, он давно это понял.

Прощание затянулось, сказать речь над гробом усопшего стремились на удивление многие. Ну конечно, когда еще представится такая удачная возможность «пропиариться»? Вот из толпы вышел приземистый мужичонка, лысый и толстый, в дорогом, но кургузо и нелепо сидевшем на нем костюме. Говорил он тягуче и долго, но, хоть и назвался близким другом покойного, слова его больше походили не на прощание с дорогим ему человеком, а на зачитанную вслух заказную рекламную статью.

— Да, годы и обстоятельства безжалостны к нам, — глубокомысленно вещал он, — но у каждого есть возможность получить власть над временем. И я, как дилер наручных часов самых престижных и элитных марок, обязательно должен сказать, сколь важно для современного человека иметь подобный фирменный аксессуар — неотъемлемый штрих респектабельности.

Казалось, что еще немного — и он объявит распродажу в честь смерти его «лучшего друга» Андрея Шелаева и вот-вот начнет оглашать систему скидок. Не выдержав, Костя с раздражением отошел подальше и неожиданно столкнулся с той, которую, в общем-то, и ожидал здесь увидеть, хотя и не был психологически готов к встрече.

— Привет! — с вечной язвительной улыбкой первой поздоровалась с ним Старьевщица.

— Привет, — не слишком охотно ответил он. А потом вдруг предложил: — Знаешь, я, похоже, поторопился, когда сказал тебе, что все наши дела закончены. Пожалуй, я готов продать тебе еще одно свое воспоминание…

— Ох, и хитрец же ты, Костян, — негромко рассмеялась дама, оглянувшись по сторонам. — Чует мое сердце, ты попытаешься обдурить даже чертей, которые, когда придет твой час, потащат тебя на адскую сковородку. Но только со мной этот номер не пройдет. Я заранее знаю, что ты хочешь мне предложить. И не стану покупать у тебя воспоминание об Андрее.

— Почему? — недоуменно напрягся Костя. — Это самое что ни на есть приятное воспоминание. По-моему, как раз такие ты особенно ценишь. Дрон мой друг с самого детства, нас с ним связывало столько хорошего…

— Будь это так, ты бы не стремился избавиться от воспоминаний о нем, — перебила его Старьевщица. — Я вижу тебя насквозь, и обмануть меня тебе не удастся. Ты хочешь вместе с этим воспоминанием избавиться от мук совести. От памяти о том, как всю жизнь завидовал другу, как несколько раз его предавал. Взять хотя бы те самые старые дневники. Ты ведь думаешь о том, не можешь не думать, что, не стащи ты тогда эти тетрадки из его квартиры, твой друг, скорее всего, остался бы жив. Ну ладно. Как вы говорите, ты не парься особо по этому поводу. Я не куплю у тебя воспоминание об Андрее не потому, что не считаю его хорошим, а совсем по другой причине.

— И по какой же? — уязвленно спросил Костя. Его всерьез задели слова Старьевщицы.

— Потому что я наконец отошла от всех этих дел. — Она счастливо улыбнулась, и от этого словно бы помолодела на много лет. — Наконец-то я могу позволить себе отдохнуть. И сюда я пришла как свободный человек — попрощаться, — она неопределенно повела рукой, — со всем этим…

Оборвав фразу, она коротко кивнула, повернулась и неторопливо пошла по аллее.

Разговор со Старьевщицей оставил в душе Константина горький осадок. Было ощущение, что он крупно проиграл. И проиграл в тот момент, когда был абсолютно уверен в нешуточном выигрыше. Но он не знал, что это не последнее прощание, уготованное ему на сегодня судьбой. Роскошный, отделанный золотом гроб опустили в землю. Все, как положено, кинули на его крышку по горсти земли и начали расходиться. К нему вдруг подошла жена.

— Костя, послушай, нам надо поговорить, — слабым, но решительным голосом объявила Катя.

— Что, прямо сейчас и прямо здесь? — хмыкнул он. — Думаю, можно и обождать немного.

— Да, именно сейчас и именно здесь, — кивнула она. — Ждать мы не будем. Я давно должна была сообщить тебе кое-что, и виновата, что не сделала этого раньше. Но меня извиняет то, что уже очень давно я стала тебе безразлична.

— А можно без мелодрам? — раздраженно скривился он.

— Можно, — Катя снова кивнула. — Я буду кратка. Спасибо тебе за все хорошее, что ты мне дал. А сейчас я ухожу. Ухожу к человеку, которого полюбила по-настоящему. Прощай, Костя, я всей душой желаю тебе счастья.

И, прежде чем «пока-еще-муж» успел что-то ответить, Катя решительно, как чуть раньше Старьевщица, зашагала в сторону выхода, туда, где, переминаясь с ноги на ногу, ее дожидался высокий бородатый мужчина.

Нельзя сказать, что Костя не был готов к такому повороту событий. Он давно подозревал, что у Катьки кто-то есть. Впрочем, что тут удивительного? Их семья давно существовала лишь номинально, каждый жил своей жизнью. Пожалуй, только болезнь Кати все несколько изменила. Но тем не менее поступок жены оказался для него досадным и задел очень больно. Злясь на жену, Костя вернулся к могиле и обнаружил, что все разошлись. Даже могильщики закончили свое дело (и когда только успели?) и, собрав нехитрые свои инструменты, ушли.

А перед свежим земляным холмиком, доверху скрытым цветами, спиной к нему стоял один-единственный человек. Человек этот, словно услышав его шаги, медленно обернулся и взглянул на него.

И Костя не удивился, узнав в нем Андрея.

— Ты… — устало вздохнул он. — Вот оно, значит, как! Что ж, этого следовало ожидать. Я почему-то догадывался, что ты, Андрюха, на самом деле не умер.

— Да, я не умер, — кивнул тот, кто когда-то был его другом. — Но я и не жив. И больше я не Андрюха.

— А кто же ты, можно узнать? — настороженно спросил Костя.

— Я Старьевщик, — услышал он. — Представитель новой, но весьма процветающей компании под названием «Светлые воспоминания». Наша фирма занимается покупкой у людей хороших воспоминаний.

Он поднял голову, посмотрел в небо, остро взглянул на Костю и усмехнулся:

— И я хочу предложить тебе стать нашим первым клиентом.

Content

Олег Рой
Старьевщица

1988 год

Пролог

2009 год

Воспоминание первое Андрей. Кофе

Воспоминание второе Андрей. Качели

Воспоминание третье Андрей. Женщины

Воспоминание четвертое Даша. Память длиною в жизнь

Воспоминание пятое Андрей. «Бухта радости»

Воспоминание шестое Катя. Прерванный полет Царевны-Лебеди

Воспоминание седьмое Андрей. Детство

Воспоминание восьмое Андрей. Секс

Воспоминание девятое Андрей. Речной круиз

Воспоминание десятое Катя. Несложившаяся семейная жизнь

Воспоминание одиннадцатое Андрей. Новый бизнес

Воспоминание двенадцатое Галина. Любимый ученик

Воспоминание тринадцатое Андрей. Мать

Воспоминание четырнадцатое Андрей. Месть бывшей жене

Воспоминание пятнадцатое Даша. Душевная боль

Воспоминание шестнадцатое Андрей. Кошмары

Воспоминание семнадцатое Катя. Запретная любовь

Воспоминание восемнадцатое Андрей. История Старьевщицы

Воспоминание девятнадцатое Андрей. Последнее

Воспоминание двадцатое Константин. Зависть

Эпилог