Сергей Дмитрюк

Чаша огня

«Иду пустыней. Несу чашу, щитом покрытую.

Сокровище в ней — дар Ориона»

(Ж. Сент-Илер «Криптограммы Востока»)

«Все для высокого!»

К. Э. Циолковский

Пролог

Ветер настойчиво дул со стороны гряды холмов, с обожженных горбатых склонов, неся сухой жар и тучи горячей пыли. Серая пахучая полынь шуршала под его неослабевающими порывами уныло и тоскливо. И все плоскогорье, залитое нещадными лучами высоко стоящего солнца, выглядело тоже уныло и безжизненно. Тем резче был контраст между этой выжженной степью и комплексом легких белоснежных зданий, паривших в тени буйной растительности над скалистым горным кряжем, несколькими отрогами вдававшимся в степь с юга.

Тенистые парки; широкие аллеи; дорожки, залитые голубоватым непрозрачным стеклом — смальтой; прохладные озера с каскадом пенящихся искусственных водопадов и тихими укромными заводями, заросшими кустами магнолий, ронявших в зеленоватую воду лепестки цветов, — все было в этом удивительном оазисе, затерявшемся, словно крохотный островок жизни, среди знойных степных просторов. Именно здесь в этот день собралось множество людей, чтобы совершить торжественный обряд — один из тех, что еще остались на Земле с давних времен — молодые жители Трудового Братства, вступающие в самостоятельную жизнь, давали сегодня клятву старшим, умудренным опытом и знаниями.

Гряды холмов в зелени южных сосен и виддронгтоний вползали в степь и быстро понижались. Широкая лестница белого мрамора взбиралась на спину одного из них, плавно огибая громадные гранитные валуны, заросшие мхом и плющом, и оканчивалась около легкой белокаменной колоннады, на которую опирались арочные перекрытия здания Школы Охранных Систем Общества.

Здесь юноши и девушки, решившие отдать себя служению и охране общества, провели незабываемые три года — время, наполненное живым познанием мира, постижением смысла жизни и распознанием добра и зла, таящегося в загадочной человеческой сути. Здесь они закаливали в многочисленных испытаниях свою волю и дух, становились чуткими психологами и отважными героями. И вот подошло время в последний раз собраться вместе, чтобы взглянуть в глаза своим учителям и наставникам, которые выпускали их в новую, взрослую жизнь, возлагая на них огромную ответственность за судьбу Трудового Братства, за судьбы миллионов людей, занятых мирным трудом и творческим созиданием на просторах Земли и многочисленных звездных миров.

В этот день никто из них не задумывался о том, что судьба еще не раз сведет их вместе на дорогах жизни, ведь расставание на Земле никогда не бывает долгим: в любом уголке тебя ждут друзья, готовые помочь и ободрить в трудную минуту, или искренне разделить с тобой твою радость. Сегодня все они расставались «навсегда», с грустью в сердце и улыбками на устах, как настоящие друзья. Каждый из них верил, что родившаяся в стенах Школы, дружба не умрет и через годы разлуки.

Их выстроили ровными рядами на лестнице, ведшей к зданию Школы. Напротив, прямо из полированных черных плит мрамора облицовки верхней обзорной пло-щадки, врастала подковообразная белокаменная арка — главный вход в здание. Све-жий ветер трепал чубатые головы, шелестел в листве деревьев, ровными рядами аллей расходившихся по склону холма. Молодые люди и девушки беспрестанно поправляли свои новенькие лиловые мундиры, блестевшие в лучах жаркого солнца золотом пуговиц, украшенные значками на груди и плечах, и возбужденно переглядывались между собой. Заговорить они не решались, свято чтя заведенную в Школе дисциплину и чувствуя необычную торжественность предстоящего события. Лишь лихорадочный блеск в их глазах выдавал волнение каждого из них.

В переднем ряду, с левого края, стояли двое юношей. Они ничем не выделялись среди своих товарищей и, тем не менее, наблюдательный человек сразу бы распознал в них закадычных друзей. Даже облик их был чем-то схож.

Тот, что стоял ближе к краю шеренги, и был застенчивым смуглым брюнетом, в который уже раз одернул свой великолепный мундир и устремил взгляд на друга, привычно сверяя свои эмоции с его эмоциями. Его товарищ улыбнулся ему, — радостно и возбужденно, — смолисто блестя темными, как спелые вишни, глазами, и взбил свободной рукой непокорный светлый чуб. Убедившись, что ожидания его подтвердились, темноволосый юноша улыбнулся ему в ответ, и плотнее прижался плечом к плечу товарища, устремив взор ясных серых глаз к верхней площадке лестницы.

Громадное зеркало из полированной меди, вознесенное на пологий гранитный постамент, отбрасывало в небо ослепительный сноп отраженного солнечного света. Отблеск его создавал искристое радужное сияние, из которого, словно олимпийские боги, появились сейчас наставники и учителя, пестовавшие своих подопечных все эти годы. Все они, в длинных белоснежных одеждах, с твердыми и мужественными лицами (действительно похожие на языческих богов), остановились почти на самом краю площадки, заботливо и слегка сурово осматривая ряды своих учеников. Туманные тени их невесомо плыли в темном мраморе, устилавшем землю под их ногами, придавая всему происходящему таинственную торжественность.

Самый старший из них вышел вперед, устремив орлиный взор в волнующееся море совсем еще юных лиц. Под этим взглядом трепетные ряды будущих выпускников Школы ОСО замерли, ожидая слов своего учителя.

Тяжелый груз прожитых лет, вобравший в себя безграничную мудрость земного человечества, и не менее тяжелое бремя ответственности за молодое поколение, возложенное на него обществом, не смогли согнуть его крепких плеч и поколебать его уверенности в собственных силах. Ему было не меньше ста шестидесяти лет, но организм его, обновленный умелыми хирургами, не знал старости и был подстать молодым. Он стоял прямо и уверенно. Глубоко посаженные темные глаза его, под низкими широкими бровями, спокойно ощупывали лица, стоявших внизу, учеников, смотревших на него с величайшим уважением. За их судьбы он был ответственен все эти годы, и будет нести эту ответственность до конца своих дней.

Словно, оценивая весь долгий и трудный путь, пройденный человечеством до сего дня, он поднял глаза и устремил острый взгляд вдаль. Понимают ли эти ребята, одетые в лиловую форму защитников Земли, что их будущий труд будет лишь малой каплей в огромном океане заботы и душевной доброты, окружающем каждого человека с самого его рождения? Сумеет ли каждый из них достойно исполнить свой священный долг и сохранить спокойствие общества в неприкосновенности?.. Зло еще порой таиться в самых затаенных уголках человеческой души, способное причинить другим людям неисчислимые беды и страдания. Смогут ли они распознать это зло и обезопасить от него своих братьев и сестер, составляющих единую семью Трудового Братства?..

Легкие клочья низких облаков плыли над одинокими деревьями в степи, устремляясь на юг, к неведомым просторам за синим горизонтом. Что их ждало там, человеческий глаз не мог разглядеть отсюда. Быть может, не раз они сольются между собой, изменяя форму и цвет, а иные и вовсе растают в бездонной глубине неба. Но самые отважные и стойкие все же достигнут дальних стран, не поддавшись напору злых ветров судьбы.

Старый учитель вновь посмотрел на своих учеников, встречаясь взглядом с горящими взорами сотен устремленных на него глаз. Да, сейчас он мог с уверенностью сказать, что никто из них не подведет его надежд и ожиданий, и потому голос его зазвучал громко и твердо, отдаваясь протяжным эхо в скалистых отрогах хребта.

— Друзья! Братья и сестры! Вот и настал тот день, которого все вы ждали с таким нетерпением. Сегодня вы навсегда покидаете стены этой Школы, выходя в большую, взрослую жизнь.

По рядам выпускников пробежало легкое волнение, но наставник спокойно продолжал:

— Вчера вы сдали свой последний экзамен нам, своим учителям, чтобы завтра держать экзамен перед самой Жизнью! Это очень строгий экзаменатор, но я уверен, что вы справитесь со всеми возможными трудностями, потому что мы постарались передать вам все свои знания и опыт, все, что умели сами. Помните — вы главная надежда нашего общества, его основной резерв в борьбе за наши идеалы!

Наставник слегка улыбнулся, но улыбка его была столь мимолетна, что могла показаться лишь легкой гримасой, тронувшей на мгновение твердый очерк волевого рта.

— Возможно, — продолжал он, — что, покинув «сердце» Декана, вам больше никогда не придется надеть эту форму, которой вы сейчас так гордитесь. Общество неустанно развивается, идет вперед по пути совершенствования. Устремленные в будущее, титаническим трудом тысяч и тысяч поколений, мы смогли добиться того, что свели до минимума возможность появления в наши дни негативных проявлений прошлой жизни. Эта возможность ничтожна, но все еще не исключена окончательно. Перед всеми нами встают новые задачи, открываются новые горизонты, возникают новые проблемы… Так будет всегда, ибо это неизбежно в процессе движения вперед по неизведанному ранее пути. Без движения не возможно развитие общества — без него оно погибнет в застойном болоте грязных пороков и низких страстей. Чтобы такого не случилось, вы обязаны быть всегда готовыми защитить его от трагических ошибок, возможных на любом, даже самом высоком уровне развития цивилизации.

На ваших мундирах нашивки, символизирующие наше общество, — желтый диск Солнца на голубом поле, — и это не случайно. От вас, как и от воспитателей и наставников детских школ, зависит, чтобы небо над нашими головами всегда оставалось таким же голубым и чистым, а Солнце светило так же ярко всегда, чтобы ничто не смогло омрачить мирной жизни людей Трудового Братства. Поэтому мы дали вам знания, которые могучи и опасны, которых не встретишь в повседневной жизни, и я еще раз предостерегаю вас: помните, что любое знание можно обратить не только во благо, но и во зло людям! Остерегайтесь поспешных решений, ибо в ваших руках находится грозное оружие! Не позволяйте порывам страсти одержать победу над холодным рассудком, иначе вы принесете горе людям. Именно поэтому в петлицах ваших мундиров золотой лебедь. Эта птица с древних времен пользовалась большим уважением в культурах Востока из-за своего особого качества — способности отделять молоко из смеси с водой. Потому лебедь олицетворял справедливость, которую заслуживают все живые существа во Вселенной, в каком бы положении они не оказались. Вы, как и этот лебедь, должны уметь отделять хорошее от плохого, принимая то что имеет духовную ценность и отвергая то, что ее не имеет…

Наставник помолчал, словно вслушиваясь в напряженную тишину, стоявшую внизу, на ступенях лестницы. Затем он заговорил снова, и голос его обрел более мягкие интонации:

— Покинув нас, вы вольетесь в могучий океан людских судеб и дел, которым переполнена вся Земля и десятки ее звездных колоний, и уже не сможете существовать вне него. Когда-нибудь у вас появятся дети, а затем и внуки. Общество возьмет на себя заботу об их достойном воспитании, но они, как и мы будут стремиться к лучшей жизни для себя и своих детей. Поэтому, покидая сейчас нас, помните, что вы ответственны и за их судьбу. Мы верим в вас! Верим, что души ваши останутся такими же чистыми и юными, а помыслы будут светлыми и благородными!

Наставник замолчал, отступив на шаг в огненное сияние медного зеркала, и, словно, могучий вздох ветра, среди скалистых склонов лесистого кряжа, разнеслось многоголосое: «Клянемся!!!»

Люди в лиловых мундирах стояли несокрушимой стеной, готовые бесстрашно принять на себя все удары непокорной судьбы. А двое юношей в первом ряду снова взволнованно переглянулись, ища поддержки во взглядах друг друга.

Ветер трепал их волосы — молодой ветер новой, манящей и мучительно прекрасной жизни. Его свежие порывы приносили в души молодых людей чистые чувства, благородные стремления, светлые надежды и отважные помыслы. И с каждым новым порывом ветра они ощущали в себе еще больше силы, больше уверенности, больше мужества, больше мудрости, чем прежде. Этот ветер был для них предвестником грядущего…

Часть первая Высший закон

«Если долго смотреть в пропасть, однажды пропасть начнет смотреть на тебя»

Ницше.

«Истинно, истинно — через раны приходит Свет!»

(Ж. Сент-Илер «Криптограммы Востока»)

Глава первая Лиловые мундиры

Медленные мягкие волны набегали одна за другой, и было очень трудно сопротивляться их уверенной силе. Но страха не было. Рядом плавали странные существа — незнакомые и загадочные, но очень добрые, удивительно вовремя приходившие на помощь. Их огромные темные спины скользили среди волн, неожиданно появляясь из зеленой глубины и исчезая вновь. Они подплывали снизу, подставляя свои гладкие, скользкие от воды, тела; отплывали в сторону, совсем по-человечески улыбаясь и блестя маленькими темными глазами.

И такие же огромные и загадочные, плыли рядом два человека — мужчина и женщина. Их головы опускались и поднимались над водой, а лица выражали тревожную заботу. Глубокие, нежные и удивительно большие глаза женщины светились ласковой улыбкой. Ее мокрое лицо, с мягкими и теплыми чертами, не походило на большое и твердое лицо мужчины. И тело ее, лоснящееся от воды на солнце, отличалось от его тела. Гибкая и подвижная, она походила на этих удивительных существ, что кружили вокруг. В ее теплом и мягком теле было что-то удивительное и непонятное, и, вообще, к ней почему-то неодолимо тянуло, гораздо больше, чем к мужчине — массивному и даже немного страшному. Это трепетное влечение не поддавалось пониманию. Оно исходило откуда-то из глубины души, словно было там всегда, да и вряд ли его вообще можно было понять…

Я лежал без движения, широко открыв глаза, в полнейшей темноте. Лицо почему-то было мокрое. Странно. Я провел по щекам пальцами, облизнул их — они были соленые. Что это, слезы? Неужели я плакал во сне?

Я сел на постели, отбросив в сторону простыню. Темнота не отступила, а надвинулась вплотную. Мысли текли медленно, словно, преодолевая сопротивление какой-то вязкой пустоты, наполнявшей мою голову, и все же я почувствовал, что еще очень рано.

Что же это со мной? Что такое мне снилось?.. Я снова лег на постель, глядя в темноту перед собой и, пытаясь вспомнить только что виденный сон. Что это было? Дельфины?.. Море?.. Ребенок в воде?.. Неужели?.. Ну, конечно! Ребенок — ведь это я, а те двое — мужчина и женщина — это же мои родители! Невероятно! Как могло сохраниться в моей памяти это воспоминание? Ведь тогда мне было всего несколько месяцев! Тем не менее, видение было столь отчетливым, словно я увидел все наяву теми самыми глазами, — глазами ребенка. Чем больше я вспоминал виденное во сне, тем сильнее становилась щемящая тоска на душе. Я всегда старался заглушить в себе ее, не дать ей вылиться наружу, но сейчас копившиеся много лет чувства вырвались на свободу, вплетаясь в призрачные образы сна.

Когда я видел своих родителей в последний раз?.. Сейчас, даже трудно вспомнить. Кажется, это было на Праздник Братства шесть лет назад?.. Ну, да, конечно! А еще раньше? Так, они прилетали на Землю, когда мне исполнилось двенадцать… Два раза, всего два раза за двадцать лет! С тех пор, как они простились со мной, шестилетним мальчиком, я не видел их целую вечность! Я еще могу понять отца, — он исполняет свой долг перед обществом, но мать… Она ведь могла остаться здесь, на Земле, и видеться со мной гораздо чаще… Хотя, нет. Что это я? Как раз она-то никогда бы не оставила отца одного на чужой планете. Как сейчас я помню ее слова: «Быть всегда рядом с любимым человеком — вот истинное счастье! Делить с любимым все горести и радости — долг каждого, кто любит! Запомни это, сынок»…

Я грустно усмехнулся и зябко передернул плечами. Странно, но образ матери сохранился в моей памяти таким же неувядающим, какой она была много лет назад, когда я был еще совсем ребенком, и она казалась мне сияющей богиней, самой прекрасной женщиной на свете. Покосившись в сторону низкого прозрачного столика около кровати, я пододвинул к себе небольшую голограмму, стоявшую на нем. Из синей глубины светящегося кристалла на меня взглянуло юное женское лицо, совсем маленькое в обрамлении густой копны иссиня-черных, взбитых ветром, волос. Смешливые, казавшиеся серыми, глаза под широким взмахом бровей смотрели прямо, и смело, как у женщины, впервые осознавшей силу своей красоты, но не утратившей при этом юного задора и доверчивой веры в детские идеалы.

Юли! Она пристально вглядывалась в меня из глубины голограммы, стоя на фоне голубого неба и пышных гроздей белой сирени. Губы ее едва уловимо улыбались. Я скользил взглядом по ее лицу, обводя глазами каждую черточку, знакомую мне до малейших подробностей.

Правое ухо Юли выбилось из-под волос. Оно было таким же маленьким, как и прямой, короткий носик с закругленным кончиком, и как улыбающийся, мягко очерченный рот. Большими были только глаза, — мелкие черты лица делали их просто огромными. В этих загадочных озерах я тонул бездумно и покорно уже много лет, чувствуя на сердце сладостную истому.

Как же все-таки она красива!.. Хотя теперь любой человек в Трудовом Братстве был красив и совершенен. После изобретения и широкого применения искусственных генов, генные инженеры из ПОТИ с помощью генной терапии очистили наследственность людей, и теперь на Земле рождаются только здоровые, устойчивые к любым болезням, красивые дети. Свершилась исконная мечта человечества о всеобщей совершенной красоте и гармонии души и тела.

Я отодвинул в сторону портрет своей любимой и снова лег на постель. Нет, Юли была совсем не похожа на мою мать. В ее облике есть что-то особенное, свое, неповторимое и юное. Моя мать была совсем другой… Или же я только помнил ее другой?..

Тут я вспомнил, что совсем скоро у Юли будет знаменательный день в ее жизни. Их группа в последний раз прослушает напутствия наставников из воспитательной школы четвертого уровня, и бывшие мальчики и девочки, достигшие своего двадцатилетия, станут вполне самостоятельными и зрелыми людьми, готовыми войти в большую, наполненную событиями и свершениями, жизнь. Они станут стажерами, выберут себе какое-то дело, в котором смогут применить полученные за годы школьной учебы познания, будут искать свое призвание в этой жизни, а затем смогут продолжить свое образование в избранной области. Теперь уже не о них станут заботиться чуткие воспитатели, а они сами возьмут на себя заботу о других, будут строить новую, лучшую жизнь для своих потомков. Этот извечный процесс передачи эстафеты знания и мудрости, доброты и сердечной заботы нельзя было остановить ничем. Он вел людей все дальше к звездам, в чужие миры, где они утверждали законы человечности, озаряя Вселенную золотым пламенем своей души.

Мелодичный перезвон часов отвлек меня от воспоминаний. Я взглянул на циферблат, мерцавший янтарным отблеском в темноте. Часы показывали половину четвертого. Надо было вставать. Потянувшись, я поднялся с постели и подошел к окну. Убрав со стекла оптические занавеси, я выглянул наружу. Сероватый предрассветный туман залил комнату, обозначив очертания предметов, яснее выступивших из темноты. Постояв немного около окна, я направился в ванную комнату.

Если многие ребята и девушки, выйдя из стен воспитательной школы на просторы взрослой жизни, и вступив в ряды стажеров, зачастую испробуют не одно занятие, прежде чем найдут свое истинное призвание, то передо мной такой проблемы никогда не стояло. Еще в десять лет я твердо знал, что посвящу себя работе в Охранных Системах Общества, как и мой отец.

Защита общества, — что может быть выше, ответственнее и почетнее этого занятия? Завороженный рассказами отца, жаждущий непримиримой борьбы со злом и несправедливостью, я видел себя древним героем, в помощи которого нуждаются все те, кто пострадал от человеческой подлости и предательства, обмана и лицемерия, бездушия и грубой силы. Я был уверен, что такие люди еще есть на Земле, хотя сам их никогда не видел в реальной жизни. Вокруг меня были люди, готовые в любой момент прийти на помощь, подарить мне свою доброту, отзывчивость и заботу. Тогда я стал уверять себя, что атмосфера доброты и спокойствия царит только в стенах воспитательной школы, что детей нарочно оберегают от познания негативных сторон жизни общества, и что во взрослом мире все обстоит совсем иначе. Видимо увлечение исторической литературой во многом повлияло на мои детские представления и взгляды. Я стал изо всех сил стремиться к этой «истинной», выдуманной мною жизни, страстно желая поскорее повзрослеть и покинуть стены воспитательной школы. Большинство моих друзей не понимали меня, но я не обращал на это внимания. И только намного позже я осознал, как сильно заблуждался тогда.

Трудовое Братство прилагало огромные усилия и средства, чтобы навсегда искоренить человеческие пороки и несовершенство общества, стремилось создать человека, которому не знакомы подлость, коварство, лицемерие и эгоизм, который всегда вступает в борьбу с любыми проявлениями зла и готов нести свою доброту к самым далеким звездам. И все же, главная и основная роль в этой поистине титанической работе отводилась не работникам Охранных Систем, а ложилась на плечи воспитателей и наставников, растивших молодое поколение в стенах воспитательных школ, упорным и кропотливым трудом создававших чистые души нового человека Великой Звездной Эпохи.

Будучи маленьким ребенком, я этого еще не понимал. Переполненный жаждой борьбы и романтических подвигов, я не осознавал, как много делают для меня эти скромные и мудрые люди, от опеки которых я так стремился освободиться. Но годы шли и я, становясь взрослее, все отчетливее видел, как неуклонно меняется наша жизнь, становясь, год от года лучше. Недаром, расставаясь со мной, отец сказал, что, по его мнению, через двадцать лет он со своими знаниями и опытом окажется не у дел, и занятие, которому он отдал лучшие годы своей жизни, станет не столь нужным людям Земли. И он, как в воду глядел! Хотя, конечно, успокаиваться, и благодушно радоваться своим успехам было бы глупо и необдуманно. Никто и никогда не застрахован от ошибок и просчетов, которые, при отсутствии бдительности и надежной защиты, могут обернуться ужасной трагедией.

Я осуществил свою детскую мечту и поступил в Школу ОСО. Годы, проведенные в ее стенах, были, пожалуй, лучшими годами моей юности. Правда, будущее не сулило мне особых подвигов и схваток со злом, но я был счастлив уже тому, что могу носить свой новенький лиловый мундир работника Охранных Систем. После окончания Школы мы разъехались в разные уголки планеты, и занялись совсем другим делом, став для общества надежным резервом до тех пор, пока в наших навыках и знаниях не появится необходимость. И только психологи, и генные инженеры из ПОТИ, да работники Биологической защиты Земли неустанно следили за безопасностью человеческих жизней.

Широкий диапазон знаний, которые давала детям воспитательная школа, позволял им, вступив в ряды стажеров, проявить себя где угодно: в науке, технике, искусстве. Как и любой другой человек современной Земли, живущий в наше время устремлениями и помыслами о звездах и Вселенной, я всегда грезил космическими путешествиями, открытиями новых миров, опасными странствиями по звездным островам. Это было моей второй страстью, после охраны и защиты общества. Поэтому, после окончания Школы ОСО, я, не раздумывая, окунулся с головой в неповторимый мир звезд и галактик, придя на работу в Объединенную Звездопроходческую Академию, которая была самым большим и солидным астрономическим центром в Трудовом Братстве. Широкая и сильно разветвленная сеть ее филиалов и кафедр была разбросана по всей Земле. Наше отделение занималось проблемами пространственно-временных потоков, взаимодействием материи и времени, и сложной энергетикой времени, от которой во многом зависели возможности человека в продвижении к самым отдаленным звездным системам, вглубь Вселенной. Проблема была очень серьезной и злободневной, и решение ее напрямую влияло на безопасность экипажей современных космических кораблей.

Огромное здание нашего института, отлитое из красноватого плавленого камня и сверкавшее на солнце широкими полосами зеркальных окон, располагалось на площади Мерцающих Огней в северной части Города. Работа здесь была интересной и захватывающей. Как всегда на новом месте появились новые друзья и знакомые, в основном молодые еще ребята и девушки, многие из которых работали здесь на правах стажеров. Но, несмотря на свой возраст, они трудились наравне со старшими товарищами — солидными учеными и профессорами. Ведь Трудовое Братство доверяло молодым жителям Земли самые трудные и ответственные дела.

Иногда ко мне приходили «вести» от начальника Особого отдела Охранных Систем Общества, и тогда я втайне от всех ликовал, пряча свою радость глубоко в душе. Но к моему огорчению, все происшествия, с которыми нам приходилось сталкиваться, были слишком незначительными и не несли никакой угрозы обществу. Хотя Влад Стив (нынешний начальник Особого отдела) всегда говорил нам, что незначительных происшествий не бывает, если они затрагивают судьбу какого-то человека, или угрожают его жизни и здоровью. Вот так незаметно пролетели три года…

Я стоял перед умывальником и смотрел на свое отражение в зеркале. «Вот так-то, друг! Жизнь идет своим чередом, годы проносятся мимо, и едва хватает времени, чтобы иногда остановиться и оглянуться назад. Что сделано тобой в этой жизни? Мало! Катастрофически мало! Нужно успеть сделать что-то значимое, оставить свой след на Земле, хотя впереди еще многие годы, но что они в сравнении с вечностью космоса!»

Я вздохнул и открыл кран с водой. Решетчатый блок ритмической настройки едва уловимо загудел, подбирая оптимальный температурный режим. Подумав, я выключил его, и подставил лицо под холодную струю воды. Через несколько минут окончательно придя в себя после сна, выпрямился, уронив несколько крупных капель на зеркало. Вид медленно текущей из крана воды вызвал в душе чувство легкой грусти, как бывает от сознания чего-то невосполнимо ушедшего. Почему-то вспомнился выпускной вечер в воспитательной школе шесть лет назад.

Затемненный большой зал был полон народа. Тихая и немного грустная музыка лилась на головы медленно кружащихся в танце пар. Голова девушки лежала у меня на плече. Мы танцевали, молча, не глядя друг на друга. Ее волосы цвета меда касались моей щеки, слегка щекоча кожу. От них исходил легкий и невесомый запах ландыша и еще чего-то прозрачного и едва уловимого. Я ясно чувствовал под тонкой тканью платья горячее и крепкое тело девушки, и сердце мое радостно замирало в груди, наполняясь безграничным счастьем. Ее тонкие руки лежали на моих плечах, и я осторожно касался губами ее длинных теплых пальцев. Она бросала на меня лениво-ласковые взгляды и слегка улыбалась маленьким ртом… Какие у нее были глаза?.. Нет, сейчас я этого уже не помнил, только имя этой девушки еще осталось в памяти — Сомма. Она была моей первой юношеской влюбленностью. В тот день мы прощались с воспитательной школой, и больше я никогда не видел этой юной красавицы. Все закончилось, словно сон, — слишком прекрасный и быстротечный.

Я посмотрел на голубую пластмассу крана, покрывшуюся холодной испариной. Воспоминание, того далекого вечера и той девушки, пробудило в душе неясные чувства, и сердце тоскливо заныло в груди. Ведь все тогда могло сложиться совсем иначе. Кто знает, может быть, сейчас эта девушка занимала бы в моей судьбе гораздо больше места… Нет! Я почему-то испугался этих мыслей и поспешил отбросить их от себя. Все это простая тоска по ушедшему детству. Такое бывает, когда человек подходит к определенному этапу в своей жизни и невольно оглядывается назад, на прожитые годы, оценивая уже достигнутое.

Взяв полотенце, я стал, не спеша вытирать лицо. На левой руке что-то сильно саднило. Только сейчас я вспомнил о вчерашней ране. Осмотрел рубец. Он уже затянулся, но выглядел внушительно — от запястья до самого локтя. На память пришли события вчерашнего дня, когда я имел глупость похвастаться перед ребятами своими знаниями приемов самозащиты.

Артур Сароян — кудрявый здоровяк, непоседа и выдумщик, с лукавыми зелеными глазами и носом древнегреческого бога, имевший обыкновение всегда подвергать сомнению, чьи бы то ни было утверждения, и запальчиво пускавшийся в жаркие дискуссии по малейшему поводу — сразу же предложил проверить мои знания. Я, конечно же, стал отнекиваться и всячески увиливать, не желая причинить никому вреда, но это только еще больше распалило Сарояна.

Выставив вперед «бычью» грудь, он напирал на меня, приговаривая: «Испугался, да? Испугался?» Наконец, он предложил использовать «настоящее» оружие. Он был полон решимости, а наши девочки с явным любопытством наблюдали за происходящим, поэтому я, в конце концов, сдался. «Настоящим оружием» послужил обычный хирургический скальпель. Сароян зажал его в правой руке и встал напротив меня, широко расставив ноги. Мне показалось, что он хочет нанести удар снизу, но Артур неожиданно вскинул руку, и обрушил ее на меня, словно кузнечный молот. Мне с трудом удалось отступить, но прием не совсем получился, и в результате Сароян порезал мне предплечье.

Из комнаты донеслись призывные звуки. Я сразу сообразил, что это фабрика-кухня ближайшего Дома пищи доставила завтрак по обыкновенному недельному заказу. Бросив полотенце на сушильную решетку, я направился в столовую.

* * *

Беба Арчер была из тех девушек, которые страстно мечтают совершить в своей жизни какой-нибудь героический поступок, или, уж во всяком случае, ни в чем не уступать мужчинам. Порывистая и стремительная, как ветер перед грозой, она умела увлечь за собой всех остальных ребят. Недаром ее единодушно избрали в сектор самоуправления института представителем от нашей научной группы. Ее взор всегда сиял задором, а на губах лежала насмешливая улыбка.

Мы сдружились с ней очень быстро. Никогда раньше я не сближался с женщинами так быстро, как с Бебой. Юли, которую я знал еще ребенком, и которая выросла на моих глазах, была не в счет. Ее отец, Влад Стив был лучшим другом моего отца, Сида Новака, и их давнишняя дружба отложила свой отпечаток на наши с ним отношения. То, что мои родители покинули Землю, когда я был еще маленьким ребенком, и с тех пор работали на Терре, давало право Владу Стиву относиться ко мне, как к собственному сыну. Он всегда опекал меня и как мог, заботился обо мне, но это никоим образом не отражалось на наших профессиональных отношениях. Здесь он был требователен и строг ко мне, как ни к кому другому. Я очень часто бывал у них дома, в уютном небольшом коттедже на южной окраине Города, и столь же часто видел там Юли, которая всегда стремилась больше времени проводить со своим отцом.

Поначалу меня забавляло общение с этим милым и веселым ребенком, и только значительно позже, когда Юли подросла, и в ней все отчетливее стали проступать черты взрослеющей девушки, отмеченные юной свежестью и пробуждающейся женственностью, мое неосознанное влечение к ней стало оформляться в глубокое и нежное чувство. И, тем не менее, взаимопонимание между нами пришло не сразу.

С Бебой у меня было совсем иначе. С ней я чувствовал себя легко и просто, как с равной. Думаю, не ошибусь, если скажу, что наш молодой сплоченный коллектив держался в немалой степени на энтузиазме и энергии Бебы Арчер, хотя каждый из нас привносил в работу свою бесценную лепту.

Вот и сейчас, когда я вошел в нашу лабораторию, все ребята столпились вокруг Бебы в дальнем углу помещения, где между столов с приборами стоял теледатчик и были развешены большие полусферические стереоэкраны. В этот час шел утренний выпуск общепланетных новостей, и я появился как раз в самый разгар информационной передачи Трудового Братства, сразу поняв, что этот коллективный просмотр устроила именно Беба Арчер. Хорошо зная характер девушки, я понял, что все это неспроста, вот только с какой целью она устроила это мероприятие?

Фокус голографона был, сдвинут за границу ограничительного штриха, поэтому объемный эффект эйдопластической съемки не распространялся на все помещение, а находился на передней рамке экрана, в глубине которого сменялись картины бескрайней песчаной пустоши, изнывавшей под лучами палящего солнца. Скудная растительность и бедный животный мир навевали тоску и печаль, как и сухой ветер, гнавший тучи песчаной пыли. Я сразу же узнал величайшую из пустынь Земли Сахару.

Казалось, с экрана ощутимо пахнуло жаром раскаленного песка, но камера оператора уже выхватила из этого горячего и безжизненного простора небольшой островок густой растительности. Он вклинивался в пустыню с востока. Камера крупно показала тенистые пальмовые рощи и обширные сады цитрусовых, широким поясом охватывавшие пустыню вдоль нагорья Ахаггар и Тибести.

Двое ученых в защитных комбинезонах желтого цвета стояли на самом краю этого благоухающего островка у замысловатого прибора на высокой подставке, опиравшегося на тонкие членистые ноги штатива. Они оживленно о чем-то беседовали, и один из них при этом указывал рукой куда-то на юг, вглубь пустыни, делая широкие охватывающие жесты. Тут же камера сдвинула рамку влево, беря в поле зрения две колонны мощных машин, двигавшихся от оазиса к раскаленным пескам. Караван строительной техники медленно удалялся к горизонту, оставляя за собой обширное, очищенное от песка пространство, на котором уже суетились небольшие, похожие на жуков, юркие машины, блестевшие на солнце серебристыми боками. Сеть широких каналов подходила к этому месту вплотную, готовая влиться в грандиозное искусственное море. И сразу же зазвучал голос диктора:

«Как вы знаете, совсем недавно началось освоение доселе безжизненных просторов пустыни Сахара на Африканском континенте. И вот теперь, благодаря широкомасштабному проекту „Кристалл“, разработанному нашими учеными, мы сможем превратить этот суровый край в цветущий оазис, каким была эта пустыня много тысяч лет назад. Наши инженеры и рабочие, благодаря современной строительной технике, создадут здесь огромное искусственное пресноводное море, на берегах которого в дальнейшем предполагается создать новый жилой сектор Афро-Американской жилой зоны, а так же построить ряд мощных гелиоэнергетических станций, которые вольются в единую сеть приемных энергетических станций Экваториального Кольца».

Картины на экране сменились. Появилась карта обоих полушарий Земли. В правом нижнем углу восточного полушария располагались несколько десятков рядов розовых кружков, а ниже тянулись ряды зеленых треугольников, отмечавших сектора жилых зон Трудового Братства.

«Только что к нам поступило предложение молодого ученого-архитектора Анри Дэка, — сообщил диктор. — Он работает в ЦАДе Австрало-Азиатсткого жилого пояса, и вместе со своими товарищами разработал проект плавающего спортивно-оздоровительного комплекса для детей. Этот комплекс Анри Дэка предлагает разместить в бассейне будущего искусственного моря с тем, чтобы он обслуживал весь новый жилой сектор. Поэтому вопрос о необходимости создания подобного комплекса выносится на всеобщее обсуждение. Окончательное решение по данному проекту будет принято Советом Экономики после анализа всех высказанных мнений. Мы предлагаем всем поделиться своими мыслями о проекте Анри Дэка, о его целесообразности, архитектурных достоинствах и недостатках. Подробнее ознакомиться со всей технической информацией можно по коду 462-68 АД Информационного Центра Австрало-Азиатского жилого пояса».

Карта земного шара исчезла с экрана, и я заметил, как Гезо Вереш, астрофизик, совсем недавно пришедший в нашу группу, нажал одну из кнопок на крохотном ИПС[1] явно в поддержку проекта Анри Дэка. Зое Стан, сидевшая рядом с ним, вопросительно посмотрела на товарища: не рано ли? Сама она, по-видимому, собиралась хорошенько обдумать все «за» и «против», прежде чем высказывать свое мнение.

А тем временем на экране уже появились просторные сборочные цеха одного из ракетных заводов. Вокруг ракетоплана, беспомощно лежавшего в центре огромного зала с обнаженной кормовой частью, суетились роботы-сборщики. Они легко поднимали многотонные конструкции двигателя будущего звездного корабля.

«Как вы все знаете, — повествовал звонкий женский голос диктора, — после открытия новой звездной колонии Трудового Братства 16/59-СП 802, условно именуемой „Алмаз“, в руках наших ученых оказалось уникальное вещество, очень близкое по своим свойствам к четырнадцатому изотопу серебра, и незаменимое в ракетостроении. Новый металл получил название титанит, и используется для изготовления защитных пластин обшивки наших звездолетов».

Пространства цехов ракетного завода сменились пространствами планеты, густо-аметистовое небо, которой было украшено четырьмя яркими «солнцами» и двумя тусклыми «солнышками». Понятия «день» и «ночь» были здесь весьма условными. Я сразу же узнал Кастор — правую из двух ярких звезд в созвездии Близнецов. Эта система состояла из двух пар горячих гигантов, где расстояние между звездами в каждой паре было меньше расстояния от Солнца до Меркурия, а расстояние между самими парами равнялось диаметру нашей Солнечной системы. Плюс к этому, вдали находилась еще одна пара, состоящая из двух слабых солнц.

Камера оператора зависла над бескрайней пустыней жемчужного песка, где на фоне далеких голубых зубьев скал вздымалась стальная башня. Она уверенно опиралась на мощные упоры фундамента, словно на широко расставленные ноги. Луч зрения нырнул под стальную обшивку башни — и вот они, герои, трудившиеся в этом далеком мире, в стенах планетарной станции! Обычные скромные труженики, простые, красивые лица. Именно они сделали это бесценное открытие, как сообщила диктор. Теперь караваны грузовых ракетопланов регулярно доставляли руду титанита на Землю для нужд человечества.

Артур Сароян, примостившийся на лабораторном столе, восхищенно вздохнул, и покосился на сидевшую рядом Бебу Арчер. Она с напряженным вниманием следила за происходящим на экране, где проплывали картины большой планеты в системе Альфы Большого Пса — звезде Сириус — залитой нестерпимо-ярким белым светом и убийственным излучением огромного двойного солнца, — настоящая Долина Иосафата!

В этом море огня можно было различить странные руины каких-то загадочных построек, раскинувшихся на обширной равнине, среди которых стояла еще одна планетарная станция Земли. Здесь, на этой станции, работали протоэкзобиологи и протоэкзоархеологи, изучавшие следы древнейшей инопланетной цивилизации, возможно когда-то заселившей и нашу Солнечную систему.

Но призрачные картины далекой планеты быстро исчезли, и в глубине сияющего океана звезд вспыхнула яркой искоркой далекая желтая звезда. Солнце? Да, только не земное, хотя и очень похожее на него. Стремительный световой луч пронизал черную бездну пространства, и развернулся бескрайней равниной моря, ослепительно сверкавшего в лучах высоко стоящего солнца. В чаше поросших лесом скал, в километре от морского берега, раскинулся ослепительной красоты город. Легкие здания парили над землей, взбирались по залесенным склонам гор. Прямые линии улиц и проспектов уходили к горизонту лентами сверкающего пластика. Полупрозрачные купола Дворцов Искусств отражали яркую синеву неба, в котором красовались три исполинские луны. Над пушистыми шапками странных бордовых деревьев, чем-то похожих на гималайские кедры, высились шпили энергетических станций и опоры транспортных эстакад.

«Города Терры, — произнес голос диктора, — какими они будут?.. Этот вопрос серьезно волновал всех нас еще каких-нибудь двадцать лет назад, и вот теперь все наши мечты обрели реальность. Первые города террианской колонии Трудового Братства уже имеют свой неповторимый облик, в них уже живут тысячи наших братьев и сестер — отважных героев, покинувших материнскую планету ради освоения и заселения новых миров. Ручейки земной жизни уже потекли к далеким звездным островам!».

Камера оператора стала стремительно опускаться вниз: замелькали деревья на горных склонах, и вот уже можно было видеть лица людей, идущих по улицам этого чудесного города. Сердце мое взволнованно забилось в груди. Невольно, я подался всем телом вперед, в надежде увидеть среди этих счастливых и веселых людей, оторванных от Земли миллиардами километров ледяной пустоты космоса, родные лица моей матери и моего отца. Ведь и они были сейчас там, на этой далекой планете, так похожей на нашу Землю.

«Вглядитесь в лица этих людей! — снова заговорил диктор, словно читая мои мысли. — Их жизнь полна романтического подвига и жажды познания нового мира. Недаром мы говорим, что планета Терра для всех нас, как вторая Земля. Вот уже и первые города отстроили мы в этом, столь заманчивом для нас, мире. Проспект Любви… площадь Юности… аллея Розовых Снов… Вслушайтесь в эти названия. Не правда ли, в них звучит поэзия нашей земной жизни? Эти названия дали люди Земли своим поселениям в новых прекрасных мирах. Выходя на просторы космоса человек, неизбежно несет с собой в глубины вселенной и поэтику земной жизни. Вот они, наши братья и сестры, одними из первых ступившие на эту нескончаемую звездную дорогу! Хвала им, героям дальних миров, бесстрашно шагнувшим в неизвестность ради будущего земного человечества, ради будущего наших детей и внуков!»

На экране, выхваченное из массы лиц, застыло прекрасное женское лицо. Золотистые волосы разметал теплый морской ветер, а глубина сияющего неба отражалась в ее больших веселых глазах. Расцветшие улыбкой, губы выражали уверенность и радостную силу жизни.

Сердце у меня в груди тоскливо защемило. Это лицо, эта женщина была так похожа на мою мать, что в первую минуту я даже обманулся, не поверив своим глазам. Но эта женщина была значительно моложе, и была одной из тех отважных дочерей Земли, что посвятили себя освоению новых миров. Через минуту ее лицо уже исчезло с экрана, словно видение быстротечного сна.

На фоне хрустального глобуса в голубом небе появилась рыжеволосая девушка-диктор информационной сети Земли. Длинные вьющиеся волосы ее оттеняли ровный загар кожи. Узкие глаза необычного янтарного цвета под прямыми темными бровями были насмешливы и чуть ироничны, так же, как и пухлые губы маленького рта. На ней было легкое белое платье без рукавов с вышитым на груди золотом цветочным узором.

— Доброе утро, братья и сестры! — приветствовала она всех нас, обворожительно улыбаясь. — Мое имя Дан Рустис, и я буду вести сегодня дежурную связь до шестнадцати часов общеземного времени. При необходимости, вы можете связаться со студией по знакомому вам коду. Буду рада помочь вам в ваших проблемах.

— Что до меня, так я хоть сейчас готов побеседовать один на один с такой женщиной! — шутливо воскликнул Тибор Олсон, один из наших физиков. — Какой у нее код?

Он с озабоченным видом обернулся к сидевшей рядом Чень Чжун, но девушка только недовольно фыркнула, и все ребята весело рассмеялись, должным образом приняв шутку товарища.

— Смотри, чтобы после такой беседы Чень не надрала тебе уши! — давясь от смеха, заметил Лэй Хо, и его и без того узкие глаза превратились в крохотные блестящие щелочки.

— Ради минуты общения с этой огненной красавицей я готов пожертвовать даже своими ушами! — в тон ему воскликнул Тибор.

Чень Чжун снова громко фыркнула, и, обхватив Олсона сзади за шею, привлекла его к себе, ласково промурлыкав:

— Что ты, милый! В ушах вся твоя привлекательность! А у этой дикторши глаза не настоящие, а подведенные «воспламенителем», как раз для таких доверчивых, как ты! Хочешь, я сделаю себе такие же?

Тибор расплылся в довольной улыбке, урча, словно сытый кот.

— Ну что ты, радость моя! Твои глаза мне нравятся гораздо больше!

Он лукаво подмигнул рыжеволосой дикторше, и та на прощание подарила ему ослепительную улыбку, словно действительно слышала весь этот разговор. Вместо нее на экране заметались языки пламени.

«По поступившим двадцать второго августа сообщениям из Независимой Республики для Народа (бывшее Сообщество), — звенел за кадром голос Дан Рустис, — на Гивее подавлена очередная попытка мятежа со стороны реакционных сил бывшего правителя Квенг Ли Го. Органами народных сил безопасности раскрыта и задержана группа заговорщиков, большинство из которых являются бывшими промышленниками и армейскими офицерами Сообщества. Как сообщил представитель народных сил безопасности (ОЗАР) со стороны мятежников имеются человеческие жертвы.

В тот же день Народное Собрание Революции Гивеи утвердило и обнародовало постановление о переходе всех основных промышленных предприятий планеты в распоряжение Революционного Совета. Постановление было полностью одобрено и приветствовано широкими слоями населения. На фабриках и заводах уже создаются революционные комитеты контроля над производством из числа выдвигаемых народом представителей. Постепенно Революционный Совет налаживает бесперебойное распределение продуктов питания, и предпринимает шаги по созданию на планете массовых воспитательных школ для детей трудящихся. По замыслу руководителей революции широкая сеть таких школ должна охватить всю планету уже в ближайшие три года.

Трудовое Братство, руководствуясь долгом перед братским народом Гивеи, отправило очередную крупную партию оборудования, продовольствия и медикаментов в помощь народной революции. Вновь налаживается связь между Землей и Гивеей через Орбитальные станции Внешнего Кольца. Народное Собрание Революции Гивеи выразило благодарность людям Земли, и заверило, что революционный народ Гивеи до конца пойдет по пути дружбы с Землей, под знаменем Квой Сена, вдохновляемый его идеями».

Беба Арчер громко фыркнула и недоуменно пожала плечами.

— Не понимаю! С тех пор, как на Гивее произошла революция, и к власти пришло Народное Собрание, они предотвратили уже пять попыток мятежа. Чой Чо Рену и его товарищам в этих условиях очень трудно строить новое общество для своего народа. Реакционеры затаились и только ждут удобного случая, чтобы нанести народной революции подлый удар в спину и уничтожить все начинания Чой Чо Рена. Однажды им такое уже удалось сделать. Почему же они не попросят нашей помощи? Ведь сейчас в их истории наступил такой момент… ну, это, как наше Мировое Воссоединение!

— Да, но им приходится гораздо труднее! — заметил Артур Сароян.

— А что если нам обратиться во всеобщий Народный Совет с предложением о создании добровольческих молодежных групп, которые отправятся на Гивею в помощь народной революции? — предложила Беба.

— Думаю, нас там не поддержат, — с сомнением сказал Сароян.

— Почему это? — удивилась Беба.

— Это же политика, милая моя! Понимать надо. Такую помощь могут расценить совсем иначе.

— Какая еще «политика»? — презрительно отмахнулась Беба. — Вытащил какое-то отмершее слово, совершенно сейчас не нужное! Кто расценит иначе? Враги народной революции Гивеи? Да какое нам дело до их мнения?! Мы поставим вопрос на всеобщее голосование, и я уверена, найдутся тысячи молодых людей, готовых отправиться помогать братскому народу.

Она обернулась, словно ища помощи от кого-то, и увидела меня. Недоумение в ее глазах сменилось радостью.

— Максим! Мне как раз не хватало твоей поддержки!

Она порывисто встала и быстро подошла ко мне. Я сразу же оказался в центре всеобщего внимания.

— Здравствуйте ребята!

Все приветствовали меня дружескими жестами. Выпуск новостей еще продолжался, но ажиотаж среди ребят был уже не тот. Они столпились около нас с Бебой.

— Как твоя рука? — спросил Артур Сароян, протиснувшись поближе ко мне. Вид у него был самый застенчивый и виноватый.

— А, пустяки! — отмахнулся я, и повернулся к Бебе. — Ты говоришь, тебе нужна поддержка? А что у вас тут произошло?

— Понимаешь, — начала она, — я предложила организовать нашу работу по принципу «восходящих ступеней», а они, — она кивнула в сторону ребят, — ни в какую! Говорят, что я лезу в герои, но ведь сами только и мечтают о героизме!

Мне показалось, что эти слова она адресовала Сарояну, потому что он недовольно заерзал на лабораторном столе, на который только что взгромоздился.

— Подумайте, — продолжала Беба, обращаясь на этот раз ко всем ребятам, — ведь, благодаря этому методу наша группа сможет сделать в десятки раз больше полезного для общества, чем сейчас! Как ты считаешь, Максим?

Она повернулась ко мне. Ее золотистые горящие глаза с надеждой смотрели на меня. Непокорная прядь пепельно-русых волос упала на лоб и придала ей напористый вид, а пухлые губы были обиженно поджаты. Честное слово, если бы у меня не было Юли, я, не раздумывая, отдал бы свое сердце Бебе Арчер!

— Конечно, лезешь в герои! — воскликнул Артур Сароян, и я понял, что моя догадка оказалась правильной. — Этот метод пробовали применять пять лет назад в производственной сфере, но очень скоро от него пришлось отказаться. Совет Труда признал его несоответствующим современному уровню автоматизированного производства.

— Но я же не предлагаю повторять старые ошибки! — возмутилась Беба. — Нужно изменить что-то, применительно к нашим конкретным условиям, взяв только самое ценное и передовое. Вы же сами на всех заседаниях сектора руководства твердите о том, что мы еще недостаточно активны и находимся в слишком большой зависимости от старших наставников. Вот я и предлагаю вам на деле проявить себя, показать, на что мы способны, а вы тут же позорно отступаете!

— Ну, знаешь! — воскликнул Сароян, уже начинавший по обыкновению закипать. — Выбирай, пожалуйста, выражения! С тех пор, как тебя избрали в сектор руководства, ты все время пытаешься навязать нам свои «гениальные» идеи. По-твоему, нам всем совершенно безразлична наша работа? И потом, как, позволь тебя спросить, ты собираешься применить метод «восходящих ступеней» у нас в институте? Он же рассчитан для технического производства! Нельзя же, в самом деле, искусственно подстегивать умственную деятельность людей. По-настоящему гениальные идеи приходят обычно сами по себе, без чьей бы то ни было помощи.

— Значит это плохая работа! — резко сказала Беба. — Выходит, мы только бездельничаем, а не работаем для общества!

— Вот тебе и договорились! — озадаченно развел руками Сароян. — Вот он, результат твоих бредовых идей, Бель!

Артур угрожающе потряс в воздухе пальцем.

— Любую работу можно усовершенствовать и направить в нужное русло, — невозмутимо продолжала Беба. — Даже если человек производит только технические или научные идеи. Так было всегда. При необходимости ученым ставили вполне определенные задачи, и они успешно решали их, не дожидаясь какого-то особого озарения.

— Ты же совершенно не понимаешь всей сути дела! — не унимался Сароян. — Возможно, так и было в прежние века, но ты забываешь, что тогда уровень решаемых учеными проблем был гораздо проще, нежели задачи стоящие перед нами сегодня. Они и понятия не имели о том, как сложно устроен мир вокруг нас, что буквально все в нем взаимосвязано и взаимно переплетено начиная от простейшего атома, и кончая галактиками и бездной еще неизведанного пространства других вселенных вокруг нас.

Беба вспыхнула и гордо дернула подбородком.

— К твоему сведению, я сдавала все технические дисциплины всегда только на «сто», и разбираюсь в организации производства не хуже тебя! — раздельно произнесла она, сверля Сарояна холодным взглядом.

Артур от ее слов так и сел, шумно выдохнув воздух.

— Послушай, Артур, — вмешалась в разговор Клиэ Соул, скромная девушка с дымчато-голубыми глазами. — Может быть, Беба действительно права, и нам стоит попробовать ее метод? Мы можем все вместе доработать его, чтобы исключить возможные ошибки.

Клиэ всегда была в нашей группе своеобразным «громоотводом» в частых спорах между Бебой Арчер и Артуром Сарояном. Тихая и немного застенчивая, она умела найти правильные слова, подкупая всех своей рассудительностью. Иногда я даже завидовал этому ее умению. Вот и сейчас, она очень кстати вступила в разговор, незаметно переводя спор двух наших товарищей в общее обсуждение. Уже начинавший не на шутку горячиться Сароян, сразу же остыл, словно из него выпустили весь пар. Через несколько минут он был готов принять почти все доводы и утверждения Бебы, но все же с последней надеждой обратился ко мне.

— Максим! А ты-то что думаешь обо всем этом?

— Думаю, стоит попробовать, — спокойно ответил я.

Беба подарила мне благодарную улыбку. Я знал, что Сароян испытывает глубокую симпатию к Клиэ, и только ради нее согласился с Бебой. Он стоял сейчас совершенно растерянный, а его тайная любовь убрала с лица каштановую прядь, и посмотрела ему в глаза своим по обыкновению немного печальным взором, словно в укор за его горячность. После такого взгляда Артур сдался окончательно и бесповоротно. А когда Беба смело заявила, что отдача от нового метода будет видна уже через пару недель, он только воскликнул: «Ну, ты, Бель, даешь!»

Поспорив еще немного, все единодушно решили, что с завтрашнего дня стоит детально разработать новую систему организации нашего труда. Беба торжествовала полную победу. В это время сообщение диктора заставило всех снова обратить взоры к экрану теледатчика.

«Сегодня мы хотим продемонстрировать вам одну из информационных капсул, найденных в Пирамиде Солнца на Марсе, которую частично удалось расшифровать нашим ученым, — сообщил диктор».

Все ребята, затаив дыхание, замерли на месте, глядя на экран, где появился бесконечный светящийся поток, медленно выплывающий из таинственных непомерных глубин пространства. Миллиарды мерцающих огней уплывали вдаль, подобно величественной неторопливой реке, берегами которой служили два загадочных пространства — непроглядно черное и сероватое, полупрозрачное, искрившееся бледными красноватыми всполохами. Спустя минуту поток сверкающих огней разделился на три части, которые изогнулись назад плавными дугами, и слились с этими неведомыми мирами, разливаясь беспредельным колыхающимся океаном, в котором, словно в громадном звездном водовороте, закружились тысячи спиралей, облаков светящегося газа и темных туманностей. Невиданное зрелище завораживало своей грандиозностью и загадочностью, но в следующую секунду изображение на экране погасло.

— Вот это да! — после некоторого молчания, шумно вздохнул Артур Сароян. — Кто-нибудь что-нибудь понял?

Он обескуражено посмотрел на товарищей.

— Это как раз то, к чему только-только подходят наши ученые, — первой откликнулась Беба Арчер. — Единый поток времени и пространства, заполняющий собой всю нашу Вселенную, объединяющий все ее основные энергетические составляющие: видимую материю, нулевое пространство и темную материю.

— Беба как всегда в своем стиле! — воскликнул Артур. — Мир полон неизведанного, и мы лишь песчинки в океане бесконечности!

— А тебя это удивляет? — острый взгляд Бебы Арчер остановился на Сарояне.

— Скорее, вызывает во мне протест, — пожал плечами Артур. — Я уверен в безграничных возможностях человека, в его всевозрастающих познаниях, охватывающих мир до самых отдаленных уголков космоса.

— Смею тебя заверить, — усмехнулась Беба, — то, что ты называешь «всевозрастающими познаниями человека» — это лишь робкие шаги неопытного младенца, случайно наткнувшегося на заветную тропу в таинственный мир непознанного, где его поджидает столько неожиданных тайн и неразгаданных загадок, что ты даже и представить себе не можешь! Наши ученые еще так до конца и не поняли, с чем же они столкнулись на самом деле, когда четыре века назад открыли возможность нового передвижения в пространстве. Она позволила сократить время полета до самых далеких звезд в сотни и тысячи раз, по сравнению с прежними фотонными и ионными кораблями. До сих пор такие полеты сопряжены для звездолетчиков с большим риском и огромной опасностью, и мы вынуждены создавать мощные защитные поля, чтобы сохранить свою жизнь и свои корабли на границе нуль-пространства. Во многом нам сейчас помогают знания, почерпнутые из расшифрованных сокровищниц наших далеких предков, найденных нами в пирамидах Марса, комплекса Гизы и в Теотиуакане.

С древних времен люди стремились побороть время, подчинить его себе и вести ему счет, не понимая, что у времени не может быть ни начала, ни конца, — прошлое, настоящее и будущее неразрывно связаны между собой, слиты в едином потоке энергии. Для человека время всегда измерялось сменой дня и ночи на Земле, что связано с движением нашей планеты вокруг своей оси и вокруг Солнца. Но люди никогда не задумывались над тем, что движение нашей планеты это энергия, а значит и время есть не что иное, как особый вид энергии, пронизывающий нашу Вселенную во всех направлениях. Эта энергия разворачивается в пространстве некоей спиралью, в направлении прямо противоположном движению самого пространства и энергий, пронизывающих его. «Нырнув» в этот колоссальный «водоворот», мы попадаем в нескончаемый поток, и уже не можем преодолеть его за нашу чрезвычайно короткую жизнь, идя вдоль спирали и «наматывая» виток за витком. Но если мы станем двигаться поперек спирали, как бы по оси ее вращения, то у нас появляется возможность практически мгновенного перемещения в любой уголок Вселенной, а время при этом стоит для нас на месте. Именно этот принцип движения используют наши современные корабли.

Но возможность мгновенного передвижения в пространстве это только первый шаг человечества на пути познания Времени. Когда-нибудь у нас появиться возможность «окунуться» в его стремительный поток, и двигаться в нем в любом направлении. Вот тогда-то перед нами и откроются совершенно иные горизонты познания прошлого, настоящего и будущего. Но над этим еще предстоит поработать.

— Ты хочешь сказать, что мы сможем создать пресловутую «машину времени»? — недоверчиво хохотнул Гезо Вереш.

— Именно! — горячо воскликнула Беба Арчер. — И наши ученые уже вплотную подходят к этому.

— По-моему, это очень опасная и неразумная затея, — покачала головой Зое Стан. — Нельзя вмешиваться в ход времени. Ни к чему хорошему это не приведет.

— Ты просто до конца не понимаешь всей грандиозности предстоящей задачи! — так же горячо возразила Беба. — Подумай только о том, что мы получим возможность заглянуть вглубь веков, на многие и многие тысячелетия назад, и, наконец, сможем закрыть большинство белых пятен в истории развития Человечества. Мы воочию увидим наших далеких предков, оставивших нам бесценные знания в форме зашифрованных посланий в различных уголках нашей планеты. Возможно, мы встретим там легендарных жителей Атлантиды или Гипербореи — наших возможных предшественников и древнейших учителей. Или сможем увидеть собственными глазами ту ужасную катастрофу, которая уничтожила много тысяч лет назад еще более древнюю цивилизацию на Марсе и погубившую саму планету, превратив ее в холодную и безжизненную пустыню. Мы вернемся к самым истокам разумной жизни в нашей Солнечной системе. О небо! Как я хочу посмотреть на все это!

— Мечтательница! — добродушно усмехнулся Сароян и отошел в сторону, что-то ворча себе под нос.

Беба фыркнула и повернулась ко мне. Она взяла меня под руку и отвела в сторону от горячо спорящих ребят, которых ее слова задели до глубины души.

— Чему ты улыбаешься? — спросила она, недовольно глядя на меня. — Не веришь, что у нас что-то получится?

— Ну, что ты? С таким вожаком, как ты, мы обязательно добьемся успеха, и свернем горы!

— Да, ну тебя, Максим! — с шутливой обидой воскликнула Беба и несильно толкнула меня в грудь. — Ты все шутишь?

— Разве это так плохо, Бель?

Я посмотрел в ее смеющиеся «солнечные» глаза, и тоже улыбнулся. Вдруг, вспомнив о чем-то, она посерьезнела.

— Послушай, Максим! Сегодня рано утром пришло сообщение из этого… Ну, как его? Все время забываю название! В общем, там, где ты работаешь «лиловым»?

— Из Особого отдела ОСО? Это же так просто запомнить, Бель! И что же?

Я почувствовал, как голос у меня становится напряженным от волнения. Инстинктивно я даже немного подался вперед, но тут же взял себя в руки.

— Со мной говорил твой тамошний начальник, Влад Стив, — продолжала Беба с важным видом, придав своему голосу загадочные интонации. — Я правильно назвала его имя?

— Да.

— Так вот, он просил тебя срочно прибыть в Совет ОСО. Никого из ребят еще не было, — Беба перешла на шепот, — и они ничего не знают об этом. А я обещала Владу Стиву обязательно предупредить тебя.

— Спасибо.

Я задумчиво потер подбородок, соображая, что же могло случиться и почему Стив вызывает меня в Совет ОСО. Беба молча, наблюдала за мной. Я хорошо знал водившуюся за ней страсть к всякого рода тайнам и загадкам. К тому же, она всегда с большим уважением относилась к моему второму занятию, и считала себя обязанной во всем помогать мне, но это ее стремление все же больше походило на забавную детскую игру, чем на серьезное увлечение. Наконец, она спросила:

— Случилось что-нибудь серьезное, Максим?

— Пока не знаю. Все может быть, — задумчиво произнес я, — а может быть, и нет… Вот что, Бель! Пока обо всем этом никому из ребят ни слова. Хорошо? Когда все разузнаю, расскажу сам.

— Разумеется, — с готовностью кивнула девушка.

Я слегка сжал ее руку, уже чувствуя, как сердце в груди от волнения перешло с медленного шага на легкую рысь. Смутные предчувствия важности предстоящих событий охватили меня, и на душе появилась безотчетная радость.

Глава вторая Паутина

Был конец августа, и дни стояли по-обычному жаркими и солнечными. За последние столетия климат на Земле сильно изменился, и теперь в умеренных широтах редко бывала непогода и ненастные дни. С тех пор, как человечеству удалось частично растопить ледяные панцири на обоих полюсах планеты, Арктический бассейн стал свободен от дрейфующих льдов, в приполярных областях исчезла вечная мерзлота, а тундра покрылась тайгой. Континентальность и засушливость умеренных широт заметно снизилась, а вегетативный период расширился, поэтому от побережья северных морей вплоть до полярного круга потянулись обширные засушливые степи, поросшие полынью, лебедой и эфедрами.

Таяние полярных льдов высвобождало огромные массы воды, что вызвало общее поднятие уровня мирового океана в среднем на двадцать метров, и привело к частичному затоплению прибрежных зон, исчезновению многих островов и целых архипелагов. Но теперь это не грозило человечеству многочисленными бедствиями, потому что после Мирового Воссоединения на Земле произошло широкомасштабное перераспределение жилых зон, промышленных районов и сельско-хозяйственных угодий. Три основных жилых пояса — Афро-Американский, Австрало-Азиатский и Арктико-Европейский — охватили планету огромными лентами городов и жилых поселков, шириной в три тысячи километров. На остальных территориях возделывались бескрайние поля и угодья, простирались лесные заповедные зоны и громадные пастбища, дававшие земному человечеству практически безграничные ресурсы продовольствия и промышленного сырья, так же как и огромная, доселе невостребованная кладовая Мирового океана. Кроме того, человечество научилось использовать стаявшие воды ледников, направляя их по огромным рукотворным каналам в специально подготовленные подземные хранилища и искусственные моря и озера в глубине материков, занявшие место прежних бесплодных степей и пустынь.

Но полное завершение научной программы «Кристалл» видимо растянется еще на несколько столетий, потому что она была самым грандиозным устремлением Человечества, конечно не считая целенаправленного освоения Солнечной системы и проникновения человека во все более дальний космос, где он создавал свои поселения и колонии.

Я сидел в прозрачной кабине подвесной дороги, парившей над проспектом Свободы, и смотрел вниз. Там в кленовых аллеях гулял свежий утренний ветер, задорно взбивавший кудри деревьев. Он приносил с собой терпкие запахи Открытых Оранжерей и бодрящей волной устремлялся на восток, туда, где всходило солнце.

Ровные ряды деревьев вдоль широкой полосы проспекта казались путниками, идущими навстречу солнцу. Они расправляли свои могучие плечи, подставляли кудрявые головы ветру, радостно переговариваясь между собой. Нарождающийся новый день радовал их, потому что обещал новые встречи и открывал новые горизонты светлой и счастливой жизни. Веселый шелест листвы доносился даже сюда, на стометровую высоту, и мне подумалось: как все-таки здорово идти вот так, лицом к солнцу, навстречу ему, зная, что впереди тебя ждет только хорошее, светлое и радостное будущее!

Лицом к Солнцу — источнику света и тепла, источнику жизни на Земле. Эта лучезарная цель так же, как и наше Трудовое Братство, в котором нет места человеческой подлости, алчности и эгоизму, в котором каждый человек чувствует отеческую заботу и теплоту, изливающуюся на него отовсюду, наполняющую его благотворной, живительной энергией добра. От поколения к поколению человечество преодолевало трудный и долгий путь к истинному счастью и благоденствию, и далеко не всегда солнечным лучам удавалось сразу развеять ночной мрак, в котором укрывалось зло. Но теперь мы можем с гордостью сказать, что достигли заветной цели на этом многовековом пути.

Сейчас радостное чувство путника, идущего навстречу солнцу, передалось и мне. Я смотрел сквозь прозрачный купол кабины на открывающуюся панораму Города — этой огромной и прекрасной столицы обновленной Земли, — и, казалось, сливался душою с душами сотен миллионов людей Трудового Братства, начинавших свой обычный трудовой день. Эти люди высыпали из своих домов на движущиеся тротуары улиц и проспектов, поднимались по многочисленным эскалаторам и эстакадам, спешили куда-то по застекленным галереям и подвесным мостам над крышами изумительных по архитектуре домов, плывших среди зелени парков, аллей и садов, подобно гигантским морским кораблям прошлого.

Внизу, на проспекте, сновали юркими жуками магниторы, и не спеша, двигались более солидные магнитобусы. В безоблачном солнечном небе транспортные и грузовые гравипланы стремительно расчерчивали сияющую голубизну стайками сверкающих на солнце точек. Справа от меня, почти у самого горизонта, обгоняя кабинку подвесной дороги, бесшумно и стремительно скользил магнитный поезд. Он устремлялся к южной окраине Города, где еще цвели бесчисленные сады цитрусовых, окаймлявших берега теплого внутреннего моря. Полотно магнитной дороги извилистой лентой парило над домами, площадями и парками, опираясь на грандиозные стальные башни-станции, и уходило куда-то за пределы жилых кварталов Города, чтобы там влиться в единую ветвь Общеконтинентальной Дороги.

Невольно, я позавидовал тем, кто сейчас сидел в уютных вагонах этого поезда, и наслаждался стремительным движением, любуясь открывающимися просторами нашей прекрасной, помолодевшей планеты. Может быть, это и есть извечное стремление человека познавать еще не познанное?

Кабинка подвесной дороги мягко стукнулась о причальный барьер, и по тонкой стальной мачте, снабженной скоростным лифтом, я спустился на площадь Совета. Тихая аллея серебристых южноафриканских деревьев быстро кончилась, и, отодвинув ветку лейкодендрона с пушистой хвоей, я оказался на обширном открытом пространстве. Сейчас я стоял в самой высокой точке площади, и поэтому вся она открывалась мне, как на ладони.

Узкие ряды серебристых деревьев тянулись параллельными аллеями к зданию Совета ОСО, которое вздымалось в рассветное небо величественной белоснежной пирамидой. Парадная лестница из голубоватой смальты — непрозрачного стекла — полого возносилась на высоту десятка этажей к главному входу. Боковые лестницы, менее широкие и торжественные, огибали здание Совета с двух сторон и вели к наружным галереям.

Преодолев парадную лестницу, я остановился на верхней площадке, перед высокими дверями, отлитыми из опалово-желтого волокнистого стекла. За ними чернело все необъятное нутро этого гигантского центра всеземной общественной безопасности. Когда-то давно здесь стояли дежурные Совета в парадной голубой форме, сейчас же было безлюдно и пусто. Миновав стеклянные двери, я испытал странное чувство, словно попал в огромный музей античности.

Шаги гулко отдавались на мраморных плитах пола. Я вышел на середину главного зала и остановился перед огромной статуей, высеченной из одного куска черного диорита, так тщательно отполированного, что поверхность статуи выглядела металлической. Статуя изображала женщину с повязкой на глазах, облаченную в просторную тогу и сжимающую в одной руке меч, а в другой держащую чаши весов. Эта древняя богиня, по замыслу наших предков, должна была символизировать беспристрастность и объективность правосудия, и равенство всех без исключения перед законом. Кто-то из археологов отыскал ее при раскопках и предложил установить здесь, в здании Совета ОСО, в качестве украшения.

Солнечный свет проникал в зал через прозрачный разноцветный купол высокого потолка, создавая яркое свечение вверху, на высоте нескольких десятков метров, и теплый полумрак у подножья статуи. Сейчас я стоял на самой границе света и тени — совсем маленький и беззащитный перед грандиозным каменным колоссом, словно древний язычник, пришедший в храм испрашивать милость богов. Усмехнувшись своим мыслям, я двинулся вглубь здания по широкому светлому коридору, в который выходило множество арочных проемов боковых проходов.

Совет Охранных Систем Общества действительно сейчас напоминал огромный музей. Длинные пустынные коридоры с высокими потолками переходили в обширные светлые залы. Стены их были украшены мозаичными панно, отображавшими историю развития человечества. Колонны и лепнина под потолком в старинном стиле сочетались с аркадами высоких стрельчатых окон — то хрустально прозрачных, то нежно опалесцирующих. И нигде ни одного живого звука! А ведь когда-то здесь кипела работа, кругом были люди. Теперь же от всего этого не осталось и следа. Как все-таки удивительно меняются времена: казалось, что прошло только детство, и минула юность, а Трудовое Братство, словно, перешагнуло через столетие своей истории!

Я попытался представить себе, как здесь все выглядело двадцать лет назад, и не смог. Удивительные рассказы отца и Влада Стива, слышанные мною с детства и так захватившие меня, сейчас, в этом здании, казались слишком похожими на легенды. Поднявшись на лифте на два этажа выше парадного вестибюля, я вышел в еще один пустынный коридор с множеством высоких створчатых дверей. Пол здесь был покрыт мягким ворсистым ковром темно-коричневого цвета, и заглушал мои шаги, поэтому тишина, стоявшая в здании, не казалась такой пугающе бездонной, как в нижних залах.

И все же, спокойствие, царившее вокруг, было обманчивым. Работа, которой занимались люди в лиловых мундирах, не прерывалась ни на минуту. Неусыпно и ежечасно они стояли на страже спокойствия и безопасности земного человечества, скромно оставаясь при этом в тени. Вот и сейчас в этом здании я был не один, меня здесь ожидал строгий и мудрый начальник Особого отдела с каким-то важным заданием, в этом я не сомневался.

Бесшумно ступая по мягкому полу, я прошел в конец коридора, туда, где находился кабинет Влада Стива. У двери из красного дерева с замысловатым резным рисунком, остановился в нерешительности. Прислушался, но услышал только стук собственного сердца. Что это я, в самом деле? Совсем, как мальчишка-школьник перед началом важного экзамена.

Справившись с волнением, я взялся за холодную литую ручку, и осторожно потянул дверь на себя (в отличие от обычных дверей в Трудовом Братстве, которые сдвигались в сторону, здесь все двери открывались наружу). Заглянув в кабинет, я с удивлением понял, что там никого нет. Рамы широких окон были распахнуты настежь, и вместе с радостными потоками солнечного света, пропускали в помещение свежий утренний ветер. Правую боковую стену занимал ряд экранов визиофонной связи, но все они были выключены. Я снова выглянул в коридор. Где же Стив? Зная его щепетильность в вопросах, связанных с работой, я никак не мог допустить, что он просто опаздывает на нашу встречу. Единственно разумным объяснением мне показалась мысль о каком-то неожиданном срочном деле, которое не позволило ему прийти в назначенный час сюда, в Совет ОСО. Может быть, он оставил мне какое-то сообщение?

Я подошел к ближайшему визиофону и только теперь заметил на его передней панели крохотный глазок вызова связи по КЭО, мерно мигавший розовым огоньком. Поспешно нажав на одну из клавиш, через несколько секунд я получил распечатку сообщения на листе прозрачного пластика. Взволнованно прочитал текст, отпечатанный специальным шрифтом, и, не поняв всей сути сразу, перечитал сообщение более внимательно.

«СВОДКА ПО КЭО. Срочно. Начальнику Особого отдела Охранных Систем Общества. Спецсообщение.

В пятницу, 27 августа 671 года Мирового Воссоединения, в Третий отдел горноспасательной Службы 2-Г сектора Центральной Зоны Австрало-Азиатского жилого пояса поступило оповещение об исчезновении из Института глубинного прослушивания космоса, расположенного в вышеозначенном жилом секторе, студентки-слушательницы второго потока по разделу „Квазизвездные системы Северного полушария неба“ Дивии Рана.

Отряд спасателей во главе со старшим инспектором ГСС Нором Сайомом предпринял интенсивные поиски в районе предгорного плато Гималаев в квадратах: 5Х-4, 6В-8 и 6С-5, в зоне предполагаемого исчезновения Дивии Рана.

До этого случаи подобного характера горноспаса-тельной Службой не рассматривались как чрезвычайные происшествия. Проведенные нами розыскные мероприятия не дали никаких положительных результатов. В связи с этим, представляется вероятным, что характер поисков и районы обследования имели неверную направленность, что связано с отсутствием достаточно полной информации по факту исчезновения Дивии Рана, и не возможностью отследить местоположение пропавшей по сигналам личного датчика через спутник оповещения, ввиду отсутствия такого датчика. Так же не исключено, что наличие верной информации о причинах исчезновения Дивии Рана, и о ее настоящем местонахождении может быть получено только специальными методами дознания, вести которые ГСС не имеет полномочий и соответствующего практического опыта.

Нами предпринимаются неустанные меры по отысканию в предгорных районах Гималайского хребта пропавшего члена Трудового Братства, однако они, по-прежнему не дают сколь бы то ни было утешительных результатов. Руководствуясь вышеизложенным, и исходя из Единого Охранного Положения для всех членов Трудового Братства, обращаемся к вам с просьбой установить необходимые сведения по факту исчезновения студентки-слушательницы Дивии Рана для принятия соответствующих мер по ее спасению.

Настоятельно прошу вас, учитывая отсутствие квалифицированных оперативно-розыскных кадров в ГСС, ускорить отправку ваших сотрудников во 2-Г сектор Центральной зоны ААП и по возможности лично принять участие в этом расследовании ввиду чрезвычайности случившегося. Со своей стороны все подразделения ГСС, несущие поисковую службу в данном районе, будут оказывать Вам всяческую помощь и содействие.

Начальник ГСС 2-Г сектора Р. Д. Виджаядев

30 августа 671 года МВ, 4 часа утра».

Вот это да! Я положил сводку на стол. Несколько минут размышлял, как мне поступить. Влад Стив наверняка вызвал меня именно в связи с этим делом. А дело действительно было чрезвычайной важности, ведь на карту была поставлена самая большая ценность нашего общества — человеческая жизнь. И теперь мы, люди в лиловых мундирах, обязаны сделать все возможное и даже не возможное, чтобы спасти эту жизнь. Вот она, настоящая работа, о которой я так долго мечтал! Наконец-то, я смогу послужить обществу и достойно проявить себя на избранном поприще… Где же все-таки Влад Стив?

Я быстро набрал код Информационного Центра Совета на панели ближайшего визиофона. Экран вспыхнул слабым голубоватым свечением и сразу же раскрылся просторным помещением, заставленным кодирующей аппаратурой и множеством дисплеев на узких столах, расставленных вдоль стен. Справа, на переднем плане, у выступающего пульта ФВМ, сидел молодой черноглазый парень со смуглым лицом, в котором преобладали монголоидные черты, одетый в форменный комбинезон с продольной нашивкой на рукаве. Рамка стереопроекции сдвинулась вправо, и теперь уже все пространство экрана занимало лицо оператора по связи.

— Дежурный Информационного Центра Роберто Джорди слушает, — отрекомендовался он, выжидательно глядя на меня.

— Оперативный сотрудник Особого отдела Максим Новак, — представился я. — Мне хотелось бы знать, где сейчас находится начальник Отдела Влад Стив. Он не оставлял для меня сообщения?

— Одну минуту.

Дежурный бросил быстрый взгляд куда-то на боковой экран и утвердительно кивнул.

— Все верно. Сейчас его нет на месте. Влада Стива срочно вызвали в Совет Труда, еще утром.

Я слегка усмехнулся, пытаясь понять, что он вкладывает в понятие «утро»? Если, по его мнению, восемь часов утра это уже разгар дня, то я слишком долго спал сегодня!

— Хорошо. А как долго он пробудет в Совете Труда? — снова спросил я.

Дежурный вновь покосился на невидимый мне экран дисплея, и медленно, словно в раздумье, произнес:

— Видимо он вернется не раньше пяти часов.

Мне очень захотелось спросить оператора, чем это Стив будет заниматься в Совете Труда так долго, но я сдержался. Вместо этого я стал лихорадочно соображать, как мне поступить в данной ситуации. Дожидаться возвращения своего начальника для того, чтобы выслушать его инструкции? Но сейчас была дорога каждая минута, и подобная нерасторопность была бы, по меньшей мере, грубым должностным проступком. Ведь Горноспасательная Служба уже потратила три дня драгоценного времени на бесплодные поиски, почему-то сразу же не сообщив о случившемся в Совет ОСО. Какая преступная медлительность! А теперь они просят принять экстренные меры, как будто мы не смертные люди, а всемогущие боги древних легенд!

Нет, ждать больше нельзя. Влад Стив всегда нам говорил о том, что одним из главных в оперативной работе, являются расторопность и инициатива. Не зря же он вызвал меня сегодня в шесть часов утра? И потом можно будет всегда связаться с ним по визиофону и сообщить о своем решении, принять это дело на себя.

Я снова посмотрел на оператора, который терпеливо ждал моего ответа.

— Вот что, — сказал я, уже все, решив для себя. — Как только Влад Стив появится в Совете ОСО, передайте ему, что я взял на себя расследование по факту исчезновения девушки из 2-Г сектора Центральной зоны ААП, сообщение о котором поступило сегодня утром по КЭО.

— Хорошо, — кивнул дежурный по связи. — Будут еще какие-нибудь распоряжения?

— Нет. Пока это все.

Я отключил визиофон. В последний раз бросил взгляд на лист оперативной сводки, на раскрытое окно, залитое солнечным светом, и вышел из кабинета.

* * *

В общем, это был самый обычный исследовательский институт, занимавшийся не совсем знакомой мне областью космологии. И как во всех научных учреждениях подобного рода, здесь были специализированные образовательные кафедры, на которых обучались молодые стажеры, только-только покинувшие стены воспитательных школ, и искавшие свое призвание в жизни.

Естественно, что программы обучения обычных воспитательных школ не могли полностью охватить весь спектр современных научных дисциплин, хотя и давали каждому молодому жителю Трудового Братства обширный запас знаний в самых различных областях науки, техники и искусства. Но чтобы посвятить себя какой-то определенной профессии, каждому стажеру приходилось пройти дополнительный трехлетний курс обучения во всевозможных институтах и академиях. Обычно каждый взрослый член Трудового Братства за свою долгую жизнь осваивал по несколько специальностей и пробовал свои силы на различных поприщах, стремясь полнее реализовать свои многогранные таланты и способности, стараясь принести обществу как можно больше пользы, преумножая его богатство и могущество.

Предупредив по визиофону Бебу о том, что я не появлюсь в институте еще несколько дней, я отправился в дорогу. Беба использовала всю свою изобретательность, чтобы выведать у меня, что же все-таки произошло, но я уклонился от прямого ответа, пообещав ей все рассказать по возвращении. Душу мою переполняли противоречивые чувства. С одной стороны, я чувствовал волнующую радость от предстоящего настоящего дела, и в то же время в душу закралась неосознанная тревога, исходившая откуда-то из глубины подсознания, и словно предупреждавшая меня о предстоящей беде.

Через три часа магнитный поезд, рассекая воздух, пересек величественные пики Гималаев, грандиозным шрамом, лежавшие на теле планеты. Минуя глубокие ущелья и, преодолевая протяженные аркады извилистых тоннелей, он оказался в удивительном, цветущем и немного сказочном краю, овеянном седыми легендами и поверьями прошлых тысячелетий. Следы древнейших цивилизаций, когда-то процветавших на этом субконтиненте, и по сей день, волновали воображение людей. Нечто подобное вы всегда испытывали, оказавшись у подножья древнеегипетских пирамид — отреставрированных и обретших сегодня вторую молодость, после своего почти двадцати векового существования. Так и здесь, на Индостане, тебе почти на каждом шагу попадались следы древнейших творений человеческих рук, будь то таинственные пещерные храмы Аджанты, или же загадочно исчезнувший древний город Мохенджо-Даро. Множество заповедных мест, замечательных своими белокаменными пагодами, укрытыми в тени густой зелени на солнечных лужайках и берегах тихих озер радовали глаз путника. Грандиозные храмовые ансамбли, заботливо сохраненные для потомков стараниями археологов и реставраторов, поражали изумительным совершенством множества скульптурных изображений и красочных фресок. Все здесь дышало осмысленной, мудрой и завораживающей красотой и вмещалось в емкое древнее понятие: «Satyam Shivam Sundaram» — «Истина Святость Красота».

Институт глубинного прослушивания космоса располагался в предгорьях Гималаев, и разомлевшая красота тропических садов Центральной Индии, благоухающих цветением, была отсюда далеко. Хотя и здесь было чем полюбоваться. Величественная красота гор, ослепительных в солнечном сиянии снегов — холодная и строгая, и в тоже время таинственно прекрасная — не могла оставить равнодушным никого.

Сразу под полупрозрачным козырьком входа открывался обширный зал. Полусфера матового потолка опиралась на легкие алюминиевые колонны, уходившие расширенными основаниями в зеркально блестевший пол. Выше этого зала стеклянной стеной в несколько этажей поднимались аудитории, читальные залы, комнаты отдыха и множество других помещений. К ним вели две спирально закрученные лестницы, по одной из которых я и поднялся на четвертый этаж.

По коридорам небольшими группами или в одиночку спешили люди в бело-голубых одеждах. В основном это были молодые еще ребята, не старше меня, но встречались здесь и более зрелые и солидные мужчины и женщины, скорее всего принадлежавшие к преподавательскому составу института. Я остановился в некоторой растерянности посреди коридора, не зная, в какую сторону идти. Бурная, наполненная событиями, волнениями и каждодневной суетой студенческая жизнь нахлынула на меня, заставив вспомнить мой собственный институт. Вся моя серьезность, которую я старался напустить на себя, мгновенно исчезла. К своему удивлению я тоже почувствовал необходимость куда-то спешить, что-то выяснять и учить, ужасно волнуясь перед экзаменами. Радостное волнение от каждодневного познания нового, казалось, витало здесь в самом воздухе вместе с задорным весельем и искрометной жизнерадостностью.

Я окликнул одного из парней из проходившей мимо веселой группы ребят. Его золотистая кудрявая голова показалась мне почему-то очень знакомой. Парень остановился и весело посмотрел на меня.

— Послушайте! — обратился я к нему. — Где я могу найти кого-нибудь из студенческого сектора самоуправления второго потока?

Кучерявый парень окинул меня изучающим взглядом. Растерянность в моем голосе вызвала на его губах легкую улыбку. В его зеленовато-серых глазах прыгали озорные веселые «чертики».

— Вам повезло, — сказал он, продолжая улыбаться. — Вы обратились как раз по адресу. Я именно тот, кто вам нужен.

Его друзья ненадолго задержались около нас, с интересом разглядывая меня, а я все пристальнее вглядывался в лицо светловолосого парня, чувствуя, как в душе моей с каждой минутой растет радость, потому что я все отчетливее узнавал в нем знакомые с детства черты. Видимо, то же самое сейчас происходило и с ним: веселое выражение на его лице сменилось недоумением и неподдельным волнением. Наконец, он опомнился и, схватившись за голову, воскликнул:

— Гром меня разрази! Да ведь это же Максим Новак! Я глазам своим не верю!

— А стоило бы поверить, Антон! — Я хлопнул его по плечу. — Глаза тебя не обманывают!

Это был мой друг детства Антон Куртис, с которым мы не виделись несколько лет, со дня выпуска из воспитательной школы. Он почти не изменился, только чуточку посерьезнел и повзрослел.

— Узнал-таки, паршивец! — Антон жадно схватил мою руку и тут же заключил меня в свои крепкие объятия. Затем он подскочил к своим друзьям и взволнованно стал объяснять им кто я такой. В ответ они рассеянно кивали головами, переглядываясь между собой. Махнув на них рукой, Антон снова вернулся ко мне: раскрасневшийся и еще более взволнованный от неожиданно нахлынувших на него чувств.

— Ну, рассказывай! Где ты? Как ты? — сбивчиво заговорил он, лихорадочно блестя глазами. — Страшно подумать, сколько мы с тобой не виделись! Просто страшно подумать! — повторил он, сильнее сжимая мою руку.

— Еще бы! — в тон ему, ответил я. — Шесть лет это тебе не шутка!

— Да, да, ты прав! — согласился он. — Время летит ужасно быстро. Не успеваешь опомниться, как ты уже давно оставил за плечами пору юности…

Он вздохнул и вдруг оживился.

— А помнишь выпускной бал в воспитательной школе? Алину Бредли?.. О! Это была изумительная девушка! Вся наша группа была от нее без ума.

— Ну, положим, не вся, — поправил я старого друга. — Кое-кто в тайне вздыхал по Найе Мадху. А? Помнишь?

Я слегка ткнул Куртиса в бок, и мы весело рассмеялись, отлично поняв друг друга.

— Да, — согласился он, — что было, то было. Найя стоила того, чтобы не спать из-за нее по ночам! Ты до сих пор встречаешься с ней?

— Нет, — вздохнув, ответил я. — Мы не виделись с ней с того самого дня, когда судьба развела нас по разным уголкам планеты. Все как-то не выходило, и потом…

Я замолчал, отводя в сторону взгляд.

— Ты как будто оправдываешься передо мной? — Куртис по обыкновению прищурился. — Думаешь, я ничего не понимаю? Ее место в твоем сердце заняла другая нимфа? Так? Я прав?

Он испытующе смотрел на меня. Я кивнул в ответ, чувствуя, что начинаю краснеть от смущения. Такого со мной раньше никогда не было.

— Ладно, не тушуйся! — Антон добродушно хлопнул меня по плечу. — Любовь странная штука. То она обрушивается на тебя как ураган, то отступает, словно морской прибой, оставляя за собой пустые раковины воспоминаний и высохшие водоросли былых чувств. Тогда в сердце нет ничего, кроме томящей горечи. Мне такое тоже знакомо…

Он немного помолчал, затем продолжал:

— И все же одно я могу сказать совершенно точно — уж я то, верно, был без ума от Алины Бредли! Прямо голову от нее потерял! Ты знаешь, — он склонился к самому моему уху, переходя на доверительный шепот, — на выпускном вечере, она сама подошла ко мне, и пригласила меня на танец. А потом мы целовались.

— Да, ну! — радостно удивился я, нисколько не думая о том, как это выглядит со стороны. А между тем около нас уже начали собираться люди, привлеченные нашими громкими возгласами.

— Точно тебе говорю! — заверил меня Антон, выпрямляясь и победно блестя глазами. — Ты представляешь себе, как я тогда волновался?

— Еще бы! — подхватил я. — Обнимать и целовать такую девушку! Тебе просто повезло дружище! Многие из нас тогда позавидовали бы тебе.

— Вот-вот! — согласился Куртис. — Правда, говорили мы тогда о каких-то странных вещах. Она все пыталась меня убедить в том, что в предстоящей взрослой жизни очень важен выбор правильного пути для себя. Говорила о том, как трудно найти свою истинную дорогу, и как будет счастлив тот, кто сумеет это сделать… Совершеннейшая ерунда! — воскликнул Антон, и на его лице появилось недоуменное выражение. Наверное, такое же было у него в тот вечер, когда ему довелось выслушивать все эти нравоучения от юной красавицы.

— Разумеется, тебе бы хотелось услышать от нее тогда слова о любви, о сердечных муках? — усмехнулся я. — А она, глупенькая, взялась читать тебе нравоучения?

— Вот именно! — воскликнул Антон. — Конечно, все ее слова казались мне тогда полнейшей бессмыслицей и совершенно не к месту. А ты помнишь, какой тогда был вечер? Это была сказка, просто чудо!

Он мечтательно закрыл глаза и стал слегка раскачиваться из стороны в сторону, словно действительно двигался в танце под неслышную музыку, и, конечно же, его партнершей в этом танце была Алина Бредли. Это вызвало бурную реакцию у собравшихся вокруг нас зрителей. Кто-то даже воскликнул одобрительно и весело: «Вот ребята дают!». Только теперь мы с Антоном опомнились, и Куртис, смущенно оглядываясь по сторонам, потащил меня куда-то по боковому коридору. Когда мы отошли шагов на двадцать, он остановился и, все еще возбужденно блестя глазами, спросил:

— Кстати, Максим! А как ты-то оказался в нашем институте? Я боюсь делать поспешные выводы, но неужели?..

— И правильно, не делай никаких выводов! — предупредил я его. — Потому что я здесь совсем по другому поводу. У вас совсем недавно пропала одна из студенток? Ты в курсе? По-моему, она из твоего потока?

— Так значит ты «лиловый»? — воскликнул Антон и хлопнул ладонью себя по лбу. — Как же я сразу не догадался? Ну, старина, ты, как в сказке, растешь не по дням, а по часам!

— Скорее по годам, — поправил его я, скромно улыбаясь.

— Это совершенно не важно! — оборвал меня Куртис. — Главное ты добился своего! Помнится, ты еще в детстве мечтал пойти по стопам отца, и примерить на себя лиловый мундир?

— А у тебя неплохая память! — снова улыбнулся я. — Если посчитать, сколько с тех пор прошло лет…

— Забудем про ушедшие года, дружище! — воскликнул Антон. — Главное это то, что мы снова вместе, а все остальное не зависело от нашего желания.

Он по-дружески хлопнул меня по плечу.

— Так, значит, ты теперь работаешь в ОСО, и тебе поручили разобраться в этом деле?

— Ну, можно и так сказать, — кивнул я. — И мне необходима твоя помощь.

— Тогда пойдем ко мне? — предложил Антон. — В коридоре как-то неудобно беседовать о таких вещах.

Я не стал с ним спорить. Мы обнялись, как старые друзья, и бодро зашагали по коридору. Напоследок я оглянулся. Там, где совсем недавно толпились студенты, привлеченные нашей встречей, уже почти никого не было. Только несколько человек еще стояли под сенью мраморной колонны и о чем-то негромко беседовали. Один из них посмотрел в нашу сторону, и я невольно остановился, увидев его лицо. Было в нем что-то необычное, что-то отталкивающее и не похожее на лица окружавших нас людей. Глубоко запавшие глаза этого человека смотрели на меня настороженно и недобро.

— Ты что? — удивился Антон, привыкший шагать широко и порывисто, и сейчас едва удержавшийся на ногах от неожиданной остановки.

— Кто это? — спросил я, указывая глазами в сторону таинственного незнакомца.

— Где? — Антон не сразу понял, о чем это я.

— Вон там, у колонны в зале, — уточнил я. — Такой худощавый, с бледным лицом.

Куртис прищурился, глядя в указанном направлении. Затем отрицательно замотал головой.

— Извини, Максим, но я никого там не вижу. Брось ты эту свою подозрительность! — махнул он рукой. — Поверь, в нашем институте плохих людей нет. Это я тебе точно говорю!

— Нисколько в этом не сомневаюсь! К тому же, я здесь не для того, чтобы кого-то подозревать. И все же, у тебя имеются по этому поводу какие-то соображения?

Я внимательно посмотрел на него. Антон некоторое время молчал, явно не решаясь заговорить со мной о чем-то.

— Послушай! — Я положил свою руку ему на плечо. — Для меня сейчас важна любая информация, любые, даже самые незначительные, детали. Ты должен мне помочь в этом, Антон. Без тебя я не справлюсь.

— Ну, хорошо, — вздохнул Куртис. — Ты действительно прав, и у меня имеются на этот счет кое-какие соображения. Только давай все-таки зайдем ко мне в комнату.

Мы миновали несколько светлых коридоров и залитых солнцем подвесных галерей, перекинутых между зданиями, пока не оказались в одном из жилых корпусов студенческого городка перед дверью комнаты Куртиса.

— Проходи и чувствуй себя, как дома.

Антон открыл легкую панель двери, отлитую из матового зеленоватого волокнистого стекла, пропуская меня вперед и слегка подталкивая в спину. Я прошел на середину просторного помещения и остановился, с интересом осматриваясь по сторонам.

Широкая застекленная терраса, заменявшая одну из стен комнаты, выходила в торцовую часть здания. Солнце сейчас стояло как раз в той стороне, и ослепительный поток лучистого света заливал помещение золотистой теплой рекой. Обстановка здесь была самая простая. Овальный стол из искусственного красного дерева стоял около окна; несколько мягких кресел с бархатистой обивкой и широкий низкий диван занимали дальний угол комнаты; здесь же стояли полки с кремниевыми дисками визиофильмов и небольшой сферический стереоэкран для их просмотра; пол покрывал мягкий пушистый ковер палевого оттенка. В общем, это была самая обычная студенческая комната, в которой не было ничего лишнего и отвлекающего. Правда, иногда некоторые студенты любили украшать свои жилища красочной эйдопластикой с изображениями известных актрис или танцовщиц, либо просто пейзажами родной планеты или же фантастическими и загадочными картинами иных миров. Здесь же я не встретил ни одной картинки «легкого» содержания, из чего сделал вывод, что в неутомимом сердце Антона Куртиса давно поселилась одна из здешних юных прелестниц.

Внимательно наблюдавший за мной, Антон, словно угадав мои мысли, немного смутился, и даже покраснел. Это как нельзя лучше подтвердило мои догадки.

— А ты неплохо устроился, дорогой мой! Очень уютное логово «старого холостяка». И вид из окна замечательный: поля, горы, облака…

Я остановился около застекленной стены, восхищенно глядя на расстилавшиеся, на юге, и тянувшиеся почти до самого горизонта равнинные луга сочного салатового цвета, кое-где пересеченные дымчатыми полосами какой-то густой растительности. А на севере равнина постепенно переходила в холмистое нагорье, укрытое туманным сумраком и поросшее деодаровым лесом. Оно поднималось темно-зелеными волнами к почти отвесным уступам фиолетовых гор, заслонявших горизонт. Ослепляющие, труднодоступные вершины возносились в небо, и поверх облачных волн сияли снега. В сторону восхода вершины эти сливались в сплошную стену, становясь похожими на зубчатый бесконечный хребет ящера. И чем выше я поднимался взглядом, к этой заоблачной дали, тем холоднее становились краски грандиозных склонов, и живые цвета уступали место застывшим бело-голубым цветам. Два отдельных мира, разделенных мглою. Глядя туда, поверх облаков, на зубцы гор в солнечной голубизне снегов, я невольно ощутил знобящий холод, и мне почудилось заунывное завывание пронизывающего ветра, беснующегося на дне глубоких ущелий.

Повернувшись к Антону, я насмешливо спросил:

— У вас у всех такие комнаты, или же только у членов «триэс»?

— Можешь успокоиться, у всех! — заверил меня он. — Все жилые здания построены по единому проекту, и спроектированы таким образом, чтобы большинство комнат выходили окнами на солнечную сторону, подобно большому вееру.

— Кстати, — неожиданно оживился он, — именно в горах, на мой взгляд, все дело! Я имею в виду исчезновение Дивии Рана.

— То есть, как? — не сразу понял я.

— Так сразу этого не понять, — вздохнул Антон, и сел в одно из кресел.

Я уселся рядом с ним.

— И все же, ты попробуй. Мне до сих пор до конца не ясно, что же здесь у вас все-таки произошло? Куда могла подеваться эта девушка, Дивия Рана? Она что ушла из института?

— Можно сказать и так, — утвердительно кивнул Куртис, сразу же став серьезным и озабоченным.

— Я читал сводку Горноспасательной Службы, но мало что понял. Расскажи мне обо всем поподробнее. Когда все случилось?

— Четыре дня назад, — начал Антон.

«Четыре дня? — лихорадочно соображал я. — Значит, это случилось двадцать шестого августа. А сообщение в ГСС поступило только двадцать седьмого. Нам же они передали его тридцатого. Гром их разрази! Столько времени упущено!»

— Как раз накануне этого происшествия, — продолжал Куртис, — здесь у нас был вечер отдыха. Все танцевали, шутили, забавлялись по-разному. В общем, было очень весело.

— Дивия тоже была на этом вечере? — спросил я.

— Конечно, была. Настроение в тот вечер у нее было превосходное. Она много шутила и смеялась. Танцевала с нашими ребятами, а на следующее утро ее подруги заглянули к ней в комнату, но никого там не застали. Она исчезла из института, никому ничего не сказав. Сразу поднимать тревогу не стали. Сам понимаешь, мало ли что могло произойти в тот вечер.

— Ты имеешь в виду какого-нибудь парня?

— Может быть. И потом, мало ли куда она могла отправиться.

— А куда, например?

Я внимательно посмотрел на Куртиса.

— Понимаешь, Максим, — после некоторого молчания, ответил он, — наши студенты, да и студентки тоже, иногда заглядывают на огонек в близь лежащий жилой поселок. Здесь неподалеку есть поселок геофизиков. Так вот, туда-то наши ребята время от времени и наведываются. По большому счету, это некоторое нарушение внутреннего распорядка, правда, сам понимаешь, никто и никогда не ограничивал ребят в их передвижении по планете, и все же должна соблюдаться определенная дисциплина…

— То есть, если я правильно тебя понял, подруги Дивии Рана попросту решили, что та убежала на свидание к какому-то парню из этого самого поселка, и не захотели выдавать ее?

Антон, молча, кивнул.

— А что ты сам думаешь на этот счет? — спросил я. — Могла ли эта девушка так поступить?

— Насколько я ее знал, вряд ли, — покачал головой Антон. — Она была вполне серьезной и рассудительной. Я потом расспрашивал ее подруг: никто из них никогда не замечал, чтобы у Дивии появлялся друг из этого поселка.

— И все же, когда дело касается любви, о рассудительности обычно забывают!

Я встал и прошелся перед террасой.

— К тому же, ты сам мне сказал, что подруги Дивии в первую очередь подумали именно об этом.

— Нет, Максим, — твердо сказал Куртис. — Никакие любовные отношения здесь не замешаны, я уверен в этом.

— Ну, хорошо. Тебе виднее. А что это за поселок? Я ничего о нем не слышал. Кто там живет?

— Когда-то здесь располагалась геофизическая экспедиция, — охотно ответил Куртис. — Они занимались изучением подвижек земной коры в этом районе и проблемами горообразования в целом. Когда же научная программа была исчерпана, многие ученые из той экспедиции разъехались по другим местам нашей планеты, но некоторые из работавших здесь остались и обосновали этот поселок. Места здесь красивые, овеянные легендами и мифами, да и женщины просто удивительные, сохранившие в себе частичку той особенной красоты, которая тысячи лет назад была присуща только местным жительницам…

— Вернемся к исчезнувшей девушке, — предложил я. — Как складывались события после ее исчезновения?

— Прошел еще один день, но Дивия снова не появилась в институте. Тогда все забеспокоились всерьез о ее судьбе. Преподаватели подняли на ноги весь сектор самоуправления, и мы стали выяснять, где девушка. Почти сразу же сообщили в Горноспасательную Службу.

— А почему обратились именно туда, а не в Совет Охранных Систем? Ты упомянул о какой-то связи с горами?

— Понимаешь, Максим. Дивия очень увлекалась стартингом. Она даже была одно время чемпионкой института на своем потоке.

— Стартинг — это восхождение на горы при помощи костюма, создающего момент антигравитации? — уточнил я.

— Все верно, — подтвердил Антон. — Небольшой антигравитатор крепится за спиной спортсмена, и тот, время, от времени нажимая на пусковой рычаг, активизирует слабое поле, которое позволяет ему подпрыгивать на определенную высоту. Вся сложность здесь заключается в том, чтобы вовремя зацепиться за скальную стену и удержать равновесие на небольших выступах скалы, пока ищешь новую площадку для прыжка. А представляешь себе, если стартингист плохо рассчитает свои силы или промахнется мимо? Ведь никаких страхующих средств у него нет! Так вот, Дивия Рана достигла в этом виде спорта высокого мастерства.

Из его слов я понял, что сам он вряд ли когда-нибудь увлекся бы подобным спортом. Впрочем, если честно, то и я не стал бы рисковать своей жизнью зазря.

— Но почему вы решили, что девушка отправилась именно в горы? — снова спросил я.

— Идея принадлежала не мне, — сказал Куртис. — Ну, посуди сам. Нам пришлось осмотреть ее комнату. Все вещи были на месте, кроме снаряжения для стартинга и теплого горного костюма. Логичнее всего было предположить, что девушка направилась именно в горы. Разве не так?

— Пожалуй, ты прав, — согласился я. — Но тогда почему она сделала это втайне от всех? Не оставила даже записки. Ведь у вас наверняка проходили какие-то официальные соревнования по этому виду спорта? Зачем Дивии Рана потребовалась вся эта секретность?

— Сам не понимаю! — пожал плечами Антон. — Официальные правила строго лимитируют высоту подъема и запрещают восхождение без присутствия трех-четырех инструкторов-спасателей. Дивия всегда соблюдала эти требования и, по-моему, никогда не отважилась бы их нарушить, но ее исчезновение… Я просто теряюсь в догадках!

— Хорошо, — сказал я. — Значит, вы сообщили о случившемся в Горноспасательную Службу и высказали свое предположение насчет возможного похода девушки в горы? Так?

— Да.

— Они провели поиск?

— Конечно! Два дня. Совершали облет близлежащего массива на гравипланах, и обследовали всю прилегающую территорию.

— И безрезультатно?

Антон пожал плечами с таким видом, словно результаты поиска целиком зависели от него.

— У тебя есть карта этого района?

— Есть.

Антон встал и, порывшись на полке с кассетами, достал одну из них, вставил ее в голографон. Через секунду в воздухе, прямо над столом, спроецировалось, фокусируясь, изображение. Несколько минут я изучал местность, потом спросил:

— Сколько времени нужно, чтобы добраться от института до гор на магниторе?

— Смотря, в какую точку гор? — Антон, прищурившись, рассматривал цветной эллипсоид. Склоны гор покрывали его барашками крупной ряби.

— Ты говорил, что Дивия добилась больших успехов в стартинге? — вслух рассуждал я. — На мой взгляд, такая девушка вряд ли пойдет по легким маршрутам. Скорее всего, она станет искать наиболее трудные пути восхождения. Согласен? Какой из склонов на этом отрезке гор обладает самой трудной проходимостью?

— Насколько я в этом разбираюсь, вот этот, к северо-западу от института, — сказал Антон, показывая на карте небольшой участок гор. — Это так называемое Монастырское ущелье. Когда-то давно здесь располагался монастырь: то ли буддийский, то ли посвященный какой-то другой религии, точно не знаю.

Я мысленно очертил на карте указанный Антоном участок, сравнил данные с координатной сеткой.

— Получается квадрат 7Р-4. А где вел поиски спасательный отряд?

— Восточнее, — показал Антон, — вот здесь, у южных отрогов, в квадратах 5Х-4, 6В-8 и 6С-5.

— Ага! — воскликнул я. — Значит, спасатели искали Дивию в направлении жилого поселка, в более населенной части гор? Разумеется, соревнования по стартингу в вашем институте проводились тоже в этом районе?

Антон утвердительно кивнул, но тут же с сомнением спросил:

— А если она все же отправилась именно туда? А, Максим? Просто ее не смогли найти?

Он с надеждой посмотрел на меня.

— Дружище! Ты делаешь ту же ошибку, что и спасатели. Посуди сам. Интересно ли было такой девушке, как Дивия, ехать в давно изученный район, с хоженными-перехожен-ными маршрутами? Нет, я почти уверен, что она отправилась именно в эту часть гор — малонаселенную и изученную… если, конечно, девушка действительно ушла в горы.

— Ты думаешь, возможны и другие варианты? — насторожился Куртис.

— Не исключено. Пока что мы с тобой не можем с полной уверенностью сказать, что же послужило причиной столь таинственного исчезновения девушки. Что побудило ее хранить в секрете свой отъезд, и почему она не взяла с собой личного датчика, по которому ее можно было бы отыскать в считанные минуты, связавшись со спутником оповещения.

Антон, молча, смотрел на мерцающую в воздухе над столом карту. Я тоже некоторое время вглядывался в острые зубцы гор, словно надеялся найти среди них ответ на мучавшие меня вопросы. Затем спросил:

— Сколько, по-твоему, потребуется времени, чтобы добраться от института сюда, к ущелью?

— На транспорте? — уточнил Куртис.

— Да, конечно.

— Не меньше пяти часов. Но все магниторы, приписанные к институту, находятся на месте.

— Она вполне могла воспользоваться магнитором с ближайшей транспортной станции, — возразил я. — Далеко отсюда такая станция?

— Километра три-четыре, — пожал плечами Антон.

— Пешком всего полчаса ходу и пять часов езды на магниторе, — быстро прикинул я. — Значит, к утру, она должна была уже быть на месте.

— Ты что-нибудь понял, Максим? — с надеждой спросил Куртис.

— Не знаю… Единственное, что мне совершенно ясно — спасатели искали не в том районе, где следовало. Поэтому они никого и не нашли.

— Значит, они просто потеряли время, когда Дивию еще можно было спасти?

Антон почти с отчаянием смотрел на меня.

— А ты уверен, что ее уже нет в живых? — спросил я.

— Нет, конечно. Я могу только предполагать что-то…

Антон отвернулся к карте, спросил безнадежно:

— Что же теперь делать, Максим?

— Знаешь, я хотел бы осмотреть комнату этой девушки, — вместо ответа сказал я. — Может быть, мне удастся обнаружить там что-нибудь интересное, чего не заметили вы? Как ты посмотришь на это? Как представитель «триэс»? Это возможно?

— В общем, я не против, — пожал плечами Антон. — Все вещи Дивии на месте. Если тебе действительно нужно…

— Ну, вот и прекрасно! — воскликнул я и хлопнул его по плечу. — Пойдем!

Я слегка подтолкнул его к выходу. Мы вышли в коридор, залитый солнечным светом. Стайка веселых девушек прошмыгнула мимо нас, о чем-то весело споря между собой. По дороге к комнате Дивии Рана нас обгоняли или шли навстречу студенты в бело-голубых одеждах, приветствовавшие Антона дружескими жестами и с интересом смотревшие на меня. На лицах людей можно было прочитать волнение, озабоченность, радостное ожидание или же беспечную веселость. Казалось, никто здесь не думал о странном происшествии со студенткой второго потока, ради которого я приехал в этот горный край. У всех были свои заботы, свои радости и печали. Но это впечатление было обманчивым. Я прекрасно знал, что любой из этих людей, останови я его сейчас и спроси, кто такая Дивия Рана, без колебаний расскажет мне все об этой девушке, да еще выяснится, что он переживает за ее судьбу не меньше, чем я сам. Я покосился на Антона, шедшего рядом: что-то он думает обо всем этом?

Комната Дивии Рана находилась двумя этажами ниже, в самом конце коридора, где располагался просторный округлый холл, выходивший широкими окнами на восточную часть здания. Мы остановились около двери, отлитой из волокнистого стекла и покрытой дымчатыми разводами, словно клочьями предутреннего тумана, подсвеченными изнутри золотистым солнечным светом. Двери в Трудовом Братстве никто и никогда не запирал, поэтому сейчас я уверенно взялся за продолговатую литую ручку и сдвинул тонкую стеклянную дверную плиту вправо. Быстро вошел внутрь. Вслед за мной вошел и Антон.

По-домашнему уютное помещение было тщательно прибрано. Нигде я не заметил ни одной пылинки, осевшей на мебель. Создавалось такое впечатление, будто вентиляционные насосы только что выключили после долгой и кропотливой уборки. Перед широким окном, начинавшимся от самого пола, как и в комнате Антона, стоял низкий стол из полированной искусственной древесины, инкрустированный по краям тонким золотым узором, напоминавшим какие-то древние иероглифы. На столе, словно драгоценный кристалл, сияла в лучах солнца высокая ваза из прозрачного горного хрусталя. По правой стене расположился ряд встроенных шкафов. Здесь же стояла небольшая тумбочка, и на стене висело овальное зеркало, в котором отражалась половина комнаты. У противоположной стены, приглашающее раскинув мягкие объятия, располагался широкий диван и несколько кресел. Пол был покрыт ворсистым ковром подрумяненного желтого цвета с коричневатыми разводами, создававшими впечатление опавшей осенней листвы. Пространство над диваном занимал визиофон и полка с фильмокассетами. Там же висела стереодиорама с видом заснеженных горных вершин, таинственно мерцавших в лучах заходящего солнца: несомненно, это были Гималаи. Репродукция копировала какую-то древнюю картину, с удивительным искусством передававшую всю загадочность и холодную, завораживающую красоту гор.

Я остановился около входа и осмотрелся.

— Где у нее лежало снаряжение для стартинга?

— Вот здесь, в этом шкафу, — Антон открыл один из шкафов по правой стене.

Я заглянул внутрь и, убедившись, что там пусто, закрыл полупрозрачные дверцы. Посмотрел на Куртиса.

— Ты не возражаешь, если я осмотрю ее вещи?

Антон пожал плечами.

— Если это необходимо.

— Как ты думаешь, чем она могла заниматься вечером, накануне своего исчезновения?

— Н-не знаю… — Антон переминался с ноги на ногу у двери. Было видно, что он чувствует себя здесь неуютно.

— Вот и я не знаю, — задумчиво произнес я, склоняясь над тумбочкой около зеркала. Заглянул внутрь. — Но мне бы очень хотелось это узнать.

— Неужели это имеет какое-то значение? — удивился Антон.

— Имеет, и не малое! — кивнул я в ответ, осматривая содержимое тумбочки. — Понимаешь, не исключено, что могут появиться факты, прямо указывающие на причину исчезновения девушки.

— Да? — задумчиво протянул Антон и почесал в затылке.

В тумбочке, так же, как и в шкафах ничего примечательного не было: обычные милые безделушки, без которых любая девушка не мыслит своего повседневного существования. Здесь же лежали какие-то замысловатые металлические крюки, скобы и еще несколько странных приспособлений, вероятно имевших отношение к увлечению девушки стартингом.

Я выдвинул самый верхний ящик, в тайне надеясь найти там записи ее электронного «секретаря». По опыту мне было хорошо известно, что многие особо романтические натуры женского пола любят вести нечто вроде дневника личной жизни. Найди я его в вещах Дивии Рана, он бы мне ох как помог бы сейчас! Но никакой ЭЗП я не обнаружил. Все пространство ящика было заполнено каким-то мусором: обрезками разноцветного пластика, кусочками плотной бумаги и лоскутками материи, которые, наверное, просто забыли выбросить. Я порылся во всем этом беспорядке и извлек из ящика небольшую фигурку лошади, лежавшую среди других бесформенных обрезков. Казалось, это было единственное осмысленное «произведение» среди прочего хаоса. Аккуратно взяв игрушечного коня, я повертел его в руках: игрушка, как игрушка. Скорее всего, девушка вырезала его со скуки, а потом и вовсе забыла о нем.

— Она увлекалась лошадьми?

Я вопросительно посмотрел на Антона. Он пожал плечами:

— Не знаю… Я не замечал.

Немного подумав, я положил фигурку коня в карман куртки и закрыл тумбочку. Повернулся к Куртису.

— Ладно, Антон, пойдем к тебе. Ничего мы здесь больше не найдем, только время потеряем.

Мы вернулись в комнату Куртиса. Снежные вершины на горизонте ослепительно сияли в лучах высокого солнца, стекая золотыми струями на равнинные луга предгорья. Некоторое время я стоял у прозрачной стены террасы, обдумывая свои дальнейшие действия.

— Что будем делать теперь? — нарушил молчание Антон, остановившись за моей спиной и тревожно глядя на далекие горы.

Я повернулся к нему. Разрозненные мысли, роившиеся у меня в голове, постепенно начинали обретать какую-то форму.

— Вот что, дружище, — сказал я, — постарайся поподробнее узнать, или вспомни сам, с кем и как проводила Дивия Рана вечер накануне своего внезапного исчезновения.

— С кем? — недоуменно воскликнул Антон. — С подругами конечно! Да мало ли кто был с ней в тот вечер!

— И, тем не менее, постарайся точно выяснить, кто конкретно тогда общался с Дивией. Это моя просьба. И еще мне необходимо знать, кто в тот вечер последним видел девушку и во сколько — до минут!

— Ты уже что-нибудь нащупал, да? — оживился Антон, с надеждой глядя на меня.

— Пока нет. Но я чувствую, что во всей этой истории что-то не так. Чтобы найти девушку, нам нужно ответить на некоторые вопросы.

— Какие?

— Прежде всего, почему девушка ушла в горы (если, конечно, она действительно ушла в горы) никого не предупредив об этом, и даже не взяла с собой личный датчик? Зачем ей понадобилась вся эта секретность? Судя по всему, она отправилась туда не одна, потому что совершенно не позаботилась о своей безопасности. Выходит, с ней был кто-то, на кого она надеялась и от кого могла получить помощь? Кто этот человек и какую роль он играет в исчезновении Дивии?

— Да, — вздохнул Антон, — вопросов слишком много. Пока что я не вижу ответа ни на один из них. Но больше всего меня беспокоит то, что за все это время можно было что-то сделать для спасения Дивии, а мы не сделали этого!

— Поверь мне, я не меньше тебя переживаю за судьбу этой девушки. Но в данном случае вы были бессильны, что - либо сделать. Чтобы хоть как-то успокоить твою совесть, я сегодня же направлю спасателей ГСС в район Монастырского ущелья. Ты же, Антон, постарайся до вечера выяснить все то, о чем я тебя просил. Только делай это очень тактично. Чтобы никого не обидеть подозрением. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул Куртис.

— Да, вот еще что! — спохватился я. — У тебя нет портрета Дивии Рана?

— Кажется, где-то был.

Антон в задумчивости потер подбородок, затем быстро подошел к тумбочке, около дивана и через минуту извлек из нее объемный стереоснимок. Я взял у него голограмму и внимательно рассмотрел ее.

— Здесь запечатлена группа ее подруг, тоже занимавшихся стартингом как раз после одного из соревнований, — пояснил Куртис. — Дивия на снимке крайняя справа.

Несколько минут я вглядывался в лицо невысокой, скромной на вид, девушки в спортивном костюме. В чистых серых глазах ее, в улыбке, едва тронувшей губы, застыло мечтательное выражение. В ее облике отчетливо проглядывали черты южных женщин, некогда заселявших этот полуостров и славившихся своей необычайной красотой.

— Ты остановишься у меня или в гостевом корпусе? — спросил Антон, заглядывая через мое плечо на снимок.

— Если ты не против, то у тебя.

— О чем речь, старик?! Располагайся, как дома.

— Пока что я хочу немного прогуляться по свежему воздуху, — улыбнулся я. — Да, еще одно, Антон! У вас в визиотеке найдутся кассеты с информационными сообщениями месячной давности?

— Тебя интересуют сообщения общеземной информационной сети или же местные каналы ВОПИ?

— Местные каналы.

— Конечно, найдутся!

— Тогда захвати информационный бюллетень за три прошедших месяца.

— Хорошо. Но зачем это тебе? — удивился Антон.

— Ничего не спрашивай у меня сейчас. В моей голове все так шатко, что любой лишний вопрос может только навредить делу.

— Тогда до вечера? — Антон протянул мне руку.

— До вечера.

Мы простились с ним. Он отправился по своим делам, а я по визиофону связался с Горноспасательной Службой и попросил их направить людей в район Монастырского ущелья, чтобы поискать там исчезнувшую девушку. Заодно я хотел узнать у начальника ГСС, почему они до этого вели поиски у южных отрогов, но Виджаядева не оказалось на месте, и мне ничего не оставалось, как попросить дежурного связаться с ним по рации и сообщить о моей просьбе. Затем я вызвал Центр регистрации жилых помещений и попросил молоденькую девушку-диспетчера помочь мне отыскать студентку второго потока Дивию Рана, которая могла в период с двадцать шестого по тридцатое августа поселиться в одном из секторов жилых зон Трудового Братства. Мне необходимы были сведения о ее местонахождении на данный момент.

Немного озадаченная моей просьбой, девушка-диспетчер растерянно улыбнулась: слишком неточные сведения я сообщил ей. Какой именно сектор, и какой жилой зоны меня интересует? Этого я не знал. Тогда СРЖЗ придется проверять сектора всех жилых зон, а их насчитывается более восьмисот — долгая и кропотливая работа! Что делать? Ничего другого я сообщить ей не мог, но эти сведения мне были очень необходимы.

Диспетчер снова растерянно улыбнулась, но твердо пообещала помочь мне. Я заранее поблагодарил ее и попросил передать все данные по коду визиофона Антона Куртиса.

«Если эта девушка действительно почему-то решила переменить место жительства, — рассуждал я, — то, так или иначе, она будет выбирать себе новое жилье через Службу распределения, где ведется учет всех свободных жилых помещений на Земле. Ведь люди в Трудовом Братстве часто переезжают с места на место и без подобного учета никак не обойтись».

Я все еще надеялся, что Дивия Рана по каким-то причинам просто решила в корне изменить свою судьбу. Конечно, никто и никогда не станет делать этого в ущерб другим, но иногда бывают ситуации, когда в первые минуты душевного волнения забываешь о том, что окружающие тебя люди сопереживают происходящее вместе с тобой, и ты невольно причиняешь им душевную боль и страдания своими необдуманными поступками. Как бы то ни было, я должен был про-верить и эту версию.

Включив запоминающее устройство визиофона, я покинул институт, и направился на транспортную станцию, которая располагалась совсем недалеко от поселка геофизиков.

* * *

Дорога к станции шла через обширные фруктовые сады, переживавшие пору буйного цветения. Деревья стояли обсыпанные крупными розоватыми цветками, которые источали сладкий манящий аромат. Облетевшие уже лепестки покрывали траву, и было очень приятно и радостно идти по этому необычайному цветочному ковру.

Вскоре дорога начала постепенно подниматься на горбатый холм, густо поросший высокотравьем. Деревья начали мало-помалу редеть, уступая место обширному лугу, зеленевшему сочной травой. Она росла вперемешку с незатейливыми полевыми цветами, колыхавшими на ветру свои белые зонтики, которые привлекали тысячи насекомых. Пройдя еще с десяток шагов, уже на самом взгорке, я заметил небольшое стадо каких-то животных: не то овец, не то коз.

Домашние животные, выращивавшиеся людьми в прежние века ради получения мяса и молока, уже давно не разводились на Земле. Теперь у нас появилась возможность легко и быстро производить высококачественные искусственные белки, решившие проблему нехватки продовольствия и оставившие далеко позади трудности его производства. К тому же на службе у человечества была неиссякаемая кладовая мирового океана, никогда ранее по-настоящему не использовавшаяся и не исследовавшаяся. Тысячи морских ферм и подводных фабрик ежечасно давали людям богатые витаминами и ферментами морские деликатесы, которые так же перерабатывались для получения дешевого белка.

И сейчас вид мирно пасущихся животных, которых я помнил только по старым книгам и фильмам, вызвал в моей душе легкое замешательство, хотя бесчисленные стада диких антилоп, оленей, косуль, бизонов и яков и по сей день можно было встретить на бескрайних просторах степей и равнин. Они обитали вне пределов жилых зон, вплоть до самых приполярных областей. Но появление этих странных животных, поросших длинной шерстью, здесь было для меня столь неожиданным, что я невольно остановился, изумленно глядя на них.

— Эй! Осторожнее!

Чей-то громкий окрик вернул меня к действительности. Я огляделся по сторонам, но в первую минуту никого не увидел, хотя голос был явно женским. Только спустя какое-то время, из-за длинных стеблей травы, чуть ниже по склону, показалась крохотная головка, повязанная синим платком. Девушка быстро поднималась на взгорок, навстречу мне. Вот она выбралась на открытое место и остановилась, сердито подбоченившись. Теперь я мог хорошенько рассмотреть ее.

Наряд ее поразил меня не меньше, чем вид пасущегося стада коз. На девушке была надета длинная серая юбка из плотной материи и короткая, без рукавов, кофта из той же ткани, свободно застегивавшаяся на талии несколькими ремешками. Под кофтой была поддета легкая рубашка мужского покроя. Длинные, иссиня-черные волосы девушки были сплетены в две толстые косы и перевязаны яркими лентами.

И лицо у этой девушки было тоже какое-то необычное. Мягкая округлость его черт совсем не походила на отточенную, словно резную, красоту женщин, которых я знал в Городе. Этот контраст был столь разительным, что красота этой девушки показалась мне какой-то неясной и ускользающей. Нечто подобное я видел только на древних фресках Аджанты. И снова меня охватило ощущение, что я перенесся в глубокую старину.

Между тем девушка уже отдышалась от быстрой ходьбы и столь же внимательно рассматривала меня, стоя всего в нескольких шагах.

— Кто ты? — удивился я.

— Осторожнее! — не отвечая на мой вопрос, снова воскликнула она, но теперь интонация ее голоса ускользнула от меня.

— Ты о чем? — не понял я, оглядываясь по сторонам.

— Не испугай моих коз! — наконец, пояснила она, и я услышал в ее голосе легкую насмешку.

Девушка решительно прошла мимо меня, оставив за собой приятный запах незнакомых мне духов, и принялась заботливо осматривать пасущихся животных.

— А они у тебя такие пугливые? — усмехнулся я.

— Не пугливее тебя! — метко парировала моя новая знакомая.

Она повернулась ко мне, озорно блестя глазами. Какие у нее были глаза! Я, словно, заглянул в прозрачный чистый родник с живительной водой.

— Кто ты? — снова спросил я.

— Я? Ганга!

Она доверчиво улыбнулась мне, показав ослепительную белизну ровных зубов, и на мгновение у меня перехватило дыхание. Эта девушка воистину была необычайно красива.

— Ганга? — удивился я.

— Ну, да! Разве не понятно?

Девушка склонила набок голову, насмешливо блестя глазами. Было видно, что ее забавляет моя растерянность.

— Это что же, как река? — снова спросил я.

— Возможно, — пожала она плечами.

— А что ты здесь делаешь одна?

— Разве не видишь? — еще больше удивилась Ганга. — Слежу за заповедником.

— Какой же здесь заповедник? — усмехнулся я.

— Напрасно смеешься! — спокойно сказала она. — Заповедник самый настоящий, по разведению домашних животных. Вот эти козы в наше время большая редкость. А еще здесь обитают овцы и даже буйволы!

— Ага! Теперь ясно.

Я снова окинул ее взглядом. Девушка казалась совсем маленькой и беззащитной на фоне величественных горных отрогов.

— Послушай, Ганга. А что это за странный наряд на тебе?

— Самый обычный наряд, — снова пожала плечами девушка. — Мы все здесь так ходим.

— Ага! Значит ты здешняя? Из поселка? — догадался я.

— Точно. А ты, наверное, издалека, раз удивляешься здесь всему? — в тон мне ответила девушка. Говорила она как-то по - особому, просто и легко, словно ручеек журчал, с легким ударением на слова с санскритскими корнями.

— Вообще-то, я не всегда так хожу, — пояснила она. — Там, в поселке, я одеваюсь в обычные платья… А ты, наверное, подумал, что я из глубокой древности попала сюда? — дернула она подбородком и звонко рассмеялась.

— Признаться, была такая мысль, — сознался я, улыбнувшись ей. — Этот твой наряд, и козы к тому же… В первую минуту я был немало удивлен.

— Видела! — усмехнулась Ганга. — На самом деле все очень просто: я люблю все старинное, поэтому и одеваюсь так. К тому же, этот наряд в здешних местах гораздо удобнее твоего.

— Действительно, — согласился я. — Это я уже успел заметить. Здесь довольно прохладно. Послушай, и часто ты здесь так вот бродишь?

— Почти каждый день, — охотно ответила девушка. — Встаю очень рано, когда солнце еще не взошло. Внизу, в долине, стоит туман, — густой-густой, — а я иду сквозь него, поднимаюсь все выше и выше…

Она повернулась лицом к равнине, лежавшей у подножья гор, подняла руку, делая ей плавные движения, словно описывая морские волны.

— И все это ради этих коз? — искренне удивился я.

Ганга посмотрела на меня так, словно я вдруг оскорбил ее. Фыркнула.

— Почему ради коз? Не только. Вообще-то, я будущий ученый, и собираю здесь материал для своей книги, — пояснила она. Потом добавила: — А козы, это так, любовь к животным.

— А о чем твоя будущая книга? — поинтересовался я.

— О растениях, — охотно ответила Ганга, и быстро достала небольшую матерчатую сумку, которую я вначале даже не заметил у нее. Она аккуратно раскрыла ее.

— Вот, смотри! Шарура, парура, оррура — три самых главных плода против простуды, кашля и лихорадки. — Ганга стала поочередно доставать из своей сумки какие-то плоды похожие на желтую вишню, зеленый каштан и зелено-желтое яблочко, показывая их мне. — На вкус они очень терпкие и полны танина. Вот красная кора аку омбо для исцеления ран. Серьги пруба — от лихорадки, — с ловкостью фокусника, она извлекла на свет гигантский сухой боб, затем какой-то сухой корень и коричневый порошок в прозрачном мешочке. — Шута полезен против опухоли и для горла, а бассак от простуды, — продолжала комментировать она. Вслед за этим появились еще какие-то стебли, коренья и травы, названия которых она вспоминала без всякого труда. — Красный стебель цо дает маженту — красную анилиновую краску, а горькая на вкус пурма когда-то использовалась для курений. Я об этом читала в старинных книгах. Отвар из корней берекура — это против женских болезней. Цветы дангеро — для желудка, также как и цветы красного рододендрона. Лист дисро — для дезинфекции ран. Между прочим, его используют и сейчас в составе СКР[2]! Мемшинг пати когда-то было священным растением в Непале, и им украшали голову на торжествах.

— Это ты тоже прочитала в старинных книгах? — слегка усмехнулся я, но она не заметила моей легкой иронии, продолжая увлеченно рассказывать о своих находках.

— Ты представляешь, сколько без конца полезных растений открывает нам этот удивительный край?! И все они буквально ждут от нас лучшего применения и изучения! Вот, например, листы травы ауа дути «размягчают» камни, так же как и снежные лягушки в Гималаях. Если ты когда-нибудь увидишь на камне отпечаток копыта оленя или лапы зверя, значит, они или ели, или касались этой чудесной травы. А еще существует легенда, будто на путях к Канченджанге растет драгоценное растение — черный аконит. В этой легенде говорится, что цветок этого растения может светиться ночью и именно по этому свету, и отыскивают такое редкое растение!

— Зачем тебе все это? — удивился я. — Сейчас же совершенно иной подход к лечению болезней. Наши врачи, прежде всего, оперируют с энергетикой человека, о чем раньше даже и не догадывались… Да и люди теперь практически не болеют!

Ганга хмыкнула.

— По-твоему, древние были глупее нас? Они всегда ценили силу природы!

— Ну, хорошо, — улыбнулся я, и лукаво прищурившись, спросил: — А от сердца у тебя есть трава?

— Конечно! — воскликнула девушка и, быстро отыскав какой-то корешок, протянула его мне. — Вот.

— Да нет же! — остановил я ее руку. — Когда не просто болит, а болит так, что нечем заглушить эту боль!

Она опустила глаза и смущенно улыбнулась. Щеки ее слегка покраснели.

— От этого не бывает лекарства…

— Вот видишь! — обрадовался я.

— Послушай! — после некоторой паузы, оживилась она. — А куда это ты идешь?

— На транспортную станцию.

— Тогда нам с тобой почти по пути, — еще больше оживилась она и посмотрела на меня своими лучистыми, внимательными и добрыми глазами.

— Может быть, ты проводишь меня немного? В качестве проводника, — предложил я. — А то здешние места мне плохо знакомы. Боюсь заблудиться.

— От чего же не проводить? — охотно согласилась Ганга, поправляя свой платок.

— Вот только, как же твои козы? — Я с сомнением посмотрел на ее животных, мирно пасшихся на склоне холма.

— А что козы? — не поняла девушка.

— Да заняты они в основном едой, и передвигаются очень медленно. Боюсь, если мы с тобой будем ждать их, то на это уйдет половина дня.

— Ты спешишь? — беззаботно поинтересовалась она.

— Вообще-то, я собирался прокатиться еще в одно место… Хотелось бы успеть до того, как стемнеет.

— Успеешь, — уверенно сказала девушка.

— Ты думаешь?

Я постарался скрыть улыбку, но все же она не ускользнула от Ганги.

— Напрасно смеешься! — заметила она.

— Я не смеюсь.

— Тогда пошли?

— Пошли.

Мы миновали цветущий сад и стали взбираться на невысокий холм, поросший высокотравьем. Холмы эти тянулись длинной грядой вдоль неширокой, но полноводной и бурной речушки. Ганга не особо следила за своими четвероногими друзьями, а они, к моему удивлению, и не думали разбредаться, послушно следуя за нами, успевая при этом поедать сочную траву.

Девушка шла легко и свободно. Иногда я даже отставал от нее. Сейчас я стал замечать, что мы почему-то не спускаемся в долину, а наоборот все выше и выше поднимаемся по пологому склону горбатого холма. Горы здесь подступили вплотную — они стояли справа и слева, были ниже нас и поднимались к самому небу, загораживая далекий горизонт. Можно было охватить взглядом всю их панораму, и, казалось, стоит протянуть руку, и коснешься ближайшего склона. Синяя дымка поднималась снизу, где у подножий сгущалась фиолетовая мгла, к ослепительно сверкающим на солнце снеговым шапкам пурпурных и зеленоватых скал. Травы вокруг золотились, как богатые ковры. От этого близкого соседства гор меня охватило непривычное волнение, и в тоже время горные красоты пробуждали в душе радостное, восторженное ликование.

Ганга беспрестанно лепетала на всевозможные темы, показывая себя широко эрудированным человеком. Ее голос звенел в стоящей вокруг тишине хрустальным колокольчиком. А я старался всячески поддерживать беседу, но дорога, которую она выбрала, все больше казалась мне странной. О чем я не преминул сказать ей.

— Ты уверена, что так мы дойдем до транспортной станции? По-моему, нужная нам дорога проходит значительно ниже, по долине.

Ганга окинула меня внимательным взглядом, не останавливаясь, и продолжая жизнерадостно шагать среди высокой травы. После некоторого молчания, сказала с какой-то странной интонацией:

— Этот путь гораздо короче. Я всегда хожу здесь. Другая дорога идет через долину, но делает большой крюк.

Я понял, что не стоило спрашивать ее. Нужно было как-то выходить из создавшегося положения, и я спросил:

— Послушай, Ганга! Значит, ты каждый день встаешь так рано, чтобы пасти своих коз? И не устаешь?

— Нет, — покачала она головой. — Совсем не устаю. Я встаю не раньше всех остальных в Трудовом Братстве. И потом, на природе невозможно устать. Разве ты устаешь, когда слушаешь красивую музыку, или смотришь на великолепные картины?

— Конечно, нет. Но это же совсем другое дело.

— И вовсе нет! Послушай музыку ветра, музыку трав, птичьих голосов, музыку гор! Посмотри кругом! Разве можно всем этим не восхищаться?

Она остановилась, повела вокруг себя тонкой рукой и восхищенным взором. Я тоже бросил взгляд вокруг, и словно волшебная карусель понесла меня с перевалов на перевалы, окуная в уходящие холмы. Убегали ребра разноцветных бугров, точно спины барсов, тигров и волков. А за холмами сказки леса, где зеленые лесовики и чудища загораживают путь, где спутались зеленые нити, где притаились мшистые тигры и леопарды, где лежит чудесный, заколдованный мир. И снова бастионы лиловых, фиолетовых и пурпурных гор, над которыми в чистом сияющем небе ягнятники, орланы и пустельги коричневым золотом летают на сапфирах и турмалинах далеких склонов.

Неудержимо захотелось раскинуть руки и вдыхать, впитывать в себя этот неповторимый аромат, эти звуки необыкновенной мелодии живой природы гор. Мне показалось, что стоит только оторваться от земли, и полетишь, словно гордый орел над всем этим великолепием. В этот момент Ганга легко, но крепко взяла меня за локоть.

— Э! Да у тебя и впрямь от горного воздуха и простора закружилась голова!

— Если честно, то да! — улыбнулся я ей, все еще захваченный своими чувствами. — А что это там за гора? — спросил я, указывая на восток, где самые причудливые холмы и скалы образовывали как бы Священную Чашу — обширную долину.

— Ее называют Белый камень. Очень старое название. Сохранилось еще с древних времен. А вон там находится наш поселок! — Ганга указала рукой вниз, на долину.

— Красиво! — одобрительно промолвил я. — И давно ты живешь здесь?

— Давно, очень давно!

Я с трудом скрыл улыбку. Она произнесла это таким серьезным тоном, словно жила на свете, по меньшей мере, уже лет сто.

— Значит, ты хорошо знаешь здешние места? Далеко ты заходишь в горы со своими козами?

— Когда как.

Она пожала плечами, на ходу срывая синий хрупкий цветок и теребя его тонкими пальцами.

— Иногда очень далеко, на север, — показала рукой, — а чаще всего здесь, неподалеку от поселка и института. Хотя трава здесь не такая сочная, что на высокогорье.

— Весело, наверное, студенты живут в институте? Знаешь многих?

— Совсем не многих! — возразила она. — Некоторых только. Им почему-то не всегда разрешают посещать наш поселок. Почему так? Не пойму. А ребята там хорошие.

— Наверное, у тебя много поклонников среди них?

— Вовсе нет, — снова возразила Ганга, быстро посмотрев на меня. — Я знакома только с девушками. Они все спортсменки. Ребята, правда, тоже приходят к нам. Даже к себе на праздники в институт приглашали… — Она немного смущенно улыбнулась.

— А ты что же?

— Я не пошла.

— Почему? — искренне удивился я. Она, молча, посмотрела мне в глаза, и я понял, что задал бестактный вопрос. Чтобы как-то сгладить свою вину, спросил: — А сама ты спортсменка?

Ее фигура, несомненно, говорила о давней дружбе со спортом, гимнастикой или танцами.

— Немного. Только я занимаюсь спортом не так, как они.

— А что они делают?

— Взбираются на горы!

— На горы?

— Да. Но не просто взбираются, как скалолазы, а с аппаратом таким для антигравитации. Знаешь?

— Да. Называется стартинг.

— Честно говоря, боюсь я его! — Ганга сокрушенно покачала головой. — Сама я выросла в горах, многое видела, а аппарата этого боюсь с некоторых пор.

— Почему?

Я старался сохранить спокойствие, хотя внутри у меня уже начинало разгораться нетерпеливое волнение. Ганга молчала некоторое время, задумчиво хлестая траву тонким прутиком, который подобрала до этого. Брови ее заметно хмурились. Наконец сказала:

— Как-то и я хотела попробовать так же, как они, но теперь, когда не стало Дивии, ни за что не буду… — последние слова она произнесла совсем тихо, но от ее слов меня, словно, пронзило электрическим разрядом. Я даже вздрогнул. Это не ускользнуло от девушки.

— Что с тобой? — Она внимательно посмотрела на меня.

— Так… Что-то голова опять закружилась.

— А-а… — рассеянно протянула она. — Вот и я думаю, может быть, у нее тоже голова закружилась?

— А кто такая эта Дивия?

— Девушка одна из института. Хорошая очень была. Мы с ней дружили.

Ганга подняла на меня глаза, ставшие темными от грусти.

— А почему «была»? Она погибла?

— Да. Сорвалась со скалы… — упавшим голосом промолвила Ганга. — Впрочем, не знаю. Это я так считаю… Неужели ты ничего не слышал об этом?

— Совсем немного. Я приехал только сегодня.

— А! — равнодушно протянула девушка. Она снова о чем-то задумалась. После некоторого молчания, медленно произнесла: — Я говорила ей, что не нужно идти в Монастырское ущелье…

— Почему?

— Плохое место. Все так считают. Там всегда что-то происходит… нехорошее, — добавила она.

— Выходит, ты виделась с Дивией накануне вечером? — не удержавшись, спросил я.

— Почему вечером? Мы встречались с ней днем, перед ее исчезновением из института.

Глаза девушки остановились на мне. В зрачках мелькнула настороженность. Я понял, что по горячности выдал себя, теперь уже окончательно. Но отступать было поздно.

— А почему она хотела поехать именно в Монастырское ущелье?

— Точно не знаю. Она сказала мне об этом еще раньше, за несколько дней до этого. — Ганга говорила медленно, словно опасаясь сказать что-то лишнее. — Я сразу поняла, что это не ее идея. Уж больно горячо она ее защищала и не хотела слушать мои возражения. Я отговаривала ее, как могла, но она стояла на своем. Раньше она никогда не была такой упрямой, а тут ее словно подменили. Но я-то знаю, что такое Монастырское ущелье!

Ганга неожиданно замолчала, но я не придал этому значения, погруженный в свои мысли.

— Послушай! — сказала она, резко останавливаясь и глядя на меня исподлобья. — Ты кто?

Вот это да!

— Что значит «кто»? — удивился я. — Человек!

— Это я вижу, — без улыбки сказала девушка. — Что ты делаешь здесь? Зачем тебе на транспортную станцию? И почему ты солгал мне про то, что не был здесь раньше?

— Сколько сразу вопросов! Похоже, я застигнут врасплох бдительной смотрительницей «козьего заповедника»! — попробовал отшутиться я, но она даже не улыбнулась. Выходит, надо было ей открыться до конца.

— Поверь, я действительно впервые в этих местах, — начал, было, я, делая шаг ей навстречу, но она остановила меня протестующим жестом.

— Возможно. Но к чему все эти расспросы? Все это как-то странно…

— Ах, вот ты о чем? — рассмеялся я. — Ну что ж, придется во всем сознаться!

С этими словами я достал из кармана куртки кусочек лиловой пластмассы — удостоверение сотрудника ОСО — и протянул его ей. Она взяла его у меня, как мне показалось с некоторой опаской, но уже через минуту лицо ее прояснилось.

— Так ты, выходит, «лиловый»?

— Он самый! — кивнул я. — Лет двадцать назад нас узнавали куда быстрее и относились с большим доверием. А сейчас мы стали такой же редкостью, как и твои козы!

Радостная улыбка тронула ее губы, и небесные глаза снова засияли доверчиво и слегка лукаво.

— Больше не боишься меня? — тоже улыбнулся я.

— Нет, — покачала она головой. — Я и не боялась. Только странно как-то было. Все эти твои расспросы…

Она посмотрела на меня искоса, сверкая белизной зубов.

— Давай поговорим о твоей подруге Дивии? — предложил я. — Ты не возражаешь? Ведь я приехал сюда именно из-за нее.

Она согласно кивнула.

— Значит, ты виделась с ней за день до ее… хм… исчезновения? Это так?

— Да.

— А раньше вы часто с ней встречались?

— Не очень. Она была занята учебой, да и я не всегда могла выбраться в институт. В основном мы общались с ней по визиофону, а виделись, когда она с девочками выезжала на тренировки в горы. Я хорошо знаю эти места, и была у них чем-то на вроде проводника. Показывала им наиболее сложные участки гор и перевалы, через которые можно было пройти к ним.

— Ты упомянула о том, что Дивия неожиданно загорелась желанием съездить в Монастырское ущелье. А когда у нее появилось это желание?

Ганга на минуту задумалась.

— Наверное, недели две назад она впервые заговорила об этом… Да, я тогда еще ездила в Город по своим делам, а когда вернулась и встретилась с Дивией, она впервые спросила меня о Монастырском ущелье.

— Она уже тогда хотела отправиться туда?

— Нет. Она лишь расспрашивала меня об этом ущелье. Где оно находится, и знаю ли туда дорогу. Я поинтересовалась, зачем ей знать об этом, а она стала меня уверять, что все окрестные склоны давно одолела, и ей хотелось бы совершить какое-нибудь особо трудное восхождение. Я рассказала ей о своих опасениях и о том, какие слухи ходят об этом ущелье. Она выслушала меня и вроде бы согласилась со мной.

— Значит, до этого она не помышляла о поездке в ущелье и в разговорах с тобой не упоминала о нем?

— Никогда.

— А о чем вы беседовали с ней двадцать пятого августа?

— О чем? Да так, о разном. Но главное, она сказала мне в тот день о своем твердом решении отправиться в Монастырское ущелье.

— Она назвала день, когда собиралась совершить эту поездку?

— Точной даты она не называла. Сказала только, что дня через два-три.

— Тебя она брала с собой в проводники?

— Нет. И это еще больше обеспокоило меня.

— А с кем она собиралась совершить это восхождение?

— Одна. Она даже попросила меня никому не рассказывать об этом, чтобы никто не помешал ее «грандиозному рекорду». И еще она сказала, что такого случая больше не представится.

— Случая? — насторожился я. — Что она имела ввиду?

— Этого я не знаю, — покачала головой Ганга. — Расспрашивать ее я не стала, понимая бесполезность своих попыток отговорить от этой рискованной затеи. А потом, когда узнала об ее исчезновении, когда спасатели не нашли ее в горах, я целую ночь проревела. Мне казалось, что во всем виновата только я одна, потому что не смогла отговорить ее тогда.

Ганга опустила голову, и я заметил, что на глазах у нее блеснули слезы.

— Думаю, спасатели не нашли ее потому, что искали в другом месте.

— Как же так? — встрепенулась девушка. — Что ты такое говоришь?

— Спасатели искали Дивию у южных отрогов, за вашим поселком, а не в Монастырском ущелье.

— Но почему? — изумилась Ганга, и глаза ее округлились от удивления.

— Именно это мне хотелось бы выяснить больше всего. Пока что я не знаю. Возможно, они не знали о намерениях Дивии посетить Монастырское ущелье. Ведь она никому не рассказала об этом, кроме тебя.

— Значит, я все-таки виновата в ее исчезновении? — сокрушенно покачала головой Ганга. Она остановилась и села на траву, обхватив руками колени.

— Может быть она еще жива? — Она с надеждой посмотрела на меня снизу вверх.

— Возможно.

Я сел рядом с ней. Немного помолчав, спросил:

— Ты знаешь ее институтских друзей? Среди них были ребята?

— Я знала только девочек, — покачала головой Ганга. — Дивия была увлечена учебой и спортом, и, насколько мне известно, сердце ее было свободно. Правда, один раз она вскользь упомянула какого-то Вула…

— Когда это случилось?

— Когда? Пожалуй, вскоре после того, как ей пришла в голову идея посетить Монастырское ущелье… Да, это было во время нашего последнего разговора!

— А в связи, с чем она упомянула это имя?

— В связи с чем? Мы с ней спорили об этой поездке… — Ганга слегка наморщила лоб, припоминая подробности их разговора. — Я отговаривала ее, а она не хотела слушать меня, и сказала: «Такой возможности больше не будет. Судьба дает мне этот шанс. Вул замечательный человек!»

— А о каком шансе она говорила?

— Этого я не знаю. Она не хотела ничего рассказывать, сказав только, что вскоре я сама все узнаю.

Я задумался. Спросил:

— Может быть, она просто влюбилась в этого Вула?

Ганга отрицательно покачала головой.

— Нет.

— Ты уверена?

Я посмотрел на нее слегка недоверчиво.

— Да. Подруги откровенны между собой в таких вопросах. Дивия никогда не говорила мне о том, что влюбилась. Я же сказала тебе, что сердце ее было свободно!

— У вас в поселке нет человека с таким именем?

— Насколько я знаю, нет.

— Может быть, он один из студентов?

— Я не знаю, — девушка болезненно поморщилась и посмотрела на меня молящим взором. Я понял, что совсем замучил ее своими расспросами. Поднялся с травы, протягивая ей руку, помогая встать.

— Хорошо. Спасибо тебе за помощь. Давай прощаться? Теперь уже не далеко. Я дальше пойду сам. Чистого неба тебе!

— Постой! — остановила она меня, немного растерянная. — Максим!.. — Она колебалась. Наконец, подняла на меня потемневшие глаза. — Найди Дивию! Пожалуйста.

Взгляд ее сделался моляще-беспомощным. Сейчас она казалась такой маленькой и беззащитной, что сердце мое невольно дрогнуло. Я ласково провел ладонью по ее щеке — обычный жест доверия и дружбы, который на моем месте мог позволить себе любой.

— Обещаю, что сделаю все зависящее от меня.

Я спустился вниз по склону, утопая по пояс в цветах. Через какое-то время обернулся. Ганга все еще стояла на вершине холма и смотрела мне вслед. Я помахал ей рукой. Она ответила тем же. Я улыбнулся про себя. Думая о том, что, наверное, сама Судьба свела меня с этой девушкой, так много рассказавшей мне о Дивии Рана.

Глава третья Змеи под цветами

Транспортная станция располагалась в долине, недалеко от поселка геофизиков. Отсюда мне хорошо был виден и сам поселок. На холмах среди цветущих деревьев стояли мирные домики; обвеянные персиковым, розовым цветом и усыпанные орхидеями и дикими пионами зеленели аккуратные лужайки.

Спускаясь вниз, в долину, я невольно представил себе, как четыре дня назад возможно этим же путем шла к станции Дивия Рана… Впрочем, она могла туда и не ходить. Все могло быть совсем иначе. Ведь, в сущности, я знаю о происшедшем очень мало. Только то, что примерно две недели назад исчезнувшая студентка решила посетить Монастырское ущелье, чтобы поставить «грандиозный рекорд» в стартинге, которым увлекалась. Она не захотела никому говорить об этом, кроме своей близкой подруги, и видимо исполнила свое намерение. Один вопрос все больше мучил меня: почему она так тщательно старалась скрыть это свое желание? Ведь она должна была понимать всю опасность данного похода, и, тем не менее, даже не взяла с собой личного датчика! Откуда такое безрассудство и беспечность, совсем не свойственные человеку Трудового Братства? Боялась, что кто-то может помешать ей? Ерунда! Ребячество!

Я остановился, сел на траву. Достал из кармана снимок, еще раз, всматриваясь в лицо девушки. Такой тип встречается довольно редко, хотя любое лицо человека Земли было по-своему неповторимо и красиво. В лице этой девушки были те черты, которые особенно присущи натурам деятельным, по природе своей готовым к лидерству — типичная заводила и чемпионка! Безусловно, она была умна и находчива, и, конечно, рассудительна. Но почему же поступила так необдуманно? Что толкало ее на этот поступок… или кто? На кого-то она надеялась, кто будет рядом с ней в горах и поможет в трудную минуту. Но на кого?.. Кто был с ней там, кто убедил ее оставить в тайне этот поход в горы и отрезать себе все пути к спасению?.. Зачем ему это было нужно?..

Эта странная личность по имени Вул, — почему он появляется как раз в тот момент, когда девушке приходит в голову желание отправиться в Монастырское ущелье? Не он ли в тайне руководил всеми ее помыслами? Почему Дивия говорит о нем в таких возвышенных тонах? Что это за редкий случай, который больше может не представиться?.. На все эти вопросы у меня пока не было ответа. Я терялся в догадках и мог строить самые невероятные гипотезы, но не одна из них не казалась мне достаточно правдоподобной. Необходимо было найти этого человека, но, как и где его искать я пока не знал.

Поднявшись с травы, я продолжил путь, не прерывая своих размышлений. Почему спасатели упорно искали Дивию у южных отрогов, а не в Монастырском ущелье или же где-то еще? Ведь и я, имея минимум сведений об исчезновении девушки и о ней самой, довольно быстро пришел к выводу о ее возможном местонахождении. Значит ли это, что они не задумывались о правильности своего решения, захваченные напряженностью обстановки и спешкой?.. Вряд ли. В горно-спасетельной службе работают не новички, а опытные люди, одно из неотъемлемых качеств которых — холодный рассудок в условиях экстремальных ситуаций. И почему-то же они решили искать ее именно у южных отрогов! Но почему?.. Может быть, ошибаюсь я, и ошибается Ганга, рассказавшая мне о Монастырском ущелье, и Дивию следует искать где-то в другом месте? Но ведь кругом на многие-многие километры горы! Искать пропавшую девушку по всей протяженности Гималаев без связи с ней и сведений о ее, хотя бы примерном, местонахождении — все равно, что искать иголку в стоге сена, как говорили древние!

Одно было ясно совершенно определенно, — в горы девушка ушла не одна! Ведь рекорд, а тем более «грандиозный», побитый в одиночку, без зрителей или свидетелей, это не рекорд. Кто-то еще должен был присутствовать при этом, хотя бы для морального удовлетворения, или же, чтобы заснять все на пленку. И именно этот «кто-то» был главной фигурой во всей этой трагедии. К тому же он, судя по всему, имел сильное влияние на девушку, раз сумел убедить ее не выдавать своих намерений даже подругам. Да, и Дивия, скорее всего, не рассчитывала на долгое путешествие вглубь горной страны, которое отняло бы много времени и сил. Она явно намеревалась ненадолго съездить в горы, потихоньку совершить свой рекорд и вернуться в институт победительницей. А победителей, как известно не судят! Остается не понятным, какие цели преследовал этот таинственный незнакомец, заманивая девушку в горы? Почему, если на его глазах произошла трагедия, он не сообщил об этом спасателям или кому-нибудь еще? Испугался? Погиб сам? Сделал все намеренно?.. На эти вопросы мне могло помочь ответить предстоящее посещение транспортной станции. В душе отложился неприятный осадок: возникавшие у меня подозрения никак не вязались с современной жизнью людей в Трудовом Братстве, где главным считалась взаимовыручка, доброта и помощь ближним. Поэтому я терялся в догадках и не находил правильного пути.

Я вновь остановился, оглянулся назад, в сторону гор. На северо-западе возвышался зеленый островок плоской вершины, на которой стояло несколько домиков, выкрашенных в яркий оранжевый цвет. Там же располагалось огромное зеркало приемной антенны — местная станция спутниковой связи — уменьшенное подобие КОРАСС, работающих на космические передачи. От островка тянулись извивы нисходящего пути, который сначала шел по самому гребню, где еще полоскою белел снег, а затем окунался в новое преддверие. Гораздо дальше этой дороги и самого островка на многие километры тянулись, похожие на застывшие волны, лесистые зелено-синие хребты, окутанные сизой дымкой. А над этими хребтами, заслоняя полнеба, стояли лиловые и пурпурные скалы, ослепительно блистая синевой снежных вершин.

Внизу, в долине, суровость красок предгорья сменилась буйным цветением персиковых садов. Меня окутал ясный сухой жар, скрыться от которого, можно было только в тени фруктовых деревьев. До транспортной станции оставалось совсем немного. Ее плоский стальной диск со спирально закрученными выступами лежал на ровном свободном пространстве, ослепительно сверкая на солнце полированным металлом. Когда я вошел в прохладную тень низкого козырька входа, то почувствовал приятное облегчение. В просторном машинном зале стояли ряды магниторов и магнитобусов — свежевыкрашенных и блестящих, точно только что сошедших с конвейера завода. Несколько телекамер роботов-регистраторов бесшумно двигались по продольным штангам под потолком зала, ведя учет прибывающей и убывающей техники. На станции было тихо и безлюдно. Я прошел в конец зала и по узкой металлической лестнице поднялся на второй этаж, где располагалось помещение дежурного оператора-наладчика. Он встретил меня сдержанно, но приветливо. Молодой светловолосый парень, с глубокими синими глазами и ершистыми юношескими усами, тоже светлыми.

— Добрый день! — приветствовал я его и представился. — Мое имя Максим Новак. Я работаю в Особом отделе ОСО, и здесь нахожусь с целью выяснения обстоятельств одного происшествия.

— Очень приятно! — слегка улыбнулся он, пожимая мою руку и с любопытством заглядывая мне в глаза. — Виджай Бенедикт, работник этой станции. Не часто встречаешь людей вашей специальности, — заметил он, после небольшой паузы. — Все равно, что профессиональных артистов.

— Артистов у нас на Земле, пожалуй, гораздо больше! — тоже улыбнулся я. — Хотя профессионализм в искусстве давно перестал быть прерогативой отдельных личностей, и сейчас каждому жителю Трудового Братства подвластно любое творчество.

— Что ж, пожалуй, вы правы, — согласился Виджай Бенедикт. — Наверное, я не точно выразился… Но вы, видимо, хотели задать мне какие-то вопросы?

Он указал мне на свободное кресло около своего стола, сам сел, напротив, с готовностью глядя на меня.

— Действительно, мне хотелось спросить вас кое о чем. Ведь вы постоянно работаете на этой станции, не так ли?

— Верно, — согласно кивнул оператор. — Правда, я пока еще только стажер, и в группу обслуживания, помимо меня входят еще десять человек. Мы меняемся, неся дежурство посменно.

— Скажите, а двадцать шестого августа была не ваша смена? — спросил я, заранее предвидя его отрицательный ответ и необходимость встречи с другими операторами, чтобы выяснить все интересующие меня подробности у них, но Виджай Бенедикт утвердительно кивнул головой, и я понял, что удача на моей стороне.

— Да, в тот день было мое дежурство.

Оператор улыбнулся радушно и дружелюбно, утратив ту напускную серьезность, с которой встретил меня вначале. Сразу же стало заметно, как он еще молод, и что душа его полна романтики и высоких побуждений.

— Очень рад слышать это, — сказал я, отвечая улыбкой на его улыбку. — А как долго по графику длилось ваше дежурство?

— Я заступил в восемь часов вечера двадцать пятого, а сменился ровно через сутки, вечером двадцать шестого.

— Значит, в ночь с двадцать пятого на двадцать шестое августа и все утро двадцать шестого вы находились на станции? — скорее рассуждая сам с собой, чем, задавая ему вопрос, произнес я.

— Да, верно, — подтвердил он.

— Скажите, вы могли бы вспомнить людей побывавших на станции за время этого вашего дежурства?

— Вас интересует общее количество посетивших станцию или кто конкретно это был? — уточнил Виджай Бенедикт.

— Мне нужно знать, могли бы вы вспомнить лица людей приходивших на станцию вечером, ночью или же утром?

— Пожалуй, смог бы, — после некоторого раздумья, сказал мой собеседник. — Хотя, сами понимаете, мы не следим за этим. Наши обязанности несколько иного плана. Вот если бы кто-то обратился ко мне за помощью в устранении неполадок магнитора, тогда… Вас интересует кто-то конкретно?

— Посмотрите, вот эта девушка не была здесь в тот день?

Я достал снимок Дивии Рана и протянул ему. Он аккуратно взял голограмму из моих рук, некоторое время внимательно всматривался в лицо изображенной на ней девушки. Сказал с сомнением:

— Может быть, она была на станции…

— Вы неуверенны в этом?

Оператор еще раз посмотрел на снимок, слегка хмуря брови и морща лоб. Затем взглянул на меня.

— Сейчас я припоминаю, что абсолютно точно видел эту девушку на станции ночью двадцать пятого числа! Да!

— Во сколько часов это было?

— Мм-м… В половине первого, кажется. В это время у нас здесь обычно мало посетителей, поэтому я и запомнил ее. Днем, когда людей бывает десятки, а то и сотни, это сложнее.

— Она была одна?

— Одна, — кивнул он.

— У нее были какие-нибудь вещи?

— Да. У нее был большой спортивный рюкзак. Я даже помог ей погрузить его в машину.

— Вы говорили с ней о чем-нибудь?

— Немного. Она поинтересовалась насколько быстро можно двигаться на магниторе, без риска разбиться ночью. Я ответил, что лучше всего не забираться далеко в горы и придерживаться хорошо освещенных мест.

— Она не сказала, куда собирается ехать?

— Кажется, на юг. Больше ничего.

— Понятно. А кроме этой девушки был на станции кто-нибудь еще приблизительно в это же время? Может быть, чуть раньше или позже?

— Вы знаете, — оживился Виджай Бенедикт, — сейчас я припоминаю, что приблизительно через полчаса после этой девушки на станции появился один молодой человек, с виду студент или лаборант. Во всяком случае, на нем была студенческая униформа, в которой ходят ребята из местного института. Я как раз спустился в зал, чтобы посмотреть магнитный активатор одного из магниторов — аварийный датчик подавал сигнал о неисправности, и столкнулся с ним нос к носу.

— Он приехал откуда-то или уезжал?

— Уезжал. Еще мне показалось, что он торопится и немного нервничает. Но, может быть, это только показалось.

— Как он выглядел? Вы можете описать его внешность?

— Как выглядел? — оператор задумался. — Довольно худощавый… высокий… волосы… волосы светлые такие, знаете, словно, выгоревшие на солнце. Еще мне бросилось в глаза его необычная бледность. Вид у него был какой-то болезненный. Лет?.. Нет, не могу сказать определенно, сколько ему лет! Вот, пожалуй, и все.

Слушая его, мне почему-то вспомнился человек, как мне показалось, следивший за мной в институте. У него тоже было какое-то странное, словно выцветшее лицо, он тоже был худой и высокий. Я постарался отбросить от себя эти ассоциации. Спросил:

— Можно ли установить номера магниторов, на которых уехали эти двое?

— Разумеется! У нас ведется строгая поминутная регистрация прибывающей и убывающей техники. Вся информация передается в единый центр распределения транспортных ресурсов, чтобы нигде не было нехватки.

Виджай Бенедикт встал, быстро подошел к пульту своей ФВМ и нажал несколько клавиш. Через минуту на экране высветилась необходимая информация. Оператор вернулся на прежнее место с небольшой карточкой.

— Номер магнитора, на котором уехала девушка, 325674, - сообщил он. — А тот, что взял молодой человек, числится под номером 348828.

— Они поступили обратно на станцию?

— Магнитор под номером 348828 был возвращен на станцию днем двадцать седьмого августа в половине третьего.

— Кто его сдал?

— Затрудняюсь ответить. Я уже закончил дежурство и на мое место заступил другой оператор.

— А первый магнитор, на котором уехала девушка?

— Магнитор номер 325674 на нашу станцию еще не поступал… Но его вполне могли сдать и не у нас, а на любую станцию транспортной сети этого жилого сектора или даже зоны. Ближайшая станция расположена в двадцати километрах отсюда, на восток. Я же вам говорил о постоянном перераспределении транспортных средств по всей Земле. Иначе просто нельзя!

На минуту я задумался. Затем поднялся из кресла и поблагодарил его, собираясь уходить.

— Подождите! — задержал меня Виджай Бенедикт. — Вы могли бы мне объяснить причину ваших расспросов?

— Дело в том, что из местного института четыре дня назад пропала девушка, та самая, фотографию которой я вам показывал. До сих пор ее не удалось найти и нам ничего не известно о ее судьбе.

Лицо Виджая Бенедикта стало хмурым и серьезным. Наконец, он сказал:

— Если вам еще понадобится моя помощь, то я к вашим услугам в любое время.

— Спасибо, — поблагодарил я его и простился.

Спустившись в зал, я выбрал себе магнитор, сел за управление и выехал со станции под потоки горячего воздуха. Считывающее устройство, расположенное в полу парковочной площадки, едва слышно щелкнуло, фиксируя номер моего магнитора, и в память регистрационной ФВМ вошли данные об еще одной отбывшей со станции машине.

* * *

Оранжевый квадратик неуклонно полз вверх по шкале скоростей, но я почти не следил за этим. Я мчался по равнинам, где резвились в высоких травах стада пятнистых оленей; проезжал мимо низин, превращенных в пруды и целые озера, на берегах которых обитало множество птиц; миновал небольшую возвышенность, на которой росли высокие, увитые диким виноградом, деревья — в их листве мелькали золотистые, красные, нежно-голубые, зеленые краски разнообразных птиц; оставлял позади себя плодородные поля и луга в расцветке неброских полевых цветов. Но над всем этим, подобно могучим правителям этой сказочной страны, неизменно возвышались во всем своем величии заснеженные вершины Гималаев. Их синие волны плескались у горизонта в расплывчатой дымке, исходившей от сиявших на солнце снегов, а на востоке расплавленным золотом горела самая высокая и величественная вершина. Где-то там, в ледяных оковах горных хребтов, брала свои истоки самая знаменитая из гималайских рек — Ганг. Рожденный в лоне гор, питаемый снегами, он спускался вниз, начиная свой долгий путь к океану, стелясь извилистой лентой по узким ущельям, меж покрытых лесом горных склонов.

Сейчас я не видел эту узкую ленту, но точно знал, что она течет именно там, на востоке. Через полчаса я проехал бирюзовое озерко — исток какой-то другой реки, начинавшейся скромными ручьями, и через какое-то время делавшейся шумным и непроходимым без моста потоком. Появились первые приземистые кедры, опускавшиеся с гор к маленьким болотистым озеркам, по мшистым берегам которых бегали проворные кулики. Группы граненых гор стояли здесь, рассеченные тепло-коричневыми буграми. Светло-желтая болотная травка покрывала обширную котловину, миновав которую я помчался вдоль светло-серого русла широкой реки с какими-то красными и бронзово-зелеными островками. За ними высились фиолетовые и бархатно-коричневые скалы. Река там уходила направо, превращаясь в крутящиеся облака водяной пыли, и исчезая в каменных нагромождениях. Лишь гулкий шум выдавал поток невидимой воды. Я снова взобрался на взгорье, густо поросшее терновником и тамариском. Передо мной простирались жаркие пески и уходящие горы со снежными оторочками, из-за которых густыми волокнами лезли молочно-белые тучи. Налево множество остроконечных снеговых пиков и желтых взгорий подпирало небо, уходя в синюю мглу гористой дали.

Два мира всегда были выражены в Гималаях. Один — мир земли, полный неповторимого очарования, где глубокие овраги и затейливые холмы столпились до череды облаков на горизонте, а внизу, в зарослях бамбука и папоротника бродили осторожные тигры и леопарды. Там на ветвях деревьев в лесах прятались малорослые медведи и шествовали бородатые обезьяны, а суровая лиственница соседствовала рядом с цветущим рододендроном. И другой мир — мир гор, монументальная симфония разноцветных скал. То фиолетовые, то изумрудные, то лиловые или голубые, изрезанные красными ущельями и ультрамариновыми потоками стремительных ручейков, покрытых нахмуренной сырой мглой. Сколько поворотов, сколько осыпей встречается там под ногами, сколько туманов и снежной пурги подстерегают путника на многочисленных перевалах и арктических полянах, где днем жаркое солнце, а к вечеру пронзительный ветер и холод, где ослепительно сверкает снежное царство.

Если от реки Великий Рангит осмотреть все подступы до снеговой черты гор, все белоснежные купола вершин, то нигде не запоминается такая открытая стена высот. В этом грандиозном размахе особое зовущее обаяние Гималаев — «Обители Снегов», «Лунной Страны», как называли их древние жители этих мест. Величественен Каракорум, прекрасен и фантастичен Тянь-Шань — Небесные горы, Крыша Мира, широк и неповторим Алтай. Но все это только пролог перед невыразимым величием Гималаев. Гигантская, протяженностью в две тысячи двести километров, горная цепь их начинается на северо-западе, где стоит гора Нанга-Парбат (Дьявольская гора) и оканчивается на востоке горой Намче-Барва, поражая грандиозностью горных вершин, равных которым нет нигде на Земле. А ведь когда-то давно, тысячелетия назад, на месте нынешних гор между Индией и Тибетом простиралось огромное мелководное море. На протяжении семидесяти миллионов лет плиты земной коры постепенно наползали одна на другую, поднимая подводные участки наверх, пока, наконец, не образовалась эта величественная и грандиозная горная цепь, без которой теперь немыслим лик Земли.

Ровный и легкий путь вдруг обрезался мощным зубчатым спуском, оторвав меня от созерцания горных красот. Вдали раскинулись бело-лиловые горы, полные какого-то траурного рисунка. Я выключил магнитный активатор и вылез из машины. Поразмыслив немного, стал взбираться на высившийся правее холм. Я остановился на перевале, где была маленькая пирамида камней. Отсюда показалась мощная белая цепь снежных великанов. Бесконечные дали завораживали и будоражили воображение. Синее небо там граничило с чистым кобальтом, а бестравные купола-своды отливали золотом. Далекие пики казались ярко-белыми конусами. Справа от меня, в глубоком горном ущелье, грохотала река. Я осторожно заглянул туда и ужаснулся виду пенящегося мутного потока, бешено несшегося по огромным валунам. Вода яростно била в почти отвесные скалистые кручи, стоявшие неприступными бастионами. Окинув взглядом всю панораму гор, на востоке я заметил две крохотные блестящие точки — гравипланы. Они летели вдоль длинной пологой гряды прямо на меня и скоро должны были поравняться со мной. Без сомнения, эти гравипланы принадлежали горноспасательной Службе, поэтому мысленно я порадовался, что все вышло так удачно. Я сел на один из камней, терпеливо ожидая их подлета.

Солнце уже начало клонится к западу, и по склонам гор и снегам поползли лиловые тени. Вода продолжала грохотать справа, под обрывом. Время от времени оттуда бесшумно всплывали орланы, одиноко кружившие над ущельем. А я продолжал следить за блестящими точками в небе, уже превратившимися в фантастических птиц с тонкими, откинутыми назад крыльями. Вот на одном из гравипланов заметили меня и аппарат, сделав круг над перевалом, приветственно покачал мне крыльями. Я помахал в ответ рукой, прося снизиться. Уже через минуту алюминиевые ступеньки лестницы стукнулись о камни около моих ног. Сгибаясь под рвущимися из-под гравиплана потоками воздуха и оглушаемый монотонным гулом посадочных двигателей, я взобрался в аппарат. Здесь меня приветствовали пилот и двое спасателей в коричневых комбинезонах с овальными нашивками ГСС на правом плече. Один из них — массивный и широкоплечий, с крупными чертами лица, средних лет мужчина — представился начальником горноспасательной Службы сектора 2-Г. Второй, помоложе, высокий и стройный брюнет со смуглым лицом и прозрачными голубыми глазами отрекомендовался, как Ананд Кунвар. Пилот, только на минуту заглянувший в салон, выглядел уставшим и измученным.

Глаза у Виджаядева были покрасневшими и опухшими, что явно свидетельствовало о бессонной ночи, проведенной им накануне. На мой немой вопрос он только отрицательно покачал головой и закрыл за мной люк в полу. Значит, мои самые плохие ожидания все-таки подтвердились, и спасатели не обнаружили Дивию Рана и здесь, в Монастырском ущелье.

— Мы осмотрели буквально все склоны, используя тепловизоры, но никого не нашли, — рассказывал Виджаядев каким-то обреченным голосом. Он предложил мне сесть на боковое сидение. Пожал плечами: — Просто ума не приложу, где теперь искать эту девочку!

Сейчас он выглядел совершенно растерянным и беспомощным. На его черных, как смоль, волосах просматривался след от наушников, которые он снял до этого.

— В самом ущелье вы были? — спросил я.

— Нет. Только облетели на большой высоте. Там очень узкое место для гравиплана, пролететь по самому ущелью невозможно. А река, просто дьявольский поток! В одном месте мы чуть машину не разбили о скалы.

— И ничего?

— Абсолютно! И по приборам, и визуально. Никаких следов снаряжения или стоянки. Видимо, мы прилетели сюда слишком поздно… — Спасатель тяжело вздохнул, и замолчал.

Его помощник устремил тоскливый взгляд в боковой иллюминатор, за которым медленно проплывали ребра гор.

— Может быть и так, — согласился я. Встал, подошел к пилотской кабине. Пол под ногами едва ощутимо вибрировал.

— Почему же вы сразу не стали искать здесь?! — огорченно воскликнул я, обернувшись к начальнику спасателей.

— Кто же знал, что эта девочка любит так шутить! — без обиды воскликнул Виджаядев и растерянно развел руками.

— То есть? — не понял я.

— Ну, как же! Если бы не эта записка… если бы она сразу написала, что собирается в Монастырское ущелье!

— Какая записка? О чем вы говорите? — теперь настала моя очередь удивиться.

— Обыкновенная! — спокойно пожал плечами Виджаядев. — Вот эта, — и он протянул мне аккуратно сложенный листок розовой бумаги.

Я поспешно взял у него записку, развернул. Мелкий почерк, буквы четко выраженного линейного шрифта. Так всегда пишут дети-школьники, осваивая сочетания древних славянских и санскритских букв, строго следуя правилам их написания. Я быстро прочел текст.

«Ребята! Я у Южных отрогов. Пожалуйста, не волнуйтесь за меня и не поднимайте тревоги, иначе мне достанется от „триэс“. Скоро буду.

Ваша Диви».

Святое небо! Как все это понимать? Вначале никому не известно об истинных намерениях Дивии, а теперь выясняется, что она оставила записку с предупреждением, и в ней четко указала цель своей поездки — Южные отроги. Я был в полной растерянности. Неужели Ганга ошиблась или что-то напутала? Посмотрел на Виджаядева.

— Кто вам передел эту записку? Где? Когда?

— В институте, — ответил он, немного удивленный моим возбуждением, — когда мы прибыли туда по вызову. Кто конкретно передал, не помню… Кажется, кто-то из студентов сунул в суматохе. Нет, лица я конечно не разглядел. Да и не до того мне тогда было. Действовать нужно было немедленно, ведь они и так упустили целый день! А раз в записке сказано, что девушка отправилась к Южным отрогам, мы ее там и искали.

— Прошу вас, постарайтесь вспомнить, кто передал вам эту записку! — попросил я. — Это сейчас очень важно!

— Нет, честное слово, не помню!

Сейчас Виджаядев был похож на добродушного растерянного медведя. Неожиданно меня озарило. Не знаю, как это назвать — интуицией или наитием?

— Возможно, он был худым, высоким и светловолосым, с бледным, таким болезненным лицом? — подсказал я.

— Мм-м… Как будто бы… — неуверенно произнес начальник ГСС и покосился на меня. — Точно утверждать не стану.

Я сел рядом с ним на сидение, задумчиво глядя в пространство пред собой.

— Поймите, мы сделали все возможное, — заговорил, словно оправдываясь Виджаядев, — все, что было в наших силах.

— Да, да, конечно! — устало отозвался я.

— Будем возвращаться? — спросил пилот, заглянув к нам из кабины.

Виджаядев и его молчаливый помощник вопросительно посмотрели на меня.

— Нет. Пролетим еще раз над ущельем!

Я прошел в пилотскую кабину, сел в одно из свободных кресел. Пилот привычно потянул на себя штурвал. Аппарат на мгновение завис на месте, не спеша, развернулся и неторопливо двинулся на север.

После широкой долины мы сразу окунулись в узкое ущелье. Красные стены его были полны забелевших трещин, точно страницы древних рун. Полчища горных вершин парили в бесконечных просторах, наполненных искрящимся чистым сиянием снегов. Их подножья утопали в вечной тени, и казались мрачными и унылыми. Когда же гравиплан вдруг опускался туда, его обступали грозные стены и осыпи круч, порывы ветра начинали сильно раскачивать аппарат, грозя разбить его о скалы. Туман, исходивший от мутных потоков, бесновавшихся внизу, сгущался все больше, обволакивая горные склоны, и пилот был вынужден поднять гравиплан на добрую сотню метров над этой мокрой и сумрачной глубиной. После нескольких неожиданных подъемов и поворотов в узких проходах, мы оказались на широком пространстве, окруженном разноцветными горами. На западе череда зубчатых вершин теснилась крутыми обрывами и осыпями, постепенно переходя в узкий туннель, уходивший в мрачную сырую мглу, поднимавшуюся со дна горного потока.

— Вот оно, Монастырское ущелье! — сказал Виджаядев, склонившись ко мне.

Даже отсюда были видны тучи брызг, поднимавшихся над водой. Солнечные лучи, с трудом достигавшие дна ущелья, дробились в них радужными всполохами. Ледяной ветер сгонял мокрую дымку на скалы, где она оседала наплывами инея. Отвесные стены ущелья поднимались рядами, закрывавших небо, обледенелых уступов. Далеко внизу можно было разглядеть едва приметную горную тропу. Петляя, она тянулась вверх по склону, вырываясь из темного мира ущелья, и от перевала к перевалу вела к отдаленному уступу горы, нависавшему над горной рекой. Наш аппарат поднялся высоко над горами, и я разглядел, что на этом уступе приютилось странное полуразрушенное сооружение, похожее на гнездо сказочной птицы.

— Что это? — спросил я Виджаядева, указывая вниз.

— Какой-то древний монастырь… вернее, его остатки. Много веков назад их здесь было не счесть, почти на каждом перевале.

Он помолчал, потом добавил:

— И забирались же люди в такую глушь! Тут и птицы-то не всегда летают!

— А там есть люди?

— Что вы, исключено! Эти безумцы давно уже покинули эти места. Еще задолго до того, как родились мы с вами. В наше время о них можно узнать только по истории религий, а вера в различные божества давно сменилась знанием истинного устройства мира и происхождением самой религии. Теперь-то мы знаем, что вера в богов пришла к людям во времена последнего ледникового периода, в послепотопные века, когда разрозненные и одичавшие остатки человечества прятались по пещерам, а вся прежняя — могучая и развитая — цивилизация, жившая на Земле до этого, канула в лету, сметенная ужасной катастрофой, опустошившей нашу планету пятнадцать тысяч лет назад. И только небольшая горстка отчаянных миссионеров, чудом уцелевшая в том катаклизме, наделенная прежними знаниями и техническими средствами, странствовала по миру, пытаясь возродить утерянные ценности своей цивилизации. Естественно, они, владевшие необыкновенными возможностями, выглядели в глазах испуганных дикарей всесильными богами.

— Да, вы правы, — согласился я. Попросил: — Мы можем спуститься ниже?

Виджаядев посмотрел на пилота. Тот отрицательно покачал головой.

— Опасно! Слишком узкое ущелье, можно погубить машину. К тому же там отрицательное гравитационное поле — сильное отражение от скал. Мы не сможем двигаться.

Я вновь посмотрел вниз. Странное сооружение, вероятно стоявшее здесь с незапамятных времен, находилось на самой границе ледяных просторов. Выше шли вечные снега, кружили метели и холод убивал все живое.

— Не понимаю, — сказал Виджаядев, тоже глядя вниз, — как эта девочка отважилась одна забраться в эти места? Я и то не рискнул бы в одиночку идти сюда по горам! И что только ей здесь было нужно? Разве мало гор вокруг?

Он посмотрел на меня. А я прикидывал в уме, сколько времени понадобилось бы Дивии Рана, чтобы добраться сюда примерно от того места, где я оставил свой магнитор. Ведь возможности воспользоваться гравипланом у нее не было.

* * *

В институт я вернулся, когда уже совсем стемнело. Легкое здание угадывалось на темном небе по множеству огней, расцветивших его замысловатым узором. Дневная суета и гомон этого огромного студенческого «улья» сейчас сменились неторопливой и размеренной вечерней жизнью. В комнате Антона был прежний порядок, но самого Куртиса я здесь не застал.

Неяркое освещение ночных светильников придавало обстановке уютный домашний вид. Я устало опустился в кресло напротив окна и тут заметил на тумбочке у дивана кремниевый диск мемонограммы, лежавший сверху. Наверное, Антон уже заходил сюда и оставил для меня сообщение. На диске были записаны передачи новостей местных каналов ВОПИ за прошедшие три месяца, но записка заинтересовала меня сейчас больше. Я развернул аккуратно сложенный лист тонкой розовой бумаги и пробежал глазами текст, написанный от руки.

«Дежурный диспетчер СРЖЗ Лейви Сурья — оперативному сотруднику Особого отдела ОСО Максиму Новаку.

Линейное сообщение.

По вашему запросу извещаем, что девушка по имени Дивия Рана, двадцати трех лет, ранее проживавшая в секторе 2-Г Центральной зоны ААП, в период с 25 по 30 августа 671 года Мирового Воссоединения ни в одной из жилых зон Трудового Братства не регистрировалась. О ее местонахождении и передвижении в означенный период СРЖЗ сведениями не располагает.

30 августа 671 года МВ, 17 ч. 00 м.»

Я отложил записку в сторону. Что ж, этого теперь следовало ожидать. Буквы в тексте были чересчур крупными и округлыми. Я сразу же узнал почерк Антона. Несомненно, он же и придал тексту подчеркнуто официальный характер. Наверняка, девушка-диспетчер сообщала данные не так холодно и сухо. Теперь для меня стало совершенно очевидным, что «любовную» версию можно окончательно отбросить и вплотную заниматься походом в Монастырское ущелье и этим странным и таинственным Вулом. Я взял со стола мемонограмму, вставил ее в голографон. Экран тут же вспыхнул ярким солнечным светом. Показалась неповторимая перспектива лиловых гор, высившихся на фоне синего облачного неба, и приятный женский голос произнес: «… Третье июня шестьсот семьдесят первого года Мирового Воссоединения, четыре часа утра. Доброе утро, дорогие братья и сестры! Шестнадцатый канал ВОПИ начинает свои передачи».

Я специально попросил Куртиса подобрать мне записи новостных сообщений только местной информационной сети, так как неясные догадки, появившиеся у меня в самые первые часы моего пребывания в институте, требовали проверки. Но просмотрев больше половины диска, я не нашел того, что искал.

Передо мной проходило бесконечное множество людей во всем неисчерпаемом богатстве своего облика и устремлений. Картины грандиозных строек сменялись не менее впечатляющими зрелищами всеобщих празднеств, самодеятельных концертов и спортивных состязаний. Люди, умевшие непринужденно отдаваться работе, находя в ней радость и увлечение, столь же легко и радостно отдыхали в свободные минуты. И от этого их жизнь приобретала особенную, ни с чем несравнимую легкость и красоту. И вновь панорамы бескрайних песчаных пляжей по берегам сверкающего океана сменялись сюжетами о работе ферм по выращиванию искусственного белка, или репортажами со стройки новой приемо-передающей энергетической станции на плоскогорье Декан, где шел монтаж концентраторов гигантских антенн и гелиоприемников.

Неожиданно картины эти оборвались, и на экране появилась молодая женщина-диктор. Несмотря на все старания, она все же не смогла скрыть своего волнения.

«Внимание! — произнесла она. — Только что к нам поступило сообщение из горноспасательной Службы. Сегодня в одиннадцать часов утра в пятый отдел ГСС сектора 1-СИ обратились жители поселка „Солнечный“ (код 5/42), сообщившие об исчезновении из поселка Эве Лайн, геолога по специальности».

Я весь напрягся, машинально отметив дату — четырнадцатое июля. Тем временем диктор продолжала:

«Пока усиленные поиски, предпринятые спасателями, не дали никаких результатов. Поиски осложняются отсутствием каких-либо сведений, способных пролить свет на причины исчезновения Эве Лайн, большой протяженностью района ее возможного местонахождения, а так же отсутствием у пропавшей личного датчика оповещения».

На экране появился портрет молодой женщины.

«Эве Лайн, двадцати шести лет, увлекалась альпинизмом и музыкой, так же неоднократно принимала участие в танцевальных конкурсах и соревнованиях по стартингу.

Братья и сестры! Мы просим вас, всех кто имеет хоть какие-то сведения о местонахождении Эве Лайн сообщить об этом немедленно в горноспасательную Службу по визиофонному коду 846–488».

Сообщение закончилось. Я быстро просмотрел сообщения этого месяца до конца. Через две недели другой диктор попросил всех, кто имеет сведения о пропавшей Эве Лайн, незамедлительно передать их в пятый отдел ГСС сектора 1-СИ, так как исчезнувшую девушку пока не удалось отыскать. Дальше на диске ничего интересовавшего меня не было, и я выключил голографон. Подошел к окну.

К востоку от института неугасно горело тройное светило Ориона. Прямо под ним, в сумерках в лиловом сиянии тумана сверкали снежные хребты. Горевшие пурпуром снега вонзались в черное тяжелое и бездонное небо. Некоторое время я смотрел на эту закатную гряду. Возможно, там и начиналась священная страна Шамбалы? Что кроется за этими недоступными грядами в действительности?

Я пытался привести в порядок всколыхнувшийся поток своих мыслей. Поселок «Солнечный» на плоскогорье Декан значительно удален от Монастырского ущелья в Гималаях, и исчезнувшая там Эве Лайн вполне могла пропасть где-нибудь в Восточных или Западных Гатах. Поэтому у меня не было совершенно никаких оснований связывать ее исчезновение с исчезновением Дивии Рана, кроме одного обстоятельства — у Эве Лайн так же отсутствовал личный датчик оповещения! А что если?.. Я хотел ухватиться за мелькнувшую, было, догадку, но она так же быстро ускользнула от меня. Нет, пока еще я не представляю, как можно объединить два этих происшествия, хотя отгадка кроется где-то совсем рядом. Я чувствую это!

Едва слышно открылась и закрылась дверь комнаты. Я обернулся и увидел вошедшего Куртиса.

— Не помешал? — спросил он.

— Нет. Ты как раз вовремя.

— Тебе удалось что-нибудь обнаружить? — оживился Антон.

— К сожалению, пока ничего… Дивию не нашли и в Монастырском ущелье.

— Как же так? — Антон растерянно посмотрел на меня, сел в кресло. — Значит, исчезла последняя надежда?

— Ты что-нибудь знал о записке Дивии Рана? — вместо ответа спросил я, внимательно гладя на него.

— О записке? О какой записке? — изумился Антон.

— Вот об этой!

Я достал из нагрудного кармана куртки листок бумаги, вложенный между листами прозрачного пластика, протянул ему. Антон быстро пробежал глазами текст, недоумевающее посмотрел на меня.

— Что за ерунда?

— Это ее почерк? — быстро спросил я.

— Да, конечно!

— Посмотри внимательнее. Ты уверен?

— Абсолютно! Это писала Дивия. Ты можешь, наконец, объяснить мне, что все это значит? — не выдержал Куртис.

— Боюсь, что пока нет. Я еще и сам мало что понимаю. Послушай, Антон! А какой была эта девушка? Ты мог бы мне поподробнее рассказать о ней, как о человеке?

Некоторое время Куртис собирался с мыслями.

— Какой человек? — наконец, медленно заговорил он. — Хороший человек! Способная студентка, талантливая. Отзывчивый товарищ, отличная спортсменка…

— А о ее характере ты, что можешь сказать? Какой она была? Общительной?.. Замкнутой?.. Веселой?.. Вспыльчивой?.. Какой?

— Пожалуй, характер у нее был веселый, неунывающий. Вспыльчивая? Нет, этого у нее не было! Дивия всегда была выдержана, да это и не удивительно при ее увлечении горами. Очень общительная. Дружила со многими в институте, и в поселке у нее были друзья… Правда, была в ней одна странная черта… таинственности, что ли? Но это скорее из-за ее романтичности. Многие подруги считали ее даже излишне романтичной.

— Вот как? — удивился я.

— Да. Помню, как-то на одном из вечеров она читала нам свои стихи. Было у нее такое… — Антон призадумался, потом продекламировал: «Ступить ногой отважного героя на непокорный лик Земли!» — Он усмехнулся. — И что-то там еще про «заоблачную даль» и «снежных исполинов»… В общем, хорошие были стихи, возвышенные и добрые. Дивия любила горы, любила старину. Как-то, помню, даже устроила на одном из вечеров спектакль по древним обрядам и обычаям. Ужасно интересно было! После этого многие стали тоже увлекаться изучением старины и обрядов этого края, настолько Дивия смогла увлечь этим ребят. Вокруг нее даже сформировалось что-то вроде группы по интересам.

— А кто входил в эту группу?

— В основном ее подруги. Они вместе занимались стартингом. Кстати, этим видом спорта их увлекла тоже Дивия. Но было в этой группе и несколько ребят.

Невольно мне подумалось, что в разговоре о Дивии Рана мы с Антоном все время употребляем прошедшее время: «была», «читала», «входили». Сами того, не замечая, мы словно бы предрешали ее судьбу, не веря в лучший исход. В самом деле, почему «входили в ее группу»? Ведь эти ребята и сейчас живы и здоровы! Почему «была»? Ведь никто еще не доказал, что Дивия Рана погибла!

Я посмотрел на Антона.

— Так ты говоришь, что в этой группе есть и ребята? А кто, например?

— Ну, — Куртис на минуту задумался, припоминая. — Сурадж Пур, Данг Лай, Олаф Сторм…

— Послушай, Антон! У вас в институте есть парень по имени Вул?

— Есть, и не один. Вул Андерс из первого потока. Потом, Вул Дан, мой сокурсник, и еще один Вул, но он лаборант при кафедре физики — Вул Зениц. Он относится к преподавательскому составу и «триэс» не подчиняется.

— Из этих троих кто-нибудь входил в число «почитателей» Дивии Рана?

— Если не ошибаюсь, Вул Зениц.

— Но он же не студент! — удивился я.

— Это не имеет значения, — покачал головой Антон. — «Триэс» выполняет только организационные функции в рамках учебного процесса, но никоим образом не вмешивается в личную жизнь студентов.

— А что представляет собой этот Зениц? Как он выглядит? Что ты вообще можешь о нем сказать?

— В общем, это мало примечательная личность. Как выглядит?.. — Антон на секунду задумался. — Худощавый, высокий, лицо вытянутое и всегда почему-то бледное.

Я почувствовал, как в груди у меня тоскливо заныло сердце.

— Мне всегда казалось, — продолжал Куртис, — что и с Дивией рядом он крутится не ради изучения старины.

— Вот как? А почему?

— Не знаю… Мне трудно объяснить это, Максим. Возможно, это просто мое субъективное мнение. Во всяком случае, так мне всегда казалось, интуитивно, что ли.

— Ну, хорошо. В тот вечер Зениц общался с Дивией? Я имею в виду вечер накануне ее исчезновения.

— Да, я понял. Если верить ее подругам, то в тот вечер Зениц определенно разговаривал с девушкой.

— А о чем они не знают?

— Нет. Но совершенно точно, что Зениц подошел к Дивии в самый разгар вечера, после чего они вместе отошли в сторону и о чем-то шептались несколько минут. После этого Дивия вернулась к подругам в приподнятом настроении.

— Понятно.

— Вообще, — продолжал Антон, — этот Зениц имеет особенность появляться неожиданно, словно тень, и так же неожиданно исчезать. Странный человек. Может быть, нехорошо так говорить, но он мне никогда не нравился.

— Все это только эмоции, Антон. Ты выяснил, в котором часу тем вечером последний раз видели Дивию и кто?

— Да. Около половины одиннадцатого мимо ее комнаты проходила Стелла Гецци — студентка с нашего потока. Она слышала, как в комнате у Дивии играла музыка. Значит, девушка была в это время у себя.

— А позже кто-нибудь общался с Дивией или видел ее в институте?

— Нет, из тех людей, которых мне удалось опросить, никто.

— Во сколько отбой в жилом секторе института?

— В двенадцать.

Я задумался. Так. Все как будто сходится. Значит, Дивия дождалась, когда наступит отбой, и незаметно покинула институт. Самое подходящее время для этого. Остается открытым вопрос: зачем ей нужно было делать из своей поездки тайну? Этого я никак не мог понять. Что за странная игра в таинственность? Конечно же, каждый человек имеет право на личную жизнь, но никто и никогда не станет поступать так, чтобы его поведение негативно отражалось на других людях. Никто и никогда не станет бесследно исчезать, оставив своих товарищей в замешательстве и тревоге, и, более того, вводить их в заблуждение относительно своих намерений. А ведь именно так поступила Дивия Рана, оставив эту странную записку. Все это так не похоже на современную взрослую девушку!..

Я посмотрел на Антона. Он сидел в кресле и спокойно рассматривал стереодиораму на стене, стараясь не мешать мне. Хорошо. Значит, если девушка покинула институт ориентировочно в двенадцать часов или около того, то через полчаса она должна была уже находиться на транспортной станции, что и подтвердил оператор этой станции. Спустя еще полчаса там появляется какой-то молодой человек, предположительно, тоже студент. Он берет магнитор и исчезает в неизвестном направлении, как и Дивия Рана. Случайное совпадение? Или же этот неизвестный студент, а так же Вул, о котором упоминала Дивия в разговоре с Гангой, и Вул Зениц — лаборант, входивший в число знавших девушку — это одно и то же лицо? Магнитор, на котором уехал этот парень, вернули на станцию двадцать седьмого. Кто вернул не известно. Что же получается?..

Я повернулся к Антону.

— Двадцать шестого Зениц был в институте?

— Этого я не знаю, — покачал головой Куртис.

— У кого это можно узнать?

— В секторе управления.

— Идем!

Я решительно направился к двери. Антон последовал за мной. Сектор управления находился в учебном корпусе, поэтому нам пришлось миновать несколько длинных хорошо освещенных коридоров, прежде чем мы оказались в прозрачной подвесной галерее, соединявшей здания. За стеклянным цилиндром потолка галереи раскинулась непроглядная чернота ночи, словно мы шли по бесконечному туннелю на дне океана, где над головами мерцали острые иглы холодных белых огней, светивших из таинственных непомерных глубин. Звезды были настолько большими и яркими, их было так много, что невольно я почувствовал легкое головокружение. Чтобы избавиться от него я посмотрел вниз, где у далекого, едва угадывающегося в темноте горизонта протянулась полоса желто-оранжевых огней какого-то поселка, напоминавшая о реальности всего окружающего мира.

Тихий сумрак аудиторий навевал легкую тоску. Пустынные коридоры и безлюдные залы словно уснули на время, чтобы с рассветом снова наполниться шумом молодых голосов, суетой и заботами обычного учебного дня. Антон указал мне на боковой проход, и мы свернули направо, оставив за спиной обширный лекционный зал. Машинально я взглянул на часы: половина двенадцатого. До отбоя в жилом секторе осталось совсем немного. Нужно было спешить.

Антон открыл дверь в конце коридора, и мы вошли в просторное помещение, освещенное продолговатыми лампами на потолке, выходившее окнами в ночной сад. Нам навстречу поднялся молодой мужчина — широкоплечий, улыбчивый и светловолосый, одетый в молочно-белый комбинезон. Второй, немного постарше и серьезней, сидел в глубине комнаты, и я не сразу его заметил. Он расположился около стеллажа с фильмокассетами и просматривал по голаграфону какую-то учебную программу. Мельком я увидел несколько кадров: какие-то всадники в экзотических нарядах и доспехах мчались навстречу друг другу; пешие воины отчаянно размахивали оружием; кругом суматоха и свалка. Наверное, это была одна из обзорных программ по истории древнего мира. Наше появление отвлекло его от этого занятия, и он поднялся нам навстречу, радостно приветствуя моего товарища.

— А, Антон Куртис! Какие-то проблемы в «триэс»? Кого это вы привели к нам?

— Знакомьтесь, это мой школьный товарищ, Максим Новак, — представил меня Антон.

— Вижу, вы пришли к нам с серьезным делом, молодой человек, — обратился ко мне преподаватель, пожимая мою руку. — Не так ли? У вас очень решительный вид, — пояснил он.

Его молодой коллега смотрел на меня с любопытством, и я видел, как в его золотисто-карих глазах прыгают озорные «чертики». Невольно я улыбнулся и понял, что от моей решительности не осталось и следа.

— Действительно, я прибыл сюда по очень важному вопросу, — заговорил я, стараясь вернуть себе былую серьезность и важность. — Как представитель Охранных Систем Общества, я хотел бы поговорить с вами об одном человеке.

— Весьма польщен беседовать с представителем вашей профессии, — закивал преподаватель, рассматривая пластмассовую карточку моего удостоверения.

— Профессии? — переспросил я и с сомнением посмотрел на него. — Вы допускаете существование такой профессии?

— Да, да, именно профессии! — снова закивал преподаватель, и его глаза наполнились живым блеском. — Вам доверена величайшая и ответственейшая работа, — очищать души людей от той мути, что оседала в них на протяжении веков, поколение за поколением, чтобы она не всплывала теперь, в нашем обществе, и не навредила другим людям. Это тяжелейший труд, требующий большого терпения, высокого мастерства и большой душевной чуткости. Разве не так?

— Пожалуй, вы правы, — согласился я.

— Вот видите! Значит, мы говорим об еще одной профессии, без которой пока еще не может обойтись наше общество! По сути, мы с вами, молодой человек, выполняем одну и ту же работу, только вам приходиться значительно труднее. Вы вынуждены сталкиваться с рецидивами человеческой психики, последствиями испорченной морали и бездуховностью, явившимися результатом нашего недосмотра. Недосмотра наставников и преподавателей, призванных воспитывать нашу молодежь на лучших примерах человеческой истории, культивировать в ней высокие чувства и помыслы. Не всегда это удается нам в полной мере, и вы вынуждены исправлять наши ошибки и недочеты.

Он помолчал, глядя на меня немного грустными глазами. Потом, словно, спохватившись, представился:

— Мое имя Винод Чандра. Преподаватель истории Мирового Воссоединения и одновременно избран в сектор управления института. А это мой коллега, Тор Грин, физик. Он так же входит в сектор управления, — представил он блондина.

Тот почтенно склонил голову, не переставая улыбаться глазами.

— Так какой же важный вопрос привел вас сюда? — поинтересовался Винод Чандра, когда все формальности были соблюдены.

— Я разыскиваю студентку вашего института Дивию Рана, пропавшую пять дней назад. Горноспасательная Служба обратилась к нам за помощью.

Преподаватель помрачнел.

— Да, да… — негромко произнес он, сокрушенно качая головой. — Мы все очень переживаем по поводу случившегося. Дивия была способной девочкой, многообещающей… Так ее нашли? — встрепенулся он, с надеждой взглянув на меня.

— К сожалению, пока нет. Но я думаю, мы уже очень близки к этому, и вы можете нам помочь в поисках. Собственно, я пришел к вам за некоторой информацией…

— Да, конечно! Мы полностью в вашем распоряжении! — Чандра переглянулся с Тором Грином, в глазах которого улыбка исчезла совсем. — Может быть, вам необходимо присутствие всего состава сектора управления?

— Нет, это лишнее.

— Тогда мы готовы ответить на ваши вопросы.

— В преподавательский состав института, — без дальних предисловий начал я, — входит лаборант по имени Вул Зениц. Он вам знаком?

— Разумеется! — подтвердил Чандра и снова переглянулся со своим коллегой.

— Как вы могли бы охарактеризовать этого человека?

Чандра задумчиво потер пальцами широкий подбородок.

— Вул Зениц довольно сложный и замкнутый человек. Вначале знакомства с ним невольно могут возникнуть мысли о том, что он возможно болен каким-то душевным расстройством. К счастью, это только первое впечатление и познакомившись с ним поближе, вы понимаете, что это очень увлеченный человек, до фанатизма преданный своей идее и своим увлечениям.

— Фанатизм в любой форме — довольно опасная вещь, — заметил я. — А чрезмерная увлеченность, постепенно переходящая в фанатичную, не сулит ничего хорошего. А чем увлекается Зениц?

— Его основное увлечение это древние религии востока — буддизм, манихейство, даосизм. Видимо, поэтому он и перебрался поближе к Гималаям, издревле слывшим средоточием и твердыней учения Будды. Именно в Гималаях, где-то среди снеговых вершин и льдов сокрыта недоступная простому человеку легендарная и вожделенная Шамбала… Так мне в свое время рассказывал сам Зениц. Мы с ним беседовали как-то на эту тему, — пояснил Чандра. — Отыскать дорогу в Шамбалу, вот заветная мечта Вула Зеница, цель всей его жизни.

— Дорогу в Шабалу? — задумчиво повторил я. — Но Шамбала это всего лишь аллегория веры, символический путь к постижению своего истинного «я» для каждого человека. Глупо искать пути туда среди гор и ущелий.

— Это для нас с вами, — заметил Чандра, и в глубине его темных глаз мелькнула великодушная улыбка. — Но для Зеница Шамбала — вполне реальная страна, скрытая от сторонних глаз снегами и льдами великих гор. Он верит в то, что где-то там, на север от Канченджанги лежит пещера. Вход в нее узок, но затем она расширяется и приводит в целый подземный город, из которого прорыт туннель прямо в страну Шамбалы.

— И именно этот туннель он отважился найти?

Чандра пожал неопределенно плечами.

— А что вы можете сказать про Зеница? — обратился я к блондину.

— Действительно, Вул Зениц излишне замкнутый парень, — подтвердил Тор Грин. — Я, конечно, понимаю, что у каждого человека свой характер, привязанности, но когда все время вот так вот только в себе, то неизвестно, что на таких «дрожжах» у него там, в голове подходит. Разумеется, я не хочу сказать, что в один прекрасный день это его «тесто» подойдет, полезет наружу, и все мы будем иметь от этого одни неприятности. Нет. Но, скажите, разве нормальна для современного человека такая замкнутость? Слова из него вытянешь! Общаться он практически ни с кем не общается, друзей настоящих у него тоже нет.

— И он всегда был таким, как сейчас? — спросил я.

— Нет, не всегда, — вмешался Чандра. — Когда он только приехал к нам в институт, он был вполне нормальным человеком. Достаточно общительным и веселым. Но после нескольких вылазок в горы, он буквально на глазах начал меняться. Особенно это стало заметно в последнее время. В нем появилась какая-то болезненная рассеянность и несобранность. Даже внешне он сильно изменился. Иногда создается впечатление, что он постоянно витает в каких-то своих фантазиях, или находится в трансе. Не знаю, может быть, он пережил какое-то душевное потрясение или даже горе, о котором не говорит ни кому. Иногда такое бывает. Человек вдруг замыкается, переживая в себе какую-то боль…

— А вы не пробовали посоветовать ему, обратиться к врачам? Вдруг он действительно чем-то болен.

— Я заговаривал с ним на эту тему несколько раз, но он всегда отшучивался и говорил, что абсолютно здоров. Хотя, глядя ему в глаза, я заметил что-то такое, что насторожило, и даже напугало меня.

— Что именно?

— Мне трудно объяснить это словами… Такое бывает, когда смотришь в глаза робота — холодные и безжизненные, лишенные собственной воли, подчиненные какой-то программе, управляющей им.

Я задумался над его словами. Определенно во всей этой истории было что-то не так. Спросил:

— Скажите, двадцать шестого августа Вул Зениц находился в институте?

— Двадцать шестого? — Чандра на минуту задумался, потер подбородок. Покосился на Тора Грина.

— Двадцать шестого августа Зениц отсутствовал, — сообщил тот. — Вообще, последнее время он часто уезжает из института, не объясняя причин. Зачастую, его не бывает по несколько дней.

— А как он объяснил свою последнюю отлучку?

— Накануне Зениц поставил в известность сектор управления о своем предстоящем отсутствии двадцать шестого и двадцать седьмого августа в институте в связи с необходимостью посетить родственников, живущих в шестой климатической зоне, — так же четко отрапортовал Тор Грин.

— Ого! У него там действительно живут родственники?

— Насколько я знаю, там, в экспедиции экзоархеологов работает его мать. Они занимаются изучением остатков древних городов в районе Южного полюса по программе «Тени Предков», которые были обнаружены здесь после схода вечных льдов еще три столетия назад.

— Да, я в курсе, — кивнул я, чувствуя кольнувшую в сердце тоску. Ведь и моя мать была экзоархеологом. Именно она со своими коллегами Акирой Кендзо и Эйго Харой сделали в свое время удивительные находки на Марсе, подвигшие ученых Трудового Братства детально пересмотреть всю древнюю историю Земли и человечества. — Так что же там случилось?

— Со слов Зеница, там произошла какая-то авария. Его мать пострадала вместе с несколькими геологами.

— И Зениц действительно ездил в Антарктику?

— Видимо да, — пожал плечами Тор Грин. — Он же отсутствовал в институте два дня. Где же ему еще быть?

Блондин с легким недоумением посмотрел на меня. «Действительно, где?» — подумал я, а вслух спросил:

— Когда он вернулся?

— Двадцать седьмого, днем. Где-то около трех часов…

— Вы его видели после этого?

— Да мы столкнулись с ним в физической лаборатории.

— Как он выглядел?

— Как обычно. Разве что, был рассеян больше обычного. Во всяком случае, так мне показалось. Но я списал это на его душевное состояние после случившегося с его матерью.

— Это все?

— Все, — блондин пожал плечами.

— А вы, — обратился я к Чандре, — встречались ли вы с Зеницем в промежуток между двадцать пятым и двадцать седьмым августа?

— Нет, — покачал тот головой.

— Хотите что-нибудь добавить?

— Думаю, нет, — Чандра нахмурился еще больше.

— Ну что ж. Большое вам спасибо. Вы мне очень помогли.

Я пожал обоим преподавателям руку и направился к выходу, потянув за собой Куртиса. Уже у самой двери Чандра окликнул меня.

— Молодой человек!

Я обернулся.

— Да?

Историк замялся.

— М-м… понимаете… — казалось, он не находил нужных слов. — Мы все очень обеспокоены судьбой этой девочки. Такого у нас еще никогда не случалось. Если вам не трудно, держите нас в курсе ваших поисков.

Он печально посмотрел на меня, и на его уставшем лице отразилась скорбь.

— Да, конечно! Обязательно!

Когда мы с Антоном уже вышли в коридор, я остановился около дверей, и с уверенностью произнес:

— Так, все ясно. Это он!

— Что тебе ясно? — Куртис недоверчиво посмотрел на меня. — Может, объяснишь, наконец?

— Где его комната? — отрывисто спросил я, не отвечая на вопрос друга.

— В жилом корпусе, на втором этаже, — неохотно ответил Антон, хмурясь, все больше.

— Пошли!

Я решительно зашагал по коридору. Куртис неуверенно последовал за мной. Несколько девушек, проходивших мимо, с удивлением посмотрели нам в след. Видимо их поразил мой решительный и суровый вид. Спустя несколько минут мы уже стояли около дверей комнаты Зеница. Я осторожно взялся за ручку и прислушался. За зеленоватой поверхностью волокнистого стекла, из которого была отлита дверная плита, едва различимо маячило мутное пятно света. Было тихо, как в ночном лесу. Я взглянул на Антона. На лице у него было явное недовольство. Я резко сдвинул дверь влево и быстро вошел в комнату. Остановился у порога, осматриваясь.

В помещении горел приглушенный ночной светильник. В воздухе стоял запах сандала, и амбры — легкий дымок ароматических палочек вился под потолком. Откуда-то со стороны правой стены доносилась тихая протяжная и плачущая мелодия вины или ситара.

Я быстро обежал глазами помещение. Обычная обстановка, ничего примечательного. Зениц сидел на диване около окна, спиной к входу, но обернулся сразу, как только я вошел. На мгновение мы встретились взглядами. В его глазах мелькнуло какое-то непонятное выражение, но это был не испуг, не растерянность, а что-то совершенно другое, ускользнувшее от меня. Я сразу же узнал это лицо — худое и болезненно бледное, с резко выступающими скулами, — которое я видел утром, по приезде в институт.

— Вы Вул Зениц? — спросил я, решительно шагнув в его сторону, и остановился в двух шагах от дивана, на котором он сидел. В горле у меня першило от ароматического дыма.

Антон вошел в комнату вслед за мной. На мой вопрос Зениц не ответил, продолжая неподвижно сидеть, склонив голову на грудь. Я немного склонился вперед, пытаясь заглянуть ему в глаза, но у меня это не получилось.

— Где Дивия Рана? — быстро выпрямляясь, спросил я.

Услышав имя девушки, Зениц слегка вздрогнул. И вдруг он вскочил на ноги, оттолкнул меня плечом и бросился, было к выходу, но я успел схватить его за рукав куртки и сбить с ног, повалив на диван лицом вниз. Несколько минут мы возились с ним, упав на ковер, пока мне не удалось захватить его руку и прижать его грудью к полу. Антон растерянно наблюдал за происходящим, не зная, что предпринять. Затем он все же решил прийти мне на помощь, и вдвоем мы довольно быстро усмирили попытки Зеница вырваться на свободу. Убедившись, что лаборант больше не намерен сопротивляться, я встряхнул его, снова посадив на диван. Он обмяк и замер в совершенно безвольной позе, уставившись невидящими глазами в одну точку.

— Все Зениц! — торжествующе сказал я. — Вы проиграли эту игру! Имейте мужество признать свое поражение. Отвечайте на мои вопросы, потому что от этого зависит ваша дальнейшая судьба.

Голос мой еще дрожал от напряжения, кровь стучала в висках. Лаборант прерывисто дышал. Судорожно стиснутые, побелевшие пальцы его вздрагивали на коленях. Я снова склонился к нему.

— Повторяю свой вопрос: где девушка? Куда вы отвезли Дивию Рана и зачем? Она еще жива, Зениц?

Но лаборант упорно молчал, словно не слыша меня.

— Ну, хорошо.

Я взял стул, поставил его напротив дивана так, чтобы сидеть лицом к лицу с Зеницем.

— Если вы не хотите говорить со мной, тогда я сам расскажу вам, как все было!

Антон беспокойно заерзал за моей спиной.

— Вы специально свели дружбу с Дивией Рана, — продолжал я, — воспользовавшись ее романтическим увлечением стариной. Вы убедили девушку отправиться в Монастырское ущелье, чтобы совершить там восхождение. Правда, я до сих пор не могу понять, как вам это удалось сделать. Что вы ей сказали? Что это за «редкий случай», который больше не представится?.. Отвечайте!

Последние слова я почти прокричал, и Антон, стоявший теперь сбоку от дивана, удивленно посмотрел на меня. А во мне все больше нарастало какое-то странное возбуждение. В голове шумело, мысли путались. Я заметил, что и Антона слабо покачивает. Что это с нами? Неужели это от запаха курений? Глубоко вздохнув несколько раз, я продолжал, обращаясь к Зеницу:

— Значит, вам как-то удалось убедить Дивию отправиться в Монастырское ущелье и никому не говорить об этом. Более того, вы убедили (или принудили?) ее не брать с собой личный датчик и написать ложную записку, чтобы тем самым обезопасить себя и затруднить поиски девушки впоследствии. Далее, вы договариваетесь встретиться с ней ночью двадцать пятого августа на транспортной станции около поселка геофизиков. Ваш разговор произошел накануне, на вечере отдыха и это могут подтвердить свидетели… Кстати, что вы делали на этом вечере, Зениц? Ведь тогда вам уже было известно о несчастье, произошедшем с вашей матерью на раскопках в Антарктиде? Или никакой аварии там не было? Эта уловка понадобилась вам для того, чтобы создать себе надежное алиби? На самом же деле вы неотступно следовали за Дивией Рана, которая в половине первого ночи двадцать шестого августа взяла на ближайшей транспортной станции магнитор, и отправилась на нем к Монастырскому ущелью. Вас видели на этой же станции спустя полчаса. А двадцать седьмого днем вы сдали туда свой магнитор и вернулись в институт. Здесь уже поднялся переполох, — искали исчезнувшую девушку. Вы воспользовались общим замешательством и суматохой, и подсунули горноспасателям записку, в которой сообщалось о намерении девушки посетить Южные отроги. И спасатели искали ее там… А теперь Зениц я хочу услышать, что вы сделали с девушкой и где она сейчас!

Я умолк, глядя на него в упор. Но мои слова, казалось, не произвели на него, ни малейшего впечатления. Он, словно, находился в каком-то трансе. Вдруг я услышал его голос — тихий и невнятный. Мне даже пришлось наклониться к нему, чтобы разобрать слова.

— Под Канченджангой притаились пещеры, где хранимы сокровища… В каменных гробах молятся пещерники, истязая себя во имя будущего… Но будущее уже овеяно солнцем… — медленно, словно в каком-то бреду говорил он, низко опустив голову и слегка раскачиваясь из стороны в сторону. — Уже не в тайных пещерах, но в солнечном свете — почитание и ожидание Майтрейи-Будды. Уже три года, как таши-лама в своем потайном лабране торжественно и явно воздвиг изображение Грядущего…

Слушая его, я не мог отделаться от впечатления, что голосом Вула Зеница со мной говорит какой-то другой человек или запрограммированная машина. Во всем его поведении была какая-то подавленность и неосознанность своих действий, словно им в этот момент руководил кто-то другой, издалека, сжимая его волю железной рукой.

— Вул! О чем вы говорите? Я вас не понимаю. Что с вами происходит? Ответьте мне, где Дивия Рана! Где она?

Казалось, не слыша моих слов, он поднял ко мне пустые глаза, и снова забубнил:

— Они дали мне свой терафим, чтобы я был сильнее, и не терял своей веры…

— Терафим? Что это такое? Можете показать мне его?

Он понуро опустил голову и снова замолчал.

— Зениц! Что с вами? Вы слышите меня?

Я тряс его плечо, но он никак не реагировал на наше присутствие, впав в транс.

— Послушайте, Зениц! Где девушка? Она жива? Отвечайте мне! Она жива?

Он молчал. Я схватил его за отворот куртки на груди и рывком поставил на ноги. Встряхнул его так, что у него стукнули зубы и изо рта пошла кровь, — похоже, он прикусил себе язык. Стоявший рядом Антон одернул меня за руку.

— Максим! Ты что?

— Не вмешивайся! — огрызнулся я, продолжая трясти Зеница. Тот был бледен, как полотно. Казалось, он сейчас рухнет к моим ногам, как подкошенный. Я склонился к самому его уху и холодно процедил: — Послушайте меня внимательно, Зениц! Если этой девушки уже нет в живых, вы будите отвечать перед обществом за ее жизнь по всей строгости закона. Он вам известен? Высший Закон нашего общества? «Жизнь бесценна и охраняема силой Земли, если она преумножает добро и красоту во Вселенной»!

— Послушай, Максим! — Антон снова схватил меня за руку. — Оставь его в покое. Ты же видишь, в каком он состоянии!

Пожалуй, он прав. Я отпустил лаборанта, и он упал безвольной куклой на диван. Я сел рядом, отер ладонями с лица усталость и раздражение. Посмотрел на лежащего без движения Зеница.

— Пожалуй, придется везти его с собой в Город.

— Надеюсь, у вас есть более гуманные методы дознания? Без этой грубости? — язвительно заметил Антон.

— Пойми же! Сейчас важна каждая минута, а ты хочешь, чтобы я с ним миндальничал!

— Максим! Неужели ты не видишь, что он не совсем здоров? Так ты от него все равно ничего не добьешься! Нужно вызвать сюда врачей.

Он направился к двери. Тяжело вздохнув, я последовал за ним.

Глава четвертая Блики на стекле

Этой ночью я спал особенно спокойно и сладко, наверное, потому, что ложился спать с чувством выполненного долга. Действительно, в глубине души я гордился собой. Все вышло крайне удачно. Человека, виновного в исчезновении Дивии Рана, я нашел и доставил в Город. Пускай он пока ничего не сказал, но обязательно скажет все, что знает. Главное — ниточка, ведущая к разгадке этой тайны теперь у нас в руках, и потянув за нее, мы распутаем весь клубок этого запутанного дела. Вот только времени для этого у нас почти не осталось…

Разбудил меня по-комариному назойливый писк, доносившийся из гостиной. Еще до конца не проснувшись и плохо соображая, что к чему, я вскочил с постели, и как был в одних плавках, так и бросился к визиофону. Розовый огонек вызова на панели прибора мерно мигал сопровождаемый тонким зуммером. Я поспешно включил обратную связь, кинув взгляд на часы и машинально отметив время: пять утра. В этот час беспокоить меня мог только один человек!

Несколько секунд экран оставался пустым и плоским, после чего вспыхнул перебежкой ярких голубых искр. Из глубины полусферы выплыли неясные контуры каких-то предметов, и в следующее мгновение в фокусе объектива передатчика появился человек с широким лицом. Глубокие, словно омуты, темные глаза его под низкими сдвинутыми бровями остановились на мне, изучая мое заспанное лицо. Мысленно я порадовался, что моя догадка оказалась верной.

Некоторое время начальник Особого отдела молчал, как будто оценивая обстановку. Сейчас он выглядел устало и много старше своих лет. Возможно, впечатление это возникало из-за нескольких глубоких морщин, проступивших на его высоком выпуклом лбу? Аккуратно подстриженные черные волосы его были тщательно зачесаны назад. Влад Стив придвинулся вплотную к границе разделявшей наши стереопроекции, и от этого казалось, что он сидит тут же у меня в комнате.

— Выспался? — спросил он каким-то бесцветным голосом, продолжая внимательно смотреть мне в глаза.

— Почти, — кивнул я, насторожившись и почему-то виновато опуская глаза.

— Ну-ну… — так же равнодушно произнес Влад Стив. Добавил: — Выглядишь ты не важно.

Я хотел, было объяснить ему, как я вымотался за вчерашний день. Мне едва хватило сил составить рапорт о проделанных мною розыскных мероприятиях, и, добравшись до дома буквально повалиться на постель. Но Влад Стив прервал мои еще не начатые объяснения жестом поднятой руки.

— Ладно. Поговорим обо всем у меня в кабинете. Сейчас семь минут шестого… — Он покосился на невидимые мне часы. — Ровно в семь часов жду тебя в Совете. Все!

Экран погас, а я продолжал стоять в комнате, наполненной предрассветными сумерками, пытаясь понять, почему Стив вел себя так странно. Я редко видел его таким холодно-сдержанным. Затишье перед бурей? Да, начальник Особого отдела мог быть мягок и даже сентиментален со своими сотрудниками, но и «громовержца» я в нем тоже знал. Одно оставалось для меня не понятным — что могло послужить причиной его недовольства? Ведь я выполнил свою работу четко и безупречно. Возможно, некоторую вольность я все же допустил, но на то были свои причины, и Стив должен понять меня… Я все объясню ему, и он поймет меня.

* * *

Я взбежал по широкой лестнице, перескакивая через несколько ступеней. Как всегда, коридоры Совета ОСО были пусты и безлюдны. Лифт одним мягким рывком поднял меня на шестой этаж. Я почти бегом миновал длинный коридор и распахнул дверь кабинета своего начальника.

После легкого сумрака коридора, торжествовавший здесь яркий солнечный свет ослепил меня. Влад Стив стоял у распахнутого настежь окна, спиной к входу — широкоплечий, могучий, уверенный в себе — немного склонившись вперед. Густые волосы его взбивались в мелкие кудри врывавшимся в кабинет свежим утренним ветром. Я слишком хорошо знал своего начальника, и не мог не почувствовать в его позе некоторое недовольство.

Во главе широкого стола сидела Тосико Вэй. Ее вызывающе-насмешливые раскосые глаза скользнули по мне, и на пухлых губах появилась ироническая усмешка — та самая, которая всегда так раздражала меня. Тосико пришла в Отдел на четыре месяца позже меня, и почти сразу же между нами установилось какое-то странное соперничество, выражавшееся в основном во взаимных уколах, иронии и шутливых насмешках. Не могу сейчас точно сказать кто из нас первым начал данное соперничество (мне всегда казалось, что именно Тосико), но я, разумеется, не мог спокойно сносить всех этих ее шуточек и подковырок. Словом, между нами шла негласная война, впрочем, вполне безобидная и бескровная, не мешавшая нам при этом оставаться хорошими и верными друзьями, готовыми в любую минуту прийти друг другу на помощь. Со стороны это, наверное, напоминало забавную детскую игру «в главного предводителя». А может быть, мы просто ревновали друг друга к нашей работе. Ведь Тосико считала себя в ней непревзойденным специалистом, а я был того же мнения о себе. Вот и сейчас она так самоуверенно улыбалась, глядя на меня, явно чувствуя свое превосходство, что мне немедленно захотелось доказать ей обратное. Сегодня я чувствовал себя «на коне» и хотел показать Вэй, какой я удачливый и умелый оперативник.

Чтобы не видеть этой ее дразнящей улыбки, я отвернулся в сторону, но Тосико нарочито громко кашлянула, явно стараясь привлечь внимание Влада Стива к моему появлению здесь.

«У! Зануда!» — успел подумать я, и в этот момент Стив обернулся мне навстречу.

— А! Явился, герой? — воскликнул он, сверля меня пронзительным взглядом.

Такое начало было явно не в мою пользу, и недовольство, прозвучавшее в его голосе, сразу же опустило меня с небес на землю. Похоже, мои самые плохие предчувствия начали сбываться.

— Ты только посмотри на него! — тем же тоном продолжал Стив, обращаясь к Тосико. — Сразу же видно, что в собственных глазах он выглядит бесспорным героем!

Тосико окинула меня презрительно оценивающим взглядом, от которого по спине у меня побежали мурашки, и в животе противно заурчало.

— Бравый мальчик! — язвительно кинула она в мою сторону и сочувственно посмотрела на Стива.

— Дядя Влад! — в полной растерянности, обиженно воскликнул я, ища поддержки у начальника.

Но он и не думал защищать меня. Он был беспощаден. Мой детский возглас только распалил его еще больше.

— Мальчишка! — возмущенно воскликнул он. — Какой я тебе дядя?! Ты что, у себя дома? Видимо, ты действительно вообразил себя непревзойденным сыщиком! Или же в тебе взыграла шальная кровь Новака? Тот тоже частенько действовал в обход требований инструкций и Устава еще во времена нашей молодости.

— Я вас не понимаю… — растерянно пролепетал я.

— Он не понимает! — еще больше возмутился Стив и уставил на меня холодный немигающий взор. — На каком основании ты задержал Вула Зеница? Кто дал тебе такое право и такие полномочия?

— Как? — еще больше растерялся я. Чего-чего, а подобного вопроса я совсем не ожидал от него. — Он же напрямую причастен к исчезновению Дивии Рана! В своем рапорте я подробно указал все факты, доказывающие его вину. Разве…

— Я читал твой рапорт! — недовольно перебил меня Стив, делая отстраняющий жест рукой. — На чем ты основываешь свои выводы? Разве это установление истины? Четкое и беспристрастное расследование? Ты хватаешься за первую попавшуюся версию, возникшую у тебя в голове, и даже не считаешь необходимым довести ее разработку до логического завершения! Какие ты доказательства вины Зеница ты приводишь в своем рапорте? Обрывочные данные, по которым любого можно обвинить в исчезновении девушки! У тебя нет ни одного тщательно проверенного доказательства!

— Как же так?.. — Я растерянно посмотрел на него. И вдруг меня прорвало. Невысказанная обида вылилась наружу.

— А когда мне было заниматься детальной разработкой своей версии? — воскликнул я. — У меня же не было времени на проверку всех улик! Исчез человек, и я был обязан как можно скорее найти его… или же установить причину его исчезновения!

— И тебе удалось найти причину? Ты спас жизнь этой девочки? — спокойно спросил Влад Стив, печально глядя мне в глаза.

Я осекся на полуслове, виновато опустив взгляд.

— Нет, Максим, ты лишь на полшага приблизился к Истине, но на несколько шагов перешагнул Закон! Ты взял за основу свои непроверенные подозрения, и лишил человека свободы. Спасая одну жизнь, ты, возможно, погубил другую!

— Но если я уверен в своей правоте? Я докажу это!

Нет, это было не мое упрямство. Я действительно был уверен в правильности своих действий, и мне хотелось, чтобы Влад Стив тоже понял это.

— Уверенность, это хорошо, — спокойно сказал мой начальник, — но одной твоей уверенности в данном случае мало!

— Ладно. Давай обсудим все спокойно, — помолчав, добавил он. — Садись… Садись, садись!

Я сел в кресло около стола. Влад Стив сел напротив меня. Тосико не вмешивалась в наш разговор, словно она была здесь совершенно ни при чем.

— Надеюсь, ты не станешь оспаривать тот факт, — начал Влад Стив, — что у нас нет пока никаких веских оснований для задержания Вула Зеница? Ты далеко превысил свои полномочия, самостоятельно пойдя на такой шаг. Зениц, безусловно, неоднозначная личность, но он может обратиться за защитой во Всеобщий Народный Совет, и тот будет на его стороне. Неужели ты забыл о том, что в нашем обществе, чтобы заключить человека во временную изоляцию, нужны очень — очень! — серьезные причины. Ты не маленький и прекрасно знаешь, что задержание подозреваемых в каких либо проступках людей производится только по решению Совета ОСО, который согласует это решение с Всеобщим Народным Советом. И ты, прежде всего, обязан был скорректировать свои действия, связавшись по визиофону хотя бы со мной.

Влад Стив внимательно посмотрел на меня. Я опустил глаза, начиная осознавать свою неправоту. Действительно, я допустил некоторую поспешность при задержании Зеница.

— Но он же мог скрыться от нас! — попытался возразить я.

— Мог, если он действительно виновен. А если нет? Давай детально разберемся во всем.

Влад Стив положил сцепленные пальцы на полированную крышку стола.

— Прежде всего, на чем ты основываешь свои выводы? — Он внимательно посмотрел на меня. — В исследовательском институте исчезла девушка-студентка. Она, как я понял, была натурой романтичной, к тому же занималась горным спортом и добилась на этом поприще немалых успехов. Так? Проанализировав эти факты, ты приходишь к мысли, что исчезновение Дивии Рана как-то связано с горами, и что спасатели ГСС вели поиски пропавшей явно не в том месте, где следовало бы их вести. Но если факт тайного похода девушки в горы как-то подтверждается отсутствием в ее комнате горного снаряжения, то второе твое предположение пока что ничем существенным не подкреплено и остается только предположением, и не больше! Ты правильно начал устанавливать круг знакомых девушки. Одновременно тебе становится известно о странной идее Дивии посетить Монастырское ущелье втайне от всех, которой она одержима последнее время. Это как будто бы подтверждало твои первоначальные догадки. Кроме того, тебе становится известно о некоем Вуле, о котором Дивия Рана лестно отзывалась в разговоре со своей подругой. Так?

— Так? — кивнул я.

— От этой же подруги ты узнаешь о намерении Дивии втайне от всех отправиться в Монастырское ущелье, но цель этой поездки тебе по-прежнему не ясна. Далее, следуя по цепочке, ты отправляешься на транспортную станцию, и узнаешь там о том, что в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое августа Дивия Рана действительно побывала здесь. Она взяла на станции магнитор и уехала на нем в неизвестном направлении. Кроме того, тебе становится известно о незнакомце в одежде студента, заходившем сюда в туже ночь, и ты делаешь поспешные выводы о том, что этот человек может быть причастен к исчезновению девушки. К тому же, он явно имеет отношение к местному институту, а тебе известно имя Вула, знакомого Дивии Рана, возможно, тоже студента. Дело остается за малым…

— Да нет же! — воскликнул я. — Все было совсем не так!

— Максим! Имей терпение выслушать меня до конца. Я еще не закончил. Следующим твоим шагом было знакомство с начальником горноспасательной Службы, от которого ты узнаешь о странной записке, в которой исчезнувшая девушка сообщает о своем намерении отправиться к Южным отрогам Гималай, где ее и искали спасатели, но никого там не обнаружили. Из твоего рапорта ясно, что Виджаядев не мог точно сказать, кто именно передал ему эту записку. Но ты, следуя своей версии, решаешь, что это был тот самый незнакомец, которого видел оператор транспортной станции, он же таинственный знакомый Дивии по имени Вул, и навязываешь горноспасателю эту мысль. Разве такое допустимо, Максим?..

Он укоризненно посмотрел на меня.

— Согласен, факт появления этой записки, о которой не знал никто из друзей Дивии, весьма подозрителен. Он наводит на мысль, что записка эта была лишь ширмой, прикрытием истинных намерений девушки. Почему она не оставила ее у себя в комнате? Почему она появилась так неожиданно, в суматохе, когда переполошился весь институт? Кто передал эту записку? Этот человек знал о судьбе Дивии, более того, он, скорее всего, был причастен к ее исчезновению! А это уже говорило о преднамеренном похищении девушки. Фигура похитителя у тебя в основном была готова: высокий, худощавый, с болезненно бледным лицом, предположительно, студент по имени Вул. Зеница ты заподозрил сразу, как только узнал о совпадении его примет с выше перечисленными. К тому же он отсутствовал в институте в день исчезновения Дивии Рана. Этого для тебя оказалось достаточным для задержания Зеница.

— Разве этого мало? — изумился я. — Ведь это же явно он!

— Мало! — спокойно ответил Влад Стив. — Ни один из полученных тобою фактов не был тщательно проверен, ни один из них не был подтвержден! Все они носили лишь косвенный характер. Ты руководствовался только слухами и своими личными впечатлениями. Необходимо было провести опознание личности Зеница с оператором транспортной станции, которого ты не провел. Ты не установил факта передачи ложной записки начальнику горноспасателей именно Зеницем. И, наконец, ты не выяснил точно, где именно находился Зениц двадцать шестого и двадцать седьмого августа. Только после получения положительного ответа на все эти вопросы, можно было подумать о задержании Вула Зеница!

— Но я чувствую, что Зениц виновен! — в отчаянии воскликнул я, не в силах больше видеть, как моя стройная версия рушится под напором спокойных и рассудительных доводов Влада Стива. — Это интуиция!

— Интуиция? Возможно, — так же спокойно сказал Стив. — Но, чтобы обвинить человека, одной лишь интуиции мало! Для этого нужны факты и неоспоримые улики! Разве я должен объяснять это тебе, Максим? В действительности, Зениц может не иметь никакого отношения к исчезновению девушки. Он вполне мог ездить к своей матери в Антарктику в указанное им время, и тогда его присутствие на транспортной станции в ночь исчезновения Дивии становится под вопросом. Не доказано так же, что именно он передал спасателям лжезаписку.

— Но он же пытался оказать сопротивление нам с Куртисом! Если он не виновен, чего ему бояться? И потом, весь этот его бред про «терафим» и Шамбалу! Что это такое?

— Все это странно, но отнюдь не доказывает его вины. Здесь еще предстоит разобраться. К твоему сведению, сейчас Зениц находится в больнице. Медицинский осмотр дал основания предполагать, что этот человек страдает каким-то психическим недугом, природа которого пока не ясна. Во всяком случае, его здоровье находится под серьезной угрозой. Он нуждается в срочном лечении. Вот так-то! Теперь ты видишь, к чему привела твоя излишняя поспешность?

Влад Стив внимательно посмотрел на меня, потом встал. Я понуро разглядывал свое отражение в черной полировке стола. Тосико безучастно отвернулась к окну, всем своим видом давая понять, что моя дальнейшая судьба ее совершенно не волнует. Ее лицо красноречиво говорило: «Сам заварил кашу, сам и выпутывайся!»

— В общем, плохо дело! — заключил наш начальник, глядя сквозь сверкающие створки окна на площадь Совета внизу. — Мы теряем сейчас несколько дней, пока врачи дадут окончательный ответ. К тому же, единственным основанием для задержания Зеница может служить его добровольное признание в содеянном. В противном случае, нам нужно будет очень постараться доказать его вину или оправдать его. Если нам удастся отыскать следы Зеница на записке Дивии, тогда мы получим неоспоримую улику против него. Случайное совпадение здесь исключено. Я отправил записку специалистам генетической дактилоскопии. Пускай разберутся… Но даже если мы докажем причастность Вула Зеница к исчезновению девушки, это совсем не означает, что мы узнаем что-то существенное о ее судьбе. А нам нужно знать о ее судьбе как можно больше, чтобы спасти ее!.. Если, конечно, ее еще можно спасти… Не знаю, удастся ли нам получить какие-то признания от самого Зеница. Заговорит ли он?

— Заговорит! — уверенно сказал я. — Если поднажать немного, все скажет!

Начальник Особого отдела посмотрел на меня так, словно впервые увидел. В глазах его мелькнуло горькое сожаление, и он тут же нахмурился.

— А что с ним церемониться? — воскликнул я, отвечая на его немой укор.

— За всю свою жизнь, — раздельно произнес Влад Стив, — я ни разу не позволил себе оказать физического давления на человека, находящегося в вынужденной зависимости от меня. Ни разу! Хотя, поверь мне, ситуации складывались иногда совершенно непредсказуемым образом. И мне, человеку, за плечами которого долгие годы работы в ОСО, дико и больно слышать подобные слова от сына моего лучшего друга, которого я всегда считал и своим сыном! Я безмерно верил в тебя, в твою чистую душу, а ты, оказывается, обманул мои надежды…

Я виновато опустил глаза под его печальным и хмурым взглядом, сознавая свою глупость.

— Где ты услышал о подобных методах поиска истины? В старых исторических фильмах и книгах? Ты считаешь, что мы вправе причинять боль и страдания людям, которых призваны защищать от этих страданий?.. Пойми, наконец, что у нас идет не игра самолюбий, не игра в проницательность, а борьба, борьба за судьбу человека! Мы обязаны протянуть ему руку помощи, а не заносить над ним карающий меч.

Я еще ниже опустил голову.

— Но как же быть? Ведь уговорами и расспросами мы не добьемся от него ничего!

— А если взять признание без его согласия, не причиняя ему вреда? — неожиданно сказала Тосико.

Я вздрогнул от неожиданности и с благодарностью посмотрел на нее. Она вступила в разговор очень вовремя. Но Тосико даже не взглянула в мою сторону, внимательно глядя в глаза Стиву. Тот тоже не сразу понял, о чем идет речь.

— Ну-ка, ну-ка! Что ты хочешь этим сказать? — заинтересовался он.

— Все очень просто, — охотно пояснила девушка. — Если Зениц по каким-то причинам молчит, то и пускай себе молчит. Нам не стоит терять сейчас время, чтобы разговорить его. Но если он действительно причастен к исчезновению Дивии Рана, то должен обязательно думать об этом. Я изучала психологию. Думаю, Вул Зениц нормальный человек, выросший в нашем обществе, и его непременно должны преследовать мысли об этой девушке и о содеянном им. Я почти уверена, что они гложут его постоянно! По наблюдениям Максима, его воля явно подавлена кем-то, он находится в каком-то трансе и не осознает, что делает. Поэтому нам стоит воспользоваться ВАПом, если мы хотим узнать, что сталось с этой девушкой.

Я искоса посмотрел на Тосико, стараясь не выдать своих чувств. Мне стало обидно, что до такой простой идеи додумалась именно она, тем самым снова подтвердив свои способности в нашем деле и, оставив меня в тени.

— Не плохая мысль, — согласился Влад Стив. — Но подобный метод так же будет являться насилием над волей Зеница и ограничит его свободы. Нам необходимо его согласие на изготовление эонограмм. К подобному методу мы сможем прибегнуть только в крайнем случае, если состояние здоровья Зеница не улучшится.

Тосико взглянула на меня, и глаза ее торжествующе засветились. Чтобы как-то реабилитироваться в глазах начальника, я поспешил высказать одну свою догадку, которую не отразил в своем рапорте.

— У меня есть еще одно соображение по поводу исчезновения Дивии Рана, — нарочито медленно, словно размышляя, произнес я. — Вероятнее всего, Зениц действовал не один. У него были сообщники.

— Почему ты так думаешь? — Влад Стив заинтересованно посмотрел на меня, и мне показалось, что я угадал его собственные мысли.

— Дело в том, — продолжал я, поглядывая на Тосико, — что предельная точка, к которой можно добраться на магниторе по пути к Монастырскому ущелью, находится вот здесь…

Я подошел к одному из визиофонов на противоположной стене кабинета, быстро вызвал из Информационного центра Совета крупномасштабную трехмерную карту Гималай, и указал на ней одинокую долину в горах. Стив подошел ко мне, внимательно рассматривая призрачное цветное изображение, висевшее в воздухе.

— Дальше ехать нельзя. Там горы. Чтобы добраться до этой долины на магниторе, мне потребовалось около пяти часов. Но Зениц и девушка двигались ночью, значит, дорога отняла у них времени на два-три часа больше. Это как минимум.

— Все это в том случае, если принять за аксиому виновность Зеница, — напомнил Стив, изучая карту.

— Да, конечно, — согласился я. — Сейчас я рассматриваю только этот вариант. Так вот, выехали они суммарно в час ночи двадцать шестого августа. Человек, предположительно бывший вместе с Дивией Рана, сдал свой магнитор на транспортную станцию без двадцати три дня двадцать седьмого числа. Теперь посчитаем, сколько времени займет весь путь: шесть часов туда — шесть обратно. Это при очень благоприятном стечении обстоятельств. Получается, если доехать до этой вот долины и сразу же вернуться обратно, то один из магниторов должен оказаться на транспортной станции в час дня. Таким образом, остается только один час сорок минут на то, чтобы добраться отсюда до самого ущелья и совершить там восхождение. Этого явно недостаточно. Гравипланом они воспользоваться не могли, потому, как ближайшая стоянка находится в ста километрах южнее, и путь туда и обратно отнял бы еще больше времени. Остается одна возможность — пешком. Но ранним утром, в тумане, по горам… Это отняло бы у них часов десять-двенадцать, а то, и больше. К тому же, если учесть возможные накладки и задержки в пути, то времени совсем не остается. Вероятнее всего, Зеница и Дивию кто-то ждал вот в этой самой долине. Здесь предполагаемый преступник передал девушку в руки своих сообщников, а сам вернулся на транспортную станцию… Иначе, я просто не могу себе представить, как он успел все это проделать.

— Что ж, — помолчав, сказал Влад Стив, — твои рассуждения не лишены здравого смысла, и я тоже думал об этом. Но они не лишены смысла только в том случае, если Вул Зениц и Дивия Рана отправились именно к Монастырскому ущелью!

— А у вас есть сомнения на этот счет?

— Прежде всего, я еще не уверен в виновности Зеница, — напомнил Стив. — Но если даже считать, что его вина уже доказана… Видишь ли, я никак не могу понять, почему целью их путешествия должно быть именно Монастырское ущелье.

Влад Стив вопрошающе посмотрел на меня.

— Почему именно оно, а ни какая-нибудь другая точка гор? Конечно, твои доводы, изложенные в рапорте, логичны, и основываясь на них, вывод о Монастырском ущелье напрашивается сам собой. Но с другой стороны, посуди сам. Цели этой поездки у них должны были быть совершенно разными. Девушка, видимо, действительно собиралась «покорять горные вершины». Но вот тот, кто был с ней… Какие цели преследовал он? Мы видим, что похищение (будем считать его таковым) очень тщательно продуманно, и действовал здесь явно не один человек. Об этом косвенно свидетельствуют и слова Зеница: «Они дали мне свой терафим, чтобы я был сильнее». Кого он имел в виду? Кто эти загадочные люди? Что ими движет? Почему именно Монастырское ущелье должно было стать точкой пересечения судеб Дивии Рана, Вула Зеница и этих таинственных незнакомцев? Мы должны узнать, кто или что так влекло туда девушку, и почему именно на ней похитители остановили свой выбор? Вот та ниточка, за которую нужно тянуть, чтобы распутать весь клубок этой тайны! В этом ущелье скрывается что-то темное и злое. Оно угрожает нам и представляет для нас бесспорную опасность, но я не могу понять, что это может быть. И это еще больше пугает меня. Пока мы имеем только кучку разрозненных фактов — блики на стекле, слишком неясные и призрачные, чтобы различить за ними подлинную картину.

Влад Стив замолчал, печально и тревожно гладя в окно.

— Что же делать? — взволнованно воскликнула Тосико.

Стив вздрогнул, посмотрел на нее.

— Прежде всего, необходимо дождаться результатов экспертизы. Но времени зря терять не будем. Ты, Тосико, сегодня же выясни, действительно ли мать Вула Зеница пострадала во время аварии на раскопках в Антарктиде, и приезжал ли к ней сын в интересующие нас дни. Свяжись с ней по визиофону, а если понадобится, сама отправляйся туда. Это первое. Во-вторых, нужно проверить сдавался ли магнитор, на котором уехала Дивия Рана, на какую-либо транспортную станцию в пределах всей жилой зоны и соседних зон, и сдавался ли он вообще куда-нибудь. Запроси помощи у единой диспетчерской Транспортной Службы Трудового Братства. Возможно, девушка все-таки уехала в другой жилой сектор, хотя надежда на это маленькая…

— Понятно, — кивнула Тосико, делая какие-то пометки в своей ЭЗП[3].

— Ну, а наш «герой», — Стив посмотрел на меня с ироничной улыбкой, — пускай отдохнет пока. Все-таки, какую хватку проявил, а?

Он обернулся к Тосико, блестя глазами. Та брызнула со смеха и поспешно закрыла ладонями рот.

— Да, «герой»! — добавил начальник наставительно. — Прежде, чем отдыхать, свяжись с оператором транспортной станции, тем самым, и предъяви ему для опознания портрет Вула Зеница. Если он его узнает, у нас в руках будет немаловажное доказательство вины лаборанта.

— Ясно, — буркнул я.

— Ну, вот и хорошо! — Влад Стив устало вздохнул. — Эх, ребята, ребята! Сколько же вы еще можете совершить в жизни необдуманных поступков! Вот когда понимаешь, что рядом с вами всегда должен быть умудренный опытом человек, до определенного времени, конечно. Нет, не подумайте, что я виню вас в этом! Это непреложные истины нашего общества. Вам довелось жить совсем в другое время, нежели мне. Человечество идет вперед семимильными шагами, беспрестанно совершенствуя себя и мир вокруг, и самым важным достижением на этом пути является воспитание нового человека нашей эпохи. Тысячи, сотни тысяч воспитателей и наставников лелеют наших детей, взращивая в них доброту, сострадание, честность, отзывчивость, отвагу и готовность к самопожертвованию. Благодаря ним вы теперь так редко посещаете это здание, а основными действующими подразделениями в Охранных Системах стали Биологическая защита и ПОТИ. Естественно, что опыта у вас маловато и ошибок вы делаете больше, чем сотрудники ОСО в мое время. Это еще и потому, что на вас лежит очень тяжелый груз, — груз ответственности за человеческую жизнь. Ведь мы, сотрудники ОСО, как никто другой, пожалуй, наделены, в определенной степени конечно, правом единоличного принятия решений в критических ситуациях. Это право дает нам некоторую власть над остальными людьми, и оно исподволь давит на нас. Все мы привыкли к коллективному решению жизненно важных проблем нашего общества, и нужно быть очень стойким, чтобы выдержать это давление, чтобы не оступится и не зайти за грань дозволенного, не сорваться в пропасть недостойных поступков, эгоистических желаний, личных амбиций и запросов. Грань эта очень тонка, и мы не имеем права сойти с нее.

Влад Стив замолчал, в задумчивости остановившись около окна. А мы с Тосико, затаив дыхание, слушали его. Я догадывался, почему вдруг наш начальник заговорил об этом. На стене в его доме висел портрет Громова — бывшего начальника Особого отдела, которого никто из нас никогда не видел живым. Но сохранилось множество записей и фильмов, рассказывающих о нем, и имя Ивана Вениаминовича Громова было легендой в устах всех сотрудников ОСО. Этот портрет всегда вызывал у Стива воспоминания о годах его молодости, которая прошла рядом с моим отцом. Но мой отец был сейчас далеко, и Влад Стив в какой-то мере заменил мне его, взяв на себя ответственность за мою судьбу.

Задумчивая дымка в глазах нашего начальника сменилась лукавой насмешкой, когда он снова повернулся к нам.

— Ну, что приуныли? Совсем я расстроил вас? Улыбнись Тосико! И ты, Максим не супься, как настоящий Новак. На сегодня, пожалуй, хватит расследований. Идите, отдыхайте. Максим не забудь связаться с оператором транспортной станции, прежде чем займешься своими делами! — напомнил он.

— Обязательно! — кивнул я и посмотрел на Тосико.

Она сделала вид, что собирается остаться. Настаивать я не стал и молча, вышел из кабинета. В коридоре задержался на минуту. Как я и ожидал, Тосико вышла почти сразу же за мной.

— Ну, что герой? Отделался легким испугом?

Она, по обыкновению, глядела прямо перед собой, ступая мягко и вкрадчиво, как кошка. Ткань ее платья «тигрового» цвета — опаловая с черными переливающимися разводами — лоснилась в свете ламп под потолком коридора совсем как шкура животного.

— Ты вообще могла бы сидеть в своем Центре Реликтовой Природы и млеть над гербариями! — парировал я, быстро взглянув на ее четкий профиль.

— И сидела бы, если бы не вызвали в Отдел! — невозмутимо возразила она. — Во всяком случае, я не наделала столько ошибок, сколько наделал ты!

— Еще бы! С твоей-то рассудительностью! По-моему, ты вообще никогда не делаешь ошибок. А, Вэй?

— Конечно, — так же спокойно кивнула она.

Я остановился, глядя в ее смеющиеся глаза.

— Послушай, Вэй! За что ты так ненавидишь меня?

— Ненавижу? О! Это слишком громко сказано!

Ее равнодушный тон еще больше разозлил меня.

— На мой взгляд, ты не достоин таких сильных чувств.

Тосико повела обнаженным загорелым плечом, откинула назад густые, иссиня-черные волосы и, сощурившись, посмотрела на меня с боку. Тонкие золотистые браслеты на ее руке съехали от запястья к локтю.

— Опять смеешься? — обиженно спросил я. Вдруг меня осенило. Я снова остановился, глядя ей в глаза.

— Слушай, Вэй! А может быть, ты просто ревнуешь меня?

Эта мысль застала ее врасплох. Она надула губы.

— Глупо! Да и к кому?

— Ага! Значит, я все-таки пробил твою хваленую толстокожесть? — обрадовался я, торжествуя. — Да, да! Именно ревнуешь! Раньше я просто не думал об этом, но теперь… Или, по-твоему, я даже ревности не достоин?

— Ну, вот ни на столечко! — Тосико сделала красноречивый жест рукой. Щеки ее пылали.

— И ладно! — равнодушно бросил я, разворачиваясь и собираясь уходить.

— Максим! — позвала она меня неожиданно тихим и робким голосом.

Я обернулся к ней.

— Ты не проводишь меня? — так же тихо спросила Тосико, опуская глаза.

Ее потупленный взгляд и нерешительно сцепленные пальцы придавали ей вид смущенной школьницы, хотя под плотно облегающей тканью платья просматривалось великолепное тело и гордая осанка молодой женщины. Я удивленно уставился на нее, совсем не узнавая этой, всегда холодноватой и чуть насмешливой Тосико, притягательной и неповторимой в своей «восточной» красоте. Она без труда могла выглядеть надменной и властной царицей древности, и в тоже время быть простой и доверчивой девушкой нашей эпохи. Но такой вот смущенной и робкой я не видел ее еще никогда. Похоже, она опять подшучивает надо мной? Или нет?.. Как же поступить?

Я недоверчиво покосился на нее. Она заметила мою нерешительность, гордо вскинула подбородок.

— Спешишь к ней?

Темный взгляд, брошенный на меня, выдал все ее мысли. И снова в ее глазах появилась насмешка. Мне стало обидно за себя и за Юли.

— Вэй! Прошу тебя, не иронизируй хотя бы на эту тему!

Тосико равнодушно пожала плечами, давая мне понять, что ее совершенно не волнуют мои поступки. Она развернулась на каблуках и стала быстро спускаться по боковой лестнице, а я остался стоять перед красочным витражом, пронизанным лучами солнца, в полной растерянности, глядя ей вслед.

Глава пятая Юли

Я вошел в огромный тенистый парк, в одну из широких аллей, приводивших к подножью пологого холма, склоны которого поросли раскидистыми кленами и липами. Сквозь густую листву проступало белоснежное многоярусное здание воспитательной школы, примостившееся на самой вершине холма. Длинные полосы окон верхних этажей сверкали на солнце громадными зеркалами. Задумчивые клены в аллее хранили покой и тишину наступающей осени. Следов ее еще не было видно, лишь изредка среди зелени крон проступали позолоченные листья, и казалось, что это солнечный свет отражается от них.

Я углубился в этот живой туннель и заметил впереди несколько тонких гибких фигурок девушек. Они только входили в аллею с яркого солнечного света, и ослепительное сияние делало их контуры призрачными и таинственными, словно это были сказочные феи, легко парящие над землей. Девушки шли мне навстречу, оживленно переговариваясь между собой и не замечая меня. Короткие, выше колен, платья их играли яркими красками легких тканей, сплетались замысловатыми узорами, ме-нявшимися при каждом движении. Им было лет по шестнадцать-семнадцать — совсем юный возраст в наше время. Это без труда угадывалось по той беспечной веселости, которая расцвечивала их лица, играла улыбками на губах, по застенчивой изящности их маленьких фигурок, по жизнерадостности, с какой они бодро шагали рука об руку по травяному ковру. Обнаженные руки и ноги их радовали глаз золотистым загаром, а их молодым телам, привыкшим к ежедневным прогулкам и спорту, могли позавидо-вать все богини Олимпа.

Я пригляделся, замедляя шаг, но Юли среди них не было. Когда я поравнялся с ними, они притихли, дружно приветствуя меня и в тоже время с любопытством разглядывая. В темных, как южная ночь, прозрачно-голубых, как родниковая вода и таинственно зеленых глазах девушек я увидел озорные искорки. «Святое небо! — подумал я. — А ведь какое прекрасное поколение придет вскоре нам на смену. Вот у этих совсем еще юных девочек когда-нибудь родятся такие же красивые дети, ведь Человечество год от года становится все совершеннее и прекраснее. Много веков назад, еще до Мирового Воссоединения, об этом можно было только мечтать, а сейчас человеческая красота стала совершенно обыденной и повседневной».

Девушки прошли мимо меня, и я, провожая их взглядом, порадовался за тех парней, которых они когда-нибудь полюбят… Впрочем, мне не за чем было завидовать им, ведь у меня была Юли, а такой девушки, как она, не сыщешь на целом свете. Как-то раз я сказал ей об этом, и она шутливо ответила мне: «Значит, ты очень хороший сыщик! Не понимаю, почему папа бывает тобой не доволен?» Но искать любовь — занятие бесполезное и неразумное. Могут пройти недели, месяцы, а то и годы томительных ожиданий, неясных предчувствий и неоправданных надежд, прежде чем судьба вынесет тебя на гребне счастливой удачи навстречу родному сердцу. И ни как иначе! А ведь такого может не случиться никогда! И тогда человек пускается в дальние странствия, устремляется к недоступным звездам, открывать новые миры, только бы заглушить в себе смутную тоску, заполнить пустоту в сердце. К счастью, все это прошло мимо меня, и я был рад, что случай подарил мне встречу с Юли!

Пологий подъем закончился, и я вышел на обширную лужайку перед зданием главного учебного корпуса. Удивительная атмосфера школьной жизни сразу же нахлынула на меня. Здесь были дети самых разных возрастов, начиная от пятилетних малышей и заканчивая будущими выпускниками — двадцатилетними юношами и девушками. Последние особенно заметно выделялись среди остальных своей нарочитой серьезностью и напускной солидностью. Но, то и дело кто-нибудь из них забывался, и от показной взрослости не оставалось и следа, — старшие носились с малышами по лужайкам, играя в забавные игры, весело смеялись, и беззаботно резвились, наравне с остальными детьми.

Самые маленькие воспитанники — от года до пяти лет — жили в отдельных «тихих» корпусах, располагавшихся вдоль системы сообщающихся озер, спрятанных в густой зелени сиреневых кустов и жасмина. Там подрастающие граждане Трудового Братства узнавали новый для них мир, учились комфортно жить в нем, впитывали доброту и заботу, отдаваемую им чуткими воспитателями и наставниками. Став взрослее, они перейдут в следующий цикл, охватывавший возрастной период от пяти до десяти лет, затем следующий пятилетний цикл и, наконец, последний период их жизни станет для каждого ступенькой перед стартом во взрослую жизнь.

Обширный школьный городок для детей третьего и четвертого циклов, с его жилыми корпусами, множеством игровых залов, фильмотеками, бассейнами, спортивными площадками и учебными зданиями начинался сразу за зданием главного учебного корпуса, и занимал обширную территорию, со своими парками, аллеями и оранжереями. В общем, это была самая обычная воспитательная школа, какие встретишь в любом уголке многоликой Земли.

Остановив двоих ребят лет семнадцати, я спросил у них, где сейчас находится учебная группа А-3-ЦВ (это была группа Юли). Ребята оказались весьма осведомленными во всех школьных делах и указали мне на лекционный зал третьего этажа. Там шел урок «Духовного наследия». Поблагодарив их, я вошел под матовый козырек входа. Несмотря на оживленное передвижение воспитанников по просторным коридорам и многочисленным лестницам, здесь стояла спокойная тишина. Если кто и переговаривался между собой, то только в полголоса, так, чтобы не мешать другим. Ведь в то время как у одних групп начинался отдых, у других шли учебные занятия. И хотя все лекционные залы и аудитории были звуконепроницаемыми, детей с детства приучали вести себя сдержанно, без особой надобности не повышая голоса. В других учебных корпусах, где учились дети помладше, шума было больше, но и там царил полный порядок. Непродолжительные занятия сменялись азартными играми, забавными и увлекательными состязаниями на спортивных площадках, дававшими выход бившей через край детской энергии. От такого чередования учебный процесс становился не утомительным и интересным. И, конечно же, кроме всего прочего, изо дня в день, из месяца в месяц шло незаметное, ненавязчивое и осторожное формирование личности молодых членов Трудового Братства — будущих бескомпромиссных и честных борцов за светлое будущее Человечества, за прорыв к звездам, за создание Единого Космического Братства Людей. Эту кропотливую и трудную работу выполняли воспитатели и наставники, в рядах которых были и умудренные жизненным опытом люди, и совсем еще молодые, сами вчерашние школьники, увидевшие свое призвание в работе с детьми.

Словом, жизнь здесь шла своим обычным чередом. Сектор школьного самоуправления следил за порядком на территории школы и выполнял организационные функции. В младших группах эту роль брали на себя старшие воспитанники, каждый из которых опекал своего малыша. Таким образом, дети различных возрастных групп жили очень дружно, в постоянном общении между собой.

Я отыскал нужный мне лекционный зал и остановился у двери, скрытой в нише закругляющихся стен. Здесь стояла полнейшая тишина. За волнами голубого тумана в глубине стеклянной двери были видны лишь расплывчатые солнечные блики. Я огляделся по сторонам. Коридор, на кремовых стенах которого лежали квадратные пятна солнечного света, лившегося из множества высоких окон, был почти пуст. Только в дальнем его конце стояли несколько ребят, и оттуда доносились приглушенные голоса. Я прижал ухо к прохладному волокнистому стеклу. За ним, едва различимый, звучал твердый, уверенный голос преподавателя. Осторожно потянув за пластмассовую ручку, я плавно сдвинул дверь вправо.

Голос наставника стал четче и яснее. В образовавшийся проем можно было рассмотреть уходившие под потолок ряды лекционных столов, занимавшие большую часть обширного зала. Человек сорок ребят — юношей и девушек — с молчаливым вниманием слушали своего наставника. Кто-то взволнованно подался всем телом вперед, кто-то задумчиво откинулся на сидении, кто-то напряженно застыл в одной позе, но у всех на лицах читался неподдельный интерес и восхищение. Высокие окна на противоположной входу стене, взлетавшие от пола до самого потолка, были заставлены волнистыми непрозрачными стеклами, заливавшими зал ровным, не слепящим светом.

Я обежал взглядом зал, отыскивая Юли. Она сидела в одном из верхних рядов у самого окна, задумчиво подперев рукой подбородок. Густые черные волосы ее были отброшены назад, и лежали мягкими шелковистыми волнами на тонких прямых плечах. Во всем ее облике было столько трогательной беззащитности, а красота ее была столь чарующей и влекущей, что, глядя на нее сейчас, я почувствовал в сердце теплый толчок, словно оно стремилось вырваться наружу. Все мое существо готово было разорваться от трепетной и безграничной любви и нежности к ней. Но она не замечала меня, внимательно и вдохновенно слушая своего наставника.

Немного переместившись влево, я увидел его — невысокого, широкоплечего человека, с мудрым лицом философа, с сединой в висках и юношеским задором в глубоких темных глазах. Он стоял, чуть склонившись к залу, упершись руками о высокую кафедру, под прозрачной крышкой которой перемигивались сигнальные огоньки управляющего пульта.

— Они всегда шли рядом — добро и зло, счастье и горе, правда и ложь, любовь и ненависть, верность и предательство, благородство и низость, — так же громко и уверенно звучал его голос. — Так было всегда, на протяжении сотен и сотен веков человеческой истории, такова была жизнь наших предков, и человек мало, что мог изменить в этом нескончаемом круговороте взаимоотрицающих, извечно противоборствующих поступков и явлений. Он просто не знал, как это сделать. Он страшился этого постоянного сопутствия, стремился избавиться от него, создавая различные модели совершенного общества, но, в конечном счете, все эти попытки были тщетными. Но и сейчас дальние отголоски этого страха еще живы в каждом из нас. Вот почему мы должны быть предельно внимательными к себе, к своим поступкам, ибо явления эти могут переходить одно в другое столь неуловимо и стремительно, что мы порой не замечаем, как наша судьба становится трагедией для нас самих и для общества в целом. Именно поэтому мы стараемся воспитывать в вас осторожность, являющуюся залогом здравомыслия. Здравомыслия, которое подразумевает осознанную и добровольную дисциплину сознания, отказ от всего мелочного и ненужного, от того животного эгоизма, который когда-то, на заре истории, вложила в нас природа, чтобы помочь выжить после грандиозного катаклизма обрушившегося на Землю и уничтожившего прежнюю цивилизацию. Все темное, все плохое, что порой еще таится в нас, уходит своими корнями именно туда, в послепотопные времена, когда страх и одичание были уделом для уцелевшей горстки людей. Когда впервые, после десятилетий мрака и холода, снова взошло Солнце, и на небе появилась Луна. Оказавшись беззащитными перед силами природы, люди растеряли прежнюю духовность, превратившись в жалких дикарей, преклоняющихся перед грозной стихией, облаченной в их сознании в облики всевозможных богов и духов.

Теперь мы знаем свою доподлинную историю, и это помогает нам делать из нее надлежащие выводы. Мы понимаем, что только стараниями каждого члена общества можно достичь всеобщего благоденствия. Вот почему мы именуем себя Трудовым Братством. Наше человечество объединено общим трудом на благо Земли, и все мы чувствуем себя братьями и сестрами в одной большой семье. Это особенно важно сейчас, когда мы получили возможность в сравнительно короткие сроки достигать ближайших звезд и создавать там свои колонии. Мы выходим не просто в новый для нас мир безграничных звездных просторов, мы выходим на новый уровень морали, — морали Звездного Братства людей. Ведь не далек тот день, когда в глубинах Вселенной нам откроются новые миры, населенные другими людьми — нашими звездными братьями. И только от нас будет зависеть, как сложатся наши судьбы. Сможем ли мы влиться в могучую семью Галактического Братства Разума.

Вот почему мы, воспитатели и наставники, с детства приучаем вас, не совершать недостойных поступков, тщательно и всесторонне обдумывать каждое свое действие. Необдуманный шаг зачастую может принести окружающим вас людям неисчислимые беды, даже если вам самим такой шаг казался оправданным и правильным. Поэтому мы не устаем говорить вам о том, что впереди каждого из вас должна идти мысль, а уже за ней, покорный ей, поступок.

В древности, особенно на Востоке, существовал обычай обожествлять своих правителей, приравнивать, часто жестоких и безжалостных тиранов к «солнцеликим» богам. Таким образом, культ единоличной власти возводился в естественную, ниспосланную на Землю богом, необходимость, без которой остановится нормальное течение жизни. Десятки и сотни тысяч людей низводились до положения безропотных животных, сбившихся в тупое покорное стадо, преклоняющееся перед своим божественным владыкой. Таковыми были и Египет фараонов, и древний Индостан, и императорский Китай, и средневековая Европа.

Все вы, конечно, понимаете, что теперь в нашем обществе появление подобных «солнцеликих божеств» невозможно. Низкие пороки, губительные страсти, алчность, невежество и жестокость — все, что сопутствовало в иные времена возвеличиванию самодержцев, их власти над целыми народами — все это безвозвратно ушло в прошлое. Теперь любой школьник понимает, что невозможно появление отдельных людей, способных всеобъемлюще охватывать все аспекты современной жизни, суммировать, анализировать их, выделяя наиболее важные, которые впоследствии, через десятки и сотни лет, станут, полезны Человечеству. Никто единолично не может определить единственно правильных путей развития общества на многие годы вперед. Все это является уделом коллективного труда сотен и сотен людей — философов, социологов, экономистов и ученых. Поэтому мы говорим вам: путь обожествления ведет к возвеличиванию одних и унижению других. Это самый губительный путь в истории человечества и мы не имеем права повторять его. Мы воспитываем вас гордыми и честными борцами за свое будущее.

Я заметил, как в среднем ряду поднялась чья-то нетерпеливая просящая рука.

— Пожалуйста, Дейли! — кивнул воспитатель, давая слово светловолосой девушке.

Та немедленно поднялась со своего места, устремляя взволнованный взгляд синих глаз на учителя.

— Я хотела спросить, а как же любовь?

— Что любовь? — не понял наставник.

— Как же любовь? Ведь она обожествляет людей, возносит их на самые недоступные вершины, возвышая над остальным миром! Неужели же любовь — это порок, от которого следует отказаться на пути к всеобщему равенству?

Тревожные, требующие ответа глаза смотрели на мудрого учителя, и тот немного замешкался, не ожидая подобного вопроса. Взволнованная аудитория замерла, боясь проронить неосторожное дыхание.

— Возвышать чувствами — чистыми, искренними и горячими — не значит возвеличивать другого человека над собой, — наконец заговорил наставник, собравшись с мыслями. — По-настоящему любящий человек, любящий трепетно, преданно и нежно, никогда не поставит любимого над другими людьми, не будет возвеличивать его, потому что залогом счастливой любви всегда является равенство. Человек должен быть готов к самопожертвованию, но не к самоуничижению! Не любовное рабство, а наслаждение любовью вдвоем, слияние ваших чувств в единый и могучий поток, в котором ни одно из сердец не может биться в отдельности, нежная забота о любимом — вот как я представляю себе настоящую любовь. Любовь предполагает высочайшее уважение в возлюбленном человека, стремление к его (или ее) счастью, развитию и свободе. И только такая любовь имеет право называться божественной!

Наставник замолчал, оглядывая внимательным взором своих притихших учеников. Спросил:

— Вы, конечно же, бывали в древних храмах Кхаджурахо, где на стенах высечены сотни любовных сцен? Что вы чувствовали, когда смотрели на эти удивительные скульптуры?

В верхних рядах поднялась рука, просящая слова. Наставник одобрительно кивнул:

— Пожалуйста, Пуджа!

Немного волнуясь, со своего места поднялась смуглая черноглазая девушка.

— Не знаю, как другие, — сбивчиво заговорила она, — а я вначале испытала смятение. Никогда раньше со мной такого не было. Голограммы, несмотря на совершенство изображения, все же не передают той таинственной и немного пугающей атмосферы храма, когда из полутьмы возникают изображения людей, живших много тысячелетий назад… Только там я поняла, каким величайшим искусством считали древние искусство любви!

— Ты права, — согласился наставник. — Искусство физической любви в древней Индии считалось даром богов. Тот, кто овладевал им, мог доставить своему любимому поистине божественное наслаждение. Вглядитесь в лица этих мужчин и женщин, и вы увидите, какая одухотворенная, и чистая любовь озаряет их. Это действительно лица богов! Теперь и вы, благодаря опыту древних, овладеваете этим искусством.

— Значит, мы все-таки сравнялись с богами? — насмешливо спросил юноша из третьего ряда, явно желая скрыть за иронией свое волнение. — И наша Пуджа так же искусна в любви, как Нитамбини из Кама Сутры? И она ничем не хуже легендарных апсар?

Юноша покраснел от смущения.

— Ты напрасно иронизируешь, Тим, — спокойно сказал наставник. — Все вы — и юноши, и девушки — исполнили обряды Шораши-Пуджа, открывшие друг другу ваши тела. Эти древние тантрические обряды очищения красотой и любовью были для вас хорошим испытанием, и я рад, что там, в храме Вишванатха, вы не пали в темную пропасть низких чувств. Кроме того, вы занимались всеми шестью канонами Ватсъяяны, и, надеюсь, постигли Лаванья Иоджанам — четвертый канон «наделения красотой и очарованием»? Если это так, то теперь вы действительно боги, но боги земные, как и все люди Трудового Братства. Что же касается апсар с солнечной кровью, то они иногда становились возлюбленными смертных мужчин в знак высшей награды за их доблести, и это лишний раз доказывает, как ценили древние искусство любви и поклонялись ему. У тебя же, Тим, мне думается, слишком эротическое понимание образа женщины, и легендарных апсар ты путаешь с девадаси — любовных послушниц, у которых было несколько иное предназначение.

Юноша еще больше покраснел от слов наставника и сел на свое место под веселые возгласы своих товарищей. Общее веселье сняло ту напряженную тишину, которая царила в аудитории несколько минут назад. Повеселел даже сдержанный наставник.

— Ладно, ребята. На сегодня достаточно. О любви вы поговорите на уроке «Красоты и Гармонии Чувств». Я же не возьму на себя роль судить о столь трудном и изменчивом предмете.

Возбужденные воспитанники стали спускаться к кафедре, обступая своего наставника и засыпая его вопросами. Поднялась со своего места и Юли. Увлекаемая товарищами, она, стала спускаться вниз. В это время я еще шире открыл дверь, заглядывая в зал, и призывно помахал ей рукой, привлекая к себе ее внимание. Юли сразу же заметила меня. Лицо ее просияло радостью. Она помахала мне в ответ, делая знаки руками, прося меня подождать снаружи. Мне ничего не оставалось, как подчиниться ее требованию.

Я спустился в тень кленов, окаймлявших лужайку перед входом в главный учебный корпус, и уселся там, на небольшую пластиковую скамью, с таким расчетом, чтобы меня было хорошо видно всем выходящим из здания. Тишина и спокойствие окружающей природы так не походили на то, что творилось сейчас в этом гигантском детском «улье», полном наивных тревог, высоких надежд и радости каждодневных открытий. Но в этом-то и была вся прелесть детства, которое так быстро проходит!

Я рассеянно посмотрел на залитую солнцем площадку перед входом, и заметил, как от группы воспитанников второго цикла отделилась стройная фигурка Юли. На ней была короткая белоснежная юбка, и такой же топ, отороченный золотой каймой, оставлявший открытыми ее загорелый живот и плечи. Юли быстро огляделась по сторонам, заметила меня под кленами и, едва сдерживаясь, чтобы не побежать, торопливо зашагала в мою сторону. Я поднялся ей навстречу. Когда между нами оставалось всего несколько шагов, она все же не удержалась, и радостно бросилась мне на шею.

— Максим! Как же долго я тебя ждала!

Нежная мелодия ее голоса ласкала мне сердце. Я окунулся лицом в ее волосы, задохнувшись от их чудесного запаха. Подхватил ее на руки — легкую, словно пушинка — закружился с ней, растворяясь в ее ликующих сияющих глазах. Потом она слегка смутилась и попросила опустить ее на землю.

— Похоже, ты и впрямь решила «тщательно обдумывать свои поступки»? — шутливо спросил я.

Она быстро сообразила, что к чему, и радостно всплеснула руками.

— Так ты слышал выступление нашего тянь-ши? Правда, он очень умный человек?

— Как и все люди его профессии. Говорил он очень толково. Так что ты заруби его слова на своем чудесном маленьком носике! Не то наделаешь в будущем много непоправимых ошибок!

Я шутливо коснулся пальцем кончика ее носа.

— Да, ну тебя! Вредный ты какой, Максим! — с шутливой обидой воскликнула Юли и прищурилась. — Ты лучше ответь мне, почему так долго не навещал меня?

Она положила обе руки мне на плечи, хмуря брови, хотя в глазах ее прыгали озорные «чертики».

— Забыл меня? Совсем? Да? Ты же знаешь, что я не могу покидать школу накануне выпуска! Бессердечный!

— Прости меня! Прости, если сможешь!

Я шутливо припал на одно колено, прижимая ее ладонь к своему лицу.

— Нет тебе прощения, неверный! — с театральным пафосом воскликнула Юли и легонько оттолкнула меня. Я упал на траву и, раскинув руки, застонал:

— О! Жестокая! Я не вынесу этого!

Юли смотрела на мои дурачества, стараясь сохранять надменный вид, но вскоре не выдержала, и звонко рассмеялась.

— Ладно, мученик! Вставай! Я прощаю тебя.

Она озарила меня своей чудесной улыбкой, склоняясь ко мне, чтобы помочь встать. Я задержал ее руку, нежно гладя запястье.

— Прекрасная царица! Но хоть сегодня ты можешь покинуть чертоги своего дворца и уделить внимание мне, своему покорному рабу?

— Сегодня? — Юли выпрямилась, сияя глазами. — Ты угадал. Сегодня я вся твоя!.. Ой, Максим! Я так соскучилась по тебе! — Она повисла у меня на шее, крепко прижимаясь ко мне всем телом.

— И я сегодня весь твой!

Она слегка отстранилась.

— Правда? А разве тебе не нужно быть у себя на работе?

— Сегодня нет.

— Что-нибудь случилось?

Слабая тревога прозвучала в ее голосе. Живя в доме своего отца, она прекрасно знала о нашей неспокойной работе, и всегда безошибочно угадывала, когда случались какие-то происшествия. Словно, особый барометр, она чувствовала скрытые внутренние напряжения между людьми, поэтому обманывать ее было бесполезно.

— Ты как всегда угадала. Мы действительно сейчас занимаемся одним очень странным и запутанным делом.

— Что-то серьезное? — на лице Юли появилась озабоченность.

— Да. В одном из институтов, расположенном в предгорьях Гималаев, пропала девушка-студентка. Все говорит о том, что ее похитили. Пока мы точно не знаем кто и с какой целью.

Я замолчал, заметив, что Юли начинает хмуриться всерьез, и поспешил сменить тему разговора.

— Но не будем больше об этом! Я ужасно устал за вчерашний день. К тому же твой отец устроил мне порядочный разнос, доказав, что я был слишком самонадеян.

— Ну, и правильно! Ты порядочный злюка и задавака! Сама не понимаю, почему я все еще дружу с тобой? — Юли наморщила лоб, хватаясь ладонями за щеки и сокрушенно качая головой.

— А я знаю! Потому что ты любишь меня!

Я подхватил ее на руки и закружился с ней вместе.

— Ой, ой! Пусти сумасшедший! — стала отбиваться она, пытаясь встать на ноги.

— Да, я сумасшедший! Я потерял голову и сердце из-за этой чудесной и неповторимой девушки! И пусть об этом знают все!

— Ты сошел с ума! — на лице Юли появился веселый испуг. — Что ты говоришь? Здесь же кругом дети!

— Дети тоже знают про любовь! А я люблю тебя! Ласточка моя!

Я тонул в ее удивительных глазах, в которых сейчас было столько нежности, столько любви ко мне, что сердце радостно пело в груди, вырываясь наружу.

— Я хочу подарить тебе сказку, потому что сегодня наш день. Понимаешь, наш!

* * *

Мы шли, обнявшись, все дальше углубляясь в парк, медленно ступая по мягкому ковру шелковистых трав. Со всех сторон бесконечными оттенками красного и желтого цвета пестрели цветы, озаряя зелень густого кустарника, окаймлявшего берега большого круглого озера. Разбуженные цветением, словно охваченные живым пламенем, стояли раскидистые деревья, и ослепительно-яркая дорожка оранжевых цветов убегала вглубь парка, теряясь среди листвы. Буйство красок, щебет птиц, пьянящие ароматы, струящиеся по ветру, — все это действительно было похоже на сказку. Я нарочно привез Юли сюда, в Сады Любви, лучшее место для всех влюбленных, где царила вечная весна.

Мы спустились к озеру, и тут заметили на берегу его сгорбленную одинокую иву. Она была почти сухая, с растрескавшейся корой, и так странно смотрелась здесь, среди цветов, скорбно клоня к воде длинные тонкие ветви.

— Смотри, Максим! Какая старая… — негромко воскликнула Юли, указывая на неказистое дерево, казавшееся таким печальным и всеми покинутым.

Юли подбежала к нему, замерла около самой кромки воды и осторожно погладила шершавый, в рубцах и трещинах ствол. Я подошел следом за ней.

— Совсем старая! — повторила Юли, сокрушенно качая головой, обводя пальцами трещины в коре. — Скоро и я стану такой же, как она… Кожа моя будет морщинистой и жесткой, и сама я сгорблюсь вот так же…

Слова ее вызвали на моих губах невольную улыбку. В самом деле, в ее возрасте, когда жизнь только начинается и впереди столько прекрасного, столько невыполненных дел и свершений, думать всерьез о старости? Сейчас, когда наша жизнь простирается далеко за границы целого столетия!

— Ну, любимая, это будет еще совсем не скоро! — не скрывая иронии, сказал я.

— Скоро, скоро! Не спорь! — убежденно воскликнула она и грустно добавила: — Годы летят так быстро, и жизнь проходит так незаметно, особенно сейчас, когда вокруг происходит столько грандиозного, и во всем нужно непременно участвовать, везде побывать, все успеть, чтобы оставить свой след на Земле или где-нибудь на далеких звездах… А ведь мне уже почти двадцать лет, Максим! Представляешь? Двадцать! — раздельно повторила она, вслушиваясь в звук своего голоса. — И я еще ничего не сделала в своей жизни! Детство так быстро пролетело, а старость вот она, уже не за горами!

Я не выдержал и весело рассмеялся. Юли обиделась.

— Зачем ты смеешься? Ты думаешь, я не права? У-у! Какой ты!

— Старость? — давясь от смеха, спросил я. — Что такое старость в наше время?! По-твоему, я старый? А ведь мне двадцать девять!.. Нет, Юленька, это далеко не старость! Это колыбель, и мы с тобой еще совсем не опытные юнцы! Старость приходит, когда человек больше не может отдавать всего себя любимому делу, служить обществу и людям в полную силу. Когда душа его больше не вторит мелодии молодости. Вот тогда приходит старость и неминуемая смерть, потому что эта жизнь до конца исчерпана, и душе необходимо вновь возродиться в новом теле. Нет, мы с тобой не стары. В нас кипит энергия молодости, и мы полны сил и устремлений! Но когда придет час, и тело начнет дряхлеть, можно будет сделать полную или частичную ревитацию, и ты снова станешь такой же молодой и красивой.

— Омоложение? — Юли оперлась спиной о ствол дерева и шутливо поморщилась. — О, нет! Реставрироваться, как высохшая мумия? Это не для меня! Лучше уж я буду такой вот старой и не красивой, чем отдавать себя в руки врачам-косметологам и энерготерапевтам.

Она замолчала, глядя на меня смеющимися глазами. Я подошел к ней вплотную, склонился над ее лицом, погружаясь взглядом в омут ее глаз.

— Послушай, малыш! Я давно хотел тебя спросить… Что сталось с твоей матерью? Где она? Я никогда не видел в вашем доме ее фотографий.

Несколько секунд Юли молчала. Радость в ее глазах постепенно исчезала. Наконец, она тихо произнесла, потупив взор:

— Не спрашивай меня о ней. Тебе, наверное, покажется это странным, но я не считаю ее своей матерью в полной мере… — Юли отвернулась к озеру, задумчиво погладила корявый ствол ивы.

— Почему? — осторожно спросил я, удивляясь ее словам.

Она посмотрела на меня через плечо и твердо произнесла:

— Я не могу простить ей предательства моего отца!

— Предательства? — еще больше удивился я.

— Да! — Юли резко повернулась ко мне. — Разве нежелание или неумение понять любимого человека, нежелание разделить его надежды и тревоги ни есть предательство?

Она смотрела на меня почти негодующими, жаждущими ответа глазами.

— Может быть, не стоит судить ее так строго? Все-таки, она твоя мать.

Мысленно я уже ругал себя за то, что затеял этот разговор, видимо, очень болезненный для Юли.

— Стоит! — убежденно сказала она. — Именно потому, что она моя мать!

— А ты уверена, что знаешь об их отношениях все? Ведь ты не была с ними каждую минуту. В жизни бывают разные обстоятельства… Мне трудно объяснить тебе это… Жизнь очень сложная штука, особенно в отношениях между мужчиной и женщиной.

— Разве это может служить оправданием, Максим? — дрожащим голосом воскликнула Юли. — Она покинула отца в тот самый момент, когда ему было особенно трудно. Любовь — это, прежде всего стремление сделать счастливым любимого, а не самолюбование и восхваление своих чувств!

Я, молча, посмотрел ей в глаза. В их глубине было мятежно и неспокойно. Что я мог ответить ей? Я толком ничего не знал об отношениях ее отца и матери.

— А сама ты смогла бы пожертвовать собой ради любимого человека?

— Смогла бы! — твердо сказала Юли, глядя мне прямо в глаза. — Я смогу отдать ради тебя свою жизнь, смогу понять тебя, когда никто тебя не поймет, смогу принять тебя таким, каков ты есть! Что бы ни случилось, всегда смогу! Максим, я люблю тебя!

Я обнял ее за плечи, прижал к своей груди. Она покорно замерла, затаив дыхание. Это длилось какие-то мгновения… а может быть, целую вечность? Потом она медленно опустила руки и отступила на шаг. Посмотрела на меня проникновенно и призывно.

— И хватит об этом! Иначе я по-настоящему разозлюсь на тебя, и мы поссоримся, а я не хочу этого!

Я ласково погладил ее по обнаженному плечу.

— Последний вопрос. Можно? Где она сейчас?

— Этого я не знаю… никогда не интересовалась этим. Она рассталась с моим отцом, когда мне было два года и меня только отдали в воспитательную школу.

— И больше ты не встречалась с ней? Она не навещала тебя?

— Нет. Ну, Максим!

Юли болезненно поморщилась.

— Хорошо, больше не буду.

Несколько секунд мы молчали. Наконец, Юли призывно посмотрела на меня. Брови ее еще немного хмурились.

— Пойдем куда-нибудь, — попросила она, оглядываясь по сторонам и зябко поводя плечами. — Ты знаешь, я, кажется, уже проголодалась.

Мы вернулись назад, к лодочной станции. Здесь на обширной площадке открытой небу и ветру, в тени легких, овальных в сечении колонн, ряды которых отгораживали площадку от парка, были расставлены небольшие круглые столики и плетеные кресла. С противоположной стороны мраморные ступени лестницы спускались к спокойной воде озера. Немногочисленные посетители, в основном молодые пары, как и мы, негромко беседовали между собой, потягивая из высоких бокалов искрящиеся на солнце напитки.

Мы с Юли выбрали столик невдалеке от лестницы. Здесь было меньше тени, но от воды шла приятная прохлада. Барашки мелких волн омывали мрамор нижних ступеней, едва слышно шелестя о камень. Внизу, на ровной глади озера, разноцветными бабочками порхали паруса яхт. Крохотные суденышки скользили по воде, выписывая причудливые узоры. Я посмотрел на Юли.

— Что будешь есть-пить?

Она поудобнее уселась в мягком кресле, поставила локти на стол, обхватив ладонями щеки. Задорно посмотрела на меня.

— Знаешь, я бы съела сейчас что-нибудь такое эдакое! Необычное и очень вкусное.

Я небрежно пожал плечами: желание дамы для настоящего мужчины было законом. Бегло осмотрев перечень блюд на крохотном экране информатора, услужливо появившемся в центре стола, я выбрал самое, на мой взгляд, экзотическое из имевшихся в распоряжении местной кухни. Это была фруктовая запеканка из плодов, привезенных с Терры, заправленная взбитыми сливками и горьким шоколадом.

Когда в отверстие, образовавшееся на месте исчезнувшего экрана, робот-манипулятор подал два изящных металлических блюда, на которых золотисто блестели пирамидки из кусочков фруктов, слоеные сливками и шоколадом, Юли радостно захлопала в ладоши. Вслед за блюдами появились два бокала с искрящейся голубоватой жидкостью.

Осторожно, словно боясь испортить это удивительное творение кулинарного искусства, Юли взяла маленькой ложечкой небольшой кусочек запеканки, и поднесла его ко рту. Через секунду она зажмурилась от удовольствия.

— О! Замечательно! Ты просто волшебник, Максим!

Глаза ее искрились так же, как сок в прозрачных запотевших бокалах. Я улыбнулся ей.

— Волшебник вовсе не я, а здешние кулинары!

— Это просто прелесть, что такое! Попробуй скорее! Я просто язык проглотила от удовольствия! — не унималась она.

Я послушно положил кусочек запеканки в рот. Ароматная масса десерта таяла на языке, словно сахарный снег. Причудливое переплетение вкусовых оттенков незнакомых фруктов, одновременно и терпких, и приторно сладких, и в меру кисловатых действительно вызывало в душе бурю восторга. Пожалуй, ничего подобного я еще никогда не ел. Быстро покончив со своей золотистой «пирамидкой», похожей на застывший мед, я взял бокал с соком и откинулся на спинку уютного кресла.

Юли тоже доела свой десерт, и теперь пила сок, жмурясь на ярком солнце. Вот она подняла перед собой бокал, рассматривая на свет прозрачную жидкость в нем. Потом бросила взгляд поверх него на разноцветные паруса, кружившиеся по водной глади озера. Свежий ветер трепал ее волосы, взбивал их в крутые шелковистые пряди. И снова я залюбовался ею. Ресницы у нее были такие длинные, что не пропускали солнечные лучи, от чего зрачки казались непроницаемо-черными. Брови ее были едва приподняты, словно от удивления. Но удивительнее всего была ее улыбка, расцвечивавшая лицо лучистой радостью, делавшая его удивительно мягким, каким-то домашним и нежным.

Она отвела задумчивый взгляд от озера и некоторое время с интересом изучала мое лицо, словно впервые увидела его. Потом улыбнулась: ласково и немного грустно.

— Жарко!

— А хочешь земляничного мороженного? — предложил я, кладя руку на кнопку вызова заказа.

Юли остановила меня, отрицательно покачала головой. Предложила:

— Давай искупаемся?

Это была хорошая мысль, и возражать я не стал. Мы спустились по ступеням лестницы, миновали парк. Здесь, на лодочной станции можно было взять маленький двухместный блинд. Мы сели в уютное суденышко и отправились на нем вдоль пологого берега озера, подыскивая подходящее место для купания.

Озеро было огромным. Сверкающая гладь его скользила под плоским дном нашего блинда, взбивалась барашками белой пены. Чайки кружили над головой белыми призраками. Густая растительность подступала вплотную к берегам, и в мангровых зарослях шла какая-то своя, невидимая глазу, жизнь. Кое-где на отмелях собирались большие стаи великолепных фламинго, неуклюжих пеликанов и горделивых лебедей. Шум и гам птичьих «базаров» оглашал окрестности.

Юли положила голову мне на плечо, указывая куда-то в сторону. Я посмотрел в этом направлении и увидел обширные заросли тростника, окаймлявшие прекрасный песчаный пляж. Замечательно! Я направил наше суденышко туда, и вскоре блинд стукнулся днищем о песчаный берег. Я выключил мотор и огляделся. Здесь мы были совершенно одни, наедине с бескрайней водной гладью. Просто идеальное место.

Юли соскочила на песок, выбежала на середину пляжа. Заложив руки за голову, блаженно выгнулась всем телом.

— Ой, Максим! Как же здесь замечательно!

Она дернула застежку платья, и оно соскользнуло на песок, открыв моему взгляду всю красоту ее тела, прикрытого только алой купальной повязкой на бедрах. Некоторое время я возился с причальным замком катера, а когда снова поднял глаза, Юли уже стояла у самой кромки воды и смотрела на меня. Глаза у нее светились озорным задором и лукавством. Она склонила голову на бок, улыбнулась.

— Как вода?

Вместо ответа она стремительно схватила меня за руку, и я не успел опомниться, как оказался в озере. А Юли, заливаясь звонким смехом, бросилась бежать от меня вдоль берега. Ошеломленный, я упал на мелководье, подняв тучу брызг. Тут же вскочил на ноги и побежал за ней, на ходу скидывая мокрую одежду, и смеясь. Я нагнал ее около узкой песчаной косы, вдававшейся в озеро, подхватил на руки. Она забилась, словно рыба, звонко смеясь и сверкая глазами. Э, нет, плутовка! Так просто ты не отделаешься!

Я вошел с ней в воду и бросил в набежавшую волну. Мы плескались и дурачились, оглашая просторы озера радостными криками и смехом. Я ловил Юли в свои объятия, но она, скользкая от воды, все время выскальзывала из моих рук, дразнила и раззадоривала меня. Вдруг она остановилась, призывно замахала рукой, указывая куда-то назад.

— Смотри, Максим!

Я обернулся. Прибойной волной наш блинд сбросило с берега, и теперь он качался на воде, медленно отдаляясь от пляжа. Наверное, я плохо закрепил причальный замок.

— Подожди меня! Я сейчас!

Я выскочил из воды и побежал по берегу. Юли повернулась на спину и поплыла на юг. Достигнув непослушного судна, я снова вытащил его на берег, и как следует закрепил. Теперь уже ни какая волна была ему не страшна. Обернулся. Юли плыла вдоль пляжа, метрах в двадцати от меня, и, кажется, не собиралась вылезать из воды. Я помахал ей рукой. Она помахала мне в ответ, но выходить на берег категорически отказалась. Снова лезть в воду? Не хочется. Я уже достаточно освежился и даже немного устал. Понаблюдав немного за маленькой головкой Юли, поднимавшейся над пологими медленными волнами, я лег на горячий песок, и, раскинув в стороны руки и ноги, погрузился в созерцание глубины бесконечно высокого солнечного неба.

Как все-таки замечательно здорово, что мы приплыли именно сюда! Кругом спокойствие и уединение. Только я, Юли и бескрайняя гладь озера, до самого горизонта, и это небо — чистое, пронизанное солнцем, огромное и бескрайнее.

Я чуть приподнял голову, посмотрел в сторону воды. Юли выходила на берег, лукаво поглядывая на меня. Вот она ступила на песок и вдруг, неожиданно нагнувшись, быстро зачерпнула пригоршню воды и плеснула ее на меня. Попавшие на разгоряченную, на солнце кожу капли показались ледяными, и я невольно вздрогнул. Юли звонко рассмеялась, довольная своей выходкой. Остановилась на мелководье, собрала на бок волосы, выжимая их. Я приподнялся на локте, любуясь ею. Капельки воды стекали с ее волос на плечи, задерживались в ложбинках ее загорелого тела, блестя драгоценными алмазами. Чем дольше я смотрел на нее, тем сильнее билось сердце в моей груди. Каждая черточка ее лица, каждая линия ее замечательного тела казалась мне такой родной и мучительно прекрасной, что становилось невыносимо от тревожной горячей волны, разливавшейся у меня в груди. Хотелось упасть перед ней на колени и целовать ее всю-всю!

Наверное, догадавшись о моих мыслях, Юли тоже преобразилась. Глаза ее углубились, улыбка стала дразнящей и влекущей. Словно нарочно, она согнула одну ногу в колене, упершись пальцами в песок, и, наклонившись вперед, принялась разглаживать волосы. Высокие груди ее призывно вздрагивали при каждом движении.

Чтобы хоть как-то справиться с волнением, охватившим меня, я нарочито театрально и громко произнес:

— «И пришла к Экачакру весть о том, что царь панчалов собирается выдать замуж свою дочь Драупади, именуемую так же Кришна — „черная“ — за смуглый цвет кожи. По всему свету летела молва о неземной красоте южной царевны панчалов»… Не о тебе ли это сказано?

Юли смущенно потупилась. Посмотрела на меня из-под полу прикрытых ресниц.

— Глупости, Максим! В «Махабхарате» нет ни слова обо мне, ведь я не царица панчалов… Иди же сюда!

Взгляд ее стал еще более глубоким и загадочным. Мне стоило большого труда ответить ей лениво-спокойным голосом:

— Не хочется.

— Какой ты, в самом деле!

Юли состроила обиженную гримасу и вдруг резко ударила ногой по воде так, что фонтан холодных брызг окатил меня с головы до ног.

— Бр-р-р!

Я по-собачьи встряхнулся всем телом, сопровождаемый ее звонким смехом. Она снова ударила ногой по воде, но я был готов к этому, и успел откатиться в сторону.

— Ах, так! — подбоченилась Юли, сверкая глазами. — Ну, держись!

Одним стремительным прыжком она подскочила ко мне, и, словно гибкая кошка, накрыла меня своим горячим телом. Упершись кулачками мне в грудь, прогнулась назад, откидывая с лица волосы.

— Ну, что? Сдаешься?!

— Сдаюсь!

Я сложил руки в шутливом жесте, прося пощады, и тут же сбросил ее с себя. Подхватил на руки, прижимая к своей груди. Ее лицо оказалось совсем близко от моего лица. Прядь мокрых волос упала ей на лоб. Я осторожно убрал ее, заглядывая в ее удивительные глаза. Юли все еще улыбалась, но зрачки ее медленно и неуклонно расширялись, на щеках проступил румянец волнения. Бесконечно долго мы смотрели в глаза друг другу. Я понимал, что проваливаюсь, безоглядно проваливаюсь в эту бездонную сияющую глубину. Даже голова закружилась. Что же это со мной?..

— Максим!.. Боже мой, Максим!.. Как же я люблю тебя!.. Люблю… Родной мой!..

Тихие взволнованные слова слетали с ее губ, и тепло ее шепота щекотало мою щеку. Сердце радостно замирало в груди. Я коснулся губами ее гладкого, мокрого от воды, плеча, чувствуя неодолимое желание раствориться в ее теле всем своим существом.

— Радость моя!.. Любовь моя!.. Ласточка… Нежная моя… Ласковая…

На мгновение я заглянул в ее затуманенные глаза и осторожно поцеловал ее, заглушая трепетные слова, слетавшие с ее губ. Этот поцелуй показался мне самым прекрасным, о чем только можно было сейчас мечтать. Свежесть весеннего утра, дурманящий аромат цветов, ночные грезы — все смешалось в этом поцелуе, наполняясь новым смыслом, новыми ощущениями. Я обнял Юли за плечи, сильнее прижимая ее к своей груди. Она едва слышно застонала. Казалось, больше ничего не существовало вокруг, и даже время остановило свой бег, замерло, боясь помешать нам. Неуверенными, словно в забытьи, пальцами она перебирала мои волосы, все больше склоняя голову на бок и прижимаясь ко мне.

Вдруг в тишину ворвался какой-то чужой звук. Нет, это был уже не шелест волн о прибрежный песок. Звук был тоньше и протяжнее. Юли медленно открыла глаза, неохотно отрываясь от моих губ. Повернув голову, она бросила лениво-томный взгляд в ту сторону, откуда доносился шум. Я тоже посмотрел в ту сторону, чувствуя легкую досаду.

У горизонта, разрезая кромку воды и победно возвышаясь над пенными волнами, мчался одинокий блинд. Два или три человека сидели в нем. Было плохо видно, но, похоже, катер направлялся в нашу сторону, именно к этой части берега. Юли села на песок, обхватив руками колени. Посмотрела на меня. В глазах у нее застыло огорчение. Я снова посмотрел в сторону приближающейся лодки. Блинд, дойдя примерно до середины озера, неожиданно резко развернулся, поворачивая на восток. Мы с Юли вздохнули с облегчением, но прежняя идиллия была уже нарушена.

На востоке, в зарослях тростника, взлетали сотни всполошенных птиц, оглашая окрестности громкими криками. Они держались очень низко над водой, устремляясь на юг. Я с грустью следил за их полетом. Юли легла рядом на песок. Тихо позвала:

— Максим!

Я обернулся к ней. Некоторое время она, молча, гладила мою руку, следя за своими движениями. Потом подняла ко мне лицо, с надеждой спросила:

— Ведь мы всегда будем вместе, правда? Всегда, до самого конца?

Я бережно взял ее руку и по очереди поцеловал теплые пальцы.

— Всегда!

Глава шестая Потускневшая тушь

Утро выдалось на удивление прохладным. Густой туман наползал со стороны Открытых Оранжерей, стелился между деревьями, обволакивая тело сырой испариной. Клены в аллее около дома, в котором я жил, выплывали из белесой стены тумана неожиданно — величественные и немного мрачные. Набухшая от влаги листва казалась черной, и тем резче стали первые следы надвигающейся осени: золотисто-рыжие опалины были видны тут и там в густых кронах. Все это так не походило на вчерашнюю весеннюю сказку, разливавшую ароматы цветов в Садах Любви. Невольная грусть проникла в сердце, но я отогнал ее от себя, вспоминая о Юли.

Когда я добрался до Совета ОСО, алый диск солнца уже всплывал у горизонта в серой предрассветной дымке — такой же холодный и неприветливый, как и это утро. Но уже через несколько минут его свет приобрел радостные розовые оттенки, вдохнувшие тепло и надежду в окружающий мир. Порозовевшие, словно подрумяненные, ажурные арки, поддерживавшие стеклянный свод смотровой галереи, по которой я шел, казались вырезанными из слоновой кости, а прозрачная крыша запылала победным жемчужно-алым огнем. Постепенно и стены, отделанные искусственным деревом, и резные карнизы, и пол стали отливать золотистым блеском, а лепка под потолком казалась отлитой из золота.

Я взглянул на часы. Было без четверти шесть. Не рано ли? Тишина в просторных помещениях и коридорах Совета была сродни тишине музеев и выставочных залов. Ее нарушал лишь отдаленный глухой шум, напоминавший жужжание стрекоз в летний полдень над рекой. Я сообразил, что это работают воздухоочистители. Насосы всасывали пыль, успевшую накопиться в помещениях за вчерашний день и прошедшую ночь. На минуту я задержался около одной из арок.

Внизу, на площади Совета ровные ряды серебристых деревьев расходились широкими аллеями к блестящим на солнце узким линиям каналов, прочертивших парковую зелень на юге, где они сливались в огромный комплекс озер и ступенчатых водопадов, и омывали величественный Храм Славы. Золотистые купола его на взмывавших над лесом башнях горели в лучах восходящего солнца победным пламенем.

Я специально поднялся по наружной галерее, чтобы полюбоваться грандиозной панорамой. Громадные жилые дома-поселки, театры, музеи, Дома Искусств и Отдыха, спортивные сооружения, парки, рукотворные озера и каналы, транспортные узлы, посадочные площадки гравипланов, станции магнитных поездов, фабрики и заводы, тихие коттеджи и уютные сады — все это именовалось теперь Городом — столицей объединенной Земли, которая раскинулась на многие сотни квадратных километров от Уральских гор, до Средиземноморского побережья. Она не была похожа на душные и тесные города из стекла и бетона, возводимые людьми в прежние времена. Она была наполнена светом, чистым воздухом, зеленью деревьев, счастьем и радостью людей, живших в ней.

Я отыскал взглядом сверкающий белизной шпиль нашего института, и в памяти сразу же возникло лицо Бебы Арчер, ее горевшие возбужденной радостью глаза, неожиданно потухли, когда она услышала от меня историю Дивии Рана. Беба долго молчала, после чего вопрошающе посмотрела на меня и спросила: «Как же такое может быть, Максим? Разве это возможно в наше время?» Губы ее задрожали, а на глазах появились слезы, которые она пыталась скрыть от меня. А я не знал, что ответить ей и поэтому постарался сменить тему разговора. Некоторое время мы обсуждали дела в институте. Она рассказывала мне о ребятах и о последних новостях на работе. Беба немного оживилась, когда поведала об окончании детальной проработки метода «восходящих ступеней» применительно к нашему институту. Все вышло очень удачно, и на совете самоуправления этот метод единогласно одобрили. Я слушал ее звенящий голос, наблюдал за ее живым подвижным лицом, и видел, что она никак не может отделаться от воспоминаний о происшествии в Гималайском институте. Да я и сам сейчас не мог думать ни о чем другом.

Взглянув в последний раз на пробуждающийся Город, я спустился по винтовой лестнице, этажом ниже и вошел в длинный широкий коридор. На мое удивление, в кабинете Влада Стива уже сидела Тосико Вэй. Она окинула меня оценивающим, насмешливым взглядом, словно ища подтверждения каких-то своих догадок. И мне сразу же вспомнился вчерашний день, который я провел с Юли. Стало почему-то неловко, и мне очень захотелось, чтобы сейчас здесь был наш начальник. Его присутствие придало бы мне большей уверенности.

Не зная чем заняться, я прошелся вдоль ряда экранов на стене, и остановился около окна, разглядывая на стекле свое смутное отражение, и, стараясь не замечать сидевшую за столом девушку. Конечно же, мое невнимание к Тосико было верхом неприличия, и она не преминула мне напомнить об этом.

— Послушай, Новак! Тебе не кажется, что оконная рама не заслуживает столь пристального внимания, какое ты стараешься оказать ей?

Я повернулся к ней и, окунувшись в ее темные глаза, понял всю нелепость своего поведения. Голос ее был насмешливо холоден.

— Что ты имеешь в виду?

Я чувствовал себя неловко и обескуражено, но постарался придать своему голосу рассеянно-удивленные интонации. Правда, это не очень-то у меня получилось. Это я понял, заметив, как по губам Тосико пробежала презрительная улыбка.

— А ты не догадываешься? — сухо бросила она. — Просто, я давно хочу ответить для себя на один вопрос.

Она приостановилась, искоса глядя на меня.

— На какой?

— Интересно, ты со всеми девушками так же робок, как со мной? Я тебя чем-то пугаю? Или ты влюблен в меня?

Она испытующе посмотрела мне в глаза. В зрачках ее застыла холодная ирония. С чего это она завелась с самого утра?

— Почему ты так решила?

— Я давно наблюдаю за тобой, Максим… — Тосико опустила глаза, рассматривая свои руки, лежащие на столе. — С того самого дня, как мы работаем вместе… И вчера я сделала для себя один очень примечательный вывод.

— Какой?

— За все это время ты ни разу не проявил ко мне даже ничтожного внимания! Как к женщине, конечно. Что это? Недостаток воспитания? Плохая наследственность? А, Новак?

Ее слова больно задели меня. В них прозвучала обида и явная издевка. Это было так не похоже на Тосико. От ее слов я почувствовал себя еще более неловко.

— Извини. Я всегда считал, что работа должна быть на первом месте… И потом, зачем ты об этом?

— Максим! Посмотри, как мы ведем себя друг с другом! Все время подшучиваем, соперничаем. Зачем? Разве тебе трудно взглянуть на меня просто, как на женщину? Мне было бы приятно услышать от тебя теплое слово.

— Ты хочешь, чтобы я сентиментальничал в этих стенах? По-моему, это глупо!

— Конечно! Но за пределами этого здания ты находишь возможность быть сентиментальным!

Тосико постаралась скрыть, но все же в ее голосе прозвучала обида. Она с досадой посмотрела на меня. Сейчас я просто не мог ее узнать. Куда подевалась ее всегдашняя насмешливость и уверенность? Передо мной сидела маленькая, симпатичная девушка с печальной улыбкой и глубокими проникновенными глазами под черными прядями волос. Скорбно опушенные плечи и покорно сложенные руки делали ее похожей на застенчивую школьницу. Я впервые видел ее такой и от этого еще больше растерялся.

— Ты же сама всегда дразнила меня постоянными насмешками и придирками!

— А почему? Потому что мне было обидно за себя! Неужели во мне, кроме стойкого и отважного бойца, нельзя разглядеть что-то еще? Нельзя, Максим?

Теперь я совсем не знал, что ей ответить. Зачем она затеяла весь этот разговор? Что ей от меня нужно?

— Просто я всегда знал, что на тебя можно положиться в трудную минуту…

— Ну, конечно! — вспыхнула она. — В трудную минуту ты всегда готов опереться на мое твердое плечо! В другое время ты выбираешь более хрупкие плечи!

Глаза Тосико горели, пухлые губы слегка дрожали от негодования. Вот это да! Неужели это та самая Тосико, которую я знал прежде?

— Зачем ты так? Кто волен выбирать в подобных случаях? И потом, какие у тебя ко мне конкретные претензии?

— Претензии? Боже мой! Максим, какие у меня могут быть к тебе претензии?! Я же не та юная и наивная особа, к которой ты спешишь с рассветом!.. И вообще, какое мне до всего этого дело?

Она отвернулась к окну, блестя глазами. Закусила губу. Я попытался, было возразить ей, но открытой и доверчивой школьницы больше не было. Передо мной снова сидела насмешливая и холодная Тосико Вэй. На мои несвязные слова она лишь равнодушно посмотрела мне в глаза и безразлично произнесла:

— Вот что, Новак! Хватит об этом! Соперничать нам с тобой действительно не из-за чего.

Это было уже слишком. Подумать только, соперничать нам не из-за чего!

— Ну, знаешь! Сама затеяла этот разговор: вздохи, охи, ахи! А теперь?

Тосико бросила на меня уничтожающий взгляд. Глаза ее засверкали грозным огнем.

— Ты хочешь сказать, что я раскисла? Да?

— Конечно! А еще меня обвинила в мягкотелости. Да ты сама была готова расплакаться из-за ерунды!

Тосико поджала губы, произнесла твердо и упрямо:

— Ни за что!

— Да, да!

Я почувствовал внезапное облегчение, словно собиравшаяся надо мной буря пронеслась мимо.

— Теперь-то я понял, что ты за «фрукт»!

— Ах, так? — Тосико вскочила из-за стола с негодующе пылающим взором и щеками. — Да ты просто глупый мальчишка! Ты просто… ты… ты…

Она пыталась подобрать какое-то обидное слово, лихорадочно блестя глазами, а я напряженно ждал ее слов, склонившись вперед, словно готовясь парировать удар. К счастью, бранные слова давно вышли из употребления, и на лбу у Тосико выступила испарина от усилий что-либо вспомнить. Потом ей что-то пришло в голову, и она даже открыла рот, чтобы произнести это вслух, но в это время дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился Влад Стив. Весь пыл сразу же вышел из Тосико, как пар из раскрытого чайника. Она плюхнулась в кресло, шумно выдохнув воздух, и надулась, словно мышь на крупу.

— Что, опять воюете? — хитро прищурился Влад Стив, сразу же безошибочно оценив обстановку.

Я открыл, было, рот, чтобы ответить ему, но Тосико опередила меня.

— Вовсе нет! Просто мы пытались выяснить один спорный вопрос. Ну, Максим был со мной как всегда не согласен.

— Понятно, — усмехнулся Стив. — Не могли решить, кому верховодить на этот раз? Не могу понять, что вы никак не поделите?

Я виновато опустил глаза. Тосико тоже. Пожалуй, наш начальник был прав — все глупо!

— Ладно! — примирительно сказал Стив. — Объявляю мир! Сейчас некогда спорить по пустякам!

— Значит, результаты экспертизы что-то дали? — оживилась Тосико, сразу же переводя разговор в нужное русло. Она поднялась со своего места и подошла к начальнику.

— Дали, — кивнул тот. — На записке Дивии Рана экспертам удалось обнаружить частицы вещества — человеческих клеток, и выделить из них образцы ДНК. Элементы формулы ДНК, обнаруженные на бумаге, позволяют с уверенностью сказать, что записка побывала в руках трех человек. Ее держали начальник горноспасателей Виджаядев, ты, Максим, и Вул Зениц.

— Ошибки быть не может? — спросил я.

— Нет. Вы, не хуже меня, знаете, что формула ДНК у каждого человека не имеет аналогов, и совпадение ее элементов в двух разных образцах практически является подтверждением причастности Зеница к исчезновению Дивии Рана. Такие вот дела!

Влад Стив замолчал, задумчиво глядя в окно. Мы с Тосико переглянулись. В ее глазах я прочитал вопрос: что будем делать? В это время начальник повернулся ко мне.

— Как у тебя дела с оператором транспортной станции? Он опознал Зеница?

— Да. По портрету он сразу же узнал в Зенице того человека, который брал на его станции магнитор ночью двадцать шестого августа, сразу же после Дивии Рана. Я хотел сообщить вам об этом еще вчера, но не смог застать вас дома.

Влад Стив кивнул, подошел к столу, сел в кресло.

— Ну, а ты чем порадуешь, «прекрасная амазонка»? — насмешливо обратился он к Тосико, но глаза его остались серьезными.

— У меня тоже «хорошие» новости, — кивнула та, присаживаясь на краешек стола напротив него. — Я разговаривала с матерью Зеница. Ее зовут Ильда Ваджней. Она действительно работает в археологической экспедиции по программе «Тени Предков» у Южного полюса. Но никаких происшествий в последнее время там не было. Сына она видела последний раз месяц назад. Он приезжал навестить ее. С ее слов, они довольно часто общаются по визиофону, но двадцать шестого — двадцать седьмого августа он у нее не был. Это совершенно точно. Мать очень соскучилась по нему. Расспрашивала меня о нем: как он? что с ним? здоров ли? Последний раз, когда она его видела, он показался ей каким-то измученным и уставшим… В общем, пришлось солгать ей, что все хорошо. Понимаю, не стоило этого делать, но иначе я не могла.

Тосико немного помолчала, собираясь с мыслями, потом продолжала.

— Теперь о магниторе номер 325674, на котором уехала Дивия Рана. Такой магнитор в период с двадцать шестого августа по сегодняшнее число ни на одну из транспортных станций Южно-Азиатской жилой зоны не сдавался. На всякий случай, я проверила и другие близь лежащие зоны, но тоже безрезультатно. У меня складывается такое впечатление, что этот магнитор просто уничтожили, как-то избавились от него.

— Весьма опрометчивый шаг! — заметил Влад Стив. — Это сразу же вызывает подозрения, хотя нам, видимо, хотели внушить, что девушка погибла в результате несчастного случая.

Он задумчиво потер пальцами подбородок. Тосико выжидательно смотрела на него. Короткая юбка ее черного костюма сильно задралась, обнажив загорелое бедро, но ее это, по-видимому, не очень-то волновало.

— У тебя все? — Влад Стив вопросительно посмотрел на нее.

— Все, — кивнула Тосико.

— Ну что ж, — начальник Особого отдела откинулся на спинку кресла. — Новости действительно хорошие… если можно считать хорошими сведения, опираясь на которые, мы должны изолировать человека от общества… Подумать только, с чем мы вынуждены сталкиваться! — сокрушенно воскликнул он. — Ладно. Это только эмоции, а факты действительно ценные. Теперь мы можем с полной определенностью подозревать Зеница. Кстати, у меня для вас тоже есть кое-что интересное.

Он лукаво прищурился, склонился вперед, кладя сцепленные пальцы на крышку стола. Сказал:

— Вчера весь день мне пришлось провести в Информационном Центре Трудового Братства. Вот почему, Максим, ты не мог застать меня дома.

— В Информационном Центре? А зачем? — спросила Тосико.

— Я отыскал там очень интересные сведения, которые могут в значительной степени пролить свет на причину исчезновения этой девушки.

Начальник Особого отдела как-то странно заблестел глазами, и тут я неожиданно понял, что допустил одну оплошность. От досады я так сильно хлопнул себя ладонью по лбу, что Тосико изумленно воззрилась на меня.

— Что с тобой, Максим? — спросил Влад Стив, тоже немало удивившись.

— Какой же я недотепа! — с досадой воскликнул я, только сейчас сообразив, что упустил в своем рапорте одну немаловажную деталь, которой поначалу не придал особого значения. Тут же заметил, как на губах Тосико заиграла ироническая улыбка, словно говорившая: «Ну, наконец-то ты это понял!» Но сейчас эта ее улыбка совсем не разозлила меня.

— Да, Вэй! Сейчас ты можешь сколько угодно смеяться надо мной и иронизировать. Я действительно недотепа!

— В чем дело? Объясни, наконец! — строго сказал Стив.

— Дело в том, что еще, будучи в Гималайском институте мне в голову пришла одна догадка, которую я так и не осмыслил до конца. Размышляя о судьбе Дивии Рана, я решил проверить информационные сообщения шестого канала ВОПИ, который обслуживает Южно-Азиатскую жилую зону.

— Зачем? — поинтересовался Влад Стив.

— Слишком уж необычным было происшествие, с которым нам пришлось столкнуться. Наверное, я хотел поискать его корни, найти какие-то аналоги…

— Так-так! И что же?

— Я решил проверить сообщения за три месяца, предшествовавшие исчезновению Дивии Рана. На больший срок у меня просто не хватило бы времени. Правда, четкой версии на тот момент у меня не было, но что-то интуитивное подталкивало меня к этому.

— И ты обнаружил в этих сообщениях что-то интересное?

В глазах Стива играла странная улыбка. Неужели он что-то знает об этом?

— Обнаружил, — кивнул я. — В сводке новостей от четырнадцатого июля сообщалось об очень странном исчезновении из поселка геологов «Солнечный», который расположен в секторе 1-СИ, молодой женщины по имени Эве Лайн. Горноспасательная Служба вела ее поиски, но, насколько я понял, тоже безрезультатно.

— Верно, — кивнул наш начальник.

— Как? Вы знаете об этом случае? — изумился я.

— А как ты думаешь, зачем я отправился в Информационный Центр и провел там целый день?

— Вы искали там сообщения подобного рода?

— Именно!

— Но, как вы догадались? То есть… Я хотел сказать, почему вы решили это сделать?

Сейчас я совершенно растерялся. Наш начальник знал что-то важное, и знал, скорее всего, больше, чем я. Мне самому следовало додуматься до этого, но я не додумался, потому что не счел это столь важным для дела.

— Ты, наверное, думаешь, что догадки подобного рода могут прийти только в твою голову? — усмехнулся Влад Стив.

Я почувствовал себя еще более неловко.

— Только если у тебя эта догадка имела смутные очертания, — продолжал Стив, — у меня она обрела в какой-то степени законченный вид.

Он встал, подошел к окну. Некоторое время смотрел на поднимающийся все выше над горизонтом слепящий шар солнца. Потом повернулся к нам.

— Я, как и ты, решил проверить, не было ли аналогичных случаев с исчезновением людей во 2-Г секторе и близлежащих к нему секторах. Но не только за последние несколько месяцев, а за гораздо больший период, — за три года, предшествовавшие исчезновению Дивии Рана. Мне пришлось просмотреть массу видеоматериалов по этой жилой зоне, и результат неприятно поразил меня.

— Что такое? — встревожилась Тосико.

— В информационных сводках за этот период я обнаружил весьма примечательную и настораживающую вещь, — продолжал Стив. — Кроме случая с исчезновением нашей студентки, а так же случая с Эве Лайн, было отмечено еще шесть происшествий подобного рода, когда люди исчезали бесследно.

— Как?! — в один голос воскликнули мы с Тосико.

— Именно шесть! — повторил Влад Стив. — И что особенно странно, во всех шести случаях пропали только молодые женщины и девушки.

Он быстро подошел к столу, выдвинув один из ящиков, достал шесть стереоснимков, сложив их веером, положил перед нами.

— Вот, взгляните!

Я пододвинул снимки и внимательно рассмотрел каждый. Тосико встала у меня за спиной и глядела через мое плечо. Влад Стив терпеливо ждал.

— И что же все это значит? — наконец спросила Тосико.

— А вас эти фотографии, не наводят ни на какие мысли?

Стив как-то странно посмотрел на нас.

— Честно говоря, я пока не совсем понимаю, что за всем этим стоит, — пожал я плечами. — Я и сам пытался как-то связать исчезновение Эве Лайн с исчезновением Дивии Рана, но так и не смог этого сделать. Все мои версии выглядели не достаточно правдоподобно.

Влад Стив молча, подошел к одному из визиофонов, расположенных на стене кабинета, нажал несколько клавиш, и в пространстве над столом сгустилось голографическое изображение карты, столь реальное и рельефное, что казалось, будто смотришь на настоящие горы.

— На этот раз мы с вами столкнулись с очень серьезной и сложной проблемой, — заговорил наш начальник. — Даже не проблемой, а трагедией, так бы я сказал. Корни ее уходят далеко в прошлое… или, наоборот, истоки ее нужно искать в нашем настоящем… Этого я пока не знаю. Но вот, что мы имеем на сегодняшний день. В секторе 1-К восемнадцатого августа 668 года Мирового Воссоединения при загадочных обстоятельствах исчезла двадцатитрехлетняя Джилли Спарк, ботаник по специальности.

Влад Стив взял один из снимков, на котором была изображена молодая светловолосая девушка с глубоким зеленым взором, и положил его под карту, как бы закрывая соответствующий квадрат на ней.

— Это был первый случай подобного рода, — продолжал он, — на протяжении того периода, который удалось исследовать мне. Далее, почти одно за другим, следуют исчезновения геолога Афры Дэви, работавшей с экспедицией в Ганготри, у истоков Ганга, в 3-Г секторе, и метеоролога Виолы Эмай с метеостанции во 2-Г секторе…

Следующие два снимка заняли свои места на столе. На них: серьезная брюнетка лет двадцати пяти с прозрачными голубыми глазами, и светлая шатенка, с задумчивым дымчатым взором и чуть печальной улыбкой на губах.

— Причем, Виола Эмай, — Стив показал на брюнетку, — вот эта, поставила в известность своих товарищей о предстоящем походе в горы. Правда, это ни как не помогло спасателям во время ее поисков. Оба случая произошли в июле 669 года. После этого наблюдается продолжительное «затишье», пока в конце августа 670 года вновь, одна за другой не исчезают Тиса Виджаи, Энки Найо и Жужа Верес.

Влад Стив разложил снимки на нужные места.

— Первые две были сейсмологами на станции ПСБ[4] в 3-Г секторе. Жужа Верес — двадцатилетняя выпускница воспитательной школы — приехала в 1-К сектор, чтобы отдохнуть и полюбоваться природой Кашмира… И вот эта поездка оказалась для нее роковой.

Стив взял в руки фотографию совсем еще юной улыбчивой девушки, чем-то напомнившей мне Юли, и несколько секунд задумчиво рассматривал ее. Затем положил на прежнее место и посмотрел на нас.

— Далее, как понимаете, следует исчезновение Эве Лайн четырнадцатого июля этого года в 1-СИ секторе, и завершает эту трагическую цепочку случай с Дивией Рана, который и привлек наше внимание. Совершенно ясно, что 1-СИ сектор самый удаленный от Гималай, поэтому интересующий нас район будет несколько вытянут на юг. Как видите, он охватывает часть Индо-Гангской низменности, с долинами рек Сатледж, Джамна и Ганг, бывшую пустыню Тар, где сейчас расположен обширный пояс фруктовых садов, а так же долины рек Джелам, Чинаб, Инд и предгорья Больших Гималаев и Малого Тибета. Соответственно это сектора 1-Г, 2-Г, 3-Г, 1-К, 1-СИ, 2-П и 2-СИ. А если проследить, то можно обнаружить, что центр этого условного района расположен где-то здесь, — Стив показал по карте, — в Каракоруме, за Ладакхским хребтом.

— Но там же находится Монастырское ущелье! — воскликнул я.

— Да, оно самое. Такая вот получается закономерность.

Тосико пристально всматривалась в карту. Стив собрал в стопку фотографии. Я печально посмотрел на перемешавшиеся между собой снимки. Вот так же перемешались и судьбы этих девушек. Наш начальник тяжело вздохнул.

— Кстати, — сказал он, — обратите внимание на еще одну закономерность. Все случаи исчезновения приходятся на один и тот же период — июль-август. Думаю, это не маловажная деталь, и уж, конечно же, не случайное совпадение!

— Получается, что ни одну из девушек так и не удалось найти? — с ужасом воскликнула Тосико, косясь на стопку снимков. — Ни одну за три года?!

Она красноречиво посмотрела на Влада Стива. Тот отрицательно покачал головой.

— В этом-то и есть вся загадочность, на мой взгляд. Я бы сказал, зловещая загадочность!

— Но почему, почему нам ничего не известно об этих исчезновениях?! — недоумевала Тосико. — Я никак не могу поверить, что подобное возможно в наши дни, и не где-нибудь в космосе, на необжитой планете, а у нас на Земле, шесть веков спустя после Мирового Воссоединения! У меня это просто в голове не укладывается!

Она остановила взволнованный взгляд на начальнике, посмотрела на меня.

— Я понимаю тебя, Тосико. — Стив успокаивающе положил руку ей на плечо. — Я тоже думал об этом, но, признаюсь, не пришел к какому-то одному выводу. Возможно, это как-то связано с надеждой на скорое возвращение девушек, ведь и Максим вначале думал, что Дивия Рана просто влюбилась в кого-то и уехала с ним, куда глаза глядят. Возможно, все объясняется чем-то иным… Мне трудно судить об этом сейчас, не имея достаточной информации. По всем этим случаям необходимо было бы провести отдельное расследование, но мы объединим их с нашим расследованием исчезновения Дивии Рана. Ведь связь их явно на лицо.

Влад Стив посмотрел на нас немного печальными глазами. Твердо сказал:

— Так ребята! Давайте обобщим все полученные нами сведения. Прежде всего, — и это самое главное! — теперь нам известно, что случай с Дивией Рана далеко не исключительный. Кроме нее на протяжении последних трех лет бесследно исчезло еще семь девушек. Как мне удалось установить, все они, так или иначе связывали свои увлечения с горами: либо занимались альпинизмом, либо увлекались стартингом. Вот, собственно, и все, что нам известно о них… Маловато! Необходимо было бы найти их родственников, друзей, опросить свидетелей по каждому случаю, но что-то подсказывает мне, что у нас нет на это времени. Над девушками нависла большая опасность, и мы обязаны, во что бы то ни стало спасти их жизни!

— Но мы же определили условный район поисков! — воскликнула Тосико.

— Да. Но этот район тоже достаточно обширен. К тому же никакой единой версии происшедшего я пока предложить не могу… — впервые в голосе нашего начальника я услышал растерянность. — Больше всего сведений, — продолжал он, — мы имеем о судьбе Дивии Рана. Поэтому, прежде всего нам необходимо найти эту девушку, а вместе с ней мы найдем и ответы на все остальные вопросы. Вот почему для нас так важен предстоящий разговор с Вулом Зеницем! Он единственный, кто может пролить свет на эту загадочную историю.

* * *

Центральный клинический институт, расположенный на проспекте Памяти, чем-то напоминал Совет ОСО. У него было такое же внушительное здание главного корпуса и тоже безлюдье, и полупустые коридоры внутри. Больных, находящихся в стационаре, можно было насчитать с десяток человек. Все они попали сюда с травмами различной тяжести. Да еще десятка два пациентов, решивших пройти курс ревитации, находились в отделении восстановительной биохирургии. Тем не менее, институт занимал обширную территорию. От главного корпуса отходили небольшие двух-трех этажные корпуса — застекленные, отстроенные из облегченных пеноматериалов. В них всегда было много солнечного света и воздуха. Эти, парившие над землей, здания уходили вглубь обширного парка, и вскоре терялись в густой зелени раскидистых каштанов, английских кленов и могучих секвой. В один из таких корпусов около полудня мы и вошли все втроем: я, Влад Стив и Тосико.

На втором этаже стены были выкрашены в спокойные светло-кофейные тона и отличались обилием дверей из волокнистого полупрозрачного стекла. Сразу стало ясно, что мы попали в один из приемных покоев. Влад Стив прошел в конец длинного светлого коридора, к узкой белой двери. Здесь он на секунду остановился, словно прислушиваясь. Затем уверенно открыл дверь и бесшумно вошел внутрь небольшого, хорошо освещенного помещения. Мы последовали за ним.

Несмотря на малые размеры, комната эта не казалась тесной. Обилие пультов микроанализаторов, решетчатых стеллажей, расставленных вдоль стен, и штативов с продолговатыми сосудами, в которых была разлита какая-то разноцветная жидкость, придавало ей вид химической лаборатории. Справа, в углу стоял массивный корпус нейтринного микроскопа, а у окна, прямо напротив входной двери, за лабораторным столом, спиной к нам, сидел довольно плотный человек в серебристом медицинском халате. Он что-то рассматривал в обычный линзовый микроскоп.

Трудно понять, сколько ему лет, так как мне был виден только его затылок, покрытый ежиком коротко стриженных светлых волос, широкие плечи и спина. Зато стоявшего рядом с ним мужчину в таком же серебристом халате я мог рассмотреть гораздо лучше. На вид ему было, лет тридцать-тридцать пять. Высокий лоб его обрамлен густыми, зачесанными назад волосами каштанового цвета. Прямой, с небольшой горбинкой, нос, слегка прищуренные глаза. Над верхней губой чернели аккуратно подстриженные усы. Он выжидательно поглядывал на своего товарища, сидящего за столом, но заметил нас почти сразу, как только мы вошли. На мгновение в его зеленоватых глазах появилась растерянность, от чего он стал похож на нашкодившего ребенка. Но уже в следующую секунду он широко и открыто улыбнулся нам и потряс коллегу по плечу, призывая обратить на нас внимание. Тот неохотно оторвался от микроскопа, посмотрел на высокого и повернулся в нашу сторону.

— А! Старый знакомый! Давно вас жду, — обрадовался он, увидев Влада Стива. Поспешно встал с винтового стула, выходя нам навстречу и приветливо улыбаясь.

Теперь я мог хорошенько рассмотреть и его. На вид ему было лет пятьдесят, и он казался ровесником нашего начальника. Широкое лицо его выглядело усталым, хотя большие светло-карие глаза под густыми белесыми бровями блестели живостью и неуемной энергией. Крупный прямой нос и волевой рот придавали ему мужественный вид.

— Да вы, я вижу, не один! С помощниками? — взглянул он на нас с любопытством и чуть лукаво.

— Это мои сотрудники, — кивнул Стив, отвечая на его приветствие. — Знакомьтесь! Максим Новак и Тосико Вэй. Как говаривали в старину, прошу любить и жаловать. А это, ребята, врач-психиатр ЦэКИ Семен Рогов, — представил он нам здоровяка.

Врач снова улыбнулся и крепко пожал мне руку. Повернулся к Тосико, простодушно улыбаясь и поблескивая глазами.

— Очень приятно! — вкрадчиво произнес он, галантно пожимая узкую кисть Тосико. — Рад видеть у нас в институте таких молодых, красивых и, что самое главное, совершенно здоровых ребят. Кстати, познакомьтесь, это мой коллега Таир Симонян, — представил он своего товарища. Тот слегка кивнул мне и улыбнулся Тосико.

— Знаете, — продолжал Рогов, — всегда радуешься, когда видишь вокруг здоровых, полных энергии людей. Это вселяет уверенность в процветании человечества в будущем.

«Наверное, этот Рогов веселый, добродушный человек, — подумал я. — К тому же он не равнодушен к женщинам. Смотрит на Тосико с нескрываемым восхищением».

От нее это тоже не ускользнуло. В награду она подарила ему ослепительную улыбку. И говорит этот Рогов как-то легко и певуче, словно выдыхает каждое русское слово. Теперь мне стало ясно, откуда такая богатырская удаль во всем его теле — славянские корни явно давали о себе знать.

— Послушайте, Влад! Я никогда не думал, что такие красивые и хрупкие девушки могут работать в вашей Системе. Согласитесь, подобная работа не для них. Их судьба — купаться в любви и цветах, вдохновлять нас, мужчин, на подвиги.

Он снова восхищенно взглянул на Тосико. Та изобразила смущение, опустила голову, но тут же метнула в мою сторону косой взгляд, словно говоривший: «Ну, что? Слышал, как настоящие мужчины умеют ценить женщин?» Она явно торжествовала.

— Может быть, вы и правы, — Влад Стив покосился на Тосико. — Мне трудно судить об этом… Каждый выбирает себе занятие по душе. Хотя, конечно, наша работа — тяжелый труд, требующий твердости характера и большой физической выносливости. Не каждой женщине он по силам. Впрочем, лучше спросить саму Тосико. Возможно, она с детства мечтала работать в Охранных Системах?

— Мечтала! — уверенно кивнула Тосико и снова бросила на меня косой взгляд.

— Вы говорите, требует твердости характера? — с легкой грустью произнес Семен Рогов. — От твердости молодые девушки вянут, как цветы. Гораздо важнее, чтобы в них присутствовала мягкость и ласка, даже, если хотите, определенная доля слабости. Да, да! Самой обычной женской слабости! Это делает их столь привлекательными в глазах мужчины.

— Твердость нужна женщине не меньше, чем мужчине! — уверенно заявила Тосико. — К тому же, она должна не просто вдохновлять мужчину на подвиги, но и совершать их вместе с ним! Женщина должна быть наравне с мужчинами во всем, особенно в наше время, когда перед нами открыт такой бескрайний простор для самых смелых фантазий и самых грандиозных свершений.

Рогов ласково, совсем по-отечески улыбнулся ей.

— Вы еще очень молоды, и многого не понимаете. Наступит время, когда вы измените свое мнение…

— Кстати, о времени! Как там наш подопечный? Надеюсь, ничего не случилось за время моего отсутствия?

Стив молодец. Всегда умеет вывести разговор в нужное русло.

— Вы сказали, что давно ждете нас. Что-то произошло?

— В общем-то, да… — Рогов вздохнул. — Прежде всего, я оказался в довольно затруднительном положении. Вы же понимаете, что эта необходимость приглядывать за ним, о которой вы говорили… М-м… Я, как и многие здесь, всю свою жизнь лечил людей от различных недугов. Могу вас заверить, что у меня большой опыт, но вот в вопросах изоляции людей я совсем не дока. Здесь я абсолютно теряюсь, впрочем, как и мои коллеги. Наши помещения совершенно не приспособлены для этого…

— Понимаю, — кивнул Стив. — Все это мне хорошо известно. Но у нас в сложившейся ситуации не было иного выхода. Зениц явно чем-то болен… Надеюсь, он не сбежал из клиники?

— О, нет! Что вы? — отмахнулся Рогов. — Он здесь, на втором этаже. Мы поместили его в карантинную палату. Там никого нет. Но на всякий случай я дал ему снотворное.

— Прекрасно! — Влад Стив посмотрел на нас с Тосико. — Вы правильно сделали. А как его самочувствие?

— Не важно. Как раз об этом я и хотел поговорить с вами. Мы столкнулись с весьма тяжелым случаем. Я бы даже сказал с уникальным случаем, потребовавшим привлечения других специалистов.

Влад Стив помрачнел. Спросил:

— Мы можем его увидеть?

— Разумеется! Идемте, я провожу вас.

Рогов шагнул к двери. Подумав, задержался на секунду, обращаясь к своему товарищу.

— Таир! Заканчивай здесь без меня. Думаю, это надолго.

— Мы работаем над одним очень интересным вирусом, — пояснил он уже в коридоре. — Редкая мутация, совсем недавно обнаруженная в лесах Амазонского заповедника. Некоторые ученые высказывают опасения о возможности возникновения страшной эпидемии, способной уничтожить все человечество.

— Но вы же не вирусолог? — удивился Стив.

— Вирусология это мое второе призвание, — не без гордости пояснил Рогов. — Увлечение так сказать для души… Вы же сами говорили, что нельзя запретить человеку, увлекаться чем-либо. К тому же последствия воздействия этого вируса сказываются, прежде всего, на психике человека. Он теряет свои умственные способности.

— И что же это за вирус? — поинтересовалась Тосико.

— Условно мы именуем его «Зет-2», — охотно пояснил Рогов.

— А разве есть еще и «Зет-1»? — удивился я.

— Есть, — кивнул врач. — Еще есть «Зет-3», «Зет-4» и даже «Зет-5»! Но вы не пугайтесь. Все они под контролем Биологической защиты и нам совершенно не угрожают.

Мы прошли по коридору вдоль ряда одинаковых полупрозрачных дверей и остановились почти в конце коридора, где Рогов указал нам на дверь, отливавшую жемчужным блеском.

— Это здесь.

Он осторожно сдвинул дверь вправо и заглянул внутрь. Я посмотрел через его плечо. Тосико тоже приподнялась на мысках, стараясь заглянуть в палату через наши спины. Наверное, со стороны это выглядело, довольно, комично. Я едва успел подумать об этом, как Рогов широко раскрыл дверь и уверенно вошел в палату. Мы вошли вслед за ним. Я бегло осмотрелся вокруг.

Небольшое светлое помещение дышало свежестью и чистотой. На широком окне прозрачные легкие шторы едва колыхались от порывов слабого ветерка. С двух сторон от окна стояли воздушные диваны. Были видны только прямоугольные каркасы стабилизаторов, лежавших на полу и верхние плоскости воздушных потоков. Крохотные глазки на штангах регулирования мощности едва заметно светились. На одном из диванов, справа от окна, лежал человек. Создавалось впечатление, что он просто висит в воздухе над полом. Необычность этого зрелища усиливалась свисающими с ограничительной плоскости полами халата пациента.

Зениц ничуть не изменился с тех пор, как я видел его в последний раз. Та же мертвенная бледность на лице, те же выступающие скулы и плотно сжатые бескровные губы. Глаза его сейчас были закрыты. Казалось, он спал.

— По-моему, он так и не пришел в себя, — заметил Влад Стив, внимательно изучая лицо Зеница. Посмотрел через плечо на Рогова.

— Безусловно! — подтвердил тот. — Мы специально поместили его в это устройство. Оно позволяет мышечной системе максимально расслабиться. А встроенный вот здесь нейро - стимулятор благотворно влияет на мозг. Но состояние пациента крайне тяжелое. Как раз об этом я и хотел с вами поговорить. Если можно, с глазу на глаз?

Влад Стив понимающе кивнул. Посмотрел на нас с Тосико.

— Ваши помощники могут пока прогуляться по парку, — предложил Рогов. — У нас здесь замечательный парк!

Влад Стив сделал мне знак. Мы вышли из здания. Я посмотрел на Тосико. Брови ее хмурились. Честно говоря, я тоже не понимал, почему от нас что-то скрывают.

Пушистые липы в парке, еще не тронутые осенью, радостно шумели на ветру. Где-то высоко за ними, необъятно высоко, светилось по-летнему чистое небо. Там кроны деревьев были залиты ярким солнечным светом, и листья приобретали нежный золотисто-салатовый оттенок. А здесь, у подножья этих сказочных гигантов, лежала мягкая тень, словно отделяя этот земной, осенний мир от того, небесного — высокого и радостного.

По песчаной дорожке мы с Тосико прошли вглубь парка, где, на залитой солнцем поляне, заметили поваленное дерево, которое еще не успели убрать. Молча, уселись на толстый ствол. Говорить ни о чем не хотелось. На душе у меня остался неприятный осадок, словно нам обещали красочное грандиозное зрелище, а вместо этого показали что-то очень невеселое и серьезное. Тосико, по-видимому, испытывала схожие чувства. Мы просидели так около часа, прислушиваясь к мелодии ветра и голосам птиц, пока, наконец, на дорожке не показалась коренастая фигура Влада Стива. Он шел к нам широко и размашисто, сурово хмуря брови. Тосико слегка привстала с дерева ему навстречу. Я тоже поднялся на ноги. Стив остановился около нас, внимательно посмотрел нам в глаза.

— Ну, что вы надулись, как мышь на крупу? — в голосе его прозвучала озабоченность и печаль.

Я посмотрел на Тосико и опустил глаза. Принялся носком ботинка ковырять песок на дорожке. Тосико тоже смотрела себе под ноги. Сказала:

— Нехорошо как-то все получилось…

Она бросила на меня быстрый взгляд, словно ища поддержки.

— Что нехорошо? Объясни, пожалуйста! — попросил Стив, скрестив на груди руки и хмуря брови.

Тосико замялась.

— Просто там, в палате, мне показалось, что мы неоправданно лишаем Зеница свободы. Что мы…

Она замолчала, нервно теребя пояс своего платья.

— Иными словами, тебе стало жаль Зеница? — допытывался Стив. — И наши действия показались тебе жестокими? Ты хочешь сказать, что он невиновен?

— Нет, — замотала головой Тосико. — Но мне кажется, что во всем случившемся не совсем его вина…

С минуту Стив, молча, смотрел на нее, затем неожиданно сказал:

— Что ж, отчасти ты права!

Мы с Тосико изумленно посмотрели на своего начальника.

— Да, да! Не удивляйтесь! То, о чем мне сейчас поведал Рогов, проливает на всю эту историю несколько иной свет.

— Но что же он вам рассказал? — в один голос воскликнули мы.

— Дело в том, что во время осмотра на шее у Зеница нашли вот этот предмет…

Начальник Особого отдела извлек из кармана странный амулет или медальон, и протянул его нам.

— Что это? — Тосико протянула руку, собираясь взять у него этот предмет, но Стив предостерег ее.

— Осторожно! Он может быть еще опасен!

— Опасен? — изумилась Тосико. — Да что же это такое?

— Это терафим — особый предмет, на который сознательно насылается психическая энергия с теми или иными целями. Много веков назад такие предметы очень широко использовались черными магами и колдунами.

— О чем вы говорите? — нервно усмехнулась Тосико. — Какая черная магия? Разве в это кто-то еще верит? И зачем?

— Нет, — перебил я ее, — я уже слышал это слово от самого Зеница. Он говорил, что ему дали терафим, чтобы укрепить его силу… Так кажется.

— Но, что все это значит? — не унималась Тосико. — Вы хотите, чтобы я поверила во все эти сказки для темных и невежественных людей?

— Успокойся! — Стив положил руку ей на плечо. — Давайте присядем, и я все вам объясню? — предложил он.

Мы снова уселись на поваленный ствол: я и Стив верхом, лицом друг к другу, а Тосико села за моей спиной.

— Дело в том, ребята, — после некоторого молчания, начал Стив, — что у Вула Зеница врачи обнаружили последствия так называемого «волевого удара». В современной биоэнерготерапии подобное психоэнергетическое воздействие называется «энергетическим ударом». В основе этого явления лежит поражение биополя и тонкоматериального комплекса организма, прежде всего эфирного и астрального тел, атакуемого субъекта направленным излучением психической энергии. Вам должно быть знакомо еще со Школы ОСО, что «энергетический удар» использовался так же мастерами различных восточных единоборств. В назначенные сроки пораженный «волевым ударом» человек начинает терять жизненную энергию и самозащиту, пока, наконец, организм не останавливается. Результатом такого удара могут быть поражения сердца или селезенки, желчного пузыря, нервные спазмы и удушья. Наиболее слабый орган, скорее всего, реагирует на поражение нервов. Но может он проявляться и во всякого рода одержимостях, когда под злым воздействием люди совершенно меняются и временно впадают в настоящее безумие.

— Как и случилось с Зеницем? — вставил я.

— Совершенно верно, — кивнул Влад Стив. — Ведь человек очень сложное приемо-передающее устройство различных психофизических энергий. Вы это прекрасно знаете еще из школьной программы. Это сейчас наш мир наполнен благой светлой психической энергией, и люди желают друг другу только добра и счастья. Но в древние времена было совсем иначе. Зависть, корысть, черная злоба переполняли мир, негативно воздействуя на психику слабо защищенных людей, могли даже убить кого-то. В толпе вы могли почувствовать на себе чей-то нехороший взгляд или ощутить чье-то негативное психическое воздействие, как внезапный удар.

— Но почему? — изумилась Тосико. — Вернее, кто мог такое сделать с Вулом Зеницем? Вы сказали о какой-то черной магии. Мне не вериться в это!

Стив посмотрел на нее без улыбки.

— И напрасно! Возьмем черную магию Тибета. Вспомним их «оживающие трупы», знаменитое ролланг-воскресение, которое не что иное, как грубая форма вампиризма. Вспомним блуждающих духов, которые убивают и всячески злоумышляют, причем часто бывают духами лам. Вспомним злые заклинания и наваждения, которыми вооружились в древние века ламы для запугивания темного народа. Вспомним самоубивающие магические кинжалы, темные гадания, заговоры, оборотней, принявших вид зверей, и всякие измышления злой воли. Не мне вам объяснять, что приемы черной магии основаны на использовании силы мысли, в частности, мысленного внушения. Негативное психоэнергетическое воздействие, оказываемое колдуном на человека, осуществляется благодаря особой ментально-волевой посылке, иными словами, дистанционному гипнозу или внушению. Болезнь, вызванная данной причиной, как правило, поддается излечению только при условии более мощного психоэнергетического воздействия, направленного на выздоровление пациента. Темные люди могут прикоснуться к вам, сказав при этом: «Ты будешь болен», или: «Проживешь только десять дней». И если организм в этот момент утомлен или у человека слабая воля, то приказ этот исполняется. Вылечить такого человека можно будет только контрвнушением. Но если обратное воздействие менее сильное или же его не применить вовремя, тогда такого человека очень трудно вылечить и спасти… Как в случае с Вулом Зеницем. Мы едва не потеряли его из-за не знания истинных причин его недуга. Во времена инквизиции в средневековой Европе за инвольтацию с терафимом колдунов сжигали на кострах. А вот в древней Индии, как и в Америке, этот способ воздействия практиковался довольно широко.

— Все это вполне понятно, — сказал я, когда Стив закончил свои объяснения. — Остается неясным одно: кто и зачем воздействовал на Зеница таким образом? Кто дал ему этот медальон, чтобы держать власть над его волей даже на расстоянии?

— Да, кто? — вмешалась Тосико.

— Вы задаете мне слишком трудные вопросы, на которые у меня пока нет ответов, — медленно произнес Влад Стив. — С какой целью все это было проделано с Зеницем, думаю, вполне понятно. Кто-то хотел привлечь его на свою сторону и заставить сделать его то, что он сделал с Дивией Рана. Как он это сделал, как он завлек девушку в это ущелье — разговор особый, и мы вернемся к нему позже. Что же касается того, кто за всем этим может стоять, чью волю исполнял Зениц, то тут я пока могу строить только одни догадки, но о них говорить еще рано. Возможно, разобраться во всем нам помогут эонограммы, записанные из мозга Зеница.

Мы с Тосико изумленно переглянулись.

— Да, вы не ослышались. Я запросил разрешения Совета и получил добро. В данной ситуации иного выхода нет. Семен Рогов любезно согласился нам помочь. В распоряжении их института есть восстановительный аппарат памяти. Надеюсь, эонограммы, сделанные им, помогут нам прояснить ситуацию. Трудно представить, что сейчас твориться в голове у Зеница…

Влад Стив замолчал, задумчиво вслушиваясь в песню ветра. Молчали и мы. Сейчас я живо представил себе, как в палате у Зеница ассистенты Рогова распаковывают контейнеры с приборами, как они раздвигают высокий штатив со жгутами проводов и укрепляют на нем ряд широких золотистых колец, соединенных проводами. Затем они достанут и установят большой серебристый куб с полусферической крышкой наверху и рядами разноцветных глазков на передней стенке — это и есть ВАП. После всех приготовлений на голову Вула Зеница наденут широкий обруч, с внутренней стороны которого укреплены крохотные кристаллы. Я знал, что эти кристаллы ориентированы так, чтобы их излучение попадало в область задней половины больших полушарий мозга, ведающих памятью. Именно оттуда, из темных глубин сознания, серебристый куб извлечет, запишет и трансформирует сигналы мозга, по которым можно будет создать осязаемую картину, словно отпечаток с памяти человека.

— Боже мой! Как они там долго! — нетерпеливо вздохнула Тосико и посмотрела в сторону липовой аллеи. Вдруг она воскликнула: — Смотрите!

Я обернулся. На краю поляны из-под деревьев в полосу яркого солнечного света вышел Семен Рогов все в том же серебристом врачебном халате. Он сразу заметил нас и радостно замахал рукой. Если бы не Влад Стив, мы с Тосико бросились бы ему навстречу. Рогов быстрой походкой шел к нам, держа в одной руке какие-то бумаги. Вот он остановился около поваленного дерева, переводя дух.

— Ну и забрались же вы! Едва отыскал вас здесь!

— Готово? — нетерпеливо и тревожно спросил Влад Стив.

— Да, вот, — врач протянул нам несколько листов специальной бумаги, еще мокрых после проявления.

Наш начальник принял их у него и опустился на ствол дерева, на то место, где сидел до этого. Я смотрел через его плечо. Тосико встала сбоку от меня. Рогов склонился вперед, рассматривая эонограммы вместе с нами. Это были отпечатки изображения с компьютерного экрана, не очень четкие и темные. Картинка на них проступала как бы сквозь пелену белесого тумана. По краям эонограмм и ближе к их центру отчетливо читались темные штрихи и кресты сетки. По ним можно было судить, на какие именно участки мозга ориентировался записывающий прибор.

— Изображение не очень качественное, — словно оправдываясь, сказал Рогов. — Было много наслоений, поэтому расшифровка так затянулась.

Влад Стив, не спеша, раскладывал снимки у себя на коленях. На большинстве из них странные фантасмагорические картины, выплывающие из вязкой тревожной тьмы, словно кошмарные видения воспаленного разума. Рассматривая их, я со всей отчетливостью представил себе, под каким тяжелым психическим прессом находится сейчас наш подопечный.

На следующем снимке можно было довольно отчетливо различить квадратный двор какого-то сооружения, в котором собралось десятка два людей в странных одеждах. Все они смешались в теснящейся толпе. На головах некоторых были причудливые шапки с высокими мохнатыми гребнями… Кто эти люди? Где они находятся? Я посмотрел на Стива. По выражению его лица было трудно понять, что сейчас чувствует наш начальник. Он достал очередной снимок. На нем, на широком уступе под отвесной стеной горного хребта, монастырь. Полуразрушенные, массивные стены, кубические здания, больше похожие на груды камня — все лежит под покровом мрачной тени, поднимающейся из глубокого ущелья справа. Это же то самое место! Я видел его из гравиплана, пролетая над Монастырским ущельем.

— Это оно, Монастырское ущелье! Я узнал его!

Влад Стив поднял на меня печальные глаза.

На следующем снимке смутно проступало расплывчатое женское лицо. Я пригляделся. Это было лицо Дивии Рана. Почти такое же я видел на фотографии в ее комнате. Девушка слабо улыбалась, но облик ее казался каким-то призрачным, словно выплывшим на мгновение из глубин небытия, чтобы снова бесследно исчезнуть.

Тяжелый вздох вырвался из груди Тосико.

Последний снимок был резче, но не менее странным, чем все предыдущие. На нем в причудливом сплетении неясных темных образов угадывалось острое лицо какого-то человека — мужчины, одетого в странный костюм. Голова его была полускрыта низко опущенным капюшоном, а глаза зловеще и неестественно светились.

Несколько минут Влад Стив пристально вглядывался в эту эонограмму.

— Удивительно знакомое лицо… — задумчиво произнес он, и вдруг, поспешно сложив снимки, быстро поднялся.

— Увидимся утром в Отделе! — коротко бросил Стив, и стремительно зашагал вглубь парка, оставив нас с Тосико ошеломленными сидеть на дереве.

* * *

Утром, едва рассвело, мы с Тосико уже были в Отделе и с нетерпением ждали появления там Влада Стива. Он появился на пороге своего кабинета спустя полчаса утомленный, но явно довольный. На наш немой вопрос, он первым делом поспешил извиниться.

— Простите, что оставил вас вчера вот так, без объяснений, но дело не требовало отлагательства. Мне необходимо было срочно проверить кое-какие данные в Информационном Центре Совета, иначе я упустил бы догадку, которая пришла мне в голову, когда мы рассматривали эонограммы Зеница.

— И о чем вы догадались? — подозрительно спросил я.

— Об этом потом! Не будем пока отвлекаться. Так на чем мы остановились вчера?

— Вы хотели объяснить нам, как Зеницу удалось заманить Дивию Рана в горы, — напомнила Тосико.

— Верно. Ему помогло вот это!

Стив полез в нагрудный карман своей куртки и извлек оттуда крохотную фигурку коня, вырезанного из белого пластика — того самого, что я нашел в комнате у Дивии Рана, и о котором теперь совершенно забыл.

— Узнаешь? — начальник посмотрел на меня и хитро прищурился.

— Да, конечно.

— Как ты думаешь, что это такое?

— Не знаю…

— Такие вот игрушечные кони использовались во время буддийского обряда лунг-та — обряда приношения «коней счастья». Зениц рассказал Дивии Рана про этот старинный обряд, о котором она, видимо, ничего не знала, и предложил девушке самой совершить его, взобравшись по склонам Монастырского ущелья. Конечно же, романтическая и впечатлительная студентка, увлекавшаяся стариной, была захвачена этой идеей, и, разумеется, Зениц в тот момент был для нее «замечательным человеком». Теперь вам понятно, какой «счастливый случай» она имела в виду, убеждая свою подругу сохранить в тайне ее поездку в Монастырское ущелье? Дивия Рана заранее готовилась к этой поездке, вырезая из пластика фигурки лошадей, необходимые для совершения обряда, а эту, вероятно, забыла в спешке, или же она ей просто не понравилась. Видите по краям среза не заметно разметки, значит, фигурки вырезались по готовому шаблону, и их было много.

— Но что это за обряд лунг-та? — спросила Тосико. — Я тоже ничего о нем не слышала. В школе, на уроках истории религий нам ничего не рассказывали о нем. Откуда вы узнали об этом обряде?

Влад Стив снова хитро посмотрел на нас.

— Я узнал о нем все в том же Информационном Центре. Уж слишком странной показалась мне эта фигурка! Обряд приношения «коней счастья» уходит своими корнями в глубокую древность, и неразрывно связан с преданиями о камне Чинтамани — легендарном и таинственном даре созвездия Орион. Если верить легендам, то когда-то очень давно, в незапамятные времена, из других миров на Землю упал чудесный камень. У индусов его называли Чинтамани, тибетцы и монголы именовали его Норбу Римпоче. В преданиях этот чудодейственный камень утоляет все желания страждущих, придает им силу и мудрость. Но не все могли приблизиться к нему. Только чистые сердцем и душой способны были стать его хранителем. Тех же, кто был недостоин этого, камень мог опалить своим священным огнем. Хранителем этого удивительного сокровища тибетцы считали Ригден-Джапо — владыку страны высшей справедливости Шамбалы, укрытой в Гималаях. Там, в башне Шамбалы и находиться по их представлениям Чинтамани, символом, которого служил знак трех кругов охваченных пламенем или же чаша огня — символ огненного перерождения природы и человека.

— Просто удивительно! — вырвалось у Тосико.

Я посмотрел на нее. Щеки ее пылали от волнения. Как завороженная смотрела она на Стива, ловя каждое его слово.

— Оттуда, с гор, — продолжал наш начальник, — спускался Конь Счастья, неся слепящий кристалл лучистой материи, возвещая наступление эры справедливости, счастья и небывалых свершений. Поэтому в священный праздник лунг-та буддийские монахи, жившие в затерянных монастырях гималайских гор, разбрасывали по ветру фигурки вырезанных из бумаги «коней счастья», призывая богов быть милостивыми к путникам, всем идущим и едущим, всем ищущим, всем тоскующим о радости. Эти кони должны были нести людям частички заветного Сокровища Мира — дар Ориона.

— Но откуда Зениц мог знать об этом обычае? — удивился я, недоуменно взглянув на Влада Стива.

— Вспомни, ведь Зениц, со слов знавших его людей, был увлечен поисками Шамбалы, отысканием дороги в эту чудесную страну. Он искренне верил в ее реальное существование. Значит, ему было известно и о Чинтамани, и о «конях счастья». Наверное, он часто бывал в горах и мог встретить там кого-то, кто так искалечил всю его жизнь.

— Но кого?

— Думаю, я знаю ответ на этот вопрос, но об этом чуть позже, — вкрадчиво улыбнулся Стив. — Сейчас я хочу, чтобы вы до конца уяснили для себя корни этой истории, поняли ее истоки. Это поможет вам в дальнейшем принимать правильные решения. Так вот, упоминания о священном камне встречаются и в преданиях древней европейской культуры. Эти предания очень схожи с легендами о Чинтамани. Существовало даже религиозное течение, проповедовавшее победу в будущем всеобщего Добра, наступление века Сатиа — века истины, века Мантрейи, как называли его древние индусы. Приверженцы этого течения именовали себя тамплейзами. Опираясь на идейное учение — манихейство — они считали себя хранителями древней святыни — блистающего камня Грааля — и глубоко верили в то, что легендарное сокровище неминуемо покинет своих хранителей, если они захотят утвердить свою власть над другими народами. Они верили, что Сокровище Мира суждено только тем, кто откажется от корысти и алчных замыслов, и отдаст себя борьбе за счастье всего человечества. В этом они были во многом близки к нашему представлению о предназначении человека.

Образ священного камня — чаши огня — разносимого по Земле «конями счастья» или отважными рыцарями, проходит сквозь различные древние культуры, озаряя их светом прекрасных легенд. И всегда люди видели в этом камне образ высшей Любви — всепоглощающей любви к людям.

— Чаша огня… — задумчиво повторила Тосико. — Как это точно и поэтично подметили наши предки! По сути, ведь все человечество прошло сквозь огненное перерождение и обновление через огонь самоотверженной отдачи себя на общее благо.

— И не только человечество в целом, — заметил Влад Стив. — Прежде всего, этот огонь переплавил души каждого из нас, сделав их чище и добрее. И этот процесс еще далеко не завершен! Но мы отвлеклись от главного. Изучая материалы дела, и пытаясь построить собственную версию, я задался вопросом: почему местом трагедии стало именно Монастырское ущелье? И тогда я обратил внимание на то, где произошли события, рассматриваемые нами, на географическое и историческое положение этого района. Ведь когда-то здесь существовала величайшая и могущественная цивилизация, одна из древнейших человеческих цивилизаций в послепотопной истории. Вы, конечно, прекрасно знаете об этом, но я не боюсь повториться. Эта тема заслуживает того. Уже одно то обстоятельство, что культура эта создала столь замечательные духовные и материальные ценности, и просуществовала три с лишним тысячелетия, наделяет ее большой притягательной силой. Во все времена ученых поражала способность этой цивилизации принимать в свое лоно чуждые культуры, не теряя при этом своего своеобразия. И, конечно же, неотъемлемой частью этой культуры были Гималаи. Они всегда служили прибежищем величайших аскетов и философов прошлого. Там рождались и умирали идеи о всеобщем братстве и духовной чистоте человека. Вот почему среди снежных вершин было так много индусских храмов и буддийских монастырей. Многие из них и сейчас еще сохранились ниже по течению Инда, Ганга, Ямуна, Гхагхара и других рек. Мы сохраняем их так же бережно, как и величайшие памятники древней культуры такие, как храмовые ансамбли Мохенджодаро, Аджанты, Кхаджурахо и Ориссы, как знаменитый Тадж-Махал. Но, кроме этих, широко известных творений человеческих рук, в горах Гималай и Малого Тибета в прежние времена, существовало множество безвестных, ни чем не примечательных, монастырей, укрытых от глаз в недоступных ущельях и на горных склонах сказочной Лунной Страны. Сюда люди стремились в поисках одиночества и единения с горными вершинами — обителью богов. Чарующий мир гор возносил человеческие души на высшую ступень духовного совершенства, очищая их от суетности и недостойных помыслов. Зачастую несколько десятков, а то и сотен мужчин-монахов запирали себя в стенах монастыря, сознательно идя на полную изоляцию от внешнего мира.

— Как? — изумилась Тосико. — Эти люди полностью выпадали из жизни общества? Немыслимо! И все это ради призрачного желания уподобиться богам? Но для чего была нужна такая бездумная трата человеческих ресурсов? Ведь эти люди могли приносить немалую пользу своему обществу! Они могли трудиться на общее благо. Куда же смотрели их правители?

— Все не так просто, Тосико, — сказал Влад Стив. — Вспомни хотя бы многочисленные армии того времени, в которых служили тысячи здоровых и сильных мужчин, не принося никакой реальной пользы для общества. А ведь они могли трудиться наравне со всеми. А грандиозные финансовые ресурсы, затрачивавшиеся на их содержание, в то время как целые народы голодали и терпели бедствия… Да, что теперь говорить об этом!

— Это верно, — сказал я. — Обо всем этом мы хорошо знаем из школьной истории. И все же мне не совсем понятно, как рассказанное вами может быть связано с похищением всех этих девушек? Возможно, я не достаточно проницателен… Но я не вижу этой связи. Вы так много говорили обо всех этих монастырях, обо всех этих священных обрядах… Это, что намек? Ведь все они давно разрушены, и времена расцвета религий канули в прошлое. Они отделены от нас веками новой истории Земли.

— Все это так… и не совсем так.

Влад Стив загадочно посмотрел на нас.

— Я все время подвожу вас к ответу на главный вопрос. Мне хотелось, чтобы вы сами поняли… Но если вам это сложно, хорошо, я помогу вам. Вспомните два факта, установленных нами в ходе расследования. Во-первых, в интересующем нас Монастырском ущелье находится заброшенный буддийский монастырь или храм. Это прекрасное место, где можно укрыться.

— Укрыться? Но кому и от кого? — изумилась Тосико.

Влад Стив предостерегающе поднял палец, призывая ее к вниманию.

— И второе — то обстоятельство, что все восемь случаев исчезновения женщин, о которых нам известно, произошли в одни и те же месяцы, а именно — июль и август. Это отнюдь не совпадение.

— И что же? — спросила Тосико, морща лоб.

— Тебе не ясно? Зачем же я рассказывал вам про лунг-та?

— Так вы хотите сказать?.. — начала было Тосико, догадавшись о чем-то, но я перебил ее.

— Подожди, Вэй! Вы хотите сказать, что обряды приношения «коней счастья» проводятся кем-то до сих пор в этом самом ущелье, и сообщники Зеница укрылись в разрушенном монастыре?

— Да, но не о сообщниках мы должны говорить здесь. Нет! Вул Зениц стал такой же жертвой своей романтичности и веры в существование тайной страны в горах Гималай, как и все эти девушки. Он служил только инструментом в чужих руках, и с его помощью пытались достичь каких-то своих преступных целей.

— Но кто? — изумились мы с Тосико.

— Мы с вами видели этого человека вчера, — спокойно сказал Влад Стив. — Да, да! Не удивляйтесь. Вспомните эонограммы, записанные из мозга Зеница.

— Ну, конечно! — воскликнул я. — Этот человек, лицо которого было на одном из снимков! Увидев его, вы сразу ушли.

— Верно, — кивнул Стив.

— Но кто он? — Тосико недоуменно посмотрела на него. — Нам показалось, что вы узнали его.

— Узнал.

Стив медленно поднялся со своего места и прошелся по кабинету.

— Этого человека зовут Натан Мелех. Когда-то, лет тридцать назад, он был серьезным, подающим большие надежды ученым, принимавшим участие в программе «Тени Предков». Он работал тогда над познанием духовно-нематериального мира, пытался проникнуть в доселе недоступные части нашей Вселенной, познать человеческую душу и дать людям бессмертие, путем активного развития третьей сигнальной системы… Под его руководством были сконструированы специальные установки, позволявшие приоткрыть недоступную грань в тонкоматериальный мир и на двух ракетолетах экспедиция отправилась в сторону Солнца. В числе людей, летевших тогда с Мелехом, был и я, и твой отец, Максим.

— Да, я помню эти события. Все это случилось еще до того, как отец улетел на Терру.

— Задолго до того, — кивнул Влад Стив. — Даже тебя тогда еще не было на свете… Многие понимали, что эксперимент, затеянный Мелехом, связан с большим риском, и мы едва не потеряли в том полете людей. Академия Пределов Знания признала впоследствии этот риск неоправданным и запретила Мелеху проводить какие-либо эксперименты в этом направлении. Опытную установку Мелеха тогда разобрали, а группу его помощников распустили. Но Натан Мелех не мог успокоиться и смириться с этим. Чрезмерное честолюбие повело его по скользкому пути. Стремления познать природу и сущность людей переросли в желание управлять ими, подчинять их своей воле, властвовать над ними. Тогда он начинает практиковать оккультные науки, черную магию, и различные заклинания и обряды, способные сломать психику человека. В общем, всем тем, о чем мы с вами говорили вчера. И снова по его вине пострадали люди, много людей. На этот раз Натан Мелех противопоставил себя всему обществу, и за дело пришлось взяться нам. По поручению Совета Охранных Систем Мелех был предан Высшему Суду, на котором он раскаялся и сам попросил об изгнании с Земли. С тех пор его больше никто не видел и ничего не слышал о нем…

Влад Стив замолчал, печально глядя в окно.

— Значит, вы думаете, что за трагедией Зеница и за исчезновением всех этих девушек стоит именно этот человек? — спросила Тосико, взволнованно блестя глазами.

— Понимаете, ребята, никто не видел, как Натан Мелех покидал Землю, и никто по-настоящему не знает, в действительности ли он отправился в это свое изгнание. А факты — упрямая вещь. Мы видим, что Вул Зениц подвергся «волевому удару». Мы знаем о необъяснимом исчезновении нескольких девушек в районе Гималайских гор на протяжении последних трех лет. И, наконец, у нас есть снимок, сделанный по воспоминаниям Зеница, на котором отчетливо видно лицо человека в капюшоне. И этот человек, без сомнения, Натан Мелех!

Влад Стив достал эонограмму с портретом незнакомца и бросил ее на стол.

— Значит, Вул Зениц видел его, и не где-нибудь, а здесь, на Земле! Всмотритесь в это лицо. Разве не видно, какую дьявольскую силу источает этот человек, и какую власть он имеет над другими людьми?

Тосико опасливо посмотрела на фотографию, поежилась.

— Но зачем ему все эти девушки?

— Этого я вам сказать не могу, — помотал головой Влад Стив. — Определенно я знаю лишь одно: благодаря своим знаниям черной магии, Мелеху удалось привлечь на свою сторону еще каких-то людей, может быть не один десяток. Всех их следует искать в разрушенном буддийском святилище в Монастырском ущелье. Возможно, там они создали нечто вроде религиозной секты, и отправляют какие-то свои обряды. А может быть, готовят нечто более страшное и необратимое. Наши женщины могли понадобиться им для жертвоприношений, или для каких-то опытов, или же их похитители просто хотят удовлетворить свою звериную похоть…

— Какой ужас! — воскликнула Тосико, вскакивая со своего места. В глазах у нее застыл неподдельный страх. — Святое небо! Какое зверство!

Стив положил руку ей на плечо, пытаясь успокоить.

— Нет, нет! Не говорите больше об этом! — снова воскликнула Тосико, сжимая ладонями виски и тряся головой, словно защищаясь от его слов. — Мне страшно представить, это кровавое место, — скопище тупых одичавших зверей, обуреваемых скотской похотью, и их бессильных, истерзанных жертв — наших сестер. Там, наверное, сырые темницы, ржавые цепи, решетки на окнах, жестокие пытки и нескончаемое страдание и боль!

Она замолчала, съеживаясь, словно от холода — маленькая и беззащитная. В широко раскрытых глазах ее застыл ужас.

— Да, это страшно, — согласился Стив. — Хотя, возможно, и не столь мрачно, как видится тебе. Мы все давно позабыли о тех временах, когда жестокость была нормой в человеческом обществе. Мы ослеплены солнцем доброты и сострадания, и не хотим вспоминать о прошедших веках страдания и боли. Но, порой из глубин нашего прошлого выплывает такое, чего никак не ждешь и к чему не готов. Тогда лишний раз убеждаешься в правоте слов Конфуция, сказавшего в свое время, что даже потускневшая тушь все же лучше, чем самая надежная память!

— Так что же мы здесь сидим?! — не выдержал я, вскакивая. — Надо же было сразу нагрянуть туда и разгромить это логово! Ведь Дивию Рана еще можно спасти! Почему вы сразу не рассказали нам все это? Почему не забили тревогу?

— Успокойся, Максим! — так же спокойно, но более твердо сказал начальник Особого отдела. — Теперь речь идет не только о жизни Дивии Рана. Мы должны спасти всех похищенных женщин! Это возлагает на нас большую ответственность и в корне меняет ситуацию. Сейчас нельзя поддаваться эмоциям и необдуманным порывам, какими бы благородными они не были. Необходимо тщательно подготовиться, чтобы нанести грамотный ответный удар. Будем готовить нашу операцию. Так или иначе, мы обязаны положить этому конец, разорвать цепь преступных деяний Натана Мелеха и вернуть спокойствие нашему миру.

Глава седьмая Над бездной

В кабинете начальника Особого отдела меня встретили все знакомые лица.

Тим Ларо — хмуроватый черноволосый парень, с высоким открытым лбом и плотно сжатыми губами, что придавало его вытянутому лицу мужественный вид. Серые глаза его смотрели прямо и неустрашимо.

Лам Хонг — неукротимый весельчак и балагур со скуластым лицом монголоидного типа и маленькими глазками. Сам он, маленький и подвижный, был любимцем ребят. А уж если Хонг появлялся иногда в нашей компании со своей подругой Ю Хо Тхай, то это становилось настоящим праздником для всех ребят, ибо эта миниатюрная и симпатичная девушка была настоящим кладезем юмора и задорных шуток.

Ян Тайсон — бронзовокожий богатырь с широким добродушным лицом метиса и огромными руками древнего земледельца, всегда немного задумчивый и медлительный.

Риг Остин — высокий блондин с прозрачными голубыми, словно северные снега, глазами и лицом скандинава, со спокойным и рассудительным характером.

Ахмед Кади — невысокий, горбоносый, с плотно сбитым телом и худощавым лицом, с горящими, словно угли, глазами.

Всего собралось двадцать пять человек. Многих ребят я знал еще по Школе ОСО. Мы с Тосико вошли одними из последних. Девушек решили не привлекать к предстоящей операции, но для Тосико сделали исключение, так что она оказалась здесь на особом положении. Едва мы успели переброситься несколькими словами, как появился Влад Стив. Он внимательно оглядел нас и без дальнейших предисловий сразу же перешел к делу.

— Кажется, все собрались? Прекрасно! Думаю, всем уже известно о характере предстоящей операции, так что не буду возвращаться к этому снова. Напомню только об ответственности, которая с этой минуты ложится на вас.

Все были сдержаны и молчаливы, но после слов Влада Стива многие нетерпеливо заерзали в своих креслах. Конечно, ребята прекрасно понимали, что впереди нас ожидают серьезные испытания. Каждый из них осознал это, как только получил сигнал предупреждения по КЭО. Подобный сигнал означал только одно, — над обществом нависла смертельная опасность! Для каждого из нас это было приказом, которому следовало подчиняться беспрекословно и незамедлительно.

— Старшим группы, — продолжал Влад Стив, — я назначаю Максима Новака. Думаю, ни у кого нет никаких возражений?

Он внимательно оглядел собравшихся. Ребята взволнованно переглядывались. На лицах многих я прочитал одобрение. Вот это поворот! Я даже задохнулся на мгновение от волнения. Еще бы! Ведь именно мне Стив оказал такое доверие! Я посмотрел на него с восхищением, но он, казалось, не разделял моей радости. Холодный оценивающий взгляд его ощупывал лица моих товарищей, словно ища ответ на какой-то вопрос. Возбуждение, возникшее в кабинете, достигло высшего накала. Все взгляды обратились ко мне: кто-то смотрел ободряюще, кто-то сочувственно, кто-то с интересом. Лам Хонг попытался подбадривающие улыбнуться мне. Окрыленный, я все же решил спрятать поглубже свою радость, ибо вместе с ней ко мне пришло и другое ощущение. Я вдруг понял, что теперь могу свернуть горы на пути к своей цели, и ради этого я готов был стать суровым, требовательным и даже жестоким, если это понадобится для дела.

Между тем начальник Особого отдела продолжал:

— Ваша цель — Монастырское ущелье, расположенное в горах Гималай, в квадрате 7-Зет-4. Ваша задача — любым способом проникнуть в находящийся там заброшенный монастырь и освободить находящихся там женщин Трудового Братства… всех, кого еще можно спасти. Нам достоверно не известно о постигшей их судьбе, но по оперативным разработкам, все они похищены неким Натаном Мелехом и его приспешниками. Обращаю особое внимание на то, что это очень опасный человек, владеющий приемами черной магии. Прошу отнестись к этому очень серьезно. От рук этого человека уже пострадало множество людей. Вместе с ним в монастыре, по нашим предположениям, находятся еще около двадцати-тридцати человек. Все они попали туда либо добровольно, либо по принуждению, подвергнувшись психологическому воздействию Натана Мелеха. Поэтому вам может быть оказано серьезное физическое сопротивление. По распоряжению Совета ОСО ни один из этих людей не должен пострадать. Всех их необходимо доставить в Город для дальнейшего разбирательства и суда, особенно самого Мелеха.

Влад Стив замолчал. Все притихли, но общее волнение только возросло. Конечно, каждый из ребят ознакомился с оперативной сводкой по делу сразу же по прибытии в Отдел, но разве могла такая сводка отразить весь драматизм случившегося, ответить на десятки вопросов? Многие просто не могли до конца поверить в возможность того, о чем сейчас говорил Влад Стив. Это было видно по обескураженным взглядам некоторых ребят, чувствовалось по коротким репликам, брошенным в полголоса соседу.

Пожалуй, только мы с Тосико более-менее спокойно восприняли слова нашего начальника. Я скосил глаза на Тосико. Она сидела выпрямившись. Лицо ее было бледно, а губы плотно сжаты. Наверное, она все еще не пришла в себя. Да и я тоже никак не мог отделаться от ощущения страшного кошмарного сна, увиденного вчера.

— В арсенале Совета, — снова заговорил Стив, — вы получите все необходимое горное снаряжение и оружие… Оружие применять только в крайнем случае. Подчеркиваю — в крайнем! — когда не будет иного выхода. — Стив обращался непосредственно ко мне. — И только электрошоковые пули. Не забывайте о том, что никто не должен пострадать!

Я посмотрел ему в глаза, в надежде увидеть в них обычное одобрение, но взгляд Влада Стива был жёсток и холоден.

— Какие будут замечания или предложения? — спросил Стив, внимательно оглядывая собравшихся.

Все молчали, обдумывая услышанное. Я перехватил взволнованный взгляд Илайя Даяна — курчавого крепыша, мечтательного и немного смешного своей безграничной и трогательной любовью ко всему живому — посмотрел на Тосико. В ее глазах застыл вопрос: что же ты молчишь? Похоже, она считала, что именно я должен сейчас спросить Стива о чем-то самом главном.

— Так будут какие-то мнения? — в голосе Стива мне послышалось нетерпеливое недовольство.

Я оглядел товарищей и поднялся со своего места.

— У меня есть мнение… вернее предложение.

Двадцать пять пар глаз устремились на меня в тревожном ожидании.

— Предлагаю задействовать в предстоящей операции сотрудников горноспасательной Службы, — более уверенно продолжал я. — Конечно же, на добровольных началах. О количестве сил нашего противника мы имеем довольно смутные представления, и дополнительная помощь нам не помешает.

— Я уже думал об этом, — нахмурился Влад Стив. — Действительно, наши силы невелики. Все вы входите в специальную дежурную группу Восточного региона, поэтому собрать вас было легко. Но вы прекрасно знаете, что системы ОСО охватывают не только наш регион, но и Западный, Южный и Северный. А значит, сотрудники ОСО разбросаны практически по всей планете. Кроме того, большие силы сконцентрированы в рамках Биологической защиты и в системе «Купол», где наши люди находятся вообще за пределами Земли, занимаясь патрулированием в околосолнечном пространстве. Поэтому на оповещение и сбор полного состава нашего Отдела уйдет, по крайней мере, три-четыре дня. А их-то как раз у нас и нет!

Он мог этого и не говорить. Все мы прекрасно знали структуру Охранных Систем и понимали возможные трудности оповещения. Но некоторая растерянность в голосе Влада Стива придала мне большей уверенности.

— Вот видите! Значит целесообразнее привлечь к нашей операции резервные силы. Спасатели ГСС хорошо подготовлены и могут оказать нам неоценимую помощь.

Стив недовольно посмотрел на меня, но мне на выручку пришел Тим Ларо.

— Максим высказал лишь свое мнение…

— Довольно об этом! — оборвал его начальник. — Вопрос этот решенный. Действовать строго по уставу, и никакой самодеятельности. Здесь я имею право применить свою власть, и я приказываю не привлекать к операции посторонних лиц!

Он требовательно посмотрел на меня.

— Что же делать? — с места спросил Ян Тайсон. — Максим прав, наших сил будет недостаточно, а ждать нельзя.

Все стали бурно обсуждать сказанное нами. В кабинете стало шумно. Каждый стремился высказать свои опасения и тревоги. И снова в глазах Тосико, сидевшей рядом, я прочел немой вопрос: как быть? Влад Стив, до этого что-то напряженно обдумывавший, прервал разгоревшиеся споры.

— Сделаем так, — уверенно произнес он. — Вы отправитесь в Монастырское ущелье в том составе, в котором присутствуете здесь, и сделаете все возможное своими силами. А я тем временем с председателем Совета ОСО Дааном Эузу постараюсь в срочном порядке набрать вторую группу и пошлю ее вам в подмогу. Возможно, разумнее будет привлечь к операции старых сотрудников Отдела, да и собрать их будет легче. Но имейте в виду, — добавил Стив, — вторая группа может не успеть вовремя, а действовать нужно решительно и быстро. Трудно судить о том, как поведут себя, в такой ситуации обитатели этого монастыря, и как сложится судьба наших женщин, зависит только от вас. Ну, как? Есть возражения? Тогда в дорогу! Удачи вам, ребята!

* * *

— Ну, что, «начальник»? Теперь ты, наконец, попал в «стремя»? — Тосико примерилась к излучателю, пробуя целиться, и покосилась на меня. В глазах ее было какое-то странное выражение.

Я промолчал. Быстро отодвинул защитную скобу обоймы, проверяя боезаряд своего излучателя, и отпустил планку. Раздался характерный щелчок. Черт возьми! Похоже, она читает мои мысли? Ведь я и в самом деле рад, что Стив назначил старшим группы именно меня. Всевидящая насмешница! И деться-то некуда от этих узких черных глаз! Я для них, словно мишень.

— Признаться, я никак не думала, что Стив назначит старшим именно тебя, — продолжала Тосико все тем же тоном.

Ах, вон ты куда клонишь? Ее темные зрачки все так же насмешливо изучали мое лицо. Вдруг губы ее скривились, на лице появилась кислая мина, словно она, не задумываясь, откусила пол-лимона.

— Что ты так смотришь на меня? — в голосе ее прозвучало легкое раздражение.

Ого! Да вы, уважаемая Тосико Вэй, не на шутку рассердились? И не пытайтесь показать мне свое царское спокойствие!

— Как так? — невозмутимо спросил я.

— Так, словно желаешь убедиться, не сошла ли я с ума! — раздражение в ее голосе стало совсем явным.

Нет уж! Втянуть меня в очередное состязание по остротам тебе не удастся. У меня нет сейчас настроения, соревноваться с тобой в колкостях. Вот так-то! Я пожал плечами. Тосико все еще внимательно изучала мое лицо, щурясь и кривя губы. В глазах ее теперь появились зеленые искорки. Похоже, она решила применить всю свою изобретательность, чтобы вывести меня из себя. Не удастся! Я опустил глаза и занялся своим излучателем, делая вид, что совершенно не замечаю ее. Тосико нарочито громко фыркнула.

— Послушай, Тосико! — окликнул ее Лам Хонг, подходя к нам и пряча излучатель в кобуру на ремне. — Напрасно ты так говоришь. Максим один из лучших сотрудников нашего Отдела, и Вэд правильно сделал, назначив его старшим группы. От этого будет толк.

Мы с ним переглянулись. Я был благодарен ему за помощь. Лам хитро подмигнул мне и продолжал, обращаясь к Тосико.

— А, по-моему, ты просто ревнуешь его, Вэй. Нет?

Глаза его лукаво заблестели. Тосико поняла, что он заодно со мной и фыркнула еще громче. Затем отвернулась. Но Хонг и не думал сдаваться. Он зашел к ней с боку, заглядывая в ее глаза.

— Нет, действительно, Тосико! Ведь ты ревнуешь его? Совсем немного, но ревнуешь? Так? Сознайся.

Тосико резко повернулась к нам и метнула в мою сторону гневный взгляд. Щеки ее начали гореть. В голосе прозвучало нескрываемое раздражение.

— А почему я должна ревновать его, Лам? А? И к кому? По-моему, его есть, кому ревновать и без меня! Или ты не знаешь об этом?.. Знаешь, прекрасно знаешь!

— Вот потому-то ты и ревнуешь его! — в узких глазах Хонга прыгали озорные «чертики».

— Чушь! — твердо сказала Тосико.

— Да? — на лице Лама появилось столь неподдельное удивление, что я едва не брызнул со смеху.

Тосико хотела еще что-то сказать, но раздумала. Махнула рукой.

— А ну вас! — развернулась и пошла к выходу.

Мы с Ламом смотрели ей вслед, торжествуя свою победу. Неожиданно, уже около самой двери, она остановилась, бегло взглянула на нас, и вдруг вскинула излучатель, выстрелив по мишени. Тонкий слепящий луч метнулся в конец каменного коридора и беззвучно пробил стальную плиту, установленную там. Капли расплавленного металла брызнули во все стороны. Мы с Хонгом переглянулись. Еще бы! Выстрелить из такого неудобного положения, почти не целясь, и попасть в мишень с первого же раза — это был высший класс!

На губах Тосико появилась презрительная усмешка. Она небрежно кинула излучатель в кобуру и ушла, гордо подняв голову. От нашей победы над ней не осталось и следа.

* * *

Полотно магнитной дороги стелилось по дну мокрой и сумрачной долины, затерявшейся среди гигантов Каракорума, исполинским полукольцом тянувшихся на северо-запад, к реке Нубра. Плотный белесый туман вползал на чугунного цвета кручи, поднимался по горным склонам к недоступно высокому небу. Магнитный поезд стремительно и бесшумно разрезал стену тумана. Навстречу летели мутные призраки багровых огней, вспыхивавшие неожиданно и нервно, похожие на таинственные пламенеющие лотосы. Маяки силовой защиты дороги работали исправно, но каждый раз при их появлении по спине пробегал нервный холодок. Туманное море наплывало неощутимо и неизбежно — широкая лента магнитной дороги, размытая по краям, просто текла куда-то в странное туманное «никуда», где время и пространство сливались, теряя свое значение. И так же незаметно и неторопливо текли, не зная границ во времени и пространстве, мои мысли. То, что было вчера, кажется, отделено только этим зыбким пологом за овальным стеклом вагона. И, словно, вовсе нет ни бесконечной горной страны вокруг, ни этого поезда, летящего среди гор, ни ребят, собравшихся по левому ряду кресел, где Лам Хонг рассказывает какие-то небылицы. Нет Тосико, исподволь разглядывающей меня и, наверное, радующейся моей рассеянной грусти… Ничего этого нет, — все далеко-далеко. А есть только сад в доме Влада Стива, поверх низкорослых яблонь оранжевая «черепичная» крыша, и Юли.

Она выбежала мне навстречу из-под ветвей старой вишни. Порыв ветра — и ее руки гибко и крепко обхватили мою шею; взметнулись волосы, и она закружилась, завертелась на месте, увлекая меня за собой, оглашая сад нескончаемым потоком радостных и восторженных возгласов.

— Что случилось, ласточка?

Но она еще не высвободила могучего потока радостной энергии, бушевавшего в ней. Кружилась, кружилась, кружилась.

— Максим! Милый! Хороший мой! — наконец, остановившись, шепнула она, вкрадчиво заглядывая мне в глаза, и принялась быстро целовать меня.

— Милый… — повторила она едва слышно, словно наслаждаясь звуком этого слова.

— Да, что с тобой сегодня?

Она подняла на меня хмельные глаза.

— Ты думаешь, что я сошла с ума? Да? Нет, нет, мой милый! Святое небо! Я, наверное, сегодня самая счастливая на свете, — на всем-всем свете!

Она зажмурилась, прижимая руки к груди. Тонкие ноздри ее вздрагивали, жадно ловя теплый ветер. Что с ней сегодня такое? Несколько секунд я смотрел на нее, пытаясь понять причину этого ее странного поведения. Наконец, она открыла глаза, посмотрела на меня изучающее и вопросительно. Улыбнулась.

— Юли! Я хотел поговорить с тобой… Вернее, рассказать тебе…

Она медленно, даже степенно опустилась на скамейку около входа в дом.

— Ну, что ж. Давай поговорим. Я готова выслушать тебя. Ты ведь хочешь прочитать мне лекцию на тему «как следует жить»? Да? — Она подняла на меня глаза, и они снова озорно заблестели. — Совсем, как наш наставник? Угадала?.. Но, Максим! Школа позади! Сегодня был последний экзамен! — Она порывисто вскочила, обняла меня за шею, нежно глядя в глаза. — Ты удивлен? Нет? Как тебе нравится эта «статная дама», которая еще вчера была школьницей? А?

Юли сделала несколько плавных поворотов и па, грациозно выгибая тело, и взглянула на меня искоса — остро и призывно. Хороша! Прекрасный сон о сказочной фее был бы жалок сейчас в сравнении с ней! Очень чутко почувствовав мое настроение, она с еще большей нежностью положила руку на мое плечо, присела ко мне на колени. Шепнула:

— Скажи, что любишь меня…

— Люблю. Очень! Разве тебе так важны слова?

Она чуть-чуть недовольно поморщилась, ткнулась носом в мою щеку.

— Нет, но их приятно слушать. Ведь я же женщина! Или ты еще не разглядел во мне женщину?

Юли выгнулась всем телом. Ее смеющиеся глаза заблестели с особенной силой. Она улыбнулась: обещающе и призывно. В следующий миг я понял, что наши губы слились в долгом и волнующем поцелуе. Я почувствовал, как она напряглась всем телом, уперлась руками мне в плечи, выскальзывая из моих объятий. Веки ее медленно приподнялись, открывая затуманенные глаза.

— Нет, не сейчас… потом. Сегодня такой день, Максим!

Но я уже совладал с собой. Она села рядом на скамью.

— Так о чем ты хотел поговорить со мной?

— Понимаешь, завтра нам предстоит провести одну очень серьезную операцию… Я не хотел говорить тебе об этом, но ты все равно узнала бы от своего отца…

— Это опасно?

Она пристально посмотрела мне в глаза. В голосе ее прозвучала тревога.

— Нет… то есть не совсем… не очень… В общем, я хочу, чтобы ты не волновалась за меня!

Несколько секунд я смотрел в ее темные зрачки, в которых колыхались ветки сирени.

— Не думай об этом. Все будет хорошо.

Она согласно кивнула, положила голову мне на грудь.

— Когда у тебя выпускной бал?

— Завтра.

— Жаль. Я не смогу прийти к тебе. Будешь танцевать с самым красивым выпускником?

— Нет. Я буду ждать тебя…

Пейзаж за окном вагона изменился. Туман заклубился, свиваясь в беспорядочные волны, и по каким-то неясным ощущениям я понял, что дорога ползет куда-то вверх. И вдруг поезд вырвался из этого призрачного плена, и победное, радостное сияние снегов на вершинах величавых хребтов ослепило и ошеломило меня всей своей первозданной красотой. Розовое зарево поднималось в рассветное небо тысячами трепещущих вееров, навстречу умирающему свету звезд. Бескрайнее море облаков расстилалось прямо под нами, укутывая вершины далеких гор. Казалось, мы летим, словно птицы, над молчаливыми фиолетово-угольными спинами скалистых отрогов навстречу неведомому и далекому горизонту, за которым нас ждут новые, бескрайние дали. Поезд быстро и незаметно пересек Ладакхский хребет и устремился на юг, к цветущим долинам Кашмира.

* * *

В третий отдел горноспасательной Службы 2-Г сектора Южно-Азиатской жилой зоны мы приехали для того, чтобы взять здесь несколько гравипланов. Путешествие к Монастырскому ущелью на магниторах отняло бы много времени. Весть о том, что в заброшенном монастыре Ладакха укрываются отщепенцы, похищавшие женщин Трудового Братства, привела в смятение всех обитателей базы спасателей.

Виджаядев, ошеломленный не меньше других, тут же предложил свою помощь, но от нее пришлось отказаться, хотя начальник спасателей приводил самые убедительные доводы в пользу своего участия в операции. Тогда он предложил нам своего проводника. Посовещавшись, мы решили, что проводник нам не помешает: никто из нас толком не знал Ладакха. Но тут возникла другая проблема, — желающих идти с нами было так много, что окончательно выбрать кого-то одного удалось только волевым решением самого Виджаядева. Его выбор пал на плечистого смуглого крепыша по имени Лайдж Тэл. По словам Виджаядева, он был лучшим из «лунных барсов» (так с гордостью называли себя спасатели горной службы).

Оставив ребят на базе третьего отдела ГСС, я с Тосико отправился на планидром, расположенный недалеко от поселка геофизиков. «Ох уж эти „лунные барсы“! — думал я. — Чуть что, сразу горячатся, стараясь убеждать больше руками, чем словами… А вообще, они неплохие парни, и готовы ради дела пожертвовать своей жизнью. Жаль, что мы не можем взять их с собой».

Магнитор скользил над землей плавно и бесшумно. Через каких-нибудь полчаса, оставив позади несколько предгорных поселков, затерянных среди залесенных холмов, где выкрашенные в разные цвета коттеджи теснились один над другим, мы выехали на пологий подъем. Тосико хмурилась на сидении рядом со мной, но я старался не замечать этого. Дорога проходила совсем рядом со знакомым мне холмистым нагорьем. Здесь, в облетевших яблоневых садах, мне не так давно повстречалась Ганга, и сейчас почему-то очень захотелось встретить ее вновь. Это непонятное стремление пробудило в душе радостное волнение. Оно усилилось еще больше, когда среди высокой травы я неожиданно разглядел знакомый синий платок и лохматые спины приземистых животных, флегматично жевавших траву на склоне одного из холмов. Девушка проворно карабкалась наверх, пробираясь сквозь кустарник, стараясь нагнать своих проворных коз.

Я резко остановил магнитор, и Тосико удивленно воззрилась на меня.

— Эге-гей! Ганга! Эй! — крикнул я, махая рукой, и ветер понес мои слова вверх по склону.

Ганга остановилась, оборачиваясь. Прикрыла глаза ладонью, закрываясь от слепящего солнца. Она сразу узнала меня и радостно замахала в ответ. Затем сделала знак рукой, прося подождать ее, и стала быстро спускаться вниз, проворно огибая поросшие мхом валуны. Козы испуганно шарахнулись от нее в разные стороны, но она не обращала на это внимания.

— Кто это? — Тосико вышла из магнитора и остановилась за моей спиной, внимательно следя за девушкой.

Я посмотрел на нее через плечо.

— Это?.. Так, одна моя знакомая.

— Знакомая? — Тосико понимающе кивнула.

— Тебя это удивляет?

— Ни сколько!

Она пожала плечами и вернулась к магнитору. Распахнув дверцу, села на сидение, свесив ноги на землю. Красная кожаная обшивка сидений и салона на фоне черного полированного корпуса машины резко контрастировала с окружающим спокойным пейзажем. Я снова повернулся навстречу Ганге. Наконец, она преодолела крутой спуск и остановилась около нас, переводя дух.

— Ой, Максим! Как я рада снова видеть тебя!

Глаза ее сверкали. Она провела тыльной стороной ладони по лбу, и браслеты на ее руке едва слышно зазвенели.

— И я рад! Я же обещал тебе, что мы еще встретимся.

Она возбужденно и немного смущенно улыбнулась. Спросила:

— Но что ты тут делаешь?

— Это долго рассказывать. Сначала познакомься. Это Тосико Вэй. Мы работаем вместе.

Несколько секунд девушки молчаливо изучали друг друга. Я исподволь наблюдал за ними. Ганга продолжала сиять своими удивительными глазами. Тосико немного хмурила брови. Наконец, и она сдержанно улыбнулась, протягивая руку.

— Чистого неба! Рада познакомиться со столь очаровательной подругой Максима.

— Что вы! — Ганга смущенно улыбнулась в ответ. Щеки ее слегка порозовели. — Вряд ли нас можно назвать закадычными друзьями. Мы с ним виделись всего один раз… Хотя я рада, что случай свел нас вместе. — Она быстро взглянула на меня.

— У вас все еще впереди, — заверила ее Тосико. — Мы пробудем здесь некоторое время.

— Значит, вы разыскиваете Дивию? — обрадовалась Ганга.

— И не только ее!

Я замолчал, задумчиво разглядывая девушку. Заметив это, она снова смутилась.

— Послушай, Ганга! Ты могла бы пойти с нами проводником в Монастырское ущелье?

Я заметил, как Тосико удивленно воззрилась на меня. Мое неожиданное предложение застало Гангу врасплох.

— Проводником?

— Да. Нам нужен человек, хорошо знающий эти места.

Некоторое время девушка раздумывала, поглядывая на нас с Тосико. Затем решительно сказала:

— Хорошо! Если от этого зависит судьба Дивии, я согласна. Но мне нужно переодеться.

— Вот и замечательно! Садись в машину, и по дороге мы все обсудим.

Я распахнул перед ней дверцу магнитора. Ганга уселась на заднее сидение, радостно сияя глазами. Подставила разгоряченное лицо налетевшему с гор ветру.

— Я очень рад, что вы понравились друг другу, девочки! — сказал я, широко улыбаясь, поймав косой взгляд Тосико.

Я сел за управление. Тосико снова уселась рядом со мной. Нажав клавишу на пульте контроля движением, я посмотрел на нее. Взгляд, который она «подарила» мне в эту минуту, я прекрасно понял без всяких слов: «Ты что надумал? Зачем нам эта девочка, ведь у нас уже есть проводник?»

«Ну и что же? Такой проводник, как она, нам не помешает!» — так же глазами ответил я и включил магнитный активатор. Машина приподнялась над землей, едва слышно шелестя дисперсионными дисками. Тосико прекрасно поняла меня и отвернулась, делая вид, что рассматривает далекий пик ледяной вершины.

Мой рассказ поразил и расстроил Гангу. От ее хорошего настроения не осталось и следа. Теперь все ее мысли сводились к одному: как такое могло случиться в наше время, и почему судьба так жестоко обошлась с этими женщинами? Мне хотелось объяснить ей, что судьба здесь совершенно ни при чем, и вовсе не по воле слепого случая все эти женщины оказались в таком ужасном положении. В том, что на теле нашего общества открылась эта опасная «язва», во многом вина наша — работников Охранных Систем, призванных защищать Трудовое Братство от подобных явлений. Не разглядели мы, не сумели вовремя выявить ядовитый очаг, укрывшийся в горном безлюдье Каракорума. Да, признаться, никто из нас и не мог предположить, что такое возможно. Но я не стал говорить об этом Ганге. Ни к чему было виниться перед ней и искать подходящих оправданий. Пускай сама решает: как и почему? Вместо этого, чтобы как-то отвлечь ее от тревожных мыслей, я заговорил о другом.

— Помнится, ты рассказывала мне, что сама занимаешься горным спортом, и даже стала отличной скалолазкой!

— Я? Что ты! — отмахнулась Ганга. Насмешливо повторила: — «Отличная скалолазка»… Нет, обычная, как все.

— Не скромничай! — Я следил за дорогой, поглядывая на нее в отражатель заднего обзора. — Но то, что горы твой второй дом, ты говорила, не так ли?

— Говорила, — кивнула Ганга, развязывая платок и встряхивая волосами. Ветер тут же подхватил их, разметал в разные стороны. Легким движением она убрала их с лица, сложила платок на коленях.

— Горы действительно моя стихия. Я родилась у их ног, и они дороги мне не меньше, чем любой другой уголок Земли. Их нельзя не любить, потому что в них сокрыта вся красота Земли и великая тайна жизни. Вы слышали что-нибудь о стране Шамбала? Там мягкий, благоприятный климат. Деревья стоят зелеными круглый год, и растет много цветов необычной красоты. И еще там живут счастливые, и свободные люди — живут вечно. А ведь Шамбала расположена совсем рядом, на склонах Канченджанги. Льды и снега только прикрывают подступы к ней… Конечно, это только легенды, но они так же прекрасны, как и эти горы. Их создали люди, которые так же любовались ими и не мыслили себе без них.

— Я был уверен в этом. А вот Тосико сомневалась и не верила, что такая девушка, как ты, может любить и знать горы.

Тосико красноречиво посмотрела на меня, но я сделал вид, что не замечаю этого.

— Да? — удивилась Ганга. — Но это вполне естественно. Ведь мы совсем не знакомы.

— Действительно, — согласилась с ней Тосико, немного обескураженная моими словами. — И потом, с чего ты решил, что я так считаю?

— А разве нет? — наигранно приподнял я одну бровь и снова вернулся к дороге: начался крутой спуск, и нужно было особенно внимательно следить за приборами.

— Во всяком случае, я этого не говорила, — сказала Тосико. В ее голосе послышалось едва заметное недовольство, не ускользнувшее от меня.

— А вы давно работаете вместе с Максимом? — обратилась к ней Ганга.

— Да… относительно, — сдержанно ответила Тосико, чуть повернувшись к ней. Движения ее были рассеянными и слегка ленивыми.

— Никогда не думала, что такие девушки, как вы, могут заниматься этой работой! — не то восхищенно, не то удивленно произнесла Ганга, упираясь локтями в колени и подпирая ладонями подбородок.

— От чего же? — Тосико равнодушно пожала плечами.

— Ну, не знаю, не знаю! — покачала головой Ганга. — Я, наверное, не смогла бы… хотя, признаюсь, в детстве мечтала о нечто подобном.

Она улыбнулась с той искренней и немного растерянной радостью, какая обычно присуща только детям. Тосико несколько секунд внимательно смотрела на нее, потом кончики ее губ дрогнули в сдержанной улыбке.

— Кстати, — сказала она, кладя руку на спинку моего сидения, — а чем занимаетесь вы? Работаете в ГСС?

— Нет, что вы! — воскликнула Ганга, легким движением убирая с лица волосы, сбитые ветром. — У меня более прозаическая специальность — я ботаник. Изучаю разные лекарственные растения. Знаете?

Тосико кивнула.

— Вообще-то, — помолчав, добавила Ганга со смущением, — я работаю над одной важной научной темой. Даже пишу об этом монограмму… Она будет называться примерно так: «Роль лекарственных растений в жизни древних людей, и их влияние на развитие восточной медицины».

— Ого! — воскликнул я.

— Только это между нами! Ладно? — еще больше смущаясь, попросила Ганга.

— И что же, вам удалось понять эту роль? — с насмешкой в голосе спросила Тосико, но Ганга не заметила этого.

— Думаю, да… Во всяком случае, последнее слово за научным советом.

Я посмотрел на Тосико. Ее поведение начинало мне все больше не нравиться. Она ответила мне холодным взглядом и снова повернулась к Ганге.

— Интересно вы живете, Ганга: научные проблемы, увлечение стариной, горы…

— Да, — рассеянно ответила та, задумчиво глядя куда-то вдаль.

— Вот и имя у вас какое-то необычное, — продолжала Тосико, — и платье на вас не как у всех.

— Вы находите? — оживилась Ганга. — Максим вначале тоже удивился.

— «Вначале»? — повторила Тосико.

— Да, когда мы впервые встретились с ним здесь. Правда, Максим?

— Правда.

На какое-то время в салоне воцарилось молчание.

— А куда мы едем? — поинтересовалась Ганга, внимательно следя за дорогой.

— На планидром, — ответил я. — Нужно взять несколько гравипланов, которые нам любезно предоставила горноспасательная Служба. На них мы скорее доберемся до Монастырского ущелья.

— Значит, мы сразу отправимся в горы? — еще больше удивилась Ганга.

— Да. Медлить больше нельзя. Сейчас дорога каждая минута… Что-нибудь не так?

Я посмотрел на нее. Она кивнула.

— Мне нужно переодеться и взять кое-что с собой. Заедем к нам в поселок? Вы не возражаете?

— Конечно. Ты не возражаешь, Вэй?

Я взглянул на Тосико. Она равнодушно пожала плечами.

— Ну, и прекрасно!

Я свернул на широкую грунтовую дорогу, ведшую к поселку геофизиков, и через несколько минут мы въехали под сень ухоженных фруктовых садов, вплотную подступавших к дороге. Орхидеи, как цветные глаза, прилепились к стволам деревьев. Розовые, пурпурные и желтые букеты усыпали наш путь веселыми искрами. За густой зеленью деревьев проглядывали красные крыши одноэтажных коттеджей, крытые листами пластика стилизованного под черепицу. При виде этих черепичных крыш, молочно-белых стен с широкими окнами, увитыми плющом и диким виноградом, на душе у меня стало необычно спокойно и радостно. Все это так напоминало давно канувшие в лету деревенские поселения, что, казалось, будто ты вернулся на колесе времени на несколько столетий назад.

Солнце заливало улицы поселка ослепительно яркими, раскаленными лучами, но пыли на дороге нигде не было. Видимо, поверхностный слой почвы был специально пропитан связующим раствором. Пластмассового покрытия нигде не было видно, и это тоже усиливало впечатление древности окружающей обстановки. На улицах поселка царило безлюдье и тишина. Только в садах беззаботно и весело щебетали птицы, словно соревнуясь в сладкозвучии.

— Вот здесь! — сказала Ганга и положила руку мне на плечо. — Останови, пожалуйста. Здесь я живу.

Я вырулил к одноэтажному коттеджу, выкрашенному, в отличие от других, в нежный золотистый цвет. Живая изгородь из аккуратно подстриженных акаций отделяла дом и небольшой сад перед ним от дороги. За ветвями яблонь проглядывали настежь распахнутые окна. Ганга соскочила на песок и приглашающее улыбнулась.

— Пойдемте в дом? Будите моими гостями.

Я взглянул на Тосико.

— Спасибо. Пожалуй, мы лучше подождем тебя здесь.

Ганга внимательно посмотрела на меня, склонила на бок голову, сверкая глазами.

— Хорошо. Я быстро!

Она улыбнулась напоследок и побежала по дорожке к дому. Когда она исчезла из виду, я повернулся к Тосико.

— Послушай, Вэй! Что ты хочешь доказать мне?

Тосико, казалось, не расслышала моих слов. Она задумчиво гладила мягкую внутреннюю обшивку дверцы магнитора, внимательно следя за своими движениями.

— Ну, хорошо! — воскликнул я, хватаясь за штурвал управления и с силой сжимая его. — Положим, тебя раздражает мое присутствие? Это я могу понять! Но причем здесь Ганга?

— О чем ты? — совершенно спокойно спросила Тосико, искоса взглянув на меня. В глазах ее сквозила ленивая истома.

— А ты как будто не понимаешь?! — скривился я в едкой усмешке. — Ты же специально давишь на нее своей холодной вежливостью!

— Ты так считаешь? — Тосико изобразила на лице удивление. — Не замечала, — равнодушно пожала она плечами и снова отвернулась, разглядывая сияющий горизонт.

— Сколько мы работаем вместе, я все пытаюсь понять тебя, и не могу! — медленно проговорил я. — Что ты за человек? Чего ты хочешь в жизни?

— А что здесь понимать? — со сдержанным раздражением спросила Тосико, резко поворачиваясь ко мне. — Все дело в том, как стараться понять!

— Да? И как же?

— По-человечески, Максим! По-человечески!

— По-твоему выходит, что я не могу относиться к тебе по-человечески? Так что ли?

Я выдержал ее темный, казавшийся непроницаемым, взгляд, в котором уже не было прежней рассеянной лености.

— Да, — твердо сказала она. — Сейчас ты весь поглощен самолюбованием. Тебя больше беспокоит то, как ты выглядишь в роли нашего руководителя, нежели судьба окружающих тебя людей.

— Ну, знаешь!

Ее слова больно задели меня. Резким толчком я открыл дверцу магнитора и порывисто сошел на песок. Некоторое время стоял спиной к машине. Внутри у меня все кипело. Я никак не ожидал от нее подобных обвинений. Это больше не было похоже на шутку. Я быстро повернулся. От волнения движения мои стали резкими и отрывистыми.

— Ты хотя бы выбирай слова для своих «душевных откровений»! — опершись руками о капот магнитора, я склонился вперед, глядя на Тосико сквозь ветровое стекло. Вид у меня в эту минуту был, наверное, не из лучших.

— Извини… — тихо сказала она, следя за мной. — Возможно, я немного погорячилась… но я сказала то, что думала! Лучше горькая, правда…

— Конечно! Конечно, правда, в глаза — это всегда хорошо! Так нас всех учили с детства. Но кто решает, что правда, а что ложь? Ты? Остин? Тайсон? Лам Хонг?.. А может быть Влад Стив?! Или же все сразу?

Тосико опустила глаза, нервно теребя пояс комбинезона.

— Судить со стороны всегда легче! А ты попробуй влезть в мою шкуру, и я посмотрю тогда, о чем ты запоешь. Скажите, пожалуйста, какая святость!

— Ты не понял меня, — морщась, словно от боли, произнесла Тосико. — Вовсе не об этом я хотела сказать, и не на девочку эту я сержусь, и уж, конечно же, не ревную ее к тебе! Но, Максим, откуда в тебе это?

— Что? — язвительно переспросил я.

— Я не знаю, как это назвать словами… — замялась Тосико. — Иногда ты становишься таким… таким… Из-за этого я просто ненавижу тебя!

— Вот уж спасибо тебе!

Раздражение и обида нарастали во мне с каждой минутой. Голос у меня дрожал от волнения.

— Подожди, не горячись! — остановила меня Тосико. — Выслушай меня спокойно… — она помедлила. — Разве ты забыл, о чем говорил нам перед отъездом Влад Стив? Мы не имеем права рисковать жизнями посторонних людей, даже если это будут здоровые сильные мужчины. А тут ты хочешь взять с собой эту хрупкую девочку! Что это, как не безрассудство? Или я не права? Нет? — Тосико старалась заглянуть мне в глаза.

— Эта девушка не уступит никому из нас в выносливости и смекалке, — сказал я. — Она прекрасно подготовлена и хорошо знает эти места. И потом, она сама, по собственному желанию, идет с нами в горы!

— Просто она не может оценить всей опасности, грозящей ей и нам. Но мы-то с тобой прекрасно знаем, что нас может ждать! Зачем же так бездумно рисковать ее жизнью? Подумай, Максим. Разве этот риск оправдан? У нас уже есть один проводник.

— Извини, — более спокойно произнес я, — мне все-таки кажется, что в тебе говорит обычная женская ревность! Ты просто не можешь смириться с тем, что среди нас появилась еще одна девушка, как не можешь, смириться с тем, что старшим группы Стив назначил именно меня.

Тосико изучающее смотрела на меня, словно увидела впервые. Глаза ее наполнились грустью.

— Хорошо, — продолжал я, — если на то пошло, то пускай ребята сами решат кто из нас прав. Пусть они скажут, брать ли нам с собой Гангу.

— Соглашаешься на это, уверенный заранее, что выиграешь? — хмуро усмехнулась Тосико. — Все вы одинаковые! Разве они, там смогут отказать красивой девушке?

Она обиженно отвернулась. Затем снова посмотрела на меня.

— Но знай, я буду против этого решения! И если меня не захотите слушать, то придется мне связаться со Стивом и все рассказать ему, — глаза ее светились решимостью.

— Жаловаться хочешь? Прекрасно! Это твое право.

Я снова сел в магнитор рядом с ней, захлопнул за собой дверцу. Посмотрел ей в глаза.

— И это твоя хваленая честность?!

Тосико хотела мне ответить, но в это время послышались легкие торопливые шаги Ганги, и она оборвала себя на полуслове, отвернувшись. В первую минуту я даже не узнал Гангу, неожиданно появившуюся из-под низких ветвей акации. На ней был надет плотно облегающий горный костюм — брюки и куртка — голубого цвета с белыми вставками на плечах, талии и бедрах. Эластичный материал отливал на солнце металлическими бликами. Волосы она собрала назад и сплела в толстую косу, которую заколола на затылке. В руках девушка держала объемистый спортивный рюкзак. Она остановилась в нескольких шагах от магнитора, улыбаясь и щурясь на солнце.

В одну минуту я позабыл о неприятном разговоре с Тосико. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, я выскочил из магнитора, не раскрывая дверцы, и поспешил навстречу Ганге, возбужденно улыбаясь.

— Да тебя просто не узнать в новом наряде!

Действительно, куда подевалась маленькая, немного смешная девочка в странном одеянии горянки? Перед нами стояла ослепительная в своей неповторимой красоте, юная женщина Трудового Братства, ничем не отличающаяся ни от Тосико, ни от сотен других женщин, виденных мною в жизни. Только с Юли я не мог сравнивать ее, ведь красота Юли была для меня свята. Ганга смущенно улыбнулась в ответ на мои слова. Я взял из ее рук тяжелый рюкзак.

— Не надо! Зачем? Я сама! — запротестовала она.

— Ничего, ничего, — настоял я на своем. — Ты наша гостья и мы должны заботиться о тебе.

Я пропустил ее вперед, к магнитору. Ганга забралась в машину, улыбнулась в ответ на внимательный взгляд Тосико. Та ответила ей сдержанной улыбкой и посмотрела на меня.

— Так мы едем, Максим?

— Конечно.

Я уселся на свое место за управлением, включил магнитный активатор. Искоса посмотрел на Тосико. Она сидела по обыкновению прямо, сложив на коленях руки, и смотрела куда-то вдаль. Магнитор плавно двинулся с места. Я обернулся.

Низкие, озаренные солнцем, облака сгущались у горизонта над величавыми зубцами гор. Извилистые жилы застывшего льда спускались по их склонам от снеговых шапок, словно кровеносные сосуды, оплетая темные скалистые глыбы. Но не кровь текла по этим жилам, — вековые пласты льда струили кристально чистую воду, дававшую жизнь сотням крохотных ручейков, которые, спускаясь с гор, сливались в полноводные реки, и они устремлялись вниз, к плодородным жарким равнинам и дальше, к океану. «Обитель снегов» застыла в гордом молчании над всем окружающим миром, храня память о сотнях прошедших веков истории человечества.

* * *

— Ба, Максим! Кого ты к нам привел? В каком из здешних садов ты отыскал этот удивительный цветок?

Ян Тайсон со всей поспешностью, на какую только был способен, зашагал нам навстречу, пожирая глазами Гангу. Девушка посмотрела на меня и смущенно улыбнулась африканцу.

— Святое небо! — Тайсон остановился в двух шагах от нее, улыбаясь во весь свой белозубый рот. — Она так же чарующа, как сад, в котором цветут тысячи прекрасных цветов! Ребята я погиб!

Он схватился здоровенной ручищей за могучую грудь у сердца. Я смотрел на него и никак не мог понять, шутит он, или говорит серьезно. Снова перехватил взгляд Ганги, которая еще больше смутилась под упорным огненным взглядом Тайсона.

— Охлади свой пыл, Ян! — весело воскликнул подошедший к нам Лам Хонг. — Неприлично обрушивать на незнакомую девушку такой поток красноречия. Лучше побереги свою энергию для дела… А впрочем, ты действительно прав! — добавил он, посмотрев на Гангу, и маленькие глазки его игриво заблестели.

Лам перевел взгляд на меня и лукаво прищурился. Потом обратился к Ганге, учтиво улыбаясь.

— Разрешите представиться? Лам Хонг, оперативный сотрудник Особого отдела и друг Максима… впрочем, как и все мы здесь.

— Очень приятно, — девушка протянула ему руку.

— Вы, наверное, подумали, что здесь собрались какие-то далекие от цивилизации дикари? — продолжая учтиво улыбаться, спросил Лам. — И это все из-за тебя, Ян! — повернулся он к Тайсону. — Напугал девушку своей первобытной силищей!

— Нет, нет, что вы! Вы все очень милые ребята, — поспешила заверить его Ганга, — и вы все мне нравитесь!

Она ослепительно улыбнулась Хонгу и Тайсону, который, казалось, ошалел от радости. Более спокойный и выдержанный Лам Хонг изящно поклонился, посмотрел на Тайсона.

— Ты слышишь, Той? Мы ей нравимся! О-го-го!

— Да, — спохватился он, — но вы не сказали, как ваше имя.

— Ее зовут Ганга, Лам, — ответил за девушку я.

— Ганга? О! Какое чудесное имя!

— И очень редкое! — заметила Тосико, проходя мимо него к мягким креслам, стоявшим у стены, и садясь в одно из них.

— Действительно, — согласился Лам Хонг. — Мы стоим у истоков великого Ганга, и прекрасная Ганга посетила нас, спустившись с гор… Но ты, Вэй, кажется чем-то недовольна?

Он искоса посмотрел на Тосико. Та изобразила на лице удивление.

— Я? Ничего подобного! Ты ошибаешься. От чего мне быть недовольной? — Она недоуменно пожала плечами, закинула нога на ногу, и принялась выстукивать кончиками пальцев какую-то мелодию на подлокотнике кресла.

— Возможно, — кивнул головой Лам Хонг и, снова лукаво прищурившись, взглянул на меня.

— А, где все ребята? — спросил я, предлагая Ганге руку, чтобы отвести ее к креслам, но Ян Тайсон легонько оттолкнул меня плечом, и учтиво поклонился девушке.

Ганга взглянула на него снизу вверх и осторожно оперлась на его богатырскую руку. Так — рука об руку — они направились к креслам.

— Они отправились проверить снаряжение, — пояснил Лам Хонг, внимательно наблюдая за этой сценой. — Знаешь, тут у них отличные тренажеры!

— А вы что же не пошли вместе с ними?

— Мы как раз собирались… — начал было Лам, и покосился на Тайсона, обхаживавшего Гангу в дальнем углу зала.

Я тоже взглянул на них. Рядом с этим темнокожим гигантом, на спине которого, под тонкой тканью рубашки, перекатывались бугры мышц, девушка казалась совсем маленькой и хрупкой. Щеки ее розовели — не то от жары, не то от слов, которые нашептывал ей на ухо Тайсон. Она то и дело бросала на него быстрые взгляды и возбужденно улыбалась. А он, еще больше распаляясь от ее улыбок, принимался с не меньшим жаром рассказывать ей что-то «по секрету». По всему было видно, что наш товарищ всерьез увлекся этой девушкой.

Я посмотрел на Тосико. Она сидела напротив и безразлично покачивала ногой, рассматривая носок своего ботинка.

— Значит, они пошли на тренажеры?.. — рассеянно повторил я, снова поворачиваясь к Хонгу.

— Да не беспокойся, Максим! Все скоро вернуться, — заверил он. — А, вот и они! — воскликнул Лам, заметив входящих в зал ребят.

В распахнутые двери из коридора шумно ввалились наши товарищи, еще возбужденные после спортивных занятий. Заметив нас, остановились около входа.

— О! Похоже, нас здесь давно ждут? — воскликнул Риг Остин, опуская на пол рюкзак со снаряжением.

— А вы как думали! — в тон ему отозвался Лам Хонг, выходя им навстречу. — Мы тут решаем важные стратегические задачи, а они там забавляются, как дети!

— Ладно, мышонок, не ворчи! — добродушно улыбнулся Тим Ларо, с наслаждением потягиваясь. — Уж мы-то знаем, какие «стратегические задачи» ты любишь решать!

Все рассмеялись на его слова, а Ларо подмигнул Ламу.

— Пошел бы лучше, кости поразмял! — посоветовал Тим. — А то заперлись здесь с Тайсоном, как заговорщики какие-то, и про товарищей забыли.

— Э! — отмахнулся Лам Хонг. — Я и так в отличной форме.

Он напряг и расслабил бицепсы, поиграл мышцами груди.

— Вы лучше поглядите, какая удивительная гостья посетила нас сегодня!

— Гостья? — оживился Риг Остин. — И где же она?

Он быстро осмотрелся по сторонам и удивленно уставился на Лама Хонга.

— Надеюсь, ты не Тосико имел в виду? Вэй, только без обид! Мы тебя и так все любим.

— Ох уж эти твои шуточки, мышонок! — Тим Ларо легонько пихнул Лама Хонга в бок.

— Какие могут быть шутки? — обиделся тот. — Вот же она! Эй, Той! Отойди-ка в сторону, а то за твоей бычьей спиной остальным совсем не видно нашей очаровательной гостьи.

Тайсон неохотно отступил на шаг, и Ганга сразу же оказалась в центре всеобщего внимания. На ней остановилось двадцать пар восхищенных глаз, и девушка порозовела от смущения еще больше. На какое-то время в зале воцарилась полная тишина, только Тосико продолжала тихонько постукивать пальцами по подлокотнику своего кресла. Первым опомнился Зоран Стоевич. Он громко выдохнул воздух: «Ууффф!» и все весело рассмеялись, разом очнувшись от оцепенения. Ребята бросились наперебой представляться Ганге, а она, немного оторопев от такого неожиданного натиска, растерянно озиралась по сторонам, и улыбалась, пожимая протягиваемые ей руки. На помощь ей пришли Тайсон и Лам Хонг. Ян оттеснил ребят могучим плечом, а Лам заговорил скороговоркой:

— Подождите, подождите! Нельзя так сразу! Что вы налетели на бедную девушку, как мухи на мед! Давайте по очереди!

Все столпились вокруг Ганги, соревнуясь в изящности комплиментов и похвал в адрес ее красоты. Только мы с Тосико остались в стороне. Я взглянул на нее. Вэй, казалось, была спокойна, как всегда, но я-то догадывался, какие чувства она должна испытывать сейчас: в центре всеобщего внимания на какое-то время оказалась Ганга, и про нее, Тосико, все забыли. Забыли невольно, без злого умысла, просто так получилось. Тосико почувствовала мой взгляд и быстро посмотрела на меня. Всего лишь несколько секунд я смотрел в эти темные поблескивающие глаза, но этого было вполне достаточно, чтобы убедиться в правильности моих догадок. Она поняла, что выдала себя, и поспешно отвернулась. Затем решительно встала.

— Ну, хватит! Ребята! Минуточку внимания! Я, конечно, понимаю, что Ганга редкая девушка, но давайте уже поговорим о деле.

— Как о деле? — встрепенулся Риг Остин, на которого, словно, вылили ушат холодной воды. — Вэй! Будь милостива! Давай немного отложим все дела?

Он умоляюще сложил перед собой ладони, но Тосико даже не улыбнулась.

— Нет. Давайте поговорит о деле, — ровным голосом произнесла она, — тем более что Максим хотел сообщить вам что-то очень важное… Не правда ли, Максим?

Она взглянула на меня, поблескивая глазами.

— Хотел, — согласно кивнул я, соображая, как достойно выйти из этой ситуации.

— Что за важное сообщение? Это касается предстоящей операции? Что-нибудь от Стива? — встревожился Тим Ларо, подходя к нам. Ребята притихли.

— Нет, по ходу операции никаких изменений не будет. Просто мы хотели посоветоваться с вами…

— «Мы» — это кто? — поинтересовался Юрас Тойво, внимательно глядя на меня своими необычными «топазовыми» глазами.

— Я и Тосико… Дело в том, что мы с ней разошлись во мнениях по одному вопросу, и требуется ваше общее решение.

— Ты же старший группы, — удивился Тим Ларо. — Тебе и решать! Откуда такая нерешительность, Максим?

Он положил руку мне на плечо, ободряюще кивая головой.

— Не в этом дело…

— А в чем?

— В Ганге, — сказал я, посмотрев на притихшую девушку.

— В Ганге? — переспросил Риг Остин. — Не понимаю, причем здесь Ганга? Она же наша гостья…

— Не совсем, — перебил я его, поймав взгляд Тосико.

— Говори яснее! — воскликнул Остин, не понимая о чем я.

— Дело в том, что я предложил Ганге быть нашим проводником в Монастырское ущелье, и она любезно согласилась.

— Проводником? — протянул Тим Ларо и переглянулся с остальными ребятами. — А как же Лайдж?

— Он пойдет вместе с Гангой. Никто не освобождает его от обязанностей проводника.

Воцарилось общее молчание, нарушил которое Тим Ларо. Задумчиво почесав в затылке, он медленно произнес:

— Ну, что ж… Дело нам предстоит опасное, но если Ганга согласна, то пускай идет с нами. А, ребята? Добровольцы нам нужны.

Он переглянулся с остальными. Все согласно закивали. Общее возбуждение снова стало возрастать.

— Конечно, пусть идет! — воскликнул Ян Тайсон. — Мы ее всегда подстрахуем. Правда, ребята? Я лично готов нести ответственность за ее безопасность! — Он бросил на девушку пылающий взгляд и та, зардевшись, опустила глаза.

— Мы не против, — подытожил общее мнение Лам Хонг.

— А я против! Я против этой бессмысленной авантюры и сделаю все, чтобы не допустить ее!

Все обернулись к Тосико. Она решительно вышла на середину зала, хмуря брови и кусая нижнюю губу.

— Это ничем не оправданный и бессмысленный риск! — твердо сказала она. — Мы не имеем права допускать его и не в нашей компетенции привлекать к операции посторонних людей!

— Перестань, Тосико! — отмахнулся Ахмед Кади. — Не сгущай краски. Ты видишь все в слишком мрачных тонах.

— А вы просто слепы, чтобы увидеть путь по краю пропасти! Вы готовы следовать за своим проводником, который сам не знает правильной дороги! И к чему это приведет?.. К гибели!

Все притихли, гладя на Тосико, возбужденно блестевшую глазами. На бледных щеках ее горел яркий румянец негодования.

— Если все вы разучились различать реальную угрозу, — продолжала она, — то я не настолько слепа и потеряла голову, чтобы позволить вам взять с собой Гангу, как бы этого ни хотелось ни ей самой, ни Максиму, ни всем вам! Она простой член Трудового Братства, жизнь которого мы призваны защищать. А вы хотите подвергнуть эту жизнь опасности!

Ребята переминались с ноги на ногу, виновато переглядываясь между собой.

— Зря мы взяли с собой женщину, даже одну единственную, — шепнул на ухо Илаю Даяну, стоявшему рядом со мной, Лам Хонг. — Не будет от этого проку!

Илай посмотрел на него с сомнением, но Хонг утвердительно закивал головой и состроил характерную гримасу.

— Послушайте, Тосико! — неожиданно вступила в разговор Ганга. — Я очень польщена вашей заботой обо мне, но хочу заверить вас, вы напрасно беспокоитесь. Я не принесу всем вам лишних хлопот, к тому же я достаточно подготовлена для подобного похода в горы.

— Нет, Ганга! — Тосико покачала головой. — Все не так просто, как вы думаете. Если мы, люди обязанные выполнять приказы, то вы гражданский человек. Вы не понимаете всей возможной опасности нашего дела. Разрешить вам пойти с нами, значит нарушить распоряжение нашего руководства, преступить Высший закон, рискуя вашей жизнью.

— Но ведь существуют же исключения из правил! — возразила Ганга. — Нельзя же все время слепо следовать чужому приказу, который не в силах предугадать всех возможных последствий.

— Вам трудно понять это, как и всем, кто не связан с нашей работой, — устало возразила Тосико. — Мы, прежде всего слуги закона…

— Нет, я понимаю вас! — перебила ее Ганга. — Но и вы поймите меня. Этот поход для меня не развлечение в поисках острых ощущений! Там, в этом ужасном ущелье, пропала моя подруга, и я готова сделать все, чтобы помочь ей, чтобы спасти ее! Если же ваш Закон не позволяет мне сделать этого, значит это Слепой Закон!

Все притихли. Ганга опустила глаза, кусая губы. Мне показалось, что она плачет. Тосико подошла к ней и нежно обняла ее за плечи.

— Простите меня! Я была не права.

— Нет, — встрепенулась Ганга. — В чем-то вы, безусловно, правы, и на вашем месте я, наверное, поступила бы точно так же.

Тосико пристально посмотрела на нее и впервые за время их знакомства по-настоящему открыто улыбнулась своей сестре.

* * *

На ранней заре, задолго до восхода, когда снега на горах были еще мутно янтарны, мы погрузились в гравипланы Горноспасательной Службы, и отправились к Монастырскому ущелью. Забравшись далеко в горы, мы оставили гравипланы на небольшой альпийской поляне, а сами двинулись пешком по узкой дороге, петлявшей между огромных валунов. Миновав ледяные мосты над гремящей рекою, мы прошли как бы в иную страну, где и ручьи были прозрачнее, и травы целебнее, и камни поражали воображение своим многоцветьем, а сам воздух наполнял легкие необычайной бодростью и прохладой. Некоторое время пришлось идти по крутым осыпям красного ущелья, где, на удивление, сохранился какой-то необычайно старый каменный вал — то ли остатки военных укреплений прежних времен, то ли пограничной линии, разделявшей когда-то разные народы этих высокогорных просторов. Внизу, под нашими ногами, переливались на солнце желтые, зеленые, и ультрамариновые ручейки, скованные крепкими утренними заморозками.

Почти шесть часов мы шли мимо всяких торжественных песчаниковых формаций, похожих то на пирамиды великанов, то на города с зубчатыми стенами, то на одинокие дозорные башни, то на ворота в какие-то заповедные страны. На близкие к нам острые скалы иногда выходили олени и подолгу стояли, провожая нас задумчивыми взглядами и поводя головой навстречу солнцу. Постепенно дорога сужалась, горные кручи толпились все теснее. Кругом вдоль дороги то тут, то там стали попадаться какие-то старые тесаные камни, из которых когда-то выстроили ступы с непонятными страшными ликами-рожами, но почти все они давно успели рассыпаться, превратившись в бесформенные груды камней. Во всем окружающем пейзаже стала ощущаться атмосфера мрачности и подавленности. Черные вороны летали над склонами, словно над заброшенным погостом.

Я скорее почувствовал, чем понял, что мы, наконец, вступили в преддверье Монастырского ущелья. Обледенелая тропинка, тянувшаяся по карнизу, иногда совсем сужалась, оставаясь шириной только для одной стопы. Тонкая корочка льда, покрывавшая гладкие камни, делала подъем рискованно опасным. Неожиданно моя нога, казалось так прочно вставшая на тропу, соскользнула вниз, и меня резко повело вправо. Покачнувшись, я понял, что теряю равновесие. В следующую минуту я упал на колени, судорожно цепляясь пальцами за обледенелые каменные выступы на тропе.

— Максим! — Тосико бросилась ко мне на помощь, но я остановил ее протестующим жестом и замотал головой. Она замерла на месте, не спуская с меня тревожных глаз. Но я уже не падал вниз, а твердо стоял на четвереньках, с ужасом заглядывая под обрыв, где гремела необузданная горная река. Сделав над собой усилие, я подтянул правое колено к животу и оперся на ногу, снова вставая во весь рост.

Оглянувшись назад, я посмотрел на своих ребят, длинной цепочкой растянувшихся по перевалу. Туманная дымка, поднимавшаяся со дна ущелья, сносилась ледяным ветром, катившемся с гор, и оседала на камнях белесым налетом инея. Что-то дикое и устрашающее было во всей этой картине. В эту минуту Тосико поспешно двинулась ко мне, крепко цепляясь за скальную стену.

— Все в порядке, Вэй! Успокойся! — подбодрил я ее, когда она приблизилась ко мне, и улыбнулся. Ее недоверчивые глаза еще блуждали по моему лицу, а в глубине зрачков я отчетливо прочитал испуг и немало удивился этому. Бесстрашная и неутомимая Тосико — похоже, она не на шутку испугалась за меня! В это время к нам подошли наши товарищи. Впереди всех были Тим Ларо, Лам Хонг и Ян Тайсон с Гангой. За плечами у всех были огромные рюкзаки со снаряжением, причем Тайсон, вместе со своим, нес и рюкзак Ганги. Я заметил, что на протяжении всего пути он ни на шаг не отходил от девушки, всячески опекая ее. Ганга выглядела немного утомленной, хотя и бодро улыбнулась мне. Впрочем, я видел, что и Тосико заметно устала, хотя и старалась не подавать вида.

Все мы знали, что дорога будет трудной, но чтобы настолько, никто не мог даже предположить. Мы только поднялись на один перевал, и собирались взбираться на другой, а люди были уже вымотаны настолько, что путь к монастырю мог продлиться до самой ночи. Обдумывая это, я никак не мог понять, как же удавалось похитителям женщин насильно вести свои жертвы этой дорогой.

— Что будем делать, Максим? — Риг Остин остановился около меня, опершись на ледоруб и переводя дух. Похоже, его одолевали такие же мысли.

Оглядев товарищей, я посмотрел на зубчатый хребет, загораживавший от нас дали горизонта. Над перевалом с протяжными криками кружили хищные птицы. Эта какофония звуков — вой ветра, грохот воды под обрывом и крики орланов и ягнятников — оглушала и неприятно давила на нервы. Нужно было принимать какое-то решение, но какое я не знал, а признаваться в этом ребятам не хотелось.

— Послушай, Максим! — окликнул меня Ахмед Кади. — Как же эти, из монастыря, ухитрялись пройти здесь?

— Может быть, есть другая дорога? — Тосико с сомнением посмотрела на нашего проводника.

— Другой я не знаю… — устало пожал плечами Лайдж Тэл. — На всех картах этого района указана именно эта тропа. Сюда, наверное, лет триста никто не взбирался…

— Триста? — невесело усмехнулся я. — Ошибаешься. Совсем недавно здесь проходили люди, и не один раз!

— Я знаю другую дорогу!

Ганга сняла перчатки и подышала на озябшие пальцы.

— Ты это серьезно? — встрепенулся Тайсон, наверное, больше всех страдавший от холода, хотя на нем, как и на остальных, был прекрасный горный костюм, не дававший замерзнуть даже в самый лютый мороз. Его шоколадно-коричневая кожа отливала лиловатым блеском.

Ганга без особых эмоций посмотрела на него и утвердительно кивнула.

— Правда, она километра на три длиннее этой тропы, но гораздо безопаснее. Вот там, — она указала рукой на стоявшую в отдалении гору, — сразу за тем утесом, должна быть расщелина, по которой можно спуститься в долину и выйти к соседнему перевалу.

Я торжествующе посмотрел на Тосико. Она прекрасно поняла мой взгляд, опустила глаза, потирая рукой замерзшую щеку.

— Что это за дорога? Никогда не слышал о такой дороге, — недовольно проворчал Лайдж Тэл, недоверчиво косясь на Гангу.

— Не расстраивайся, старина! — подбодрил его я. — Теперь и ты будешь знать об этом пути. Идемте ребята!

Спустя полчаса мы вступили в узкую расщелину между двумя фиолетовыми склонами. Прямо под нами открывалось причудливое черное озеро в белых берегах. Тропа заметно расширилась, превратившись в довольно пологий подъем, со всех сторон окруженный скалами. Ветер немного поутих. На скалах появились изображения оленей, круторогих горных козлов и коней неведомо кем оставленные здесь. Ледяная корка на камнях трескалась и осыпалась под шипами альпинистских ботинок. Шаг вперед — короткая остановка, чтобы проверить прочность опоры, сохранить равновесие — и снова шаг вверх по склону. Это медленное, осторожное восхождение утомляло больше, чем длительные физические занятия. Тяжелый рюкзак давил на плечи, тянул назад, поэтому приходилось изо всех сил склоняться к идущему впереди, чтобы не упасть. Я шел вслед за Лайджем Тэлом, бессмысленно глядя на задники его ботинок, а в голове с назойливой настойчивостью крутилась какая-то тупая, ничего не значащая мысль.

Хруп-хрр-хрр-хрр… Стальные шипы ботинок со скрипом врезались в лед, отбрасывая назад снежную крошку. Этот скрип дополнялся хаосом, царившим в моей голове, и карусель бессмысленных образов раскручивалась с новой силой, и казалось, что этой дороге не будет конца.

После часового пути, мы миновали голую арктическую поляну с режущим ветром, и снова окунулись в ущелье, которое здесь тесно смыкалось. Над нами стояла запорошенная снегом могучая вершина горы. Ноги теперь страшно скользили по зеленоватому льду, покрывавшему дно ущелья. Неожиданно закрутилась метель, и путь впереди замело. Я остановился, переводя дух и чувствуя, как от усталости ноет все тело. Оглянулся назад. Склоняясь всем телом вперед и прикрываясь одной рукой от холодного ветра и снега, вслед за мной шла Тосико. Я не видел ее лица, — голова была низко опущена и скрыта плотно застегнутым капюшоном куртки. Только несколько прядей спутанных ветром черных волос выбивались из-под него. Наконец, она достигла меня и обессиленная, упала в мои объятия. Шедший впереди, Лайдж Тэл протянул мне руку, предлагая свою помощь, но я отрицательно замотал головой. Он что-то сказал, но я не расслышал что из-за воя ветра. Посмотрел на Тосико. Она подняла ко мне свое лицо и вымученно улыбнулась. Мы все еще стояли обнявшись. В ее глазах не было испуга, напротив, они как-то странно углубились и казались еще темнее, чем прежде. Неожиданно для себя я понял, что со времени нашего первого знакомства, я впервые так близок к ней. Мне стало почему-то неловко от этой мысли, и я убрал руку с ее талии. Тосико восприняла это, как должное, хотя мне и показалось, что в ее глазах мелькнуло сожаление. Она поправила ремни на груди и плечах и бодро выпрямилась во весь свой небольшой рост.

— Сюда! — потянула меня за рукав подошедшая к нам Ганга.

Я увидел в стороне от тропы полу засыпанный снегом провал в скальном камне, ведший куда-то вглубь склона. Спустившись в расщелину, мы оказались в небольшом полугроте, на стенах которого рука неведомых путников так же оставила изображения животных. Здесь было довольно уютно и тихо. Унылое завывание и свист ветра остались снаружи, и теперь только камни и щебень шуршали под ногами. Где-то в глубине грота сверху капала вода. Я вгляделся в сумрак и включил фонарь. Отброшенная толстым снопом света темнота затаилась вдоль стен по обеим сторонам грота. Весь проход был завален мелкими камнями и щебнем, но были здесь камни и побольше. Я посмотрел наверх. В прогалинах снежной пыли едва просматривалось почти черно-синее небо. На мгновение вспыхнуло солнце, и все белое царство засияло невыносимым блеском, и опять застлалось беспросветной пургой.

Не говоря ни слова, Ганга устало указала рукой куда-то вглубь грота, — заветная дорога к нашей цели лежала именно там. Взглянув на остальных ребят, я понял, что дальнейший путь невозможен. Необходим был хотя бы короткий отдых. Объявив привал, я скинул с плеч тяжелый рюкзак и буквально повалился на близь лежащий камень. Ребята стали размещаться вокруг меня, разминая уставшие мышцы и потирая замерзшие щеки и носы. Все молчали. Говорить ни о чем не хотелось. Странная апатия и оцепенение охватили нас и незаметно для самих себя мы впали в тяжелую тревожную дремоту. Когда я очнулся, то с удивлением понял, что проспал несколько часов. Посмотрел наверх. Метель утихла, и небо снова приобрело сияющую синеву. В глубине ее появилась крохотная черная точка — одинокий орлан, раскинув крылья, парил над скалами. Несколько секунд я следил за ним, чувствуя, как на душе поднимается тоскливая грусть. Посмотрел на, свернувшуюся клубочком рядом со мной, Тосико и легонечко толкнул ее в плечо. Она тут же очнулась, встряхиваясь ото сна, словно, взъерошенный воробей. Заспанно осмотрелась по сторонам. Ребята, один за другим, просыпались вокруг нас. Спустя полчаса все снова были готовы отправиться в путь, и мы двинулись дальше.

Продвигаться вперед приходилось очень осторожно, чтобы случайно не подвернуть ногу на скользких и шатких камнях. В некоторых местах скальные стены сходились совсем близко, и приходилось буквально протискиваться в узкие каменные щели.

— Когда же кончиться эта расщелина? — услышал я за спиной недовольный голос Тосико.

Выбравшись на свободное место, я подал ей руку, помогая взобраться на огромный обледенелый валун.

— Скоро. Смотри, мы почти у выхода!

Я указал ей на широкую полосу света впереди и погасил свой фонарь. Действительно, через десяток шагов каменные стены расступились, и мы выбрались на столообразный уступ, прикрывая глаза от слепящего солнца и пурпурно пылающих снегов. И сразу же захотелось снова забраться в уютный сумрак расщелины, потому что, вырвавшийся из боковой долины, ледяной ветер пронзил тело тысячами острых ножей. Придя в себя от неожиданности, я огляделся по сторонам.

Мы находились на краю обширной горной котловины. Справа, на востоке в отдалении от нас выступали сыпкие откосы. Разрушающиеся сланцы ползли там вниз широкими рукавами каменных рек. Обходя их с юга, вверх по склону, взбиралась едва приметная горная тропа. Она петляла между скал, то исчезая, то появляясь снова, до тех пор, пока не поворачивала за кряжистый горный уступ и не скрывалась из вида. Где-то там, за этой горой, по моим расчетам, и должен был находиться заброшенный монастырь. На первый взгляд, путь был вполне безопасным, хотя и уводил несколько в сторону от нашей цели. Теперь нам придется пересекать горный хребет с юга на север в самой высокой точке подъема. Здесь не было ни реки, ни ручьев, поэтому не было и льда на камнях. И только ветер, продувавший всю котловину насквозь, пронизывал холодом до самых костей, сдувал с обледенелых вершин протяжные шлейфы снега.

Я взглянул на Тосико. Она стояла в двух шагах от меня и неуверенно переминалась с ноги на ногу, зябко ежась на ветру. Щеки ее совсем побелели, а под глазами просматривались лиловые тени. И зачем только она увязалась за нами в этот поход? Сидела бы в Городе, в тепле, в своем Центре биологической стимуляции растений, не зная забот и хлопот. Так нет же, упросила Стива включить ее в нашу группу! Не женское это дело, вступать в схватки, стрелять, драться и пускаться в погони. Будь на то моя воля, я бы вообще запретил брать их на работу в нашу Систему. Мало ли на Земле достойных занятий, могущих украсить их, подчеркнуть их природные достоинства?.. Хотя с другой стороны, никто же не запрещает им лететь в Дальний Космос, наравне с мужчинами осваивая новые миры, обживая колонии Трудового Братства. А эта работа, пожалуй, потяжелее нашей!

Я еще раз взглянул на Тосико. Она перехватила мой взгляд и вымученно улыбнулась. В это время из темного провала за ее спиной показался верх огромного рюкзака, затем весь рюкзак, и, наконец, пыхтя и отдуваясь, из расщелины вылез сам Ян Тайсон. Даже не взглянув на нас, он тут же обернулся назад, помогая вылезти Ганге. Вслед за ними появились и остальные наши товарищи. Я объявил привал. Укрывшись от ветра за громадной каменной глыбой, мы скинули с плеч свои рюкзаки, и расселись прямо на них, с наслаждением расслабляя уставшие тела. Сидели молча. Каждый стремился сохранить силы для нового подъема. Только неугомонный Тайсон, привалившись спиной к камню, рассказывал что-то в полголоса сидевшей рядом с ним Ганге. Девушка поглядывала на него, время, от времени слабо улыбаясь, но только для того, чтобы скрыть свою усталость.

Через полчаса, немного отдохнув и перекусив, мы двинулись дальше. Новый подъем оказался легче, чем прежняя дорога. Правда, сильный ветер иногда сбивал с ног, но, несмотря на это, уже через два часа мы благополучно добрались до перевальной точки, и на вершине перевала сделали новую остановку для отдыха, после чего начали последний спуск.

Неожиданно за выступом скалы открылась остроконечная груда развалин — остатки какого-то древнего укрепления, слившегося, как монолит. Устои утесов и щебень говорили о давнем разрушении. Но у самой скальной стены, вплоть до края обрыва, древние стены были кем-то восстановлены, — кладка из грубо обтесанных камней явно говорила об этом. Холодный ветер швырнул нам в лицо сырые хлопья тумана, заставил прижаться к горной стене. Невольно я замер, рассматривая открывшуюся картину монастыря, словно вынесенного Рекой Времени из глубин небытия.

За заново воздвигнутыми стенами виднелись какие-то обросшие мхом неведомые погребения; разрушенные ступени двух лестниц поднимались на скалы и вели в никуда. А дальше неприступным утесом стояли стены громоздкой постройки, сложенной из крупных блоков черного камня, казавшегося железным. Отсюда, с тропы, было трудно рассмотреть, что твориться в этой мрачной твердыне, хотя солнце стояло еще довольно высоко, а снежные короны сияли по-прежнему ослепительно-голубым заревом.

Нижняя передняя ступень монастыря была скрыта оградой. Лишь с трудом там угадывались очертания каких-то построек, стены которых незаметно сходились вверх. Зато хорошо был виден утес, возвышающийся посередине монастыря, на котором разместились три приземистых храма, словно, врезанных в скалы, и давно обрушившихся грудами неровных камней. За ними, вырастая из скального утеса, возвышалась округлая башня, черные стены которой были лишены каких-либо уступов. Только под плоской крышей, увенчанной шестами с черными хвостами яков, просматривалась череда узких, словно бойницы, окон.

Я посмотрел на своих товарищей и встретил тревожные взгляды Тосико, Тима Ларо и Рига Остина. Через минуту к нам подошли Лам Хонг, Ахмед Кади и все остальные. Сейчас нужно было принимать самое ответственное решение, от которого зависел успех всей нашей операции. Я прекрасно понимал это. Ребята ждали от меня приказа, но в душе моей появилась нерешительность. Чтобы побороть ее, я расстегнул кобуру с излучателем и сделал знак Ларо и Остину следовать за мной.

Короткими перебежками, с трудом сохраняя равновесие на скользкой тропе, мы добрались до монастырской стены, и укрылись за каменной плитой, наклонно нависавшей над пропастью. Поверхность плиты была сырой и скользкой, — клочья тумана, выносимого ветром из ущелья, оседали на ней, таяли, превращаясь в тонкую корку шершавого инея. Осторожно выглянув из-за своего укрытия, я осмотрел стену перед нами. Ограда монастыря подходила к самому краю обрыва, и нечего было и помышлять о том, чтобы проникнуть внутрь со стороны ущелья. Единственный путь, который оставался нам, — ворота, скрытые в глубокой нише у самых скал. Правда, они были настолько низки, что человек среднего роста едва бы мог пройти в них в полный рост.

— Что будем делать? — тихо спросил Остин, внимательно наблюдавший за мной. — Если пойти на пролом, наделаем много шума. Тогда ни о каком факторе внезапности не может быть и речи. Там, — он кивнул в сторону монастыря, — переполошатся все.

Я согласно кивнул.

— Вначале нужно обезвредить тех, кто может находиться во дворе монастыря, — уверенно сказал Тим Ларо. — Хорошо бы взобраться на стену и кинуть внутрь пару шашек с парализующим газом, а заодно оценить обстановку. Отсюда все равно ничего не видно, и мы будем действовать вслепую.

— Верно! — согласился я. — Значит, план действий будет таков: кто-то из нас троих заберется на стену и запустит во двор парализующий газ. Одновременно с этим остальные выбивают ворота, и мы все врываемся внутрь ограды. Действовать необходимо предельно осторожно и максимально быстро. Возражения есть?

— Да, только одно, — сказал Тим Ларо. — Маневр с газовыми шашками нужно поручить Ламу Хонгу.

— Почему?

— Ну, во-первых, он самый маленький и самый незаметный из нас, — охотно объяснил Тим, — а во-вторых, у него это получиться лучше, чем у кого-то из нас. Он прирожденный скалолаз.

— Согласен, — кивнул я. Обернувшись, сделал призывный знак Ламу Хонгу.

Маленькая фигурка тут же отделилась от скалы и кошачьими прыжками кинулась к нам, неизвестно как сохраняя равновесие на скользких камнях. Тим Ларо тем временем не спеша, распаковал свой рюкзак, и достал оттуда два небольших, выпуклых снизу диска — газовые шашки. Через минуту Лам Хонг достиг нашего укрытия, сел на камни рядом, тяжело дыша. Тревожно осведомился:

— Как дела?

— Дела неважные, Мышонок, — хмуро отозвался Тим Ларо, аккуратно протирая рукавом куртки вспотевшую поверхность пластмассового диска.

Заметив в его руках газовую шашку, Лам сразу все понял. Осторожно поинтересовался:

— Будем брать штурмом?

Тим Ларо отложил в сторону шашку, внимательно посмотрел на него, затем перевел взгляд на меня. Я утвердительно кивнул. Похлопал Хонга по плечу.

— Вся надежда только на тебя!

— Вы это серьезно? Без шуток?

— Какие могут быть шутки в такую минуту, Мышонок! Видишь, какая стена? Проникнуть внутрь монастыря можно только через ворота, которые, сам понимаешь, никто не собирается гостеприимно распахивать перед нами. Значит, придется прибегнуть к излучателю. А во дворе наверняка есть люди, и они тут же забьют тревогу, и вся наша операция провалится.

Дальнейший план действий объяснять Ламу не пришлось. Он остановил меня протестующим жестом руки.

— Понятно! Нужно забраться на стену и кинуть им этот «подарок»? — Хонг указал глазами на шашку, лежавшую на коленях у Ларо.

— Да. Мы подумали, что ты справишься с этим лучше других.

Лам выглянул из-за нашего укрытия и быстрым взглядом окинул монастырскую стену.

— Что? Страшновато? — добродушно усмехнулся Остин.

— Нисколько! — холодно возразил вьетнамец. — Для Лама Хонга нет ничего невозможного!

— Рисуешься! — уверенно заявил Тим Ларо.

— Я?

Лам быстро взял у него тускло поблескивающий диск, прикинул его вес на ладони и вскочил на ноги.

— Только будь предельно осторожен! — предостерег его я. — В любом случае, мы тебя подстрахуем.

— Не волнуйся, Максим! Сделаем в лучшем виде! — заверил вьетнамец, лукаво улыбаясь. Он повернулся спиной к Ларо. — Давай, Тим!

Ларо проворно извлек из его рюкзака пневматический пистолет с гарпунной насадкой и десятиметровым запасом прочного троса. Хонг взял пистолет и быстро побежал к стене монастыря, а мы втроем тревожно наблюдали за его проворными движениями. Оказавшись в двух шагах от стены, Лам прицелился, и выстрелил вверх. Зазубренный стальной крюк зацепился за камни на высоте четырех метров. Опробовав прочность троса, Лам стал без кажущихся усилий взбираться на стену. Я, не отрываясь, следил за ним. Как только он достиг верха, я поднял руку: пора! С этой минуты действовать нужно было слаженно и стремительно. Быстро закрепив на шее сенсор переговорного устройства микрорации, я выхватил излучатель, и ринулся к воротам монастыря, стараясь не поскользнуться на обледенелых камнях. Остальные ребята неотступно следовали за мной, прикрывая друг друга от возможного нападения со стен. Уже у самых ворот, шедший за мной, Тим Ларо крикнул:

— Сильный ветер! У нас ничего не выйдет! Газ сдует в пропасть.

— Нет. Внутри рассев будет меньше, — заверил его я и скомандовал остальным. — Всем надеть биофильтры и включить рации! Общаться только по радио на аварийной частоте. Прикрывать друг друга. Внутри использовать только парализующие патроны. Мы должны взять всех живыми!

Я снова посмотрел наверх. Лам уже добрался до края стены и, зацепившись за выступ, осторожно заглянул во внутренний двор. Я почувствовал, как сердце замирает в моей груди. Прошло несколько секунд, прежде чем Лам Хонг стремительно швырнул за ограду газовую шашку. Все, вперед!

Тонкий луч боевого излучения вышиб каменные плиты, служившие воротами монастыря, расколов их на мелкие кусочки. В густом облаке дыма мы ринулись в образовавшийся проход, теснясь между каменных стен. За воротами, в сизых клубах парализующего газа, с трудом различались какие-то постройки в несколько этажей, отделявшие внутренний двор от обрыва. Все они шли, как бы ступенями — крыша нижних этажей служила открытой террасой верхним. Квадратные в сечении, потемневшие от времени и сырости, балки перекрытий поддерживали навесы, выложенные узкими плитками песчаника. К верхним этажам вела длинная галерея, с обоих концов которой были расположены крутые осыпающиеся лестницы. Справа во дворе просматривались приземистые постройки, вокруг которых возвышались каменные ступы. Но нигде, к моему удивлению, не было видно людей. Наша «газовая атака» оказалась напрасной.

Почувствовав некоторое разочарование и замешательство, я быстро разделил своих людей на три группы, поставив каждой свою задачу. Тиму Ларо достался верхний ярус ступенчатых построек и весь двор с сооружениями на нем. Риг Остин со своими ребятами должен был взять на себя дальние храмовые развалины на плоском уступе скалы. А я вместе с Тосико, Ахмедом Кади и еще четырьмя ребятами направился в низкий храм с расписными колоннами и балястрами, стоявший ближе всего к обрыву. Главное сейчас — действовать быстро и слаженно, чтобы не дать возможности обитателям монастыря оказать нам серьезное сопротивление. Ведь численное преимущество было на их стороне. В эти минуты я подумал о резервной группе особистов, которую вслед нам должен был направить Влад Стив. Ее помощь сейчас была бы не лишней, но эта группа находилась в пути, и рассчитывать нам нужно только на себя.

Пригибаясь, мы нырнули в низкие створки, служившие входом в храм, и сразу же оказались в лабиринте темных коридоров, мрачных тупиков, гулких залов с нависающими сводами и десятков заброшенных келий с узкими оконцами. Осмотревшись, двинулись по одному из коридоров, заглядывая по пути в пустые помещения. Одна холодная келья, другая, третья. Коридор повернул влево, короткая лестница с шаткими ступенями, ведущая на пол этажа вверх, и снова длинный коридор. Тупик. Мы повернули назад, и пошли по боковому проходу, где было значительно больше крохотных комнаток, окна в которых были заложены нетесаными камнями. Похоже, когда-то здесь располагалось нечто вроде продовольственных складов: вдоль стен стояли потемневшие глиняные кувшины, были свалены какие-то тюки из полуистлевших шкур. И снова мы уперлись в тупик! Быстро свернули направо и неожиданно, через несколько шагов, оказались перед алтарной стеной. Вся она была покрыта росписью.

Я узнал буддийские изображения хранителей четырех стран света, семи сокровищ, предлагаемых человечеству, среди которых особо выделялось изображение чудесного камня на небесном коне. Как зачарованный, я застыл перед этим изображением, подсвечивая стену фонарем. Ребята остановились за моей спиной. Ахмед Кади тяжело дышал мне в плечо, видимо, не меньше меня, пораженный увиденным.

Вдруг Тосико потянула меня за руку, уводя куда-то в сторону, и что-то тревожно шепча мне на ухо. Еще не поняв в чем дело, я недовольно воззрился на нее, но она, не обращая на это внимания, тащила меня вперед, пока мы не оказались в каком-то огромном зале с низким каменным сводом. Посередине его стоял длинный деревянный стол, уставленный огнями. Вдоль стен — тоже вереница огней, и все это море огоньков тревожно колышется и мерцает, подернутое облаком душных курений, сжигаемых в кадильницах.

Черные тени плясали на стенах, делая отвратительными и ужасными развешанные повсюду ритуальные маски, грозившие нам страшными оскалами зубов. Но еще более ужасающей показалась картина, открывшаяся нам дальше. Сделав несколько шагов вглубь зала, мы увидели сразу же за столом несколько десятков человеческих тел, одетых в одинаковые серые балахоны. Все они лежали прямо на каменном полу, скорчившись и уткнувшись лицами друг в друга. Было достаточно беглого взгляда, чтобы понять какой мучительной смертью умерли эти люди.

Ошеломленный не меньше остальных, я поймал беспомощный взгляд Тосико. Сделал ей знак рукой. Она была врачом в нашей группе, и только она могла определить, от чего умерли все эти люди. Борясь со своими чувствами, Тосико некоторое время осматривала лежащих на полу людей, осторожно переступая через неподвижные тела, склоняясь и заглядывая им в лица, как будто принюхиваясь к чему-то. Затем вернулась к нам — бледная и хмурая.

— Все мертвы! Судя по всему массовое отравление. Но тела еще теплые. Трупное окоченение не наступило, так что все произошло, скорее всего, незадолго до нашего прихода.

— Убийство?

— Или массовое самоубийство! — Тосико оглянулась назад и зябко поежилась.

В эту минуту я услышал в наушниках голос Тима Ларо.

— Максим! Что у вас происходит?

— Нашли десяток мертвых тел, но это не наши женщины. Все умерли совсем недавно, приняв какой-то яд. Похоже на массовое убийство… или самоубийство. Все выглядит так, как будто кто-то заметает следы, избавляясь от ненужных свидетелей. Что-то ужасное твориться в этом монастыре, и я не понимаю что!.. А как дела у вас? Кого-нибудь нашли?

— Пока пусто! Складывается впечатление, что здесь вообще никого нет.

— Они здесь, Тим! Здесь! Ищите их лучше! Спуститесь на нижние этажи. Женщины должны быть где-то там. Интуиция подсказывает мне это!

— Хорошо! — согласился Ларо. — До связи!

Я переключился на другую группу.

— Риг! Что у вас?

— Обследуем развалины храма, — сразу же отозвался Остин. — Пока ничего.

Я повернулся к своим спутникам.

— Так. Сейчас расходимся в разные стороны! Необходимо осмотреть как можно больше помещений. Оружие держать наготове!

Все молча, разошлись, растворившись в темноте коридоров. На мгновение я остановил Тосико, сжал ее плечо.

— Будь осторожна!

Она пристально посмотрела мне в глаза. Кивнула.

— Да, я знаю. Ты тоже.

Я проводил ее взглядом, еще раз осмотрел мертвые тела на полу зала, и нырнул в темный провал входа, ведшего куда-то в темноту. Пройдя с десяток шагов в настороженной тишине, оказался в каком-то сыром и холодном помещении. В сумраке едва просматривались очертания низкого лежака и стола возле него. В воздухе стоял затхлый запах, казалось, впитавшийся в каменные стены. Я включил фонарь. Здесь тоже было пусто, никакого намека на присутствие людей. За моей спиной послышался едва уловимый шорох. Я быстро погасил фонарь, и в ту же минуту в келью, словно порыв ветра, влетел человек, лица которого я не видел. Еще мгновение, и я готов был напасть на него, но человек стремительно обернулся, и с облегчением на сердце я узнал в нем Ахмеда Кади.

— Как ты? — тревожно осведомился он, выходя из боевой стойки.

— В порядке. А что у тебя?

— Ничего. Как сквозь землю все провалились!

— Похоже, мы не там ищем… Где ребята?

— Не знаю. Где-нибудь рядом.

— Идем!

Мы вышли из кельи. Я посмотрел направо.

— Там я уже был, — сообщил Ахмед.

— Тогда пойдем туда! — указал я в противоположную сторону.

Мы повернули налево и медленно двинулись вдоль ряда квадратных колон, подпиравших низкий свод. Я связался по рации с остальными ребятами. Первой отозвалась Тосико.

— Мы на нижнем уровне, южнее вас, — сообщила она.

Я сверился с датчиком движения. До них было метров двадцать. Ахмед Кади посветил фонарем дорогу впереди.

— Здесь должна быть лестница. Совсем рядом!

Пройдя еще с десяток шагов, мы наткнулись на узкий проход в стене. Несколько каменных ступеней вели вниз. Спустившись по ним, мы едва не столкнулись с Тосико, Милошем Джуровичем и остальными.

— Погаси свет! — Я прикрыл ладонью глаза.

Тосико выключила фонарь и вопросительно посмотрела на меня.

— Ну, как?

— Ничего, ни единой души! А у вас?

— То же самое! — мрачно отозвался Айвар Найед.

— Так мы можем еще несколько часов плутать по этим лабиринтам впустую, — устало сказал Милош Джурович.

Я посмотрел на него. Высокий и плечистый, с прямым тонким носом и низкими бровями, сейчас он выглядел утомленным бесплодными поисками.

— Что будем делать? — спросила Тосико.

— Думаю, мы ищем не там, где следовало бы. Вы заметили, что на этих этажах давно никто не живет?

— Значит, нужно подниматься наверх! — сказал Зоран Стоеч, блестя черными, как вишни, глазами.

— Там работает группа Ларо, — возразил я. — Помощи они пока не просили, поэтому не будем им мешать и хорошенько все обдумаем. Не знаю, как у вас, а у меня сложилось впечатление, что нас здесь ждали.

— Брось, Максим! Как такое, может быть? — отмахнулся Зоран.

— А как иначе объяснить отсутствие людей в монастыре? Ведь мы с самого начала знали, что их здесь должно быть несколько десятков, если не сотен!

— Может быть, Зениц ошибся? — Тосико с сомнением посмотрела на меня.

— Как он мог ошибиться, если мы сами прочитали его эонограммы?

— Ну, хорошо, не ошибся. Но может быть, ему внушили эти видения? Ведь ты же слышал, что нам рассказывал Стив про Натана Мелеха. Какой это страшный человек, если он способен на такое! Может быть, мы имеем дело с ложной памятью, специально созданной в голове Зеница, чтобы направить нас по ложному следу?

— Вей! Если даже предположить, что Мелех что-то внушил Зеницу, то придется признать факт их знакомства и общения. И потом, как ты объяснишь десяток трупов в том зале? — Я кивнул назад, в темноту. — Нет. Мы здесь не одни! Но наш противник оказался гораздо хитрее и расторопнее нас.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Ахмед Кади.

— Нужно искать остальных, искать тщательнее!

— Но где? — растерянно воскликнул Милош.

Я задумчиво потер пальцами подбородок. Поймал себя на мысли, что точно так же делает Влад Стив в минуты глубокого раздумья.

— Максим! — позвала Тосико.

Я взглянул на нее.

— Давай решать эту задачу логически? — быстро заговорила она, словно опасаясь, что ее перебьют. — Помните, во всех древних замках, средневековых монастырях и сокровищницах существовали тайные подземелья, в которых прятали клады или держали узников?

— Это, как в фильме «Власть Ночи»? — спросил Милош.

— Не только. Я читала об ужасных казематах одного герцога, в которых люди годами сидели в железных клетках, закованные в цепи. Кромешная тьма, сырость, кишащие повсюду крысы, голод и ужасные пытки. Сама жизнь в таких условиях была нескончаемой пыткой. Так почему же нам не предположить о существовании подобного подземелья здесь, в этом монастыре?

— Предположить можно что угодно, — сказал я. — Но все это больше похоже на тот самый фильм со знаменитой Сиярой Мистрой, чем на реальность. Вей, ты забываешь, что мы находимся не в средневековом замке, а в буддийском монастыре, и он устроен несколько иначе.

— Нет, это ты забываешь, что и в монастырях существовали тайные кельи или подземелья для аскетов, желавших уединиться от всех!

Я внимательно посмотрел на нее. А ведь она права. Скорее всего, где-то внизу, по нами, вырубленные в скалах, есть потайные подземные камеры, предназначенные для отчаянных монахов, замуровывавших себя в них на долгие годы, чтобы достичь высочайшего совершенства. Я тоже читал об этом и не раз.

— Хорошо. Но как нам найти вход в это подземелье?

— Очень просто, — пожала плечами Тосико. — Вон там, в тупике, я наткнулась на странную лестницу. Заметьте, мы находимся на уровне земли, вернее, на уровне скалы, на которой стоит монастырь, а эта лестница ведет еще ниже. Значит, есть какие-то подземные помещения, вырубленные прямо в скале?

— Где ты видела эту лестницу? — быстро спросил Ахмед Кади.

— Там, — Тосико показала направление, махнув рукой куда-то в темноту позади себя.

— Пошли!

Я решительно направился в ту сторону, включая на ходу свой фонарь. Ребята поспешили за мной. Мы миновали два боковых прохода, мимо которых Тосико прошла, не задерживаясь, затем коридор повернул налево, и мы сразу оказались перед глухой каменной стеной.

— Здесь!

Тосико направила луч своего фонаря в самый низ стены, и я отчетливо увидел глубокую округлую нишу, начинавшуюся от самого пола. Подошел ближе, подсвечивая себе фонарем. Из темноты показались узкие каменные ступени, уходившие куда-то вниз, в черную неизвестность. Оглянувшись на товарищей, я вынул свое оружие, и стал решительно спускаться вниз, ощущая спиной все неровности низкого каменного свода. Ступеней оказалось шесть или семь. Наконец, моя нога оперлась на ровную поверхность пола, и я остановился, вслушиваясь в тишину. Откуда-то справа тянуло сыростью и холодом, словно там протекал невидимый подземный поток. Затем темноту разрезали снопы тусклого желтоватого света, и вслед за мной спустилась Тосико и остальные товарищи. Вэй легонько тронула меня за плечо и стремительно прошла вперед, исчезнув в темноте. «Как кошка!» — подумал я и поспешил за ней. Я нагнал ее шагов через десять и пошел рядом. За нашими спинами слышалось тяжелое дыхание Ахмеда Кади, Милоша и Зорана, которые не отставали от нас ни на шаг.

Впереди забрезжил какой-то странный рассеянный свет, казавшийся, скорее призрачным сиянием. Тосико остановилась, крепко взяла меня за локоть, приблизив свое лицо к моему лицу. Даже в темноте я увидел ее торжествующий взгляд, — глаза ее изнутри едва заметно светились желтоватым пламенем. В первую секунду я подивился этому, но тут же сообразил, что этого эффекта она добилась благодаря специальному гормональному «воспламенителю», который был сейчас очень моден у женщин Трудового Братства. Раньше я не замечал за Тосико пристрастий к биокосметике. Лишь изредка она «углубляла» взгляд, а духи вообще терпеть не могла, предпочитая им свежесть ионного душа.

Я отогнал от себя эти размышления и поднял руку, делая знак остальным: внимание! Туннель начал заметно расширятся и понижаться. Об этом можно было догадаться по удлинившимся бликам на стенах и полу. Уже через десяток шагов мы оказались в подземном храме, высеченном прямо в скале. Лучи наших фонарей пробежали по стенам, выхватывая из темноты красочные изображения беснующихся духов ада. Остановившись у входа, мы огляделись по сторонам. Храм был заставлен потускневшими от времени жертвенниками и многорукими статуями, вырезанными из растрескавшегося пожелтевшего камня. Ряды колонн, выстроившиеся вдоль стен, были сплошь увешаны страшными масками, венцами из бутафорских черепов и какой-то иссохшейся, почерневшей мерзостью, видимо имитировавшей содранные кожи грешников.

Мы медленно пошли вперед, вдоль колонн, рассматривая весь этот устрашающий антураж. Здесь было темно и сыро, хотя вдоль стен стояли масленые светильники, некоторые из которых еще дымились, распространяя вокруг отвратительный запах. Мы с Тосико переглянулись. Значит, кто-то совсем недавно был здесь, и мы находились на правильном пути.

За храмом подземелье продолжалось широкой и короткой галереей, упиравшейся в глухую каменную стену. Слабый свет струился теперь откуда-то сбоку, но был не в силах рассеять мрак подземелья. Тосико остановилась, недоуменно шепнула:

— Тупик?

— Да нет же! Смотрите, свет идет оттуда! — тихо воскликнул Ахмед Кади.

Я посмотрел на него. Сейчас мне был хорошо виден его четкий орлиный профиль. Ахмед пристально вглядывался в странное свечение впереди, затем выпрямился и уверенно сообщил:

— Там поворот коридора!

Я пригляделся. Действительно, как это мы сразу не заметили? Вероятно, там находилось какое-то помещение или еще одна галерея. Следующий десяток метров мы бесшумно двигались вдоль скальной стены, пока не достигли узкого прохода. Здесь я остановился. Тосико, шедшая сзади, уткнулась в мою спину и тоже встала, как вкопанная. Я поднял руку, делая ребятам условленные знаки: иду первым, вы сразу за мной. В следующую минуту я ринулся вперед, и оказался в небольшой, почти квадратной комнате, вырубленной в скале. Вскинув пистолет, метнул быстрый взгляд слева на право, охватывая все помещение сразу. За аркой входа, у противоположной стены на небольшом возвышении восседала фигура какой-то богини с трезубцем в одной руке, страшным оскалом зубов и венцом из черепов на неестественно вытянутой шее. Два чадящих светильника на высоких подставках стояли по бокам от нее. Каменный пол комнаты был там устлан тростниковыми циновками, на которых, склонив головы на грудь, сидели два человека в странных красных одеждах. Они застыли в неподвижных позах, то ли погруженные в созерцание, то ли находясь в глубоком трансе. Я взял одного из них на прицел и громко скомандовал:

— Встать!

На мой голос отреагировал только один из них. Он медленно поднял голову, и я увидел лицо, которое уже видел раньше. Это было отрешенное лицо, с пустым, замутненным взором, которое так поразило меня в первую минуту знакомства с Вулом Зеницем. Воля этого человека, как и воля Зеница, была скована мощным психическим воздействием Натана Мелеха, и он был опасен для нас, потому что в следующую секунду яростно бросился на меня, издавая неразборчивые ругательства. Я еще не успел среагировать на это неожиданное нападение, как меня оглушил звук выстрела, и яркая вспышка огня озарила подземелье.

Стреляла Тосико, холоднокровно и уверенно вскинув пистолет на вытянутых руках. Электрошоковая пуля поразила нападавшего в грудь, и его тело, корчащееся в судорогах, рухнуло прямо к моим ногам. Второй человек в красных одеждах вяло поднял голову, пытаясь встать, но крепкие руки Зорана Стоеча и Милоша Джуровича стиснули его с обеих сторон, не давая возможности пошевелиться.

— Выводите их наверх! — скомандовал я и посмотрел на Тосико.

— Я останусь с тобой! — категорически заявила она.

— Хорошо, ты и Ахмед. Остальные выводите арестованных наверх.

Ребята послушно направились к выходу. Когда они ушли, я осмотрелся. Комната, в которой мы стояли, выглядела довольно мрачно.

— Максим! — окликнула меня Тосико.

Я обернулся. Ахмед осматривал какую-то темную нишу в правом углу комнаты, а Тосико стояла у левой стены, и тревожно смотрела на меня.

— Максим! — повторила она. — Смотри, здесь какие-то отверстия в стене.

Я подошел ближе. Действительно, в полуметре от пола просматривался ряд небольших овальных отверстий. Я нагнулся к Тосико, которая присела на корточки, и заглянула в одну из черных дыр, подсвечивая себе фонарем. Вдруг она испуганно вскрикнула и отпрянула назад, вскакивая на ноги. Я оттолкнул ее от дыры, опасаясь, что там могла быть змея. Ахмед молниеносно подскочил к нам, спрашивая:

— Что? Что случилось?

— Там… там… — бессвязно бормотала Тосико, испуганно глядя то на меня, то на Ахмеда.

— Да, что там?! — не выдержал я, и, выхватив у нее фонарь, склонился к дыре.

В лицо пахнуло сыростью, запахом прели и холодом. Луч света уперся в противоположную стену тесной яйцевидной камеры, высеченной в скале. Сквозь узкое отверстие входа человеку с трудом можно было протиснуться в нее боком. Тем не менее, на полу камеры сидел почерневший от плесени человеческий скелет. Самый обычный. Он откинулся спиной на покатый свод камеры, выпятив вперед ребра и расставив костяшки ног. Судя по всему, он находился здесь уже не одну сотню лет.

— Что там? — осторожно спросил Ахмед, наклонившись ко мне.

— Скелет, самый обыкновенный скелет!

— И все?

— Да.

Ахмед достал свой фонарь, тоже присел около дыры, заглядывая внутрь. Я взглянул на Тосико.

— Ну, чего ты испугалась?

Она зябко передернула плечами. Слегка выпятив нижнюю губу, обиженно сказала:

— Да! Тебя бы на мое место! Заглядываю я туда, а он смотрит прямо на меня!

Она растерянно перевела взгляд с меня на Ахмеда, и потупила взор. Я с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться. Вот это да! Ай-да, храбрая и непоколебимая Тосико! Такой ерунды испугалась. Чтобы она не заметила моей улыбки, я поспешно отвернулся и осмотрел соседние камеры. В двух из них так же находились человеческие останки.

— Ничего не понимаю! — воскликнул Ахмед, неотступно следовавший за мной. — Что все это может значить? Эти люди были узниками?

— Скорее сумасшедшими, обрекшими себя на добровольное заточение от мира ради эфемерного вознесения над ним… Бросьте вы! Здесь и без того хватает тайн! Какое нам дело до этих полуистлевших костей? Наша задача найти живых женщин!

— Найти! — буркнул Ахмед. — Где их теперь искать?

— Подумайте, ведь неспроста же эти двое сидели здесь, в этом подземелье. Думаю, они охраняли кого-то… или что-то.

— Охраняли? Наверное, эту ужасную статую! — усмехнулся Ахмед.

— Нет, здесь дело не в статуе! — решительно заявила Тосико. — Смотрите! — Она указала на пол подле постамента богини.

Разлитое из упавшего светильника масло шипело и чадило едким дымом. Одна из циновок обгорела и под ней просматривалась какая-то темная полоса. Я быстро откинул ногой циновку и совершенно отчетливо увидел узкую щель в каменном полу.

— Что там? — спросил Ахмед, заглядывая через мое плечо.

— Посвети сюда!

Я присел на корточки и принялся раскидывать циновки, под которыми открылась глубокая бороздка, правильным полукругом обегавшая возвышение со статуей.

— Ребята! — воскликнула Тосико. — Я все поняла! Статуя покоиться на вращающемся основании, и за ней что-то спрятано, какая-то ниша или дверь.

Я посмотрел на нее. Глаза ее торжествующе сияли. А ведь она совершенно права!

— А ну-ка!

Я взялся за одну из рук страшной богини смерти и попытался сдвинуть ее с места. Ко мне на помощь поспешил Ахмед. После нескольких наших усилий холодный черный камень дрогнул, и что-то глухо заскрежетало под нашими ногами. Тосико схватилась за другую руку статуи. Каменная платформа сдвинулась с места, поворачиваясь вокруг невидимой оси, а вместе с ней поворачивалась и часть скальной стены, открывая нашим взорам глубокую нишу, в которой была скрыта низкая дверь из черного дерева. Косяк двери был сложен из массивных деревянных балок, казавшихся железными. Вместо ручек в таинственную дверь было вделано массивное медное кольцо, до блеска отполированное сотнями рук. Похоже, этой дверью часто пользовались! Вот только кто и зачем, и что скрывается за ней?

Статуя в последний раз дрогнула и остановилась на месте, как вкопанная. Мы с облегчением перевели дух и взволнованно переглянулись. Первым решился я. Взявшись за медное кольцо, дернул створку двери от себя, но она даже не шелохнулась. Похоже, где-то был замок или защелка, запиравшая дверь, но ее нигде не было видно. Что же делать? Можно выбить ее боевым излучением, но за дверью могли находиться люди, и рисковать было нельзя. Я посмотрел на Ахмеда. Он понял меня без слов. Дверь мы вышибли с третьего удара. Медные петли надрывно застонали и упали в темноту вместе с разбитыми створками. В лицо нам плеснула душная волна холодного мрака. Мы включили свои фонари и остолбенели от неожиданности.

На неровных каменных стенах и низком потолке тесной пещеры замерцали натеки, образовывавшие фантастические сплетения и узоры. Из этих сплетений в колеблющемся свете наших фонарей складывались какие-то темные лики — то ли забытых богов, то ли людей, ушедших в небытие тысячелетия тому назад. Какие-то неясные тени скользили по своду пещеры, по узорам натеков. Я не сразу понял, что эти тени принадлежат людям, находившимся в пещере. Ахмед принес светильник и высоко поднял его над головой, пытаясь осветить большее пространство, но едва не выронил его из рук.

Из темноты на нас взглянуло бледное женское лицо, такое худое и болезненное, что кожа на скулах казалась серой. Огромные, похожие на колодцы черной воды, глаза испуганно застыли на мне. Я остолбенел и попятился. Видение длилось не больше минуты, затем женщина отшатнулась назад, растворяясь во мраке. Но глаза уже привыкли к сумраку и начали различать в глубине пещеры полунагие тела, лежавшие на каких-то свалявшихся шкурах, разбросанных на каменном полу. Я направил луч света туда и отчетливо увидел всех, кто здесь находился. Измученные бледные лица, тонкие руки, худые остро торчащие плечи — всего здесь было около двадцати женщин. Словно дикие звери, они шарахались от света, стараясь спрятаться в дальних уголках пещеры, где сгущалась темнота.

Вдруг в этой темноте пронзительно громко закричал ребенок. Я содрогнулся от неожиданности. И тут же в другом конце подземелья раздались чьи-то надрывные рыдания. Я почувствовал, как Тосико сдавила мою руку, но не обратил на это внимания, потому что меня жгли десятки глаз полных страха и отчаяния, слепо смотревших на нас из темноты.

Святое небо! Неужели это женщины Трудового Братства — гордые, независимые, красивые и свободные?! Что нужно было перенести, какие страдания и боль, чтобы превратиться в этих затравленных и бессильных существ?.. Я посмотрел на Тосико, ища у нее поддержки, и не узнал свою старую подругу. Лицо ее превратилось в неподвижную, застывшую маску. Она была бледна, как полотно, а губы закушены до крови. Она была в шоке, впрочем, как и мы с Ахмедом.

— Сестры! — выдавил я из себя, с трудом ворочая непослушным языком, и запнулся.

В свете фонаря, за спиной одной из женщин, появился темнолицый ребенок — маленький чумазый зверек, с большими, как у ночной птицы, глазами. Я почувствовал, как неприятный холодок пробегает по моей спине. Пожалуй, это было самым сильным потрясением за последние часы. Ребенок вцепился маленькими ручками в длинные, нечесаные волосы женщины, и стал еще больше похож на маленького проворного зверька. А в глазах его матери метались страх, отчаяние и ненависть.

Все! Я был не в силах больше смотреть на это!

— Сестры! — окрепшим голосом произнес я. — Не бойтесь. Мы пришли спасти вас!

Последовало долгое молчание, после чего, разрывая мучительно-тревожную тишину, заглушая страх и сомнения, раздался чей-то надломленный крик:

— Боже мой! Девочки! Ведь это наши!

И в ту же секунду, словно, могучий поток, неудержимо вырвался наружу из десятков истерзанных душ радостно-ликующий возглас: «Наши!!!» Захлебываясь рыданиями, они бросились к нам, уже не стесняясь своего вида, забыв обо всем на свете. Ошеломленный, растерянный, с навертывающимися на глаза слезами, я неуверенно обнял дрожащее худое тело одной из них, кинувшейся мне на грудь, и тут же десяток рук протянулись ко мне, и перед глазами замелькали залитые слезами радости лица. Я почувствовал, как мои ноги становятся ватными. Увидел, как плачет Тосико: не стесняясь, не скрывая слез, как бледен, растерян и взволнован Ахмед Кади, пытающийся успокоить обступивших его женщин.

— Родные!.. Милые!.. Наконец-то!.. Родные!.. Неужели это все?.. — неслось со всех сторон. Женщины наперебой пытались выразить свои чувства, но слова снова тонули в рыданиях. Да и могли ли все слова в мире выразить их радость, то облегчение и счастье, которое они испытали при встрече с нами? Сейчас я понял, что ради этого момента стоило рисковать своей жизнью, проникая сюда, за запретную границу вечных снегов. И нет большей награды для нас, чем эта безграничная радость освобождения, озарившая их лица живым светом надежды, словно дыхание весны коснулось холодных снеговых вершин.

Немного придя в себя, я вызвал на связь остальных ребят.

— Всем внимание! Мы нашли наших женщин! Группа Остина срочно спускайтесь к нам. Нужна одежда и лекарства. Риг! Ты слышишь меня?

— Да, Максим! Я все понял, — немедленно отозвался взволнованный голос Остина.

— Пускай Ганга спуститься вместе с вами. Необходимо отыскать среди женщин Дивию Рана.

— Ясно.

И тут же пришло сообщение от Тима Ларо.

— Максим! Максим! Слышите нас? Мы обнаружили группу людей. С ними человек, по описанию очень похожий на Натана Мелеха.

— Что? Где они?

Я весь напрягся, словно в ожидании удара.

— Все они укрылись в башне у скалы! Мы пытались задержать их, но они оказали сопротивление… У нас есть раненные… С ними дети!

— Дети? — встрепенулся я. — Ждите меня! Ничего не предпринимать до моего прихода. Не давайте им уйти из башни!

— Понял. Ждем вас.

Я оглянулся на своих товарищей.

— Так. Тосико остается здесь, до прихода Остина и его людей. Ахмед, ты пойдешь со мной наверх.

— Нет! Я пойду с тобой! — снова категорически заявила Тосико.

— Послушай, Вей… — попытался возразить я, переглянувшись с Ахмедом. Он беспомощно пожал плечами.

— Ну, хорошо. Тогда Ахмед останется здесь, и будет помогать Остину. Выводите женщин наверх. Нужно оказать им всю необходимую помощь, — повернулся к Тосико. — Пошли!

* * *

На террасе монастыря, вымощенной грубыми плитами песчаника, я с наслаждением вдохнул холодного свежего ветра и впервые за последние семнадцать часов, ясно понял насколько затхлым был воздух в коридорах и подземельях монастыря.

Рассвело. Густой туман заполнил ущелье. Свинцово-черные стены скал внезапно вставали сквозь серую, порозовевшую сверху мглу, скрывавшую подножья гор. Я прикрыл глаза ладонью, задрал голову. Высоко вверху, врезаясь в холодное прозрачное небо, стояли снежные хребты. Их острые пики горели расплавленным золотом, стекавшим к подножью, пылая там тысячами ослепительных искр. Открывшаяся нам картина гор казалась чем-то нереальным и сказочным, по сравнению с мрачными подземельями, тьмой, страданиями и кровью, царившими там. Золотистая, прозрачная и невесомая дымка уже стелилась над ущельем, смешиваясь с туманом, пронизывая его солнечным светом. Бескрайняя горная страна лежала где-то поверх ее, уходя к горизонту застывшими волнами сказочного океана, победно сияя снегами.

Я перевел взгляд вниз. У шершавой квадратной колонны, подпиравшей плоскую крышу террасы, прямо на камнях сидел наш проводник Лайдж Тэл. Лицо у него было серым, как скалы в ущелье, и сам он как-то странно съежился, склонился вперед, прижимая к груди туго перебинтованную руку, которую уже обработали криораствором. Одежда его была выпачкана кровью.

Поэтика пробуждающихся ото сна гор сразу же померкла в моих глазах. Я опустился с небес на землю. Услышав наши шаги, Лайдж обернулся, и я не узнал «лунного барса». Глаза его глубоко запали, линия рта была трагически изломлена. Казалось, он постарел на десяток лет. Мы встретились с ним взглядами, и он тоскливо опустил глаза. В следующую минуту из узкой двери в боковой стене появился Лам Хонг с термосом в руках. Он увидел нас, но не подошел, а лишь кивнул в знак приветствия, и прямиком направился к проводнику. Только напоив его питательным бульоном, быстро восстанавливавшим силы, он вернулся к нам, хмуря брови.

— Нас застали врасплох, Максим! Их было человек десять, и с ними тот, в черном балахоне.

— О ком ты говоришь?

— О Мелехе, конечно! Они все слушались его, как стадо баранов, как будто он завладел их волей! У нас пятеро раненных, но больше всего не повезло вот ему… — Лам кивнул на проводника, по-прежнему, молчаливо сидевшего у колонны, и перешел на шепот: — Бедняга парень! Надо же было такому случиться, — отрубило всю кисть! Милош поместил ее в криораствор, но нужна срочная операция.

— Что он говорит? Удастся приживить?

— Надежда есть, но проводника необходимо срочно эвакуировать в ближайший поселок, где есть стационарная клиника.

— Необходимо вызвать один из гравипланов, оставшихся в долине! Нужно отправить всех раненных в поселок геофизиков, там есть хороший госпиталь.

Лам тяжело вздохнул.

— Ты же прекрасно знаешь, что сейчас это невозможно… во всяком случае, очень рискованно. На гравиплане в ущелье нельзя — слишком велик отражательный эффект и поле будет нестабильно. Могут погибнуть все!

— Что значит невозможно? У нас раненные и два десятка женщин, требующих медицинской помощи… у нас дети!

— Дети? — изумился Лам. — Постой, какие дети? Откуда взялись дети?

— Об этом потом! Милош с раненными?

— Да.

— Скажи ему, чтобы он спустился вниз, к группе Остина. Там нужна его помощь.

Лам кивнул и направился к лестнице, ведшей на нижние этажи. Мы с Тосико миновали террасу и стали подниматься по навесной галерее, окружавшей внутренний двор монастыря. Вдалеке, у подножия башни я заметил нескольких вооруженных людей из группы Тима Ларо. Я узнал Торенса, Лорэ и Илая Даяна. Самого Тима нигде не было видно. Я подошел к перилам ограждения, перегнулся вниз, осматривая двор, и вдруг увидел его. Ларо быстро шел со стороны утеса, где расположились, сложенные из желтого камня, храмы. На голове у него была повязка, сбившаяся от быстрой ходьбы на самые глаза. Я помахал ему рукой. Он посмотрел наверх, но не ответил. Быстро взбежал по лестнице и устремился к нам.

— Они укрылись в башне, Максим! — с ходу выпалил он, тяжело дыша.

— Да, ты говорил, я помню. Что у тебя с головой?

— А, ерунда! — отмахнулся Ларо и быстро заговорил: — Мы преследовали их в нижней галерее. Там есть ход, вырубленный в скале, который ведет из храмов прямо в башню. Их было человек десять… может быть больше. В темноте мы толком не успели сориентироваться.

— Расскажи все по порядку! Что случилось? Где твои люди? — Я внимательно смотрел на него, пытаясь понять, что же произошло. Тосико подошла ближе к нам.

— Я же говорю! — возбужденно воскликнул Тим, недовольный тем, что его никак не могут понять. — Мы наткнулись на них в одном из храмов и сразу же блокировали выходы. Но они, дьяволы, оказались проворнее! Юркнули в какую-то щель и были таковы!.. — Он поправил съехавшую повязку. Снова заговорил: — Пока мы разобрались, что к чему, прошло минут двадцать, может полчаса… Оказывается, у них там целый лабиринт из подземных ходов! Мы плутали по нему часа два, но, наконец, по датчикам движения снова напали на их след. Вот тут-то все и произошло!

— Да что произошло? Толком говори! — не выдержал я.

Тим Ларо замолчал, удивленно посмотрел на меня. Снова поправил повязку.

— А я разве не говорю? Мы шли за ними буквально по пятам, но они как-то обрушили своды галереи и укрылись в башне. Видимо, у них было все заранее продуманно. Теперь их через подземелье не взять, а снаружи в башню никаких входов нет, я сам проверил.

Он немного помолчал.

— У меня пятеро раненых, причем двое тяжело.

— Кто?

— Зденек Пашевский и Лайдж, проводник.

— А, где остальные?

— Троих я поставил стеречь башню. Остальные пытаются разобрать завалы в галерее, но там без специальной техники не справиться.

— А если попробовать излучателем? — предложила Тосико, делая энергичный жест рукой.

— Пробовали! Это только ухудшает дело. Свод галереи осыпается на каждом метре, образовывая новые завалы. Видно, что все очень древнее. Если лезть напролом, потеряем еще людей.

— Подожди, — перебил я его, — ты говорил о детях? Сколько их?

Тим пожал плечами.

— Десять или чуть больше… точно не скажу.

— А Мелеха, Мелеха ты видел?

— Я видел человека, очень похожего на того, с эонограмм Зеница. Думаю, это он и есть.

— Понятно. Вот что. Нам необходимо, во что бы то ни стало проникнуть в эту башню и освободить детей, а заодно взять Натана Мелеха живым, пока, он и его люди снова не приняли яд, или еще как-то покончили с собой. Этот человек должен ответить перед обществом за все случившееся здесь!

Я решительно шагнул к лестнице, ведшей во двор. В это время на галерее появились Риг Остин и Ян Тайсон.

— Максим! Все в порядке! — Остин отер рукавом вспотевший лоб. — Всех женщин одели и накормили. Сейчас Милош Джурович дает им какие-то стимулирующие лекарства. Кстати, Тосико, тебе, как врачу, тоже нужно помочь ему!

Он посмотрел на мою спутницу, но она ничего не ответила ему, тревожно поглядывая в сторону башни.

— А как Дивия Рана? — спросил я. — Ее нашли среди женщин?

— Да, — кивнул Тайсон. — Сейчас с ней Ганга. Думаю, наша помощь им пока не нужна. — Он покосился на Тосико. — Что у вас стряслось?

— Видишь ту башню? — спросил я, указывая ему в сторону группы храмов на скале. — Там укрылся человек, которого мы обязаны доставить в Город живым на заседание Высшего Суда!

— Что ты собираешься предпринять? — насторожился Остин.

— Пошли! Решим на месте.

У подножия башни, прямо на камнях сидели, Дан Торенс, Вир Лорэ и Илай Дайян. Заметив нас, они поднялись навстречу. Туман здесь заметно осел. Ветер сносил его в ущелье.

— Нового ничего? — поинтересовался Тим Ларо, кивая в сторону башни.

— Ничего, — хмуро отозвался Дан Торенс, откидывая со лба густой, цвета спелой пшеницы, чуб. — Притаились, живодеры! — Его зеленовато-серые глаза блеснули недобро.

— А что им еще остается? Понимают, что попались, — рассудительно заметил Вир Лорэ.

— Не спеши с выводами! — предостерег его я. — Как бы нам не пришлось туго!

— Да, — согласился Тим Горин, запрокидывая голову к верху. — Метров пятнадцать будет, не меньше! И, заметьте, стена совершенно отвесная, ни единого выступа!

— Может врезать по ней излучателем, и вся недолга? — запальчиво предложил Ян Тайсон. — Пробьем ход и ворвемся внутрь…

— Только этого не хватало!

— А что? — удивился Тайсон. — Если использовать треть заряда, то можно аккуратно разрезать камень. Плевое дело!

— Не забывай, что в башне дети! Риск слишком велик и неоправдан.

— Максим прав, — согласился Риг Остин. — К тому же внутри башни наверняка есть много переходов с уровня на уровень, которые можно завалить камнями. Тогда придется пробивать вертикальный ход, а тут уж рассчитать силу заряда невозможно.

— И что же делать, скажи? — не унимался Тайсон.

— Не знаю…

— Если мы начнем решительный штурм, то еще не известно, как тогда поведут себя те, кто заперся внутри башни, — задумчиво произнес Тим Ларо.

— Ты прав, — согласился с ним Риг Остин. — Здесь нужна неожиданность и по возможности скрытность. Вот только как ее добиться?

Все замолчали.

— А что если… — неожиданная мысль пришла мне в голову.

— Что? — сразу же встрепенулись ребята.

— Если подлететь к башне на гравиплане и высадить на крышу группу захвата. Спустить их на тросах к тем окнам. Видите?

— Хорошо бы! — усмехнулся Ян Тайсон. — Только кто полетит сюда на гравиплане? Ты же знаешь, что это невозможно.

— Если постараться, то возможно все…

— Утопия! — неожиданно воскликнула Тосико. — Все это чистой воды утопия! Даже думать об этом нечего! — голос ее был резок и решителен.

— Это почему же? Объясни! — повернулся я к ней.

— Потому что за всем этим будут стоять человеческие жизни, Максим! — раздельно произнесла она. — Ты прекрасно знаешь, что спускаться в ущелье на гравиплане нельзя! Оно слишком узко для маневра. Произойдет непоправимое.

— Опасно не означает — невозможно! Мы все здесь для того, чтобы рисковать своими жизнями.

— Правильно. Но риск должен быть оправдан! Ты старший группы и должен понимать это. Мы пришли сюда, чтобы сохранить жизни, а не отнимать их! — щеки Тосико запылали гневным румянцем. — А твое предложение просто безумие!

— Скажи, что просто испугалась риска! — усмехнулся я.

— Испугалась?! Я?! — Тосико метнула в меня гневный взгляд. Она отступила на шаг и окинула меня холодным презрительным взглядом.

Но это не смутило меня.

— Нечего устраивать панику раньше времени! Кроме того, тебя никто не посылает на это задание. Полечу я один!

— Максим! — Тим Ларо предостерегающе взял меня за локоть.

— Подожди! — остановил я его и снова повернулся к Тосико. — Никогда не думал, что мне придется убеждать тебя, Вэй в подобной ситуации.

— Послушай, Максим! — вмешался в разговор Риг Остин. — Тосико права. Рискованное дело ты задумал! Нужно хорошенько все продумать…

— У нас нет времени на раздумья! — оборвал его я. — Рисковать буду только я один, как старший группы.

— Да, если не считать пилота, — спокойно заметил Тим Ларо. — А он гражданский человек.

Я быстро посмотрел на него, но Тим, не дрогнув, выдержал мой взгляд.

— У кого рация? — коротко бросил я, чувствуя, что назревающий конфликт совершенно не уместен в данной ситуации.

Ян Тайсон молча, протянул мне микрорацию и покосился на Тима Ларо. Тосико взволнованно оглядела ребят, словно призывая их остановить меня, но все нерешительно переминались с ноги на ногу. Я активировал магнитную антенну и тут же почувствовал, как твердая рука Тосико легла на мою ладонь. Удивленно посмотрел на нее, и встретился с холодным, решительным взглядом.

— Полечу я! — коротко сказала она тоном, не терпящим возражений.

Я хотел, было возразить ей, но в ее глазах было столько силы и уверенности, что рука моя послушно опустилась. Тосико прищурилась. Мне даже показалось, как на губах ее промелькнула презрительная усмешка.

— Тогда и я полечу! — выступил вперед Лам Хонг. — А ты, Максим оставайся. Ты старший группы, тебе нужно остаться.

Я посмотрел на него. Темные глаза вьетнамца были спокойны и печальны. Обычно улыбчивый, сейчас он был, как никогда серьезен, даже суров.

— Хорошо. Гравиплан заберет вас на перевале. Как только доберетесь, сообщите мне… В общем, будьте осторожны и держите связь, — помолчав, нерешительно добавил я. Взглянул на Тосико и тут же опустил глаза, потому что она стояла такая же холодная и неприступная, словно не замечая меня.

Через минуту она развернулась, и, не говоря ни слова, пошла к воротам монастыря своей легкой упругой походкой, совершенно не задевая камней на дорожке. Лам Хонг махнул на прощанье рукой всем нам, и поспешил вслед за ней. Через несколько шагов он нагнал ее, и они пошли рядом к выходу из монастыря. А еще через какое-то время исчезли, растворившись в пелене тумана, поднимавшегося со дна ущелья. Наступила мертвая тишина. Я повернулся к товарищам. Все молчали, потупив взор, делая вид, что ничего особенного не произошло. Но в их позах, в их жестах я ясно чувствовал немой укор. Ну и пусть! Все равно я прав, и нет другого выхода в сложившейся ситуации. Свои обиды они могут высказать мне потом, когда мы спустимся с гор, и вернемся в Город победителями.

Стихший было ветер, снова пахнул холодом с крутых горных вершин. Несколько орланов, паря высоко над ущельем, резко метнулись в сторону, энергично отбиваясь крыльями от налетевших порывов ветра. Сейчас они стали похожи на трепещущие лоскуты черной материи, летящие по небу. Я проследил за их неровным полетом, и посмотрел на часы. Включил связь.

— Рауль! Вызывает командир группы Максим Новак! Ты меня слышишь?

В передатчике раздался звонкий щелчок, и в динамике зазвучал приятный баритон пилота Горноспасательной Службы:

— Рауль Торихас на связи! Слушаю тебя Максим! Что случилось?

— Требуется твоя помощь. Срочно взлетай и следуй в квадрат сорок шесть семнадцать… — Я сверился с картой, поданной мне Ригом Остином. — Это километра два южнее монастыря. Высота тысяча пятьсот. Заберешь там моих людей.

— Все же, что случилось, Максим? Ты не забыл, что нижний предел полета по ущелью максимум триста метров?

— Не забыл. Но ситуация чрезвычайная, и тебе придется постараться! Ребята тебе все объяснят. Надеюсь на твое мастерство пилота.

В передатчике послышался невеселый смешок.

— Еще есть вопросы?

— Нет.

— Тогда конец связи!

Я выключил рацию и сунул ее в карман куртки.

— Нужно обязательно забрать раненных… — ни к кому не обращаясь, произнес Тим Ларо.

— Конечно, но всему свой черед! — хмуро ответил я.

Тим посмотрел на меня, пожал плечами, и снова углубился в созерцание отдаленных горных вершин. Я решительно сел на камень около самого обрыва и стал терпеливо ждать известий от Тосико и Лама Хонга.

Прошло, наверное, часа два, может быть больше — я не смотрел на часы, — прежде чем в гул бурлящей воды под обрывом и равномерный вой ветра влился новый звук. Тонкий звенящий зуммер пронизывал теперь нестройную мелодию гор, усиливаясь с каждой минутой. Я поднял голову и посмотрел на юг.

Туман там совсем рассеялся, и можно было видеть, как по обе стороны ущелья, словно тяжелые морские валы, вздымаются темные кручи гор, обступая узкую стремнину рокочущей реки. Чем выше они вздымались к небу, тем ослепительней сияли на солнце снега на их склонах, поражая воображение своей нетронутой чистотой и белизной. Именно там, на фоне этого сказочного сияния гор я различил сейчас крохотную серебристую каплю гравиплана. Он медленно огибал ближнюю вершину с запада, сверкая на утреннем небе, подобно яркой звезде.

Я поспешно встал, не отрываясь, следя за приближающимся аппаратом. Вот он поднялся на воздушной волне и в следующую секунду нырнул в сумрачную низину между сходящимися почти вплотную склонами гор. Я включил микрорацию.

— Алло! Рауль! Ты меня слышишь? Прием!

— Слышу тебя хорошо, — тут же отозвался Торихас.

— Как у вас дела? Тосико и Лам на борту?

— Да, они рядом со мной! Все в порядке. Дать им слово?

И не дожидаясь моего ответа, пилот переключил связь. Некоторое время в передатчике слышались приглушенные шумы. Видимо, ребята никак не могли решить, кому говорить со мной. Наконец, я услышал голос Лама Хонга.

— Максим! У нас все в порядке. Рауль подобрал нас на перевале двадцать минут назад. Так что скоро будем над монастырем.

— Я вижу вас.

— Вот как? Тем лучше. М-мм… Тут Тосико хочет тебе что-то сказать.

Он не договорил, как-то неожиданно умолкнув. И снова динамик некоторое время доносил только глухой шум и сухой треск. Наступила долгая пауза, становившаяся с каждой секундой томительней. Потом снова заговорил Торихас.

— Максим! До цели осталось меньше километра. Если не возражаешь, мы выйдем на связь, когда будем над монастырем?

— Хорошо. Послушай! Было бы неплохо, если бы тебе удалось опустить гравиплан в ущелье на стационарных двигателях, не включая посадочных.

— Сделаем, Максим! — бодро ответил Рауль и отключился.

Я выключил передатчик, думая о том, что бодрый тон, каким пилот согласился выполнить мою просьбу, был слишком наигранным. Действительно, спускаться в ущелье на стационарных двигателях — дело довольно рискованное, и я зря заговорил с ним об этом. Если стабилизатор не выдержит перегрузки, тогда… Сейчас даже не хотелось об этом думать. Я взглянул на ребят. Они, как и я, напряженно следили за приближающимся гравипланом. Риг Остин перехватил мой взгляд и подошел ближе. Положил руку мне на плечо.

— Ничего, Максим! Будем надеяться, что все обойдется.

— Будем надеяться? — воскликнул я. — Черт возьми! От этого зависит успех всей нашей операции!

Остин внимательно посмотрел мне в глаза, но ничего не сказал в ответ, только как-то странно усмехнулся.

Между тем, гравиплан был уже совсем близко, и я снова потянулся к рации, но Торихас опередил меня.

— Максим мы над ущельем. Начинаем снижаться. Корректируй наше движение. У меня барахлит высотомер… Не могу понять, в чем дело, но я не поручусь за его показания.

— Что? Немедленно возвращайтесь! Слышишь меня?

— Да ты что?! Шутишь? Мы почти у цели!

Я лихорадочно осмотрелся по сторонам. На лицах ребят, стоявших рядом, отразилась тревога.

— Слушай, Рауль! Переключись на аварийный блок ориентировки. Срочно! Что выдает бортовая ФВМ?

— Все работает, но я не могу определить уровень снижения…

Последовала тишина в передатчике. Гравиплан, подброшенный воздушной волной, взмыл над ущельем на несколько десятков метров, и снова нырнул в пропасть, на дне которой бушевала дьявольская река. Теперь аппарат летел очень медленно, словно осторожно выбирая дорогу, на высоте двух сотен метров от пенящейся воды. Наконец, он выбрался в расширенную часть ущелья, где река разливалась по обширному каменистому полю, и поднялся выше.

— Алло! Рауль! Высота примерно двести семьдесят метров над водой. Можешь снизиться еще и обойти монастырь с юга?

— Хорошо, попробую.

Звонкий щелчок и снова томительная тишина в передатчике. На этот раз голос пилота показался мне напряженным. Ребята за моей спиной застыли, словно каменные. У меня самого мурашки забегали по спине при виде того, как серебристая капля гравиплана, паря на тонких остроконечных крыльях, снизилась на полсотни метров, и полетела совсем низко над водой. Секунды ожидания тянулись томительно долго, пока гравиплан снова не стал подниматься вверх, заходя на монастырь с юга. Тонкий звенящий писк гравитатора почти тонул в шуме ветра, слетавшего с гор. Аппарат уверенно набирал высоту, и я вздохнул с облегчением. Обернулся к ребятам. Их лица были похожи на деревянные маски. Что-то случилось! Я оглянулся назад, и ноги мои подкосились.

Медленно всплыв вверх, гравиплан плавно развернулся вокруг вертикальной оси, и вдруг резко завалился на один бок. Я схватил рацию.

— Рауль! Что происходит? Рауль! Ответьте!

Но эфир предательски молчал, донося только хрипы и пощелкивания. Гравиплан тем временем на несколько секунд выровнял горизонтальную ось и снова опрокинулся на бок, быстро теряя высоту. В следующее мгновение ураганный порыв ветра со страшной силой бросил его на скалы. Ударившись о скальную стену левым бортом, аппарат камнем полетел на дно ущелья.

— Нет!!! — срывая голос, я бросился к откосу, не помня себя от отчаяния и ужаса. — Тосико!!! Прыгайте!!! Прыгайте, Тосико!!!

Беспомощный аппарат снова стукнулся о скалы, и в это мгновение раздался оглушительный взрыв, прокатившийся над ущельем тревожным рокотом. В его раскатах потонули чьи-то испуганные крики за моей спиной. Закрутившееся спиралью пламя поглотило гравиплан, волоча за собой зловещий шлейф черного едкого дыма. Горящие обломки разлетались по всему ущелью, с шумом падая в стремительную воду.

Я застыл на краю обрыва, с оборвавшимся криком на губах. Сердце упало, словно сорвалось, в груди, наполнив ее тупой болью. Горящие куски обшивки, разорванные взрывом остатки стабилизатора с гулкими всплесками все еще падали в воду, а в ушах у меня стояла звенящая тишина. Только эти всплески воды ясно доходили до сознания, словно это кровь капала из моего разорванного сердца… но самого сердца я больше не чувствовал — его, казалось, больше не было. Перед глазами стояло лицо Тосико — такое грустное и задумчивое, каким оно было в те последние минуты нашего последнего разговора. «Ведь я любила тебя, Максим! Всегда любила!.. А ты так легко послал меня на смерть!» — звучали в голове слова, так и не сказанные ею.

Дрожащими руками я закрыл лицо. Боже мой! Что же я наделал? Как же я мог? Как?!! Дрожа всем телом и почти ничего не видя перед собой, я медленно побрел прочь от обрыва. Сквозь мутную пелену перед глазами, проступали незнакомые мне, чужие лица. На какое-то мгновение всплыло и тут же растворилось испуганное женское лицо. И снова сознание мое погрузилось в серое небытие, крутясь вокруг одной единственной мысли: «Как я мог?»

Неужели все это не сон?.. Неужели все наяву?.. Нет, не может быть!.. Этого просто не может быть!..

Вдруг другая мысль ослепительной молнией обожгла мое сознание: «А ведь это они! Это из-за них погибла Тосико! Только из-за них! Если бы не они, она была бы сейчас жива… и Лам был бы жив… и Рауль!..»

Тупая, безотчетная ярость охватила меня, затопила разум мутной темной волной. Уже не думая больше ни о чем, дрожа и задыхаясь от ярости, я выхватил излучатель.

— Уничтожу! Уничтожу вас!

Я направил всю мощь боевого излучения на неприступную башню, потом еще, и еще раз.

— Максим! Опомнись! Безумец! Стой!

Кто-то подскочил ко мне, пытаясь остановить меня. Ларо и Остин схватили меня за руки, не давая стрелять. Ян Тайсон орал мне в самое ухо:

— Остановись! Что ты делаешь!

— Уничтожу! — тупо ревел я.

Кто-то из ребят навалился на меня сзади, обхватил за плечи, оттаскивая в сторону. Тупая боль в один миг обожгла весь левый бок, парализуя конечности. Перед глазами поплыли огненные круги.

— А-а!!! — бессильно закричал я от боли.

— Максим! Успокойся! Максим!

Ослепленный болью, я повис на чьих-то сильных руках. Меня заботливо уложили на землю. Кто-то терпеливо и ласково уговаривал меня, пытаясь успокоить. Но я ничего не понимал. Огненные круги перед глазами сменились багровыми, погружая меня в мрачную бездну, на дне которой горели раскаленные острые кинжалы. Потом эти кинжалы погасли, и на смену черной пустоте пришел серый туман. Я вдруг осознал, что сижу на каком-то камне, почувствовал, что рядом бегают, суетятся какие-то люди — много людей, услышал обрывки их разговоров и громкие отрывистые крики. Кто-то положил тяжелую руку мне на плечо. Я с трудом поднял голову и увидел чье-то широкое, казавшееся непомерно большим, лицо, склонившееся ко мне. Несколько секунд человек всматривался в меня, словно пытаясь понять, жив ли я. Странно, но я не знал этого человека. Кто он?.. Откуда здесь взялся?..

Как будто угадав мои мысли, незнакомец заговорил — медленно и внятно, как с тяжело больным:

— Меня зовут Тадеуш Сабуро! Я командир резервного отряда. Ты слышишь меня?.. Нас прислал Влад Стив в помощь вам. Что здесь произошло?

Человек замолчал, внимательно глядя на меня. Затем заговорил снова:

— Ты Максим Новак? Старший группы?.. Что у вас произошло?

Я посмотрел на него, только сейчас придя в себя, и, поняв, что же случилось на самом деле. Отвернулся, чувствуя, как по щекам текут слезы, обжигая мне кожу.

Глава восьмая Сквозь долину тьмы

Облака плыли белой нескончаемой чередой, словно гонимые ветром волны волшебного океана. Пронизанные солнцем, они излучали особый, таинственный свет, манивший и завораживавший своей притягательной силой. Будто ты стоял на краю какой-то прекрасной и удивительной страны, раскинувшейся там, высоко над землей, которой тебе никогда не суждено было достигнуть…

Я лежал на спине и смотрел в сияющую глубину неба над собой. Невесомый хрустальный свод был еще недостижимее для меня, чем эти холодные облака, но по мере того, как я погружался в него взглядом, он пробуждал во мне задумчивое и отрешенное спокойствие, унося мои мысли в какой-то иной, чуждый мир. На сердце у меня была пустота, не заполнявшаяся ничем. Я впервые в жизни ощущал ее в себе так ясно, словно, из меня вдруг вынули душу и не дали ничего взамен, оставив только эту давящую оболочку, висевшую, подобно изношенной одежде. Я лежал и смотрел в небо, ощущая, как растворяюсь в его бесконечной глубине, как она постепенно заполняет меня каким-то новым, неведомым мне содержанием, и от этого становилось немного легче.

Облака все плыли и плыли, гонимые ветром, на юг, унося в неизвестные дали все мои прежние мысли, чувства, все мои переживания, всю мою прежнюю жизнь, которая раз и навсегда оборвалась в Монастырском ущелье…

Что значит в двадцать девять лет осознать, что за спиной у тебя ничего нет? То есть совершенно ничего!.. Пустота и пыль, бездарно прожитые годы… Человек без прошлого, словно растворившееся в бездонной глубине неба облако, о котором уже никто и никогда не вспомнит. Все пошло прахом и будущего тоже нет! Все — надежды, чаяния, мечты… и даже любовь. Осталось только это далекое холодное небо, в котором я тону, как черные точки птиц, кружащихся надо мной.

Я повернулся на бок и приподнялся на локте. Крохотный островок растительности, на котором я лежал, обрывался справа, и пологий склон холма уходил вниз, туда, где вырастал белоснежный треугольник лестницы. Она вела на кольцевую эстакаду, за которой на фоне яркой зелени стояли такие же белоснежные дома, сверкавшие на солнце лентами застекленных галерей и громадными зеркальными окнами. Разноцветные точки людей мелькали под ажурными арками пешеходного моста: кто-то спешил по своим делам, кто-то просто прогуливался вдоль прозрачных оградительных барьеров.

Я снова лег на спину. Жизнь внизу шла своим чередом, и мне казалось, я уже так далек от нее, что потерял всякое право возвращаться в этот мир добра и справедливости. Трава на вершине холма едва слышно шуршала под ветром, и этот шорох был так же тоскливо одинок, как и нескончаемый бег облаков по небу. И снова, в который уже раз, перед моим мысленным взором возникло лицо Тосико, ее задумчивые и грустные глаза, такие, какими она смотрела на меня в ту минуту, когда я посылал ее на смерть… Она знала, что я не прав, и все равно подчинилась… ради меня… а я убил ее! Только я! Убил и Лама Хонга, и Торихаса… Убил своих товарищей!

О небо! Как несправедлива судьба, и как ужасно, что ничего уже нельзя вернуть назад — ничего! Впереди только пустота и неизвестность — целый век пустоты! Но самое страшное, что уже никогда не воскресить погибших ребят. А я живой, лежу под этим высоким, солнечным небом, не имея на это никакого права!..

Тяжело поднявшись с земли, я снова посмотрел на белоснежную эстакаду и дома за ней, и стал медленно спускаться вниз по склону холма.

В павильоне с матовой полупрозрачной крышей, затерявшемся в тени ливанских кедров в самой глубине парка было безлюдно. Я специально отыскал самую уединенную кабину с визиофоном, но и здесь я чувствовал себя неуютно, боясь попасться на глаза случайным прохожим. Поэтому мне пришлось подняться наверх, на открытую веранду, где тоже была кабина с визиофоном.

Экран вспыхнул голубыми искрами и тут же засветился ярким белым светом. В правом верхнем углу его читалась цифра «пять» и буква «А». Это означало, что автоматический информатор включен и готов к приему сообщения.

— Центр распределения трудовых ресурсов, пожалуйста! — четко произнес я.

Над пятеркой тут же загорелся красный огонек, затем на какое-то мгновение изображение на экране померкло и сразу же развернулось панорамой обширного зала со стеклянной стеной, за которой простирались необъятные дали голубого горизонта. Прямо по центру зала под изогнутым дугой крылом больших экранов сидели несколько девушек, одетых в одинаковые бело-голубые платья с эмблемой ЦРТР на груди. В следующую секунду камера приблизила одну из них — белокурую и загорелую, — и я оказался один на один с диспетчером распределительного центра. Девушка оторвала взгляд от небольшого дисплея на столе и подняла на меня большие васильковые глаза. Приветливо улыбнулась.

— Дежурный оператор Сандра Чейви. Слушаю вас!

— Я хочу отправиться добровольцем в какую-нибудь отдаленную звездную колонию Трудового Братства, где можно найти тяжелый физический труд.

— Вас, наверное, интересуют новые колонии? Из тех, что недавно заселены? — журчащим голоском поинтересовалась девушка-оператор.

Я, молча, кивнул.

— Прекрасно! — сразу же оживилась она. — Таких три. Хотите посмотреть?

— Н-нет…

На миловидном лице моей собеседницы отразилось легкое удивление. Впрочем, оно тут же уступило место деловой сосредоточенности.

— М-м… Мне хотелось бы поподробнее узнать ваши предпочтения, тогда я смогла бы дать вам более полную информацию. Но если вы не считаете нужным говорить, то…

— Простите, — вежливо прервал я ее. — Возможно, я был неточен. Меня интересует как можно более отдаленная колония, наличие там тяжелой работы и, по возможности, скорый отлет. Больше ничего.

На этот раз девушка-оператор не смогла скрыть своего удивления. Она посмотрела на меня с тревогой и ожиданием. Затем решительно сказала:

— Ну, что ж! Тогда вам подойдет колония СНР-646/12, в просторечии именуемая «Фаэта-2». Она находится в системе Омикрон Кита, двенадцать парсек от Земли — это почти на пределе расселения людей вне Солнечной системы. Там добывают кристаллы иридия, и как раз требуется тяжелый физический труд.

— Прекрасно! Меня устраивает.

— Но, к сожалению, — поспешила добавить она, — очередная группа добровольцев только формируется и отправится туда не раньше чем через три-четыре месяца. Вам придется пройти испытания на Учебном Полигоне вместе с остальными.

— Насчет этого можете не беспокоиться. Я имею специальную подготовку и допуск к самостоятельным полетам в космосе.

— Да? — Сандра Чейви взглянула на меня с нескрываемым интересом. Произнесла в раздумье: — Как же вам помочь? Может…

Видимо, какая-то мысль пришла ей в голову. Она снова посмотрела на меня.

— Знаете что? Восьмого сентября туда летит грузовой ракетоплан. Он доставляет продовольствие и научное оборудование. Может быть вы…

— Я согласен лететь на грузовом!

— Правда? Вот и хорошо! Значит, мы с вами все-таки нашли выход? — искренне обрадовалась девушка.

— Когда отправляется этот корабль?

— Восьмого, в двенадцать тридцать. Бортовой номер корабля четырнадцать пятьдесят три. Экипаж будет предупрежден о вас.

— Большое спасибо!

— Счастливого пути! — Синеглазая дежурная проницательно заглянула мне в глаза и ободряюще улыбнулась на прощание.

Тяжело вздохнув, я повернулся к лестнице, собираясь уходить, и тут заметил стоящих неподалеку людей. Я не заметил, как они поднялась на веранду, и сейчас растерялся, увидев их здесь. Остановился около кабины визиофона, не зная как поступить: толи убежать сломя голову, толи подойти ближе. Почему-то подумалось, что эти молодые ребята уже знают обо мне все, все, что произошло в Монастырском ущелье. От этих мыслей на душе стало еще тяжелее. Захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть куда-нибудь, чтобы не встретить их презрительных взглядов. Но ребята тихо беседовали между собой, не замечая меня, укрывшегося в тени кабины. Они не спеша, прошли вглубь веранды и остановились там, около перил ограждения.

Воспользовавшись моментом, я поспешил уйти отсюда. Быстро сбежав по лестнице, я выскочил из павильона под тень приземистых кедров, и зашагал прочь от этого места.

Святое небо! Как жить дальше? Как я покажусь на глаза товарищам из института, если даже в присутствии совершенно незнакомых людей чувствую себя невыносимо? Нет, я даже не могу себе представить, как приду в институт, как посмотрю в глаза Бебе, Артуру и другим… Хотя, у Бебы я возможно и найду понимание… Нет, нет! Она тоже никогда не простит меня! А завтра всему Городу станут известны моя подлость и малодушие, станут известны всей Земле! И повсюду меня будут встречать презрительные холодные взгляды и недобрый шепот в след: «Смотрите! Этот человек убил своих товарищей! Позор ему и вечное проклятие!» Уже завтра весь мир станет для меня чужим!..

Я остановился и в ужасе схватился за голову. Как быть? А Юли?.. Нет, только не она! Объяснение с ней будет самым тяжелым и страшным для меня… для нас обоих. И ее я теперь потерял, потерял навсегда! Поэтому скорее, скорее уйти, исчезнуть из этого мира — светлого и счастливого — затеряться среди звезд, чтобы не бросить тень порицания и на свою любимую. Пусть это будет моим наказанием за содеянное. Пути к прошлому отрезаны навсегда!

* * *

Мы сидели с Владом Стивом под раскидистыми вишнями в его саду, сидели, молча, не глядя друг на друга. Солнце стояло высоко в зените, но мне казалось, что оно совсем не греет, а даже наоборот. Стив, склонившись вперед и упершись локтями в колени, чертил на песке тонким прутиком какие-то линии и круги. Рука его двигалась неуверенно и медленно. Было видно, что думает он совсем о другом, и от этого рисунок на песке становился все более неопределенным. Некоторое время я безучастно следил за его движениями, прекрасно понимая, как ему сейчас тяжело, наверное, тяжелее, чем мне. Ведь он верил в меня, а я предал его, не оправдал его надежд. Но я не мог не придти к нему. Он был мне, как отец, и у него я надеялся найти поддержку, так необходимую мне сейчас.

И вот мы сидим рядом и молчим. Хорошо, что в доме нет Юли. Я не знаю, как бы все обернулось, если бы она была здесь. Стив знает о случившемся. Она не знает ничего.

— Что ты думаешь делать дальше? — вдруг спросил он, не оборачиваясь и не меняя позы.

Я промолчал, не зная, что ответить своему начальнику. Сказать правду не поворачивался язык, а врать не хотелось и не имело смысла. Стив задумчиво очертил на песке круг и воткнул в центр его свой прутик. Сказал все так же негромко:

— Ты понимаешь, что теперь тебя ждет суд?

Голос его был спокоен, но я чувствовал напряжение, которое он с трудом скрывал.

— Да, понимаю… Я готов к этому.

— Готов?

Стив поднял на меня потускневшие глаза. Он хотел еще что-то сказать, но замолчал. Снова отвернулся, глядя в песок. Я знал, о чем он хотел меня спросить, но Стив молчал, молчал и я. У меня больше не было сил ни о чем думать. Я закрыл лицо руками и опустил голову. Вдруг почувствовал, как тяжелая рука моего начальника легла мне на плечо.

— Сынок!

Я вздрогнул от неожиданности. Поднял на него глаза. Он смотрел на меня с тоскливой грустью, но лицо его смягчилось.

— Ты совершил непоправимую ошибку, — медленно заговорил он, казалось, с трудом произнося слова. — Работник ОСО допустивший гибель людей, не сумевший защитить их жизнь, должен быть осужден первым — непререкаемо и сурово! Часть твоей вины лежит и на моих плечах. Никто и никогда не снимет ее с меня… Но мы — ты и я — простые люди. Нам свойственно ошибаться, поступать неверно, совершать глупости и безрассудные поступки. Мы с тобой не боги — холодные, надменные и рассудительные. Мы созданы из плоти и крови. Я хочу, чтобы ты понял это, и еще я хочу, чтобы ты знал — мое сердце всегда будет с тобой!

Он замолчал, словно неожиданно подступивший к горлу ком мешал ему говорить. Я и сам чувствовал, как непрошеные слезы навертываются мне на глаза. Стив справился с волнением и снова повернулся ко мне.

— Ты дорог мне и поэтому я прошу тебя — прошу, как отец — не делай вновь опрометчивого шага. Подумай и хорошенько все взвесь, прежде чем принимать окончательное решение. И помни, твои друзья рядом с тобой, и ты всегда можешь рассчитывать на них… А теперь иди… Иди! Тебе нужно побыть одному, и еще раз все обдумать. Жизнь иногда дает трещину, сынок, но в твоих же силах заживить все раны.

Он крепко пожал мне руку и медленно пошел к дому.

Я вернулся к себе в коттедж и бессильно опустился на мягкий низкий диван в гостиной. Перед глазами на потолке плясали пятна солнечного света, лившегося через распахнутые настежь окна и двери. Было видно, как колышутся на ветру ветви сирени в саду за окном. Причудливый бег теней на стенах и потолке окончательно смешал все мои мысли. Я закрыл глаза, вслушиваясь в шелест листвы снаружи.

Прошло, наверное, полчаса или больше (я потерял счет времени), прежде чем на дорожке в саду послышались чьи-то быстрые шаги. Я открыл глаза и посмотрел в сторону входной двери, где пылал могучий поток солнечного света. Внезапно его загородила гибкая тень, и сердце мое сжалось от боли.

Юли стремительно и легко ворвалась в гостиную и сразу же бросилась ко мне.

— Максим!

Она упала рядом на колени, тревожно заглядывая в мои глаза. Разметанные волосы рассыпались по ее лбу и щекам.

— Что с тобой? Ты болен?.. Ранен?.. Что?

Слова срывались с ее губ — отрывистые и взволнованные, словно удары сердца. Я с трудом взглянул ей в глаза. Мимолетное движение ее ладони по моей щеке, и она прижалась лицом к моей груди, вздрагивая всем телом.

— Родной мой! Единственный… любимый! Как же я испугалась за тебя!

Тепло ее шепота было совсем рядом. Плечи ее вздрагивали, волосы пьяняще пахли. Святое небо! Как же тяжело оттолкнуть ее от себя! Разорвать сердце надвое, и лучшую половину выкинуть из груди. Хотелось обнять ее, крепче прижать к себе, но руки мои лежали, как две свинцовые неподъемные гири. Три смерти в Монастырском ущелье стояли теперь между нами непреодолимой стеной, глубокой пропастью разделили наши судьбы.

— Почему ты молчишь, любимый? — Юли подняла ко мне лицо. Ее густые черные волосы упали мне на плечо бесшумным водопадом. Ее руки все еще лежали на моей груди, а в глазах поблескивали слезы радости.

Несколько долгих мгновений я смотрел в эти чарующие, бездонные глаза… Потерять ее значило для меня потерять смысл всей моей жизни, но быть вместе с ней теперь — значит погубить и ее жизнь тоже. В груди у меня что-то оборвалось и похолодело. Она все еще смотрела на меня. На губах ее блуждала возбужденная улыбка.

— Мы должны расстаться с тобой! — чужим голосом произнес я, с трудом заставив себя заговорить с ней об этом, избегая ее взгляда.

Глаза Юли остановились.

— Как?.. Как… расстаться? О чем ты говоришь?!

Тревожное смятение ее голоса больно хлестнуло меня по самому сердцу. Она не поверила мне. Да и как можно было поверить в такое?

— Я убил трех человек! — тем же глухим ледяным голосом произнес я. — Из-за моего безрассудства погибли люди!

Ее испуганные глаза впились в меня.

— Нет…

Я почувствовал, как каменеют ее руки, как застывает гранитным изваянием ее тело.

— Я совершил подлость и предательство!

— Нет! Ты лжешь мне! Лжешь!

Она схватилась ладонями за виски и затрясла головой, словно защищаясь от моих слов.

— Я подлец и преступник! — безжалостно бросил я ей в лицо и резко вскочил на ноги.

— Нет! Неправда! — с надрывом крикнула она, тоже вскакивая. — Нет! Нет! Нет!

— Я преступник! Спроси у своего отца!

— Я не верю тебе! Ты лжешь, лжешь мне! Зачем ты лжешь мне?

Она трясла меня за плечи, быстро теряя силы, захлебываясь рыданиями. Искаженное болью, мокрое от слез лицо ее стояло перед моими глазами, как в страшном и мучительном сне.

— Я не люблю тебя! — бессильно сказал я, чувствуя, что сам едва держусь на ногах.

— Нет… я не верю!.. — простонала она и упала на диван, словно подкошенная, вздрагивая и тихо всхлипывая.

Я готов был убить себя на месте за то горе и страдания, которые причиняю ей сейчас. Она лежала ничком на диване. Ее мокрые от слез, пальцы судорожно сжимали шелковое покрывало. Я понял, что долго не выдержу этого. Хотел погладить ее по волосам, но рука моя замерла в воздухе, не посмев коснуться ее головы.

— Уходи! — с трудом выдавил я из себя и отвернулся к окну.

Некоторое время она продолжала лежать на диване, уже не вздрагивая, притихнув и не шевелясь, словно мертвая. Потом с трудом села. Спутанные волосы упали ей на лицо, но она даже не убрала их. Я наблюдал за ней в отражении оконного стекла. Вот она неуверенно поднялась на ослабшие ноги, пошатнулась, едва не упав снова. Посмотрела на меня. Даже спиной я почувствовал этот взгляд, жегший меня раскаленным железом. Я весь напрягся, ожидая каких-то ее слов, но она громко всхлипнула, и неожиданно выбежала из комнаты.

Подавленный и совершенно разбитый, я продолжал стоять у окна, не решаясь обернуться, боясь снова встретить ее отчаянно-умоляющий взгляд. Не знаю, сколько это длилось: может быть минуту, а может быть час, — наверное, очень долго. С уходом Юли опустошенность души стала еще более тягостной. Пустой дом казался холодным и неуютным, хотя снаружи пекло солнце, и широкая полоса солнечного света все так же падала через распахнутую стеклянную дверь, играла бликами в полированной мебели. Бессильная апатия завладела мной, сковала волю и сознание. Я снова лег на диван, не раздеваясь, в томительном ожидании (чего я и сам не знал). Чувство неискупимой вины, — вины перед Юли, перед Стивом, перед ребятами, перед всем миром, — камнем лежало на сердце. Какое-то время я не менял позы. Перед глазами стояло искаженное страданием лицо моей любимой. Я гнал его от себя: эти молящие о пощаде глаза, эти дрожащие в рыданиях губы, надломленные горем брови, — гнал, утешаясь мыслями о том, что все кончено, что мое наказание будет наказанием и за нее. Чем скорее она уйдет из моей жизни, тем лучше будет для нее. Да, я причинил ей боль и страдания, да, я поступил с ней жестоко и подло. Но я не могу взвалить на ее плечи груз своей ответственности за содеянное… Я просто не имею на это права! Он раздавит, погубит ее!

Я лежал, не шевелясь, прикрыв рукой глаза. За окнами, где-то в совершенно ином мире, радостно пели птицы, не ведавшие печали, и даже подступавшая осень не пугала их. Сколько длилось это мое странное полузабытье?.. Когда я снова открыл глаза и посмотрел на потолок, потоки солнечного света все так же изливались на него, а гомон птиц не смолкал в саду. Но теперь в эту птичью разноголосицу влился еще один звук, — настойчивое мерное попискивание. Зуммер! Именно из-за него я очнулся. Я приподнялся на локте. Так и есть, розовый огонек вызова мигает на передней панели визиофона. Быстро поднявшись, я включил обратную связь.

Экран вспыхнул почти сразу, углубляя изображение стереопроекции, озаряя просторное помещение, на широких окнах которого колыхались прозрачные зеленые занавеси. Я очень хорошо знал эту комнату.

Влад Стив встал передо мной во весь свой рост так, если бы он находился не за несколько кварталов отсюда, а в соседней комнате. Признаться, я совсем не ожидал увидеть своего начальника именно сейчас.

— А я уже не рассчитывал застать тебя дома! — произнес он спокойным бесцветным голосом, уперев в меня пристальный взгляд.

— Я, кажется, немного задремал… Наверное, не слышал вызова.

— Завидую твоей выдержке! — так же спокойно сказал Стив. — Ты можешь еще спать?

Мне показалось, он усмехнулся. Что это с ним? Ведь совсем недавно он как будто сочувствовал мне. Я хотел, было ответить ему, но запнулся на полуслове. «Все правильно! Все так и должно быть!» — подумал я и опустил глаза.

— Что у тебя произошло с моей дочерью? — Стив не сводил с меня пристального взора. Голос его звучал звенящими металлическими нотками. — Юли ничего не говорит мне, но когда она вернулась от тебя, на ней лица не было. Что ты ей сказал?

Я молчал. Стив жег меня суровым взглядом из-под сдвинутых бровей.

— Ты рассказал ей о случившемся?

— Да… Она была потрясена.

— Не удивительно! — темные глаза моего начальника все еще изучали мое лицо. — Но я хорошо знаю свою дочь. Одно только это известие так не сломило бы ее. Было что-то еще?

Я посмотрел на него.

— Да. Я сказал ей, что мы должны расстаться… Так будет лучше…

— Лучше для кого? — Стив внимательно смотрел на меня.

— Для нас обоих… и, прежде всего для нее.

Я снова опустил голову, ожидая суровых слов в ответ, но Влад Стив неожиданно тяжело вздохнул, и печально произнес:

— Эх, Максим, Максим! Хочешь поступить справедливо, а поступаешь жестоко. Кому нужна такая справедливость?

Он помолчал, затем заговорил снова:

— Пойми, мне совсем не безразлична твоя судьба, как и судьба моей дочери. Если ваши чувства действительно настоящие, то, как ты можешь так говорить? Полюбив ее, ты взял на себя ответственность за ее судьбу, — ответственность за живого человека! Сейчас не идет разговор о том, кто этот человек: моя дочь, или кто-то другой. Я понимаю тебя. Ты подавлен произошедшим, мечешься, не зная, как правильно поступить, и поступаешь неверно. Тебе кажется, что весь мир видит в тебе врага, но это не так! Мальчик мой! Послушай меня, человека прожившего сложную жизнь, человека, который знает, что такое быть ответственным за других людей, и какой это тяжкий груз. Не каждый может достойно нести его на своих плечах, и слабого он раздавит… и не только его одного. Ты уже понял это.

В его словах мне вновь послышался упрек, напоминание о случившемся в Монастырском ущелье. Ведь именно я не смог выдержать испытание властью, возложенной на меня, погубив жизни доверившихся мне товарищей. И вот я смят, раздавлен, уничтожен! И хотя Влад Стив вовсе не упрекал меня в этом, его слова я воспринял именно как упрек. От этого на душе стало совсем гадко и невыносимо. Как же так? Ведь не о себе я сейчас думаю! Не хочу я, чтобы Юли страдала из-за меня! Как же он этого не понимает, мудрый мой начальник, которому я всегда верил с полуслова?

— Конечно же! Конечно, я ответственен за Юли! Именно поэтому я не хочу, чтобы мой позор лег и на нее. Я не хочу ломать ей жизнь ради каких-то иллюзий!

— «Иллюзий»? — Стив невесело усмехнулся. — Любовь ты называешь иллюзиями?

Я замолчал, отвернулся в сторону.

— Значит, ты заботишься о Юли, даже не спросив, нужна ли ей такая забота? Не хочешь жертвовать моей дочерью ради вашей любви, которую называешь «какими-то иллюзиями»?.. А может, и не было у тебя этой любви?

Я быстро посмотрел на него. Его слова больно задели меня, разбередив кровоточащую рану на сердце.

— Я люблю вашу дочь! — твердо сказал я. — Люблю всем сердцем и душой, и готов в любую минуту отдать за нее жизнь!.. Но мы должны расстаться… Для себя я все решил.

Глаза Стива стали печальными.

— Ты говоришь, что решил для себя, значит, решил и для нее! А согласна ли она с твоим решением? Ведь если ты любишь ее, а она любит тебя, то вместе вы неделимое целое, где каждый не может существовать без другого. Тогда решая за себя, ты решаешь и за Юли!

— Как все просто! — грустно усмехнулся я.

— Вовсе нет, Максим! Вовсе нет! — печально ответил Стив. — Такова наша жизнь: твоя, моя, сотен, тысяч таких, как мы с тобой. А жизнь не бывает простой никогда!

Он замолчал, глядя куда-то поверх моей головы, словно оценивая сказанное. Затем, снова остановил на мне свой взгляд.

— Что же ты намерен делать дальше?

— Я не могу оставаться на Земле… это невозможно для меня… и вы должны меня понять! Если мне позволят, я улечу в какую-нибудь отдаленную колонию Трудового Братства, где никто и никогда не узнает обо мне.

— Улетишь с Земли? — задумчиво повторил Стив. — От кого ты хочешь бежать, Максим? — Он прямо взглянул мне в глаза. — От себя?.. От людей, окружающих тебя?.. От общества, вырастившего и воспитавшего тебя?.. Или ото всех сразу?.. А как же Юли? Что будет с ней? Ты подумал об этом?

— Не знаю…

— Неужели ты можешь так легко бросить ее? Это же будет предательством с твоей стороны!

— У меня нет другого выхода! — упрямо сказал я.

— Как ты не прав, Максим! Не прав и жесток! — сокрушенно покачал головой Влад Стив.

— Поймите же, я не имею права делить с ней свой позор и горе! Это не справедливо!

— Имеешь! Если ты любишь ее, то имеешь такое право! — твердо сказал он. — Сынок! Прошу тебя, подумай еще раз обо всем. Может быть, тогда ты поймешь, что можно поступить иначе… Я не стану препятствовать тебе. Скажу только одно: сломать свою судьбу легко, так же, как и разбить сосуд любви, но вот склеить его будет очень сложно.

Он замолчал, и мне показалось, что в глазах его блеснули слезы. Ошеломленный, я хотел, было сказать ему что-нибудь еще, но экран погас, оставив меня одного.

Какое-то время я стоял у визиофона в странном оцепенении. Разговор со Стивом спутал и без того путаные мысли. Очнувшись, я подошел к окну, слегка нажал крохотный рычажок в стене — рама бесшумно повернулась на горизонтальной оси. Порывы свежего ветра ворвались в комнату, обдали лицо бодрящей волной, растрепали волосы. Взметнулись испуганными белыми птицами прозрачные занавеси на окне. В саду, вторя ветру, мерно кивали тонкие ветви сирени, на клумбах трепетали и вздрагивали бутоны роз и георгин. При виде их мне вспомнилось совсем недавнее время, когда вот так же пышно цвели розы на клумбах в Садах Любви, и робкий вечерний ветерок разносил вокруг пьянящий аромат. Мы брели, обнявшись с Юли сквозь цветочные заросли, совершенно одни, не зная печалей и забот. Нам казалось, что весь мир создан только для нас двоих…

Неожиданно я почувствовал, что за моей спиной кто-то стоит. Обернулся, пожалуй, излишне резко. Действительно, кого мне было здесь бояться? Поток солнечного света слепящей рекой лился через распахнутую стеклянную дверь. Сама дверь горела расплавленным золотом, и это сияние озаряло стоящую на пороге Юли. Ее лица мне было не видно, только контур ее тела рисовался сквозь ослепительное солнечное зарево. Появление ее здесь было для меня полной неожиданностью. Несколько долгих минут мы стояли так: она на пороге моего дома, а я — у окна, не произнося ни слова, почти не шевелясь. Наконец, она вошла, сделала несколько нерешительных шагов в мою сторону и остановилась посередине комнаты. Теперь я хорошо видел ее лицо — родное, прекрасное, бесконечно дорогое мне лицо, сейчас осунувшееся и измученное, после всего пережитого ею. Кончики ее губ были трагически опущены, волосы растрепанны ветром, но она не поправила их. Веки припухли и покраснели, — верный признак недавних слез. Сердце мое сдавила тупая боль.

— Зачем ты пришла? — с трудом выдавил я из себя.

Она еще ниже опустила голову. Произнесла совсем тихо:

— Не знаю… Я не могу уйти так… Я не могу…

Она снова замолчала, борясь с наворачивающимися слезами. И опять мне захотелось схватить ее, сдавить в своих объятиях, целовать ее заплаканное лицо, но безумным усилием воли я подавил в себе это желание.

— Извини, — так же тихо, не поднимая глаз, сказала она. — Я слышала твой разговор с моим отцом… Случайно… Почему ты не сказал мне, что решил покинуть Землю?

В ее голосе не было ни упрека, ни укора, только безысходная обреченность. Сердце мое снова заныло от боли.

— Я не мог сказать этого сразу… Понимаешь?

Она согласно кивнула. Долго молчала. И вдруг:

— Но как же ты мог улететь, не сказав мне!!!

Этот надрывный крик ее души, заглушаемый рыданиями, заставил меня содрогнуться. Слезы — неудержимые крупные слезы — покатились по ее щекам, и она бросилась мне на грудь, рыдая и вздрагивая всем телом. Ошеломленный, я неуверенно обнял ее дрожащие плечи, чувствуя, как слезы, льющиеся из ее глаз, обжигают мне сердце. Нет, я больше не мог притворяться бесстрастным и холодным! Невыразимое чувство вины и сострадания захлестнуло меня удушливой волной, и лед, которым я старался навсегда сковать свое сердце, стал мгновенно таять.

— Прости… Слышишь?.. Прости меня… Я, конечно же, лгал, лгал, что не люблю тебя!.. — голос у меня дрожал от волнения.

— Максим!

Она подняла ко мне залитое слезами лицо, молящие, вспыхнувшие надеждой глаза.

— Но мы не можем больше быть вместе…

Я тонул в ее зрачках, не понимая, зачем все это говорю ей сейчас, зачем отталкиваю ее от себя. Святое небо! Зачем мне все это?!

— Если на тебя падет тень моего позора, я никогда не прощу себе этого. Я не хочу, чтобы ты страдала из-за меня…

— Нет! — Она протестующим жестом прикрыла мне рот ладонью. — Не говори так! Я не хочу, не хочу думать о тебе плохо! Слышишь? Я люблю тебя больше жизни!

В груди у меня все оборвалось. Боже мой! Как же я жесток и глуп!

— Родная моя! Любимая!.. Счастье мое!

Я стал целовать ее мокрое, соленое от слез лицо, ее руки. Она беззвучно рыдала в моих объятиях. Я чувствовал, как слабеют ее ноги. Еще минута, и она потеряет сознание. Я подхватил ее на руки, отнес на постель. Сел рядом. Она прижалась щекой к моей щеке, и быстро-быстро заговорила:

— Милый… родной мой… любимый!.. Пожалуйста, не бросай меня! Я не смогу без тебя! Я погибну без тебя!.. Ну, пожалуйста! Пожалей меня… не будь таким жестоким со мной! За что ты так жесток со мной?..

Нет, это было выше моих сил! Я взял ладонями ее бледное, искаженное страданием лицо и снова принялся целовать его.

— Юленька! Юлюшка!.. Успокойся, родная моя!

Неожиданно ей в голову пришла какая-то мысль. Она подавила в себе рыдания, отстранилась, глядя на меня огромными глазами. Сказала твердо:

— Хорошо! Если ты не можешь быть здесь со мной, пусть так! Тогда я полечу с тобой туда!.. Ведь это возможно?

Ее молящие глаза впились в меня. Заметив мою нерешительность, она заговорила снова:

— Ну, хорошо, если нельзя сразу, я прилечу к тебе после, через какое-то время… через год, два. Можно? Я готова ждать сколько угодно, лишь бы быть с тобой! Максим! Скажи же что-нибудь! Не молчи!

— Подумай, Юли, — голос мой срывался от волнения, было трудно дышать, — подумай, ведь самое страшное ждет тебя завтра… Очень скоро о случившемся со мной узнает весь Город… да что там Город, — вся Земля! Мой поступок… мою преступную ошибку вынесут на всеобщее обсуждение, и меня осудят… не могут не осудить! Такое нельзя прощать никому! И тогда осуждение людей падет и на тебя. Твои же подруги спросят тебя, как ты можешь быть рядом с таким человеком? Как ты можешь любить преступника, принесшего в жертву своим амбициям жизни трех товарищей?.. И что ты ответишь им тогда?

— Нет! Не говори так! — Юли затрясла головой. — Ты не мог поступить подло! Все было совсем не так!

— Откуда ты можешь знать это? Ты не была там и ничего не видела. Все было именно так!

— Нет! — Она сделала отчаянно протестующий жест рукой. — Я могу ошибаться умом, но не сердцем, Максим, только не сердцем! Вот, слышишь, как оно бьется? — схватила мою руку и приложила ее к своей груди, где отчаянно колотилось ее сердце. — Пусть тебя осудят, но ведь не все же! Ты мог ошибаться. Ты не бог, ты человек! Нельзя же быть такими жестокими к людям за их ошибки. Верь мне, многие сумеют понять тебя и простить, как я… А иначе, где же тогда та хваленая справедливость, о которой нам всем говорят с детства?!

Она посмотрела на меня с почти безнадежным отчаянием.

— Любовь ослепляет тебя, — сказал я, ласково проводя ладонью по ее щеке, — и ты не можешь понять одного, — ошибка, которую я совершил, стоила трех человеческих жизней! Я нарушил Высший Закон нашего общества, — я лишил людей жизни! Никому не дано такого права. Мы можем только дарить ее. И я должен быть наказан за это злодеяние!

— Но это же не справедливо! Как можно ценить одну жизнь, одновременно отнимая другую?

— Не будем больше об этом! — прервал я ее. — Это изгнание будет лишь ничтожной долей искупления моей вины. И если ты действительно не хочешь видеть меня подлецом, тогда не препятствуй мне… Если я останусь на Земле, я никогда не прощу себе этого… но и тебе тоже!

Я замолчал. Юли сидела рядом на постели, сникнув всем телом. Она перестала плакать, и лишь время от времени вздрагивала всем телом. Наконец, она подняла ко мне бледное лицо. Попросила совсем тихо:

— Не прогоняй меня сейчас, пожалуйста…

Я взглянул в ее доверчивые глаза и через минуту позабыл обо всем на свете, поддавшись их влекущей, завораживающей силе…

* * *

Серая дрожащая мгла окружала нас зыбкой стеной, и весь остальной мир был где-то далеко-далеко, за пределами этой призрачной границы. Я лежал, не шевелясь. Впечатление было такое, будто меня погрузили в мутную серую воду, в которой все связи и ощущения прежнего мира утратили всякий смысл. Только совсем глубоко во мне еще гулко билось сердце — крохотный мостик между реальностью и небытием… А что если и он оборвется, и уже не будет никакого возврата в прежний мир? Разделяющая нас пропасть станет столь огромна, что моя жизнь в сравнении с ней окажется вспыхнувшей, и погасшей на ветру искрой. Ничего больше не останется: ни света, ни звуков, ни прежних ощущений, — только эта бесконечная, без форм и очертаний, мгла, будет заполнять меня…

Мне стало жутко от этих мыслей. Захотелось кричать, звать на помощь, но язык точно высох во рту, и вместо него был какой-то отвратительный колючий комок. Я почувствовал, что задыхаюсь. «Уж не сон ли это?» — мелькнула мысль, и тут же серую пелену пронзил ослепительный луч солнца, озарил сумрак радостным светом, за ним второй, третий… Острые стрелы света вонзались в серую медузу, раскинувшую над нами свои щупальца, и она дрогнула, испуганно метнулась в дальние уголки комнаты. Уже не было прежнего холодного мрака, не было страха. Отблески солнечных лучей заиграли ослепительными искрами в глубине хрустального шара, висевшего на потолке, поплыли оранжевыми волнами по его поверхности.

Я взглянул на Юли. Она лежала на боку, спиной ко мне. Волосы ее разметались по подушке, и в них вспыхивали крохотные искорки, точно звезды, загорались на ночном небе. Я осторожно склонился к ней и коснулся их губами, затем поцеловал ее горячее гладкое плечо, шею, там, где она переходила в плечо. Она не проснулась, не почувствовала моих прикосновений. Чуть припухшие губы ее слабо улыбались во сне. Наверное, ей снилось что-то хорошее. Плотно смеженные ресницы едва вздрагивали, а под глазами проступали почти не заметные лиловые тени. На лице ее было столько радостного блаженства и восторга, что я невольно тоже улыбнулся, наблюдая за ней. Сон ее был безмятежен и тих, как сон ребенка.

«Нежный цветок, потянувшийся к солнцу, которому суждено погаснуть…» — на память пришли строки какого-то поэта. Я постарался отбросить от себя эти мысли. Сейчас не хотелось думать о плохом. Хотелось хоть немного побыть в предрассветных сумерках наедине с моей любимой, наслаждаться ее красотой и нежностью. Пусть плохие мысли придут потом, с рассветом, когда встанет солнце. Сейчас я буду упиваться этой тишиной, этим спокойствием.

Я осторожно взял руку Юли и поцеловал по очереди все ее пальцы. Она тихо вздохнула и пошевелилась. Еще окончательно не проснувшись, сделала вялый жест рукой, проводя запястьем по лбу. Медленно повернулась на спину. Я встретил ее туманный со сна взгляд и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Я лег рядом с ней. Она приподнялась на локте и легла на меня грудью. Волосы упали ей на лицо. Она убрала их и положила руки мне на плечи. Какое-то время мы смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова, — всякие слова были бы сейчас лишними. Я чувствовал, как бьется ее сердце рядом с моим, как волнующе горячо ее обнаженное тело. А она внимательно изучала мое лицо, словно впервые увидела его сейчас, и загадочно улыбалась. Потом она крепче прижалась ко мне и приблизила свое лицо к моему лицу, так, что я ощущал ее дыхание на своих губах.

Теплая волна нахлынула на меня, наполнила сердце до краев. Я прикоснулся губами к ее губам, забывая обо всем на свете. Никогда я не думал, что в таком легком касании можно ощутить гораздо больше, чем в самых жарких и страстных поцелуях. Я наслаждался этим трепетным соприкосновением наших губ бесконечно долго. Ее губы едва заметно шевелились, ускользали от меня и возвращались снова, вливая в меня ее горячее дыхание.

Юли слегка приподнялась на локтях, шепнула:

— Я никогда не думала, что это бывает так…

Она замолчала, рассеянно улыбаясь, и думая о чем-то своем.

— О чем ты?

Она взглянула на меня, улыбнулась печально и нежно. Ласково провела рукой по моим волосам, но ничего не ответила.

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, милый!

Мне почему-то не хотелось, чтобы она называла меня так сейчас.

— Спасибо тебе! — сказала тихо. — Этой ночью я была счастлива, как никогда в жизни! Это совсем другое, нежели в храме, во время обряда Шораши-Пуджа… Наверное потому, что озарено нашей любовью? Но я не похожа на гетеру, ведь, правда?

Сколько нежности и преданности было сейчас в ее глазах! Но ночная сказка исчезала с пугающей быстротой. Юли еще не осознавала этого, она все еще была во власти ночного дурмана. Каждая частица ее горячего тела еще была полна желания близости со мной. Как головокружительна глубина ее глаз!.. И как трудно смотреть в них сейчас, когда час расставания так близок!

Я выдавил из себя улыбку, и ее пристальный взгляд слегка смягчился. Нет, не могу я больше смотреть в ее глаза, не могу от нее ничего скрыть! Я повернул голову, отводя в сторону взгляд, и стал безучастно разглядывать золоченый край оконной рамы, там, где стекло уже начало розоветь в лучах нарождавшейся зари. Мы молчали, и молчание это становилось с каждой минутой все тягостнее. Наконец, я решился заговорить первым.

— Светает…

— Да, — согласилась она. — Солнце скоро взойдет.

Я взглянул на нее. Выражение ее глаз изменилось. В них появилось что-то незнакомое, — тревожное и печальное.

— А папа сейчас там один… — после некоторого молчания, то ли с грустью, то ли с сожалением сказала она.

— Ты не сказала ему куда пойдешь?

— Нет. Все вышло так… так… в общем, он не знает… но, наверное, догадывается.

— Возможно, — согласился я, особо не задумываясь над этим, а так, чтобы не молчать.

— Максим! — позвала Юли.

— Что?

— О чем ты думаешь?

— Так… ни о чем.

— Неправда. Я же вижу!

— Что?

— Что ты рядом, но где-то далеко от меня… Только не говори, будто думаешь обо мне. Я поверила бы в это ночью, но не сейчас…

Я посмотрел ей в глаза, не зная, что сказать в ответ.

— Нет, не надо! Не говори! — она быстро прикрыла мои губы теплыми пальцами. — Я знаю, о чем ты думаешь! Это произойдет сегодня? — тревога в ее глазах усилилась.

— Возможно… Лучше если будет так.

— Почему?

Я не ответил, опустил глаза. Но Юли была слишком близко от меня, чтобы я мог уйти от ее вопрошающих глаз. Я, молча, смотрел, как тревожно пульсирует жилка на ее шее, боясь снова расстроить ее своим ответом.

— Ты спешишь улететь с Земли? — снова спросила она, словно угадав мои мысли. Голос ее дрогнул.

Я кивнул.

— И когда же?

— Восьмого сентября…

— Как? Так скоро?! Всего два дня?

Юли не смогла скрыть своего отчаяния. На глазах у нее снова заблестели слезы. Она поспешно отвернулась, закусив губу. Мне снова стало невыносимо жалко ее.

— Успокойся, — я погладил ее по плечу.

— Нет, нет! Не надо! Это сейчас пройдет…

Она снова повернулась ко мне. Белки глаз у нее покраснели. Она попыталась улыбнуться, но это у нее не получилось. Она прильнула к моей груди, тихо шепча:

— Максим… милый… Почему все так несправедливо? Почему?.. Ты знаешь?.. Неужели ты не знаешь?! Как же нам быть? Как?

— Успокойся, родная! Не надо об этом сейчас.

Я погладил ее по волосам. Они рассыпались под моими пальцами шелковистыми волнами. Юли еще крепче прижалась к моей груди, подняла голову.

— Знаешь, я отдам за тебя положительный голос! И папа отдаст. Обязательно отдаст!

— Спасибо, — грустно улыбнулся я ее наивной детской надежде. — Только, боюсь, это ничего не изменит для меня.

— Все равно, я буду голосовать за тебя! Мы все будем голосовать за тебя! Никто не должен думать о тебе плохо, никто!

Она уткнулась лицом мне в грудь и принялась целовать меня. Я машинально гладил ее по волосам, по спине, наблюдая за тем, как разгорается за окном заря, как мир обретает прежние яркие краски. Юли шептала что-то очень нежное и трогательное, и я, сам того не замечая, все крепче прижимал ее к своей груди, пытаясь заглушить тоскливую боль на сердце.

* * *

«В час, когда взойдет солнце и рассеется ночной мрак, ты увидишь, что дорога, по которой шел, привела тебя к краю пропасти…» — прочитанные когда-то, давно забытые строки неизвестного поэта всплыли в памяти, и душу наполнила невыразимая тоска. Понять бы раньше, осознать свою слепоту, чтобы не было таким ужасающим видение пропасти, разверзшейся под моими ногами. «Путь к свету, через долину тьмы», как сказано в одной древней книге, и этот путь оказался для меня роковым!

Я протянул руку и коснулся холодного стекла перед собой. На молочно-белой поверхности его метались лохматые тени. Разноцветный витраж поднимался высоко вверх узким арочным окном и обрывался под куполом светло-желтого, в золотистых разводах, потолка. В центре купола было большое круглое отверстие, сквозь которое внутрь помещения проникал солнечный свет, заставлявший светиться изнутри беломраморные пилоны. Еще один витраж разрезал противоположную стену за моей спиной. Лившийся сквозь разно-цветные стекла свет смешивался, создавая причудливое неестественное свечение в центре зала, сгущался фиолетовыми сумерками в глубокой нише между витражей. Вдоль округлых стен зала были расставлены низкие мягкие кресла. Кроме них здесь не было никакой мебели.

Как я забрел сюда?.. Зачем я здесь?.. Может быть, я искал здесь тишины и одиночества?.. Одиночества… Как быстро я привык к нему!

— Максим!

Низкий голос с металлическими нотками окликнул меня, нарушая первозданную тишину. Я обернулся. Влад Стив вышел из-под низкой арки, ведшей к боковому коридору, и остановился, молча глядя на меня.

Святое небо! Как он изменился за эти два дня! Когда-то прямые могучие плечи по-старчески поникли, лицо осунулось и приобрело какой-то землистый вид. Движения его стали медленными, как будто рассеянными. Кажется, он постарел лет на пятьдесят. Стив стоял и ждал, отведя потухший взгляд в сторону. Да, да! Пора идти, пора! Вот и настала минута, когда все решится для меня окончательно.

«В час, когда взойдет солнце и рассеется ночной мрак…»

Сейчас я перешагну порог зала заседаний Всеобщего Народного Совета, и вся моя прежняя жизнь останется по другую его сторону. В нее уже не будет возврата, — дорога назад будет отрезана навсегда!

«…когда взойдет солнце и рассеется ночной мрак, ты увидишь, что слепо шел обманным путем!»

Все верно! Наказание должно неотвратимо следовать за преступлением. Теперь я прозрел и принимаю это, как должное.

— Идем! — сказал Влад Стив.

Мы прошли светлым коридором, ведшим к главным залам Совета. Огромная ссутулившаяся спина Стива стояла перед моими глазами тяжелой серой скалой. Свернули направо, к просторной округлой площадке, на которую выходили три широкие лестницы розового мрамора, украшенные золотым литьем. Слева на стене, поблескивая в лучах солнца, красовалось огромное, литое из золота панно, отображавшее путь человечества к вершинам современности от самых истоков працивилизации. Здесь Стив остановился и молча, указал мне на стеклянные двери в стене. Я послушно шагнул через порог.

Просторное светлое помещение, в котором царил рассеянный белый свет, было почти пусто. Потолок из молочно-белого волокнистого стекла под острым углом уходил от входа вверх, к противоположной стене. Я повернул голову и увидел в глубине помещения, на небольшом возвышении, двух человек в белом. Они сидели в креслах из искусственного черного дерева с высокими спинками, и о чем-то негромко разговаривали между собой. Когда мы вошли, оба посмотрели в нашу сторону. Одного из них — Дана Эузу, председателя Совета ОСО — я узнал без труда. Второй, видимо, был членом Народного Совета: высокий, светловолосый и статный мужчина лет сорока, с лицом скандинавского типа, широкоплечий и атлетичный.

Дан Эузу поднялся со своего места и направился нам навстречу. Его собеседник сделал то же самое. Громадная фигура председателя Совета ОСО в белом просторном костюме выглядела особенно впечатляюще. Темная, почти черная кожа его блестела в лучах солнца, подобно полированному черному дереву, слегка отливая фиолетовым. Голубоватые белки его глаз и белозубый рот контрастно выделялись на этом широком и спокойном, как у древнего африканского бога, лице. Высокий лоб, обрамленный жесткими, слегка вьющимися волосами, говорил о великой мудрости, скрытой в этой непреклонной голове.

Дан Эузу остановился в двух шагах от нас и молча, взглянул на Стива, затем перевел взгляд на меня. Несколько секунд я выдерживал напор его непроглядных темных, как омуты, глаз, потом могучая грудь председателя медленно поднялась и так же медленно опустилась, — он тяжело вздохнул. Протянул мне огромную, словно лопата, руку. Рукопожатие его было крепким, но глаза оставались по-прежнему непроницаемыми.

— Так вот вы какой, Максим Новак?

Он все еще испытывающее смотрел на меня.

— Какой?

Эузу не ответил, повернулся к Владу Стиву.

— Вы уверены, что это будет лучшим решением в данной ситуации?

Стив кивнул:

— Да. Это мое личное мнение… — Он покосился на члена ВНС, молчаливо стоявшего за спиной Эузу, и твердо добавил: — Но если необходимо мое поручительство, то…

— Нет, это излишне! — прервал его Дан Эузу. — Достаточно того, что вы считаете это верным решением.

Я не понял, о чем они говорят. Настороженно покосился на председателя Совета ОСО.

— Наш гость, — невозмутимо продолжал он, — Палай Рам является членом Народного Совета, представителем кеосты колонии Терры. Он уже в курсе дела и считает, что ни у кого из членов Совета не будет серьезных возражений.

Эузу вопросительно посмотрел на скандинава. Тот утвердительно кивнул головой и взглянул на меня. Голубые глаза его были спокойны, даже, как мне показалось, холодны.

— Ну, вот и хорошо! — подытожил Эузу. — Думаю, Совет ОСО тоже поддержит нас.

Он поднял левую руку, приглаживая непослушные волосы. Повернулся ко мне.

— Перед тем, как начнется заседание Совета, я хотел бы поговорить с вами. Понимаю, что случившееся нельзя измерить и оценить никакими словами, поэтому не стану тратить на них время. Вы достаточно зрелый и волевой человек, чтобы трезво оценивать происшедшее.

Голос его звучал спокойно и ровно: без сочувствия, без осуждения, без упрека или поддержки. Только глаза холодновато поблескивали в глубоких глазницах.

— Будем смотреть правде в глаза, — продолжал он. — После всего случившегося, ваша дальнейшая служба в системе ОСО теперь невозможна. Устав есть устав, и не мне вам объяснять необходимость его безусловного исполнения. Но я прекрасно понимаю ваше состояние, понимаю, что вы сами не допускаете для себя такой возможности. Поэтому я хочу предложить вам компромиссный вариант. Безусловно, вам будет трудно расстаться с работой, о которой вы мечтали с детства. — Темные, словно вишни, глаза Эузу внимательно следили за мной. — Мы посоветовались, и решили предложить вам взамен работу вне Земли, пилотом патрульно-поисковой службы «Купол» на одной из орбитальных станций. Или же, вот хотя бы, истребителем Биологической защиты Терры! Это вполне осуществимо, не правда ли? — Эузу посмотрел на Палай Рама. Тот утвердительно кивнул.

Я сразу понял, чья это была идея. Я понял это еще с первых слов председателя Совета ОСО. Влад Стив, верный друг и мудрый начальник, несомненно, это он подсказал Эузу мысль направить меня на спутник или истребителем на Терру. Но лететь сейчас на Терру, начальником Биологической защиты, которой был мой отец, я никак не мог. Я еще не знал, как сообщу родителям о случившемся со мной… Хотя теперь они все узнают и сами. Я был безмерно благодарен Стиву за его заботу, но принять это предложение я не мог.

— Если мне позволят, я хотел бы навсегда покинуть Землю и пределы Договорной Зоны.

Я опустил голову. Воцарилось общее молчание. Искоса я взглянул на Влада Стива, и увидел, как еще больше поникли его плечи и еще безнадежнее стали его потухшие глаза.

— Ну, что ж, — сказал, наконец, Дан Эузу. — Это ваше право. В конце концов, вы сами должны решать свою судьбу, и я не смею мешать вам… Хотя, возможно, на вашем месте я поступил бы иначе, — добавил он.

Влад Стив так громко и тяжело вздохнул, что оба — и председатель Совета ОСО, и член ВНС Палай Рам — посмотрели на него с некоторым удивлением. Лицо моего начальника было застывшим и холодным, как белый мрамор резного орнамента под потолком.

— Я хочу просить вас, — с усилием глухо произнес он, обращаясь к Эузу, — освободить меня от обязанностей начальника Особого отдела…

Широкая бровь председателя ОСО приподнялась от удивления. Он явно не ожидал такого поворота событий.

— В том, что произошло с Максимом Новаком, — более уверенно продолжал Стив, — прежде всего моя вина, как его непосредственного руководителя. Я вел всю разработку этой операции, я направлял оперативную группу в горы, и я обязан был предусмотреть все до последних мелочей. Напряженность момента тогда не позволила мне досконально проработать все возможные варианты… Но я не оправдываю себя! Я не должен был ставить Новака старшим группы, и моя вина в случившемся очевидна. Новак не только сотрудник нашего Отдела, но и мой ученик, а ошибки учеников, это, прежде всего ошибки их учителей! Поэтому я не считаю возможным для себя дальнейшее свое пребывание на должности начальника Особого отдела.

Влад Стив замолчал, зябко подернув плечами. Я заметил, как Палай Рам недоуменно посмотрел на Дана Эузу, но тот был поглощен своими мыслями.

— Я понимаю вас, Влад, — наконец, медленно произнес Эузу. Несколько секунд молчал, словно, взвешивая что-то. Затем твердо сказал: — Но я не дам на это своего согласия, хотя вы и мой друг. Я никак не могу допустить потерю для Системы такого опытного и знающего работника, как вы. Эмоции, дорогой Влад, все это только эмоции! В этом нет никакого здравого смысла! В происшедшем виноваты не вы, и даже не этот молодой человек — виноваты мы все, общество, Трудовое Братство! И не стоит сейчас оценивать степень вины каждого в отдельности, потому, что это уведет нас в сторону от истины.

Стив хотел, было возразить, но Дан Эузу остановил его жестом руки. В это время откуда-то издалека донесся призывный перезвон серебряных колокольчиков. Эузу поднял голову и прислушался.

— Начало заседания Совета. Нам пора!

Он повернулся ко мне.

— Подумайте о том, что вы скажите Совету.

— Я думаю об этом с той самой минуты…

Эузу внимательно посмотрел мне в глаза, одобрительно покачал тяжелой головой и повернулся к выходу. Я остановил его за локоть.

— Скажите, какова судьба спасенных нами женщин?

Глаза Эузу смягчились.

— Для них все уже позади. Скоро они смогут вернуться к прежней жизни, и может быть смогут забыть о случившемся.

— А Натан Мелех? Его удалось взять живым?

— Да. Захватили его и десяток его приспешников, которых он, пользуясь своими знаниями, обратил на свою сторону. Нам удалось предотвратить поистине чудовищные замыслы этого человека. Однажды осужденный Трудовым Братством, он не одумался, не встал на путь исправления, а задумал еще большее злодеяние. Он хотел использовать наших женщин, как некий биологический материал для создания каких-то «сверхчеловеков», которыми вознамеривался управлять, захватив нашу планету, и поменяв на ней существующий общественный строй. Много крови могло пролиться на Земле, многим людям мог он причинить страдания. Такое уже было в истории человечества, и осталось в нашей памяти, как фашизм. Но вы остановили этого человека, и теперь его ждет заслуженная кара…

Перезвон колокольчиков повторился снова. Дан Эузу нахмурился.

— Пора! Идемте.

Огромный амфитеатр зала заседаний был полон народа. Я остановился у входа и оглядел бесчисленные ряды. Мы стояли на самой высокой точке, а там, внизу, на крохотном пятачке, виделась прозрачная трибуна — такая маленькая и беззащитная перед этой торжественной громадой. Я оглянулся на своих спутников. Лицо Влада Стива было бледным, но в глазах, в самой глубине их, теплилась искорка надежды. И ободренный этой надеждой, я стал спускаться вниз, к трибуне, провожаемый сотнями пытливых глаз.

* * *

К полудню жара стала совсем невыносимой. Никогда раньше в это время года не было так жарко в этих широтах. Казалось, весь мир перевернулся, вопреки всем законам природы. Раскаленная, пахнущая сухой пылью, земля обжигала ноги сквозь подошвы ботинок. Душные знойные волны испарений клубились над горизонтом, поднимались в серое, пронизанное солнцем небо. Неподвижный горячий воздух висел над Ракетодромом плотным покрывалом. В нем тонули, теряя четкость очертаний, и низкие постройки из розового плавленого камня, и длинные стеклянные ангары, отражавшие солнечный свет подобно гигантским зеркалам, и острые иглы бетонных надолбов, окружавших взлетное поле с востока, и корпуса ракетопланов, стоявших на резервной полосе, разбитой на аккуратные правильные квадраты белого и голубого цветов.

Наконец, я отыскал стартовую площадку номер шестнадцать. Нужный мне ракетоплан стоял в самом конце взлетной полосы, на разгрузочном доке — видавший виды, потрепанный «космическими ветрами», не раз обитый метеоритами и обожженный жаркими лучами далеких солнц. В нем не было той парадности, которая обычно присуща мощным лайнерам дальних рейсов, рассчитанным на сотни пассажиров, не было сверкающей обшивки, надраенных до зеркального блеска «лепестков» отражателей пассажирских палуб. Это был самый обычный грузовой корабль, выкрашенный в синий цвет с широкой красной полосой по всему борту. У самой пилотской кабины красовался четкий номер 1453. Слой защитной эмали здесь сильно потрескался, слегка обнажив голубоватую нейтридную броню корпуса. Оба выходных люка — основной и аварийный — были открыты. Толстые бронированные двери тускло поблескивали серой сталью внутренней обшивки. К основному люку вел посадочный трап, подвезенный мощным тягачом на гусеничном ходу. Из аварийного люка была сброшена тонкая алюминиевая лестница.

Я запрокинул голову и посмотрел наверх. За темными стеклами поста управления двигались какие-то неясные тени, прыгали солнечные блики. Защитные фильтры ионизации были подняты, но рассмотреть все равно ничего невозможно. Обернулся. Влад Стив и Юли бредут вдоль каменной стены, укрываясь от палящего солнца в узкой полосе тени. Стив смотрит себе под ноги и выглядит еще более хмурым и сосредоточенным, чем вчера. Тяжелые шаги его подминают пыльную выгоревшую траву на обочине дорожки. Юли идет рядом, стараясь не отставать от него ни на шаг. Время от времени она безучастно озирается по сторонам. Было видно, что жара действует на нее угнетающе. Она взглянула на меня, и на губах ее появилось некое подобие улыбки, но тут же исчезло.

Я подался всем телом вперед, и инстинктивно выпрямился, потому, что раскалившаяся на солнце рубаха обожгла мне спину. Влад Стив остановился, вытер платком вспотевшее лицо. Щурясь на солнце, посмотрел на ракетоплан. Я протянул Юли руку, помогая перепрыгнуть узкий желоб, по которому стекала зеленоватая вода. Ладонь у нее была сухой и горячей. Юли убрала за ухо упавшую на лицо прядь волос, быстро посмотрела мне в глаза, и тут же потупила взор, отвернулась в сторону. Крохотные бисеринки пота поблескивали на ее лбу. С самого утра мы не обмолвились и десятком слов. Не сговариваясь, и я, и Стив, и Юли избегали говорить о предстоящем расставании. Но сейчас мне стало невыносимо от этого тягостного молчания. Стараясь заглушить в себе желание заговорить хоть о чем-нибудь, я глубоко вдохнул воздух, и едва не задохнулся, — сухой жар обжег мне легкие и горло. Откашлявшись, я снова посмотрел на Юли, и опять прочел в ее глазах смущение, словно ей было стыдно за то, что она поехала со мной на Ракетодром, за то, что была со мной рядом вчера, все эти дни, была всегда, за свою любовь и преданность.

— Что с тобой?

Я взял ее за плечи, стараясь заглянуть в глаза. Она подняла ко мне лицо, и тут же потупилась снова. Молча, покачала головой. Я отпустил ее, хотя мне очень хотелось прижать ее к своей груди, окунуться лицом в ее волосы, забыться и уснуть. Вздохнув, я снова посмотрел на ракетоплан.

Из овального чернеющего проема главного входа показалась чья-то лохматая голова. В следующее мгновение на верхнюю площадку посадочного трапа вышел высокий и худощавый мужчина в синем комбинезоне с нашивками штурмана Звездного Флота и в высоких ботинках звездолетчика. Он вытянул за собой из нутра ракетоплана толстый змеистый кабель, намотал его на поручень трапа, и посмотрел на нас. На раскрасневшемся от жары лице его не было ничего, кроме сонливой усталости. Без интереса он оглядел нас троих и так же быстро скрылся за бронированной дверью входного люка.

Я взглянул на часы и повернулся к своим спутникам.

— Пора?

Юли смотрела на меня снизу вверх, потерянно и тоскливо. Я перевел взгляд на Влада Стива. Он ворошил ногой серую пыль на краю бетонного поля. На нас он даже не смотрел.

— Да, пора. До старта осталось двадцать минут. Вам нужно идти в укрытие.

Я снова взял ее за плечи. Она вся напряглась, но глаз на этот раз не отвела.

— Я всегда мечтал подарить тебе весь мир, а дал только горе… Прости меня, если сможешь.

Юли опустила веки. Кончики ее губ дрогнули. Мне показалось, что она вот-вот заплачет, но глаза ее оставались сухими. Она еще ниже склонила голову, произнесла совсем тихо:

— Не могу плакать… наверное, все слезы уже выплакала.

Она посмотрела на меня, и глаза ее сухо блеснули. Я подошел к Стиву, пожал ему руку.

— И вы простите меня. Я был плохим учеником и неверным другом… Вы многое сделали для меня, но я был не достоин вашей заботы… Никогда.

Стив смотрел себе под ноги, непривычно сутулясь, и молча, разминал пальцами тонкий сухой стебелек. Я хотел еще что-нибудь сказать ему, но понял, что все слова сейчас бессмысленны. Что я мог сказать ему в эти последние минуты? Я растерянно оглянулся на Юли — безнадежно поникшую и съежившуюся, словно от пронзительного холода — и быстро зашагал к ракетоплану.

Юли нагнала меня у самого трапа.

— Максим!

Я оглянулся. Запыхавшись от быстрой ходьбы, она остановилась в полушаге от меня, взяла меня за руку. Лицо ее было бледным, несмотря на жару, а в глазах стояла какая-то незнакомая мне твердость. Я открыл, было, рот, но она быстро прильнула ко мне и поцеловала меня в губы. Всю свою оставшуюся жизнь я буду помнить этот ее поцелуй! Я едва взял себя в руки, чтобы тут же не бросить все, и не уйти с ней отсюда, куда глаза глядят.

— Я буду ждать тебя! Слышишь? Буду ждать!

Голос ее сорвался. Я нежно провел рукой по ее чудесным волосам — в последний раз! — по тонким, покрытым золотистым загаром, плечам, окунулся в печальные озера ее глаз.

— Иди в укрытие! Здесь нельзя больше оставаться… Иди.

Она отошла шагов на десять и остановилась, глядя на меня. Стояла так до тех пор, пока я не поднялся по трапу, и не скрылся внутри ракетоплана. Едва я перешагнул низкий рифленый выступ воздушного фильтра биологической экранировки, сердце мое упало в груди, и тоскливо защемило. Перед глазами стояла маленькая хрупкая фигурка Юли на взлетной полосе, провожающая меня молящим взглядом. Я готов был повернуть назад, но вместо этого торопливо зашагал через переходной тамбур с тройными дверями, и побрел по узкому коридору в направлении поста управления кораблем.

Свет в коридоре не горел. Здесь было сумрачно и холодно. Только зеленые сигнальные огни вдоль стен смотрели на меня из темноты, словно глаза какого-то загадочного зверя. Откуда-то из-за стен доносился мерный жужжащий шум. Видимо, там работали воздушные насосы. Непрерывный ток воздуха ощутимо обдавал разгоряченное лицо. Внезапно в потолке, прямо над моей головой, сдвинулся стальной щит, и широкая полоса света из наружного иллюминатора упала на пол коридора. Одновременно с этим по обеим сторонам его сдвинулись две узкие двери. Я заглянул в одно пустое помещение. Здесь располагалась распределительная энергостанция корабля. В другом помещении, два мощных насоса с глухим урчанием перегоняли воздух в терморегуляторной системе. На стене располагалось широкое табло и щит с множеством мигающих лампочек, каких-то рычажков и кнопок управления. Здесь тоже никого не было. Похоже, экипаж корабля проверял исправность аварийной сигнализации.

Я миновал полосу яркого солнечного света, свернул направо и почти сразу же оказался перед открытой дверью поста управления. Остановился на пороге.

У высокой колонны в центре зала стоял тот самый худощавый человек в синем комбинезоне, который выходил наружу, и укладывал толстые волоконные кабели в отверстие колонны на уровне своей груди. Здесь был и еще один представитель экипажа корабля — невысокий, коренастый и крепкий, с коротко стриженной русой головой человек лет сорока на вид. Он стоял около пульта аварийной сигнализации и задумчиво нажимал какие-то кнопки. Я услышал, как за моей спиной, где-то вдалеке, с глухим рокотом раздвинулись и захлопнулись стальные заслонки. Снова посмотрел на коренастого. На нем был такой же синий комбинезон с отличительными знаками первого пилота и те же высокие ботинки, что и у его товарища. Почувствовав мое присутствие, пилот обернулся. Несколько секунд он спокойно изучал мое лицо, потом в глазах его появился немой вопрос. Я заметил, что, и штурман ракетоплана оставил свое занятие и с любопытством рассматривает меня. Чтобы не вводить их в заблуждение, я поспешил представиться.

— Мое имя Максим Новак. Вас должны были предупредить обо мне, из Службы Труда.

Глаза пилота сразу же повеселели.

— А! Так это вы летите с нами на «Фаэту-2»? Добро пожаловать на борт нашего «бронтозавра»!

Он оставил в покое кнопки аварийного пульта и подошел ко мне бодрым шагом, протягивая руку.

— Почему «бронтозавр»? — удивился я.

— Это мы так прозвали свой корабль, — улыбаясь, пояснил пилот. — А что, разве не похож?

— Н-не знаю…

— Э! Да, ладно! Что там? Рад познакомиться! Эд Тернер.

Я пожал его твердую ладонь. Покосился на штурмана.

— Это наш штурман, Девид Купер, — представил его Тернер. — Признаюсь, я был немало удивлен, когда узнал, что кто-то хочет лететь на нашем грузовом корабле в качестве пассажира. Хотя, конечно, у каждого могут быть свои причины… Я, разумеется, не могу никому запретить летать пассажиром на грузовых.

— Просто мне необходимо было срочно попасть в эту колонию на Омикрон Кита, — попытался объяснить я.

— Понятно, чего там! — кажется, еще больше обрадовался Тернер. — Надо, так надо!

— А что же вас здесь только двое? — неуверенно спросил я, и снова покосился на штурмана.

Лицо у него было слегка вытянутое, с большими карими глазами и густыми бровями. Справа около рта наметилась глубокая складка, придававшая ему хмуроватый вид, но задорный блеск в глубине глаз выдавал в нем человека веселого и общительного.

— А зачем нам больше? — искренне изумился Тернер. — Это на трансзвездных лайнерах пусть больше будет. Там пассажиры, обслуживающий персонал, да и техника посложнее будет, чем у нас. А мы здесь и вдвоем справляемся. Грузом, сами понимаете, загрузились полностью еще вчера, под самую крышку! Оборудование разное: автоматические рудокопы, сканеры, буры. Ну, и продукты, конечно, вода. А как же без них? Без них никак нельзя! Там люди их ждут, не дождутся. А тут приходит сообщение, что необходимо взять на борт еще одного человека, пассажиром…

Он замолчал, откашлялся, посмотрел на Девида Купера, словно ища у того подтверждения своих слов. Затем заговорил снова.

— Так вот, приходит, значит, сообщение о пассажире этом, о вас значит! Необходимо, мол, взять на борт. Человек согласен лететь на грузовом. А мы что? Нам не жалко, пускай летит, раз хочет! Места у нас хватит, продуктов тоже достаточно, да и лететь-то тут всего ничего — полтора парсека за границами Договорной Зоны. Правда, пришлось взять дополнительный груз в полторы тонны, но это не беда. В грузовом отсеке еще столько же поместится. Лишь бы человек хороший попался! Правильно я говорю, Дев?

Он снова посмотрел на штурмана. Тот согласно кивнул, весело блестя глазами. В эту минуту откуда-то снаружи, через динамики внешней связи, донеслась протяжная сирена. Пилот сразу же замолчал, внимательно прислушиваясь. Вой сирены повторился снова, потом еще, и еще раз. Тернер посмотрел на меня.

— Кажется, пора. Предупреждают грузовой. Дают свободную полосу для взлета.

Он натянул на голову тонкий обруч наушников и слегка постучал пальцем в правый телефон, словно проверяя громкость связи. Затем кивнул в сторону посадочных кресел у главного пульта.

— Рассаживайтесь по посадочным! Сейчас будем стартовать.

— Эх, прощай матушка Земля! — шутливо воскликнул Девид Купер, усаживаясь в свое кресло. — Опять я покидаю тебя на долгие восемь недель! А не покинуть не могу, потому, как работа у меня такая, «бездомная»! — Он взглянул на меня и весело подмигнул.

— Да, люди нас ждут там, не дождутся, наверное, — деловито проворчал первый пилот, пристегивая привязные ремни. — Дев, проверь гравитатор!

Вспыхнули голубые экраны над главным пультом управления, разворачивая перед нами панораму огромного опустевшего поля. Откуда-то со стороны кормы корабля донесся приглушенный могучий рокот, — это заработали маневровые двигатели. Ракетоплан дрогнул всем корпусом, по обшивке прошла мелкая дрожь, и тут же утихла. Могучий корабль плавно сдвинулся с места и мягко покатил по взлетной полосе.

Я силился рассмотреть на экранах заднего обзора знакомые силуэты Стива и Юли, хотя прекрасно понимал, что их там сейчас не может быть, потому что они давно в укрытии. И все же я напрягал глаза, вглядываясь в отдаленную кромку поля, пока прозрачные блюдца экранов не затопило ослепительное белое пламя. Теперь уже ничего, кроме этого моря огня, не было видно, и Тернер опустил на экранах защитные фильтры.

Прощай Земля! Тон эона — навеки! — как говорили древние эллины.

Часть вторая Представитель закона

«Когда пламя над чашей кольцом совьется,

тогда близко время Мое…»

(Ж. Сент-Илер «Криптограммы Востока»)

«Научиться чувствовать себя всегда частью

потока, несмотря на всю свою индивидуальную

неповторимость, — вот обязательное условие

мудрости!»

(И. Ефремов «Лезвие Бритвы»)

Глава первая За гранью смерти

Я неподвижно лежал на широком диване в своей каюте и смотрел в потолок, в одну точку. Прозрачный мерцающий изнутри шар терморегуляторной системы висел над самой головой, и мой взгляд тонул в его призрачной глубине, не замечая ее. Память, подобно неутомимой птице, уносила меня далеко-далеко, за пределы этой переливающейся радужной сферы, за пределы этой каюты и прочных стен корабля, стремительно пронизавшего невидимые миры на границе нуль-пространства. Нить ее была тонка и тревожна, как эта невидимая граница между сверкающим миром звезд и небытием, по которой скользил наш ракетоплан, унося меня все дальше и дальше от Земли. Она то ослабевала, то натягивалась с новой силой, грозя оборваться в любое мгновение. А перед глазами проходили заснеженные вершины гор, темные молчаливые леса, пенные волны южного моря, города, поселки, станции, полные людей и жизни. Смутные воспоминания, неясные образы роились в голове тесной гурьбой, незаметно перетекая друг в друга, сливаясь в единый и неповторимый образ Земли — теперь уже далекой и потерянной для меня навсегда…

И ярким, ослепительным лучом сквозь весь этот хаос воспоминаний проходил, неистово и неудержимо добираясь до сознания, светлый образ Юли. Сердце щемило и жгло тоскливой болью, стоило только этому лучу коснуться его. Я старательно гнал его от себя, но моя борьба с собой продолжалась не больше нескольких минут. Обессиленный и опустошенный, я сдавался, всеми движениями души устремляясь к ней, и мое сердце вновь и вновь разрывалось от боли, истекая кровью.

Юли… Теперь она была так же потеряна для меня, как и далекая Земля. Кого я мог винить в этом? Свою несчастную судьбу?.. Нелепый случай?.. Людей, придумавших все эти неписаные законы совести?.. Нет, только себя! Себя одного и никого больше! Пожалуй, это было самым жестоким, самым страшным наказанием для меня… но и самым справедливым! Нет, я не искал себе пощады и сострадания других. Разве можно прощать такое? Но Юли… Она по-прежнему жила в моем сердце и как бы я не старался, не желала оттуда уходить, принося мне и страдания, и радость. Ее образ возникал в моей памяти вновь и вновь — трепетный и робкий, как первый луч нарождающейся зари, — постепенно разгораясь ослепительно сияющим солнцем. Я растворялся в нем и каждой клеточкой своего организма тянулся к нему.

Шар под потолком на мгновение вспыхнул ярким голубым светом, и на его поверхности заискрились сотни разноцветных огоньков. Я с трудом приподнял голову и сел на постели, упершись в нее руками. Они погрузились в мягкую воздушную обшивку по самые запястья. Шея моя, словно, налилась свинцом, и была так же тяжела, как и воспоминания, тянувшиеся за мной нескончаемой чередой. Я обвел глазами каюту.

Мягкий ворсистый ковер покрывал пол. У противоположной стены стояли два надувных кресла, а между ними разместилась небольшая тумбочка с магнитной крышкой. На этой стене располагался большой экран визиофона внутренней связи, а рядом с ним — обзорный, соединенный с камерой, выведенной за борт корабля. Если включить его сейчас, то можно увидеть едва различимые иглы далеких звезд, свет которых пронизывает серую мутную мглу окружавшую корабль. Но сейчас мне совсем не хотелось видеть всего этого.

На секунду внимание мое привлекла овальная стереодиорама, висевшая на стене около дивана. В светящейся глубине кристалла над зеркальной гладью озера взмывала ввысь многотысячная стая грациозных птиц. Они летели совсем низко над водой, словно живое розовое покрывало, заслонявшее прозрачное синее небо.

Странно. Почему-то раньше я не замечал этой диорамы… Впрочем, я не замечал здесь многого. Сознание было погружено в какую-то бесформенную пустоту, и отключилось от восприятия окружающего мира. Все вокруг казалось мне бессмысленным и однообразным сном. Корабль уже преодолел большую часть пути, а сон этот никак не кончался, а наоборот становился еще более тягостным и утомительным. Я тряхнул головой, сгоняя остатки вялой сонливости, и почувствовал на лбу тонкий обруч с крохотными шариками хрусталя по окружности — управляющий блок биоволновой антенны. Через него вся обслуживающая система корабля принимала команды моего мозга. Стоило только появиться осознанному желанию, требующему выполнения, и эта антенна передавала его автоматам ракетоплана через крохотный преобразователь-мнемограф. А уже те включали и выключали экраны внутренней связи, открывали двери, регулировали яркость освещения в каютах, подавали пищу, и даже погружали тебя в биоволновой сон.

Я осторожно ощупал обруч на голове и опустил руки на колени. Кажется, моя отрешенность начинала постепенно проходить. Какое сегодня число?.. Десятое?.. Да, десятое октября. Я снова осмотрел каюту. Может быть, пойти на пост управления?.. Двери каюты с готовностью раскрылись, с легким шелестом уйдя в стену. Я с трудом встал и медленно побрел в коридор.

Царившая здесь тишина нарушалась лишь тремя аккордами сигнального датчика над дверью в конце коридора. Указатели вибрации на стенах едва заметно подмигивали, словно приглашая войти в какой-то таинственный сказочный замок. Поддавшись магическому действию этой тишины, я осторожно миновал коридор, и свернул налево. Здесь располагался узкий тамбур с тремя бронированными дверьми, отделявшими жилую палубу от других отсеков корабля. Дверь слева с надписью: «ВНИМАНИЕ! ОПАСНАЯ ЗОНА!» вела к ядерному реактору и двигателям корабля. Центральная дверь — в грузовой отсек, а дверь справа — на верхнюю палубу, к посту управления и пилотской рубке.

Я взялся за ручку этой двери и толкнул ее от себя, перешагивая через выступающий над полом валик с множеством отверстий, который напоминал заслонку воздухоочистителя. За дверью был еще один узкий, ярко освещенный коридор. В конце его — открытая дверь, ведущая на пост управления. Над этой дверью висели часы, на светящемся табло которых я прочел время «18.06». В дверном проеме был виден край пульта и чье-то плечо, выступающее из-за спинки кресла. Справа по коридору находилась еще одна дверь, за которой располагалась кают-компания корабля.

Я миновал коридор и бесшумно вошел на пост управления. В кресле у пульта сидел Девид Купер. Больше здесь никого не было. Беззвучно мигали желтые и красноватые огоньки на вертикальной панели главного пульта. В углу зала тихо урчал гравитатор, похожий на большую металлическую черепаху с зеркальным панцирем. Время от времени в глубине навигационного пульта раздавалось глухое потрескивание, и тогда спроецированный в пространстве над пультом шар спериографа, усеянный яркими фиолетовыми пятнами звезд, медленно поворачивался на долю градуса, отмечая тонкой белой линией направление полета нашего ракетоплана. Все экраны были выключены, кроме одного — вытянутого и изогнутого дугой, — нависавшего над главным пультом. На нем мутные отблески желтого пламени тонули в липкой серой мгле, обтекали корпус корабля, заставляя светиться и вибрировать обшивку. Я удивился увиденному. Двигатели корабля вот уже второй день как были выключены, и мы двигались по «секущей», не расходуя ни одного киловатта энергии. Но вскоре я сообразил, что это свечение вызвано воздействием отрицательных гравитационных полей, дотягивающихся сюда из мрачных глубин антимира. Я даже почувствовал, как едва ощутимо гудят защитные колпаки, создающие мощное силовое поле над всеми помещениями корабля, не давая нам рассыпаться в прах от неимоверных перегрузок.

Пожалуй, только сейчас я понял, сколь тонка и призрачна та грань, по которой лавировал наш корабль. Одна неточность в управлении, ничтожная ошибка в расчетах уравновешения гравитационных полей, и мы соскользнем за грань смерти, провалимся в темные пучины небытия, откуда нет никому возврата. Мне вспомнились слова Тернера, спокойно рассуждавшего о необходимости многочисленного экипажа лишь на крупных космических лайнерах, и они показались мне сейчас жалкой бравадой самонадеянного космолетчика. Впрочем, может быть, я не прав? Ведь умирать в многочисленной команде ничуть не легче, чем в одиночку. А смерть — вот она, рядом!

Я внутренне содрогнулся и отвернулся от экрана. Купер сидел все так же, подперев голову кулаками, и меланхолично наблюдал за перебежкой желтых и красных огоньков в узкой горизонтальной шкале перед собой. Во всей его позе чувствовалось все тоже чуть бесшабашное спокойствие и безразличие к собственной судьбе, что и в словах Тернера. Откуда в них это? Может быть, они уже поняли в жизни что-то, чего я никак не могу понять?..

Желтые светящиеся кружочки изо всех сил стремились догнать красные и слиться с ними, но те ловко ускользали от них, исчезая за краем шкалы, а затем появляясь снова с другого ее конца. Я постоял несколько минут, наблюдая за этой странной игрой.

— Что, не спится? — негромко спросил штурман, не оборачиваясь и не меняя позы.

Я снова удивился. Вначале мне показалось, что он не заметил моего прихода. Купер сладко потянулся и повернулся ко мне. Слегка прищуренные глаза его озорно поблескивали.

— Ладно, Максим, проходи, раз пришел!

Он сделал приглашающий жест рукой, указывая на соседнее кресло, и устало прикрыл веки. Я, молча сел в круглое плавающее кресло рядом с ним.

— Мне тоже часто не спится в полете, — задумчиво произнес Девид. — Не знаю от чего это… Может быть, тоскую по Земле? А?

Он снова посмотрел на меня. Я пожал плечами. Кольцо БиВА на его голове съехало на бок, и хрустальные шарики в нем поблескивали радужными искрами, совсем, как глаза штурмана.

— Ничего, — вновь заговорил он с уверенностью. — Завтра подойдем к «точке перехода» и выйдем, наконец, из этого серого «киселя». А там и до «Фаэты-2» рукой подать! Останется совсем ничего. Разгрузимся, и в обратный путь… Знаешь, не люблю я эти «энергетические коридоры»! Как-то не по себе мне в них становится, хоть я и не из робкого десятка. Летишь в этом сером тумане, как слепой котенок, и не знаешь, что тебя ждет впереди: то ли провалишься по ту сторону, и превратишься в какую-нибудь глыбу застывшей материи с отрицательным полем тяготения, то ли выскочишь раньше времени в наше измерение и налетишь на какое-нибудь «бродяжье» солнце. Тоже, надо сказать, удовольствие не из приятных! Нет, лететь среди звезд намного спокойнее. Здесь ты и курс свой видишь не по одним только приборам, и не нужно постоянно находиться под «колпаком» силовых полей. У тебя как, от них голова не болит? Нет?.. А мне эта штука, — он постучал по кольцу на своей голове, — мало помогает.

Купер замолчал, как мне показалось, удивляясь своей необычной словоохотливости.

— А где Эд? — спросил я.

— Он спать пошел. Отдежурил свою смену и пошел. Я сменил его два часа назад… Эх, здорово было бы проспать весь рейс биополярным сном! Чтобы проснуться — и снова на Земле! И почему это ученые не придумают какое-нибудь такое устройство?

— Чтобы проснуться по ту сторону, или вообще не проснуться? — усмехнулся я, покосившись на экран, где по-прежнему полыхали языки желтого пламени.

— Тоже верно, — согласился Купер. — Хотя, случись что-то, и от нас тоже будет мало прока. А Земля… Правда, я редко бываю там…

Мы опять замолчали. Слева на пульте нервно замигал розовый глазок, через секунду погас. Гравитатор все так же протяжно урчал в углу.

— Не понимаю я что-то тебя, Максим, — снова заговорил Дэвид. — Совсем не понимаю! Три недели мы уже летим вместе, и я все присматриваюсь к тебе… Камень у тебя лежит на душе какой-то, похоже, и давит… Что? Верно? Только не говори, что я не прав. Все равно не поверю.

Я внимательно посмотрел в его задумчивые, посерьезневшие глаза. Что-то подталкивало меня излить ему свою душу. Не знаю почему, но мне казалось, что он поймет меня… сможет понять. Во всяком случае, нужно было кончать с этим моим нелепым существованием здесь не то, как во сне, не то наяву. И я рассказал ему о своих злоключениях — все с самого начала, ничего не скрывая. Он слушал, молча, не перебивая, все больше хмуря брови. Когда я закончил, Девид долго молчал, глядя себе под ноги. Наконец, тяжело вздохнув, он сказал:

— Да, парень! Наломал ты дров!

Я угрюмо посмотрел на него.

— Но больше всего мне не дает покоя… Понимаешь, ведь я сам, сам оттолкнул ее от себя! Тогда мне казалось, что иначе нельзя, но теперь я не могу себе простить этого…

— Девушку? — понимающе сказал Купер.

Я, молча, кивнул. Он немного помолчал, потом сказал сухо:

— Брось! Не переживай из-за такой ерунды!

Я едва не свалился с кресла. Изумленно уставился на него.

— Ерунды?! Ведь я люблю ее! Ты что, не понял? И она тоже любит меня!

— Брось! — снова отмахнулся Купер. — Люблю, любит, любовь! Все это лепет наивных юнцов, не знающих жизни. Ты же взрослый мужчина!

— Да ты что?! Спятил?!

— Послушай, что я тебе скажу, — опять прервал меня он. — Выбрось ты все это из головы. Не стоит это того, чтобы так переживать, не стоит!

— Да что ты такое говоришь? Ты понимаешь, что ты говоришь?!

Я вскочил на ноги, сжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к голове, и ярость закипает во мне. Купер остался сидеть, с холодным спокойствием глядя на меня снизу вверх. Это его спокойствие заставило меня замолчать. Я совершенно не узнавал штурмана. Очень спокойно он сказал:

— Я не хочу обижать тебя, Максим, и говорить плохо о твоей девушке. Нет, вовсе нет! Ты любишь ее, и она любит тебя… Пускай так. Во всяком случае, ты веришь этому, и это для тебя означает смысл твоего существования… А я не верю! Хватит! С меня довольно этих горячих шептаний, доверительной луны в бездонном небе, и сумасшедших соловьев! Я сыт этим по горло! Все это сплошная ложь и иллюзии с начала до конца! Скажи, где гарантия того, что она действительно любит тебя? Есть у тебя такая гарантия? Есть?.. Молчишь? То-то! Тогда ответь, как ты можешь быть уверен в том, чего никогда не узнаешь?

— О чем ты?

— О том! Как ты можешь с уверенностью судить о том, что творится в ее сердце, в ее душе, наконец? Как?

— Только слепой может не видеть! И потом, ты же не знаешь ничего! Как ты можешь судить об этом? Ее чувства… они же во всем: в ее поступках, словах, во взгляде, в улыбке, даже в дыхании! Ну, как объяснить это словами?.. Это невозможно рассказать! Неужели ты сам не знаешь? Ты говоришь гарантии… Мне не нужны никакие гарантии ее любви! Я знаю только одно: ради этой любви и я, и она готовы не задумываясь отдать свою жизнь!

После моих слов Купер неожиданно разразился нервным хохотом. Я удивленно посмотрел на него. Он едко произнес:

— Любовь! Это слово — сладкая приманка, выдуманная поэтами и фразерами, чтобы польстить нашей прекрасной половине, окружить ее ореолом загадочности и таинственности. Оно питает наши надежды о сказочном идеале женщины — бесплодные надежды! — а потом разбивает их о несокрушимую стену реальности. Это слово, повторенное неоднократно лживыми устами… ненавижу его! Тысячу раз ненавижу!!!

Он сжал кулаки и с такой силой ударил по приборному щитку, что вертикальная панель с рядами круглых шкал жалобно зазвенела. Сказал, потирая ушибленную руку:

— Любовь… То, что нам говорят о ней с детства воспитатели и учителя, это миф от начал и до конца! Он повторяется ими с древних времен, чтобы не травмировать юные души, но сами они прекрасно знают цену таким словам… Я тоже верил этой сказке, жил надеждой на встречу, горел страстью желания, полный беспредельной нежности к той единственной и неповторимой, которая с легкостью растоптала мои чувства. Я был готов ради нее на любые жертвы и испытания, но она испугалась этих чувств, она была не готова к такой ответственности… Нет, никаким общественным воспитанием, никакими проповедями о долге, справедливости и чести не вытравить из них природную сущность, доставшуюся им в наследство из глухих тысячелетних глубин прошлого. Мы разные с ними и ничего с этим не поделаешь!

Я посмотрел на штурмана. Я был совершенно растерян от его слов… Растерян? Нет, это совсем не то слово, которым можно было выразить мое состояние! Слова Купера так сильно не вязались со всем, что я слышал, думал, чувствовал до сих пор. Его слова для меня были ложью, потому что я знал совершенно иной мир. Я не мог мириться с ними… я не хотел с ними мириться!

— Тебе просто не повезло в жизни, Дев!

— Не повезло? — Купер метнул в меня огненный взгляд и мрачно усмехнулся: — Хотел бы я, чтобы тебе повезло больше!

Я не ответил ему. Помолчав, спросил:

— И поэтому ты избегаешь бывать на Земле?

— Да, насколько это возможно, — уже более спокойно ответил он. — Я стараюсь уходить в дальние рейсы. Год, два курсирования между колониями Трудового Братства, затем небольшой отдых на лунных базах, и снова в полет. Грузы забираем на Орбитальных, там же делаем профилактический ремонт. На Землю спускаемся редко, по необходимости. В этот раз пришлось заделывать две крупные пробоины — на корме и в двигательном отсеке. В прошлый рейс к Сириусу попали под такой метеоритный обстрел… никому такого не пожелаю! Надо сказать, это бешеная звезда. Метеоритный пояс там раза в два обширнее и плотнее, чем у нас, в Солнечной системе.

— И ты не скучаешь по Земле?

— По Земле? — Купер задумался. Сказал печально: — Скучаю, конечно, очень скучаю! Но дни пребывания там самые тяжелые дни в моей жизни. Хотя тебе это, должно быть, кажется бессмысленным и странным. Ведь встреча с Землей всегда приносит радость… Но я страшусь столкнуться там с ней. Понимаешь? Пусть случайно, но я боюсь этого! Ведь никогда не знаешь с кем и где встретишься на Земле. Ты же знаешь, как это бывает?

— Знаю, — кивнул я.

— А если я встречусь с ней еще раз, то… Нет! И вообще, я не могу видеть этих «кротких» глаз, сияющих «доверчивых» улыбок… Ты никогда не был в космопорту в день прибытия корабля из дальнего рейса? Напрасно! Толпы народа, море цветов, тысячи приветливых улыбающихся лиц… и они — божественно красивые, молодые, влекущие — ходят в толпе у кромки поля, искоса поглядывая на тебя. Ты видишь их еще с посадочного трапа, едва выйдя на залитую солнцем верхнюю площадку. Ты останавливаешься взглядом на одной из них… В громадных серых глазах нераскрытая тайна и немного печали… губы подернуты слабой улыбкой… стройные загорелые ноги и нарочито обнаженные плечи… шелковая грива взбитых ветром волос… под тонким платьем не скрыта ни одна линия, ни одна черточка безупречно сложенного тела… Кажется ты видишь ее всю насквозь, всю, какая она есть. Каждый жест ее, каждый взгляд, каждый завиток волос продуманы так тщательно, и рассчитаны так точно, что ты моментально получаешь в сердце удар, от которого уже не можешь оправиться. Сегодня ты герой и весь мир у твоих ног, а звезды над твоей головой сияют немыслимо красивой короной. И, конечно же, ты хочешь любви и восхищения собой. Кто этого не хочет?.. А потом… потом будут теплое море, в бастионах желтых скал, лохматые пальмы, трепещущие на ветру, и легкие стеклянные кемпинги Базы Космофлота, взбирающиеся к бархатно-черному небу, усыпанному яркими южными звездами. И тишина — целое море тишины и спокойствия: только ты и она, та, что показалась тебе сказочной принцессой, избранницей на всю жизнь. Жаркая ночь в объятиях сероглазой ведьмы!.. Потом наступит утро, пройдут дни, много дней, и все повториться снова. Будут меняться только цвет глаз, волос, оттенок кожи и имена. Неизменным останется только одно — не будет настоящих чувств, не будет любви! И так бесконечное число раз! Ужасный замкнутый круг!.. Так не лучше ли укрыться от всего этого здесь, во мраке и холоде, наедине с чистым светом звезд?

Он вопрошающе посмотрел на меня, судорожно сжимая подлокотники кресла так, что костяшки пальцев побелели. Я сидел рядом и молча, смотрел в пространство перед собой. В голове шумело. Неужели все бывает на самом деле так, как рассказывает Купер? Нет, это просто какая-то ерунда! Как можно было настолько разувериться в людях, потерять интерес к жизни? Или же я совсем не знаю ее, эту жизнь?.. Но разве такое возможно?

— А Тернер? — зачем-то спросил я.

— А что Тернер? — пожал плечами Купер. — Он любит свою профессию, любит звезды, и не мыслит себя без них… Да и ему, по-моему, все равно.

— Все равно? Он женат?

— Насколько я знаю, нет. Но у него когда-то была женщина. Ты же знаешь, что теперь это понятие брачный союз сильно изменило свое первоначальное значение. Стало более демократичным, что ли? Во всяком случае, в нем нет прежнего закостенелого индивидуализма и замкнутости в собственной семейной скорлупе. И это хорошо, очень хорошо! Мужчина и женщина Трудового Братства строят свой союз на основе свободного выбора чувств, лишенного былых предрассудков и догм… К тому же, Эд очень застенчивый человек в этих вопросах. Трудно поверить, но это так. Да и не только в этом дело. Не каждая из теперешних дев пойдет за космолетчика.

— Это почему?

— Почему? — Купер посмотрел на меня с откровенной насмешкой. Сказал: — Что такое наш брат, космолетчик? Год-два скитаний в Договорной Зоне, потом месяц отдыха на Земле, и снова за десяток парсек от дома. Земля все больше становится прекрасным воспоминанием, чудным сном, а встреча с ней — капля в океане разлуки! А они, они не хотят так долго ждать. Тебя любят, когда ты рядом, когда тебя можно видеть, слышать, обнимать… когда же тебя нет, то любят другого!

Я рассеянно смотрел на цилиндрическую колонну матово-зеленого цвета, справа на пульте, в окошках которой прыгали голубые столбики индикаторов.

— Да, ты не переживай так, Максим! — сказал Девид Купер, заметив мою подавленность. — Я вовсе не собираюсь навязывать тебе своего мнения. Пойми меня правильно, это просто дружеское предостережение, не больше! И не кисни так! Слышишь? Лучше иди, отоспись хорошенько. Завтра всем нам предстоит трудный день. Уж поверь моему опыту!

Я вернулся к себе в каюту, но сон не шел. Нервы были слишком напряжены, чтобы можно было уснуть. Голубой шар над головой равномерно вспыхивал, становясь почти прозрачным. Из глубины его всплывали крохотные искры, пронизывали стеклянную сферу иглами зеленого света, и гасли в серой застывшей мгле каюты. Но их свет не умирал вовсе. Вокруг шара отчетливо проступала корона радужного сияния, слегка колебавшаяся в потоках воздуха, гонимого вентиляторами.

Я смотрел на нее с каким-то странным оцепенением, лежа на спине и не двигаясь. Мысли прыгали в голове, наскакивая одна на другую, рождая то неясные, то четкие, до остроты, образы. Теперь я понимал, откуда в моих спутниках эта спокойная уверенность и бесстрашие. Купер ищет среди звезд не только спасения от прежних воспоминаний. Он ищет, возможно, и смерти для себя… Во всяком случае, он принял бы ее спокойно, случись что-то с кораблем. Теперь я не сомневался в этом. В сущности, мы оба были чем-то схожи в своих устремлениях, и в его путаном рассказе я без труда угадывал недосказанные фразы и мысли. Отрицая любовь, он все еще трепетно и нежно любит ту женщину, хотя и запрятал свои чувства глубоко в сердце. Отсюда эта его слепая ярость при одном только упоминании слова «любовь». Весь его рассказ — сплошная бравада, выражение невысказанной обиды за себя и свои чувства, которые когда-то и кто-то не разделил с ним. Но он не прав! Нельзя из-за этого быть обозленным на весь мир. В этом его слабость, его уязвимость, которой он боится больше всего.

А Тернер? Судя по тому, что говорит о нем штурман, это человек, самозабвенно преданный своему делу, пожертвовавший ради него личной жизнью. Но ведь и ему не чуждо ничто человеческое? И Купер ясно намекнул, что и в жизни Тернера была какая-то женщина… Нет, не надо строить никаких домыслов! Лучше при случае обо всем расспросить самого его.

Мысленно я попытался вернуться к светлому образу Юли, которым грезил час назад. Теплая волна уже побежала по телу от сердца к голове, как вдруг острый, словно укол тока, испуг оборвал ее течение. Я поймал себя на том, что боюсь думать о Юли теперь, после всего услышанного от Купера. Это был какой-то незнакомый, суеверный страх, боязнь потерять тот светлый лучик, который еще связывал меня с Землей.

* * *

Ди-ди-ди… ди-ди-дра… дра-ра-ра… Перезвон настенных часов проник сквозь сон, отложился в сознании трепетным серебряным колокольчиком. Действительность возвращалась из каких-то темных молчаливых глубин, становясь яркой и осязаемой. Я медленно открыл глаза и посмотрел перед собой. Белые пятна в серых и черных крапинах смутно проглядывали из темноты, словно прогалины на снегу. Я приподнял голову, напрягая зрение. Продолговатый плафон светильника на стене тут же забрезжил розоватым светом. Темные прогалины исчезли, превратившись в пестрый ковер из желтых, оранжевых и коричневых кубиков.

Ага! Значит, я лежу на животе, лицом в подушку? Я снова опустился на постель, расслабляя все тело, и опять погрузился во мрак. Что сейчас? «Ночь»? Или уже «утро»?.. Чуть повернув голову, я посмотрел из-под руки в темноту, где горели белые цифры. Было почти восемь часов. Значит уже утро по земному времени. Но что такое «утро» здесь, на корабле, где никогда не всходит и не садится Солнце?.. Отрезок времени, отсчитанный по зависимым часам, и не больше! Условный промежуток между пробуждением и началом рабочего дня на корабле?.. И люди — космолетчики и экипажи дальних экспедиций — могут жить в таких условиях месяцами, а то и годами!.. Впрочем, что это я? Откуда эти мрачные мысли? Наверное, результат вчерашнего разговора с Купером. Как все-таки он был не прав! Но это было вчера, а сегодня…

Я снова посмотрел на светящееся табло зависимых часов. Пора вставать. По распорядку дня скоро завтрак, и мне почему-то не хотелось опаздывать. Но к моему удивлению, когда, умывшись и одевшись, я пришел в кают-компанию корабля, служившую одновременно и столовой, там никого не оказалось. От кухонного автомата-раздатчика тянуло чем-то ужасно вкусным. На небольшом круглом столе в углу помещения стояло несколько пластиковых посудин и стеклянная ваза с фруктами.

Странно, почему здесь нет Тернера и Купера? Я огляделся по сторонам, и тут вспомнил вчерашние слова штурмана о предстоящем сегодня трудном дне. Выходит, они уже успели позавтракать и давно сидят в посту управления за приборами. А я топчусь здесь без малейшего желания поесть, как самый последний бездельник, и решаю, чем занять бесконечно длинный день! Мне стало неловко. Я совсем забыл, что был здесь только пассажиром, и никто не ждал от меня помощи. Сейчас я понял, как неодолимо тянет меня к работе. Ничто так не утомляет, как безделье. Наскоро съев какое-то мясное блюдо с тропическими фруктами и миндалем, и запив все это бодрящей опаловой жидкостью, немного терпкой на вкус, я решительно направился на пост управления.

В коридоре стояла привычная тишина, только откуда-то издалека доносилось приглушенное гудение. Это насторожило меня. Массивная овальная дверь, ведшая на пост управления, была плотно закрыта. Я передвинул зеленый рычаг, и бронированная плита бесшумно отползла вправо. Оба — пилот и штурман — сидели за главным пультом и о чем-то переговаривались в полголоса. Неровное мигание голубых, красных и оранжевых огоньков на приборных щитках показалось мне тревожным. Три больших круглых циферблата на вертикальной стойке между двух экранов горели тусклым желтым огнем.

— А, Максим! Доброе утро! — приветствовал меня Тернер, первым заметивший мое появление. — Что же ты там встал? Проходи, садись! Вот видишь, Дев, — обратился он к штурману, — а ты говорил, что он не проснется до сигнала тревоги!

Купер покосился на меня, кивнул приветствуя.

— Тревоги? — насторожился я. — Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного, — благодушно ответил Тернер. — Просто сегодня двадцатое октября, и через пятнадцать минут наш корабль будет экранировать свое положение в нашу вселенную. Знаменательное событие, между прочим! Ладно, погостили в этом сером киселе, пора и честь знать! Правильно я говорю, ребята?

Он весело рассмеялся, показывая ряд ровных белых зубов.

— Да, ты садись, садись! Сейчас нужно сидеть, а то сам знаешь, что может случиться! Слышишь, как силовое поле гудит? То-то! Сейчас сплошные завихрения пойдут и толчки.

Я опустился в свободное кресло слева от него.

— Подумать только! — мечтательно продолжал пилот. — На Земле, в Канаде, на берегах Оленьего озера, сейчас глубокая осень. Наверное, уже холодно. А раньше, говорят, еще до растопления Арктики и Антарктики, здесь крепкие морозы были!.. Родился я в этих местах, — пояснил он, — поэтому и вспоминаются они мне чаще всего. Эх, ребята! Знали бы вы, как там здорово, особенно зимой!

— Я бывал в Канаде, — задумчиво сказал Купер. — Красивые места, тихие… Озера, леса, олени с бизонами по полям бродят… Там есть хороший восстановительный санаторий, совсем как в Антарктике.

— А что я говорю! — обрадовался Тернер. — Я и говорю, что места просто загляденье! Ты говоришь леса, а какие там реки! Атабаска, Маккензи, Саскачеван. А?.. Нет, это словами не передать, это надо видеть!

Глядя на преобразившегося пилота, я отметил для себя еще одну черту его характера — в душе он, без сомнения, был романтиком, и, может быть, даже писал стихи. Я покосился на Девида Купера. Тот был спокоен и молчалив, но в глазах у него гуляли мрачные тучи. Он перехватил мой взгляд и отвернулся к боковому экрану.

— Ну, как спалось? — улыбаясь, поинтересовался Эд Тернер. Желтоватые глаза его озорно поблескивали под низкими белесыми бровями. — Мне, к примеру, в такие дни совсем не спится. Сам не знаю почему, но не спится, и все тут! Может быть, это азарт у меня такой просыпается в душе, а может быть, просто нервничаю… Как думаешь?

— Может быть, — неопределенно пожал я плечами, особо не задумываясь над его словами. — А я спал как убитый. Наверное, потому, что как-то не думал о предстоящем…

— Вот и правильно! Нечего об этом думать, — одобрил Тернер. — Только страха лишнего на себя нагонять!

— А это так страшно?

— Как тебе сказать… Ты, что же, ни разу не летал на кораблях класса ПЭЛ? А я думал… Диспетчер Службы труда говорил, что ты имеешь специальный допуск к самостоятельным полетам. Ну, вот я и решил…

— Все верно. Я имею такой допуск, но мне приходилось летать только на внутренних орбитах, не покидая Солнечной системы. А там класс кораблей совсем другой.

— Понятно! Ракетопланы класса «звездный разведчик»? — кивнул Тернер. — Хорошая машина! Но в сравнении с нашим «бронтозавром» это детская игрушка, не более. Такие держат только на Орбитальных для метеоритного патрулирования и аварийных работ…

Его прервал звучный гудок в глубине пульта, на который отозвался протяжный и гулкий удар медного гонга где-то позади нас. Я хотел обернуться, но Девид Купер властно сказал:

— Все, пора! Включаю электронную синхронизацию!

Входная дверь с глухим гулом захлопнулась у меня за спиной. Я вздрогнул и посмотрел на Тернера, сидевшего справа от меня. Тот кивнул:

— Ну, вот, Максим, сейчас и увидишь, что это такое! А то ты в прошлый раз в инерционной камере отлеживался.

Он замолчал. Лицо его сделалось напряженным. Подавшись вперед, он склонился над пультом и нажал несколько кнопок. На большой наклонной панели замерцали малиновые душки каких-то шкал. Красные стрелки измерителей напряжения гравитации метнулись вправо и нервно затрепетали. Желтые циферблаты на стойке между экранов уже отливали багровым светом. Но все это было теперь где-то внизу, — медленно и плавно наши кресла поднимались вверх, к потолку зала, вместе с частью выгнутого пульта. У меня захватило дух. Я повернулся к Тернеру, хотел спросить его, что все это значит, но не спросил. Внимание мое привлек экран заднего обзора, на котором серая мгла, окружавшая нас, странным образом потемнела. Я не сразу сообразил, что это просто кажется от яркого голубого пламени, змеистыми нитями пронизывавшего серую пустоту со стороны кормы корабля. Неожиданно кресла остановились, и стали медленно поворачиваться по горизонтальной оси. Я почувствовал, что лежу в объятиях мягких выступов подлокотников. Боковой экран перестал быть виден, зато громадное кольцо главного экрана выдвинулось вперед, и нависло прямо над нами, разрываемое посередине голубым диском локатора. Со своего места я мог видеть профиль Девида Купера. Внешне штурман казался совершенно спокойным, но я заметил, что он волнуется не меньше меня.

Тяжелый медный удар снова потряс пост управления, заставил меня снова вздрогнуть. Где-то внизу, за стенами зала, надрывно и протяжно завыла сирена. Звук ее повторился несколько раз и смолк. Я оглянулся на плотно запертую дверь и услышал глухой голос Купера:

— Внимание! Линии силовых напряжений сбалансированы. Включаю предохранители температурной деформации и отражатели шаровых сгущений минус-поля.

— Понял тебя! — отозвался Тернер из глубин своего кресла. — Даю каскадный поток! По третьему сигналу включай магнитные гасители инерции.

Я заметил, как он пододвинул рычажок в подлокотнике своего кресла, и спустя минуту прозрачный колпак укрыл пилота с головы до ног, повторяя очертания кресла. Я поспешно протянул руку, нащупывая нужную кнопку. Купол из органического стекла тут же накрыл мое кресло, выдвинувшись откуда-то из-за головы. Я едва успел застегнуть упаковку посадочного сидения, как включилось мощное магнитное поле. Это я понял по тому, как нервно прыгнула стрелка на крохотном индикаторе, укрепленном с внутренней стороны колпака, чуть ниже моего левого плеча. В остальном все осталось неизменным, но невидимые силовые линии уже окружили прозрачный купол стремительным вихрем. Мягкие резиновые выступы кресла удерживали меня в одном положении. Слабый вибрирующий звук достиг моих ушей сквозь толщу защитной сферы, повторился два раза и растворился в звенящей тишине. Прямо перед моими глазами стоял гигантский обруч экрана, на котором уже начало происходить что-то невероятное.

Под днищем корабля заклубилось разноцветное сияние, сгустилось в огромный шар и вдруг устремилось вниз, пронизывая глубины серой пустоты. Я почувствовал, как корабль содрогнулся, по его корпусу пошла частая дрожь. И тут же какая-то исполинская сила ударила сверху, закладывая уши чем-то непробиваемо плотным. В глазах у меня потемнело. Неведомая чудовищная мощь продолжала давить со всех сторон, вдавливая меня в кресло. Но, взглянув на экран, я сразу забыл об этом, потому что разноцветное сияние под кораблем превратилось в ослепительно светящуюся голубую дымку, спирально завивавшуюся вокруг корпуса ракетоплана. Еще мгновение, и стремительная река серого огня затопила пост управления. Я зажмурился, ослепленный этим неистовым огнем, чувствуя, как волосы встают дыбом на моей голове. Все мое существо сделалось таким маленьким и ничтожным перед этой необузданной огненной стихией. Мне захотелось кричать и выть от страха. Но даже кричать я не мог.

Неожиданно бивший отовсюду серый огонь стал фиолетовым, и ликующий голубой пламень ударил по экранам с хлестким звуком разбивающегося вдребезги стекла. Я увидел, как серая пустота перед кораблем стала медленно сдвигаться с нижнего левого края экрана. Мрак и холод космической ночи надвинулись вплотную, хлынув на все экраны черной вздыбленной волной. В посту управления стало темно и тихо. Точки самосветящихся индикаторов, словно далекие звезды, едва мерцали над моей головой. Слабое, похожее на лунное, свечение, неизвестно откуда проникавшее внутрь корабля, отразилось в розовом хрустале широких циферблатов справа. Я скосил глаза в эту сторону и похолодел от ужаса. Из-за края темного облака, сменившего на экранах серую пустоту, выползал обжигающий огненный шар, разбрасывая в пространство дико взлохмаченные снопы белого света. Еще секунда, и ракетоплан испариться в этой клокочущей плазменной громаде!

Я судорожно вцепился в подлокотники своего кресла, но тут же сообразил, что мои страхи напрасны. Огненный шар медленно сдвигался по левому краю экрана, и я уже понимал, что это всего лишь центр Галактики появился на несколько секунд во всей своей светоносной мощи миллиардов звезд, и тут же исчез за плотным облаком космической пыли. На месте этого страшного призрака остались лишь светящиеся пятна газа, да грозди ярких звезд, потянувшихся к низу экрана по наружному рукаву Галактики. Впереди, в бездонной черноте пространства, просматривалась отдаленная туманность с взлохмаченными краями, и созвездие из пяти тусклых желтоватых звездочек. В стороне же от них ярко сияли две близкие белые звезды, похожие на пятна белого размытого света.

Эд Тернер передвинул рычажок на подлокотнике своего кресла, и оно повернулось на оси. Теперь пилот оказался перед пультом. С минуту он изучал показания приборов, затем откинулся на резиновую подушку сидения и облегченно вздохнул. Наблюдая за ним, я тоже почувствовал необычайную легкость и странное облегчение. Наш корабль вырвался на звездный простор, и все страшное было теперь позади. Остался лишь короткий путь среди звезд по давно проторенной дороге.

Тернер сдвинул колпак со своего кресла и отер рукавом вспотевший лоб. Монотонное гудение силового поля постепенно стихло, индикаторы инерции пришли в устойчивое равновесие на срединных отметках шкал, и пост управления снова наполнила спокойная тишина, нарушавшаяся теперь лишь веселым перезвоном навигационной установки. Тернер посмотрел на меня и ободряюще улыбнулся.

— Ну, что? Живем?.. Теперь будем жить! Ужасы антимира остались по ту сторону смерти… Как ты?

— Нормально.

Я попробовал отстегнуть ремни упаковки кресла непослушными онемевшими пальцами. Эд внимательно наблюдал за мной. Наконец, замки поддались, и я откинулся на спинку кресла, блаженно улыбаясь.

— Ну, вот и ладненько! — кивнул пилот и повернулся к своему помощнику, разминавшему затекшую шею. — Как там насчет курса, Дев? Далеко мы вышли от расчетной точки?

— Сейчас посмотрим.

Купер склонился вперед, вглядываясь в экран и считывая показания бортовой ФВМ. Через минуту показал на желтое солнце диаметром в четыре-пять сантиметров, наполовину скрытое рамкой экрана.

— Если это Омикрон Кита, то до него может быть около четырехсот миллионов километров… Это пустяки!

— А если не оно, а какое-нибудь из той пятерки? — спросил я, указывая на созвездие из желтых звезд.

Купер посмотрел на меня и пожал плечами.

— Если бы ракетоплан не был сейчас полностью заторможен, мы достигли бы этой звезды часа за три-четыре. Поэтому это не Омикрон. По программе полета от точки экранирования до цели нам лететь еще шесть месяцев… Значит, нужная нам звезда находится в одной из этих пар, — он указал на далекое созвездие.

— Ладно, не будем гадать на кофейной гуще! — прервал его Тернер. — Определись-ка лучше по приборам!

— Хорошо. Только это займет некоторое время.

Штурман нажал какую-то кнопку на пульте управления, и я почувствовал, как мы снова медленно опускаемся вниз. Это было гораздо приятнее, чем висеть под потолком зала, рискуя провалиться в темную шахту лифта. Спустя минуту включились экраны кругового обзора, и Купер с легкостью виртуозного пианиста пробежал пальцами по клавишам навигационного пульта, настраивая приборы ориентирования и скорости пространства.

— Что-то не нравятся мне показания гравитометров, — задумчиво произнес штурман, склоняясь над овальным циферблатом, багряный отблеск которого делал резче тени на его худом лице.

— А что там такое? — отозвался Тернер, отрываясь от своих приборов.

— Похоже, что впереди имеется какое-то крупное скопление материи. Возможно, туманность или черное облако… Надо бы подождать с разгоном, а, Эд?

Тернер подошел к нему, изучая показания датчиков силового поля. Я встал у него за спиной, заглядывая на багряный циферблат.

— Ну-ка, посмотрим!

Пилот склонился над пультом справочного компьютера, нажимая какие-то клавиши. На фиолетовом экране дисплея запрыгали ряды цифр, строки текста. Наконец, картинка остановилась, и в правом верхнем углу экрана замигал красный квадратик. В следующую секунду часть стены на уровне наших голов стала прозрачной, превратившись в объемную карту звездного неба. Огоньки далеких светил мерцали в бездонной глубине вселенной, совсем как настоящие.

— Где мы сейчас находимся? — спросил Тернер, включая отображение тонких нитей созвездий.

Девид Купер сверился с данными бортовой ФВМ, и что-то нажал на пульте. Между двух тусклых светил замигало белое кольцо, обозначая нужную точку в пространстве.

— Вот здесь.

— Понятно. Значит, перед нами находится вот это темное облако, — Тернер указал пальцем на карте. — В каталоге оно обозначено под номером АГ-48267-З. Правда, оно должно быть значительно южнее траектории нашего полета… Странно. Может быть, данные звездного атласа устарели? — Он посмотрел на нас. — Во всяком случае, нам оно не страшно. Мы заденем его край и спокойно пройдем мимо.

— А откуда взялось такое поле тяготения? — с сомнением спросил Купер. — Для обычного пылевого облака многовато! Может быть это остатки сверхновой? Но тогда где облака газа и остаточный фон излучения?..

Тернер задумался, пожал плечами.

— Предполагать можно что угодно. Но в справочных данных об этом ничего не сказано.

— Вполне возможно, — сказал я, глядя на циферблат гравитометра, — что за облаком скрыта звезда. К примеру, класса М или К. Такая напряженность гравитационного поля обычно характерна для холодных гигантов.

— Вот-вот! — закивал головой Купер. — Гигантов!

— Брось, ты, Дев, забивать голову всякой ерундой! — раздосадовано махнул рукой Тернер. — Нас это облако должно интересовать меньше всего. Мы пройдем рядом с ним, и только! Иди-ка лучше займись делом. Нам срочно нужен расчет точной оси полета.

Девид Купер мрачно усмехнулся и покачал головой, но спорить с товарищем не стал. Молча, встал на небольшой диск в полу, и подъемник тут же вознес его вверх, к навигационной рубке.

— Холодные гиганты! — проворчал Тернер, пододвигая кресло. — Может быть и так, а, скорее всего там ничего нет. Ведь в атласе нет сведений о звезде!

— Когда создавался этот атлас, могли ничего о ней не знать, — пожал я плечами, усаживаясь рядом с ним. — Какая-нибудь экспедиция нанесла на карту это облако по гравитационным измерениям, не вдаваясь в подробности. Они просто пролетали мимо, и в их задачу не входило доскональное изучение этого района. Такие случаи бывали часто. Эти данные носят справочный характер и требуют дополнительного уточнения. Ты сам видишь, что по карте облако нанесено в стороне от точки нашего экранирования, хотя на самом деле оно почти по курсу перед нами.

— Что же, оно переместилось за это время? — Тернер внимательно посмотрел на меня. — Да?

— Я не знаю. Я только анализирую имеющиеся у нас данные. Конечно, само оно настолько переместиться не могло. Подобных феноменов мы еще не наблюдали. Наверняка, это обычная ошибка вычисления. Нужно просто скорректировать курс.

— Правильно! — поддержал меня Тернер. — А я о чем говорю? Обычное дело и никаких феноменов… Знаешь, — добавил он после некоторого молчания, — не очень-то я доверяю всяким там «феноменам»! Еще в молодости получил хороший урок. А началось все с того, что однажды самому пришлось столкнуться с таким вот «феноменом». Работал я в то время на внутренних орбитах, стажером. Только-только закончил Звездную Академию — как положено, с отличием, с синим мундиром и золотыми нашивками. Ты тогда еще, должно быть, в школу ходил. И понятное дело, ведь и сам я тогда был молодым и «зеленым». Ну что я мог знать про настоящую жизнь космолетчиков. Так только, по книгам и фильмам разве что. Романтика этой работы меня привлекала всегда. Романтика она почему-то в первую очередь в голову лезет. Так вот, направили меня на грузовой рейдер, обслуживавший научные базы на Марсе. Как сейчас помню, назывался этот самый рейдер «Алтай». Старая такая посудина, на таких сейчас уже и не летают. Надо сказать, что команда на этом корабле подобралась хорошая, веселая. Весь рейс — четыре часа туда и столько же обратно — только и слышал я шуточки там всякие, да прибауточки. Вот уши-то и поразвесил. Неплохая, думаю, команда собралась здесь, дружная. Смеются все, даже командир пошутить любит. И почувствовал я себя сразу увереннее, совсем, как свой…

Тернер помолчал немного, словно вспоминая что-то. Затем заговорил снова, слегка щурясь от улыбки.

— Ну, да ладно! Подлетаем мы, значит, к Марсу. Даем радиограмму, все, как полагается. Прибываем, мол, рейсом таким-то, встречайте груз такой-то, на борту экипаж шесть человек во главе с капитаном корабля Дитом Радовичем… Хотя экипаж наш мало кого интересовал там. Им груз наш нужен был. Без него они там, как без рук. Но раз положено, значит положено! А у них там, на базе произошло что-то: толи ЧП какое, то ли посадочные площадки в бурю песком занесло, не знаю. И пришлось нам садиться на свободную площадку, которая на равнине в сорока километрах от базы была. Понервничали мы все тогда, конечно. Радист наш в микрофон орет, горло надрывает, просит уточненные ориентировки для посадки. Штурман по рубке мечется, сам не в своей тарелке. Один командир спокойней спокойного. Ничего, говорит, сядем как надо, зря волнуетесь. И действительно, сели мы лучше не бывает, мягко, словно, на воздушную подушку. Осмотрели приборы, груз — все нормально. Что теперь делать? Нужно ждать, когда за нами пришлют транспорт с базы, чтобы забрать груз. Времени у нас было полно. Сели ведь далеко от жилья, а дело к ночи уже. Пока тягачи подойдут, часа четыре пройдет. А может и песчаная буря начаться. Там они не редкость. Тогда вообще до утра придется ждать. Неплохо было бы провести это время на базе, отдохнуть, расслабиться. К слову сказать, у них там отличный оздоровительный комплекс имелся: бассейны, спортивные залы на любой вкус, солярий.

Тут командир наш и говорит мне: хочешь Эд полюбоваться здешней достопримечательностью? Я его спрашиваю: какой еще достопримечательностью? А он в ответ только улыбается и говорит так беззаботно: хочешь увидеть марсианских «чаек»? Бьюсь об заклад, ты ничего подобного никогда в своей жизни не видел! Я рот от удивления открыл, на него смотрю и глазами моргаю. Как, говорю, чаек посмотреть? Откуда на Марсе чайкам взяться? Знаю я здешнюю фауну всю наперечет, и нет там никаких птиц, потому как не завозили их сюда. Смотрю на него, а сам чувствую подвох какой-то, но понять не могу какой. А командир наш смеется и подзывает меня к иллюминатору. На горизонт показывает, смотри мол, стажер, это тебе не книжки читать!

Гляжу я туда и дивлюсь. Что за ерунда? Небо там прозрачное такое и холодное, у земли слегка серебристой дымкой подернуто, а над самым горизонтом, низко так, солнце красное висит, как фонарь. Вижу на востоке, в той стороне, где должна быть база, что-то в небе парит. Пригляделся. Ба! И в правду птицы, на чаек наших похожие! Серебристые такие и острокрылые. Зависли они над горизонтом, сделали несколько кругов и стали снижаться. Я глазам своим не поверил, а командир опять смеется: ну что? Убедился теперь в существовании марсианских чаек?..

Тернер замолчал, слегка покачивая головой и усмехаясь.

— Это действительно были птицы? — спросил я.

— Какой там! — отмахнулся Тернер. — Разыграли меня ребята. Знал командир, что все тонкости экспедиционных поселений мне не известны, вот и разыграл меня. Потом только узнал я, что «чайками» у них на Марсе называют специальные метеозонды. Они действительно немного похожи на земных птиц. Вот их-то и запускали в тот вечер с базы. Командир наш знал об этом… а, может быть, и не знал, а просто заметил их раньше меня, вот и решил пошутить.

Диск подъемника бесшумно соскользнул в пост управления из навигационной рубки. Тернер замолчал и посмотрел на Девида Купера, подошедшего к нам.

— Ну, как?

Купер выглядел озабоченным и был мрачен.

— Я просчитал на ФВМ характеристики этого облака.

— Ну и? — нетерпеливо воскликнул Тернер.

Девид молча, подошел к пульту ФВМ, и пальцы его быстро пробежали по клавишам проекционного модуля.

— Вот пространственная модель облака, — глядя на экран, устало произнес он. — До него сто сорок миллионов километров. Его радиус составляет порядка ста двадцати миллионов километров.

— Ого! — присвистнул Тернер. — Не дурно! Это в двадцать раз больше нашей Солнечной системы!

Купер мрачно посмотрел на него, затем на меня. Сказал:

— Но это только начало! Кроме необычайно сильного поля тяготения и больших размеров, у этого облака есть еще масса странных особенностей.

— Например? — спросил я.

— Ну, например, оно поглощает излучение и совершенно его не отражает. А еще оно движется в направлении Стрельца со скоростью сорок километров в секунду.

— Что ты хочешь этим сказать? — встревожился Тернер.

Купер невозмутимо пожал плечами.

— Только то, что говорю. Оно движется со скоростью сорок километров в секунду, под углом двадцать градусов к нашему курсу на плоскости. Вот, смотри сам…

Он включил виртуальную картосхему. На ней уходящий в пространство светящийся белый вектор пересекала алая дуга. В точке пересечения тревожно мигал голубой треугольный значок.

— А координаты звезды? — Тернер немного растерянно посмотрел на своего товарища.

— Вот расчет оси полета и данные по электромагнитному режиму, — штурман протянул ему справочные листы. Пока пилот просматривал их, сказал, обращаясь ко мне: — На разгон понадобится около тридцати часов. За это время облако переместится на пять миллионов километров. Это не так опасно, но мы уже не просто заденем его край, а войдем в облако гораздо глубже. Никуда не денешься, — оно пересечет нашу курсовую ось.

Тернер отложил в сторону справочные листы и склонился над экраном дисплея, изучая картосхему. Затем он выпрямился и посмотрел на штурмана.

— Значит, пройдем сквозь облако? Ну и что? Чего ты так испугался? В первый раз что ли?

— А если там действительно звезда? Напряжение поля тяготения нарастает постоянно!

Тернер недовольно поморщился. Взглянул на меня.

— А ты что думаешь об этом, Максим?

— Если за облаком скрыта звезда, — например, красный гигант, — и мы на полной скорости войдем в него, то я не поручусь за то, что мы не станем смертниками. Мы просто не успеем затормозить и изменить курс. Любой маневр на такой скорости — мгновенная смерть! Ты заешь это не хуже меня.

— А если там не «гигант», а темный карлик? — предположил Купер.

— Да-а, — протянул Тернер и тяжело вздохнул. — Какое-то странное это облако! Если там звезда, то почему на нее не реагируют приборы: ни в инфракрасном, ни в ультрафиолетовом, ни в других диапазонах? Может быть, там «черная дыра»?

— Навряд ли! На «черную дыру» это не похоже.

— Тогда что там? — не унимался Тернер. — Может быть, приборы врут? Расчет сетки полета готов?

— Все данные в курсовой ФВМ. До цели триста восемьдесят миллионов километров. Это действительно наша звезда, — Купер указал на экран в созвездие желтых звезд.

— Прекрасно! Тогда начнем разгон немедленно!

— Может быть, все же обойти это облако стороной? — Я с сомнением посмотрел на пилота. — Изменим курс, возьмем чуть «севернее», а потом снова вернемся на прежнюю траекторию.

— Нет, — покачал головой Тернер. — Тогда нам просто не хватит топлива на обратный маневр. Мы застрянем на полпути. Хорошо если удастся выйти на какую-нибудь КОРАСС, и сообщить о случившемся! Но на посылку сигнала уйдет масса энергии, которой у нас уже не будет. И даже если заправщик прилетит, нам придется ждать его года четыре, минимум! А у нас нет ни запаса воды и продуктов на это время, ни времени вообще. На «Фаэте-2» ждут нашего груза. Ты представляешь себе, что такое для них пробыть на чужой планете пять-шесть лет без воды, пищи, энергии?

— Но так мы рискуем не меньше!

Тернер нахмурился.

— Хорошо, подойдем к облаку, не начиная разгона. Зададим «скорость подхода», что-нибудь в 0,1 л. А когда войдем в облако и сориентируемся, то начнем разгонять ракетоплан. Давайте еще раз «пощупаем» его лучом локатора, для верности.

Он уселся в свое кресло и положил пальцы на клавиши сенсорного управления. Невидимый луч локатора устремился к загадочному облаку, ощупывая пространство на многие миллионы километров впереди перед кораблем. Тернер осторожно раскачивал луч из стороны в сторону, описывая в пустоте гигантскую «восьмерку». Мы с замиранием сердца следили за яркой белой кляксой на сером блюдце экрана, но, ни единого всполоха не последовало. Прошло больше получаса.

— Что за ерунда? — изумился пилот, отирая вспотевший лоб. — Оно, словно, поглощает наш сигнал! Ни одного отраженного импульса! Такого просто не может быть! Если там скрыт массивный объект, мы должны увидеть его…

— Постойте! Вот! — воскликнул я, сжимая плечо Тернера. По экрану промелькнула крохотная вспышка.

— Что это такое? Обман зрения? — Девид Купер посмотрел на меня с нескрываемым изумлением.

— Посмотрите на часы! Отраженный сигнал пришел с опозданием в десять минут! Это просто невероятно!

— Да нет, этого не может быть! — отмахнулся Тернер.

— Что за ерунда? — возмутился Купер. — Десять минут запоздания, и это только случайный поверхностный сигнал! Основная же масса энергии луча просто не возвращается оттуда, словно увязает в пространстве…

— Или теряется во времени, не успев вернуться.

Оба моих спутника посмотрели на меня с удивлением.

— Что ты хочешь этим сказать? — насторожился Девид Купер.

— Ничего. Просто у меня складывается впечатление, что, соприкасаясь с облаком, луч нашего локатора просто проваливается в какую-то временную воронку. Он уходит туда по обычному пути, а возвращается как-то иначе и с большим опозданием во времени.

— Ерунда! Это просто противоречит всем законам физики пространства-времени, — вразумительно сказал Тернер. — И уж поверь моему опыту звездолетчика, я такого в космосе никогда не видел. «Временные дыры», «временные воронки» — все это из области фантазий, а я привык доверять цифрам. А цифры мне говорят о наличии впереди по курсу обычного пылевого облака, которое мы должны пройти на малой скорости без всяких происшествий и смещений во времени!

Он замолчал, глядя на большой обзорный экран.

* * *

Темнота на экранах сгущалась с каждым часом. Узкая полоска пространства, усыпанного звездами, занимала теперь лишь верхнюю часть экрана, у самой его рамки. Сигнальные индикаторы тревожно мигали на передней панели главного пульта — полосы красного, желтого, зеленого света догоняли друг друга, пересекались, смешиваясь и рождая неожиданные рисунки и полутона.

— Напряжение поля тяготения растет…

Эд Тернер оглянулся на меня через плечо. Я занял место у самого входа в пост управления за маленьким пультом контрольных автоматов и систем локации. В глазах пилота застыло недовольство.

— Вот уже почти сутки, как я слышу одно и то же! — проворчал он. — Напряжение тяготения растет, напряжение тяготения растет! Да, растет! Но возрастает оно равномерно и незначительно! А это говорит только о том, что мы приближаемся к какому-то отдаленному гравитационному центру. И все!

Он устало вздохнул. Сказал, ни к кому не обращаясь:

— А на локаторах по-прежнему ничего! Нуль! И никаких намеков на звезду или планету…

Он прав. Локаторы безмолвствуют вот уже сутки, оставаясь пустыми и плоскими блюдцами. Посылаемые нами сигналы перестали возвращаться вовсе, а это означало только одно: мы приближались не к какому-то центру гравитации, как думает Тернер, а скользили по краю неизведанной временной пропасти, из которой не было возврата. Что-то невозможное и невиданное ждало нас впереди, и это пугало больше всего. Я чувствовал себя беспомощным ребенком, неспособным бороться за свою жизнь, и мои спутники, мрачневшие с каждой минутой все больше, ощущали, видимо, то же самое. Может быть, мы столкнулись с «парадоксом Цвикки»?..

Чтобы хоть как-то отвлечься от этих мыслей, я поднялся со своего места, намереваясь взглянуть еще раз на навигационные приборы и посмотреть вычисления Купера, сидевшего за расчетным ФВМ. Но я не успел сделать и двух шагов, как стены корабля содрогнулись с такой силой, что пол ушел у меня из-под ног, словно я наступил на гладкую ледяную поверхность. Чтобы не упасть, я инстинктивно схватился за поручень на стене, и в туже секунду услышал страшный скрежет за своей спиной. Я не успел обернуться, как последовал еще один, гораздо более сильный удар, сотрясший пост управления и сбивший меня с ног. Я упал на колени, судорожно цепляясь за спасительный поручень. На передних экранах клочья черной мглы перед кораблем разлетелись в стороны, и ослепительный алый свет хлынул с экранов неудержимой рекой, затопляя пост управления. Что-то огромное и темное пронеслось мимо по нижнему краю экрана, и в тоже мгновение третий страшный удар сотряс наш корабль. Передняя приборная панель главного пульта на моих глазах выгнулась дугой и с надрывным треском лопнула пополам, словно ее кто-то выдавил изнутри. Часы над экранами трепетали и плавились в неведомых жарких потоках, и время, словно стекало вниз, на клавиши пульта, счетчики инерции и разноцветные мигающие лампочки. Но это было уже в каком-то ином мире, отстраненным от меня, в котором бушевало обжигающее пламя, стоял оглушительный скрежет и визг ломаемого, лопающегося и коверкаемого металла. Какая-то беспощадная сила ударила меня в грудь тяжелой наковальней, и выбросила в аварийный тамбур. Бронированная аварийная заслонка тут же захлопнулась передо мной, скрывая огненный ад, царивший на посту управления.

Когда я открыл глаза, в голове шумело и звенело, словно тысячи колоколов буддийских храмов ударили там разом. Свинцовая тяжесть сковала левое плечо и парализовала шею. Серый липкий туман застилал глаза. Я с трудом осмотрелся по сторонам, и понял, что лежу на полу аварийного тамбура, где было темно и необычайно холодно. За стальной стеной еще раздавались глухие удары, словно там билось огромное дикое животное. Вдруг я услышал тихие приглушенные стоны, доносившиеся из соседнего коридора. Кто там? С трудом, поднявшись на дрожащие ноги, я выбрался из тамбура, и сразу увидел метрах в трех от себя Тернера. Он сидел прямо на полу, и громко стонал, схватившись руками за грудь. Корабль било и трясло из стороны в сторону так, что перегрузки придавливали к полу, словно на плечах лежал непомерный свинцовый груз.

Схватившись за поручень на стене, я двинулся к Тернеру. Судорожные вспышки красных аварийных огней ослепляли, а вывшая с надрывной яростью сирена заглушала все остальные звуки. Тернер стонал, не переставая, и я понял, что дела его плохи. Добравшись до него, я схватил его за плечо, пытаясь встряхнуть. Голова его безвольно моталась из стороны в сторону, лицо было залито кровью. Кажется, он был оглушен и контужен.

— Эд! — громко позвал я. — Эд! Ты меня слышишь? Эд…

Я осекся на полуслове, заметив, что из зияющей раны у него в груди торчит зазубренный кусок металла. Кровь темными струями вытекала наружу, заливая его комбинезон и пол вокруг. Сердце у меня похолодело. А где Купер? Неужели он остался в посту управления? Значит он погиб?.. Я схватился за голову, в ужасе сознавая, что произошло непоправимое. Бедный Девид! Разочарованный мечтатель, бесхитрост-ный, добродушный парень… Какая ужасная смерть!

В это время Тернер громко застонал, придя в сознание. Я быстро склонился к нему, подхватил его подмышки, пытаясь поднять, преодолевая боль в руке и шее, скользя на залитом кровью полу. Эд приподнял тяжелые веки, взглянул на меня невидящими глазами. Едва ворочая губами, прошептал: «Плайер… скорее… там…»

Я не понял о чем он. Осмотрелся по сторонам. Самым безопасным местом сейчас казалась кают-компания. Я потащил пилота туда, едва держась на ногах, — корабль бился, как в лихорадке. Управляющая биоволновая антенна слетела с моей головы еще в посту управления, и тяжелую входную дверь пришлось открывать вручную. Я с трудом дотащил обмякшее тело Тернера до низкого дивана в углу помещения, и повалился радом прямо на пол. Сердце бешено колотилось где-то у самого горла. Некоторое время спустя я смог встать и добраться до аптечки. Очень осторожно хирургическими щипцами я вынул из груди Тернера осколок металла и тут же раздавил на рану ампулу с криораствором. Голубоватая светящаяся жидкость быстро впиталась в мягкие ткани, останавливая кровотечение и замедляя сердечный ритм. Тяжко вздохнув, Эд снова потерял сознание. Температура его тела быстро понижалась. Нужно было предпринимать решительные действия, чтобы спасти ему жизнь, необходима была срочная операция по восстановлению тканей или пересадке, но кто мог провести такую операцию здесь, на корабле, терпящем бедствие? Среди нас не было врача, а что мог сделать я со своими общими познаниями в медицине? И сколько у меня было времени на спасение товарища? Мы столкнулись с чем-то огромным. Возможно это был астероид, или даже целая планета… Хотя нет, тогда бы мы попали в поле ее притяжения, но корабль, судя по всему, продолжал нестись навстречу неизвестности, искореженный и лишенный управления. А это означало для нас верную смерть! Тернер неожиданно громко простонал. Я быстро склонился к нему. Губы пилота шевелились, осыпая запекшуюся кровь.

— Надо… скорее… пла… плайер… больше… скорость…

— Эд, Эд! — Я слегка встряхнул его за плечи. — Ничего не говори. Тебе нельзя говорить. Ты серьезно ранен. Я помогу тебе… Я помогу!

Я безнадежно осмотрелся по сторонам. Тернер слабо сжал мою ладонь. Я изумленно посмотрел на него.

— Включи… включи экраны… — собрав последние силы, простонал он.

Быстро встав и держась за стену, я подошел к небольшому щитку в нише, рядом с экранами внешнего обзора. Нажал клавишу, но голубоватые диски остались пустыми и холодными. «Разбиты наружные следящие камеры!» — догадался я. А как же резервная камера? Я нажал еще одну кнопку. Полусфера, скрытая между стеллажей с микрофильмами медленно ожила, обнажая черную бездонную пропасть, пронизанную красноватым светом неестественно крупных и ярких звезд. Я осторожно поворачивал управляющий джойстик, и камера, послушная моим движениям, медленно поворачивалась вправо, и уже через секунду я инстинктивно прикрыл глаза руками — огромный пылающий шар звезды угрюмого кроваво-красного цвета встал во весь экран страшным призраком смерти. Наш корабль летел прямо на него, и ужас огненного ада я ощутил всеми клеточками своего организма.

Я посмотрел на Тернера. Он наблюдал за приближающейся звездой мутным взором сквозь полуприкрытые веки. На лице его было безразличие человека обреченного на смерть, и принимающего ее, как должное. Теперь вся картина происшедшего встала передо мной совершенно отчетливо. Наш корабль ворвался на окраину системы Красного солнца и попал в плотный метеоритный пояс, столкнувшись с крупным метеоритом или астероидом. Судя по всему, у нас была повреждена носовая часть, мы были лишены управления, и соответственно возможности любого маневра. Наш ракетоплан неуклонно несся в направлении Красной звезды и затормозить его не представлялось никакой возможности… И это был конец!

Бессильный, я опустился в кресло. Посмотрел на Тернера. Грудь его порывисто вздымалась, из глубины ее вырывались сдавленные хрипы. Неожиданная мысль ослепила меня несбыточной надеждой, — ведь у звезды должна быть хоть какая-нибудь планетная система! Наличие метеоритного пояса, бесспорно, свидетельствовало об этом. Я порывисто встал и прильнул к экрану, прикрывая глаза от нестерпимо яркого света. Полароидные фильтры жужжали от перегрева. Грозный огненный гигант надвигался на нас с пугающей быстротой. Он уже не помещался полностью в поле экрана, и только его край зависал теперь у верхней кромки. Счетчики радиации на контрольной панели панически бились в овальных окошках, почти достигая ограничительной черты. Ионизация становилась опасной.

С трудом я смог разглядеть чуть ниже пылающего диска крохотную черную точку, на мгновение вспыхнувшую яркой искрой. Сердце радостно стукнуло в груди. Планета! Она была достаточно удалена от своего солнца, чтобы не повторить участь нашего Меркурия или Венеры, но все же, что могла значить эта звездочка в наших с Эдом судьбах? Я посмотрел на пилота. Казалось, он был совсем плох. С трудом пошевелил губами.

— Иди… в шлюзовую камеру… там плайер… Спасайся!..

Только сейчас, наконец, смысл его слов дошел до меня. Весь план спасения показался мне таким простым и ясным, что не подумать об этом раньше мог только не сведущий человек. Шанс спастись на небольшом аварийном плайре и попытаться сесть на планету был ничтожно мал, но это был единственный шанс для нас с Эдом! Запас горючего был ничтожным, но его должно хватить на непродолжительный полет, торможение и посадку. Правда, Эд тяжело ранен и может не выдержать перегрузок… Нет, лучше уж остаться здесь воем! Я не могу бросить его!

— Я не оставлю тебя одного! А вместе нам не спастись!

Лицо Тернера, бледное, как полотно, исказилось от боли и ярости. Собрав последние силы, он прохрипел:

— Вон… вон с корабля!.. Быстро!..

Спотыкаясь на каждом шагу, и держась за поручни на стене, я пробрался по темным коридорам к шлюзовому отсеку, сопровождаемый тревожным миганием красных огней и воем сирен. Перед глазами неотступно стояло лицо Тернера, его на мгновение ожившие, обжигающие огнем глаза. Это лицо не давало мне покоя пока я надевал скафандр и обливался холодным потом от кинжальной боли в левом плече и лопатке, пока я пристегивался ремнями к посадочному креслу в кабине аппарата, и потом, когда уже захлопывал прозрачный купол, а створки наружных дверей шлюза бесшумно раскрылись, и бездонная черная пропасть пахнула на меня холодом, в котором стыл тоскливый свет далеких звезд. Я не мог ни на секунду забыть этого лица, — лица человека, спасшего мне жизнь ценой своей жизни…

Звезды внизу неслись стремительно и неудержимо, словно черную пустоту пронизывали струи холодного звездного дождя. Наверное, поэтому появление выпуклого бурого контура показалось таким медленным и величавым на фоне летящего звездного потока. «А ведь это планета!» — пришла откуда-то издалека ясная мысль, пытаясь расшевелить сонное сознание. И тут же настойчивый внутренний голос повторил: «Это планета, Максим! Очнись!»

Я встрепенулся, испугавшись, что могу пропустить нужный момент для сближения и входа в атмосферу. Но до маленького темно-бурого диска было безнадежно далеко. Поразмыслив, я все же положил руку на рычаг пуска маневровых двигателей. Последовал мягкий толчок, и звездный поток снова полетел мне навстречу, закрутился гигантской сверкающей каруселью. Где-то в стороне, внизу… нет, уже вверху, надо мной, мелькнул едва приметный серп планеты, исчез, и снова появился — теперь уже под ногами — и опять растворился в бешеной сумятице звезд. Я понял, что ускорением плайер закрутило в спираль, и попытался вывести из нее аппарат. Безотчетная радость первых секунд полета сменилась мрачными мыслями о моей дальнейшей судьбе.

Спасен? Живу?.. Но разве это спасение? Разве оно лучше смерти?.. В блоке жизнеобеспечения есть годовой запас пищи, но воздуха в скафандре на сто шестьдесят часов, а воды и того меньше. Есть мощная рация, но что я могу один на чужой далекой планете? Чтобы послать сигнал о помощи, потребуется огромное количество энергии, которой у меня нет, да и помощи мне не дождаться… Один! Разве это не короткая отсрочка неминуемой смерти? Разве стоило из-за этого бросать раненного Тернера?..

От усилий вывести плайер из самопроизвольной спирали пот струился у меня по лицу, заливал глаза. Наконец, ценой половинного запаса горючего, мне удалось замедлить бег звезд за стеклом кабины. Маневрируя короткими ударами боковых двигателей, я выровнял горизонтальную ось полета, и увидел, что нахожусь в какой-нибудь сотне тысяч километров от заветной планеты. Она приближалась стремительно и неуклонно. Черно-бурый шар ее в ореоле багрового сияния, вероятно, был больше нашей Земли по размерам. Красный оттенок верхнего облачного слоя совсем не походил на сияющую зеленоватую синеву нашей земной атмосферы, сглаженную белыми разводами облаков. Здесь плотная пелена ядовито-желтых облаков застилала поверхность планеты на экваторе, и от этого ее коричневый контур казался размытым изнутри. Рыжие проплешины облачного слоя лежали у полюсов, образуя там замысловатый рисунок, походивший на пятна ржавчины.

Я следил за приближающейся планетой с какой-то странной отрешенностью и неизъяснимой печалью. На приборном щитке замигали желтые огоньки расположенные вряд. Я взглянул на светящиеся шкалы и понял, что топлива едва хватит на посадочный маневр. Но плайер уже попал в область притяжения планеты, и теперь не мог уйти с ее орбиты. Если мне не удастся посадить аппарат, тогда он станет вечным спутником планеты… и я вместе с ним. Вцепившись в штурвал управления, я стал заводить плайер на посадочную спираль. По стеклу кабины побежали отблески багрового сияния. Я поднял светофильтр на шлеме скафандра, задирая голову, и стараясь увидеть линии созвездий над собой. Но там, где раньше были звезды, теперь стелилась жемчужно-розовая дымка. Мимо меня понеслись взлохмаченные оранжевые облака, сквозь которые я пытался разглядеть поверхность планеты. Тяжелые пласты облачности висели один над другим, не давая увидеть ничего, что было внизу. По корпусу аппарата поползли змеистые разводы голубого огня. Я бросил быстрый взгляд на шкалу наружного термометра. Обшивка плайера быстро нагревалась в более плотной, чем у Земли, атмосфере. Через минуту она уже начала светится. Аппарат пронизала вибрация. Я включил охладители, и в это время стена рыжих облаков неожиданно раскрылась снизу, прямо подо мной. Вверх стремительно полетели клочья красного тумана, и снопы красного света, громадным веером раскрывшиеся над изогнутым горизонтом, ослепили меня. В следующее мгновение пронзительный свист ударил по наушникам, оглушая меня. Ошеломленный, я взглянул на приборную доску, но успел только заметить цифру «250» на шкале высотомера. Что-то толкнуло мое кресло снизу и швырнуло меня навстречу ослепительной реке красного света. Инстинктивно я вжал голову в плечи, но удар страшной силы обрушился на меня откуда-то сверху, ослепив и оглушив в туже секунду.

Глава вторая Под багровым небом

Звезды снова испуганно побежали в нескончаемом круговороте. А я, словно находился в центре этого огромного звездного колеса — такой ничтожный и беспомощный. Небо неудержимо летело вверх, и я чувствовал, как пол кабины уходит из-под моих ног. От нескончаемого мелькания сотен тысяч ослепительных огоньков кружилась голова. Я понял, что сейчас потеряю сознание, и почувствовал, как тело мое стало вдруг совершенно невесомым, словно, меня подхватила какая-то неведомая сила и подняла над этим сверкающим потоком.

В следующую минуту мне показалось, что я лежу на чем-то очень мягком. Кружение в голове остановилось, и в молчаливую пустоту, окружавшую меня, ворвался какой-то знакомый звук… Море! Шелест волн накатывался на меня, обдавал мягкой нежностью, разливался сотнями голосов могучего органа. Я открыл глаза и увидел перед собой розовый песок и гальку. Где я?.. Что со мной?..

Я поднял голову и увидел бесконечный песчаный пляж, уходивший к самому горизонту, где громоздились лиловые бастионы скал. По песку, навстречу мне, легкой, невесомой, почти летящей походкой шла женщина… Что-то радостно знакомое было в ней, развевающей по ветру массу иссиня-черных волос. Вдруг я узнал ее — Юли! Я порывисто вскочил ей навстречу, и в эту минуту крутящийся звездный поток снова подхватил меня, объял сверкающей пеленой, увлекая в неведомые глубины вселенной. Сознание вернулось ко мне, и я увидел, как из пены звезд встала передо мной мрачная черная равнина, расстилавшаяся под тяжелым и низким багровым небом. Огромный раскаленный шар красного солнца висел у самого горизонта, но его света едва хватало, чтобы рассеять коричневый сумрак, царивший на этой пустынной равнине.

Голова моя постепенно прояснялась, и окружающий мир проступал в сознании все с большей отчетливостью. Я увидел, что вокруг меня до самого горизонта раскинулось бескрайнее болото. Черная, казавшаяся густой, жижа мрачно поблескивала в лучах кроваво-красного светила, словно действительно обильно политая кровью, булькала и пенилась местами. Глаза с трудом привыкали к необычному освещению. Все вокруг казалось нереальными картинами фантастического сна. Краски мешались, создавая немыслимые оттенки и полутона.

Я понял, что лежу на какой-то возвышенности, свободной от черной грязи. Небольшой островок сухой почвы уходил куда-то за мою спину. Запрокинув голову, я увидел стропы посадочного парашюта, застрявшие в раскидистых ветвях безобразно кривого дерева, росшего на краю островка. Ярко-оранжевый купол парашюта тонул в черной грязи далеко за островком, наполовину скрытый густыми зарослями какой-то странной растительности. Вид этих «деревьев» больше всего поразил меня. Длинные змеистые ветви, больше похожие на щупальца, тянулись к багровому небу, вырастая из скрученных и кривых «стволов», утопавших в омерзительной черной жиже. Они сплетались беспорядочными зарослями, больше похожими на огромные клубки ядовитых змей. И нельзя было понять растения это, или же какие-то странные животные организмы, притаившиеся в ожидании легкой добычи. Но больше всего поражал цвет этих «деревьев-монстров» — угольно-черный, точь-в-точь такой же, как и болото. От этого они становились похожими на обугленные трупы. Эти «деревья» стояли на равнине то одинокими призраками, то толпились ужасными зарослями, и от этого окружающий мир казался еще более зловещим.

Я протянул руку в сторону и наткнулся на свой БЖО[5]. Почва здесь была рыхлой и теплой, и блестящий алюминием ранец зарылся в нее почти наполовину, видимо во время падения. Значит катапультирование? Что же случилось? Плайер наверняка разбился где-то поблизости… А рация? Она же осталась там! Я резко дернулся, пытаясь высвободиться из ремней посадочного кресла, и понял, что снова теряю сознание…

Я снова открыл веки. Сколько прошло времени?.. Из тумана, застилавшего глаза, всплыло странное женское лицо — женщина склонилась надо мной… Почему ее лицо показалось мне странным? Опять бред? Неужели я так сильно разбился?..

Спустя некоторое время туман рассеялся окончательно, и я совершенно отчетливо увидел перед собой молодую женщину. Узкое лицо ее было покрыто загаром и сильно отливало медью… или это просто казалось от красного света? Длинные, до плеч, волосы были растрепаны ветром и выглядели ярко-рыжими. Она стояла, опершись на одно колено, одетая в обычный летный комбинезон с истертыми нашивками на груди. Заметив, что я очнулся, она еще ниже склонилась ко мне, и я встретил тревожный взгляд ее широко открытых, красноватого оттенка, глаз.

Нет, этого совершенно не может быть! Бред, опять бред! Я попытался приподняться на локте. Губы женщины пошевелились. До меня донеслись ее слова, но смысла их в первую минуту я не понял.

— Где твой корабль?

Интонация ее голоса ускользнула от меня. Я все еще ошарашено смотрел на нее, не веря своим глазам. А она ожидающе смотрела на меня. Если она с Земли, то почему без скафандра? Здесь, на чужой планете!

— Кто вы?!

Она выпрямилась, внимательно вгляделась в мое лицо. На мягких губах ее появилась усмешка.

— Э! Да ты, видно, принимаешь меня за приведение?

Нет, это совсем не похоже на бред! Ее живое, подвижное лицо снова склонилось ко мне.

— Откуда вы здесь взялись? Кто вы?

Я изумленно смотрел на нее. Она снова не ответила мне, спросила:

— Где твой корабль?

Что-то странное было в ее произношении, какие-то нотки, или акцент. Я никак не мог понять что именно. Проглотил колючую слюну. Произнес с трудом.

— Он погиб… Поврежден метеоритом, и, наверное, сгорел на солнце… Я спасся на аварийном плайере.

Надежда в глазах женщины сменилась разочарованием. Несколько минут она сидела в задумчивости. Я смотрел на нее, все еще не веря своим глазам. Наконец, она очнулась от своих мыслей, и ободряюще улыбнулась мне. Спросила:

— Ты не ранен?

— Вроде нет…

Я осторожно ощупал свое тело. За исключением левого плеча, ничего не болело. Датчики скафандра тоже не показывали никаких повреждений.

— Тогда вставай! — решительно сказала незнакомка, упруго поднимаясь на ноги и протягивая мне руку.

Тепловые рецепторы на перчатке скафандра донесли до меня горячую сухость ее ладони. Скафандр не сковывал движений, но, поднявшись на ноги, я вдруг понял, что едва могу ступить на правую ногу. При первом же шаге, колено хрустнуло и сильно заболело. Моя спутница внимательно оглядела меня.

— Ты сможешь идти?

— Попробую. А куда мы пойдем?

— Увидишь! Иди за мной след в след, и не задавай лишних вопросов.

Она еще раз оглянулась на меня и осторожно сошла с островка прямо в черную грязь. Только теперь я заметил узкую тропу, петлявшую по болоту. Выдернув из почвы свой БЖО, и закинув его за спину, я заковылял следом за ней, оступаясь, и хромая на каждом шагу. Черная масса под ногами чавкала и хлюпала, колыхаясь, подобно маслянистому желе. Светлый силуэт женщины медленно удалялся, постепенно растворяясь в коричневых сумерках. Я напряженно следил за ним, стараясь не упустить из виду свою новую знакомую, обдумывая свое теперешнее положение. Интересно, куда она меня ведет? В лагерь, к своим?.. Видимо где-то здесь, на планете, работает какая-то исследовательская экспедиция… и работает, судя по всему, довольно давно! Иначе, как объяснить то, почему эта женщина так уверенно чувствует себя без скафандра?.. Скорее бы увидеть людей! А Тернер не верил, что можно спастись. Посылал меня на планету, а сам не верил!.. И я тоже не верил… Из какой же она экспедиции?..

Я усиленно напрягал свою память, стараясь вспомнить недавние и давнишние сводки новостей из звездных колоний Трудового Братства, но к своему удивлению ничего не припомнил об экспедиции к этой звездной системе. И это показалось мне не менее странным, чем присутствие людей в этом мрачном и чужом мире.

Моя нога в очередной раз соскользнула с тропы, и я завяз в липкой грязи по самое колено. Остановился, переводя дух и пытаясь высвободиться из цепких объятий болота. Через минуту понял, что не могу идти за своей провожатой в таком темпе. Хотел окликнуть ее, но она сама остановилась, поджидая меня. Я с трудом доковылял до нее, все время, соскальзывая с проторенной дороги. Тяжелый БЖО давил на плечи, мешая идти.

Женщина внимательно осмотрела меня.

— Пожалуй, ты все-таки ранен? — заключила она через минуту, и в глазах ее появилось сочувствие.

— Нет, вряд ли… Нога вот только, болит очень.

Пот катился с меня градом, несмотря на то, что кондиционирование скафандра работало нормально. Колени дрожали от напряжения.

— Перелом? — встревожилась она.

— Не думаю… Скорее сильный ушиб.

Несколько минут она размышляла над чем-то, глядя на закатное небо вдалеке. Затем решительно шагнула ко мне.

— Давай, обопрись на меня. Так тебе будет легче идти. А то мы до темноты не доберемся до лагеря.

Ага! Значит, лагерь все-таки есть? Это уже кое-что.

— А далеко нам идти?

— Километра три, — неохотно ответила она.

— Вы землянка? — снова спросил я, осторожно кладя руку на ее плечи.

Она обхватила меня сбоку свободной рукой, посмотрела снизу, загадочно блестя глазами. Похоже, мой вопрос развеселил ее.

— А сам ты как считаешь?.. Разумеется я с Земли! Что за бред приходит тебе в голову? Или ты решил, что я из числа здешних аборигенов?

Она усмехнулась.

— Хочу тебя разочаровать, но таковых здесь нет, и, видимо, никогда не будет!

— Здесь работает экспедиция с Земли?

— Нет.

— Нет? Тогда откуда же здесь взялись люди?

— С неба!

— Я серьезно!

— И я тоже. С неба, как и ты.

Она замолчала. Через несколько шагов сказала:

— Не трать свои силы на пустые разговоры! Нам еще долго идти, а выглядишь ты не важно.

Я замолчал. Вот это да! Свалились с неба! Хорошая шутка. Но мне-то сейчас было не до шуток! Должна она это понимать?.. Впрочем, кажется, она вовсе не шутит, только в голосе ее какая-то раздражительная язвительность. Она явно не хочет говорить со мной откровенно. Но почему?..

Я украдкой разглядывал лицо своей спутницы, и никак не мог решить, сколько ей лет. Поначалу мне подумалось, что не больше двадцати, но, присмотревшись повнимательнее, я понял, что ошибся. Что-то очень взрослое было в ее глазах, вспыхивавших в тусклом свете красного солнца недобрым огнем. Вдруг я понял: в них сквозит какая-то, обычно несвойственная людям Земли, равнодушная усталость, словно она прожила на свете много бесцельных лет, и ничто уже не может удивить, или порадовать ее в этом мире. Она остановилась, чтобы передохнуть, и посмотрела на низкое красное солнце, готовое вот-вот упасть в черную бездну далекого горизонта.

— Отдохнем немного!

Я снял с плеч тяжелый БЖО и окинул взглядом равнину. Вязкий багровый свет расползался по скользко блестевшей поверхности болота, не в силах рассеять бурые сумерки у отдаленных черных холмов, где начинала вырастать темная зубчатая полоса не то гор, не то зарослей какой-то растительности. Корявые сгорбленные стволы «деревьев» торчали то тут, то там из вязкой грязи обугленными головешками. Кое-где на поверхности болота можно было разглядеть воронкообразные кольцевые углубления, чем-то напоминавшие лунные кратеры или цирки. Черная студенистая слизь стекала по краям таких «кратеров», образовывая дрожащую пленку на их поверхности. Одно из таких углублений метра в два в диаметре было совсем рядом от нас. Микрофоны внешнего прослушивания доносили до меня приглушенное чавканье и бульканье, словно внутри этого «кратера» сидел кто-то неведомый, и жадно поедал черную грязь.

Мне стало интересно, что же там происходит на самом деле, и я осторожно сошел с тропинки, сразу же оказавшись почти по пояс в липкой, дурно пахнущей взвеси. В следующую минуту я почувствовал, как ноги мои разъезжаются в разные стороны, и я вот-вот упаду на спину, утонув в этой ужасной грязи. Но сильная и уверенная рука моей спутницы схватила меня за левый локоть и резко дернула вверх, после чего я смог восстановить равновесие и снова выбраться на тропу.

— Тебе жить надоело? — неожиданно высокий голос незнакомки раздался над самым моим ухом.

— Нет. А что такое? — удивился я, глядя на ее недовольное лицо.

— Это же «ведьмин колодец»! — вразумительно сказала она, важно подбоченись.

— «Ведьмин колодец»? — еще больше удивился я.

— Да, так мы их называем между собой. Стоит только угодить в него, и все, считай конец! Это бездонная яма! Никому неизвестно что там, внизу. Может быть черная подземная река, а может быть это трещины в мантии планеты…

Она откинула с лица волосы, и посмотрела на меня, словно удивляясь, как я мог не знать этого.

— Значит все эти кратеры — «ведьмины колодцы»?

— Конечно! Я же предупреждала тебя о том, что нельзя сходить с тропы! Здесь постоянно нужно быть начеку. Зазеваешься, и все — нет человека!

— На Земле было проще…

Я попытался улыбнуться ей, только теперь до конца осознав, какая опасность грозила мне.

— На Земле! — усмехнулась она, и я почувствовал в ее голосе нескрываемую тоску.

Определенно, она вела себя очень странно. Но что скрывалось за этой ее таинственностью? Я решил выяснить это во что бы то ни стало. Осторожно спросил:

— Далеко еще до вашего лагеря?

— Осталось совсем немного… Ты устал?

На этот раз на лице ее появилось сочувствие.

— Да нет. Вы давно здесь работаете?

— Мы не работаем!

Ее тон снова стал сдержанно-холодным.

— Не работаете? Тогда чем же вы здесь занимаетесь? Давно вы прилетели сюда?

Она не ответила, сосредоточенно разглядывая тропу под ногами. Несколько минут я внимательно наблюдал за ней, но она сделала вид, что не замечает этого.

— Ты не ответила мне! Какая здесь экспедиция? Сколько вас всего человек?

Она снова никак не отреагировала на мои вопросы. Тогда я взял ее за локоть и резко развернул лицом к себе. Она пошатнулась от неожиданности, но не упала, а встала, как вкопанная. Подняла на меня удивленные глаза.

— Почему ты молчишь?

Я внимательно вглядывался в ее лицо сквозь красные блики на стекле своего шлема.

— Если это чей-то розыгрыш, то весьма неудачный и неуместный в данной ситуации! Могли бы понять, что мне сейчас не до шуток!

Зрачки ее расширившихся глаз тонули в сгущающихся сумерках.

— Никто тебя не разыгрывает, — сказала она совершенно спокойно.

— Тогда почему ты не отвечаешь на мои вопросы? Или ты думаешь, что я, в самом деле, поверю в твое «небесное» происхождение? Какая это экспедиция?

— Геологическая, — быстро ответила она, но мне показалось, только для того, чтобы я больше не приставал к ней с расспросами.

— Номер?

— Четыреста два, — снова ответила она, на этот раз с небольшой заминкой.

— Никогда не слышал про такую… И много вас здесь, геологов?

— Увидишь! — коротко бросила она, тревожно поглядывая в сторону солнца. Нетерпеливо добавила: — Я отвечу на все твои вопросы, но только в лагере. Идем же уже! Скоро совсем стемнеет, а нам нужно успеть до захода солнца, иначе…

— Что иначе?

Она не ответила, сильно потянула меня за руку. Мне пришлось подчиниться ей. Темнота наступила так стремительно, смешав все краски в один непроглядно черный цвет, что от неожиданности я остановился, не зная куда идти. Мне показалось, что нас опустили на дно мертвого черного моря, куда не осмеливается проникнуть ни один лучик света. Я прислушался. Где-то впереди было слышно, как хлюпает грязь под легкими шагами моей провожатой. Ее шаги удалялись. Потом вдруг все стихло, и наступила глухая тишина. Я включил нашлемный фонарь скафандра. Луч ослепительного белого света рассек стену мрака впереди, лег серебристой дорожкой на черной поверхности болота, в конце которой стояла маленькая фигурка моей спутницы, испуганно обернувшейся в мою сторону. Я подошел ближе. Брови ее нахмурились. Она сделала знак рукой, требуя выключить свет. Я послушно пригасил фонарь, осторожно ступая по грязи, добрался до нее. Она уверенно взяла меня за руку, крепко сжала мою ладонь.

Мы шли еще, наверное, с полчаса, прежде чем под ногами я почувствовал твердую почву. Неожиданно моя провожатая остановилась. Я скорее догадался, чем увидел, как из темноты, прямо перед нами, выдвинулось что-то большое и темное. В следующую минуту понял, что это аварийный домик. Комплекты их имеются в любой экспедиции, отправляющейся в дальние звездные рейсы. Но почему аварийный?!

Тревога закралась в душу. Через мгновение женщина открыла входную дверь, и до меня донесся характерный жужжащий звук воздушного потока биологической экранировки. Хозяйка домика потянула меня за собой, и я перешагнул низкий, выступающий над полом порог, после чего закрыл за собой входную дверь. По тесноте помещения, в котором мы оказались, понял, что нахожусь в переходном тамбуре. Снова открылась дверь. Я шагнул наугад, на звук, но ничего не изменилось. Кругом была все та же непроглядная темнота. Откуда-то сверху донесся тихий шорох, и неожиданно вспыхнувший желтый свет ослепил меня. Через секунду освещение стало мягким и рассеянным, и я смог осмотреться.

Помещение, в котором мы оказались, было небольшим, но довольно просторным. Оно напоминало внутреннюю поверхность разрезанного вдоль цилиндра, где нет ни одной прямой плоскости. Странная конструкция. Я давно не видел ничего подобного. Разве что в Музее Истории Звездоплавания еще сохранились такие раритеты. Я осторожно потрогал ближайшую стену. Поверхность была шероховатой и твердой. Местами были видны стыки отдельных листов металла, залитые какой-то зеленоватой массой. Это было похоже на керамические плиты окиси циркония. Эта керамика, более прочная, чем сталь, небьющаяся и нечувствительная к внешним воздействиям, применялась обычно для постройки планетарных станций постоянного типа. Но теперь из нее уже почти ничего не строят. Ей на смену давно пришли пенополимерные конструкции, когда здание выдувалось как бы изнутри из небольшого количества материала, становясь сразу прочным и непроницаемым для внешнего воздействия любой агрессивной среды.

У левой стены помещения стоял мягкий надувной диван и два надувных кресла. Окон здесь не было. Сзади отопительные батареи, резервные баллоны с воздухом и плита для приготовления пищи образовывали некое подобие хозяйственной зоны. Там же был виден вход в крохотную кабинку душевой и в туалет. Вся обстановка напоминала каюту ракетоплана, но это впечатление в некоторой степени скрадывалось развешанным на стене, над диваном куском цветной ткани, заменявшим хозяйке ковер. Это незатейливое украшение придавало всему помещению домашний вид, но от этого оно не становилось менее странным.

Откуда они прилетели? Я чувствовал здесь себя путешественником во времени, и уже совершенно ничего не понимал. Моя таинственная незнакомка стояла напротив и насмешливо изучала меня. В мягком «земном» освещении глаза ее стали зелеными и глубокими. Несколько секунд я смотрел в эти глаза, так неожиданно приблизившие меня к далекому теперь, безвозвратно потерянному миру Земли. Улыбка медленно исчезала с ее губ. В зрачках появилось напряжение.

— Ну, вот мы и пришли!

Она немного растерянно огляделась по сторонам.

— Можешь располагаться здесь.

— Как? А ты?

— И я. Места всем хватит.

Она беззаботно махнула рукой. Раскрыла узкий металлический ящик, стоявший около входа, и стала доставать оттуда какие-то вещи. Я внимательно наблюдал за ней.

— Сейчас пойдем к Эвиду, — бросила она через плечо, продолжая рыться в ящике. — Ты должен представиться ему.

— Кто это?

Она посмотрела на меня, убрала с лица упавшую прядь волос пшеничного цвета. Повернулась ко мне, держа в руках синий комбинезон звездолетчика. После некоторого раздумья, сказала:

— Это наш… наш руководитель. Он начальник экспедиции. Ты обязательно должен показаться ему на глаза.

— Почему это я должен?

— Так у нас положено! — настойчиво повторила она.

Мое терпение окончательно лопнуло. Я совершенно не понимал, где нахожусь. Мне были не знакомы эти люди, и мне совсем не нравилась вся эта таинственность. У меня накопилась куча вопросов, ни на один из которых я пока не получил ответа.

— Может быть, ты все-таки представишься? Я до сих пор не знаю, кто ты, как тебя зовут, куда ты меня привела, и где все остальные люди?

— Сколько сразу вопросов! — усмехнулась она, но тут же примирительно сказала: — Ладно, не буду больше испытывать твое терпение. Меня зовут Илви… Илви Плиант, если угодно!

— Очень приятно! — скривив губы, бросил я. — Максим Новак. Какая здесь экспедиция?

— Я же тебе уже говорила: геологическая!

— Когда вы стартовали?

— Три года назад, летом.

— Сколько человек в экспедиции? Кто еще начальник? Как название вашего корабля?

Илви Плиант презрительно прищурилась.

— Это что допрос?

— Нет, но я не хочу, чтобы меня водили за нос, как несмышленого ребенка!

Она опять усмехнулась, но явно наигранно.

— Пойдем сейчас к Эвиду. Там ты сам все узнаешь.

— Ну, хорошо! — согласился я. — Где это?

— Здесь недалеко, в лагере. Только сними свой скафандр!

— Зачем?

— Так будет лучше.

— Но, как же я без скафандра?

— Поверь мне, здесь нет ничего опасного, — заверила меня Илви. — Ты же видишь, что я дышу этим воздухом!

Она нетерпеливо посмотрела на меня.

— Успокойся. На наше счастье, здешняя атмосфера достаточно насыщена кислородом и азотом, хотя и не так богато, как на Земле. Воздух здесь разрежен, как на высокогорье. Правда никому неизвестно, откуда он вообще берется, ведь грибовики не выделяют ни кислород, ни азот.

— Грибовики? — удивился я.

— Ну да! Грибовики или грибодеревья, если угодно. Мы с тобой видели их на болоте… А ты подумал, что это обычные деревья? Вовсе нет! Это нечто среднее между гигантскими грибами, бактериями и лишайниками. Поначалу мы тоже приняли их за деревья. Ну, давай, снимай шлем! Я тебе помогу.

— Но здесь же наверняка полно микробов!

Илви недовольно фиркнула.

— Пока мы в домике, тебе ничего не грозит. Биофильтры у тебя есть?

— Конечно!

— Прекрасно! Тогда тебе не нужно делать иммунографию, тем более что у нас нет для этого аналитических компараторов.

Она помогла мне отстегнуть замки шлема и откинула защитное стекло назад. Я перекрыл подачу кислорода и после некоторой задержки, вдохнул воздуха. В помещении пахло чем-то удивительно знакомым и земным. Терморегулировка работала исправно, — здесь было тепло и сухо. Я аккуратно поставил свой БЖО на пол в углу, там, где были баллоны с воздухом. Стал отстегивать наплечные ремни с приборами. Илви помогала мне. Едва она дотронулась до моего левого плеча, как меня пронзила острая боль.

— Что с тобой? — Илви посмотрела на меня немного удивленно.

— Плечо… Я сильно ушиб его во время аварии еще там, на корабле.

Глаза ее снова наполнились сочувствием. Очень осторожно она стянула с меня верхнюю часть скафандра, но, несмотря на все ее усилия, я едва сдерживался, чтобы не закричать от боли. Илви внимательно следила за мной, чутко реагируя на каждое мое вздрагивание. Когда она закончила, комбинезон на мне можно было выжимать. Я расстегнул куртку, кое-как стянул ее с себя. Илви внимательно осмотрела мое опухшее, посиневшее плечо. Через минуту заключила:

— Вывих!

Она встала, и, порывшись в аптечке, снова вернулась ко мне, неся в руках розовый кубик вещества, похожего на воск. Ловко содрав с него защитную пленку, Илви принялась осторожно разглаживать гладкой прохладной поверхностью кожу плеча. Спустя несколько секунд я почувствовал, как по мышцам вниз, к локтю растекается приятный холод, и боль постепенно слабеет. Легкие пальцы Илви со знанием опытного врача долго ощупывали мой плечевой сустав.

— А теперь терпи! — предупредила она, и сделала быстрое движение, от которого у меня потемнело в глазах. В плече что-то хрустнуло. Мгновенная боль вспыхнула и тут же погасла, после чего я почувствовал облегчение.

— Ну, вот теперь все будет хорошо! — заключила моя новая знакомая и впервые открыто улыбнулась мне.

— Подожди минуточку… — Она быстро поднялась, достала из аптечки моток эластичной медицинской пленки и наложила мне на плечо аккуратный бандаж. Вздохнула, довольная своей работой: — Ну, вот и все!

— Спасибо! У тебя очень легкая рука!

— Пустяки!

Она приветливо улыбнулась, и я снова на несколько мгновений погрузился в ее зеленые глаза. Что-то необычное было в них. Трудно понять что именно, но в сердце моем пробежала странная теплая и будоражащая волна. Кажется, она тоже испытала это непонятное чувство, — глаза ее потемнели, но только лишь на мгновение — в следующую секунду она легко и гибко выпрямилась и встала, глядя на меня сверху, слегка насмешливо и безразлично. Протянула мне синий комбинезон, точь-в-точь такой же, какой был надет на ней самой.

— Вот, переоденься! Мне тоже нужно сменить одежду.

Она быстро скользнула в душевую кабинку, а я стал расстегивать пневматические застежки ботинок, стянул с себя нижнюю часть скафандра. В душевой послышался шум льющейся воды и тихие всплески. Затем все стихло и Илви вышла оттуда совершенно обнаженной. Она равнодушно прошла мимо меня и остановилась около контейнера сушилки, выбирая себе одежду. Спросила, кинув через плечо взгляд на меня:

— Послушай! А на корабле ты был один?

— Нет. Со мной летели еще два человека, штурман и пилот — экипаж корабля, — ответил я, расстегивая поясную застежку, стараясь не смотреть в ее сторону.

— И никто из них не спасся?

Боковым зрением я увидел, как она направляется к дивану. Быстрые шаги ее босых ног мелькнули у меня перед глазами. Я еще ниже склонил голову, возясь с молнией на комбинезоне. Пробурчал:

— Никто. Штурман погиб сразу же при взрыве, а пилот был тяжело ранен… Он решил, что будет справедливее, если на плайере спасусь я один…

— Тебе очень повезло! — убежденно сказала она.

— Повезло?!

Я поднял на нее изумленные глаза и тут же опустил их, смутившись. Она все еще не оделась и сидела на диване, беспечно закинув ногу на ногу.

— Конечно, повезло! — Голос Илви был снисходительно равнодушным. — Ты же остался жить, а они все погибли!

Я не нашелся, что ответить ей на это. Рассуждения ее показались мне несколько странными. Надев предложенный мне комбинезон, я по легкому шелесту материи понял, что тоже сделала, наконец, и она. Илви подошла ко мне, поправляя волосы и критически осматривая меня. Наконец, лукаво прищурилась.

— Отлично! Сшито как будто для тебя!

Я разгладил ладонью складки материи на груди, в том месте, где должна была быть нашивка с именем корабля и должностью хозяина комбинезона. Растерянно посмотрел на Илви. Она слегка нахмурилась.

— Ладно, пойдем! Только не забудь про биофильтры!

Я достал их из своего БЖО, собираясь самым тщательным образом подогнать в нос, рот и уши. Заметил слегка удивленный взгляд моей новой знакомой.

— Что?

Она подошла ближе, разглядывая пластичные пористые шарики, сплетенные из биоактивного нановолокна на моей ладони. Спросила, недоуменно глядя мне в глаза:

— Где ты достал такое?

— Что значит «где»? — ее вопрос обескуражил меня. — Этими биофильтрами оснащены все космические экспедиции и звездные колонии Трудового Братства.

— И давно?

— Давно?.. Последние сто лет, как минимум… А в чем дело?

Она как-то странно покосилась на меня, помолчав, покачала головой.

— Нет… Ничего. Так… Мне нужно подумать.

Илви открыла дверь переходного тамбура, и мы вышли наружу. Ночь чужой планеты встретила нас глухой тишиной и непроглядным мраком. Чужой воздух коснулся кожи, и я инстинктивно напрягся, ожидая чего-то болезненного. Но ничего особенного не произошло. От болота шел тяжелый удушливый смрад, справиться с которым не могли даже мои биофильтры. Через минуту я почувствовал легкое головокружение. В темноте, где-то в стороне от нас, что-то урчало, чавкало и клокотало. «Ведьмины колодцы» — догадался я и посмотрел на свою спутницу.

Лицо Илви было совсем близко от меня и казалось мне серым. Нижняя часть его была скрыта странной полумаской, придававшей ему схожесть с округлым птичьим клювом. На этот раз настала очередь удивиться мне. Без сомнения, это тоже был защитный биофильтр, но такие теперь уже не использовались… Почему здесь так много вещей, давно вышедших из употребления на Земле, хотя со слов Илви они прилетели на эту планету всего три года назад? Этот вопрос все больше и больше волновал меня. Я еще надеялся получить какие-то разъяснения у этого пресловутого Эвида, к которому она меня вела, поэтому не стал ни о чем спрашивать саму Илви, справедливо предполагая, что последуют все те же уклончивые ответы. Раз этот Эвид их начальник экспедиции, пускай он разъяснит мне, что здесь к чему, без тайн и недомолвок.

Я посмотрел наверх, — из бездонной темноты на меня смотрели тусклые и расплывчатые пятна далеких звезд, бессильные рассеять ночной мрак у поверхности планеты. Часть неба на востоке угрожающе нависла беззвездным угольно-черным пятном. Я догадался, что именно в этом направлении находилось темное облако пыли, окружавшее звезду. Внезапно что-то изменилось в окружающем мире, — из темноты впереди неожиданно выросли контуры приземистых аварийных домиков, выстроившихся в два ряда на узком островке сухой почвы. Слабый рассеянный свет заскользил по поверхности болота, обнажив клубы желтоватых испарений, змеившихся рваными кольцами над черной неподвижной жижей.

Я посмотрел на Илви, но она уверенно зашагала по натоптанной тропинке между аварийных домиков. Я нагнал ее через несколько шагов, только теперь сообразив, что странный свет исходит из начала лагеря — кто-то включил прожектор на одном из домиков в конце этой тропы. Этот домик казался больше других и стоял обособленно, поперек общего ряда, словно был центром этого крохотного земного мирка.

Илви взяла меня за руку.

— Здесь живет Эвид — главный из нас!

— Главный?

Я не совсем понял значения, которое она вкладывала в это слово. Хотел переспросить ее, но на звук наших голосов из темноты неожиданно вышел какой-то человек — высокий, мрачного вида мужчина, заросший бородой. Полумаска на его лице делала его похожим на огромную хищную птицу. Он внимательно посмотрел сначала на меня, затем на Илви, и в глазах его появилась растерянность. Моя спутница сделала повелительный жест рукой, и бородач покорно удалился куда-то во мрак за домиком. Илви открыла дверь и уверенно вошла внутрь. Мне пришлось последовать за ней, хотя меня все больше настораживали происходящие здесь события. Воздушный поток биологической экранировки ударил в лицо. За дверью переходного тамбура я сразу почувствовал живые земные запахи, почти как в домике у Илви.

Помещение, в котором мы оказались, было намного больше, чем жилище моей новой знакомой. В центре главной комнаты стоял квадратный стол из серого пластика. Справа у стены примостился широкий надувной диван и два кресла, стоявших по обе стороны от раздвижного металлического шкафа. Вдоль левой стены выстроились отопительные батареи и баллоны с воздухом. Там же располагался щит, усыпанный шкалами и циферблатами приборов и дверь, ведущая в подсобное помещение или душевую. На потолке горело несколько люминисцентных ламп в круглых плафонах, хорошо освещавших все вокруг.

За столом сидели двое мужчин. Привыкнув к яркому свету, я смог рассмотреть их лучше. Тот, что сидел лицом к входной двери, был довольно крупным и судя по всему высоким человеком. Пожалуй, его даже можно было бы назвать красивым, если бы не тонкогубый рот, придававший ему сходство с капризной женщиной, и слегка одутловатое лицо. Интуитивно я понял, что это и есть Эвид. Самодовольное выражение, сквозившее в его голубоватых глазах еще секунду назад, сменилось детской растерянностью при нашем появлении. Он даже слегка привстал нам навстречу, приоткрыв от удивления рот. Именно в этот момент, сидевший до этого к нам спиной, второй человек обернулся, и я увидел его желтушное, лишенное всякой мимики лицо. На вид он был довольно стар: седые редкие волосы, глубокие складки около бескровного рта, и почти бесцветные рыбьи глаза, плававшие во вздувшихся мешках век. Сейчас эти глаза остановились на мне с враждебной настороженностью… Какое странное и отталкивающее лицо! Никогда раньше на Земле я не видел таких лиц.

— Кто этот человек? Как он здесь оказался? — громко воскликнул Эвид, обращаясь к Илви, и в голосе его прозвучали властные нотки.

Его тон так же неприятно удивил меня. От чего это он так испугался? Что здесь, черт возьми, происходит?! Но Илви, казалось, не обратила никакого внимания на тон Эвида. Только холодно усмехнулась в ответ:

— Я вижу ты не рад нашему гостю? А Эвид? Мне казалось, что его появление должно обрадовать тебя.

Эвид промолчал, пристально посмотрев на Илви. А в глазах человека с желтым лицом промелькнула неприязнь.

— Мое имя Максим Новак, — выступил я вперед, решив действовать сам. Какими бы странными мне не казались их отношения, но затягивать и дальше объяснение не имело никакого смысла. — Я прилетел с Земли несколько часов назад.

— С Земли? — казалось, Эвид споткнулся на этом слове. Быстро взглянул на седовласого. Тот как-то странно сжался и склонился над столом, словно защищаясь от этого слова. Его лицо стало еще больше похоже на безжизненную маску.

— Так значит, вы прилетели с Земли? — выпрямился Эвид. — И где же ваш корабль? Почему мы не слышали его посадки?

Его скользкий взгляд останавливался то на мне, то переходил на Илви. У него был какой-то странный выговор. Некоторых слов я даже не понимал, словно он говорил на каком-то давно забытом языке. Наконец, он выдавил из себя улыбку.

— Ваша экспедиция намерена исследовать эту планету?

— Дело в том, что никакой экспедиции нет…

— Как? — искренне удивился Эвид и взглянул на седого. Мне показалось, что он почувствовал себя увереннее после моих слов. — Но ваш корабль…

— Он погиб при подлете к этой системе… вероятнее всего сгорел в недрах солнца. Произошла авария.

— Так… — протянул Эвид и откинулся в кресле, сложив сцепленные пальцы на груди. — Значит, произошла катастрофа? И давно вы с Земли?

— Мы вылетели восьмого сентября этого года и взяли курс на колонию СНР-646/12 в системе Омикрон Кита. У «точки выхода» прямо по курсу обнаружили темное облако. Сведений о нем в программе полета не было, и мы решились на разгон. Скоро выяснилось, что облако перемещается относительно оси полета и имеет составляющую гравитационной напряженности значительно больше, чем должно было быть у обычного пылевого облака. Это свидетельствовало о наличии внутри облака «блуждающей» звезды или черной дыры. К сожалению, мы поняли это слишком поздно, и попали в метеоритное облако на окраине системы Красного солнца. Корабль получил серьезные повреждения. Со мной на борту находились еще два человека — штурман и пилот… Они погибли.

Эвид слушал, молча, не глядя на меня. Мне даже показалось, что мой рассказ ему не интересен.

— У меня не было никакой надежды на спасение, — продолжал я, — но теперь я рад, что встретил здесь вас. Ведь ваша экспедиция поможет мне вернуться на Землю? Вы сообщите обо мне?

Эвид поднял на меня глаза, сказал рассеянно:

— Да, безусловно… Конечно мы сделаем все возможное… — Он покосился в сторону Илви.

— А как вам удалось спастись в той катастрофе? — неожиданно спросил седовласый незнакомец, и остановил на мне свой рыбий взор. Голос у него был неприятный, слегка дребезжащий. Мне показалось, что именно он задает здесь тон, а не этот Эвид, которого Илви представила, как руководителя экспедиции.

— Я спасся на плайере, но в нижних слоях атмосферы сработала система аварийной отстыковки кабины, и меня катапультировало. Так что я остался без связи и всякой надежды на спасение.

На бескровных губах пожилого промелькнула слабая улыбка, совершенно не вязавшаяся с его, словно вырезанным из дерева, лицом. С видом самодовольного спокойствия он откинулся в своем кресле и бросил короткий взгляд в сторону Эвида. Тот задумчиво посмотрел на меня, ковыряя пальцем поверхность стола.

— А что это за колония СНР-646/12? Разве на Омикрон Кита есть земные поселения?

— Уже около двадцати лет! Там идет активная разработка полезных ископаемых, и строительство планетарных станций… Вы об этом не знаете?

Эвид не ответил, только как-то странно посмотрел на меня.

— Хорошо. Значит, вы хотите присоединиться к нам… к нашей экспедиции?

— Разве у меня есть иной выход? Мне хотелось бы, чтобы вы сообщили обо мне на Землю в ближайший сеанс связи. Они вышлют за мной спасательный корабль. Так что, думаю, месяца два-три мне придется погостить у вас… Ведь других земных поселений здесь нет?

— Нет, — утвердительно кивнул Эвид, что-то напряженно обдумывая. — Но есть одно обстоятельство… — медленно заговорил он. — Оно может несколько усложнить ваше пребывание здесь.

— И что же это за обстоятельство?

— Мы испытываем некоторые трудности с размещением людей. Запасы экспедиции истощены и мне приходится…

— Он будет жить у меня! — Илви выступила вперед, прервав его осторожные объяснения.

Эвид поднял на нее глаза, и я увидел, как в них промелькнула скрытая злоба и гнев. С досады он даже слегка прикусил губу. Илви в упор смотрела на него, и казалось, она была довольна его реакцией. Наконец, Эвид овладел собой, и слащаво улыбнулся нам обоим.

— Ну, вот и хорошо! Тогда все устраивается как нельзя лучше. Вам очень везет, Новак!

Он поднялся, давая понять, что на этом наш разговор закончен. Илви потянула меня за руку к двери переходного тамбура. Всю обратную дорогу она молчала и лишь, когда мы оказались за прочными стенами ее домика в теплой и светлой комнате, она облегченно вздохнула.

— Наконец-то!

Я внимательно посмотрел на нее, ожидая объяснений, но она равнодушно прошла мимо и принялась стелить постель.

— Может быть, ты объяснишь мне, что все это значит?

Я наблюдал за ее точными, быстрыми движениями.

— Что именно?

— Всю эту таинственность, которой вы здесь себя окружили, эти недомолвки… Ты думаешь, я ничего не замечаю?

Илви закончила стелить постель и теперь стояла над нею, оценивая проделанное. На мои слова она никак не отреагировала.

— Илви!

— Ну что? — Она, наконец, повернулась ко мне, и устало посмотрела мне в глаза. — Тебе действительно не терпится докопаться до всего сразу? Такой нетерпеливый, да?

— Как это понимать? Я все-таки впервые вижу всех вас, и мне хотелось бы…

— И что с того? — перебила она меня и пожала плечами. — Все равно у тебя нет другого выхода! Наберись терпения и жди.

— Ждать? Чего?

— Послушай, давай ложиться спать? Я страшно устала сегодня, а тут еще ты со своими расспросами!

Она снова осмотрела постель и присела на самый краешек. Взглянула на меня выжидательно.

— Отвернись-ка! Мне нужно переодеться.

Я прошел в дальний угол помещения, раскрыл свой БЖО и достал спальный мешок с матрацем. За спиной у меня послышался шорох снимаемой одежды и легкая возня.

— Погаси, пожалуйста, свет! — попросила она.

Я посмотрел на нее. Илви лежала, заложив руки за голову. Простыня, накинутая на нее, почти ничего не скрывала. С чего это она стала такой скромницей? Зеленые глазищи ее светились, как у кошки.

Я, молча, расстелил на полу у противоположной стены надувной матрац и, погасив свет, залез в спальный мешок. Комната погрузилась в теплые сумерки, и только сигнальный огонек над входной дверью горел пристальным оранжевым глазком.

— Послушай, Илви, а почему у вас в экспедиции такое старое оборудование? Все здесь выглядит, словно из музея космонавтики.

В темноте послышалось шуршание ее простыни. Судя по всему, она повернулась в мою сторону.

— Ты шутишь? — неподдельно изумилась она. — Сейчас все экспедиции оснащены так же, как мы! Или ты хочешь сказать, что за прошедшие три года изобрели что-то кардинально новое?.. Хотя, кое-что из твоего снаряжения мне тоже показалось странным.

— Ошибаешься. Всем этим оборудованием, такими домиками звездные экспедиции не комплектуются уже добрую сотню лет, а то и больше.

— Ха! — театрально воскликнула она из темноты. — Очень смешно! Браво! А ты оказывается юморист?

— Да нет. В самом деле. Почему я ничего не слышал о вашей экспедиции на Земле? Когда вы стартовали?

— Я же говорила! Три года назад, летом четыреста шестьдесят восьмого года.

— Прости? — Я сел на своей импровизированной постели. — Ты сказала «четыреста шестьдесят восьмого»? Я не ослышался?

— Нет… А в чем дело? — теперь в ее голосе послышалось легкое напряжение. Она включила свет, и села на постели, с легкой тревогой глядя на меня.

— Как ты думаешь, который сейчас год? — спросил я, пристально наблюдая за ней. Может быть, она не совсем здорова?

— Ну… если считать время нашего пути и время, проведенное здесь, сейчас должен быть уже 471 год Мирового Воссоединения… Разве нет? — Илви слегка неуверенно посмотрела на меня.

Я покачал головой.

— Нет. Илви! Я родился в 642 году. Двадцать лет назад человечество открыло кладовые в пирамидах Марса и древнюю сокровищницу в Гизе. Десять лет назад на Терре заселились первые города, а сто лет назад были изобретены импульсные звездолеты… Сейчас 671 год Мирового Воссоединения!

— Импульсные звездолеты… — медленно повторила она. — Седьмое столетие…

Некоторое время она сидела на постели, бессмысленно глядя в пространство перед собой. Я терпеливо ждал, внимательно наблюдая за ней. Что-то действительно странное творилось на этой планете и с этими людьми, и оно пока не укладывалось в моей голове.

— Двести лет? — тихо произнесла Илви и с ужасом посмотрела на меня. — Но как такое возможно?.. Максим? Ты меня не разыгрываешь?

Я покачал головой.

— Двести лет… — прошептала она, съежившись и обхватив руками колени. — Значит, все мои родные и друзья на Земле давно умерли… Значит, нас там никто давно не ждет… Той Земли, которую я помню, вообще больше нет!

Ее глаза, наполненные ужасом и болью, остановились на мне с вопрошающей мольбой.

— Но есть другая Земля — еще более прекрасная и цветущая, чем два века назад, — ободряюще сказал я. — Мы вернемся туда, и все будет хорошо. Тебе понравится там, поверь.

— Вернемся? — Илви недоверчиво посмотрела на меня. — Как мы вернемся из-за горизонта, когда давно умерли для Земли? И потом… — Она замолчала.

— Что потом? — насторожился я.

— Нет, подожди… Мне нужно подумать… Не сейчас.

Она снова легла на постель и отвернулась к стене, зябко кутаясь в простыню. Мне тоже было о чем подумать. Я оказался на планете, среди людей вышедших в космос два столетия назад, еще за долго до моего рождения и всех, кого я знал! Как такое могло случиться? Конечно, вселенная безгранична и не познана пока человечеством в полной мере. Пространство и время переплетены в ней иной раз самым странным образом. Мы пока что только приоткрыли завесу этой извечной тайны, робко заглядывая в ее самые потаенные кладовые, где нас могут ожидать самые неожиданные открытия. Не исключено, что где-то в космосе существуют отдельные области с искривленным временным полем. Там движение времени может происходить в обратном направлении, идти слишком быстро или вовсе останавливаться. Подобное пока не встречалось нашим звездолетчикам, но это не значит, что оно не возможно… А если странное пылевое облако вокруг Красного солнца этой планеты является следствием некоего временного искривления в пространстве, и всякий, кто попадает туда, мгновенно переносится в будущее? Или время останавливается для него на несколько столетий?.. Или он вовсе погибает там?.. Что ж, все это кажется вполне реальным, если вспомнить обстоятельства катастрофы, произошедшей с нашим кораблем, и взглянуть на этих людей, перешагнувших через время. Но тогда получается, что я тоже прошел через это временное искривление! Значит и для меня та Земля, с которой я улетел, так же безвозвратно потеряна, как и для Илви ее прошлое?.. А Юли? Я больше никогда ее не увижу? Непреодолимая пропасть времени пролегла теперь между нами — страшнее, чем смерть!

В ужасе я вскочил с постели. Из темноты послышался голос Илви:

— Ты что, Максим? Что с тобой?

— Так… Ничего, — ответил я, отирая холодную испарину со лба. — Кажется, я понял, что произошло с вами… и возможно со мной.

— И что же? — едва слышно произнесла она дрогнувшим голосом.

Глава третья Сквозь горизонт

Не знаю, сколько я проспал, проплывая через черную пустоту легко и бесшумно, словно облака по небу. Сквозь сон почувствовал, как кто-то осторожно трясет меня за плечо. Еще не совсем проснувшись, я сел на постели, удивленно глядя на присевшую рядом женщину. Святое небо! Значит все это не сон?.. Илви Плиант внимательно и придирчиво изучала мое лицо из-под пушистой пряди волос, упавшей ей на глаза.

— Что-нибудь случилось? — сонно спросил я, зябко кутаясь в свой спальник.

Она хотела ответить, но в это время раздался зуммер вызова и Илви пошла открывать дверь. Через минуту в домик вошел большеголовый человек — угрюмый, высокий и бородатый — тот самый, которого мы видели накануне около домика Эвида. Темные настороженные глаза его под густыми сросшимися бровями быстро обежали помещение и остановились на мне. Полумаска биофильтра болталась у него на шее, как причудливый амулет.

— Вас просят пройти в главное здание, — без дальних предисловий вымолвил он. Голос у него был глухой и невыразительный. Я догадался, что «главным зданием» он именует домик Эвида.

— Зачем?

— С вами хотят поговорить!

Бородач потоптался на месте и поспешно вышел из домика, плотно прикрыв за собой дверь переходного тамбура.

— О чем задумался?

Я взглянул на Илви. Поджав ноги, она уселась на диван и внимательно смотрела на меня. Лицо ее казалось припухшим, а глаза слегка покраснели, — верный признак недавних слез. Мне сразу же вспомнился наш вчерашний разговор, и на душе стало тоскливо и скверно.

— Кто этот человек?

— Это? Хон Блант.

Мне показалось, что она брезгливо поморщилась, произнося это имя.

— Он помощник Эвида?

— Помощник?.. Хм… Пожалуй да, — в ее глазах появилась легкая усмешка.

— А тот, седой? Кто он?

— Это Хаим Вилен.

— Он кто?

Казалось, мой вопрос удивил Илви.

— Человек! — Она приподняла одну бровь, пожимая плечами. — Просто Эвид доверяет ему больше остальных.

— А разве Эвид решает все вопросы единолично? Без Совета экспедиции?

Я пожалел, что задал этот вопрос, потому что в глазах Илви снова появилась непроницаемая завеса.

— Так ты идешь туда? — нетерпеливо спросила она.

— Иду если это так необходимо.

Снаружи все пространство вокруг заполнял дрожащий красный туман… Хотя скорее это был не туман, а что-то на вроде зыбкого марева, какое встает в знойный полдень над горизонтом. Но на поверхности было совсем не жарко. Толстые пласты низких черных облаков нависали над равниной, грозя в любую минуту рухнуть в черную болотную грязь. Алый шар солнца плавал между ними почти над самым горизонтом, подсвечивая облака снизу и окрашивая их кроваво-красным цветом. Едва уловимый ветерок принес с болота смрадные волны испарений, и я едва не задохнулся, прикрыв рукой лицо.

Домиков в лагере оказалось восемь. Приземистые и темные, они прижались к земле, словно придавленные этим мрачным небом. И нигде не было видно ни одной живой души! Не было здесь ни научного оборудования, ни транспортных средств, и самое главное — я не увидел нигде на обозримом пространстве их корабля. Посмотрел на Илви. Лицо и волосы ее приобрели сейчас яркий медный оттенок, а в глазах полыхал недобрый красный огонь. В домике при земном освещении она казалась более близкой и женственной. В лучах же красной зари лицо ее обрело сатанинскую красоту.

Открыв входную дверь, я вошел внутрь домика Эвида. Воздушный поток биологической экранировки ударил в лицо, сбивая дыхание, но Илви уже плотно затворила за собой дверь и остановилась в двух шагах позади меня. За столом посреди комнаты на прежнем месте сидел Эвид, справа от него в надувном кресле примостился Хаим Вилен. Его желтое одеревеневшее лицо по-прежнему ничего не выражало, только в глазах стояла скука и безразличие. Кроме них в помещении был еще один человек — женщина средних лет одетая в светлый комбинезон с нашивками медицинского работника. Она расположилась в одном из кресел, стоявшем около металлического шкафа по левой стене. Мое появление вызвало на ее тонких губах рассеянную улыбку, показавшуюся мне немного глуповатой и неестественной. Ее серые глаза были широко раскрыты и, не моргая, смотрели на меня с выражением детской непосредственности и доверчивости. Тем не менее, во всем ее облике было что-то несуразное и даже комическое, словно она играла какую-то роль в театральной постановке.

— Доброе утро! — поприветствовал всех я и встретился взглядом с Эвидом, но он почему-то сразу отвел глаза в сторону. А вот Вилен, напротив, на мое приветствие охотно ответил кивком головы.

Я снова взглянул на Эвида. Он задумчиво постучал кончиками пальцев по крышке стола.

— Вчера вы сказали нам, что ваш корабль разбился, а вы чудом спаслись и сели на этой планете… на спасательном шатле, насколько я понял. Тогда видимо у вас имеется достаточно мощная радиостанция для связи с Землей? — его скользкий взгляд на мгновение остановился на мне.

— Я уже говорил вам вчера, что во время посадки в нижних слоях атмосферы произошла какая-то неполадка в системе управления плайером, и меня автоматически катапультировало. Рация осталась в посадочном модуле.

— Хорошо, хорошо! — он поспешно поднял руку. — Но, может быть, кому-то из ваших товарищей удалось спастись?

В его голосе я уловил скрытое опасение.

— Нет, они все погибли. Я в этом уверен.

Женщина в одежде врача покосилась на меня и сочувственно улыбнулась. Вдруг сказала, ни к кому не обращаясь:

— Я тоже очень переживала, когда погибли все мои родственники…

Даже Эвид удивленно воззрился на нее, но она лишь смущенно улыбнулась и захлопала глазами, став еще больше похожей на невинного ребенка. Вилен сокрушенно покачал квадратной головой и развалился в кресле, широко расставив ноги и сцепив на груди короткие толстые пальцы. Теперь мне все больше казалось, что передо мной разыгрывается какой-то странный спектакль.

— Вчера вы упомянули о якобы существующем земном поселении в системе Омикрон Кита, — снова заговорил Эвид. — А затем выяснилось, что сами вы стартовали с Земли на своем корабле в шестьсот семьдесят первом году Мирового Воссоединения… Это верно?

Я покосился на Илви, но она отвела взгляд в сторону. Когда она успела передать ему наш разговор?

— Да, все правильно.

— Но как такое может быть? — в голосе Эвида послышалось заметное напряжение. — У вас есть доказательства вашей правоты?

— Свои предположения относительно возможных причин случившегося я уже высказал… Думаю, они вам известны. А доказательства… Главным доказательством является мое присутствие здесь, среди вас!

— Но…

— Послушайте! — перебил я его. — Мне очень не нравятся ваши расспросы! Если вы намеренны, выразить мне свое сочувствие по поводу случившегося, то я буду благодарен вам. Если же вы хотите разобраться в причинах постигшей вас и меня катастрофы, то, думаю, это нужно обсуждать в присутствии остальных членов вашей экспедиции, о которых, кстати, вы мне пока не сказали ни слова! А это, по меньшей мере, не вежливо с вашей стороны по отношению ко мне, как к гостю. По какому праву и от лица кого вы здесь выступаете? Со вчерашнего дня, кроме вас двоих и Илви я не видел в лагере ни души. Что это за странная манера вести обсуждение жизненно важных вопросов в столь узком кругу? Вам известен Устав звездного флота, предписывающий в подобных случаях собирать совет экспедиции?

Эвид поджал губы, а Вилен нервно заерзал в своем кресле, но я не обратил на это никакого внимания.

— Если члены экспедиции хотят познакомиться со мной и узнать правду о случившемся с ними, я готов говорить — открыто, без тайн и недомолвок. Ваши же расспросы мне больше не интересны!

Я решительно повернулся к выходу и тут заметил в глазах Илви восхищение. Она быстро вышла вслед за мной.

Нет, действительно что-то неладное творится здесь. Похоже, что мое появление на планете совсем не желательно ни для Эвида, ни для тех, кто его окружает. Иливи что-то знает обо всем этом, но молчит, все время, уходя от прямых ответов, а в глазах притаилась странная насмешка. Может быть, она чего-то боится? Но чего ей бояться?.. В странный мир я попал, очень странный, словно и в самом деле вернулся назад во времени в темные столетия вражды и войн до Мирового Воссоединения. Но ведь эти люди так же, как и я, родились и выросли в Трудовом Братстве, пускай на два века раньше меня, но они улетели с обновленной Земли! Почему же между нами такая пропасть?..

Вечером я решил открыто поговорить обо всем с Илви, и во что бы то ни стало добиться от нее правды. За целый день мы не обмолвились и десятком ничего не значащих слов. Она валялась на диване, листая старинную истрепанную книгу, — еще отпечатанную на бумаге, каких я давно уже не видел на Земле, — а мне ничего не оставалось делать, как заняться своим скафандром. Я расположился в дальнем углу помещения на баллонах с кристаллическим кислородом и занялся тщательным осмотром приборов и шлангов воздухообмена. Иногда боковым зрением я мог уловить, как Илви украдкой посматривает на меня, но стоило мне поднять глаза, как она сразу же делала вид, что поглощена чтением. День тянулся мучительно долго. Когда индикатор на потолке начал медленно угасать, я взглянул на часы — местные сутки были длиннее земных на четыре часа. Отложив скафандр в сторону, я поднялся, разминая затекшие ноги и собираясь начать разговор с Илви на интересующую меня тему, но к моему удивлению она заговорила первой.

— Что ты думаешь делать дальше?

— Дальше? Это, смотря о чем, ты меня спрашиваешь! Если о моих планах по спасению с этой планеты, то я надеялся на помощь твоих друзей… Хотя теперь, если учесть все открывшиеся обстоятельства, думаю это будет весьма проблематично…

Она отложила в сторону книгу и посмотрела на меня с неподдельной заинтересованностью в глазах.

— Тебе не показалось здесь что-то странным?

Впервые за прошедшие два дня я взглянул на нее внимательнее. Она продолжала полулежать на диване в двух шагах от меня. На ней был обычный синий комбинезон. Волосы она собрала на затылке, и от этого казалось, что ее большие зеленые глаза стали глубже и загадочнее. Люминесцентная лампа на потолке заливала комнату ровным желтым светом и если бы не отсутствие окон, эти баллоны с воздухом, мой скафандр в углу, можно было бы подумать, что мы находимся в коттедже где-нибудь на окраине Города, на Земле. Я отбросил от себя эти мысли, покосился на нее.

— Более странным, чем ваше присутствие здесь спустя два века после старта с Земли?

— Ты прав, — кивнула она. — Может быть, в этом все дело?

— О чем ты? — не понял я.

— Наверное, в другое время я тоже бы удивилась, — после некоторого молчания, сказала она, задумчиво глядя куда-то в пространство за моей спиной.

— В другое время?

— Именно! Три года назад все было совсем по другому… Хотя, кажется, с тех пор для нас прошла целая вечность!

— Вы просто постарели на каких-нибудь двести лет, — попытался пошутить я. — Что же изменилось от этого?

Она остановила на мне печальный взор.

— Многое… И прежде всего, изменилась я сама…

— Расскажи мне вашу историю, — попросил я. — Мне кажется, что у вас здесь творится что-то неладное.

— Происходит? В том-то и дело, что давно уже ничего не происходит! Обычная рутинная повседневность, без надежды на спасение, без надежды снова обрести потерянную родину, погибших друзей, элементарное человеческое счастье…

Проникновенная печаль ее голоса кольнула меня в самое сердце. Я присел рядом на диван и ободряюще сжал ее пальцы. Она благодарно и грустно улыбнулась в ответ.

— Надежда на спасение всегда есть.

Глаза Илви сузились. Она устремила на меня долгий пристальный взгляд.

— Знаешь, Максим, ты понравился мне сегодня там, у Эвида. Но откуда мне знать, что ты за человек на самом деле?

— То есть? Что ты хочешь этим сказать?

— Ты, как ребенок, право слово! — Она нетерпеливо передернула плечами.

— Просто мне непонятны твои опасения. Чего ты боишься? Кого? На Земле…

— На Земле было все совсем по-другому! — перебила она меня, резко вскакивая с дивана. — Где мы и где теперь Земля?.. Зачем говорить об этом, когда между нами — бездна времени и пространства?

— Земля всегда ждет своих детей. Ведь ваша экспедиция…

— Нет никакой экспедиции! — неожиданно отрезала Илви. Она нервно прошлась по комнате, заламывая руки.

— Как? — изумленный, я непонимающе смотрел на нее.

— Ну, хорошо, — смягчилась она, стремительно садясь на диван рядом со мной и тревожно глядя мне в глаза. — Раз уж ты так добиваешься, я расскажу тебе все… но только потому, что ты мне очень симпатичен!

Помолчав немного, словно собираясь с мыслями, она начала свой рассказ.

— Мы были обычным отрядом добровольцев, отправившихся на покорение новых миров. Нашей целью стала тогда уже довольно обжитая колония в созвездии Единорога, в планетной системе звезды Росс 614. Грузовой ракетоплан, с экипажем из десяти человек, должен был доставить нас и различные грузы на одну из планет системы, преодолев четыре парсека за два с небольшим года. К моменту старта мы мало что знали друг о друге, — тридцать человек из различных уголков Земли едва успели перезнакомиться за два месяца предполетной подготовки. Ты же знаешь, как такое происходит… Хотя, возможно, сейчас все обстоит совсем иначе… Я вот тоже узнала через Центр распределения трудовых ресурсов, что в колонию СП-645-А-325 требуются добровольцы, жаждущие подвигов и не страшащиеся тяжелого физического труда на просторах чужой далекой планеты, и смело подала свою заявку. Мне страшно хотелось туда, на бескрайние вселенские просторы, к звездам, хотелось бродить по чужим мирам внимая музыке бесконечности… Наверное, я была слишком молода и наивна.

Я внимательно слушал ее немного странный выговор, иногда только по наитию угадывая смысл некоторых слов, но перебивать ее вопросами не хотел, словно, боясь спугнуть ее неожиданную откровенность.

— В нашей группе, — продолжала Илви, — собрались люди самых разных профессий и возрастов. У каждого был свой характер, своя судьба на Земле. Но за год полета многие сблизились и сдружились. Мы жили ожиданием предстоящей встречи с новым миром. Многие, как и я, впервые летели так далеко от Земли или вообще впервые участвовали в межзвездном рейсе. В общем, все шло хорошо пока… Экипаж корабля уже готовился к предстоящему торможению, когда долго молчавшие локаторы корабля вдруг ожили, сообщая о близости огромной гравитационной массы прямо по курсу нашего ракетоплана. Штурманы и навигаторы ничего не могли понять, ведь в программе полета не было никаких сведений о наличии в этом районе такого громадного невидимого объекта. Возможно, это было черное пылевое облако или даже «черная дыра», скрытая за ним. Насколько я знаю, в галактике много мест, где есть такие скопления черной невидимой массы, но практически все они указаны на звездных картах. Наше торможение было только на начальной стадии, поэтому об отклонении от курса даже не могло быть и речи. Приготовились к экстренному торможению, опасаясь наличия в облаке крупных метеоритных частиц или астероидов. А потом еще выяснилось, что облако движется нам навстречу. Астронавигаторы предположили наличие в нем «блуждающей звезды». Я не знаю точно, что это такое…

— Есть такие звезды в нашей галактике, которые не имеют постоянных орбит вокруг ее центра, — пояснил я. — Они просто двигаются в пространстве с определенной скоростью и в определенном направлении, подвергаясь при этом гравитационному воздействию других звезд. Например «летящая» звезда Бернара.

— Понятно, — кивнула Илви. — А дальше все произошло, наверное, так же, как и с твоим кораблем. Столкновение с астероидом было ужасно! Наш ракетоплан получил пробоины в носовой части и в корме. Мы лишились ходовых двигателей и остались практически без управления… В эти последние минуты командир корабля сделал все возможное, чтобы спасти нам жизни. Двое из членов экипажа погибло при столкновении. Начальник нашей экспедиции Павел Зарев был тяжело ранен. Нас погрузили в несколько спасательных шатлов, а экипаж с командиром и раненным Заревым остался на корабле. Мы едва разместились в крошечных аппаратах, совершенно не рассчитанных на такое количество людей, и нас отстрелили от корабля в сторону планеты, мимо которой он пронесся. А дальше… Помню все промелькнуло перед глазами, как страшный сон — теснота в кабине, испуганные лица людей, бессилие, страх и безмерная горечь от потери товарищей. Потом красные облака полетели вверх, обшивка нагрелась почти добела, ужасный свист в ушах и стремительно приближающаяся черная земля…

Илви замолчала, нервно стиснув руки. Костяшки пальцев побелели. Кажется, сейчас она снова переживала те страшные минуты. Ее напряженный взгляд был устремлен куда-то в одну точку.

— Вам удалось сесть на поверхности планеты? — осторожно спросил я.

Илви вздрогнула, словно очнулась от воспоминаний, как от тяжелого сна. Посмотрела на меня печальными глазами.

— Да. Но совершенно не готовые к такой высадке, мы оказались там без воды, продовольствия, с ничтожным запасом кислорода в скафандрах. Разбитый корабль пронесся мимо планеты, унося наших товарищей к верной гибели в недрах солнца. Но и наша участь была незавидной. Наше чудесное спасение было равносильно медленной смерти. Пять дней мы бродили по планете, но везде нас ждал совершенно чужой и враждебный мир. К концу пятого дня из тридцати человек нашей экспедиции в живых осталось только двадцать четыре. Люди уходили на разведку окрестностей и больше не возвращались. Посланные на их поиски, тоже бесследно исчезали на просторах черного болота. Пришлось отказаться от таких вылазок. Через день запасы кислорода в скафандрах иссякли. Началась паника. Люди задыхались и валились с ног прямо в черную болотную жижу, источавшую гнилой смрад. В отчаянии многие стали срывать с себя шлемы, пытаясь дышать без них, и — о чудо! — в здешней атмосфере присутствовал кислород и азот, здесь можно было дышать! Мы не имели ни малейшего представления о составе здешней атмосферы. Во время катастрофы на корабле была дорога каждая секунда, и о взятии проб и структурном анализе никто не думал. Это была наша первая большая удача.

Илви снова замолчала, облизывая пересохшие губы. Я не торопил ее, терпеливо ожидая продолжения рассказа.

— Но у нас по-прежнему не было продовольствия и воды, — наконец снова заговорила она. — Голодные, измученные жаждой, потрясенные случившимся, мы валились с ног от усталости и отчаяния. Кругом, насколько хватало глаз, простиралось бескрайнее черное болото, и только отдельные небольшие заросли грибовиков скрашивали эту унылую картину. Мы очень быстро поняли, что для пищи эти странные создания здешней природы совершенно не пригодны и это только придало нам большего уныния. Людей охватило безразличие и апатия. Собственная судьба уже не волновала никого, но тут удача в очередной раз улыбнулась нам. Совершенно случайно мы набрели на сухой участок почвы, где нашли огромный аварийный контейнер, видимо в последнюю минуту сброшенный с гибнущего корабля. Он почти наполовину погрузился в рыхлую почву, но когда мы откопали его, то в нем нашли запасы продовольствия, воды, кислорода, аварийные домики, медикаменты и даже рацию. Наши погибшие товарищи снова спасали нам жизнь!

Теперь опасения умереть голодной смертью остались позади. Здесь, на небольшой сухой возвышенности, мы разбили наш лагерь. Чтобы дождаться спасательной экспедиции, необходимо было очень экономно расходовать все наши запасы, а так же нам был необходим лидер, вожак, способный организовать и сплотить отчаявшихся измученных борьбой за жизнь людей. На общем собрании оставшихся в живых членов экспедиции главным среди нас был выбран Эвид Рул. Изначально он летел с нами, как помощник начальника экспедиции, и проявил себя неплохим организатором и волевым человеком. Мы смело вверили ему все наши запасы продовольствия и воды, и всего остального, что нашли в спасительном контейнере, в надежде, что он сумеет решить все наши проблемы. Поначалу, все шло хорошо. Эвид ввел строгую дисциплину и контроль за распределением продуктов и воды. Люди окрепли духом и стали готовиться к передаче сообщения на Землю, собрав для этого все энергетические батареи, имевшиеся в наличии. Но наш крик о помощи так и не был услышан Землей. Мы думали, что причиной тому пылевое облако, окружавшее звезду — оно могло быть слишком плотным и не пропускать или отражать наши сигналы… Но теперь я понимаю почему нас так никто и не услышал… Это было очередным потрясением для нас. Теперь уже ждать помощи было не откуда…

Илви встала с дивана и, сложив на груди руки, прошлась по комнате в отрешенной задумчивости.

— Через месяц нас осталось только пятнадцать, — остальные умерли от неведомой болезни, эпидемия которой неожиданно обрушилась на нас. Это было результатом первых дней пребывания на планете без защиты скафандров. Как и все обитаемые миры с примитивной жизнью, этот тоже обладал смертельными для человека бактериями и вирусами. Именно они — невидимые убийцы — послужили причиной смерти многих из нас. Мы спохватились слишком поздно. Люди страдали от страшных мук, получая ужасные повреждения, молили о помощи, кричали и плакали, как дети. И снова Эвид проявил себя с лучшей стороны. Среди медикаментов он отыскал нужные бактерициды и сильнодействующие трансгенные препараты и стал давать их всем заболевшим и еще здоровым. Надежды на удачу практически не было никакой, но нам снова несказанно повезло, и эпидемия отступила. Только в организмах, оставшихся в живых, произошли необратимые изменения, приведшие к зависимости от лекарства, как от наркотика. Тогда многие стали посматривать на Эвида почти, как на бога! И вот тут с ним начали происходить неожиданные метаморфозы. С каждым днем он становился неузнаваемым. Из мудрого, отважного и справедливого лидера он превращался в мелочного, самовлюбленного и алчного человека, трепетно лелеющего свой комплекс величия. И во многом этому способствовало его новое окружение.

Уже тогда я стала понимать, почему вокруг Эвида стали собираться именно эти люди, а не какие-то другие. Почувствовав его слабину, они решили воспользоваться ею для собственной выгоды, решили занять привилегированное положение среди других членов экспедиции. Не знаю, что именно разбудило в них эти звериные инстинкты, откуда в них вдруг появился этот ужасный эгоизм и алчность… Они просто сбросили с себя покров благовоспитанности, как ненужную обузу, как змея сбрасывает с себя старую, высохшую кожу, словно и не было далекой и прекрасной Земли… А может быть, они были такими всегда, даже там, на Земле?

Илви подняла ко мне вопрошающие, полные печальной грусти глаза. Я прекрасно понимал, какие чувства сейчас переполняют ее сердце.

— Эвид стал в их руках жалкой пешкой, хотя и мнил себя главной фигурой. Таким образом, у них оказались все запасы воды и продовольствия, а так же медикаменты, что в нашем положении было особенно страшным. Прежняя дисциплина превратилась в ничем не прикрытый диктат со стороны Эвида и его приспешников. Нужно было спасать экспедицию, избирать нового руководителя, но весь ужас заключался в том, что понимали это только несколько человек. Большинство же оказалось не на нашей стороне. Люди устали от постоянной борьбы за выживание и им было уже все равно за кем идти. Нам все же удалось собрать совет экспедиции, но на нем мы оказались в позорном меньшинстве. Все закончилось тем, что, разругавшись, люди расползлись по своим норам, как звери. В тот день я проревела до самого рассвета. Все рушилось — непоправимо и безнадежно. Люди, которых я считала своими друзьями, отвернулись от меня, и моя борьба разбилась о стену их непонимания. Меня охватило отчаяние. По лагерю поползли нелепые слухи, одни отвратительнее других. Я просто диву давалась, как люди изменялись буквально на глазах. Они научились лгать, хитрить и заискивать перед другими, сильными и влиятельными… Никогда бы не поверила в такое на Земле! А потом мне подумалось: чем я хуже этих, особых? Почему я — молодая, красивая, умная женщина — должна страдать в этом проклятом болоте, если можно жить по-другому?.. Ну что ты смотришь так на меня? Да, мне приходилось расплачиваться своим телом за это благополучие! У женщин есть неоспоримое преимущество, когда речь заходит о цене… Что, осуждаешь меня?.. А мне наплевать!

Она отвернулась. Я, молча, смотрел на нее. Теперь мне стало понятно, почему в лагере царит такое безлюдье. Но как они могли опуститься до такого?! От этих мыслей у меня мороз шел по коже. Теперь их с Землей разделяла не только временная пропасть — между нами лежала куда более страшная пропасть, по краю которой мне тоже довелось пройти в своей жизни. Пройдя сквозь горизонт смерти, они все же остались мертвыми — мертвы были их души.

Илви снова посмотрела на меня, на этот раз как-то нерешительно. Спросила:

— Я тебе противна, да?

— Нет. Как поступать в такой ситуации каждый для себя решает сам. Меня это не касается.

Она поджала губы. Я взглянул ей в глаза холодно и равнодушно.

— Зачем они расспрашивали меня о рации и моих товарищах?

Какое-то время она молчала, словно решая, стоит ли мне говорить об этом. Наконец, сказала:

— Просто они боятся, что в лагере появятся новые люди и разрушат незыблемость их власти… Если бы ты прилетел с кораблем! Но ты один, и они с легкостью сомнут тебя, если ты попытаешься им мешать в чем-то.

Я усмехнулся.

— Ну, это мы еще поглядим!

Илви внимательно посмотрела на меня.

— Ты действительно решил бороться с ними?

— И не просто бороться, а победить их! Есть Устав звездных экспедиций, и есть земной закон — Высший закон! — которому они обязаны подчиняться.

— Максим! Неужели ты так ничего и не понял? — сокрушенно покачала головой Илви. — О каком законе ты говоришь? Кто здесь будет его исполнять?

— Закон есть один для всех — хранить честь, достоинство и жизнь людей Земли всегда и везде! Я не верю, что земляне могли забыть об этом!

Илви только усмехнулась в ответ, и это разозлило меня.

— Послушай! Как же можно было так уверить во всесилие зла, отказаться от всякой борьбы и даже пойти с ним на компромисс? Тогда чем ты сама лучше Эвида?.. А ведь ты считаешь себя лучше!

Илви блеснула глазами.

— Как быстро ты все для себя решил! Не успел прилететь сюда, а уже знаешь, кто плох, а кто хорош? Посмотрите на него — каков борец за справедливость!

Она замолчала. Вдруг смягчилась.

— Хорошо. Значит, ты твердо решил бороться с ними?

— Да.

— Тогда тебе обязательно нужно поговорить с Сэбом Пушем!

— Кто это такой?

— Это наш геолог. Он вроде бы входит в число избранных и пользуется большим доверием Эвида. Поэтому он может пригодиться тебе.

— Не понял?

— А что тут понимать? — разозлилась Илви. — Тебе же нужно обзавестись союзниками? Или ты решил бороться с ними в одиночку?

— Значит, ты предлагаешь мне вступить в сговор с одним из этих негодяев, чтобы вершить правосудие?

В глазах Илви мелькнула легкая неприязнь.

— Как же ты собираешься доказывать им свою правоту? — с издевкой спросила она.

— Я собираюсь действовать в открытую! Сейчас вот пойду к этому Эвиду и потребую от него объяснений. Потребую собрать совет экспедиции!

— Да он и слушать тебя не станет! А если и станет, если даже соберет совет, то, что это тебе даст?

— Это даст открытый разговор с людьми. Пора кончать прятаться по норам и жить такой жизнью, какой живете вы!

— Фантазер! — презрительно бросила Илви.

— Так ты идешь со мной?

Я внимательно посмотрел на нее. Она опустила глаза, вздохнула:

— Эх, Максим! Вот если бы ты предложил людям возможность вернуться на Землю, тогда да, тогда тебя послушали бы. А так… Что толку от твоей правды, если она не в силах изменить нашу жизнь?

— Как хочешь.

Я пожал плечами и вышел из домика. Ночь, полная душных испарений, встретила меня мертвой тишиной, изредка нарушавшейся отдаленным чавканьем и хлюпаньем, доносившимся с болота. Прожектор в конце лагеря не горел, и темнота была угольно-черной и непроглядной. Земля сливалась с небом, и только звезды над моей головой медленно плыли в сторону темного пятна, загораживавшего Млечный Путь, отмечая движение красного солнца, стремительно несшегося навстречу тусклой взлохмаченной туманности на южной окраине Галактики. Впрочем, движение звезд было скорее кажущимся — насыщенная водяными парами атмосфера искажала линии созвездий до неузнаваемости.

Спотыкаясь и проваливаясь в глубокие рытвины, я кое-как добрался до домика Эвида. Из темноты, навстречу мне, вышла огромная черная фигура, преграждая дорогу. Я узнал Хона Бланта. Он хотел, было остановить меня, но я оттолкнул его руку и решительно распахнул входную дверь. Сгибаясь под напором встречного воздушного потока, прошел внутрь. Здесь было темно и тихо, только сигнальный огонек тускло светился на потолке, давая почувствовать себя в земном жилище. Я нащупал распределительный щит, и загоревшийся оранжевый свет показался мне ослепительным.

Эвид лежал на диване, зарывшись с головой в спальный мешок. Вспыхнувший свет разбудил его. Щурясь и прикрывая рукой глаза, он приподнялся на локте и раздраженно спросил:

— Кто там еще?.. Что за шутки?!

— Это я, Новак.

Я вышел в полосу света и Эвид удивленно сел на постели. Протер глаза.

— Новак? Что случилось? Почему вы здесь?

Он еще не совсем проснулся и явно туго соображал со сна. Я сел в кресло у стола, спокойно глядя на него.

— Мне необходимо поговорить с вами!

— Что? Да вы с ума сошли! Сейчас два часа ночи! Какого черта вам нужно? Приходите завтра, тогда и поговорим.

Он уже начал приходить в себя. Решительно встал и подошел ко мне, намереваясь вытолкать меня за дверь, но я не дал ему такой возможности. Мы оказались лицом к лицу. Через несколько секунд гнев на его лице сменился нерешительностью.

— Ну, хорошо, — неохотно согласился он, медленно опускаясь в кресло напротив, — говорите, зачем пришли, только поживее! Я хочу спать.

Он покосился на входную дверь. Я уловил этот взгляд, брошенный в надежде на чью-то помощь. Спокойно спросил:

— Почему вы не выполняете предписаний Устава звездный экспедиций, а занимаетесь самоуправством?

Эвид посмотрел на меня удивленно.

— Что? О чем вы говорите?

— Вы напрасно думаете, что я нахожусь в полном неведении о творящемся здесь беззаконии. На каком основании вы укрываете от людей продукты и бактерициды, да еще требуете от женщин близости в обмен на них? Вы знаете, что ждало бы вас на Земле за это?

Эвид побледнел.

— Что ты несешь?! — голос его стал грубым и холодным. — Кто тебе наплел все эти бредни?

— Илви Плиант.

— А, тогда понятно! — на губах Эвида появилась отвратительная ухмылка. — Маленькая месть? Ну что ж, можно и так. Только я хочу вам кое-что рассказать о недавнем прошлом этой особы, чтобы вы не очень обольщались на ее счет…

— Послушай ты! — Я резко склонился вперед и схватил его за ворот рубашки. — Меня совершенно не интересует ее прошлое, равно как и ее любовные развлечения на этой вот постели! А вот твои дела здесь представляют для меня немалый интерес. Не думай, что двухсотлетнее отсутствие в поле зрения Земли спишет тебе все твои преступления!

Растерявшийся, в первую минуту, Эвид быстро совладал с собой. Он резко встал, высвобождаясь из моих рук.

— Вот-вот! Если все, что ты нам рассказал действительно, правда, мы все давно умерли для Земли. Мы дважды умерли для нее, потому, что не можем вернуться туда и теперь! Поэтому это мой мир, и я здесь — закон! А вот кто такой ты, чтобы лезть в наши дела?

— Кто я такой?

Я тоже встал, собираясь кинуть ему в лицо все, что я о нем думаю, но тут же осекся. Захотелось ткнуть ему в лицо удостоверение ОСО, сбить эту его чванливую спесь холодной уверенностью сотрудника Особого отдела, но… Ничего этого теперь уже не было. В одно мгновение передо мной пронеслось все случившееся на Земле, и руки мои опустились. Действительно, кто я такой здесь, на этой затерявшейся в безднах космоса мрачной планете, куда судьбою были выброшены эти люди? Как я могу судить зло, если сам принес его людям, и это зло тянется за мной даже сюда, за много парсек от Земли, стоит за моей спиной грозным призраком?

Почувствовав мою неуверенность, Эвид стал еще наглее.

— Хочешь, я скажу, кто ты такой? — насмешливо спросил он, развалившись в кресле. — Ты — неудачник с погибшего корабля, такой же, как и мы, заброшенный в эту дыру без всякой надежды на спасение! Мы приютили тебя, дали тебе кров и надежную защиту. Так чего же ты лезешь туда, куда тебя не просят? Чего ты добиваешься? Да ты благодарить меня должен за мою доброту! Давно бы сгинул в этом болоте, и никто бы о тебе не вспомнил!

Я стиснул кулаки.

— Благодарить? Ты хочешь знать, кто я такой? Я человек Земли, который не допустит, чтобы здесь творилось беззаконие! Слышишь, ты? Ты думаешь, что Земля и Трудовое Братство далеко, поэтому все законы потеряли свою силу? Значит на справедливость, братство, достоинство и честь можно наплевать? Ошибаешься…

— У нас свои законы! — перебил меня Эвид. — Их устанавливаю я, и если тебе они не нравятся, можешь убираться из лагеря! Тебя здесь никто не держит!

— Ты так решил, потому что люди доверились тебе и избрали тебя главным над собой? Но они могут избрать главным и другого!

— Не тебя ли? — усмехнулся Эвид.

— Не знаю. Может быть и меня, если я заслужу их доверие.

— Ах, вон оно что? Вот значит, куда ты клонишь? Смотри только не надорвись, парень!

Его глаза сверкнули недобрым огнем. Я спокойно выдержал его взгляд, и это немного охладило его пыл. Он опять сел в кресло, нервно постукивая пальцами по мягкому подлокотнику.

— Ну, хорошо. Сейчас я приглашу сюда своих помощников, и мы спокойно все обсудим…

— Нет.

Эвид удивленно посмотрел на меня.

— Обсуждений за спинами остальных членов экспедиции больше не будет! Ты соберешь совет экспедиции, как того требует Устав.

— Совет? — Он хотел что-то сказать, но осекся. После некоторого раздумья, посмотрел на меня исподлобья. — Ладно. Пусть будет так. Только не думай, что я испугался. Мне и самому хочется выслушать мнение других. — Он усмехнулся. — Только учти, пока я здесь главный, люди будут слушать меня.

— Это пока!

Эвид ничего не ответил. Вышел в переходной тамбур, и я услышал, как он крикнул в темноту:

— Хон! Где ты там?

Через минуту они вернулись уже вдвоем. Эвид шел впереди, Хон Блант за ним по пятам, выжидательно и преданно глядя на своего начальника.

— Собери людей! Пускай все придут в мой дом, — скомандовал Эвид.

— Но уже ночь, командир! — неуверенно возразил Хон глухим хриплым голосом.

— Ничего. Скажи всем, что я собираю совет экспедиции.

Густые брови Хона Бланта приподнялись от удивления.

— Совет?.. М-мм… Хорошо, командир!

Он неуверенно потоптался около входа и исчез в темноте переходного тамбура. Я услышал напряженный вой воздушного потока биологической экранировки. Эвид закрыл входную дверь и вернулся к столу.

— Ну что, правдоискатель, доволен?

Он смотрел на меня с холодным спокойствием могущественного владыки.

— Еще ничего не произошло, — пожал я плечами. — Поговорим с людьми, там будет видно.

— А ты думаешь, что этот разговор что-то изменит?

В глазах Эвида блеснула усмешка. Он стал, не спеша одеваться.

— Послушай, Новак! Зачем тебе все это?

— Не пойму о чем ты?

— Брось! — Эвид повернулся ко мне, застегивая молнию комбинезона. — Все ты прекрасно понял!

Он сел в кресло напротив. Положил сцепленные пальцы на крышку стола.

— Ты же не глупый парень, я вижу. Чего ты хочешь добиться своей никому не нужной щепетильностью? Подумай, ведь мы с тобой могли бы неплохо устроиться здесь. Честно говоря, все, кто меня сейчас окружают, не стоят того, чтобы спасать их жизни. Ты же совсем другое дело!

— Правда? Интересно, как ты представляешь себе наш альянс? Ведь запас продуктов и лекарств у вас на исходе. Рано или поздно, мы все равно погибнем здесь.

— Кто тебе сказал, что наши запасы на исходе? — Эвид довольно усмехнулся. — Запаса продуктов хватит еще, как минимум лет на пять, лекарств тоже достаточно. А об атомарном кислороде я и не говорю. Погибшие космолетчики отдали нам половину запаса, имевшегося на корабле. Так что мы могли бы с тобой неплохо здесь жить. Если хочешь, можем даже создать здесь свою колонию? У нас красивые женщины, и за таблетку иммуногена они будут с тобой нежны и ласковы… ну, хорошо, хорошо! — поспешно добавил он, видя, как сжимаются мои кулаки. — В конце концов, мы могли бы отыскать твой плайер и попробовать взлететь с этой проклятой планеты. Если бы нам удалось выйти из этого облака и послать сигнал о помощи на Землю, мы были бы спасены.

— А как же люди? Их что же бросить здесь?

— Да что люди! — Эвид с презрением махнул рукой. — Все они не заслуживают моей заботы об их жизнях. Главное — спастись самим! Все равно всем нам не взлететь с этой планеты.

— Понятно. Значит, пускай твои товарищи погибают здесь? Главное для тебя спасти свою драгоценную шкуру? Главное, чтобы было хорошо тебе, а все остальные потерпят? Можно даже припрятать запасы продовольствия и лекарств, чтобы, спекулируя этим, иметь над ними еще большую власть? Неплохо придумано! Сам додумался или кто-то подсказал? Можно проявить благосклонность к одним и понукать другими, можно заставлять людей безропотно служить тебе или ложиться к тебе в постель… Ну и сволочь же ты, Рул!

Я чувствовал, как неприязнь к этому человеку нарастает во мне с каждой минутой.

— Послушай, Новак! — Эвид презрительно сощурился. — Оказывается, ты совсем не понимаешь хороших слов. Ты что же думаешь, я откровенничал с тобой только по тому, что ощутил себя слабым, что я боюсь тебя? Да я просто хотел помочь тебе выпутаться из этой отвратительной ситуации, в которую ты попал, и которая может стать для тебя еще хуже!

— Заботливый какой! — усмехнулся я. — Плевать я хотел на твою помощь! Знаешь, как я поступал с такими как ты на Земле? Я без дальних разговоров отправлял их ребятам из ПОТИ. После этого и ты бы уже не смотрел на окружающих с таким наглым превосходством!

Эвид подозрительно покосился на меня, но не испугался, а только насторожился. Действительно, чего ему было бояться здесь? Земля далеко, а я один, поэтому он чувствовал свою силу в поединке со мной. В эту минуту входная дверь распахнулась, и на пороге домика появился запыхавшийся Хаим Вилен. Выпученные крысиные глазки его беспокойно обежали помещение и остановились на мне. В глубине их я без труда заметил враждебную злобу, обращенную ко мне. За спиной Вилена показалась узкая серая фигура — я узнал женщину-врача, которую уже видел раньше. Следом за ней в помещение вошел высокий мужчина с вытянутым лицом, внимательными серыми глазами и легкой сединой в волосах.

— А вот и люди! — обрадовался Эвид, словно давно ожидал поддержки своих приближенных. Я заметил, как при появлении Вилена он сразу стал спокойнее и увереннее в себе.

— Что случилось? Ради чего нас подняли среди ночи? Что это взбрело тебе в голову, Эв? — дребезжащий, как старая телега, голос Вилена звучал сердитым недовольством.

Этот человек с самого начала вызывал во мне неосознанную неприязнь. Заметив мою гримасу, он блеснул глазами недобро и зло. Пройдя к столу, повалился в кресло и требовательно посмотрел на Эвида. Тот слащаво улыбнулся в ответ. Как бы оправдываясь, указал на меня.

— Да вот, наш молодой друг хотел о чем-то поговорить со всеми нами.

— Ему что дня для этого было мало? — недовольно скривился Вилен.

— Я не с вами хотел говорить! — отрезал я. — Мне нужен совет экспедиции!

Пожилая женщина покосилась на меня. Сказала плаксивым голосом:

— Вот, оказывается, нас с вами уже и не считают членами экспедиции!

На некоторое время воцарилось общее молчание, которое нарушил Эвид.

— Ах, да! Вы ведь еще не знакомы? Это мои ближайшие помощники Мэлис Коил и Сэб Пуш, — с деланной учтивостью расплылся он в тонкой улыбке.

Так, значит, высокий мужчина и есть тот самый Сэб Пуш, с которым Илви советовала мне поговорить, и который по ее словам пользуется большим доверием Эвида. Что ж, стоит присмотреться к нему повнимательней. Дверь снова открылась и в помещение на этот раз вошла большая группа людей, среди которых было пять мужчин и три женщины. Я почувствовал, как сердце мое взволнованно забилось в груди. Стал жадно всматриваться в лица вошедших, но через минуту почувствовал разочарование. Хотя собственно, что я ожидал увидеть на лицах этих людей, людей прошедших по самому краю пропасти сквозь горизонт смерти, переживших гибель своих товарищей и крушение надежд на спасение? Да, все произошедшее с ними, было совсем не похоже на героические рассказы об отважных звездопроходцах, устремлявшихся в глубины вселенной в порыве познания. Не похоже на захватывающие репортажи с космических строек орбитальных станций или из отдаленных колоний Трудового Братства, где трудились гордые и смелые люди, не знавшие усталости и разочарования… Передо мной были совсем другие лица — отчужденные и безразличные, с потухшими глазами и пустыми взглядами. Я даже не уловил индивидуальных особенностей внешности женщин, хотя все они были молоды, стройны и без сомнения красивы. Скорбно сжатые губы и наполненные безысходной печалью глаза делали их похожими одна на другую. Чувствовали они себя здесь явно неуютно: все трое жались к стене, словно опасаясь внезапного нападения. Мужчины остановились около входа. Эвид обвел всех присутствующих внимательным взглядом и деловито произнес:

— Ну что ж, думаю, можно начинать!

— Нет, еще не все собрались, — перебил его Вилен. — Ведь наш гость желал присутствия всех членов экспедиции на этом совете? — Он покосился на меня, злобно тараща водянистые глаза.

Услышав о госте, люди разом встрепенулись. На лицах их появилось недоумение. Я вышел в полосу света и сразу же ощутил на себе пристальные взгляды девяти пар глаз. Послышались тихие изумленные возгласы:

— Кто это?..

— Кто он?..

— Кто этот человек?..

— Друзья! Я хочу представить вам нашего гостя, — громко объявил Эвид. Я вздрогнул от неожиданности, внимательно посмотрел на него.

— Не стоит. Я не нуждаюсь ни в чьем представлении! Я представлюсь сам. Мое имя Максим Новак. Я прилетел к вам с Земли.

Возбуждение людей от моих слов только усилилось. В глазах у них мелькнул радостный блеск.

— Как?!

— Что он сказал?

— Он говорит, что прилетел с Земли!

— Значит на планете сел корабль?

— Не может быть!

— Но он говорит, что прилетел с Земли!

— Прилетел с Земли? Неужели, правда?

— Конечно, правда! И мы будем спасены!

Неслось со всех сторон, и тревожный шум голосов нарастал с каждой минутой. На лицах людей недоумение сменилось радостным ожиданием чуда. Я заметил, как Эвид и Вилен беспокойно заерзали в своих креслах, и в душе порадовался этому. Появился Хон Блант и еще какой-то маленький худощавый человек, тенью скользнувший в дальний угол помещения так, что я даже не успел его хорошенько рассмотреть. Илви здесь не было. Возбуждение собравшихся достигло предела. Некоторые едва сдерживались, чтобы не потрогать меня, как музейный экспонат. В это время Эвид Рул повелительно поднял руку:

— Успокойтесь! Хочу сразу же разъяснить ситуацию: этот человек прилетел сюда не с экспедицией. Он не спасатель и попал на эту планету в результате аварии. Его корабль погиб, а он один и беспомощен, так же как и мы все!

Эвид посмотрел на меня с торжеством безнаказанной подлости, но я не обратил на это внимания. Сейчас я видел только лица людей окружавших меня. Минуту назад вдохновленные надеждой, сейчас они казалось, говорили мне: «А, такой же неудачник! Тоже, как и мы, цепляется за жизнь, как может! Что с ним говорить?» Сердце мое холодело. Потянувшись ко мне вначале, они снова пережили разочарование. С высоты, на которую их подняла надежда, слова Эвида вновь бросили их на дно мрачной пропасти повседневности. Нужно было срочно спасать положение, иначе я проиграю эту битву, не успев ее даже начать!

— Да я попал на эту планету не по своей воле. Мой корабль погиб, поврежденный астероидом. Я так же, как и вы потерял своих товарищей, и здесь я один. Мне вполне понятно ваше разочарование. К сожалению, я не могу помочь вам спастись отсюда, потому, что сам нуждаюсь в помощи…

В глазах одной из женщин появилось сочувствие ко мне. Ну вот, хотя бы одна теплая искорка! Ободренный ею, я продолжал уверенней:

— В вашем лагере я нахожусь всего лишь два дня, но мне уже известна история вашего появления здесь и всего того, что с вами случилось… И я хочу помочь вам! Нет, помочь не спасительным кораблем или отправкой сообщения на Землю. Я хочу помочь вам избавиться от сетей обмана и лицемерия, в которые вас завлекли вот эти люди! — обернувшись, я указал на стоявших позади меня Эвида и его подручных. — Ссылаясь на нехватку продовольствия и медикаментов, они манипулируют вами, топчут вашу честь и достоинство свободных людей Земли!

Я увидел, как от моих слов лица женщин зарделись краской стыда, а мужчины понуро опустили головы, пряча от меня свои взгляды.

— Все это грязная ложь! — визгливо вскрикнул Вилен, уставив на меня остекленелые глаза. — Запас медикаментов почти на исходе, и мы вынуждены экономить, чтобы протянуть еще какое-то время!

— Ложь? Но полчаса назад ваш руководитель Эвид Рул доверительно сообщил мне, что запаса лекарств хватит еще минимум на пять лет, а так же продуктов, запасов воды и кислорода.

Вилен весь побагровел от моих слов, а Эвид поджал губы, вперив в меня холодный ненавидящий взгляд. Все присутствующие вопросительно посмотрели на него.

— Друзья! Это обман! Ничего подобного я не говорил этому человеку, да и не мог говорить! — взяв себя в руки, воскликнул Эвид, успокаивающе поднимая руки и пытаясь улыбаться.

— Да? — усмехнулся я. — И не предлагал мне устроиться здесь с комфортом, став одним из правителей некоей колонии покорных рабов, готовых за дозу лекарства и еду на все? И не призывал сбежать с этой планеты на моем челноке, бросив всех остальных на произвол судьбы?

Глаза Эвида буравили меня с все возрастающей ненавистью. Люди вокруг зашумели, поверив моим словам.

— Братья! — Эвид снова поднял руки, но жест этот получился у него каким-то театральным. — Вы же знаете меня три года. Разве я не был с вами, когда смерть нависала над нами, и мы уже чувствовали ее мерзкое дыхание? Разве не делили мы с вами одни невзгоды и трудности, когда обустраивали свою жизнь здесь?.. Так неужели вы поверите этому чужаку, а не мне? Единственное, что он хочет, это посеять меж нами вражду и недоверие, чтобы встать во главе всех нас! Он говорит, что хочет помочь нам? Но подумайте, разве мы в силах вырваться из этого порочного круга судьбы? Разве все мы не беззащитны перед силами чужой природы, потому что оторваны от родной Земли?.. Что нам еще остается делать, как не терпеть лишения и всеми силами стараться выжить в этих ужасных условиях? Пусть наша жизнь и не похожа на ту, что была на Земле, но все же мы живы, мы не погибли, как наши товарищи!

— Жизнь только ради жизни? — воскликнул я. — Разве об этом все мы мечтали с детства? Разве для этого рожали нас наши матери? Разве не сотворение добра, умножение красоты и знания в человеке и во вселенной было для всех нас единственной целью жизни на Земле?.. Посмотрите на себя! В кого вы превратились здесь! Или вы не дети Трудового Братства? Это мерзкое топкое болото поглотило вас целиком, и вы не можете — а главное не хотите! — выбраться из него и взглянуть на мир прежними глазами! Почему вы не верите мне, а готовы слепо идти за этой кучкой перерожденцев, словно вы не люди, а стадо безмозглого скота? Опомнитесь, проснитесь, наконец! Ваша жизнь словно остановилась для вас, и вы летите на этом крохотном безвестном островке сквозь пустоту пространства, вырванные из общего потока Времени! А настоящая жизнь проходит мимо, и вся ее мудрость, вся ее душевная теплота, любовь и сила добра не достигают вас даже слабыми волнами отдаленного прибоя! Неужели вам не обидно и не горько за себя? Разве ради этого вы отправились в этот далекий путь к звездам? Почему вы позволяете каким-то Эвидам Рулам дергать за ниточки ваших судеб, управлять вами, как марионетками?..

Я замолчал, глядя в их лица, ища ответа в их глазах.

— Послушай, парень! — раздался чей-то глухой усталый голос. Я осмотрелся и увидел говорившего. Это был хмурый на вид мужчина с широким лбом, густыми низкими бровями и колючим взглядом темных глаз.

— Все, что ты здесь говорил, может быть и верно, — пожал он плечами, отводя в сторону взгляд. — Да, мы плохо живем, и у нас нет надежды на лучшее… Но какое ты имеешь право винить во всем этом Эвида? Ты прожил на этой планете всего два дня, и уже во всем разобрался? Мы с Эвидом прошли через многие трудности, он наравне с нами смотрел в глаза смерти… Вот поэтому-то мы, и верим ему!

На меня словно вылили ушат холодной воды. И это говорят те, кого я считал униженными и оскорбленными? Те, кому я хотел помочь обрести свободу и почувствовать себя землянами? Те, на чью помощь рассчитывал я сам?.. Сейчас я был полностью раздавлен. Мои слова утонули в пустоте, не разбудив их сердец. Может быть, я действительно чего-то не понимаю? Может быть, двести лет, разделяющие их настоящее и мое действительно легли между нами непреодолимой пропастью?..

Эвид, внимательно наблюдавший за мной, усмехнулся и что-то сказал Вилену. Тот покосился на меня и глаза его заблестели злорадством. Люди с грустным видом потянулись к выходу. Никто больше не обращал на меня никакого внимания.

Глава четвертая Горячее сердце

Я вернулся в домик Илви совершенно подавленный. Что я ожидал от этой встречи?.. Да чего угодно, только не такого безразличия и молчаливой покорности всех этих людей! Да, я чувствовал себя раздавленным, почти уничтоженным. От моей самонадеянной уверенности не осталось и следа. Что же мне теперь делать?

Илви встретила меня холодным безразличным взглядом. Настроение у нее, похоже, было тоже никудышным.

— Ну что, добился своего? — спросила она, едва я переступил порог.

Ссориться с ней мне совсем не хотелось. На душе и так было скверно. Не говоря ни слова, я прошел к своему БЖО, стоявшему в углу комнаты, достал оттуда небольшой, сверкающий металлом баллончик с водой и залпом выпил его содержимое. Жажду я все-таки не утолил — во рту и горле чувствовалась отвратительная колючая сухость. Илви внимательно наблюдала за мной. Не обращая на нее внимания, я вернулся к своей лежанке на полу, лег на матрац и закрыл глаза, стараясь расслабиться и забыться. Прошло какое-то время, прежде чем Илви негромко окликнула меня:

— Максим!

Я открыл глаза и посмотрел в ее сторону. Взгляд ее уже смягчился. Она грустно улыбнулась.

— Максим! Ты уж совсем пал духом! Не стоит так переживать, поверь, — голос ее звучал сочувствием. — Я же предупреждала тебя, что вся твоя затея ничего не даст! С ними нельзя бороться открыто, идти напролом.

Она немного помедлила. Затем встала с дивана и, не спеша, подошла ко мне, присела рядом. Лицо ее оказалось совсем близко от меня. Какие у нее были сейчас глаза! Невольно я залюбовался ими, ощутив даже легкое головокружение. Где-то я уже видел такие же глаза — теплые и добрые? Но где?.. Когда?.. Святое небо! Ведь точно так же когда-то на меня смотрела моя мама — ласково, нежно и чуть-чуть насмешливо! Но что общего у Илви с моей матерью? Ничего! Тогда почему меня так неодолимо тянет к ней?..

— Что с тобой? — Она положила руку мне на грудь, там, где было сердце, и заглянула в глаза. Рука ее тоже была теплой и доброй. — Приди же в себя, Максим! Я понимаю, что тебе сейчас тяжело видеть все это, но пойми же, наконец, что биться головой о каменную стену — глупо, больно и бесполезно!

— Возможно… возможно ты права, — рассеянно согласился я, где-то в глубине души все еще испытывая желание прикоснуться щекой к ее руке и забыть обо всем. — Что же ты предлагаешь?

Ее взгляд смягчился еще больше, а на губах появилась улыбка. И опять я с удивлением отметил для себя одну особенность ее внешности — у нее были очень красивые губы, и им очень шла эта улыбка.

— Я уже говорила тебе, — негромко и вкрадчиво начала она, а я все никак не мог оторвать взгляда от ее губ, за которыми поблескивала белизна зубов, — тебе нужно подружиться с Сэбом Пушем, а может быть даже и с Мэлис Коил! Отвратительная особа, знаю, но если ее чем-нибудь заинтересовать, то она сможет тебе помочь…

От ее слов я сразу же протрезвел. Стало обидно за себя еще больше. Как же она не может понять, что я не собираюсь бороться с одним злом, вступая в сговор с другим? При одной только мысли об этом меня выворачивало от отвращения!

— Опять ты предлагаешь мне действовать какими-то… сомнительными методами! Сама презираешь их за лесть и ложь, и в тоже время готова поступать так же, как они!

Илви отодвинулась от меня, но сказала без обиды:

— А что же делать, Максим, если иначе нельзя? Ты сам убедился в бесполезности правды здесь. Если и бороться с ними, то бороться нужно только их методами. Выслушай меня, пожалуйста. Когда я начинала, как и ты, в открытую говорить правду об Эвиде, то его окружение обернуло эту правду в ложь очень легко и просто. Ведь что ты думаешь? Эвид до сих пор пользуется большим авторитетом среди многих членов экспедиции. Я тебе уже рассказывала, что он проявил себя с лучшей стороны в самые трудные минуты нашего пребывания на планете, и многие поверили в него, в его могущество. Эта вера жива и сейчас, быть может, не столь непоколебимая, но жива!.. Во что-то надо верить, когда у тебя отняли последнюю надежду. И победить эту веру нельзя вот так, с наскока. И я пыталась бороться с ними — со всеми сразу, и с каждым в отдельности. Но чего я добилась? Ничего! Ведь я слабая женщина. Меня всячески унижали и оскорбляли, и тогда я научилась находить еще более болезненные способы ответа на их уколы и оскорбления, я научилась находить их слабые стороны и манипулировать ими в угоду своим желаниям. Оказалось, что быть такой же, как они, не так уж сложно, нужно только забыть все, чему нас учили с детства на Земле, все то, что воспитатели и наставники преподносили нам, как высшую мораль свободного человека, забыть и заглянуть в иной мир, где правят другие законы. Совесть, правда, добро, сострадание в том мире — это всего лишь оковы, дающие возможность сильным унижать и принижать слабых. Сбросив их, ты можешь обрести уверенность и силу для борьбы… Да, я была близка с Эвидом! Но близость эта не была наполнена моими чувствами к нему, хотя, не скрою, иногда мне было хорошо с ним.

Я отвернулся. Ее слова почему-то задели меня. К счастью, она не заметила этого. Продолжала:

— Эвид представляет здесь как раз ту силу — грубую, эгоистичную и злую — и, пойдя с ним на близость, я хотела только одного — получить над ним власть. И я добилась своего! В моих объятиях он становился жалким и ничтожным, каков он есть на самом деле… Ну что ты молчишь? Осуждаешь меня?..

— Меня ты тоже использовала для своей мести?

Странное чувство все сильнее разгоралось в моем сердце, делая меня беспомощным и злым. Илви посмотрела на меня с сожалением и грустью.

— Максим!

Я поднялся на ноги и отошел от нее в сторону. Что это со мной происходит? Какое мне, в сущности, дело до ее поступков и ее прошлого? У нее своя жизнь, у меня — своя, и мы так далеки друг от друга. Зачем же задумываться об этом всерьез? Но в одном она, пожалуй, права: так быстро, как я надеялся, исправить мне здесь ничего не удастся. Нужно время… Время. Оно теперь потечет для меня подобно медленной реке, превратится в томительную бесконечность, а моя жизнь станет бессмысленным существованием… Нет, смысл есть! Нужно вырвать этих людей из трясины безнадежности, заставить их вновь почувствовать себя свободными. Необходимо бороться до конца, а иначе можно сойти с ума…

Я взглянул на Илви. Она тревожно следила за мной.

— Вот что… Ты могла бы поподробнее рассказать мне о своих товарищах?

Она внимательно посмотрела на меня.

— От чего же? Могу, конечно! Только зачем тебе это?

— Для меня важно знать, кто есть кто в вашем лагере… впрочем, если не хочешь…

— Ладно! — Она села на диван напротив меня, поджав под себя ноги, и обхватила руками колени. Несколько минут собиралась с мыслями, потом подняла на меня погрустневшие глаза.

— Я уже говорила тебе, что наша экспедиция раскололась на две части. С одной стороны вокруг Эвида собралась некая когорта избранных — «особых», как они сами себя называют. Это те люди, которые в минуту смертельной опасности оказались слабы духом, которые думали только о своем спасении и не заботились о других. Одни из них слепо поверили в могущество Эвида в силу собственной слабости. Другие наоборот разглядели слабые стороны в Эвиде и решили воспользоваться ими для собственной выгоды. Таков, например, Хаим Вилен. Что он за человек? Мне трудно сказать о нем что-либо определенное. Одно знаю точно — Эвид доверяет ему больше остальных и все свои поступки согласовывает с ним. Вообще, меня всегда поражала удивительная обтекаемость Вилена. Иногда он говорит вроде бы правильные вещи, его слова прямо-таки обжигают жаром убежденности… Вот только жар этот обжигает всегда почему-то тех, кто хоть в чем-то не согласен с Эвидом! К этой компании относится и Мэлис Коил.

— Это та пожилая женщина со слегка наивными глазами?

— Ты заметил? — оживилась Илви. — Ох уж эта ее «наивность»! На самом деле она не так наивна, как хочет казаться. Могу сказать, что более скверного человека еще надо поискать… Разве что Вилен может посоревноваться с ней в этом. Так. Кто еще? — Она потерла пальцами лоб, собираясь с мыслями. — Есть еще Пус Вайл, но он не заслуживает твоего внимания — приспособленец и льстец, прихвостень Эвида. О нем я даже не хочу говорить. Хон Блант — здоровый на вид детина, но почему-то прислуживает Эвиду во всем. Говорят, на Земле он был довольно талантливым биологом, но мне в это слабо верится. Ничего особо плохого он мне не сделал, но готов повиноваться Эвиду, как раб, поэтому состоит у него телохранителем.

— А Сэб Пуш? — напомнил я.

Илви слегка смутилась.

— Его бы я поставила между нами и Эвидом. Хотя он никогда не поддерживал нас, но и не всегда и во всем согласен с Эвидом. Он не боится вступать с ним в спор.

— Может он просто хочет занять его место?

— Не знаю. Возможно.

— Ну, хорошо. А ваш «лагерь»? Кто в нем?

Илви грустно вздохнула.

— Это тоже очень разные люди. С некоторыми из них я сдружилась. Это в основном женщины. Их здесь трое, не считая меня и Мэлис Коил. В общем-то, неплохие все девочки, но добиться от них поддержки очень трудно. Они не такие стойкие, как я.

— А ваши мужчины?

— Мужчины? — Мне показалось, что Илви хотела сказать что-то оскорбительное, но сдержалась. — Они тоже есть, но от настоящих земных мужчин в них мало что осталось! Никогда не думала, что наш сильный пол способен быть таким слабым, жалким и ничтожным. Я могу еще простить это женщинам, но мужчинам — никогда! Единственный, кто еще чего-то стоит среди них, это Глим Пэсон. Он один поддержал меня в трудную минуту. Все остальные, это в основном производные от Хайдеров и Кваэтов! — в голосе Илви прозвучало презрение. Она замолчала, нервно покусывая губы.

Несколько минут я обдумывал сказанное ею. Она терпеливо ждала. Потом не выдержала.

— Так что же ты решил?

— Разбудить спящую царевну!

— Спящую царевну? — не поняла Илви.

— Да. Помнишь, как в старинной сказке? Один жаркий поцелуй, исполненной веры и любви, и околдованная красавица очнулась ото сна! Я хочу разбудить в твоих товарищах уснувшую веру в справедливость и добро, вселить в них надежду на спасение. Хочу заставить их снова поверить в себя!

— Ты думаешь это возможно?

— Не думаю, что это будет легко, но я должен сделать это. Ты поможешь мне? Мне очень нужна твоя помощь!

Илви опустила глаза.

— Одной меня будет мало.

— Согласен. Но ты сможешь познакомить меня со своими товарищами, тогда нас станет гораздо больше.

Она подняла голову, внимательно посмотрела мне в глаза. Улыбнулась.

— Хорошо, я помогу тебе!

* * *

На следующий день Илви, как и обещала, повела меня в гости к своим подругам. Они жили почти в центре лагеря в таком же почерневшем и придавленном к почве аварийном домике, как и у Илви. Встретили меня здесь довольно прохладно. Разговор долго не шел. Я чувствовал, что девушки испытывают ко мне недоверие или просто равнодушны. Если бы не Илви, из моей затеи со знакомством ничего бы не вышло. Благодаря ее стараниям через полчаса разговор оживился, когда речь зашла о невероятном прыжке через время корабля их экспедиции. Они понятия не имели, что с момента его старта на Земле минуло более двух столетий, и жизнь там сильно изменилась. Никого из близких и знакомых уже не было в живых, да и они сами были теперь потеряны для Земли.

Наиболее общительной из девушек оказалась Кэрис Фегит — высокая стройная девушка лет тридцати. Природа наделила ее мягким обаянием и темными вьющимися волосами до плеч. Ее сужавшееся к подбородку лицо привлекало внимание, прежде всего большими миндалевидными глазами цвета южной земной ночи, обрамленными разводом высоких и широких бровей. Правда, в глубине этих глаз затаилась тоскливая печаль — след пережитых страданий.

Слегка мученическое выражение читалось и на лицах двух других девушек. Прозрачные, словно слеза, голубые глаза Тиэ Гриф смотрели на мир подозрительно и недоверчиво. Спадающие ниже плеч светлые локоны и надломленные брови придавали ей сходство с печальной речной нимфой, скорбящей над телом погибшего возлюбленного. А плотно сжатые губы Лузи Фэйв и сведенные у переносицы черные брови делали широкое лицо девушки строгим и решительным, но решимость эта не была готовностью к борьбе. Скорее это была решимость стойко переносить удары судьбы, смерившись со своей участью. Ее васильковые глаза я счел бы удивительно красивыми в сочетании с густыми рыжими кудрями, не будь в них столько равнодушия и тоски.

Без сомнения эти молодые женщины пользовались вниманием и успехом у мужчин на Земле, и раньше их жизнь была полна радостного оптимизма и честолюбивых надежд, так неожиданно оборвавшихся здесь, в этом безысходном жестоком мирке чужой планеты. Видимо от этого скорбящий мотив неизменно проскальзывал в их разговоре, отдельных словах и даже присутствовал в интонации их голоса. Слушая их, я понял, что от первоначального плана беседы придется отказаться, чтобы не нарушить столь тяжело завоеванной доверительности нашего разговора. Поэтому я внимательно и терпеливо выслушивал рассказы девушек об их прежней жизни на Земле, и невольно сам переносился туда, за миллиарды километров пустоты и холода, на просторы родной и дорогой сердцу планеты.

Оказывается, Кэрис Фегит до экспедиции работала оператором энергетической станции в системе спутниковых передающих энергетических каналов, в просторечии именуемой «Гелиос». Она с увлечением и легкой грустью вспоминала, как сама участвовала в монтаже спутника, оснащенного огромными зеркальными антеннами из тысяч полированных кремниевых сегментов, способных улавливать энергию «солнечного ветра», на высотной орбите Марса. И уже тогда вынесла на обсуждение в Совет Экономики предложение об использовании подобных систем на других колониях Трудового Братства. Именно поэтому она и отправилась добровольцем с экспедицией в созвездие Единорога, к маленькой красной звезде, на одну из шести ее планет, где, впервые была создана такая энергетическая система. Теперь-то я знал, что подобные системы энергоснабжения поселений землян получили широкое распространение в дальнем космосе.

Тридцати двух летняя Лузи Фэйв была в свое время биотехнологом в морской экспедиции. Фабрика-ферма, на которой она работала, производила гамма-ферменты из выращиваемой хлореллы, служившие основными компонентами для производства продуктов питания на искусственной белковой основе. Вот уже шестое столетие Трудовое Братство не занималось разведением домашнего скота и птицы, так много значивших в рационе прежних поколений землян. Ведь с появлением искусственных высококачественных белков, легко и быстро производимых в любых количествах, отпала и необходимость в массовом уничтожении беззащитных домашних животных, не нужно было тратить средства и силы на содержание тысяч питомников и ферм, отпала необходимость в заготовлении и хранении сотен тысяч тон кормов.

Лузи так же скромно заметила, что была в свое время неплохой танцовщицей и часто побеждала на танцевальных конкурсах Центральной зоны Афро-Европейского жилого пояса, где жила и играла в молодежном театре. А в космос ее потянула неуемная жажда новых знаний, новых впечатлений, жажда увидеть новые миры, где работали отважные первопроходцы, желание стать хоть немного похожими на них.

Не менее насыщенной событиями и свершениями была и земная жизнь Тиэ Гриф. В свои двадцать восемь лет она уже успела побывать почти во всех уголках нашей планеты. Она работала и воспитателем первого цикла одной из школ в Исландии, и смотрителем заповедника на просторах африканских саванн, а так же в качестве геолога смогла посетить древний Марс. Здесь она была заворожена видом бескрайних песчаных равнин, на просторах которых уже тогда прочно и надежно обосновались блестящие купола и полусферы научных планетарных станций, отлитых из белоснежного металла и похожих на раковины доисторических моллюсков. После Марса с геологической экспедицией Тиэ отправилась на Меркурий, где ее встретили грозные ландшафты раскаленных добела скал, палящие языки протуберанцев гибельно близкого светила, громадные цирки и метеоритные кратеры, глубокие обрывы, протяженностью в сотни километров, которые разделяли два района планеты — дневной и ночной. Это была самая крайняя точка человеческих дерзаний на пути к Солнцу. Дальше человека ждало только убийственное, сжигающее море огня, недоступное никаким аппаратам Земли — дальше была только смерть!..

Я внимательно слушал увлеченные рассказы девушек, иногда сам добавлял живописные детали из жизни Трудового Братства, которых они не знали. И мысленно мы все вместе погружались в этот удивительный и неповторимый мир, имя которому Земля. И казалось, что наша родная планета — далекая и манящая — снова приблизилась к своим детям, чтобы согреть их своим теплом, дать им поддержку и силу… Да, по-настоящему познать тяжесть разлуки с родным миром можно только отправившись в далекий космос, в холод и мрак вечной ночи, или же на краю гибели. Воспоминания, растревожившие душу и на время заставившие меня забыть про смрадный и безрадостный мир чужой планеты, казались теперь настоящей реальностью, а черное болото за стенами домика — кошмарным сном больного сознания. Холодная ночь, наполненная вязкой темнотой, обступила меня со всех сторон, вернув к реальности. Хлюпающие и чавкающие звуки, доносившиеся с болота, рождали в воображении вид омерзительного скользкого гада, пожирающего черную болотную грязь. В беспросветной глубине далекого неба едва светились мутные фонари звезд… Нет, это были совсем не земные звезды!

* * *

Я сидел в надувном кресле у стены и смотрел в пространство перед собой. Сейчас я впервые пожалел, что у домика нет окон и нельзя смотреть на небо, как в погожие ночи на Земле… Опять Земля! Она не шла у меня из головы. С ней было связано все лучшее в моей жизни — работа, друзья… любовь. И все самое трагическое в моей судьбе было тоже там, но теперь я не сожалел об этом, нет!

Илви сидела на диване напротив меня, по обыкновению поджав под себя ноги — молчаливая и задумчивая. Казалось, ничто окружающее не волновало ее сейчас. Вдруг она спросила:

— Послушай, Максим! А чем ты занимался на Земле?

Я посмотрел ей в глаза. Лгать не хотелось, но и говорить всю правду я тоже сейчас не мог. Не знаю почему. Быть может, я боялся разрушить тот светлый образ Земли, который возник сейчас в моей душе?

— Я работал в научном институте Навигации и Астронавтики… и еще… еще я служил в Охранных Системах Общества.

— Как? — искренне удивилась Илви, и в глазах ее появился восторженный интерес. — Значит, ты был «лиловым»? О! Неужели ты тот самый «лиловый», о которых мы с девочками мечтали в детстве? Мы считали их настоящими сказочными героями!

— Ну не знаю, тот ли? — неуверенно пожал я плечами.

— Тот-тот! — заверила меня Илви, возбужденно сверкая глазами. — О, Максим! Ты просто не представляешь себе, как я рада! Знаешь, мои прежние подруги, девочки из ЦАДа[6] были бы рады, узнав, что я знакома с настоящим «лиловым»! — радостно призналась она. — Хотя… Ты только не обижайся, но я уже как-то привыкла, что ты всегда такой мягкий и добрый, какой-то домашний что ли? И у меня в голове просто не укладывается, как такое может быть!

— Как же, по-твоему, должен выглядеть настоящий «лиловый»?

— Как?.. Ну, он должен быть таким твердым, как скала, огромным и решительным…

— На твой взгляд, мне не хватает решительности?

— Нет, что ты! — воскликнула она, опять блестя глазами. — Ты очень решительный и смелый, и все же какой-то мягкий… и это хорошо!

Она немного помолчала. Потом спросила:

— А почему ты покинул Землю?

Я боялся этого ее вопроса. И сейчас, почувствовав легкое замешательство, отвернулся, испугавшись, что она заметит мое смущение, но она ничего не заметила.

— Так сложились обстоятельства…

— Что-то случилось? — понимающе кивнула она, и пытливо посмотрела мне в глаза.

— Не будем об этом! А чем ты занималась на Земле? — Я поспешил переменить тему разговора.

Илви выпрямилась.

— Кажется, я уже упомянула про ЦАД? В общем-то, мы входили в молодежную группу архитекторов, вчерашних стажеров, и занимались разработкой и проектированием культурно-воспитательных и спортивно-оздоровительных центров. А потом переключились на проектирование планетарных станций повышенной защиты для дальних колоний Трудового Братства… Вот так я оказалась в космосе. Боже мой! Как давно это было! Подумать только — два века назад! Ты можешь себе представить такое? — она обхватила ладонями щеки, как это делают дети, и сокрушенно покачала головой. Сейчас ее лицо сделалось вдохновенным и слегка грустным. Заметив мой взгляд, она слегка улыбнулась. Глаза ее сделались глубокими и темными.

— У тебя, наверное, было много поклонниц на Земле?

— Не знаю… — пожал я плечами. — Я как-то не задумывался об этом тогда. У меня были близкие подруги это точно.

— Скромничаешь? — языки дьявольского пламени все сильнее разгорались в глазах Илви.

— Вовсе нет.

— А у тебя была любовь на Земле?.. Ну не мог же ты, в самом деле, быть один там?

— На Земле невозможно быть одному! — возразил я.

— Брось! — нетерпеливо воскликнула она. — Я же говорю совсем о другом. Ты прекрасно понял меня!

Я посмотрел ей в глаза.

— Не стоит сейчас говорить об этом…

Она пристально вгляделась в меня, затем порывисто встала и подошла ко мне почти вплотную. Подняв подбородок, заглянула мне в глаза. Удивительно, но ее близость, запах ее кожи, тепло ее дыхания всколыхнули во мне сейчас, казалось, давно уснувшие чувства, и эти чувства своей силой и необузданностью по-настоящему испугали меня. Я, не отрываясь, смотрел в ее потемневшие зеленые глаза, в глубине которых полыхал таинственный обжигающий огонь, и не в силах был оторваться, словно завороженный их колдовской красотой. Кружащийся поток чувств, поднимавшийся из глубины моей души, увлекал меня в неведомые глубины. Я пробовал защищаться от него, воскрешая в памяти образ Юли, но он с каждым мгновением мерк в моем сознании, отступая на второй план. Прошлое казалось таким далеким, таким нереальным. А Илви была рядом. Ее золотисто-пепльные волосы щекотали мне щеку, ее испытывающие всезнающие глаза пронзали меня насквозь, ее влажные губы были совсем рядом… Внезапно мне захотелось коснуться этих губ своими губами, обнять ее за тонкие плечи, прижать к себе ее горячее тело, так маняще проступавшее под тонкой тканью комбинезона. С трудом, словно преодолевая тяжесть восьмикратного ускорения, моя рука поднялась и осторожно опустилась на ее плечо. Она не сопротивлялась, и это придало мне уверенности. Так же осторожно я притянул ее к себе и поцеловал в прохладные губы. Этот поцелуй был похож на то первое прикосновение чужого воздуха к моему лицу, когда я впервые вышел на поверхность планеты без скафандра — тревожное и напряженное. Но уже через секунду ее губы жадно слились с моими губами, и под ними ощущалась твердость зубов и мягкость горячего влажного языка. Я крепче обнял ее, прижимая к своей груди, и она тихо застонала, поддавшись моей силе и безвольно опустив руки. Несколько долгих минут я наслаждался волнующей прелестью ее губ и этого поцелуя, чувствуя, как кружится моя голова, и все тревожные мысли улетают прочь. Когда она, наконец, оторвалась от меня, в глазах у нее стоял сладостный туман.

— Тебе так неудобно! — шепнула она и потянула меня за руку к дивану.

Я быстро сел рядом с ней, стараясь сдержать нарастающее волнение, хорошо понимая, что сейчас должно произойти. Все казалось каким-то нереальным, словно происходившим не со мной. Я отстраненно следил за происходящим, словно моя душа покинула тело и наблюдала за всем свысока. Илви взглянула на меня снизу и щеки ее запылали. В потемневших глазах полыхала пламенная влекущая сила. Она снова потянула меня за руку, и наши губы опять слились в долгом и страстном поцелуе. Я не понял, как оказался на спине, лежа на диване без одежды, только слышал в ушах гулкие удары собственного сердца. А Илви гибко выпрямилась и, расстегнув застежки, одним быстрым движением скинула с себя комбинезон. Она склонилась надо мной с пылающими щеками и взором, и я явственно ощутил горячую влажную трепетность ее тела своим телом…

Сигнальный огонек на потолке разгорался все сильнее — снаружи всходило солнце. Илви лежала рядом на боку и спала. Я прислушался к ее тихому дыханию и посмотрел на нее. Растрепанные густые волосы разметались по подушке, скрывали ее лицо. Стройная шея плавно переходила в мягкую линию плеча. Под тонкой простыней проступали ясные очертания тонкой талии и крутого бедра. Мне захотелось погладить его, но я пересилил себя, опасаясь разбудить ее. Снова взглянул на сигнальный огонек на потолке.

Что же произошло между нами? Ведь еще вчера мы были так далеки друг от друга. Почему же меня вдруг так неодолимо потянуло к ней?.. Простое влечение?.. Страсть?.. Нет. Я вполне мог совладать с обычным физическим влечением. Здесь было что-то совсем другое. Наверное, мне вдруг показалось, что она нужна мне, как никто другой, что только она сможет понять и поддержать меня здесь. Ведь я так нуждался в ее поддержке!.. Неожиданно для себя я вдруг понял, как был одинок все эти месяцы, с того самого момента, когда покинул Землю, и вся моя прежняя жизнь осталась только в воспоминаниях… Но ведь была и ночь, предшествовавшая всему этому — ночь с Юли — и тогда мне казалось, что эта ночь решает всю мою жизнь — окончательно и бесповоротно. Ночь, полная радостных надежд, где все было впереди: любовь, мечты, сомнения, находки, радость и разочарования, и долгая-долгая дорога жизни, по которой мы должны были идти вместе… Или ничего этого не было? Все только пыль, исчезающая при первых порывах ветра?.. Как же жестоко судьба обошлась с нами! И как дорого приходиться платить за свои ошибки, расплачиваясь самым дорогим для тебя…

— О чем ты думаешь? — тихим со сна голосом спросила Илви.

Я вздрогнул от неожиданности, посмотрел на нее. Теперь она лежала, повернувшись ко мне, подсунув под щеку одну ладонь, и внимательно наблюдала за мной.

— Ты не спишь?

— Нет… Ты вспоминал что-то нехорошее?

Ее рука легла мне на грудь.

— Почему ты так решила?

— У тебя было такое тревожное выражение лица… Я подумала… Что-нибудь случилось, Максим?

— Так… Ничего особенного. Просто старые воспоминания.

Я постарался улыбнуться ей, положил свою ладонь на ее пальцы. Она улыбнулась в ответ, но только губами. Выражение глаз осталось серьезным.

— И еще как-то странно… странно все, что произошло между нами… Ну, ты понимаешь?

— Странно? — Илви приподняла голову, и в глазах у нее появилась легкая насмешка. — Что же тут странного? Все так просто, глупенький!

Я покосился на нее. Она нежно улыбнулась и слегка сжала мою ладонь. Затем уперлась подбородком в мое плечо. Осторожно и ласково провела пальцем по моему лбу, обводя линию бровей, затем по носу и губам, следя глазами за своими движениями. Слегка приоткрытые губы ее улыбались. Снова взглянула на меня бархатными глазами, и я опять почувствовал, что тону в этом сияющем зеленом море.

— Обними меня! — тихо попросила она.

Я, молча, взял ее за плечи, притянул к своей груди. Поцеловал ее в губы. Она зажмурилась от упоения. Когда мы оба, наконец, насытились этим долгим поцелуем, она спросила, пытливо глядя мне в глаза:

— Ты, наверное, голоден? Да?

Я кивнул:

— Есть немного.

— Лежи! — остановила она меня. — Сейчас что-нибудь приготовлю, только приму душ. Хорошо?

Некоторое время я лежал на диване, закинув руки за голову, прислушиваясь к плеску воды в душевой. Затем все стихло. Илви вошла в комнату — свежая, улыбающаяся, блестя капельками воды на упругой коже и прижимая полотенце к груди. Волосы ее были собраны на затылке в тугой пучок. Она посмотрела на меня, сказала требовательно:

— Иди, освежись!

Я послушно встал и забрался в тесную кабинку душевой. Прохладная ионизированная вода приятно обтекала тело, косыми струями падала на пластиковый пол, стекала в широкую воронку очистителя. Наконец, почувствовав прилив сил и бодрости, я выключил воду и нажал кнопку инфракрасного рефлектора, но огонек сигнала готовности почему-то не загорался. Я нажал кнопку еще раз и услышал голос Илви:

— Он не работает! Возьми полотенце там, под зеркалом.

Я обернулся, взял с полки небольшую коробочку. В вакуумной упаковке оказалось пушистое полотенце в желто-розовую полоску, стремительно развернувшееся в моих руках. Тщательно вытершись, я вернулся в комнату.

Илви стояла около плиты в купальном халате. Широкие рукава она закатала почти до самых локтей. Я подошел к ней сзади и обнял ее за плечи. Обернувшись, она блеснула белизной зубов в радостной улыбке. Повинуясь внутреннему порыву, я крепче прижал ее к своей груди, целуя. Она не противилась. Руки ее покорно опустились. В этот момент на плите что-то громко зашипело и это вернуло Илви к реальности. Она вернулась к готовке.

— Тебе помочь?

— Спасибо, я справлюсь.

Я стал одеваться, исподволь наблюдая за ее быстрыми, ловкими движениями. Пищевые порошки моментально разбухали в закипевшей воде. В обычном состоянии они представляли собой однородную бесцветную массу, занимавшую очень мало места в багаже звездных экспедиций, но в соединении с любой жидкостью эта масса превращалась в аппетитно дымящуюся кашу, жареное мясо или же фруктовую запеканку — все зависело только от состава порошка. При отсутствии воды, порошки достаточно было нагреть до определенной температуры, что давало тот же эффект.

Через несколько минут Илви уже раскладывала на тарелки шарики из фруктово-овощной смеси приправленные кусочками нежного на вкус белого мяса.

* * *

Дни тянулись бесконечно долгой чередой — от огненно-красной зари на севере, до раскаленного, пламенеющего заката на юге. Ось вращения планеты располагалась в одной плоскости с ее орбитой, поэтому планета как бы «лежала» на боку, и привычные стороны света здесь менялись местами. Это я довольно скоро смог определить, наблюдая за движением звезд на небе. Но время, проведенное в лагере, теперь не казалось мне таким тягостным. С каждым днем мы с Илви сближались все больше, и ее присутствие рядом в какой-то степени скрашивало мое здешние существование. Я многое узнал о прежней жизни Илви на Земле, которая для нее была теперь лишь воспоминанием о далеком-далеком прошлом, всплывавшем волнами грусти из глубины ее глаз. Пожалуй, даже моя не сложившаяся судьба выглядела лишь легким огорчением в сравнении с двухвековой бездной отделившей прошлое этой женщины от ее настоящего.

В общем-то, земная жизнь Илви была похожа на жизни сотен тысяч, миллионов жителей Трудового Братства. Как и все остальные, она с детства мечтала о великих подвигах ради счастья людей, о грандиозных свершениях и небывалых делах — это было романтично, вдохновляло, звало к новым вершинам, в неизведанные дали и таинственные глубины. Но эти мечты для нее так и остались возвышенными надеждами юности. Выйдя из стен воспитательной школы, она поняла, что истинное ее призвание — оживлять камень, вдыхать в него душу, облекать его в форму человеческих устремлений. Илви делала мне наброски своих идей, и я поражался тому, с каким талантом и зрелым опытом маститого архитектора ею были продуманы даже самые незначительные детали этих сооружений. Там, на Земле, она творила ради будущего, в котором так неожиданно оказалась сама.

С той же грустью в глазах вспоминали о своей прежней жизни на Земле и ее подруги, у которых мы теперь часто бывали, и с которыми я тоже сдружился, во многом благодаря стараниям Илви. Но чем дольше я общался с ними, тем больше убеждался в том, что привлечь их на свою сторону, сделать своими союзниками мне будет чрезвычайно сложно. Слишком сильно в них было неверие в лучшее будущее и разочарованность в людях.

— Для чего бороться, если нет никакой надежды на спасение? — возразила как-то на мои доводы Лузи Фэйв. — Предположим, что мы изберем главным среди нас кого-то другого, вместо Эвида. А что это изменит в нашей жизни здесь?.. Разве тогда мы сможем вернуться на Землю?.. Да и для чего нам теперь туда возвращаться?

— Ты права. Земля останется для всех нас столь же недостижимой, как и прежде. Но разве жить такой жизнью, ни есть высочайшее унижение для свободного человека Земли? Разве для этого вас рожали матери? Разве о таком будущем для вас мечтали ваши отцы и вы сами? Неужели вас не оскорбляет то, что ваше предназначение здесь — утолять животную похоть кучки негодяев?

— Ах, оставь, Максим! — отмахнулась Тиэ Гриф. — Просто ты совсем недавно с Земли, и еще не привык к такой жизни. А мы здесь давно… слишком давно!

— Да разве можно привыкнуть к такому?

— Можно, — с убежденностью сказала Лузи Фэйв, и в глазах у нее промелькнул холодный цинизм. — Все можно! На свою беду, или счастье человек, в конце концов, привыкает ко всему.

Теперь я ясно сознавал, что никто из них не видит необходимости в борьбе с царящей в лагере несправедливостью и беззаконием, если эта борьба не сулит им спасения из плена мрачной планеты. Они потеряли всякий интерес к жизни и цеплялись за нее, лишь следуя природным инстинктам. Только в Кэрис Фегит, как мне казалось, еще теплилась искорка надежды, но и эта девушка пребывала пока под влиянием всеобщей апатии. А между тем, жизнь в лагере поселенцев, затерявшемся среди бескрайнего смрадного болота, текла медленно и уныло, подобно мутной черной воде в ручье за домиком Илви. И я задыхался здесь с каждым днем все больше и больше, словно душные болотные испарения проникали сквозь защитные стены из сверхпрочной керамики.

Последние три недели я почти не видел Эвида или кого-то из его окружения, но упоминания о нем нет, нет, да и проскальзывали в разговорах женщин. Как обычно я пришел к ним в домик уже под вечер. Илви не захотела идти со мной, сославшись на плохое самочувствие, но теперь в общении с девушками я мог обходиться и без ее присутствия. Доверительность в наших разговорах установилась уже давно. В самый разгар нашей беседы в домик неожиданно зашел незнакомый мне человек. Я оборвал себя на полуслове и с любопытством посмотрел на вошедшего. Он был невысок ростом и очень худощав, поэтому чем-то напоминал мальчика-школьника. Его большие округлые глаза под сросшимися у переносицы бровями были темны, как окружавшее нас болото, и неприятно блестели в свете ламп на потолке. Что-то нехорошее исходило от этих глаз. Несколько секунд, словно в нерешительности человек постоял у входа и так же неожиданно исчез, как и появился.

— Кто это был?

Я повернулся к притихшим девушкам, не в силах скрыть своего изумления.

— А! — с легким презрением махнула рукой Лузи Фейв. — Это Пус Вайл, еще один приспешник Эвида!

— Теперь Эвиду будет известно, что мы здесь о чем-то шепчемся, — сказала Тиэ Гриф.

— Ну и пусть! — воскликнула Кэрис Фегит и, помолчав, добавила: — А знаете, вчера я была свидетелем очень странной сцены…

— Что-нибудь из похождений Вилена и Мэлис? — издав едкий смешок, вставила Лузи.

— Вовсе нет, — серьезно возразила Кэрис. — Эти двое меня мало интересуют, и о них я не стала бы говорить… Вчера, уже под вечер, когда село солнце, я случайно видела, как Эвид и Хон Блант перетаскивают какие-то ящики из домика Эвида.

— А что это были за ящики? — заинтересовался я.

— Точно не знаю, но в таких обычно хранят продукты или медикаменты.

— И куда же они их носили?

— Я не знаю, Максим! — Кэрис беспомощно пожала плечами. — Уже совсем стемнело, и я наблюдала за ними издалека, укрывшись за чьим-то домиком. Ближе подойти я побоялась.

— Подонки! — неожиданно воскликнула Тиэ Гриф, и, видя недоуменные взгляды подруг, поспешила добавить: — Два дня назад я заходила к Эвиду, хотела попросить у него иммуногенов. Последнее время я плохо себя чувствую. Боюсь, что надышалась этой дряни на болоте, а биофильтры совсем износились… Так этот мерзавец дал мне недвусмысленно понять, что если я хочу получить лекарства, то должна заплатить ему своим телом!

Она вспыхнула и обвела взглядом остальных. Девушки встретили ее слова угрюмым молчанием.

* * *

Последние тлеющие красные облака потухли на горизонте, растворившись в кромешной темноте. Когда я вернулся в домик Илви, она сидела перед зеркалом и причесывалась. В первую минуту Илви не заметила моего появления, и я задержался около двери, наблюдая за ней. А она с озорством маленькой девочки сменяла одну прическу на другую: то зачесывала волосы наверх, то вдруг разглаживала их, делая челку, спадающую на глаза, то собирала волосы набок и, оставшись недовольной, стягивала их в тугой тяжелый узел на затылке. Глаза ее при этом увлеченно следили за движениями рук. Невольно я залюбовался ею, и в тоже время отметил для себя еще одну черту характера моей новой подруги — несмотря ни на что, она все же очень любила себя… Эгоизм? Пожалуй, в ней все-таки была изрядная доля эгоизма.

Наконец, Илви подняла на меня глаза.

— Ну, как поговорили?

— Нормально.

Я подошел к ней и сел в кресло напротив.

— Есть будешь?

— Нет, не хочется.

Я устало откинулся на мягкую надувную спинку, расслабляя мышцы спины. Она понимающе улыбнулась. Молча, встала, пригасила светильник на потолке, оставив только слабое розовое свечение аварийных огоньков на стенах. Взглянула на меня искоса: призывно и остро. Стала расстегивать комбинезон. Через секунду он уже упал к ее босым ногам. Илви присела ко мне на колени, откинув назад волосы и призывно приоткрыв губы, обнажив ровную белую полоску зубов. Ее легкие руки легли мне на плечи, а высокая грудь оказалась прямо перед моим лицом. Я скользнул по ней губами, поймав твердый сосок, слегка прикусил его, и тут же услышал, как стон томления слетает с губ Илви…

Прошло, наверное, несколько часов. Точно не знаю, я потерял счет времени. Я сидел на постели, а Илви лежала рядом, не шевелясь: улыбающаяся и совершенно открытая. Ни одна линия ее тела не ускользала от моего взгляда. Все-таки что-то было в ней, неодолимо-манящее, казалось обещавшее каждую минуту фонтан новых ощущений. Это можно было сравнить с дорогой по краю пропасти, когда постоянно находишься на пределе нервного напряжения. Я положил руку на ее гладкую голень, скользнул выше — от колена к животу — чувствуя под пальцами горячую влажность ее плоти. Она слегка напряглась, протягивая мне руку, шепнула:

— Иди сюда!

Я снова лег рядом с ней, обнял ее за плечи. Какое-то время мы лежали, молча, глядя в глаза друг другу.

— Боже мой! Как я люблю тебя, Максим! — шепнула она, порывисто прижимая мою голову к своей груди. Я поцеловал ее в гладкую впадинку между ключиц, скользнул губами выше, к шее. Чуть ниже уха у нее билась крохотная жилка. И этого места я тоже коснулся губами, зарылся лицом в ее душистые волосы.

— Ну, скажи что-нибудь! — снова шепнула она.

— Что?

Я посмотрел в ее сияющие счастьем глаза, в темных расширившихся зрачках увидел свое отражение. Губы ее рассеянно улыбались. Я осторожно и ласково обвел их пальцами.

— У тебя очень красивые губы… Ты знаешь об этом?

— Сумасшедший!

Она снова улыбнулась и спрятала лицо у меня на груди.

Весь следующий день мы с Илви никуда не выходили. Я чувствовал какую-то ленную апатию. Совершенно ничего не хотелось делать, ни о чем думать. Илви тоже была немного рассеянной и почти не вставала с постели. Я ласкал ее, понимая, что делаю это чисто машинально, не испытывая при этом ровным счетом ничего. Когда, наконец, сигнальный огонек на потолке начал угасать, мы незаметно уснули в объятиях друг друга. Сквозь сон я почувствовал, как кто-то настойчиво трясет меня за плечо.

— Максим! Вставай! Вставай, Максим!

Я открыл глаза и увидел взволнованное лицо Илви. Она сидела рядом на постели, одевшись в мою рубашку, едва запахнутую на груди.

— Что… что случилось?

— Кэрис пропала!

— Как пропала? — плохо соображая со сна, я приподнялся на локте. — Что значит пропала? О чем ты говоришь?

— Ее нет в лагере… нигде, ни в одном из домиков! И никто не знает, где она! — голос Илви дрожал от волнения. Она стиснула руки, лежавшие на голых коленях.

Постепенно я начал приходить в себя. Скинул ноги на пол, почувствовав теплое ворсистое покрытие.

— То есть, как это никто не знает, где она? Подумай, что ты такое говоришь! Куда она могла подеваться из лагеря? Ведь кругом болото!

— Я не знаю, — съежилась Илви, склоняясь всем телом вперед. На глазах у нее заблестели слезы.

— Успокойся, успокойся! Только не нужно плакать, пожалуйста.

Я взял ее за плечи и притянул к себе. Она уткнулась лицом мне в грудь и тихо всхлипнула.

— Расскажи все по порядку. Откуда ты узнала об исчезновении Кэрис? Когда это произошло?

— Пока ты спал, к нам заходили Лузи и Тиэ. Они были очень обеспокоены чем-то. Я спросила их, в чем дело. Они и рассказали мне о том, как Кэрис ушла утром из домика и до сих пор не вернулась.

— Утром? А который сейчас час?

Илви взглянула на часы.

— Без четверти восемь.

— Вечера?

— Утра! Сейчас утро, Максим! — Илви смахнула навернувшиеся слезы. Глаза у нее слегка покраснели.

— Как? Значит, я проспал почти восемнадцать часов, и ты не разбудила меня?

— Что же делать, Максим?

— Прежде всего, пойдем к твоим подругам. Я хочу все услышать из первых уст.

Я встал с постели, начал поспешно одеваться. Илви молча, наблюдала за мной, затем взяла с кресла свой комбинезон. Через минуту мы оба были готовы к выходу на поверхность. Я открыл входную дверь и шагнул в дрожащую багровую жидкость, заполнявшую все пространство вокруг. Дымка от всходившего над горизонтом солнца окутала и прижавшиеся к земле аварийные домики, и черные скелеты грибовиков, уныло горбившиеся над маслянисто блестевшей поверхностью болота, и даже далекие тяжелые черные облака, наползавшие на равнину с юга. Изломанные переплетенные ветви-щупальца грибовиков, словно, в отчаянии тянулись к встающему светилу, и были похожи на отвратительных чудовищ из древних земных сказок. Взгляд мой погружался в багровую пустоту нависающего неба до болезненной рези в глазах. Зябко поежившись, я посмотрел на Илви. Кончики ее губ были скорбно опущены, а в глазах метались языки алого пламени. Ободряюще кивнув ей, я уверенно зашагал к третьему от нас домику по левой стороне лагеря. Дверь оказалась не запертой. Войдя внутрь, я сразу же увидел, как встревожены обе девушки. Мне показалось, они ждали моего прихода.

— Доброе утро! — поприветствовал я их и без дальних предисловий сразу же перешел к делу. — Илви рассказала мне об исчезновении Кэрис. Когда это случилось?

Я посмотрел на Лузи Фэйв. Она была бледна и выглядела измученной. На мой вопрос она лишь утвердительно кивнула головой.

— Вчера, — вступила в разговор Тиэ Гриф, — примерно в семь утра она ушла из домика, ничего никому не сказав.

— Да, — подтвердила Лузи. — Мы с Тиэ готовили завтрак, а Кэрис сидела вон там, в кресле, — она показала рукой. — Потом она просто встала и вышла.

— О чем вы разговаривали в то утро?

— О чем? Да ни о чем, — пожала плечами Тиэ. — Мы только проснулись. О чем тут было говорить? Хотелось, есть, и мы взялись готовить еду.

— А Кэрис вам в этом не помогала?

— Нет, в тот день была не ее очередь, — объяснила Лузи. — К тому же у Кэрис болела голова. Она еще жаловалась, что ночью плохо спала. А я, наверное, совсем некстати завела разговор о том, что Тиэ все-таки следовало бы договориться с Эвидом о лекарствах.

— Да. Кажется, как раз после этого Кэрис ушла из домика, — подтвердила Тиэ, мрачнея.

— Значит, с тех пор она больше не появлялась здесь?

— Нет.

— Вы пробовали ее искать?

— Конечно! Вначале мы подумали, что она могла пойти к кому-нибудь из наших, — объяснила Лузи. — Но, ни в одном из домиков ее не оказалось… Ее вообще нигде не было!

— А как отнеслись в лагере к исчезновению Кэрис?

— Никак, — пожала плечами Лузи, и в ее глазах мелькнуло отвращение. — Думаешь, здесь кого-то волнует ее исчезновение? Каждый заботится только о себе!

— Эвид в курсе случившегося?

— Да.

— И как он отреагировал на это? Ведь он старший среди вас и обязан заботиться о членах экспедиции.

— Сказал, что не в курсе и обещал принять меры, — иронично усмехнулась Тиэ. — А вот Вилен, тот посочувствовал нам… Но лично мне на его сочувствие… — Она сделала красноречивый жест.

— Что же вы не зашли к нам сразу? — Я укоризненно посмотрел на девушек.

— Мы заходили, вот только нам никто не открыл…

Они как-то странно переглянулись. Я покосился на Илви. Ее щеки подернулись легким румянцем. Чтобы скрыть свое смущение, она решительно обратилась ко мне:

— Ты что-нибудь понял, Максим?

— Ерунда какая-то, получается! — воскликнул я, садясь в кресло около входа. — Кэрис не могла никуда уйти из лагеря, в лагере ее нигде нет, и никто не знает где она… или знает, но не говорит?

Девушки переглянулись.

— Во всяком случае, не исключено, что тот же Эвид солгал вам. Можем ли мы быть до конца уверены в его правдивости?.. То-то! Нужно будет обязательно еще раз поговорить с ним с глазу на глаз. Ладно, — сказал я, поднимаясь и поворачиваясь к Илви, — идем!

Распрощавшись с подругами Илви, мы вернулись к ней в домик.

— Ты думаешь, нам удастся найти Кэрис? — спросила она прямо с порога, вопрошающе глядя на меня.

— Не знаю… возможно… если она еще жива.

Я опустился на диван, обдумывая все услышанное. Поймал на себе взгляд Илви, полный ужаса.

— Успокойся! Я пока ничего не утверждаю, но другого объяснения просто не нахожу. Либо Кэрис мертва, либо…

— Что? — еще больше встревожилась Илви.

— Либо ее где-то прячут… Но с какой целью? И кто?

Я задумчиво посмотрел на нее. Она опустила глаза, села в кресло напротив, стиснув на коленях руки.

— Давай рассуждать логически, — предложил я, размышляя вслух. — Есть три возможных варианта развития событий. Первый — Кэрис мертва, скорее всего, убита кем-то из членов экспедиции. Второй — она все еще находится в лагере, но по каким-то причинам прячется от нас… или ее прячут. И, наконец, третий вариант — она все-таки ушла из лагеря. Так как последнее крайне сомнительно, то остаются первые два варианта. В любом случае, мы должны понять побудительные причины всего произошедшего, понять мотив, иначе мы просто не сдвинемся с мертвой точки. Что заставило Кэрис уйти из дома, и куда она пошла?.. Обычное утро в череде бесконечных и однообразных дней лагерной жизни. Три молодые женщины, живущие вместе, только что проснулись. Обычные, ни к чему не обязывающие разговоры после сна… даже не разговоры, а так, отдельные реплики, брошенные невзначай… Понятное дело, им хотелось, есть, и они взялись готовить еду. Нет ничего странного и в том, что Лузи неосторожно напомнила Тиэ о ее визите к Эвиду, когда та отказалась заплатить собой за нужные ей лекарства… Стоп!

Я быстро посмотрел на Илви.

— Что? — встревожилась она.

— Может быть… Хотя нет, так, ничего.

— Максим, скажи! — взмолилась Илви. — Я же вижу, что ты о чем-то догадался!

— Просто я вдруг вспомнил очень интересное обстоятельство. Кэрис рассказывала нам, как позавчера видела Эвида и Хона Бланта, когда те куда-то перетаскивали коробки и ящики, возможно, с лекарствами или продуктами. При этом они явно желали остаться незамеченными. А потом Эвид отказал Тиэ в бактерицидах, сославшись на нехватку лекарств… Очень уж подозрительное совпадение!

— Ты думаешь, они выбрасывают лекарства? — нахмурилась Илви.

— Нет, навряд ли. Скорее всего, они их где-то прячут, чтобы искусственно создать видимость их отсутствия, и иметь возможность манипулировать вами. А Кэрис стала свидетелем этого. Возможно, она даже отважилась сказать об этом Эвиду, когда услышала осуждения Лузи Фэйв в адрес несговорчивой Тиэ Гриф… Вот он, мотив! Вот она ниточка, за которую следует потянуть!

— То есть?

— Не знаю, на меня Кэрис произвела неплохое впечатление. Думаю, она была способна на протест. Как тебе кажется? Предполагаю, что ее недовольство царящим здесь произволом копилось давно, а события последних дней только подтолкнули ее к активным действиям. Она вполне могла пойти к Эвиду и потребовать от него объяснений. В этой ситуации Эвид, осознав реальную угрозу разоблачения, мог отважиться на преступление.

— Что ты хочешь сказать? — Илви внимательно посмотрела на меня.

— Как ты думаешь, Эвид мог совершить убийство, чтобы не потерять свою власть над вами?

Илви поежилась от моих слов. Несколько минут она о чем-то думала, потом отрицательно покачала головой:

— Нет, Максим.

— Даже здесь, в условиях своей безнаказанности и царящей среди людей апатии?

Я внимательно посмотрел на нее.

— Да, даже здесь, — твердо сказала Илви. — Эвид, конечно, последний негодяй и мерзавец, каких никогда не встретишь на Земле, но он не способен на такое. Ему просто не хватит на это смелости. Ведь глубоко в душе он трус. Он и в экспедиции-то оказался только потому, что хотел доказать себе обратное. Вся его властность и решительность — сплошная бравада, маска, которую он надел на себя скрепя сердце тогда, и к которой уже привык сейчас. Уж поверь мне! Я-то его хорошо знаю.

— Ладно, — буркнул я, отводя в сторону взгляд. — А кто, по-твоему, способен на такое? — Ее последние слова почему-то задели меня. Илви замялась. Я внимательно наблюдал за ней. Похоже, этот разговор стал ей неприятен.

— Я не знаю, Максим…

— И все же?

Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором скользнуло недовольство. Сказала:

— Возможно, кто-то из окружения Эвида и мог отважиться на такое…

Я понял, что большего мне из нее сейчас не вытянуть.

— Хорошо. Пойдем!

— Куда? К Эвиду?

Она с готовностью поднялась, как будто обрадовалась моему предложению.

— Нет. Пока у нас нет неоспоримых доказательств его вины, говорить нам с ним не о чем. Я хочу осмотреть окрестности домика Эвида. Возможно, мне удастся обнаружить тайник, в котором они прячут медикаменты, или какие-нибудь следы Кэрис.

Илви не стала со мной спорить. Тщательно подогнав биофильтры, мы вышли на поверхность планеты. Красный свет, лившийся отовсюду, больно резал глаза. Слепящий шар солнца, висевший низко над горизонтом, остался за нашими спинами, а мы направились прямо к домику Эвида. Не доходя до него шагов тридцати, я остановился. Илви, шедшая сзади, наткнулась на мою спину. Изумленно посмотрела на меня.

— Ты что?

Я взял ее за руку.

— Могла бы ты на время отвлечь Хона Бланта, пока я буду осматривать местность?

Илви неопределенно пожала плечами.

— Попробую… А это надолго?

— Не очень. Тебе неприятно?

Она снова пожала плечами, на этот раз безразлично.

— Вот и хорошо! Я пройду здесь, за домиками, чтобы он меня не видел.

Ободряюще улыбнувшись ей, я свернул с дорожки налево. Почва здесь была не такой утоптанной, и я то и дело проваливался по щиколотку в рыхлую коричневатую массу. У последнего домика я остановился, прижался к холодной шероховатой стене. Защитная эмаль, которой были покрыты керамические плиты, сильно потемнела и потрескалась. В некоторых местах под отвалившимися кусочками просматривался черный материал стен, покрытый мелкими выбоинами. Здесь, на краю лагеря, болото подходило почти вплотную к аварийным домикам. Совсем недалеко от меня росло несколько грибовиков. Они были неплохим укрытием, и я осторожно перебрался туда. Гниющая болотная вонь теперь едва сдерживалась моими биофильтрами. В первую минуту я даже почувствовал легкое головокружение. Впрочем, скоро приступ удушья прошел, и я сосредоточил все свое внимание на домике Эвида, который теперь был виден мне очень хорошо. Хона Бланта нигде не было. Контраст света и тьмы казался слишком резким: слепящее алое пламя превращало тени в бездонные угольно-черные пропасти, в которых бесследно пропадали отдельные элементы пейзажа. Я чуть скосил глаза вправо и увидел Илви, подходящую к домику. Тут же откуда-то, словно, из небытия возникла громоздкая фигура Хона Бланта. На лице его играла самодовольная ухмылка. Илви остановилась около него и о чем-то заговорила с ним.

Я вышел из-за своего укрытия, больно обжегшись о ветви-щупальца грибовика, и нырнул в черный коридор тени. Минуты через три я был уже у цели и обошел домик Эвида сзади, оставшись никем не замеченным. Здесь я остановился и осмотрелся. Почва за домиком была хорошо утоптана, образуя небольшую площадку, вдававшуюся в болото. Ветер нес оттуда смрад гнилых испарений, чавканье и хлюпанье невидимого отвратительного чудовища, пожирающего черную болотную грязь. В косых бликах света, падавших на поверхность болота, казалось, что она едва заметно колышется, словно под ней действительно шевелится что-то огромное и живое. В отдалении от площадки, метрах в пятидесяти я различил небольшое скопление грибовиков. Видимо там тоже был кусочек сухой почвы. Багровое марево света, стелившееся над болотом, окутывало этот островок странной жизни со всех сторон, и щупальца грибовиков, казалось, судорожно извивались, словно, стремясь достигнуть низкого тяжелого неба. Прямо к этому островку от места, где я стоял, вела узкая тропинка, протоптанная через болото. Было видно, что по ней ходили и не раз. Мне сразу же вспомнился рассказ Кэрис, заставшей Эвида и Хона Бланта за перетаскиванием каких-то коробок. Пожалуй, далекий островок был бы идеальным местом для тайника. Тревожное предчувствие закралось мне в душу.

Отделившись от тени домика, я осторожно двинулся по тропинке, чувствуя, как при каждом шаге скользят и разъезжаются мои ноги. Солнце стояло у меня за спиной, и моя тень протянулась почти до самого островка растительности. Болото блестело, словно, сотнями раскаленных металлических пластин, ослеплявших меня. Я почти ничего не видел перед собой, низко опуская голову и прикрывая глаза ладонью. Неожиданно справа раздался громкий чавкающий звук, заставивший меня остановится на месте, как вкопанного. Повернув голову, в полуметре от себя я разглядел зловеще зияющий черный кратер «ведьминого колодца». На краю его что-то слабо поблескивало раскаленным металлом. Ослепленный отблесками болота, в первую минуту я подумал, что мне это только кажется. Осторожно приблизился к этому месту. Нет, так и есть. Присев на корточки, я взял из липкой болотной взвеси тонкую цепочку с небольшим изящным медальоном виде ширококрылой бабочки. Вещь была отлита из платины и раньше явно принадлежала женщине. Может быть Кэрис? Внимательно осмотрев тропинку около «ведьминого колодца», я обнаружил несколько свежих следов. Одни — небольшие и узкие — были, скорее всего, женскими. А рядом с ними отчетливо просматривались следы гораздо крупнее и четче. Судя по всему, это следы мужских ботинок. Около самого кратера женские следы выглядели смазанными, как если бы женщина поскользнулась и начала падать.

Меня все еще одолевали сомнения. Кэрис? Если это была она, и если она упала в «ведьмин колодец», тогда все встает на свои места… Вот только поскользнулась ли девушка сама, или ее столкнули? Я продолжал стоять, склонившись над притоптанной черной почвой, разглядывая следы мужских ног. Это были подошвы обычных космических ботинок, если не считать косой неровной вмятины на правом отпечатке, похожей на след от трещины. Неплохая примета!

Из предосторожности я оглянулся, но ничего не увидел — позади меня было сплошное море ослепительного багрового огня, сквозь которое просматривался только громадный алый бок солнца. Горело небо — пронзительным алым пламенем, горело болото — холодно и бесстрастно, словно отблеск ртути. Эх! Жаль, что нечем зафиксировать следы. Илви, наверное, уже не терпится вернуться к себе в домик — Хон Блант плохая компания для задушевной беседы. Сколько прошло времени? Минут десять? Не больше. Я сунул найденный медальон в карман и быстро зашагал в сторону островка, стараясь не сходить с тропинки. У зарослей грибовиков я остановился и снова осмотрелся. Черная чаща перепутанных скользких ветвей-щупалец казалась змеиной гривой Медузы Горгоны. У самой земли я заметил нечто вроде лаза, пробитого в этой ощетинившейся изгороди излучателем. Лаз был довольно большой — в него могли пролезть сразу два человека — но очень низкий. Чтобы пробраться через него, нужно было встать на четвереньки. Неприятный запах исходил из чернеющей глубины. Включив фонарь, висевший у меня на поясе, я осторожно пополз вперед, стараясь не задевать свисающие отовсюду ядовитые лохмотья. Метров через пять пространство впереди значительно расширилось, и я смог подняться на ноги. Передо мной было нечто вроде небольшой пещеры, вырубленной излучателем в самой гуще грибовиков. Черные стволы сочились желтоватой слизью, стекавшей прямо к моим ногам. Луч света фонаря выхватил из темноты ряды коробок, укрытых защитной пленкой. Подойдя ближе, я рассмотрел на упаковках стандартные ярлыки Звездного Флота Трудового Братства: «сублимированные продукты звездолетчиков». Даже по приблизительной оценке этого запаса хватило бы на десять лет пребывания на этой планете небольшой звездной экспедиции. И все это Эвид со своими подручными укрывает от товарищей ради достижения своих корыстных целей! Теперь у меня на руках были неоспоримые доказательства его вины.

Встав на четвереньки, я пополз к выходу. Илви все еще разговаривала с Хоном Блантом, но по ее лицу и натужной улыбке я понял, что она уже на грани срыва. Илви сразу же заметила меня. Я подал ей знак и увидел облегчение на ее лице. Она о чем-то быстро заговорила с Хоном Блантом, собираясь уходить, но тот попытался ее задержать. Илви решительно оттолкнула его руку и торопливо зашагала прочь. Назад мы возвращались порознь. К счастью, в лагере было безлюдно. Впрочем, как и всегда. Бывшие добровольцы отсиживались по своим домикам, как улитки в ракушках, предпочитая ничего не видеть и ни о чем не знать. Едва я переступил порог домика, Илви набросилась на меня с обвинениями.

— И это называется «недолго»? — недовольно фыркнула она. — Я чуть с ума не сошла, дожидаясь тебя! Побеседовал бы сам с этим Хоном!

— Он ни о чем не догадался?

— Нет. Его больше интересовала моя грудь, чем твои похождения… Если бы ты слышал какие гадости он мне наговорил!

— Извини. Я немного задержался.

— Ты что-нибудь нашел?

Она внимательно посмотрела на меня. Брови ее начали хмуриться — верный признак плохого настроения. И все же она старалась не подавать вида.

— Да нашел, — кивнул я, — и очень многое!

— А Кэрис? — напряжение в голосе Илви выдало ее волнение.

Я нащупал в кармане медальон, который нашел около «ведьминого колодца».

— Пошли к твоим подругам!

— Зачем?

— Мне нужно их кое о чем спросить.

Илви нахмурилась еще больше. Я взял ее за локоть, заглянул в глаза.

— Что с тобой?

Она, молча, посмотрела на меня, борясь с надвигающимися слезами.

— Если хочешь, можешь остаться. Я пойду один.

— Нет. Я пойду с тобой!

— Илви, возьми себя в руки. Нельзя же так. Что, в самом деле, случилось? Ты устала? Плохо себя чувствуешь?

— Ничего… — Она отвернулась, через минуту снова посмотрела на меня: — Пойдем?

Лузи и Тиэ встретили нас встревоженными взглядами. Не знаю, может быть, у меня был слишком мрачный и решительный вид, но обе, кажется, сразу почувствовали что-то неладное.

— Что случилось, Максим? — первой спросила Тиэ, переводя взгляд с меня на Илви.

Я подошел ближе, достал из кармана найденный медальон и протянул его ей.

— Вам знакома эта вещь?

Лузи, стоявшая рядом, взяла медальон из моих рук, и я заметил, как дрожат ее пальцы. Она подняла на меня широко открытые испуганные глаза.

— Этот медальон принадлежал Кэрис… Он был ее счастливым талисманом. Кэрис всегда носила его с собой… Где ты взял его?

Некоторое время я молчал, обдумывая, как лучше сказать о происшедшем. Затем медленно произнес:

— Боюсь, что Кэрис… Кэрис больше нет в живых.

Тиэ испуганно вскрикнула, тут же зажала рот ладонью. Лузи смотрела на меня глазами, полными ужаса, не в силах произнести ни слова. Я покосился на Илви. Она побледнела и стояла, закусив губу. Спросила сдавленным голосом:

— Как это произошло? Откуда ты узнал?

— Думаю, она упала в «ведьмин колодец» за домиком Эвида. Этот медальон я нашел там.

— Боже мой! Бедная Кэрис! — всхлипнула Тиэ и сокрушенно покачала головой. — Как же она могла быть такой неосторожной?

— Мне кажется, Кэрис не сама упала в этот «колодец», — нахмурился я.

— О чем ты говоришь, Максим?! — Лузи Фэйв недоуменно посмотрела на меня.

— Я еще не во всем разобрался… Но скорее всего, Кэрис столкнули туда.

— Как?

На лицах девушек появился испуг и еще большее недоумение.

— Кто столкнул? — спросила Илви, и в ее голосе послышались металлические нотки.

— Этого я пока не знаю.

— Но почему? За что? — недоумевала Лузи.

— Причина здесь может быть только одна — продукты и медикаменты, которые прячут Эвид и его приспешники. Кэрис видела, как они это делают, и поплатилась за это своей жизнью.

— По-твоему, это Эвид убил Кэрис? — глаза Тиэ Гриф округлились от удивления.

— Сейчас я ничего не могу утверждать, но все указывает именно на него… Вот что! Мне нужна ваша помощь.

— Помощь? Но чем мы можем помочь тебе? — грустно вздохнула Лузи.

— Вы должны собрать всех на общий совет экспедиции!

— Совет? А что это тебе даст? Все выйдет, как в прошлый раз. Стоит ли?

— Стоит! Сейчас мне есть, что сказать людям. Пускай все приходят в домик к Эвиду. Совет будет там.

Эвид предстал перед нами крайне растерянным и даже озлобленным. Было видно, что он не привык к подобным визитам своих товарищей.

— Что произошло? Кто вас сюда звал? — грубо рявкнул он на вошедших женщин. Заметил меня, и глаза его наполнились еще большей злобой. — Ах, это все ваши проделки, дорогой наш земной гость?!

Все толпились около входа. Я пробрался к столу, за которым сидел Эвид, и спокойно посмотрел ему в глаза.

— А вы, похоже, уже не считаете себя «земным»?

Он ничего не ответил, только закусил губу.

— Вы правы. Это я попросил людей придти сюда, чтобы провести совет экспедиции.

— Как? Опять? — изумился Эвид, но очень наигранно. Актер из него был никудышный. — Что же, Новак, вам все еще не ясно, на чьей здесь стороне правда? Люди верят мне, а не вам!

Он выпрямился и обвел всех присутствующих театральным жестом. Добровольцы молчаливо наблюдали за происходящим. Я в упор посмотрел в глаза Эвиду.

— Скажите, каков на данный момент запас продовольствия и медикаментов в экспедиции?

— Запас медикаментов? — Эвид насторожился.

— Да, медикаментов! И в частности бактерицидов, так необходимых людям в условиях чужой планеты. Сколько коробок у вас хранится?.. Ведь они хранятся у вас? Я правильно понял?

— Сколько коробок? — в его голосе почувствовалась неуверенность. — Точно не знаю… Но запас совсем невелик! Его едва ли хватит на год, — поспешно добавил он.

— Значит, сколько хранится у вас продовольствия и медикаментов, вы не знаете, но уверены, что их не хватит и на год жизни ваших товарищей? Вы не ведете учет всего этого? Как же так? Как можно быть руководителем экспедиции, и не знать точно ресурсы ее жизнедеятельности?

— Я прекрасно знаю эти ресурсы, — огрызнулся Эвид, — только не веду учета каждодневно!

— Замечательно! — так же спокойно сказал я. — Давайте все вместе проведем этот учет прямо сейчас. Покажите их нам.

— Зачем?

— Показывайте!

Эвид растерянно посмотрел на Вилена, стоявшего за его спиной. Тот злобно сверкал глазами и жевал свои белесые рыбьи губы.

— Эвид! Мы ждем! — напомнил я. — Ваши товарищи имеют полное право знать размер экспедиционного запаса всего самого необходимого. С какой стати вы делаете из этого тайну?.. Или вам есть что скрывать?

— Нечего мне скрывать! — Эвид нервно дернул подбородком и снова посмотрел на Вилена, словно, ожидая от него поддержки. Было видно, что мой требовательный и уверенный тон сбивает его с толку. Люди вокруг нас, почувствовав неладное, начали перешептываться. Я поймал тревожный взгляд Илви и снова повернулся к Эвиду.

— Итак? Кладовая видимо там?

Я уверенно шагнул к подсобным отсекам домика. Эвид занимал помещение, которое в других условиях должно было бы служить базой исследовательской экспедиции, где сконцентрировано все самое необходимое для ее жизнедеятельности. Лист титана, служивший дверью, легко открылся, и я заглянул вовнутрь темного складского отсека. На полу у дальней стены были сложены коробки с медикаментами и продуктами, стояли вряд баллоны с кристаллическим кислородом, емкости с водой и какие-то ящики со снаряжением.

Люди теснились за моей спиной, с жадным интересом разглядывая помещение. Я принялся пересчитывать коробки с продуктами и насчитал чуть больше двадцати. Затем принялся распаковывать пластиковые ящики с лекарствами. Эвид с безучастным видом стоял около входа. Сзади напирали остальные.

— Здесь двадцать одна штука, — сказал я, выпрямляясь и отходя в сторону так, чтобы остальным тоже было видно. — Медикаментов тоже едва ли хватит на год… И это все, что у вас есть?

Я посмотрел Эвиду прямо в глаза.

— Разумеется! Или вы не видите сами? — усмехнулся он, стараясь казаться уверенным, но в глазах у него стояла напряженная тревога. — К чему было устраивать этот обыск?

Я ничего не ответил. Вышел в главное помещение. Люди расступились, давая мне дорогу.

— Прошу всех идти со мной! — сказал я и вышел из домика наружу.

Все молча, последовали моему приглашению, и в душе я порадовался этому, потому что люди начали доверять мне. А это была маленькая, но все же победа! И потому, как Эвид с Виленом обменялись испуганными взглядами, и по тому, как они уныло брели за всеми остальными, я понял, что нахожусь на правильном пути.

Болото уже не горело таким ослепительным огнем, как прежде. Солнце поднялось над горизонтом, и свет его словно тонул в зловонной черной жиже, казавшейся теперь бархатно черной с легким синеватым отливом. Тиэ Гриф на полпути сделалось плохо в вязком тумане болотных испарений, и она отказалась идти дальше. Остальные молчаливо следовали за мной. Через некоторое время мы достигли далекого островка поросшего грибовиками. Остановившись около лаза, я повернулся к остальным и громко, так чтобы было слышно всем, сказал:

— Вот здесь Эвид Рул прячет от вас запасы продуктов и лекарств. Этого запаса хватило бы на десяток лет сытой и здоровой жизни каждого из вас на этой негостеприимной планете. Подобный поступок Эвида не только низок и подл, он еще и преступен, как и его «порядок» управления экспедицией! Эвид Рул устроил для вас самое настоящее беззаконие, не вяжущееся ни с какими моральными нормами Трудового Братства — ни теперешними, ни даже двухсотлетней давности. Вы преступник, Эвид Рул, и заслуживаете наказания! — открыто бросил я ему в лицо.

Эвид побледнел. Люди вокруг зашумели.

— Что вы такое несете?! — прошипел он мне на самое ухо. И уже с интонацией благородного гнева более громко произнес: — Никаких лекарств и продовольствия от своих товарищей я не укрывал! Все это наглая ложь и ваша выдумка! Вы намеренно пытаетесь опорочить меня в глазах моих товарищей. И я даже знаю почему! Я знаю, какую цель вы преследуете! — Он погрозил мне пальцем.

— Опорочить? — переспросил я, холодно глядя ему в лицо. — Ни в коем случае! Все доказательства здесь, в этом тайнике, который устроили вы и ваши подручные. И у меня есть свидетель этого преступления…

— Свидетель? И кто же это? — усмехнулся Эвид, лихорадочно блестя глазами.

— Кэрис Фегит! Она видела, как вы и Хон Блант перетаскивали коробки с продуктами в этот тайник.

— Кэрис, Кэрис! — злобно взвизгнул Вилен. — Где она, эта ваша Кэрис? Что-то подозрительно ее исчезновение! Может она заодно с вами? — Он уставился на меня остекленевшими глазами.

— Кэрис убита! И сделал это кто-то из вас, потому что испугался разоблачения. Я пока не знаю, кто был убийцей, но обязательно узнаю это!

Люди вокруг зашумели еще больше.

— Послушай, Новак! — снова зашипел Эвид, склоняясь ко мне и дыша мне в лицо. — Знай меру своим фантазиям! Что ты здесь устроил? К чему ты толкаешь людей? К беспорядку, к хаосу?

— Хаосу? Ты называешь это хаосом? Я только хочу, чтобы они, наконец, прозрели, очнулись от своей спячки, и поняли какой ты на самом деле негодяй!

Я грубо оттолкнул его и подошел к входу в тайник. Осмотрел добровольцев и выбрал одного — невысокого смуглого мужчину с глубоко запавшими усталыми глазами. Вместе мы полезли в тайник и вытащили наружу несколько коробок. Мой спутник подтвердил, что здесь действительно устроен тайный склад продовольствия и медикаментов. Все зашумели, обступая Эвида и его помощников, требуя объяснений. Впервые на лицах этих людей я видел гнев и решимость. Я заметил, как горят щеки у Илви и Лузи Фэйв — обе ликовали, чувствуя нашу победу.

— Действительно, этот запас сделан по моему распоряжению, — пытался оправдываться Эвид, не на шутку испугавшийся гнева своих товарищей.

— Для чего? — наседал на него я. — С какой целью вы делали этот тайный запас?

— Я хотел исключить возможность бесконтрольного потребления продуктов и лекарств. Нельзя было допускать анархии в этом деле. Мы все могли погибнуть!

— Чушь! Полнейшая чушь! Вы прячете от своих товарищей продукты, опасаясь, что они будут бесконтрольно их расходовать, а сами можете делать это в любое время. Кто проконтролирует вас, Эвид? Вы просто хотели заполучить надежный рычаг давления на людей, и он оказался у вас в руках! Это вы называете «благом для всех»?

— Все это было необходимо для укрепления дисциплины в лагере, — вмешался в разговор Вилен, бессмысленно тряся головой и тараща глаза.

— Помолчите, вы! — оборвал его я. — О какой дисциплине вы говорите? А методы ее укрепления вы переняли у средневековой инквизиции или у идеологов фашизма?

Вилен еще больше затряс головой, но ничего не ответил.

— Кто из вас убил Кэрис? — Я снова повернулся к Эвиду. — Ведь ее убили по вашему приказу?

— Послушайте, Новак! — скрепя зубами, процедил Эвид. — Если вы сейчас же не замолчите, то…

— Хватит, Эвид! Что ты все время мешаешь ему говорить? — раздалось позади нас.

Эвид вздрогнул и осекся на полу слове. Я обернулся и увидел рядом коренастого темноволосого мужчину с усталым лицом, словно вырезанным из твердого дерева или камня.

— Ты долго морочил нам головы, — продолжал он. — Мы слушали тебя. Дай нам теперь выслушать другого! Этот парень говорит правду, и я верю ему. Верю, потому что прекрасно знаю тебя. — Он прищурился, словно прицеливаясь, глядя в упор в глаза Эвиду. — Говори прямо, что с Кэрис? Куда вы ее дели?

— Действительно! Куда подевалась Кэрис? — раздалось сзади.

— А продукты и лекарства? Это правда, что нас обманывали все это время? — спросил чей-то недоуменный голос.

— А ты как будто не знал? — кто-то усмехнулся в ответ.

Эвид весь съежился, словно кошка, готовящаяся к прыжку. Глаза его наполнились испугом и ненавистью. Волна всеобщего негодования нарастала с каждой минутой. В красноватом отблеске болота лица людей приобрели зловещее выражение. Добровольцы начали медленно обступать Эвида и его приспешников. Ситуация грозила стать непредсказуемой. Я понял, что все может закончиться трагически, а этого мне совсем не хотелось. И вдруг кто-то предложил:

— Да что там говорить? Переизбрать Эвида!

— Правильно! — сразу же поддержали его несколько голосов с разных сторон. — Переизбрать его! Долой Эвида!

Тут я решил все-таки вмешаться, прекрасно понимая, что одним переизбранием в данном случае не обойтись — слишком далеко зашел раскол между членами экспедиции.

— Друзья! Послушайте меня. Эвид виноват перед вами, нет спора. Но давайте не будем спешить с его переизбранием. Теперь он уже не сможет обманывать вас, как прежде. Вы знаете всю правду, и будете контролировать его. Думаю, вам следует разделить между собой часть продуктов и медикаментов, а остальные вернуть на склад. Пускай Эвид регулярно отчитывается перед вами о расходовании этого запаса. Это будет справедливо. И никто больше не станет ограничивать вас в получении самого необходимого.

Добровольцы встретили мои слова всеобщим одобрением. Я искренне радовался этому, ведь это была моя первая победа здесь за долгие месяцы отчаяния. И даже багровое небо уже не казалось мне таким тяжелым и давящим.

Глава пятая Черный гром

На следующий день Илви была в прекрасном настроении. Я постоянно ловил на себе ее торжествующий восхищенный взгляд, такой же, каким она смотрела на меня в первый день нашего знакомства. Она без умолка твердила о том, как стала меняться жизнь в лагере, как преобразились люди, на которых, словно, повеяло свежим весенним ветром, согнавшим болотную гниль и смрад. И сама она изменилась, будто пробудилась от долгого сна и поверила, наконец, в свои силы.

Все переменилось через три дня. В этот день ее не было в домике до самого вечера. Не зная чем себя занять, я бессмысленно шатался из угла в угол. Время тянулось бесконечно медленно. В какой-то момент я даже хотел пойти искать ее по лагерю (мысли о Кэрис не давали мне покоя), но я не сделал этого. Ведь она была свободной женщиной и могла поступать, как ей захочется. Несколько раз я все же выходил наружу, прислушиваясь к ночным шорохам, и снова возвращался в домик. Илви вернулась далеко за полночь, и я почувствовал облегчение. Но перемена в ней была слишком очевидной, и тревога снова закралась мне в душу. Никогда еще она не была со мной такой молчаливой и хмурой.

Я лежал на полу, на надувном матраце и смотрел в потолок. Когда она вошла, я сел на своем ложе и вопросительно посмотрел на нее, ожидая объяснений. Но она быстро прошла к плите, даже не взглянув в мою сторону. Взяла кусочек «жареного мяса», которое я готовил на ужин, налила себе стакан сока, и уселась на диван, напротив меня. Некоторое время я наблюдал за тем, как она сосредоточенно ест. Наконец, спросил:

— Где ты была?

— У подруг, — коротко бросила она, по-прежнему не глядя на меня.

— Но тебя не было целый день! Что-нибудь случилось?

Я внимательно смотрел на нее.

— Ничего, — коротко ответила она.

Несколько минут мы молчали.

— Но тебя же не было целый день! — не выдержал я.

— Ну и что? — Она, наконец, посмотрела мне в глаза — холодно и бесстрастно. — Я же вернулась! Со мной ничего не случилось. Успокойся и не устраивай сцен!

Илви поставила пустой стакан прямо на пол около дивана и улеглась на постель, всем своим видом показывая мне, что собирается спать. Что ж, как хочешь! Я не стал больше приставать к ней с расспросами, погасил свет и отвернулся к стене. Но уснуть я так и не смог, как не старался. Илви, похоже, тоже не спала, только делала вид, что спит. В голову мне лезли нехорошие мысли, путались, рождая в душе неясные чувства. На следующий день все повторилось снова. Она ушла куда-то, едва только взошло солнце, и не возвращалась на протяжении всего долгого дня. Закат я встречал один, сидя на выступе фундамента домика и прислонившись спиной к его теплой стене. Солнце медленно проваливалось в кровавый костер южного неба, а длинные плоские облака тяжелыми плитами спускались к далекому горизонту, осыпаясь в багровое море песчаными берегами.

Тяжело вздохнув, я посмотрел на большой дом в конце лагеря, в котором все еще жил Эвид. Последние два часа я не сводил с него глаз. Илви была там, в этом я почти не сомневался. В душе моей вспыхивали и боролись незнакомые противоречивые чувства, усиливавшиеся с каждой минутой. Чтобы прогнать их, я уселся прямо на землю, скрестив ноги и положив руки на колени. Закрыв глаза, я мысленно собрал все свои мысли в один маленький клубок и положил его справа от себя, затем так же мысленно я собрал все чувства, владевшие мной, и положил их слева от себя. Глубоко и медленно дыша, я посидел так некоторое время, пока внутри у меня не разлился поток белого живительного света.

Когда я снова открыл глаза, уже совсем стемнело и последние искры догоравшего заката затерялись среди звезд. Я поднялся с земли, собираясь идти в дом, но тут на севере заметил странный проблеск яркого света. Вначале мне показалось, что это просто упавшая звезда мелькнула на темнеющем небосводе, но, присмотревшись хорошенько, я понял, что ошибся. Днем в этом месте горизонта всегда просматривалась зубчатая темная полоса то ли леса, то ли далеких гор. А сейчас там, в мрачной черноте неба мелькал крохотный огонек света, словно, далекий маячок звал одинокого путника в тихую спокойную гавань. Вот он сделал над горизонтом широкий круг, и сердце мое подскочило до самого горла. Что это? Галлюцинация? Может быть, я надышался ядовитыми испарениями болота или сплю? Я ущипнул себя и, почувствовав острую боль, понял, что все наяву. Таинственный огонек все еще висел над далеким горизонтом. Нужно было как-то определить направление на него, но все навигационные приборы находились на моем скафандре, а бежать за ним в домик было бессмысленно. Я задрал голову — в небе надо мной змеились незнакомые линии созвездий, тусклые холодные звезды в бездонной черноте навевали тоску и чувство одиночества. Можно было бы сориентироваться на наше Солнце, но оно никогда не появлялось на этом небе, скрытое угольно-черным пятном туманности на востоке. Да и движение самой красной звезды, летевшей в пространстве навстречу неизвестности, с течением времени заметно смещало положение звезд на небе этой планеты.

Я снова взглянул в сторону загадочного маячка. Он дрогнул и снова пошел по дуге в обратную сторону, вскоре утонув во мраке невидимого горизонта. За спиной у меня послышались чьи-то шаги. Я обернулся и увидел, как из темноты, мягко ступая, вышла Илви. Она сразу заметила меня и остановилась в недоумении.

— Максим? Что ты здесь делаешь?

— Гуляю.

— Гуляешь? — Илви удивилась еще больше, не обратив внимания на язвительность моего голоса. — Максим! Здоров ли ты?

— Вполне! Здоров, как никогда!

Я повернулся к ней спиной и вошел в дом. Она вошла следом. Не раздеваясь, я улегся на свой матрац и, закинув руки за голову, уставился в потолок. Некоторое время Илви внимательно наблюдала за мной, потом села рядом.

— Максим! Давай поговорим?

— А есть о чем?

Я посмотрел ей в глаза: в глубине их ясно читалось тревожное смятение.

— Нам есть о чем поговорить, — сказала она, опуская глаза. — Ты же сам знаешь… Все в жизни течет по определенным законам, и не всегда мы можем изменить эти законы, даже если очень этого хотим…

— К чему это ты?

— С твоим прилетом сюда многое в нашей жизни изменилось, — продолжала она, отводя глаза в сторону. — Изменилось к лучшему. Я понимаю, что ты такой человек, и ты не мог сидеть, сложа руки, ты должен был бороться с несправедливостью. Ведь ты — представитель закона, и у тебя горячее сердце! Ты многого добился, Максим. Молодец… Но теперь, возможно, будет разумнее остановиться на достигнутом? Понимаешь? То зло, с которым ты борешься здесь, оно еще очень сильно, и тебе не совладать с ним в одиночку. Понимаешь? Тебе лучше отойти в сторону…

— Как это?

Илви посмотрела на меня, и на лице у нее появилось страдальческое выражение.

— В жизни, порой, нужно дойти до определенного предела, — в борьбе, в желаниях, во всем — и потом остановиться на достигнутом, потому что все равно большего уже не добиться… Да и к чему дальнейшая борьба? Что еще мы сможем сделать?

Я быстро сел, пристально глядя ей в глаза.

— То есть ты предлагаешь мне отказаться от дальнейшей борьбы и признать себя побежденным? И это теперь, когда все, наконец, сдвинулось с «мертвой» точки?

— Максим! Они все равно сильнее! — с каким-то детским упорством повторила Илви. — Бесполезность твоей борьбы очевидна…

Я схватил ее за плечи и сильно встряхнул, так, что она даже стукнула зубами и была вынуждена поднять ко мне лицо. В глазах ее стоял испуг, перемешанный с печалью и болью.

— И это мне говоришь ты? Ты, которой я доверял, как самому себе! Откуда у тебя эти мысли? Как ты вообще могла подумать, что я способен на такое?!

Я отпустил ее, вставая и отступая на шаг, чувствуя, как внутри у меня все холодеет.

— Святое небо! Как же я ошибался в тебе!

Илви осталась сидеть на полу, глядя на меня снизу вверх. Глаза ее постепенно наполнялись слезами.

— А что такого я сказала? — Она старалась говорить спокойно, но голос ее дрожал от волнения. — Мои слова оскорбили твое самолюбие? Ну что ж, надо перенести и это, Максим. Надо! Понимаешь?

— Что значит «надо»? Кому это надо? Зачем надо? Кто внушил тебе эти чуждые мысли?.. Илви! Очнись! Приди в себя! Послушай, о чем ты говоришь! — Я с трудом держал себя в руках. — Что с тобой случилось? Еще два дня назад ты была уверена в нашей победе!

— Это было два дня назад, Максим! — Глаза ее сухо блеснули.

— Что же изменилось за эти два дня?

— Многое! Прежде всего, я поняла, что необходимо остановиться, пока еще не поздно.

— В таком случае нам с тобой не о чем больше говорить! — Я решительно повернулся к выходу. Напоследок бросил ей через плечо: — Я надеялся найти в тебе друга, на которого можно положиться в трудную минуту, а ты с такой легкостью предала меня… Жаль!

— Постой, Максим! Максим! — крикнула она мне вдогонку, но я уже не обращал на это внимания. Я быстро шел в темноту, чувствуя, как кровь стучит у меня в висках. Несмотря на биофильтры, было трудно дышать. Казалось, ночные болотные испарения душат меня. На краю лагеря я остановился, поднял разгоряченное лицо к небу.

Звезды — холодные и безразличные — светили из непомерных глубин, и я почувствовал себя еще более одиноко на краю этой черной бездны, в которой потерялась вся моя прежняя жизнь. Сумятица мыслей в голове только усиливала смертельную тоску на душе. Неужели она действительно способна на предательство?.. Ведь она сама вызвалась помогать мне! Значит, верила в нашу победу, верила в меня?.. Что же произошло теперь? Почему она так неожиданно переменила свои взгляды сейчас, когда мы одержали первую победу?.. Раньше мне казалось, что в ее душе есть твердый стержень, а теперь я вижу там лишь гибкую пружину! Эх, Илви Плиант, Илви Плиант! Оказывается, вас так легко убедить в чем-либо!

Я почувствовал, как новая мутная волна накатывается на сердце, принося тяжелые мысли. «Может быть, это элементарная ревность?» — неожиданная мысль пришла мне в голову, и от этого стало еще отвратительнее на душе. Не знаю, сколько я так простоял в темноте, задыхаясь от волнения и болотного смрада, пока в моей голове не созрел план дальнейших действий. Я вернулся в домик Илви. Стараясь не шуметь, протиснулся в комнату, где в дальнем углу у баллонов с воздухом стоял мой БЖО и висел скафандр. Илви спала в кресле, уронив голову на плечо. Лицо ее казалось измученным, брови хмурились во сне. Взяв небольшой запас продуктов, два герметичных цилиндра с питьевой водой, нож, фонарь и излучатель, я сложил все это в походную сумку. Снял с крючка свой скафандр и так же бесшумно вышел наружу.

Узкая полоска красного огня озарила далекий горизонт на севере, вспыхнув, превратилась в раскаленную огненную дугу, развернувшуюся сотнями дрожащих вееров багрового света. Изломанные ветви грибовиков с жадностью тянулись к просыпающемуся небу, словно, силились вырваться из болота. Сбившиеся на сухом клочке почвы аварийные домики, почерневшие от болотных испарений, напоминали чем-то людей, живших в них, таких же беззащитных и одиноких перед враждебным чужим миром. Я остановился на краю лагеря и принялся надевать скафандр. Облачившись в защитный панцирь, я включил внутреннюю продувку и только после этого пустил биосмесь внутрь шлема. Осторожно сойдя в липкую болотную грязь, я зашагал навстречу всходившему солнцу, туда, где ночью был виден таинственный манящий маячок.

* * *

Длинная узкая тень двигалась впереди меня, вздрагивая и отдаляясь с каждым новым шагом. Я с трудом переставлял ноги в жирном болотном месиве, старательно избегая на пути «ведьмины колодцы». Через полчаса, окончательно выбившись из сил, остановился, переводя дух. Оглянувшись назад, я увидел, как огромный огненный шар солнца медленно проваливается в пылающее, вспыхивающее искрами небо на юге — бесконечно длинный день подходил к концу. Черная зубчатая полоса у горизонта приблизилась не намного. Пожалуй, мне не достичь ее и к следующей ночи. Сквозь светофильтр шлема окружающий мир выглядел особенно странно: болото приобрело мертвенный фиолетовый оттенок, тени казались синими, а небо выглядело теперь жемчужно-розовым. И все же эта картина была куда лучше, чем обычный багрово-черный пейзаж. Почему-то сейчас мне вспомнилось лицо Дэвида Купера, каким я его увидел перед самым выходом из нуль-пространства. Возможно, я ошибаюсь, но он уже тогда знал, чем все это для нас закончится… Хотя, откуда ему было знать? Просто в тот момент он думал о Земле, стремясь туда и боясь своего возвращения. Вот так и я: Земля слишком далека, безнадежно далека, чтобы можно было думать о возвращении домой. Но моя память, словно, луч света, пронизывала холодный мрак космоса, стремясь туда. Она озаряла душу надеждой и приносила в нее щемящую печаль. И чтобы хоть как-то унять ее, я снова зашагал вперед, превозмогая усталость и боль в ногах.

Темнота наступила как всегда неожиданно, стремительно обрушившись с неба на застывшее болото. Робко замерцали над головой звезды, и купол неба обозначился четко и ощутимо. Я включил нашлемный фонарь. Ослепительный белый сноп света пронзил темноту. Испуганно метнулись в сторону какие-то кривые тени. Я прислушался, но наушники не доносили, ни одного звука. Повернул голову вправо и увидел небольшой островок сухой почвы, поросший грибовиками. До него было не больше двадцати метров. Я сделал несколько шагов в эту сторону и снова провалился в липкую грязь, теперь уже по пояс. Под ногами ощущалось что-то твердое, поэтому я замер, пытаясь сохранить равновесие. И вдруг увидел, как впереди в темноте вспыхнул яркой звездой желтый огонек и повис над болотом. Сердце мое взволнованно забилось в груди. Вчерашнее видение снова повторялось! Светящаяся точка колыхнулась, словно от порыва ветра, и медленно пошла по пологой дуге влево. Я следил за ней, затаив дыхание и боясь шелохнуться, как будто это могло спугнуть таинственный огонек. Вот, сделав полукруг, он на мгновение замер и начал так же медленно двигаться в обратную сторону. Кровь стучала у меня в висках гулким метрономом. Люди?.. Нет! Не может быть! Но это без сомнения были чьи-то знаки!

Светящаяся искра опять замерла в бездонном колодце темноты и вдруг очертила в небе широкий и размашистый крест. Я даже вздрогнул от неожиданности. Сомнений больше не оставалось — подобный сигнал на языке звездолетчиков означал «все ко мне!»: две пологие дуги и косой крест в сорок пять градусов. Это люди! Астронавты! Я почувствовал, что задыхаюсь от волнения. Биофильтры в носу стали неприятно ощутимыми. Но как они могли оказаться здесь? Откуда? Ведь посадка космического корабля не могла остаться не замеченной. Я изо всех сил рванулся всем телом, высвобождаясь из вязкой хляби, сделал несколько неуклюжих шагов, как гусь, переваливаясь с боку на бок, и, наконец, оказался на твердой почве. Здесь я устало опустился на землю около черного ствола корявого грибовика и посмотрел в сторону заветного огонька, но он уже исчез из виду. Сердце мое вырывалось из груди от усталости и волнения. Я долго сидел так, обхватив руками колени, прислушиваясь к чавканью и стонам, доносившимся с болота, казалось, разбуженного моим появлением здесь, пока не уснул. Но сон мой был тяжелым и тревожным. Иногда мне казалось, что сигнальные огни снова вспыхнули над далеким горизонтом, и тогда я просыпался и напряженно вглядывался в темноту, но на небе сияли только белесые звезды. Я снова засыпал, и на этот раз мне снился таинственный светящийся фиолетовым светом шар, повисший низко над болотом, которое становилось не черным, а жемчужно-розовым, словно фосфоресцировавшим изнутри. Грибовики на болоте тоже светились лилово-голубым пламенем, а по болоту ко мне шли какие-то люди в странных, похожих на скафандры, белых одеждах и прозрачных шлемах на головах. Лиц их я не видел, но они делали мне призывные знаки, словно хотели, чтобы я пошел с ними. Затем все исчезало, растворяясь в темноте…

Проснулся я от удушья. Густой туман испарений поднимался от болота к темно-багровому небу. Холодный диск солнца плавал в волнах этого тумана у самого горизонта, пронизывая желтоватые клубы испарений дрожащими алыми стрелами. Я устремил взгляд вдаль и замер: над темной зубчатой полосой леса в небе парили… птицы?! Я не поверил своим глазам. Большие, с длинными изогнутыми серпом крыльями, они походили на чаек, скользивших над розоватыми волнами тумана. Вот одна из них всплыла высоко над горизонтом и стала неожиданно большой и близкой. Лучи всходящего солнца озарили ее своим светом, и мне показалось, что тело ее отлито из фарфора, столь плавны и округлы были его формы. Вслед за первой поднялись и остальные птицы, распростершись прямо над моей головой. Это казалось фантастичным. С замиранием сердца я смотрел на них — фарфоров-белых, гладких и блестящих, четко выделявшихся на пылающем небе. Мираж? Видение? Сон?.. Если бы я спал!

«Чайки» сделали круг — грандиозные крылья разрезали низкий свод неба — и так же плавно стали снижаться. Вот они достигли границы, где кроваво-красное небо сливалось с темной полосой горизонта, и вдруг исчезли — неожиданно и бесследно, словно растаяли в глубине неба. Изумленный, я не мог двинуться с места. И словно озарение, в памяти возник Эд Тернер и вспомнился его рассказ о первом полете на Марс, когда он вот так же был поражен таинственным видением… Ну, конечно же! Как и тогда, сейчас я увидел не что иное, как обычные метеорологические зонды, запущенные в атмосферу планеты. В этот утренний час она преломила лучи света и отразила этих «птиц», как в гигантском кривом зеркале. Значит все-таки люди? Скорее всего, какая-то экспедиция… Но как и когда они оказались здесь? Кому подают эти знаки? Слишком обманчивой казалась надежда, после стольких дней разочарования. К вечеру следующего дня я подошел к темной полосе у горизонта и понял, что это все-таки лес ядовитых грибовиков. Болото здесь заканчивалось, сменяясь пологой возвышенностью. Наконец-то, я смог ступить на твердую почву. И снова с наступлением темноты над лесом вспыхнул желтый огонек, подавая сигналы неведомому адресату. И снова я с замиранием сердца следил за его перемещениями, пытаясь представить себе тех, кого скрывала от меня эта мрачная стена леса, ощетинившаяся тысячами ядовитых щупалец.

Едва рассвело, я достиг леса и остановился в глубоком раздумье. Пробраться сквозь черную массу переплетенных стволов и щупалец грибодеревьев казалось делом невозможным. Нигде не было видно никакого прохода или тропинки. Вздохнув, я достал нож и принялся прорубаться через эту зловещую чащу. Покрытые слизью отростки падали на землю со змеиным шипением, обнажая коричневые внутренности грибовиков обильно сочившиеся серой смолистой жидкостью. Продвигался вперед я медленно, хотя меня и подгоняло желание поскорее увидеть людей, подававших знаки ночью. Через час я окончательно выбился из сил. Как далеко простирался этот лес, я не знал. Возможно, мне придется прорубаться так не один километр, а такая работа одному была не под силу. Может быть, попробовать излучатель? С его помощью можно пробить туннель даже в каменной скале, а уж с этим препятствием он справится в два счета. Я достал излучатель, проверил боезаряд. Тонкий огненный луч вонзился в черную массу грибовиков, пробив ее метров на двести. Я добавил мощности и проделал в зарослях грибодеревьев широкий коридор, в конце которого забрезжил свет. Обгоревшие съежившиеся щупальца еще дымились, издавая едкий запах, проникавший даже сквозь биофильтры. Скользя на сожженных остатках грибовиков, я приблизился к выходу из леса. Срубил несколько свисающих сверху щупалец и вышел на открытое пространство.

Я оказался на обширной поляне. Со всех сторон был лес, окружавший громадную котловину, дно которой покрывал плотный слой желтоватого тумана. Я посмотрел вниз и замер: над туманной пеленой, словно спина огромной рыбы, выступал темный корпус космического корабля. Едва ощутимый ветерок сгонял клочья тумана к краям котловины, и постепенно весь ракетоплан предстал перед моими глазами. Это была старая модель, каких теперь уже не встретишь на звездных трассах. Обгоревшая и почерневшая обшивка вдоль осевой линии корпуса была прорезана темными отверстиями иллюминаторов. Посадочные упоры не были выдвинуты, и корабль практически лежал на «брюхе», опираясь только на аварийные фермы. Аварийная посадка! Эта котловина, видимо, образовалась в момент касания корабля почвы. Они чудом не разбились. Только сейчас я заметил в кормовой части ракетоплана совсем близко от ступенчатого отражателя несколько значительных пробоин, которые были заделаны подручными средствами. У аварийного люка был спущен запасной трап, значит, переходной отсек тоже сильно пострадал. Чуть в стороне от корабля, возвышаясь над лесом, стояла тонкая стальная мачта, оборудованная сигнальными огнями. Именно с нее они подавали свои знаки. Но что это за корабль? Почему он такой древний?

Поборов невольное волнение, я спустился в котловину и осторожно приблизился к ракетоплану. Рядом с этим гигантом я почувствовал себя жалким и ничтожным. На таких исполинах можно было перевозить целые колонии в несколько сотен людей. На носу корабля, там, где корпус сужался, и где располагалось несколько рядов овальных отверстий выведенных наружу объективов перископов и приборов ориентирования, просматривалась полу истертая надпись названия корабля: «Черный Гром». Я прочитал ее и ступил на первую ступень трапа. Покрытый окалиной металл отозвался глухим рокотом. На верхней площадке трапа я остановился и откинул назад стекло шлема. Входной люк оказался запертым. На мгновение меня охватило замешательство: как быть? Как привлечь к себе внимание тех, кто внутри? Я неуверенно ударил кулаком в крышку люка. Она отозвалась недовольным ворчанием. Я ударил еще и еще раз, и продолжал стучать до тех пор, пока люк, наконец, не дрогнул, отошел в сторону и мощный воздушный поток биологической экранировки чуть не сбил меня с ног. Успев ухватиться за поручень трапа, пригибаясь всем телом, я вошел в переходной тамбур и крышка люка тут же захлопнулась. Вспыхнул тусклый оранжевый свет, и вместе с ним внутренняя дверь тамбура слегка приоткрылась, и в темном провале дверного проема появилось удивленное женское лицо. Оно показалось мне совсем маленьким и каким-то детским. Казавшиеся в оранжевом свете медными, волосы женщины в беспорядке сбились на высокий лоб, подчеркнутый прямыми широкими бровями. Я не мог различить цвета ее глаз, но они были большими и чистыми, и в них застыло изумление. Несколько долгих мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Наконец, ее пухлые губы шевельнулись, и я с трудом разобрал слова:

— Кто вы?

— Позвольте мне войти. Я все объясню, — ответил я, склоняясь к ней и стараясь перекричать гул биологической экранировки, все еще работавшей в переходном тамбуре. Она скорее догадалась, чем расслышала меня. Отступила в сторону, пропуская меня внутрь корабля.

Мы оказались в каком-то темном помещении. Здесь было тихо и пахло чем-то земным и знакомым. Я не видел девушку, но чувствовал, что она стоит рядом. Где-то вверху раздался негромкий щелчок и вспыхнул свет, теперь уже белый и более яркий, чем в переходном тамбуре. Я увидел, что нахожусь в большом круглом помещении с решетчатым полом, яркими продолговатыми лампами на потолке и узкими зеркалами на стенах. Девушка стояла рядом и смотрела на меня с интересом. Теперь я видел, что глаза у нее серые и слегка печальные. На ней был одет такой же комбинезон, какие были у добровольцев в лагере, но на правом плече была нашивка Звездного Флота, а на груди красовался личный знак второго штурмана.

Неожиданно одна из овальных дверей на противоположной стороне круглого помещения открылась, и из нее вышел мужчина лет тридцати пяти. Заметив нас, он приблизился широким размашистым шагом, рассматривая меня. Взгляд его светло-карих глаз выдавал неподдельный интерес и легкую веселость. У него были крупные мужественные черты лица и коротко стриженная черная борода.

— Что случилось, Дейси? Кто это? — спросил он глубоким баритоном, кладя руку на плечо девушке-штурману. Она вздрогнула, посмотрела на него. Пожала плечами.

— Я как раз хотел объяснить… — начал, было, я, но мужчина меня перебил.

— Постойте, постойте! Откуда вы здесь взялись?.. Боже мой! Неужели на планете сел еще один корабль?!

— Да… то есть, нет… Не совсем так, — попытался объяснить я, останавливая взгляд на его нашивке капитана корабля. — Корабль на планете не садился.

— Как так? — изумился мужчина. — Не разыгрывайте меня! Я же вижу, что вы астронавт! — у него был тот же странный акцент, что и у обитателей лагеря добровольцев, с преобладанием в речи англоязычных корней. — С какого вы корабля?

— Рэй! — девушка-штурман придержала его за локоть.

Они обменялись взволнованными взглядами. Я снова собрался что-то сказать, но мужчина опять оборвал меня.

— Как вас зовут? Давно вы с Земли? Ох, Земля, Земля! Простите мне мою неучтивость, но я так давно не был на Земле! — Он все-таки не удержался, схватил мою руку и жадно затряс ее в приветствии. Глаза его светились радостью.

— Мое имя Максим Новак. Я действительно прилетел с Земли, но… Наверное, я огорчу вас, сказав, что никакой корабль на планете не садился? Шесть месяцев назад ракетоплан, на котором я летел, потерпел аварию в этой солнечной системе. Мне одному чудом удалось спастись, а двое моих товарищей погибли…

В глубоких серых глазах девушки-штурмана появилось сожаление.

— Как? Значит, вы тоже здесь волею случая, как и мы? — с печалью в голосе спросила она.

— И вы тоже?

— Да, брат! — тяжелая рука мужчины по имени Рэй легла мне на плечо. Брови его нахмурились. — Мы тоже потерпели катастрофу. Похоже, это солнце таит в себе какую-то темную силу… Но теперь наш корабль почти в полном порядке! — добавил он и спохватился. — Что же мы здесь стоим? Идемте в кают-компанию! Дэйси! — повернулся он к девушке-штурману. — Позови всех и предупреди Павла Зарева о том, что у нас гость с Земли.

— Постойте, постойте! — встрепенулся я. — Как вы сказали? Павел Зарев?

— Да, — кивнул мужчина. — Это начальник нашей экспедиции. Я капитан корабля Рэй Скэлиб, а Дэйси Свит наш второй штурман. «Черный Гром» направлялся в колонию СПМ 6445-А3252 в системе Росс 614… А вы были раньше знакомы с Заревым? Тогда вы должны были слышать о нашей экспедиции!

— Нет, не совсем… Что-то у меня в голове совсем все перепуталось… — Я провел пальцами по лбу, стараясь собраться с мыслями.

— Ну что же вы встали? Идемте в нашу кают-компанию!

Рэй Скэлиб открыл овальную дверь, из которой вышел, и легонько подтолкнул меня. Мы оказались в длинном узком коридоре, по которому направились глубь корабля. Дэйси Свит пошла в противоположную сторону и вскоре скрылась за одной из таких же овальных дверей. Капитан корабля вел меня через какие-то отсеки, а я украдкой рассматривал своего спутника, обдумывая, как рассказать им все случившееся и с ними, и с их товарищами, и со мной. Он был крепок и широк в плечах. Лицо его с высокими скулами казалось твердым, словно вырезанным из камня. Взгляд был сосредоточенным и даже хмурым из-за сдвинутых у переносицы бровей. Но в следующее мгновение Рэй Скэлиб улыбнулся мне — приветливо и открыто — и лицо его преобразилось: исчез суровый командир корабля, а остался добродушный, немного усталый человек с живыми и умными глазами. От его улыбки на душе у меня сделалось легко и радостно, и я почувствовал облегчение, как будто после долгого и трудного пути я, наконец, встретил старых добрых друзей.

Мы поднялись на палубу с жилыми каютами, а затем еще выше. Безлюдье и тишина, царившее здесь, поразили меня. Заметив мое удивление, Рэй Скэлиб пояснил:

— На корабле нас только пятеро. Это те, кто остался в живых после катастрофы. Остальные десять человек экипажа погибли. Мы оставили их тела в холодильной камере в надежде когда-нибудь вернуться на Землю и с честью похоронить их на родной планете.

Он замолчал, задумчиво глядя в пространство перед собой, затем добавил:

— Мы везли с собой команду добровольцев для новой колонии. Во время столкновения с астероидом им удалось спастись на трех челноках и высадиться на планете… Но мы не знаем живы ли они теперь. С тех пор нам ничего не известно об их судьбе. Думаю, они нас тоже считают погибшими.

— Я знаю, что с вашими товарищами.

Командир «Черного Грома» стремительно повернулся ко мне. Его взволнованный взгляд торопливо ощупывал мое лицо.

— Вы? Но откуда? То есть, я хочу сказать, как вы могли…

В это время в конце коридора открылась тяжелая бронированная дверь, и на пороге появилась Дэйси. Она внимательно посмотрела на нас и отступила в сторону. За ее плечом я увидел округлое помещение, выдержанное в голубовато-серых тонах. Обивка стен, стилизованная под красное дерево, перемежалась с рядами больших экранов. Мягкие кресла и диваны дополняли интерьер помещения, придавая ему домашний уют. Я понял, что мы пришли в кают-компанию. В центре помещения, опершись о спинку кресла, стоял мужчина в синем летном комбинезоне. Внимательный взгляд его серовато-зеленых глаз остановился на мне, а блуждавшая на губах улыбка выдавала легкое волнение. На вид ему можно было дать лет пятьдесят-пятьдесят пять. Слегка одутловатое лицо его выглядело таким же усталым, как и у Скэлиба, а широкий шрам над правой бровью придавал ему решительный и суровый вид. Мне почему-то вспомнилась рана на голове Эда Тернера, которую я ему перевязывал во время аварии.

— Ну-ка, ну-ка! Что это за таинственный гость на нашем корабле? — воскликнул человек со шрамом, выходя нам навстречу и протягивая мне руку в приветствии. Голос его звенел дробными металлическими нотками.

Я пожал его твердую сильную ладонь и улыбнулся в ответ на его улыбку.

— Рассказывайте! Кто вы? Когда прилетели? Как попали сюда? Вообще, всю свою историю… Постойте! — Он положил руку мне на плечо. — Может быть вы голодны?

— Павел! — Рэй Скэлиб склонился к нему. — Это Максим Новак. Он знает, что случилось с нашими товарищами!

«Ага! Значит это и есть Павел Зарев, начальник экспедиции добровольцев?» — догадался я.

— Не может быть! — воскликнул Зарев и изумленно воззрился на меня.

В этот момент в кают-компанию вошли еще двое: мужчина и женщина. Оба остановились около входа, с интересом и удивлением разглядывая меня. Мужчина был высок и широк в плечах, настоящий атлет. Прямой, острый, как вспышка молнии, взгляд серых глаз; твердое лицо с высокими скулами и резко очерченным волевым ртом. На груди у него красовался личный знак первого пилота и три голубые продольные полосы, говорившие о его солидном стаже летной практики.

Женщина выглядела невысокой и смуглой. Под синим летным комбинезоном просматривалась крепкая стройная фигура заядлой спортсменки или танцовщицы. Угли темных, как вишни, глаз были полны любопытства и огненного задора. Густые черные волосы спадали на ее прямые плечи, обрамляя лицо, идеальная лепка которого с широким лбом и узким подбородком говорила о принадлежности ее к древним народам.

— Ну вот, теперь все в сборе! — сказал Павел Зарев, оборачиваясь к вошедшим. — Знакомьтесь! Это наш первый пилот Юс Полар и врач экспедиции Кита Мукерджи. А это Максим Новак, — представил он меня. — Наш гость только что прибыл на «Черный Гром» с каким-то важным сообщением. Я правильно понял? — Зарев внимательно посмотрел на меня, взволнованно блестя глазами.

— По правде сказать, я искал у вас помощи, случайно заметив ваши световые сигналы. Но так получилось, что мне известна судьба ваших товарищей попавших на эту планету. Мне довелось прожить с ними бок о бок почти год…

И я рассказал своим новым знакомым мою историю, начиная с последнего года моей земной жизни до того момента, когда наш ракетоплан был разбит астероидом. Никогда раньше я не испытывал такого неодолимого желания излить кому-нибудь свою душу. Звездолетчики «Черного Грома» слушали меня с большим вниманием. Когда же я поведал им о «временной дыре», в которую угодил их корабль, и о том, что теперь экипаж «Черного Грома» разделяет с Землей более двух столетий, это известие повергло их в шок. Они долго молчали, наверное, каждый думая о своем. Тишину нарушил Павел Зарев.

— Думаю, горевать нам теперь не стоит. Видимо, такова наша с вами карма, раз из простых путешественников в космосе мы превратились в путешественников во времени. В этом тоже есть свои плюсы. Теперь у всех у нас появилась возможность заглянуть в будущее, увидеть новую Землю… Надеюсь, на ней ничего не изменилось в худшую сторону? — Он взглянул на меня и улыбнулся с легкой грустью.

— Нет, Земля ждет вас, как и прежде, и она стала еще краше. Вам понравится там.

— Да, да, — задумчиво кивнул Зарев. — А что же наши товарищи?

Я пересказал им историю экспедиции, услышанную от Илви, и то, что произошло после моего появления в лагере добровольцев. Лица слушавших меня звездолетчиков хмурились все больше.

— Какой подлец! — не выдержала Кита Мукерджи, гневно блестя глазами. Щеки ее горели румянцем волнения, проступившим даже на смуглой коже. — Какой подлец этот Эвид Рул!

— Да, — хмуро согласился Павел Зарев. — Просто не верится, что все это могло произойти с людьми, многих из которых я знал еще до этого полета.

— Действительно, — согласилась Дэйси Свит. — Ведь на Земле они прошли все испытания, прежде чем попасть в космос.

— Космос открывает истинное лицо человека, — убежденно сказал Рэй Скэлиб. — Оторвавшись от земли, они оказались слабее, чем мы о них думали. Космос невозможно обмануть! Нам с Юсом не раз приходилось убеждаться в этом.

— Да, — согласно кивнул первый пилот. — Но таких подлецов нам встречать еще никогда не приходилось. Человек может оказаться слабым физически, даже смалодушничать, но чтобы совершить преступление, поступиться самым святым для любого землянина… Устав не терпит нарушений!

— Дело даже не в этом, — вступила в разговор Кита Мукерджи. — Меня пугает другое. Получается, что все усилия нашего общества, все затраты его на воспитание нового человека, громадный труд тысяч и тысяч наставников и учителей, столетия борьбы за новое будущее — все это напрасно? Значит, в любом из нас где-то глубоко внутри все еще гнездится первородное зло, которое невозможно искоренить ни какими моральными нормами новой жизни, никаким воспитанием духовности и человечности? Можно лишь держать людей под пристальным общественным надзором, но стоит этой связи с обществом порваться, стоит человеку попасть в критические обстоятельства, как его звериное нутро выползает наружу… И ничего с этим не поделать? — врач «Черного Грома» обвела всех растерянным, почти испуганным взглядом.

— Нет, ты не права! — возразила ей Дэйси Свит. — Не все же становятся такими, как Эвид. Только изначально слабые духом, а иначе наше общество давно бы скатилось в бездну… А что сейчас на Земле делают с такими преступниками, как Эвид? — Она посмотрела на меня и глаза ее сухо блеснули.

— Трансформация личности, — коротко ответил я.

— Не нужно горячиться, друзья! — вмешался в разговор Павел Зарев. — Давайте не будем рубить с плеча. Не забывайте, что еще вчера они были нашими товарищами. Да, в какой-то степени они преступили закон и заслуживают справедливого наказания, но ведь они не превратились в наших врагов! — Он внимательно посмотрел на присутствующих. — Задумайтесь, имеем ли мы право здесь, и сейчас судить их за их преступления?

— О чем ты говоришь, Павел? — воскликнул Юс Полар. — Кто же, как не мы имеет право осудить их? Вспомни параграф шесть Устава Звездных экспедиций! «В особых случаях, когда есть реальная угроза жизни экипажа корабля или членов исследовательской экспедиции, вся полнота власти переходит капитану корабля или начальнику экспедиции, — процитировал он наизусть. — Они обязаны любой ценой — заметь, любой! — предотвратить эту угрозу, и являются единственными представителями закона Трудового Братства». Разве сейчас не чрезвычайная ситуация? — пилот вопросительно посмотрел на Зарева.

— С натяжкой да, — неохотно согласился Зарев.

— С натяжкой? — с еще большим жаром воскликнул Полар и недоуменно посмотрел на товарища.

— Действительно, — вступила в разговор Дэйси Свит. — Почему же с натяжкой? Разве посягательство на честь и достоинство людей не равноценно посягательству на саму их жизнь? Разве не так нас учили на Земле? Согласно Устава, у нас есть оба представителя власти — и капитан корабля, и начальник экспедиции — значит, мы имеем полное право судить их! Откуда такая нерешительность, Павел?

Девушка недоуменно, и едва ли не гневно посмотрела на Зарева.

— Подожди, Дэйси! — вмешался Рэй Скэлиб. — В чем-то Павел прав. Ведь перед нами не простые преступники. Если вдуматься, это просто слабые духом люди, не выдержавшие испытания Внеземельем. В этом их трагедия… и в какой-то степени, в этом и их наказание.

— А что обо всем этом думает наш гость? — неожиданно спросила Кита Мукерджи, пристально глядя на меня.

Я сразу же ощутил себя в центре всеобщего внимания.

— Если бы я все еще имел полномочия сотрудника ОСО, то вершить правосудие пришлось бы мне, так как здесь произошло убийство… Но пережитое мною многому меня научило. Я понял, что судить людей — не означает бездумно рубить их головы с плеча. Ведь все они продолжают оставаться нашими братьями и сестрами. Думаю, самым правильным в данной ситуации было бы отправить Эвида и всех, кто был на его стороне, на Землю.

— На Землю? — недовольно фыркнула Дэйси. — Где мы, а где Земля!

— А что? — задумчиво проговорил Павел Зарев. — Возможно, это действительно будет единственно правильным решением? — Он немного лукаво посмотрел на меня. — Вы о чем-то хотите спросить меня, Максим?

— По правде сказать, да. Мне до сих пор непонятно, как вам удалось посадить корабль на планете и остаться в живых. В лагере всех вас давно считают погибшими.

— Действительно, — улыбнулся Зарев. — Мы выслушали вашу историю, и ничего не рассказали о себе. Надеюсь, вы нас простите? Итак, как нам удалось спастись? Поистине чудом! Хотя я и не верю в чудеса, но ситуация тогда была настолько критической, что иначе, чем чудом наше спасение назвать нельзя. Сразу после столкновения с астероидом главные двигатели вышли из строя. Корабль так же получил несколько крупных пробоин на корме, и машинные отсеки были блокированы аварийной системой. К счастью, управление посадочными двигателями осталось в наших руках, и «Черный Гром» не ушел к солнцу, как полагали наши товарищи, а остался в поле притяжения этой планеты. Более того, нам удалось посадить корабль, предварительно сбросив на поверхность планеты несколько аварийных контейнеров с запасом всего необходимого для жизни в условиях чужого мира. Мы совершенно не знали, какие условия ожидают нас здесь, поэтому спасение наших товарищей могло оказаться равносильно смерти — более длительной и страшной… Да, что я вам объясняю! Вы и сами все прекрасно понимаете. Кидаешься с головой в неизвестность, где тебя может ожидать что угодно. Такие случаи бывали, и не раз. Из-за оплошности или трагической случайности люди вынуждены были садиться на неисследованные планеты почти вслепую. У них, как и у нас, просто не было времени на то, чтобы провести хотя бы общую локацию поверхности или спектральный химический анализ состава атмосферы. И на, казалось бы, спасительной планете их ждали ядовитые газы, разъедавшие защитные металлы и керамику, или, скажем, топкое болото, в котором бесследно исчезали целые корабли вместе с экипажем, рискнувшие сесть на выглядевшую с высоты устойчивой поверхность. А то и сонмы смертоносных бактерий и вирусов нападали на людей, не имевших против них никакой защиты, или полчища хищных зверей, растений, моллюсков и много-много другого, что даже трудно себе представить могло угрожать там людям Земли. И все же надежда на спасение оставалась даже тогда. Так было и с нами. Не знаю, как для других, а для меня те часы показались самыми страшными в жизни…

Павел Зарев замолчал, задумчиво глядя перед собой. Наверное, он сейчас заново переживал те трагические минуты. Молчали и его товарищи, ставшие серьезными и хмурыми.

— Вот собственно и все о том, как нам удалось не погибнуть в недрах красного солнца, — снова заговорил Зарев, взглянув на меня. — А дальше… Дальше были три года борьбы за жизнь здесь и попытки восстановить корабль. Поначалу эта задача казалась нам невыполнимой. Нас осталось только шестеро из десяти человек экипажа корабля. К тому же первый штурман Дэв Торрес был тяжело ранен в голову и грудь. Кита долго боролась за его жизнь, но спасти Дэва так и не удалось. Через две недели после посадки нас стало пятеро.

— Павел тоже был тяжело ранен в голову, — взволнованно сообщила Кита Мукерджи. — Мне с трудом удалось вытащить его из объятий смерти.

— Это точно! — улыбнулся Зарев, задумчиво потирая шрам на лбу. — Спасибо Ките, выходила меня. Долго я провалялся в беспамятстве! Во время аварии находился в кормовом отсеке, и куском обшивки мне едва не снесло полголовы… Ну, да ладно! Что теперь об этом? — махнул он рукой и продолжал: — Так вот, представляете наше тогдашнее положение? Корабль разбит, ни связи с Землей, ни надежды на спасение. О судьбе товарищей нам тоже ничего не было известно. Мы знали, что они должны быть где-то недалеко, но где, живы ли? Нашли ли контейнеры, сброшенные нами? Мы пробовали попросить помощи, связавшись с ближайшей к нам станцией дальней космической связи, но у нас ничего не получилось… Теперь-то я понимаю всю бессмысленность этих попыток. Ко всему прочему, мы еще оказались выброшенными из своего времени, и вряд ли нас кто-то мог тогда услышать.

Зарев грустно усмехнулся.

— Был даже такой момент, когда нас всех начало охватывать отчаяние, но потом мы твердо решили для себя — нужно во чтобы, то, ни стало починить наш корабль, найти товарищей и вместе покинуть эту планету. Мы ввели железную дисциплину и строгий распорядок работ. Было трудно, не скрою, но иначе в такой ситуации было нельзя. Вопрос стоял очень просто: или жить, или умереть. И вы знаете, Максим, все сразу стало получаться! Мы залатали пробоины, восстановили терморегуляцию корабля, и принялись за починку двигателей. Не оставляли мы и попыток отыскать наших товарищей. Но просто отправиться на их поиски мы не могли. Пробовали связаться с ними по радио, но никто не отвечал нам. Тогда мы решили соорудить высокую мачту с сигнальными огнями. Если они были где-то недалеко, то должны были, в конце концов, заметить наши сигналы… И вот неожиданно пришли к нам вы… Да, я так и не ответил на ваш главный вопрос! — спохватился он. — Вижу, вас удивили мои слова о возможном возвращении на Землю? Но нам удалось, наконец, восстановить работоспособность двигателей «Черного Грома»! Осталось совсем немного работы, буквально неделя, чтобы залатать термоизоляцию главного реактора, и тогда мы сможем взлететь. Правда, предстоит еще много работы по вычислению обратного курса, но это уже на геостационарной орбите. Главное сейчас поскорее покинуть эту проклятую планету, причинившую нам столько горя!

Зарев замолчал. Грустно улыбнулся:

— Похоже, я становлюсь немного суеверным? А?

— Все мы здесь стали немного суеверными! — невесело усмехнулась Дэйси Свит.

— Это верно, — согласился Зарев. — Итак, друзья! Думаю, нужно обсудить план наших дальнейших действий. Как вы считаете?

— Самое время! — согласился с ним Рэй Скэлиб. — Что делать с Эвидом?

— В данном вопросе спешить не стоит, — сказал Павел Зарев. — Пускай пока Максим подготовит товарищей к нашей встрече, расскажет им все, о чем мы здесь говорили. Ведь обстановка в лагере нормализовалась? Верно? — он вопросительно посмотрел на меня.

Я кивнул.

— Да. Во всяком случае, люди снова поверили в себя и перестали верить Эвиду.

— Значит нужно готовить лагерь к эвакуации, — подытожил Зарев. — Очень скоро мы все покинем эту планету!

— Может быть, стоит кому-то из нас пойти вместе с Максимом? — предложила Кита Мукерджи. — Для большей убедительности.

— А корабль? — возразил Юс Полар. — Мы не можем оставить корабль, ведь работы еще непочатый край. У нас и так слишком мало рабочих рук.

— Тогда Максим мог бы привести нам помощь из лагеря! — неожиданно сказала Дэйси Свит. — Все вместе мы гораздо быстрее управимся с ремонтом.

— Дэйси права, — согласился Рэй Скэлиб. — Пусть Максим приведет товарищей на корабль. Зачем откладывать?

— А как быть с Эвидом и остальными? — спросил Павел Зарев и внимательно посмотрел на звездолетчиков.

— Эти пускай остаются в лагере! — холодно отрезал Юс Полар. — Рано или поздно, сами прибегут к нам с раскаяниями.

— Думаю, для них теперь всегда будет «поздно», — заметила Кита Мукерджи.

— Значит, так и поступим, — сказал Зарев, вставая. — Максим отправляется в лагерь и приводит сюда всех, кто не запятнал себя недостойными поступками. А мы продолжаем восстанавливать термоизоляцию шестого блока, и ждем подмоги. Возражения будут? — Он посмотрел на меня.

Я тоже встал, готовый идти в обратный путь. Заметил улыбки на лицах звездолетчиков.

— Не спеши, Максим! — Рэй Скэлиб похлопал меня по плечу, добродушно улыбаясь. — Отдохни с дороги, а утром отправишься назад…

Его голос показался мне глухим и далеким. В ушах у меня звенело, а лица звездолетчиков плыли перед глазами в волнах тумана. Это длилось какие-то несколько мгновений, не больше. Потом все прошло, только уши оставались заложенными, словно забитыми пробкой.

— Что с вами, Максим? Вам плохо? — откуда-то издалека долетел до меня голос Зарева.

Я поймал его взволнованный взгляд.

— Нет, ничего… Ерунда какая-то…

— С такой ерундой нужно быть осторожнее. Вам следует сменить биофильтры, — посоветовал он, беря меня под руку. Обернулся: — Кита! Осмотри его, пожалуйста. Может быть, это что-то серьезное?

Кита Мукерджи торопливо подошла ко мне и внимательно заглянула в мои глаза. Затем коротко сказала:

— Идемте в лазарет!

— Не стоит. Мне уже лучше, — попытался отговориться я.

— Идемте, идемте! — настойчиво повторила она, хмуря брови. — Вам необходимо сделать инъекцию. Видимо, это от прямого контакта с воздухом.

— Пускай он побудет у нас несколько дней под твоим присмотром, — предложил Рэй Скэлиб.

— Нет. Утром я пойду в лагерь! — твердо сказал я.

В уютном лазарете корабля с мягкими белыми диванами вдоль стен и прозрачными шкафами для инструментов и лекарств Кита Мукерджи сделала мне инъекцию бактерицида и усадила на один из диванов прямо напротив входа. Через некоторое время я почувствовал себя значительно лучше, закрыл глаза и незаметно для себя заснул глубоким, без сновидений сном. Не знаю, сколько я проспал, но разбудили меня легкие прикосновения чьих-то пальцев, ерошивших мои волосы. Совсем так же делала иногда Илви, но это была не она. Я услышал певучий голос Киты Мукерджи, открыл глаза и увидел над собой улыбающееся лицо врача «Черного Грома».

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, еще ниже склоняясь надо мной и убирая с лица упавшие черные пряди, искрившиеся синими переливами.

— Спасибо. Уже лучше… Который сейчас час?

— Половина шестого, — Кита бросила взгляд на часы. — Уже утро, Максим! Ты не раздумал идти в лагерь?

— Нет, нет!

Я порывисто сел на диване, удивленно разглядывая свой костюм. Скафандр с меня сняли, пока я спал, и сейчас на мне был такой же синий летный комбинезон, как и на враче «Черного Грома». Она гибко выгнула спину и выпрямилась, пристально осматривая меня. Затем протянула мне стакан с какой-то голубоватой жидкостью.

— Вот, выпей! Это придаст тебе бодрости.

Я принял стакан из ее длинных теплых пальцев и послушно выпил содержимое. Жидкость имела солоноватый вкус, но во рту у меня осталась приятная прохлада. Кита взяла мое запястье, прослушивая пульс. Довольно улыбнулась.

— Вот теперь ты в полном порядке! Рэй приготовил для тебя скафандр и новые биофильтры. Иди, переоденься.

Глава шестая Торжество справедливости

Илви кинулась мне на шею, едва я переступил порог ее домика.

— Максим! Боже мой! Где ты пропадал?

Глаза ее блестели от слез. Она пыталась стряхнуть их, но они снова накатывались дрожащими каплями — еще более крупные и блестящие. Несколько минут она стояла, замерев, прижавшись щекой к моей груди, потом отстранилась, жадно вглядываясь в мое лицо. Сказала с ласковой обидой:

— Как ты мог так уйти, ничего не сказав? Как ты мог!

Я посмотрел на нее, стараясь понять, что же все-таки произошло с ней за это время и произошло ли что-нибудь? Пожалуй, она действительно искренне обрадовалась моему возвращению. Суетилась вокруг меня, помогая снимать скафандр, не переставая возбужденно улыбаться и говорить без умолка. Когда я отказался от еды, она очень расстроилась, но мне и в самом деле не хотелось сейчас есть. После долгой дороги через болото, я едва держался на ногах. Во рту ощущалась странная горечь, нестерпимо сушившая горло. Чтобы хоть как-то избавиться от нее, я залпом выпил несколько стаканов воды, но это не помогло. Илви внимательно наблюдала за мной, сидя на диване и, казалось, готовая исполнить любое мое желание. Но в душе у меня все еще сквозил холодок недоверия к ней, который я испытал при последнем нашем разговоре. Она чувствовала это, и все же не решалась заговорить первой. Может быть, обиделась на меня?

Я устало откинулся на спинку надувного кресла и пристально посмотрел на нее. Она встала, и начала привычно разбирать постель. «Как просто у тебя все решается!» — подумал я и усмехнулся.

— Послушай, Илви! Давай поговорим?

— Конечно-конечно! Иди же скорее сюда!

Она села на постели, протягивая ко мне руки.

— Может быть, сначала поговорим?

Илви слегка надула губы, обиженно глядя на меня.

— Разве тебе плохо со мной?

— Дело вовсе не в этом. Просто ты всегда стараешься уйти от прямого разговора.

— Все мужчины одинаковые! — неожиданно выпалила она.

Я удивленно приподнял одну бровь. Помолчав, она примирительно промолвила:

— Извини. Я не хотела тебя обидеть.

Я, молча, разделся и лег в постель рядом с ней, предварительно крепко заперев дверь.

Индикатор фотоэлемента на потолке, словно остывающий уголек, то разгорался, то затухал вновь. Вот он вспыхнул в последний раз и погас совсем. Илви вздрогнула всем телом, выгибая спину и запрокидывая назад голову, протяжно и сладостно застонала. Я пропустил руку под ее правое бедро, сильнее прижимая ее к себе. В ответ она обвила руками мою шею, душа меня поцелуями. Некоторое время мы лежали, не шевелясь, наслаждаясь телами друг друга. Ее горячая грудь касалась моего плеча, и я чувствовал, как там прерывисто бьется ее сердце.

«И все-таки, кроме изрядной доли эгоизма, есть в ней эта первобытная женская хитрость, — подумалось мне. — Вот и сейчас она сделала все возможное, чтобы я забыл о нашей ссоре… И я о ней забыл!»

Ее рука медленно скользнула вниз, туда, где сливались наши тела, и я ощутил тепло и нежность ее пальцев. Я коснулся губами ее груди, ощущая бархатистость и упругость ее кожи. Напряжение сменялось сладостной истомой. Наконец, Илви легла на спину. Пальцы ее все еще ласкали меня, слегка сжимаясь и разжимаясь, принося приятное облегчение.

— Знаешь, Максим, — почти шепотом задумчиво произнесла она, — а ведь Эвид снова взялся за свое.

— То есть? — не понял я.

— Он опять ограничил выдачу бактерицидов людям. Ты так внезапно исчез и не появлялся столько дней… Мы решили, что ты погиб. А Вилен так прямо и заявил, что, мол, нет больше этого смутьяна, и теперь в лагере опять восстановится порядок и спокойствие…

— Почему же молчали все остальные? — Я быстро сел на постели. — Вы ведь убедились, что представляет из себя Эвид и его помощники!

Илви тяжело вздохнула.

— А что ты от них хочешь, Максим? Эвид собрал совет экспедиции и произнес на нем убедительную речь. Конечно, продукты и медикаменты в лагере еще есть, но не надо забывать о том, что помощи нам ждать неоткуда, а потому если есть желание прожить подольше, нужно экономить на всем. Этот юнец, сказал он про тебя, хотел показать всем какой он борец за справедливость, а сам сбежал из лагеря, потому что ему на вас наплевать.

— Это все?

— Нет. Он еще много чего наговорил, в основном о тебе, и о том, что твои разговоры про совесть и долг перед Землей это пустая болтовня зарвавшегося мальчишки. Что тебе не место среди нас, а те, кто тебя поддержат, пускай сами убираются из лагеря… — Илви помолчала. Потом сказала с какой-то не свойственной ей озлобленностью: — Знаешь, Максим, это ведь они распустили по лагерю слух, что ты погиб! Вилен утверждал, будто бы сам видел, как ты провалился в «ведьмин колодец». Он еще злорадствовал: «Вот, это судьба наказала его за желание занять место Эвида!»

— Вилен? — удивился я. — А ему-то я, чем не угодил?

— О! Ты совсем не знаешь его! — воскликнула Илви. — Это хитрый и изворотливый уж. На самом деле, это он главный запевала здесь. Эвид только пешка в его руках.

— Да?

— Поверь мне! Вилен страшный человек и душа у него в клеточку. И никакая местная зараза его не берет! Если бы ты знал, сколько шишек я себе набила в свое время, пытаясь выкорчевать этот трухлявый пень! Знаешь, Максим…

Она замолчала, опустив глаза и теребя складки на простыне.

— Что?

— Ты только не злись, пожалуйста! — быстро заговорила она, беря меня за руку. — Хорошо? Не злись. Выслушай меня спокойно.

— Я тебя слушаю.

Она замялась, потом нерешительно произнесла:

— Возможно, тебе лучше не связываться с ними больше?

— Ты снова об этом? Я уже говорил тебе — нет!

— Но, Максим…

— Хватит об этом! — оборвал я ее. — Хватит! Ты хочешь опять поссориться со мной? Сейчас не время для ссор! Я был на «Черном Громе».

— Как ты не понимаешь? Я же только хочу… Что ты сказал? — Илви недоверчиво посмотрела на меня.

— Я был на «Черном Громе» и виделся с вашими товарищами: капитаном корабля, Павлом Заревым и остальными.

— Ты обманываешь меня? — Илви внимательно изучала мое лицо, борясь с сомнением. — Или ты шутишь?.. Не шути так жестоко!

— Илви! Да приди же ты, наконец, в себя! Твои друзья живы, ваш корабль не разбился и находится совсем недалеко отсюда! Понимаешь? Мы близки к спасению!

Наконец, она осознала смысл моих слов.

— Максим! Любимый!

Илви бросилась мне на шею, и замерла, прижавшись щекой к моей щеке.

— Завтра мы все отправимся на «Черный Гром», — продолжал я, нежно глядя ее спину, — и скоро улетим отсюда. Звездолетчикам необходима наша помощь в починке корабля, но это займет неделю, не больше. И мы вернемся на Землю.

— Ой, Максим! — прошептала она, сильнее прижимаясь к моей щеке.

— А сейчас мы с тобой пойдем к Эвиду! — решительно сказал я. — Нужно раз и навсегда разобраться с ним и с этим Виленом! Их мы тоже вернем на Землю, но уже в другом качестве. Пускай суд решит их дальнейшую судьбу.

— Да, да! Правильно!

Илви соскочила с дивана вслед за мной.

Снаружи был рассвет — холодный и багряный. Разгорающееся на севере небо слоилось огненно-алыми полосами низких облаков. На болоте за лагерем во многих местах над черной, казалось, застывшей грязью поднимались тонкие струйки желтоватых испарений. Они стелились над болотом густой пеленой, медленно стекавшей за край горизонта. Тишина, царившая вокруг, казалась звенящей. Этот рассвет показался мне зловещим. Я поежился и, чтобы отогнать от себя эти мысли, осмотрелся по сторонам. Особого оживления в лагере не наблюдалось. Мы с Илви прошли к домику Эвида, не встретив никого на своем пути. Зато внутри было людно и шумно. Как я понял, несколько добровольцев пришли к Эвиду за лекарствами, и получили очередной отказ. Я увидел здесь Лузи Фейв, Тиэ Гриф и еще двоих мужчин, имен которых я не знал. Сам Эвид стоял в глубине помещения, у входа на склад, словно преграждая добровольцам дорогу. Бок о бок с ним стояли Хон Блант и Вилен.

Наше появление здесь сразу привлекло общее внимание. Девушки с радостным изумлением бросились ко мне.

— Максим? Ты жив? Ты вернулся?

— Конечно, я жив и не собираюсь умирать!

Я посмотрел на Вилена. Он побледнел, уставив на меня свои «рыбьи» глаза. Весь его облик выражал сейчас злобное негодование. Эвид тоже особо не обрадовался моему возвращению. Его скользкий взгляд останавливался то на мне, то на Илви, а в глазах сквозило затаенной ненавистью.

Я спокойно вышел на середину помещения и спросил:

— Что здесь происходит?

От моих слов Эвид как-то странно сжался, отступая на шаг назад.

— Члены экспедиции решают свои повседневные вопросы! — вмешался в разговор Вилен.

— Ну что ж, я так же могу отнести себя к членам экспедиции, и мне хотелось бы знать какие это вопросы.

Не обращая внимания на гримасы Вилена, я продолжал смотреть в глаза Эвиду.

— С какой это стати вы являетесь членом экспедиции? — снова задребезжал Вилен.

— Максим! Они опять не дают нам лекарств! — воскликнула Лузи и уничтожающе посмотрела на Вилена. Тот побледнел еще больше.

— Это правда?

Я приблизился к Эвиду. Он сразу же обмяк, словно выдохнул воздух. Илви подошла ко мне, встала рядом, взяв меня за локоть.

— А какое вам собственно дело? — Эвид постарался придать голосу уверенности. — Вы что здесь проверяющий от Сообщества Галактики? Или вас уполномочило Трудовое Братство? — последние слова он произнес подчеркнуто насмешливо.

— Вы угадали, Рул! Меня действительно уполномочило Трудовое Братство. Вы когда-нибудь слышали об Охранных Системах Общества?

Он вздрогнул от моих слов.

— Вижу, это название вам знакомо, — так же спокойно продолжал я. — Тогда вы должны знать, что в особых обстоятельствах сотрудники ОСО имеют право брать на себя всю полноту власти и даже вершить суд. А так как я в данный момент являюсь здесь единственным представителем закона, то власть эту я беру в свои руки и слагаю с вас все прежние обязанности.

Вилен снова хотел что-то сказать, но я остановил его протестующим жестом.

— За разъяснениями вы можете обратиться к экипажу «Черного Грома». Они подтвердят вам мои полномочия.

На этот раз удивление Эвида было неподдельным.

— Что? Что такое? О каком «Черном Громе» вы здесь говорите? Какая чушь! Они все давно погибли!

— Вам очень хотелось бы этого, но к счастью это не так. «Черный Гром» благополучно сел на планете в сорока километрах отсюда. И капитан корабля, и начальник вашей экспедиции живы, так что вы, Эвид незаконно возложили на себя их обязанности.

Удивление на лице Эвида сменилось смятением. Он обернулся к бледному Вилену, стоявшему за его спиной, но тот не в силах был что-либо сказать. И вдруг Эвид начал меняться прямо на глазах. Он шумно выдохнул воздух и окрепшим голосом громко воскликнул:

— Так что же вы сразу не сказали об этом, Новак?!

Теперь настала моя очередь удивляться. Эвид преобразился до неузнаваемости. Что это прозвучало в его голосе — радость? Невероятно! Я никак не ожидал с его стороны подобной реакции.

— Вы хотя бы понимаете, какую весть принесли нам? Понимаете? — продолжал распаляться он, выходя из тени на свет лампы. — Нет, где вам понять людей, переживших утрату и одиночество! Друзья! — обратился он к ошеломленным добровольцам. — Вы слышали? Он сказал, что «Черный Гром» совершил посадку на планете, что наши товарищи живы. Теперь мы все спасены! Понимаете? Спасены!

Илви крепче сжала мой локоть, недоверчиво косясь на Эвида, который никак не унимался.

— Спасибо вам, Максим! — схватил он мою руку и принялся трясти ее. — Спасибо вам от нас всех! Вы принесли нам радостную весть. Хаим! — обратился он к Вилену. — Что же вы стоите? Нужно всем сообщить об этом!

Мне показалось, в первую секунду Вилен удивился подобному распоряжению, но потом он поспешно вышел из домика, бросив на ходу: «Конечно-конечно!» Вся эта сцена показалась мне странной, и я незаметно вышел вслед за ним. Вилен был уже на середине лагеря. Миновав несколько домиков, он вошел в тот, где жила Мэлис Коил. Из домика Эвида вышла Илви и окликнула меня. Я повернулся ей навстречу, совершенно случайно бросив взгляд себе под ноги и замер на месте. В полуметре от меня на рыхлой почве совершенно отчетливо отпечатались следы подошв Вилена. Правый след выделялся приметной трещиной. Знакомый отпечаток! Я присел, рассматривая его. Так вот кто убил Кэрис! Илви подошла ко мне.

— Что ты там увидел? Максим!

Я быстро выпрямился, собираясь догнать Вилена, но почва неожиданно ушла из-под моих ног. Я раскинул в стороны руки, ища опоры, но они провалились в никуда. Откуда-то издалека до меня долетел чей-то испуганный крик:

— Максим! Что с тобой? Максим!

Илви? Разве это была она?.. Почему так душно? Почему все в тумане? Неужели я попал в болото?..

С трудом обернувшись, я увидел, как какие-то люди бегут ко мне, размахивая руками и что-то крича… Что это за люди? Где я?.. И вдруг все исчезло — пронзительное алое небо погасло, став непроглядно черным, и ужасная боль сдавила мне грудь, наполнила легкие раскаленным свинцом. Я хотел закричать от боли, но не смог. Только беззвучно захрипел и упал лицом в липкую грязь.

* * *

Красный туман колыхался перед моими глазами языками адского пламени. Жар, исходивший от него, проходил по телу долгими волнами. Приливы жара то ослабевали, то вновь захлестывали меня удушливой волной, и тогда языки пламени перед глазами становились ярче и злее. Они бились во мне, лизали меня изнутри, и я чувствовал, как кровь закипает в моих жилах. Это длилось бесконечно долго, отзываясь в мозгу тупой настойчивой болью. Хотелось кричать, звать на помощь, но язык ссохся у меня во рту. Я бессильно метался, с ужасом сознавая, что не могу даже пошевелиться…

Вдруг все закончилось. Полнейшая, непроглядная тьма стояла вокруг. Жар сменился знобящим холодом, словно я оказался в ледяной космической пустоте. Я замер, чувствуя близость какой-то опасности. В темноте, где-то в стороне от меня и казалось сверху, что-то шевелилось и ворочалось — что-то большое и неповоротливое. Я до боли в глазах всматривался в темноту, но ничего не видел. Между тем пустота вокруг ожила и заговорила неясными приглушенными шорохами и вздохами. Чьи-то странные голоса тихо переговаривались в ней. Я никак не мог понять, откуда они исходят: сверху?... снизу?.. с боку?... или отовсюду сразу?.. Я тревожно вслушивался в них, и вдруг понял — это вовсе не голоса. Звуки, доносившиеся из темноты, состояли из бессмысленного набора непонятных шумов, шорохов и потрескивания, как если бы кто-то мял в руках металлическую фольгу. Они нарастали с каждой минутой. Неожиданно темнота под моими ногами порвалась, словно, лоскут ветхой материи, и я стремительно полетел вниз сквозь ужасный колодец, свитый из переплетающихся, шевелящихся и пульсирующих щупалец пытавшихся дотянуться до меня, схватить и разорвать на части. Мое падение казалось бесконечным, пока я, наконец, не понял, что неподвижно вишу в каком-то безграничном, лишенном света и ощущений объеме. Страх постепенно прошел. Я почувствовал легкость во всем теле и, оттолкнувшись ногами от невидимой опоры, полетел в неизвестность, паря, словно, в невесомости. Темнота растаяла где-то за моей спиной, и я ощутил себя лежащим на какой-то открытой площадке. Вокруг меня было темно-синее небо, усыпанное яркими белыми звездами, а над самой моей головой висела огромная желтая звезда, сиявшая из таинственных глубин. Как завороженный смотрел я на нее, и перед глазами плыли смутные, словно, отражения на стекле, но удивительно знакомые образы. Они возникали один за другим, и я никак не мог ухватиться за них и понять, что передо мной. Единственно реальной во всем этом хаосе была эта желтая звезда, манившая меня из синих далей.

«Да ведь это же Солнце!» — неожиданно догадался я, но тяжелые свинцовые тучи уже заволокли небо, усыпанное звездами. Серый сумрак растрескался ослепительными извивами молний, и сверху хлынули потоки холодной воды. Дождевые струи хлестали с неба сплошной стеной — настоящий тропический ливень! Такого ливня на плоскогорье Декан не было, наверное, с самого начала растопления арктических льдов. Косые струи дождя хлестали по стеклянной стене гостиного холла Школы ОСО, растекались змеистыми разводами по прозрачной поверхности. Сквозь эту смутную пелену было видно, как ветер неистово треплет кроны платанов и кленов в парке у подножья холма, на котором стояло здание Школы. Серый сумрак царил и в холле, но никто не включал освещения. В глубоких креслах, расставленных перед окном, сидели почти все ребята из нашей группы и задумчиво смотрели на неистовство погоды там, на равнине. Было почему-то приятно и спокойно сознавать, что все это творится снаружи, а не здесь, за надежными стенами летящего над землей здания. Казалось, ничто не могло нарушить этого спокойствия и тишины, быть может, последней спокойной тишины в нашей жизни. Говорить ни о чем не хотелось. Мы, молча, созерцали всполохи молний, думая каждый о своем, но неизменно наши мысли стекались к одному и тому же — нашему будущему. Разбушевавшаяся непогода как нельзя лучше иллюстрировала это будущее. Каждый из нас знал, что впоследствии уже нельзя будет укрыться за спасительными стенами, ведь такими стенами для других людей должны будем стать мы сами. Были ли мы готовы к этому тогда?.. Да, были! Именно поэтому мы собрались здесь все вместе, возможно последний раз в жизни. Наша дружба была нашей силой, давала нам уверенности в завтрашнем дне. Прозрачная стена едва заметно вздрагивала под ударами ветра и воды, взъерошенные кроны деревьев бились в парке за окном…

Сейчас мне было мучительно больно сознавать, что тот памятный апрельский вечер никогда больше не повторится. Лица друзей вставали перед моим мысленным взором отчетливо и ощутимо. Я помнил выражение каждого из них: от излома бровей, до выражения глаз, и эти воспоминания были единственно реальной вещью на протяжении всего этого долгого кошмара. Но и они постепенно таяли в моей памяти, подобно утренним звездам, вот только приглушенный гул стен, сотрясаемых ударами ветра, никуда не исчезал. Я очнулся и почувствовал, как что-то мягкое и холодное касается моего лица. С трудом открыл глаза. Из серого тумана выплыло напряженное лицо Илви. Глаза ее тревожно следили за губкой, которой она отирала мой лоб. При каждом прикосновении ко мне она слегка морщилась, словно это доставляло боль ей самой. Я чувствовал, как жар постепенно стекает к ногам. Снова закрыл глаза. Неожиданно рука Илви остановилась. Похоже, она заметила, как я пришел в себя. Я приоткрыл один глаз: Илви смотрела на меня изучающее и неуверенно, как смотрит врач на пациента, пытаясь определить, останется ли он жить, или это только предсмертная агония. Я открыл глаза и встретился с ее настороженным взглядом. Слабо улыбнулся. Напряжение постепенно ушло с ее лица. Она приложила прохладную ладонь к моему лбу, склонилась ко мне, касаясь своей щекой моей щеки. Ее кожа показалась мне холодной, как лед. И все же это мимолетное касание доставило мне невыразимое спокойствие и радость… Но что же такое со мной? Откуда эта слабость и жар?

Я попытался приподняться на локте, но Илви нежно и в тоже время решительно остановила меня.

— Лежи! Не пытайся встать. Ты еще очень слаб!

Она взяла со стола стакан с какой-то мутной жидкостью и вернулась ко мне.

— Вот, выпей это!

— А что это?

Я недоверчиво покосился на странное питье. Илви приподняла мою голову и поднесла стакан к моим губам.

— Выпей, пожалуйста! Это бактерицидная смесь. Тебе надо ее выпить!

Я послушно сделал глоток. Раствор оказался горьким на вкус, даже колючим. Морщась от неприятных ощущений во рту и горле, я допил содержимое стакана и посмотрел на Илви. Кажется, она осталась довольна мною, даже улыбнулась.

— Что со мной?

— Ты был болен… сильно. Это очень похоже на черную лихорадку, от которой мы спасались три года назад… Только у тебя все гораздо серьезнее.

— И давно я болею?

— Две недели… Сегодня как раз пятнадцатый день, — она посмотрела куда-то поверх меня. — Я так рада, что ты, наконец, пришел в себя! — Илви ласково погладила меня по щеке.

— Я бредил?

— Почти нет, но ты был очень плох. Я давала тебе биоэнергетики, и гормональные стимуляторы… Кажется, это помогло. У тебя был жар, очень сильный жар.

Я взглянул на нее.

— Ничего не помню… Только какой-то туман… огонь… потом темнота… Мне было холодно и страшно… Больше ничего не помню.

Я прислушался. Стены домика содрогались, снаружи доносился приглушенный непонятный гул. Значит, это мне не почудилось?

— Что происходит?

Я снова посмотрел на Илви.

— На поверхности ураган, — спокойно ответила она.

— Ураган? — еще больше удивился я. — Давно?

— Уже пятый день… Иногда они случаются здесь, — добавила она. — Но такой, как этот, впервые. Все забились по своим домикам. Там творится что-то ужасное! На поверхность невозможно выйти. Продукты закончились. Я взяла немного из твоего запаса. Ничего?

— Да, конечно. А который сейчас час?

Я посмотрел на потолок: огонек фотоэлемента не горел.

— Два часа дня по земному времени.

Я снова взглянул на потолок. Значит, снаружи действительно творится что-то катастрофическое. Сразу вспомнил о звездолетчиках с «Черного Грома». Ведь прошло уже целых две недели! А Зарев и Скэлиб ждали моего возвращения через три дня. Как же не вовремя я заболел! А еще этот ураган так не кстати… А может кстати? Я взглянул на Илви.

— Как дела в лагере?

— А какие дела, Максим? Сам видишь, что творится! — Она выглядела усталой и озабоченной. — Сразу после того, как ты заболел, Эвид велел готовиться к свертыванию лагеря, только сам почему-то не спешит этого делать.

— Может быть, хочет остаться здесь? — усмехнулся я.

— Навряд ли, — пожала плечами Илви. — Лузи случайно подслушала разговор Вилена и Мэлис Коил. Они говорили об отправке «Черного Грома» на Землю, и Вилен ясно давал понять, что без них старт «Черного Грома» не состоится.

— Не состоится? Интересно… Постой-постой! Уж не хотят ли они…

Я с трудом приподнял голову. Илви поспешила мне на помощь, поправила подголовник, чтобы мне было удобно сидеть. Встревожено посмотрела на меня.

— Что?

— Уж не хотят ли они совершить очередное преступление, чтобы выйти сухими из воды? То-то, Эвид так обрадовался известию о «Черном Громе»!

— Но что они могут сделать нам, Максим? — Илви недоуменно посмотрела на меня.

— В лагере есть какое-нибудь оружие?

— Да. Когда мы распаковывали аварийный контейнер, там были излучатели.

— И где они теперь?

— Не знаю, — пожала плечами Илви. — Скорее всего, у Эвида. Неужели ты думаешь… — в глазах у нее появился страх.

— А ты в этом не уверена? Я не знаю всех подробностей его плана, но одно я знаю точно, — он хочет оставить всех нас умирать здесь, силой захватить корабль, и, перебив экипаж, вернуться на Землю. Ведь у него есть оружие, а лишние свидетели ему теперь ни к чему. Он хочет остаться чистеньким для Трудового Братства.

Глаза Илви наполнились ужасом.

— Ты думаешь, он способен на такое?

— А ты все еще сомневаешься в этом? Вот где убеждаешься в необходимости Охранных Систем! Рано мы начали успокаиваться и гордиться своими достижениями в воспитании. Похоже, мы что-то упускаем в этом воспитании. Несмотря на титанические усилия всего общества, несмотря на чуткость и деликатность в подходе к каждому ребенку, их внутренний мир, их души по-прежнему способны хранить уголки, в которых может таиться ненависть, злоба, жестокость, подлость — все самое омерзительное, что опускает человека до уровня животного! Осознанная необходимость контролировать свои желания, аура всеобщего добра и любви, царящая в нашем обществе, не дает этим порокам вылиться наружу, замещая их коллективным стремлением к познанию и творческому труду на благо Земли… Но это познание ведет человека все дальше в космос, отрывая его от материнского лона родной планеты. И чем дальше люди улетают от Земли, тем слабее становится их связь с обществом, с его силой, всеобщей дисциплиной и чувством долга.

— Максим, неужели дисциплину на новых колониях, возможно, поддерживать только с помощью Охранных Систем?

Илви с сомнением посмотрела на меня.

— Ни в коем случае! Дисциплина в человеке должна быть осознанной, иначе общество превратится в жестокую диктатуру. Но необходимость Охранных Систем очевидна, иначе все достижения Трудового Братства могут быть перечеркнуты кучкой отщепенцев с неустойчивой психикой. Добро должно уметь защищать себя!

— Ты думаешь?

— Конечно! Ты только представь себе ситуацию, когда в какой-то отдаленной колонии Трудового Братства случается то же самое, что и у вас в лагере. Кому-то вдруг захочется власти над другими людьми — власти безграничной, всеобъемлющей и безнаказанной. А что если подобное желание возникнет не у одного человека, а у десяти, ста? Они объединятся, как здесь, и тогда… Представляешь, что будет тогда? Срывается покров дисциплины, люди перестают верить друг другу, перестают чувствовать ответственность за свои поступки. Сила одних заставляет страдать других. Человеческое достоинство втаптывается в грязь и открывается страшный лик зверя, перед которым добро и правда бессильны. Постепенно образуется ужасный и жестокий мир, в котором главенствуют фашиствующие диктаторы… И остановить их может только другая сила, такая как Охранные Системы! Понимаешь? Это уже случилось здесь, но масштабы вашей трагедии несравнимы с масштабами подобной трагедии где-нибудь в большой колонии, заселяющей целую планету! Вот почему нам нужно действовать первыми, необходимо нанести упреждающий удар и нейтрализовать Эвида и его подручных, не дать реализоваться их планам. Этих людей нужно доставить на Землю как преступников и судить их по всей строгости закона!

— Знаешь, Максим, — после некоторого молчания, заговорила Илви, — ты все правильно говорил о добре и долге… Но человек изначально примитивное животное, которое всегда стремится только к выгоде для себя. Я не раз убеждалась в этом. Это не исправить никаким воспитанием, никакой трансформацией.

— О какой выгоде ты говоришь?

— О самой обычной, Максим, — грустно усмехнулась она. — О примитивной выгоде животного — поесть, усладить свои похоти, понадежней укрыться от опасности… И еще человек обладает способностью приспосабливаться. Вот откуда появляются такие, как Эвид. Они не идут открыто против общества, но гнездящийся в них бес рано или поздно толкнет их к совершению какой-нибудь подлости. И таких много, гораздо больше, чем мы думаем. В сущности, вся наша жизнь — игра. И кто более искусен в этой игре, кто может лучше скрывать свои подлинные чувства и желания, тот, в конце концов, оказывается в выигрыше.

— Что ты такое говоришь? — воскликнул я. — Ты только послушай, что ты говоришь! Что значит жизнь — игра? Жизнь, это жизнь!

Я был просто ошеломлен этим ее признанием. Я никогда не мог привыкнуть к переходам ее мысли, столь бессмысленно нелогичным, неожиданным и пугающим.

— Какой ты еще молодой и несмышленый! — спокойно сказала она, глядя на меня.

— Возможно, но не настолько, чтобы не понять всей абсурдности твоих слов! Как ты можешь называть игрой жизнь, в которой борются, страдают, любят, счастливы тысячи, миллионы людей?

— Все это осталось на Земле, Максим! Оглянись вокруг — где здесь эта твоя жизнь? Люди играют в благородство, чтобы не выглядеть в глазах других подлецами. Каждый пытается показать себя храбрецом только ради того, чтобы его не обвинили в слабости и трусости… Игра, сплошная игра!

— Значит, то, что мы создаем на протяжении столетий — игра? Значит, те безымянные герои, которые отдали свои жизни на пути к светлому будущему и те, чьи имена отлиты золотом в Храме Памяти, тоже играли, спасая мир и преобразуя нашу планету? А те, кто еще будет отдавать свои жизни на космических дорогах ради продвижения человечества во вселенную, тоже сделают это ради игры в героизм и благородство? Значит братство, любовь, верность, честь, — все, что объединяет и связывает нас на Земле, — тоже игра?.. Игра?

Внутри у меня все кипело, словно приступы жара снова захлестнули мое тело, а душа переполнилась гневом.

— Я не говорила этого, — тихо возразила Илви.

— Послушай! — перебил я ее, чувствуя, что должен высказать ей все до конца. — В своей жизни я совершил страшное преступление — по моей вине погибли люди… близкие мне люди! Это было на Земле, и поэтому я сейчас здесь, как в наказание за совершенное. Но я не сожалею о том, что попал на эту планету, и не потому, что теперь у нас появилась надежда на спасение. Нет! Я не сожалею об этом, потому что заслуживаю такого наказания… Но чем ты лучше меня?

— О нет! — воскликнула Илви. — Убить человека я бы не смогла!

— Ты его уже убила!

— Как?

Она испуганно посмотрела на меня.

— Ты убила человека в себе! Честного, чистого и бескорыстного человека, каким была на Земле до этой планеты. И я очень сожалею, что не знал тебя раньше, иначе…

Я замолчал.

— Что иначе?

Илви впилась в меня взглядом.

— Ничего! Все это пустое.

Илви смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а я чувствовал, что все мои слова тонут в пустоте, и от этого только росло мое негодование и раздражение. Наверное, она догадалась об этом. Сказала примирительно:

— Ну, успокойся, Максим! Успокойся. Я просто не подумала прежде чем говорить… Честное слово, я не хотела этого говорить! Прости.

— Нет, ты хорошо подумала! Это твои убеждения и они уже въелись в твою кровь!

Я повалился на диван, чувствуя нарастающую слабость и злость одновременно. Отвернулся к стене.

— Максим! — позвала Илви, но я не отозвался. Она затихла в кресле около меня.

Прошло какое-то время, прежде чем я успокоился. Я лежал, прислушиваясь к гулу ветра снаружи, а в душе все еще оставалась горечь сожаления от нашего разговора. Ветер все так же монотонно и свирепо завывал за стенами домика. При каждом его ударе маленькое здание содрогалось, но не поддавалось напору стихии — страховочные якоря были надежно вбиты в почву.

— Проклятый ураган! Долго это еще может продолжаться? — спросил я, обращаясь не столько к Илви, сколько к своим мыслям. Я по-прежнему лежал лицом к стене и не видел ее.

— Неделю, может быть больше, — негромко ответила она сдавленным голосом.

Я повернулся на спину, все еще избегая смотреть на Илви. Потом все же посмотрел на нее. Она плакала — глаза ее покраснели и блестели от слез. Мне стало жаль ее.

— Ты совсем бледный, — первой заговорила она. — Тебе плохо?

Голос у нее дрожал. Она нерешительно встала и подошла ко мне, коснулась пальцами моего лба.

— У тебя опять жар!

Она принялась рыться в аптечке. Через минуту выпрямилась, держа в руках ампулу с каким-то лекарством. Некоторое время разглядывала его, затем вылила в стакан воды. Лампа на потолке горела в полнакала, и в помещении стоял приятный полумрак. Я заметил, как лекарство окрасило воду в яркий синий цвет. Губы у меня ссохлись и потрескались. Я чувствовал, как волна жара действительно поднимается от ног к голове. Вода в стакане медленно становилась прозрачной. Илви терпеливо ждала, затем подала стакан мне. Я неохотно выпил его содержимое. Раствор обжег мне горло. Я закашлялся, пытаясь восстановить дыхание.

— Что? Слишком сильный раствор? — участливо спросила Илви.

— Дьявол! Что это за гадость?

— Это иммунорефлексин пятой категории. Он сильнее обычных бактерицидов.

Илви поставила пустой стакан на стол. Внимательно и тревожно посмотрела на меня.

— Скоро тебе станет лучше.

Я откинулся на подушке. Жар набегал короткими волнами и тут же отступал, словно морской прибой. В промежутках между его наплывами меня бросало в озноб. Илви укутала меня одеялом с электроподогревом. Сама опустилась в кресло напротив, наблюдая за мной. Некоторое время я смотрел в потолок. Желтое пятно света расходилось от лампы радужными разводами, оставляя длинные полосы теней в местах стыка керамических плит. Почувствовав, как мягкая ткань одеяла постепенно нагревается, я закрыл глаза и вскоре уснул.

На этот раз кошмаров не было. Светило яркое земное Солнце. Где-то, не видимые мной, шумели и бились о берег морские волны, и песок пляжа казался розовым…

Жар прошел. Это я почувствовал сразу, как только проснулся. Лоб покрывала холодная испарина. Я открыл глаза и увидел Илви. Она по-прежнему сидела в кресле напротив и смотрела на меня. Молча, встала и присев рядом, отерла губкой пот с моего лица. Некоторое время вглядывалась в меня, думая о чем-то своем. Я заглянул ей в глаза — они были зелеными и спокойными, и показались мне сейчас особенно красивыми. Чем дольше я смотрел в них, тем сильнее росло во мне желание обнять и приласкать ее. Видимо она догадалась о моих чувствах: левый глаз ее слегка прищурился, уголки губ дрогнули, и через мгновение она улыбнулась. От ее улыбки повеяло ласковым теплом, как от выглянувшего из-за туч солнца, и на душе у меня стало легко и спокойно.

* * *

Ураган бушевал еще три дня. За это время я заметно окреп и встал на ноги. Приступы жара становились все реже и мышцы начали наливаться прежней силой. По словам Илви, кризис миновал и теперь я должен был пойти на поправку. Единственное, что продолжало меня мучить, это моя бездеятельность. На поверхность все еще нельзя было выходить, я расхаживал по домику взад-вперед, прислушиваясь к тоскливому вою ветра за стенами, и раздражение мое росло с каждой минутой. За эти дни я успел продумать все возможные действия Эвида и его приспешников. Я даже пытался представить себе, что произойдет, если им удастся захватить «Черный Гром». С каждым днем картины, рисовавшиеся в моем воображении, становились все мрачнее. Илви спокойно сидела в надувном кресле и читала какую-то книгу. Иногда она поглядывала на меня, и я замечал в ее глазах сочувствие. Интересно, что она читает? Я остановился за ее спиной, заглянул в текст. Чуть пожелтевшие страницы были покрыты мелким шрифтом. Она читала на санскрите. Я пробежал глазами одну из страниц.

«Что это за гора? Это Трикута. Священная Трикута, обитель Великой богини Вайшну Деви — Великой Матери Мира, созидающей, охраняющей и разрушающей. Без ее чудесной энергии — шакти, которая пронизывает всю Вселенную и весь Космос, ничто в мире не может двигаться, не может действовать. Даже боги Брахма, Вишну и Шива мертвы и недвижимы без нее. Только Великая Матерь Мира, всепроникающая богиня, вливая в них живительную золотую струю шакти, может заставить их действовать, созидать, охранять и разрушать. Ее сущность воплощается в разные века и в разных формах, чтобы сокрушить зло. Она в проявленном и непроявленном, во множестве форм, которые создаются ею в Космосе. Она, как Амба, добрая мать, кормящая свое дитя, как Трипурасундари, чародейка несравненной красоты, как страшная Кали с гирляндой черепов на шее. Это все она. И боги, и люди живут и действуют по ее воле, пронизанные ее энергией. Весь мир для нее, как кукольный театр. Волшебными пальцами она дергает за невидимые нити наших желаний, страстей и чувств, и мы, как куклы, покорны этим всемогущим пальцам. Весь мир, вся Вселенная — это лишь игра Великой Матери, и нет во всем космосе ничего более великого, нежели она. Тем, кто почитает ее и молится ей, она дарует победу и исполнение желаний. Великая Матерь в образе Вайшну Деви благословила могучего Арджуну, и он победил кауравов на поле Курукшетры. Она даровала победу Раме над коварным и злым Раваном, царем Ланки. Там где она появляется, торжествует справедливость и добро побеждает зло…»

Илви подняла на меня улыбающиеся глаза.

— Ты не голоден? Может быть, приготовить еду?

— Нет… Впрочем… Тогда я лучше сам что-нибудь приготовлю! Во всяком случае, это будет хоть каким-то занятием.

Я подошел к плите, стал доставать из своего БЖО пакеты с пищевыми концентратами. Илви положила книгу на колени и наблюдала за мной. Я повернулся к ней.

— Хочешь ягодную запеканку?

Она пожала плечами.

— Если тебе не трудно.

— Не трудно.

Я отложил в сторону ненужные пакеты.

— Послушай, Максим! — окликнула меня Илви. — Почему ты стал таким раздражительным?

— Ты находишь? — Я искоса взглянул на нее. — Что ж, пожалуй, ты права. Просто я не могу сидеть вот так, взаперти, когда Эвид и его команда замышляют очередное злодейство.

— Но почему ты думаешь, что Эвид что-то замышляет?

Она внимательно посмотрела на меня.

— А ты до сих пор веришь в его порядочность?

— Нет, конечно, но, зачем же, так переживать из-за этого? Пока на поверхности ураган, они все равно ничего не смогут сделать… А ты опять злишься. Так же нельзя, Максим!

Я взглянул на нее.

— Извини. Я действительно стал часто срываться.

Илви ничего не ответила, снова опустила глаза в книгу, а я вернулся к приготовлению запеканки, страстно желая разжечь в себе интерес к этому занятию. Но мысли мои по-прежнему были далеко.

— Как все-таки нелепо, получается! — вдруг заговорила Илви.

— О чем ты? — не понял я.

— Мне тридцать четыре года, Максим, а что я видела в своей жизни? — Глаза ее были печальны и задумчивы. — Десять лет самостоятельности на Земле пронеслись, как один день! И много я успела?.. Так, одни пустяки! А хотелось сделать что-то грандиозное, запоминающееся! Я подумала, что на Земле мне мало места, и полетела с экспедицией осваивать новые миры. И снова неудача! Три года жизни безвозвратно потеряны на этой проклятой планете! Хотя впереди целая жизнь — век или больше — и мы с тобой, по сути, еще юнцы, но так печально от того, что многого нельзя вернуть… А так хотелось бы, правда? И сколько такого еще будет у нас!

Она замолчала, печально глядя в пространство перед собой. Молчал и я. Да и что было говорить? Она права. Оставшееся в прошлом, не вернуть и не исправить. Шлейф его будет тянуться за тобой всю оставшуюся жизнь… Если только не измениться самому! Как это говорил Влад Стив — огненная чаша? Сгореть в огне, чтобы заново родиться во благо миру? Может быть, и я смогу вернуться на Землю обновленным?..

— Максим! — позвала Илви.

Я очнулся от своих мыслей, взглянул на нее. Она сидела, выпрямившись, отложив в сторону книгу, и к чему-то прислушивалась.

— Что случилось?

— Ураган… Кажется он стихает.

Я тоже прислушался. Действительно, порывы ветра за стенами домика стали значительно слабее. Наше маленькое жилище уже не содрогалось, а лишь слабо вибрировало, но вскоре и эта дрожь утихла. Мы с Илви напряженно вслушивались в наступившую тишину. Я остановился у двери переходного тамбура. Наружные микрофоны, которые до этого пришлось отключить, доносили слабое потрескивание и неясные шорохи. Илви замерла за моей спиной, не решаясь окликнуть меня. Я вышел в тамбур и, сняв запоры, осторожно приоткрыл наружную дверь. Жалобно запищал воздушный поток биологической экранировки, но ничего не произошло. Я открыл дверь пошире и выглянул в образовавшуюся щель. Вначале мне показалось, что на поверхности уже царит ночь. Я взглянул на часы. Было десять часов по земному времени, значит, солнце еще не должно сесть. Окончательно открыв дверь, я вышел наружу.

Угольно-черное небо казалось еще более низким и тяжелым, чем обычно. Этот безграничный полог сливался с поверхностью планеты, и только на юге он проваливался бездонной пропастью, в которой алым пламенем горело закатное солнце. Казалось, мы стояли в гигантской пещере, своды которой обрушились в одном месте под ударами неведомой титанической силы. Кровавые всполохи пламени бежали по болоту, натыкаясь на изломанные тела грибовиков, тонувших в бурой, медленно оседавшей пене. Все болото напоминало поле битвы, усеянное телами погибших воинов. Сходство было столь разительным, что я невольно содрогнулся. Повернулся к Илви.

— Будет лучше, если ты останешься в домике.

— Почему? — удивилась она.

— Ты же знаешь, мне нужно выяснить отношения с Эвидом. Это может вылиться, во что угодно… Я не хочу рисковать тобой. Тебе туда лучше не ходить!

Я слегка подтолкнул ее назад, к двери. Она обиженно насупилась, но спорить не стала. Выждав, пока она запрет дверь изнутри, я направился к домику, в котором жил Вилен. Разговор с Эвидом потом, сначала я хочу посмотреть в глаза этому человеку, сказать ему, что знаю кто, убил Кэрис, знаю, что убийца — он.

Темнота обрушилась как всегда неожиданно и быстро. Идти по лагерю теперь стало намного труднее: после урагана почва сделалась скользкой и топкой, как болото. Пройдя с десяток шагов, я остановился. Мне показалось, что кто-то идет мне навстречу. Я прислушался. Так и есть! Впереди были слышны чьи-то тяжелые шаги. Сам не знаю почему, я отступил в сторону и укрылся за ближайшим домиком. Кажется, людей было двое. Они прошли мимо меня в сторону домика Илви. Я не мог различить их лиц — темнота была, хоть глаз выколи! Когда их шаги удалились, я вышел из-за своего укрытия. Интересно, кому это понадобилось выходить на поверхность в такое время? Я постоял немного в нерешительности, размышляя над этим. Смутная тревога закралась в душу, но я прогнал ее от себя и двинулся дальше. Почти на ощупь нашел домик Вилена, но дверь оказалась запертой и на мой стук никто не отвечал. Странно, куда мог подеваться Вилен, ведь ураган только-только закончился… Может быть, он пережидал его у Эвида? Я осмотрелся по сторонам. Глаза уже немного привыкли к темноте, и теперь я различал темные контуры домиков по обе стороны от тропы. На небе не было даже звезд, а фонарь у домика Эвида не горел. Чего доброго, можно угодить в какую-нибудь яму и сломать себе шею. Постояв еще немного перед закрытой дверью и прислушиваясь, я осторожно двинулся дальше.

В дверь домика Эвида пришлось стучаться довольно долго. Наконец, с другой стороны послышались шаркающие шаги, и сердитый голос спросил: «Какого дьявола?!»

— Откройте, Рул! Это я, Новак.

— Новак? Что вам нужно в такое время? Вы что с ума сошли?! Приходите утром!

— Открывайте, вам говорят! — крикнул я.

Щелкнул фиксатор пневматического запора, и дверь приоткрылась, с шумом выпуская ревущий поток воздуха, едва не сбивший меня с ног. Тут же вспыхнуло наружное освещение. Рул стоял на пороге и совсем не выглядел заспанным.

— Ну что еще? — нетерпеливо спросил он.

— Бросьте валять дурака! — крикнул я, держась за поручень на стене и задыхаясь от бьющего в лицо ветра. — Ослабьте мощность экранировки! Мне нужно с вами поговорить.

— Идите к черту, Новак! Я хочу спать! Приходите завтра.

Он попытался закрыть дверь, но я подставил ногу, не давая ему этого сделать. Пригнувшись, пошел на него грудью. Эвид попятился назад, растерянно уставившись на меня.

— Вы с ума сошли?

Теперь мы стояли в полутемном переходном тамбуре. Внутренняя дверь была приоткрыта и сквозь узкую щель пробивалась полоса яркого света, бившая мне прямо в глаза.

— Пройдемте в дом? — предложил я, и так как Эвид не реагировал на мои слова, снова отстранил его плечом, проходя во внутренние помещения.

Главная комната была не пуста. У стола в полосе яркого света сидела Мэлис Коил. Она настороженно посмотрела на меня, и кисло улыбнулась. Сбоку от нее в тени сидел какой-то человек. Приглядевшись, я узнал в нем Пуса Вайла, которого все здесь считали осведомителем Эвида. Ни Вилена, ни Хона Бланта здесь не было. Это я сразу отметил для себя.

— Какая прекрасная компания собралась здесь! — с наигранной веселостью воскликнул я, выходя на середину помещения. — Воркуете? — подмигнул я Мэлис Коил.

— Что вам нужно? — раздраженно спросил Эвид, подходя ко мне сзади. — Какого дьявола вы приперлись ко мне среди ночи?

— А почему вы так нервничаете, Рул? Разве я не могу прийти к вам в гости? Тем более, вы все равно не спите!

Эвид стиснул зубы и побледнел.

— Какое вам дело до того, что я делаю у себя в доме?! Или вы вообразили, будто вам теперь дозволено врываться к людям среди ночи, не считаясь с их желаниями?

— Послушайте, Рул, — невозмутимо произнес я, — а вам не кажется, что вы стали здесь мелким собственником? «Мое», «чужое», «врываться»… Согласитесь странно слышать это от человека Трудового Братства мечтающего вернуться на Землю.

— Ах, оставьте! До Земли еще очень далеко, так, что отложите свои проповеди на потом! — отмахнулся он, но тут же спохватился. Тон его стал мягче с нотками обиды в голосе: — Что вы все время провоцируете меня, Новак? Конечно же, я хочу вернуться на Землю! Но и вы должны понять меня. Ведь как-то неприлично врываться к людям среди ночи. Ничего экстренного-то не случилось!

— Как раз случилось.

— Да? — в глазах Эвида появилось беспокойство. — А что произошло?

— Ответьте мне сначала на вопрос, где ваш дружок, Вилен? Куда это он подевался?

— Должно быть, сидит в своем домике, — пожал плечами Эвид. — Где ж ему еще быть? И потом, почему вы с этим ко мне? Неужели вы думаете, что я слежу за своими товарищами? — Он сделал оскорбленное выражение лица. — Не приучен! Да и зачем мне это?

— Формально вы все еще замещаете руководителя экспедиции.

— Вот именно — формально! — Эвид предостерегающе поднял указательный палец. — Насколько я понимаю, теперь эти функции вы возложили на себя? — в глазах его заиграла усмешка.

— Тогда почему вы отдали приказ о свертывании лагеря?

— А как же иначе? — удивился он. — Ведь скоро мы все будем на борту «Черного Грома»! К походу нужно подготовиться заранее. И потом, вы были больны, и я осмелился взять на себя эту ответственность.

— Ну, хорошо, где Вилен вы не знаете, но куда подевался Хон Блант, вы можете сказать? Ведь он был всегда при вас. О нем вы должны знать.

— Дорогой Максим! — Эвид слащаво улыбнулся. — Хон свободный человек. Понимаете? Свободный! Так же, как и все мы здесь. Поэтому он волен поступать по своему усмотрению. Я никогда бы не стал навязывать ему свои желания.

— Ладно, — махнул я рукой, поняв, что ничего не добьюсь от него. — Когда вы видели Вилена последний раз?

— Это что, допрос? — Эвид вызывающе посмотрел на меня.

— Нет. Просто я хочу узнать, когда вы видели его в последний раз, — устало произнес я.

— Извольте, — хмыкнул Эвид. — В последний раз? Мы виделись перед самым ураганом. Кажется так.

Он задумался или только сделал вид, что вспоминает.

— Да, точно. Мы разговаривали с ним где-то за час-полтора до начала урагана.

— Ох, какой это был ужасный ураган! — плаксиво прогнусавила Мэлис Коил. — Я даже не помню ничего подобного здесь за три года.

Она уставила на меня округлые бесцветные глаза, и выражение лица у нее сделалось каким-то глупым. Я пропустил ее слова мимо ушей. Снова повернулся к Эвиду.

— Значит, вы разговаривали с Виленом незадолго до того, как начался ураган, а после его не видели?

— Нет, не видел, — подтвердил Эвид, и в свою очередь спросил: — А позвольте узнать, почему вы так усердно разыскиваете его? Что-нибудь случилось?

— Вы не допускаете, что Хаим Вилен мог погибнуть во время урагана? — Я не ответил на его вопрос, пристально глядя ему в глаза.

— Вряд ли, — покачал он головой. — Может быть, он просто сидит в домике у кого-то из товарищей? Вы всех расспрашивали о нем?

— А Хон Блант тоже где-то у товарищей?

— Вполне возможно, — кивнул Эвид. — А почему бы и нет?

Я смотрел ему в глаза и понимал, что он прекрасно знает, где эти двое.

— Мне казалось, вы держите его всегда при себе.

— Он же не собака, Новак! — холодно произнес Эвид. Зрачки его сузились. — Да, он частенько бывал у меня. Ну и что с того? Мы друзья. Вам это кажется подозрительным?

— То есть во время урагана его здесь не было?

— Верно, — кивнул Эвид, — не было.

— Его отсутствие вас тоже не беспокоит? — спросил я и понял: нет, не беспокоит. Губы Эвида скривились в легкой усмешке.

— Послушайте, Новак. Я знаю Хаима Вилена и Хона Бланта, как умных и осмотрительных людей. Думаю, они способны постоять за себя.

— Это хорошо, — сказал я и заметил, как Мэлис Коил нервно покосилась на меня. Как странно она на меня все время смотрит… Вдруг я сообразил: ведь так смотрят на оживших покойников или призраков! От этой догадки мне не стало легче. Похоже, они и впрямь рассчитывали на то, что я бесследно сгину где-нибудь на болоте.

— Ладно. Не буду больше отнимать у вас время, — сказал я, поворачиваясь к двери.

— Может быть, будут какие-то распоряжения по организации предстоящего похода? — поинтересовался Эвид с наигранной заинтересованностью.

— Нет. Никаких распоряжений не будет… И вообще, со свертыванием лагеря и этим походом пока спешить не стоит.

На этот раз удивление Эвида было неподдельным.

— Я что-то вас не пойму, Новак, — с легкой растерянностью в голосе заговорил он. — Как это не стоит спешить?

— Вот так. Дорога слишком опасна и трудна. Нужно хорошенько все продумать и как следует подготовиться.

— Тогда давайте прямо сейчас обсудим все предстоящие трудности? — предложил Эвид, проявляя неожиданный интерес к разговору.

— В другой раз, — категорично отрезал я. — Времени у нас будет предостаточно.

— Как знать, как знать, — многозначительно произнес он. — Время переменчивый союзник! Особенно здесь, на этой планете.

Я не стал больше его слушать. Быстро вышел наружу и прислонился спиной к холодной стене домика. Сердце гулко колотилось в моей груди. Казалось, его удары пронизывают окружающую тишину, словно удары вечевого колокола. Так, значит, они хотят узнать от меня дорогу к «Черному Грому», значит, я не ошибся, и они действительно замышляют что-то коварное. И отсутствие в лагере Вилена и Хона Бланта не случайно. Эвид осведомлен об их местонахождении. Только дорогу к «Черному Грому» знаю я один, и без меня им его не найти. Поэтому я буду нужен им живым.

Я осмотрелся по сторонам. Ночь вокруг была глухой и непроглядной. Сейчас я пожалел о том, что не захватил с собой излучатель. Осторожно, почти на ощупь, я добрался до домика, где жили подруги Илви. На мой стук дверь открылась почти сразу, словно, меня давно ждали здесь. На пороге, в потоке яркого света стояла Лузи Фэйв. Она сразу узнала меня и на губах ее засветилась радостная улыбка.

— Максим! Как, ты уже ходишь? Это просто здорово!

— Не помешаю? — улыбнулся я.

— Что ты! Разве ты можешь помешать? Проходи!

Она пропустила меня вперед и закрыла за мной дверь. Внутри было тепло и уютно, словно я попал в обычное земное жилище. Лузи встала рядом с Тиэ, и я невольно залюбовался обоими. Такими я их еще не видел: красивые, стройные, загорелые — настоящие дочери свободной Земли! Казалось, что они даже стали немного выше, словно в одночасье сбросили с себя давившую их тяжесть. Раньше они были совсем другими.

— Что-нибудь случилось? — продолжая улыбаться, спросила Лузи.

— Пока нет, но может случиться. Я к вам по делу.

— Вот как? — выступила вперед Тиэ Гриф.

— Да. Вы уже собрались для похода?

Девушки переглянулись.

— В общем-то, да. Но Эвид пока не называл дату нашего ухода. А что? — Лузи вопросительно посмотрела на меня.

— Необходимо, чтобы к утру, вы были готовы покинуть лагерь. Предупредите об этом всех остальных, тех, кто хочет вернуться на Землю честными людьми. Но сделать это нужно так, чтобы Эвид и его окружение, ни о чем не догадались.

— Что же все-таки случилось, Максим? — нахмурилась Лузи.

— Вилен убил Кэрис! — коротко ответил я.

— Как?! — отчаянно воскликнула Тиэ, и в глазах ее застыл испуг.

— Да. Это он убил Кэрис. Я абсолютно уверен в этом. А теперь Вилен и Хон Блант исчезли из лагеря, и это неспроста. Думаю, они хотят захватить «Черный Гром» и вернуться на Землю без нас.

— Не может быть! — в один голос воскликнули девушки.

— И, тем не менее, это так. Поэтому нам необходимо перехватить инициативу в свои руки.

— А как же Эвид? — Тиэ вопрошающе посмотрела на меня, хмуря брови.

— Он и те, кто с ним, заслуживают наказания за совершенные преступления. Поэтому, если они и взойдут на борт «Черного Грома», то только в качестве людей, ожидающих справедливого возмездия!

— Боже мой! — с горечью воскликнула Тиэ. — До чего мы докатились!

Она схватилась ладонями за пылающие щеки, сокрушенно качая головой.

— Об этом вам стоило подумать намного раньше.

— Да, да, ты прав! Ты бесконечно прав, Максим! — согласилась она. — Мы сами, сами во всем виноваты! Но везти их на Землю, как каких-то каторжников… Это ужасно!

— Перестань! — одернула ее Лузи. — Они получат то, что заслужили. Подумай, кого ты жалеешь?

Ее чуть вытянутое лицо слегка побледнело, а синие глаза холодно поблескивали. Она недоуменно передернула плечами и посмотрела на меня.

— Вот еще что, — сказал я. — Старайтесь без особой надобности не выходить наружу и не впускайте к себе никого из окружения Эвида. Это так, на всякий случай, но отнеситесь к этому очень серьезно.

Девушки молча, кивнули, глядя на меня с детской доверчивостью. Попрощавшись с ними, я вышел из домика. Здесь остановился, привыкая к темноте. Услышал, как щелкнул фиксатор пневматического замка. Теперь за девушек я могу быть спокоен. Неожиданно сообразил, что за все время моего пребывания в лагере, я ни разу не встречался с мужчинами-добровольцами. Более того, я почти ничего не знал о них, как о людях, даже толком не знал их имен. Я судил о них только со слов Илви и почему-то этим ограничился. Что если сейчас пойти и самому объяснить им сложившуюся ситуацию? Я уже решился на это, как вдруг снова услышал чьи-то приближающиеся из темноты шаги. Два человека прошли мимо меня, даже не заметив.

Странно, кто бы это мог быть? Может быть Вилен и Хон?.. «Илви!» — неожиданно вспомнил я. Она осталась одна в домике, дожидаясь меня. Тревога моя усилилась.

Дверь оказалась не заперта. Я взялся за холодную ручку и потянул дверь на себя. Воздушный поток биоэкранировки отозвался недовольным гулом. Я быстро миновал переходной тамбур и открыл внутреннюю дверь. Свет в комнате не горел. В тусклых бликах сигнального огонька смутно выступали очертания предметов. Где-то в правом углу помещения тихо пел воздухоочиститель. В душевой капала вода — капли дробно ударялись о пластиковый пол. Я подивился расточительности Илви, и сразу увидел ее. Она лежала на диване, лицом к стене. Я подошел к ней и тихо позвал:

— Илви.

Она никак не отреагировала. Спит? Я сел на постель рядом, положил руку на ее плечо, и сердце мое упало, словно оборвалось в груди.

— Илви!

Я резко повернул ее лицом к себе, почувствовав под рукой что-то мокрое и липкое.

— Илви! — кровь бешено стучала у меня в висках. Дрожащей рукой я нащупал выключатель. Вспыхнул яркий белый свет, и я содрогнулся от увиденного. Вся постель была залита кровью. Мне хватило одного взгляда на рану на шее Илви, чтобы понять — все кончено. Цепляясь за последнюю надежду, я попытался нащупать ее пульс. Тщетно. Ее рука была холодна, как остывший камень.

— Илви! Не уходи! Не оставляй меня! Слышишь?

Я схватил ладонями ее лицо, выпачканное кровью. Холодные щеки ее, казалось, обожгли мне пальцы.

— Илви… — простонал я из последних сил, прижимая ее голову к своей груди.

Я не знал, сколько прошло времени. В голове у меня стоял какой-то вязкий туман, все было, как в недавнем кошмаре. Я барахтался в этом омерзительном тумане, беспомощный, как ребенок, и каждый нерв дрожал во мне, словно, натянутая струна. Я вдруг отчетливо осознал, что смерть Илви предназначалась мне. Это меня искали здесь Вилен и Хон Блант, но нелепая случайность развела нас в беззвездной ночи, и жертвой их жестокости пала Илви. Я не имел права втягивать ее в эту опасную игру, ведь она ничего не знала о местонахождении «Черного Грома». Они ушли ни с чем, трусливо и подло убив ее. Но они ошибаются, если думают, что снова останутся безнаказанными!

Хотя еще не рассвело, серый с красноватым отливом туман стелился густым покрывалом над почвой, почти скрывая домики в лагере. Я бежал в этом тумане, задыхаясь и чувствуя, как кровь стучит в моих висках. Откуда-то из глубины души поднималась и крепла с каждым мигом свирепая ярость, но я даже не пытался погасить ее в себе. Выглядевший заспанным, Эвид изумленно и испуганно уставился на меня.

— Где Вилен? Где он?

Я схватил его за грудки. Эвид попытался оттолкнуть мои руки, но я наотмашь ударил его кулаком в челюсть, так что он отлетел к противоположной стене, опрокинув кресло. Я подскочил к нему, схватил его за плечи, встряхнул, ставя на ноги и прижимая спиной к стене. Кровь тонкой струйкой стекала по его щеке прямо на грудь.

— Кто убил Илви?! Ну, говори! Где Вилен и Блант?

Я снова встряхнул его. Голова Эвида болталась из стороны в сторону, глаза бессмысленно смотрели в одну точку.

— Вы, кажется, хотели видеть меня, Новак? Я очень рад, что наши желания, наконец, совпали!

Я резко обернулся. У входа в подсобное помещение стоял Хаим Вилен в синем летном комбинезоне и тонко улыбался. В руках у него был излучатель. Первой мыслью было броситься на него, вцепиться руками в горло и сдавливать пальцы, пока это обрюзгшее нескладное тело не обмякнет, не перестанет шевелиться подо мной. Но Вилен, видимо, угадав мои мысли, угрожающе поднял излучатель и нацелил его мне в грудь. Сказал, не сводя с меня холодных глаз:

— Свяжи-ка его, Хон, чтобы не натворил глупостей! Он еще пригодится нам живым.

Из-за спины Вилена появился Хон Блант тоже с излучателем в руках. Глаза его хищно горели, а оскаленные зубы резко выделялись на фоне черной бороды. Сейчас он был похож на разбойника. Сделав несколько неуверенных шагов в мою сторону, он остановился, ища глазами, чем бы связать мне руки. Не найдя ничего подходящего, вернулся в подсобное помещение. Эвид стоял в стороне, постепенно приходя в себя.

— Ну, что же, уважаемый представитель закона! — снова заговорил Вилен, поигрывая излучателем. — Вот и настало время внести ясность в наши с вами отношения.

Он сделал паузу, ожидая моей реакции, но я молчал.

— Вы, наверное, сейчас ненавидите меня и всем сердцем желаете моей смерти? Пожалуй, у вас есть на это причины. Но, к сожалению… к вашему сожалению, — поправился он, — обстоятельства изменились не в вашу пользу, и у вас не будет возможности отомстить мне, ни сейчас, ни потом. Взяв на себя роль защитника «униженных и оскорбленных», вы совершенно забыли о собственной безопасности. А зря! В вашем положении нужно было думать, прежде всего, о себе. Эта игра с огнем зашла слишком далеко, и теперь ваша жизнь зависит от того, будете ли вы достаточно благоразумны, чтобы сотрудничать с нами.

— Что вам нужно от меня?

Я смотрел в его прищуренные глаза, лихорадочно обдумывая возможности своего спасения. Вилен усмехнулся.

— Такое начало мне нравится! Вы же умный человек, Новак, и должны понимать, что у вас нет другого выхода, как встать в наши ряды. Нам нужны точные координаты местоположения «Черного Грома» и ваша помощь в качестве проводника.

Он посмотрел на Эвида. Тот кивнул, подошел ближе, потирая ушибленную челюсть.

— Вы хотите, чтобы я помог вам проникнуть на «Черный Гром»? — холодно усмехнулся я.

— А разве у вас есть выбор? — Вилен приподнял одну бровь.

— Выбор есть всегда!

— Да, да! Вы правы. У вас действительно есть два пути: либо умереть, либо вернуться на Землю вместе с нами и стать героем космоса.

— Вернуться на Землю с преступниками и сделать их героями? Никогда! Я выбираю смерть!

— Не геройствуйте, Новак! — покачал головой Вилен. — Не нужно. Все равно никто этого не оценит. Я даю вам реальный шанс спасти свою шкуру, и если вы не воспользуетесь этим шансом, это будет самой большой глупостью, которую вы совершали в своей жизни, — его губы вытянулись в тонкую линию. Из кладовой вышел Хон Блант, неся кусок тонкого страховочного троса. Он остановился, вопросительно глядя на Вилена. Тот кивнул в мою сторону:

— Чего смотришь? Вяжи его!

Хон пожал плечами и направился ко мне, засунув излучатель себе за ремень. В один миг, словно озарение, в моей голове пронесся план спасения. Хон уже накидывал веревку мне на плечи, когда я резко пригнулся, выскальзывая из его рук, подхватил его за обе ноги и, опрокинув, швырнул его грузное тело прямо на Вилена. Тот испуганно взвизгнул, отступая назад и стреляя наугад. Но я уже бросился на пол, откатываясь в сторону, а мертвое тело Хона Бланта повалилось прямо на Вилена, сбивая его с ног. Снова раздался выстрел, и ослепительный фонтан искр заполнил комнату, но я уже вскочил на ноги и одним сильным движением выбил излучатель из рук противника. В этот момент, опомнившийся от неожиданности, Эвид бросился на меня сзади. Я скинул его со своих плеч, подхватил излучатель и нажал на спуск. Ослепительный белый луч прошел по дуге, высекая снопы искр и клубы едкого дыма. Я застыл на месте, прислонившись спиной к стене, и сжимая в руках свой огненный меч, готовый к новому нападению. Когда дым немного рассеялся, я увидел на полу три мертвых тела. Ближнее ко мне было рассечено надвое и сильно обуглилось. И все же я узнал в нем тело Эвида. Два других принадлежали Хаиму Вилену и Хону Бланту.

Устало опустившись на пол, я отбросил излучатель в сторону, чувствуя, как горит от ожога мой лоб. Страшная усталость накатилась на меня, словно, все это время я нес на себе непосильный груз, и вот, наконец, сбросил его. В душе была пустота и холод. Я смотрел в пространство перед собой и ничего не видел. Одно желание сейчас — лечь где-нибудь под ночным земным небом и долго-долго смотреть на звезды…

Эпилог

— Не больно, Максим? Придется потерпеть!

Кита Мукерджи аккуратно бинтовала мою голову. Я терпел, хотя боль была тупой и настойчивой, а бинты пропитались мазью от ожогов и прилипали ко лбу.

— О чем ты думаешь?

Темные глаза врача «Черного Грома» пристально смотрели на меня. Глубина в этих глазах была сравнима разве что с глубиной вечного Космоса, хотя я прекрасно знал, что космос гораздо глубже наших мыслей, и безконечнее нашей памяти.

— О чем? О многом… и ни о чем.

— Так не бывает, Максим! — улыбнулась Кита.

Я посмотрел на нее и тоже улыбнулся. За стеклом иллюминатора всходило солнце. Впервые красная заря чужой планеты не казалась мне такой мрачной и зловещей. Подрумяненные лиловые тучи сбились на горизонте, словно стадо испуганных овец. Широкие красные лучи огромным веером ложились на сверкающую поверхность болота, рождая призрачное розовое сияние. При виде этого нежного сияния, на душе у меня стало легко и радостно. Я повернулся к врачу «Черного Грома».

— Очень хочется на Землю!

Она пристально посмотрела мне в глаза. Наконец, кончики ее губ дрогнули в улыбке. Кита положила теплую ладонь мне на плечо.

— Теперь уже совсем скоро!..

Могучий корабль, озаренный лучами красного солнца, преодолел цепкие путы тяготения и, пронзив темное облако на краю системы, вырвался на звездный простор — израненный, обожженный, но гордый и непобежденный. И в самой глубине его, под защитой прочных переборок и дверей, собрались люди — такие же гордые и непобежденные. Они, молча, созерцали красоту звезд, горевших на смотровых экранах, думая каждый о своем. Впереди у них была трудная и кропотливая работа по вычислению и корректировке обратного курса, ведь судьба забросила их так далеко от родной планеты. Затем долгие месяцы, а может и годы пути через глубины космоса, пока, наконец, на передних экранах не забрезжит свет далекой желтой звездочки, затерянной среди тысяч других звезд — земное Солнце.

Ждал ли кто-нибудь их там, на просторах планеты, которую они оставили два века назад?.. Встретят ли их с любовью и радостью те, кто живет на ней теперь?.. Люди в звездолете с волнением и трепетом ожидали этой встречи, веря всей душой в то, что общество примет их, как родных детей, вернувшихся из дальнего странствия. Ведь столько ими было пережито ради этой встречи, столько страданий и потерь осталось у них за плечами. Но они выстояли, выжили назло стихиям и судьбе!

Впереди у них была лучезарная цель — Земля: прекрасная, неповторимая и единственная во всем богатстве своих красок, звуков, запахов, во всем многообразии человеческих чувств, со всей мощью коллективного труда и мудрости. И они верили, что достигнут своей цели, гордо взирая на звезды, которые уже затмевал крохотный голубой серпик Земли.

1987 — 1989 — 2003 — 2007 г.г.

Примечания

1

индивидуальном пульте связи

2

средство для заживления ран

3

электронной записной книжке

4

предупреждения стихийных бедствий

5

блок жизнеобеспечения

6

Центра архитектурного дизайна

Content

Сергей Дмитрюк
Чаша огня

Пролог

Часть первая Высший закон

Глава первая Лиловые мундиры

Глава вторая Паутина

Глава третья Змеи под цветами

Глава четвертая Блики на стекле

Глава пятая Юли

Глава шестая Потускневшая тушь

Глава седьмая Над бездной

Глава восьмая Сквозь долину тьмы

Часть вторая Представитель закона

Глава первая За гранью смерти

Глава вторая Под багровым небом

Глава третья Сквозь горизонт

Глава четвертая Горячее сердце

Глава пятая Черный гром

Глава шестая Торжество справедливости

Эпилог

Примечания