Петр Северцев

Слабое место жесткого диска (сборник)

© ООО «Издательство «Эксмо», 2006

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Слабое место жесткого диска

– Мое имя все равно ничего вам не скажет, так что представляться я не буду. Хотя… можете звать меня Наташей. – Вот так она и начала наш разговор, а я не знал, что мне делать: выпадать в осадок от ее сражающей наповал красоты, или краснеть за свою кухонную захламленность.

– Извините, у меня не убрано… – сконфуженно начал я, указывая на дурацкий старый диванчик.

– Видала я и гораздо хуже, – категорично ответила она без тени улыбки, поводя голыми плечами (ее наряд заключался именно в оголении различных фрагментов тела, оттого, наверное, и тянул, даже на мой неопытный взгляд, на полновесную пару тысяч баксов). Затем села на табурет у стола, складывая ноги таким образом, что я также поспешил сесть…

– Вам чаю, кофе?

– Есть «Гордонс»? – спросила она. А когда я облизал пересохшие губы, вспоминая, что это: джин или виски, кивнула и несколько сочувственно добавила: – Вот и хорошо… ненавижу я его: все время поят и поят… ладно, ничего не надо. Не на приеме.

«Ну, хорошо, – подумал я, беря себя в руки и прицениваясь к пришедшей, – по виду ты крута, посмотрим, что будет дальше».

По виду она действительно была крута, если за крутостью считать доход и успех в жизни. О неприхотливом, черном с блеском платьице я уже упомянул, но человеку, понимающему толк в драгоценностях, многое сказали бы и колье, искрящееся даже в свете моей запыленной лампочки, и тяжелый золотой браслет с какими-то узорами и самоцветами, обвивающий тонкую руку… и серьги – две свисающие с мочек сапфировые капли в тонкой серебряной оправе.

Но гораздо больше отягощающих стройное влекущее тело драгоценностей сообщал о пришедшей ее голос: глубокий и слегка хрипловатый, одновременно спокойный, даже можно сказать, прохладный и вместе с тем влекущий, и ее взгляд – взгляд женщины, привыкшей отдаваться.

Как она сказала? «Я видала и похуже»? Не сомневаюсь, особенно после книги «Мадам», откровений хозяйки одного из лучших публичных домов мира, которую я прочел еще несколько лет назад в поезде – всего за две станции.

Да, в свои лет тридцать-тридцать пять выглядела она весьма дорогой. Я бы даже сказал – шикарной и элитарной. Возможно, конечно, чьей-то женой… но свобода, даже некоторая скрытая развязность выдавали в ней женщину, не стесненную узами…

«Интересно, что бы сказал Приятель, приняв описание этой Наташи? Также очень интересно, не заклинило бы его кулер от слишком частых вздохов и не впал бы он в состояние транса, вытащить из которого Приятеля возможно лишь трехпальцевым салютом или волшебной кнопкой «reset»?

Нет, мой компьютер, если когда и зависнет, встретив девушку своей мечты, то уж точно не при виде человеческой самки. Его волнуют куда более возвышенные вещи: например, новый процессор с невменяемым размером кэша, который, говорят, скоро выпустит в продажу корпорация «AMD». Разумеется, как только такая штука появится в пределах досягаемости, Приятель заполучит ее сразу же, и пусть наслаждается электронным сексом на предельной скорости!.. А пока пускай радуется «обычным» образом.

– Итак, – спросил я, вытирая проступивший на висках пот близлежащим полотенцем, – я вас внимательно слушаю.

– Да говорить мне, в общем-то, особенно нечего. Наслышана о ваших талантах частного сыщика. Знаю, что вы давным-давно отказались от дел типа «пропала собака». Но все-таки мне нужна помощь именно в таком деле. На первый взгляд может показаться, что оно слишком простое, но на самом деле здесь есть две странности. Из-за них, собственно, я обращаюсь к чужому человеку, вместо того чтобы посылать на дело своих ребят… Я понятно выражаюсь?

– Вы хозяйка публичного дома? – тактично спросил я.

– Ага, – изысканно ответила она, кивая. – У меня пропали четверо девушек, причем я точно знаю, что трое дурочек пошли за одной сукой по глупости и по молодости. Наслушались баек! – Она гневно изогнула брови. – Так вот, сбежали они позавчера. Мы, разумеется, сразу же спохватились, – тем более что не спохватиться было нельзя, – и послали своих людей на розыски. – Она глянула на меня, словно предлагая довершить недосказанное одной меткой фразой.

– И они никого не нашли? – предположил я.

– Конечно, – кивнула она. – Но не это самое странное. Самое странное заключается в том, что нашли их. Четверых здоровенных лбов – один инструктор ушу, двое боксеров, один тхэквондист… – так вот, их всех порезали. И штабелем сложили в подвале.

– Погодите, – опешил я, – вы заказываете расследование побега или убийства?

– Я просто поторопилась, – более спокойно заметила она, прикусывая нижнюю губу. – Давайте, я расскажу все с самого начала… Можно закурить?

– Конечно, курите.

Она извлекла из черной сумочки что-то изящное и микроскопически тонкое, что на французском языке называлось «Vogue», зажгла от собственной зажигалки «Zippo-Gold» и, затянувшись, выпустила струю сизого дыма, обладающего тонким ароматом, несравнимым с моими любимыми «Sowereign».

– Так вот, – продолжила Наташа, щелчком пальца стряхивая пепел в услужливо подставленную мной чугунную пепельницу, – начать нужно не с побега, а с условий заказа. Началось все около недели назад, когда мне позвонил один важный человек, который является нашим клиентом уже несколько лет, и заказал четверых девушек на определенное время в определенное место. У него, как он сам мне сказал, должна была состояться важная деловая встреча, по итогам которой мог возникнуть крутой деловой партнер. Так он хотел сразу же после деловой части устроить банкет, а потом, ближе к утру, вместе с этим новым партнером порезвиться с девочками. Мы все обговорили, она заплатил полную стоимость, и я этих четверых в нужный час отправила. Конечно, с охраной, как всегда в таких случаях.

И случилось так, что через два часа после того, как все шестеро заперлись в гостиничном номере, этому новому партнеру понадобилось съездить за какими-то документами, о которых оба забыли. Он поехал. А когда через полчаса вернулся, девушек и в помине не было. И никто не понял, как они ушли, потому что внизу была охрана из моих ребят, а у самых дверей – трое телохранителей нашего старого клиента. Окно, правда, выводит к пожарной лестнице, но она ведет только до второго этажа, и там обрывается. Кроме того, чтобы выйти из комплекса, необходимо пройти проходную, где бы их точно запомнили, потому что каждую знают в лицо… А куда они могли деться с крыши, один черт знает!

– А сам клиент? Он что, спал?

– А сам он валялся с перерезанным горлом! – ответила Мадам, яростно меняя позу и заново переплетая ноги. – Причем, по словам иногороднего партнера, которому нет смысла врать, когда он уезжал, в номере оставался кейс с деньгами для проплаты за ушедшие из Тарасова товары! И в этом кейсе было ни больше ни меньше сто пятьдесят тысяч долларов! И они, разумеется, исчезли. Причем папаша убитого грозится в скором времени стереть меня в порошок, а никто из моих ребят, и даже из тех, кто работает на мою крышу, не может найти и следа четырех баб-неумех! А троих телохранителей и частного детектива, который работал на этого самого папашу, буквально вчера зарезали – смертельные ножевые ранения! Тьфу! – Она выругалась, смяла сигарету и, сцепив руки на колене, застыла, устремив мрачный, полный негодования взгляд в мои потрепанные занавески.

– Вот как… – задумчиво сказал я. – Очень интересно.

– Да ничего интересного, – нервно ответила Наташа, снова закуривая. – Основной интерес в том, что две машины, везшие купленный за эти сто пятьдесят тысяч долларов товар, исчезли где-то на полпути из Красноярска в Тарасов – так же не далее, как вчера. То есть обе стороны оказались обуты на сто пятьдесят тысяч баксов каждая, причем тарасовская потеря на четырех девчонок и пятерых мужиков больше… – Она внимательно посмотрела на меня, словно желая убедиться, адекватно ли я воспринимаю всю остроту потери тарасовским населением всего вышеперечисленного?

– Насколько я понял, – кашлянул я, закуривая, вы пришли ко мне не потому, что вас очень волнует жизнь этого клиента или пропажа машин и денег. То есть я, конечно, понимаю, что угрозы этого самого Папаши чего-то стоят, но вряд ли даже самому важному человеку так легко расправиться с женщиной, которая работает на некоторых других, не менее важных людей. Кроме того, даже дураку ясно, что вы здесь ни при чем. Так, может, вы расскажете все до конца?

– Расскажу, – кивнула она, отложив сигарету и впервые прямо взглянув мне в глаза, с каким-то лазоревым оттенком грусти. – Все очень просто. В то время, как сбежали четверо этих, прости, господи, проституток, куда-то делся и мой мужчина. Человек, которому я доверяла практически полностью. Уже несколько лет. Он знал почти все тонкости моих дел. И если пятьдесят процентов моих предположений рисуют его как жертву каких-либо обстоятельств, то другие пятьдесят указывают на то, что именно он был организатором убийства, побега и похищения. И я внутренне готова принять любую из версий. А вас, Валера, я хочу нанять для розыска этого мужчины… равно, как и четверых сбежавших баб.

– Вы знаете, – ответил я не колеблясь, – другому человеку я сказал бы «нет», потому что не в моих правилах заниматься подобными делами. Но в том, что вы мне рассказали, есть много вопросов и загадок, делающих это дело нетривиальным. Поэтому, если вы обязуетесь правдиво отвечать на мои вопросы, я скажу вам: «Согласен».

– Да вы спрашивайте, Мареев, – спокойно кивнула она.

– Во-первых, полные данные об убитом, его деловом партнере, включая виды деятельности и, если знаете, контактные адреса; во-вторых, подробная информация о сбежавших девицах, и, в-третьих, пояснее о трупах, посланных на их розыски. Пока это все.

На более менее подробный и полезный рассказ у нее ушло немного времени – минут десять – она говорила отрывистыми лаконичными фразами.

В результате я знал, кто такие сбежавшие девицы, откуда они взялись в лучшем публичном доме Тарасова, какие у них пристрастия, и подробнее про главную беглянку – Катю, «суку, каких свет не видывал!».

Однако об этом самом убитом клиенте и его отце, равно как и об иногороднем партнере, она говорить отказалась.

– Валера, вам нет надобности раскрывать дело об убийстве! Поймите, это люди, с которыми лучше не сталкиваться! Вы их не знаете, и они вас не знают – так-то лучше.

– Если этого вашего предпринимателя кончили беглые проститутки, – резонно возразил я, – значит, они причастны к этому делу. А может вообще быть так, что они сговорились с деловым партнером и убили человека. Деньги-то немалые! А значит, искать их нужно, привязываясь к этому убийству, потому что иначе вероятность поиска сводится к нулю!

– Ну, вот что, – сердито ответила она, подумав, – попробуй так, Мареев. А если не получится, позвонишь вот по этому номеру, – подала замысловатую визитную карточку, – и поговорим отдельно.

– Ну, хорошо, – согласился я, принимая визитку и понимая, что спорить с Мадам бесполезно. – Давайте мне фотографии девушек, и я берусь за ваше дело, начиная с момента выплаты аванса и с подписания договора.

– Где расписаться? – лаконично спросила она, протягивая несколько фотографий с карандашными пояснениями на обратных сторонах. – Девушек звали Маша, Марина, Катя и Ирочка.

Я подал типовые бланки, в которых была проставлена некоторая, не слишком большая сумма, и зачитал договор вслух, чтобы избежать возможных претензий впоследствии.

– Путано, – пожала плечами Наташа, – давай сюда, подпишу.

– Ты понимаешь, надеюсь, что проставленная сумма не более чем формальность? – спросил я, переходя на «ты» и придерживая документ рукой.

– Я что, похожа на идиотку? – взглянула она так, что я тут же опустил взгляд. Черт, холостяцкая жизнь накладывает определенный отпечаток!

– Двести баксов в сутки, с учетом накладных расходов, отдельно лечение, если что, и вознаграждение по триста за каждую, которую вернешь. За Катеньку – пятьсот!.. Если найдешь след кейса с деньгами, разговор будет отдельный… Да, должна предупредить, – она уставила буравящий взгляд прямо в мои глаза, – люди, которые занимаются поиском денег и пропавших машин, очень плохо отнесутся к тебе, если ты найдешь деньги и умудришься присвоить. Тогда можешь рыть себе могилу.

Угроз я не люблю. И не потому, что они меня задевают, и даже не потому, что угрожающая женщина, на которую мое тело реагирует гораздо лучше, чем разум, унижает меня своим недоверием, – а прежде всего потому, что угрожающий чувствует за собой силу, которая, если оставить угрозу без ответа, может перерасти в презрительность.

– Так не пойдет, – негромко, но твердо сказал я.

– Что именно? – спросила она, напрягшись.

– Я мог бы ответить, что сдам материалы расследования в ФСБ, например. Или элементарно в УГРО. Вы все еще хотите угрожать?

– А ты хочешь связываться с ТЕМИ ЛЮДЬМИ?

– Я хочу выполнить дело и получить деньги. Свои, причитающиеся мне по договору деньги. Поэтому хотел бы поддерживать нормальные деловые отношения. И не надо брать меня на испуг.

– Да я так, по-дружески предупре… сказала, – пожала плечами сообразительная Наташа. – Не хватало еще угрожать, – взгляд ее сделался дружелюбным, даже несколько кокетливым.

– Вот и замечательно, – ответил я. – Тогда, может, выпьем кофе?

– Давай, – кивнула она и открыла сумочку, вынимая пачку зеленых банкнот и отсчитывая аванс. – Значит, двести в сутки… Я дам тебе на четыре дня вперед. Надеюсь, хватит?

– Хватит, – кивнул я, – в случае чего – позвоню. Кстати, вот возьми мою визитку. Здесь номер сотового. – Она приняла отпечатанную на принтере и заламинированную тут же карточку. – Тебе сколько сахара?..

До дивана у нас не дошло. Ну нет у меня талантов соблазнителя, несмотря на проницательный ум, умение шутить и некоторое обаяние. Она просто выпила причитающийся ей кофе, посмеялась в ответ на мои старания и распрощалась, догадливо велев не забивать голову посторонними мыслями, а заняться исключительно делом.

Я и занялся.

ПРЕДСТАВЬТЕСЬ, ПОЖАЛУЙСТА!

– Добрый вечер, Приятель.

ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ ОПОЗНАН. ПРИВЕТ, ХАКЕР!

– Хочу подбросить тебе информацию.

ИНФОРМАЦИЯ. СПОСОБ ПОДАЧИ: КЛАВИАТУРА, СКАНЕР, ВИДЕО, РЕЧЬ?

– «Речь».

ЗВУКОВОЙ АНАЛИЗАТОР ПОДГРУЖЕН РЕЗИДЕНТНО. ГОВОРИТЕ.

– Есть дело, – поведал я. – Суть: побег четверых женщин из публичного дома, где они занимались проституцией. Вместе с их исчезновением пропал дипломат со ста пятьюдесятью тысячами долларов. Это произошло позавчера. Слушай приметы убежавших и адрес заведения…

Додиктовав до конца, и подав через сканер фотографии проституток, я «энтернул» и пошел было на кухню доканчивать свой затянувшийся завтрак, как вдруг атлон сзади резко и громко запищал, выражая свою озабоченность.

Я повернулся и узрел поверх синего экрана красный прямоугольник, означавший важность сообщения. Но на сей раз, когда я нацепил очки и пригляделся, вместо сообщения увидел вопрос.

КТО ХОЗЯИН УКРАДЕННЫХ ДЕНЕГ?

– Хозяин неизвестен, – поперхнувшись, ответил я.

Миг спустя красный прямоугольник убрался восвояси, а атлон продолжил размеренное неторопливое щелканье.

Я все же отправился на кухню, но уже за порогом комнаты в моей голове что-то щелкнуло, и на всех парах я подскочил к компьютеру.

– Приятель, стоп! – все-таки иногда я умел мыслить всего раз в десять медленнее его!

Жужжание смолкло; лишь шелестел почти неслышно недавно купленный основной вентилятор моего компа: Приятель ждал.

– Неправильные данные, – сосредоточившись, начал я. – Хозяин украденных денег неизвестен мне. На самом деле он существует… – Я собрался было говорить дальше, но в горле от волнения стало совсем сухо, я сглотнул, и тут же на экране вновь появился запрос в красной рамке:

ОН ЖИВ?

– Он мертв. Причина смерти – резаная рана на горле.

ЛИЧНЫЕ ДАННЫЕ?

– Мне неизвестны, – ответил я. А затем изложил Приятелю все, что знал, про ситуацию убийства, делового партнерства и пропажи двух машин…

ДАННЫЕ ВКЛЮЧЕНЫ В СХЕМУ. ПРОДОЛЖАТЬ АНАЛИЗ?

Не в силах более сказать ни слова, я снова клацнул кнопкой «enter».

И отправился на кухню в подавленном настроении, в который раз убеждаясь в гениальности собственной программы.

Приятель закончил свой анализ минут через двадцать, перебрав, наверное, все не слишком многочисленные похожие дела в своей памяти и продумав самые вероятные схемы происходящего.

АНАЛИЗ ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

– СОЗНАТЕЛЬНОЕ СПЛАНИРОВАННОЕ УБИЙСТВО (ОЧЕНЬ ВЕРОЯТНО УЧАСТИЕ «ДЕЛОВОГО ПАРТНЕРА») – 40 %;

– СПОНТАННОЕ УБИЙСТВО С ЦЕЛЬЮ ОГРАБЛЕНИЯ – 25 %;

– «ДВА В ОДНОМ» (СНАЧАЛА ПОБЕГ ПРОСТИТУТОК С ПОМОЩЬЮ ПОДВЕРНУВШЕГОСЯ «ДОБРОГО КЛИЕНТА», ЗАТЕМ УБИЙСТВО ЭТОГО КЛИЕНТА ПОСРЕДСТВОМ ВМЕШАТЕЛЬСТВА СИЛЫ, НЕ ВХОДЯЩЕЙ В ПРЕДЛОЖЕННУЮ СХЕМУ ДАННЫХ – 15 %;

– РАЗБОРКА МЕЖДУ ТОРГОВЫМИ ПАРТНЕРАМИ (ПОД ПРЕДЛОГОМ ПЕРЕДАЧИ ДЕНЕГ ЗА ОТПРАВЛЕННЫЙ ТОВАР УБИЙСТВО ПОСТАВЩИКА И ПОБЕГ С ПРЕДНАЗНАЧАВШИМИСЯ ДЛЯ ПРЕСТУПНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ДЕНЬГАМИ) – 18 %;

– ЗАКАЗНОЕ УБИЙСТВО КЛИЕНТА ПУБЛИЧНОГО ДОМА НАЕМНЫМИ УБИЙЦАМИ, ИСПОЛНЯЮЩИМИ РОЛЬ ПРОСТИТУТОК (ТОГДА 96 % ВЕРОЯТНОСТИ, ЧТО В ДОЛЕ САМА «МАДАМ») – 2 %.

Когда я подтвердил Приятелю, что чтение закончено, первая табличка сменилась следующей:

АНАЛИЗ МОТИВОВ:

ПАРТНЕР, ВЕРСИЯ 1 (РАЗБОРКА МЕЖДУ ГРУППИРОВКАМИ) – 20 %.

ПАРТНЕР, ВЕРСИЯ 2 (ЛИЧНЫЙ МОТИВ – АЛЧНОСТЬ) – 30 %.

ЖЕНЩИНЫ, ВЕРСИЯ 1 (ОРГАНИЗОВАННОЕ ПРЕСТУПЛЕНИЕ, МОТИВ – АЛЧНОСТЬ) – 28 %.

ЖЕНЩИНЫ, ВЕРСИЯ 2 (НАЕМНЫЕ УБИЙЦЫ) – 2 %.

СЛУЧАЙНОЕ СОВПАДЕНИЕ ПОБЕГА С УБИЙСТВОМ – 20 %.

Итак, процент совпадения был очень высок.

– Работай над советами, – пожав плечами, сказал я и откинулся на спинку своего рабочего кресла. Мыслей было много, но основная из них – кто же все-таки убитый, и кто его партнер?

Только через минуту я вспомнил, что Приятель не выдал ничего по поводу местонахождения украденных денег и пропавших машин.

Открыв дополнительное окно, что, в принципе, совершенно не мешало основной нынешней деятельности Приятеля – непрерывному анализу данных, – я принялся набивать дополнительные запросы в скриптовый файл. Туда вошли основные команды: продолжать анализ, пытаться «заочно» отыскать деньги и товары, проверить личность «мадам» и предоставить мне основные ее личные данные: а что характеристика этой великолепной дамы, столь увлекшей меня перед завтраком, есть в памяти моего компа, куда, в общем-то, входили самые известные люди нашего городка, я совершенно не сомневался.

– Пи-и-ип! – торжественно и требовательно выдал Приятель, не успел я закончить свои записи.

– Вот тебе и «пи-и-ип»! – клацнув «enter», состроил я гримасу. – Ну, что у тебя там?

Вот что там было:

1. ОКОННЫЕ РАМЫ СКВОЗЯТ;

2. ПРОВЕРЬ ОСОБЕННОСТИ РОССИЙСКОГО АВТОСТОПА;

3. УЗНАЙ, ЖИВ ЛИ ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ ОГОРОДНИКОВ;

4. ИДИ К ЧЕРТУ НА РОГА.

– Чего-о-о? – во весь богатырский голос спросил я. Наверное, именно от богатырского усилия вышло очень сипло и тщедушно.

Приятель молчал.

– Монитор перекошенный, ты чего мне тут написал?! У тебя процессор сгорел, всю память кулером высосало?! – заорал я, придя в себя.

Действительно, сейчас в голову приходило лишь это. Ведь мог же мой компьютер зациклиться, сломаться, перегреться от постоянной работы… или не мог?..

Несмотря ни на что, более безумной программы действий я еще не встречал. Даже предвыборные платформы большинства депутатов и иных представителей власти выглядели осмысленнее…

«Проверить правильность указаний» – набрал я и замер, ожидая.

Приятель постучал, помигал секунд десять, мерцая синим проверочным экраном, но затем снова врубил красную табличку советов.

На сей раз «ИДИ К ЧЕРТУ…» было выделено жирным шрифтом. Подавив яркое и четкое желание грохнуть монитором об пол, несмотря на стоимость последнего апгрейда, перевалившую за полторы тысячи баксов, я закрыл глаза, сосчитал до десяти… затем от десяти до одного… и, открыв, попытался взглянуть на советы осмысленно, как бы с другой стороны. Так сказать, метафорично…

И через некоторое время узрел-таки в двух из четырех предложений некоторый скрытый смысл.

Самой простой в этой цепочке интеллектуальных высказываний казалась рекомендация узнать, жив ли Павел Петрович Огородников – очевидно, по каким-то каналам, перечислив всех основных деятелей города Тарасова, Приятель выбрал из них наиболее подходящего на роль погибшего «клиента» Мадам Наташи – некоего Павла Петровича. Мне предстояло узнать, жив ли он, и, если уже покинул наш мир, приблизиться к реалиям его убийства значительно теснее, чем это мне позволила сделать Наташа. Возможно, Приятель ждал от таких действий полезной информации… а может быть, чего-нибудь еще, чего точно – угадать было трудно.

Второе указание: «Проверь особенности российского автостопа», по-видимому, направляло меня на поиск двух пропавших автомашин с товарами.

Кстати, уже из этих двух советов очень даже следовало, что Приятель всерьез полагал связь между пропажей девчонок и убийством. Мне предстояло в этом конкретно разобраться.

Но что значили «сквозящие рамы» и уж совсем прелестное «иди к черту», я понять совершенно не мог.

Ну что ж, приходилось снова идти на поводу у собственной компьютерной программы, как это бывало все чаще и чаще с ее постоянным самосовершенствованием…

Ладно, анализ данных с целью выяснения новых возможностей и уточнения уже выясненного все еще шел в электронных недрах Приятеля, и до тех пор, пока последний неизученный процент не уляжется в строгую и ясную схему «Дело №», компьютер не будет знать покоя.

А мне необходимо заняться делом.

Цель, которую предложил Приятель, отличается оригинальностью: как узнать, жив ли этот самый Павел Петрович? Если бы в последней электронной прессе или средствах массовой информации, выходящих, кроме бумажного, еще и электронным тиражом, а оттого доступных Приятелю, хотя бы промелькнуло имя Огородникова и указание о его скорбной судьбе, комп не стал бы загружать меня. Значит, упоминание необходимо искать самому.

Газеты? Черт, как распустились за последние восемьдесят лет мои соотечественники: зачастую официальные некрологи стали совершенно необязательным делом!

Что делать?

Искать методом научного тыка.

Практическая деятельность частного сыщика научила меня запасливости: каждый из экземпляров более тридцати городских, областных всероссийских газет за последние два года хранился в чулане.

Дело громоздкое, пыльное – но очень нужное. Честно говоря, с помощью сканера да собственного программного обеспечения я собирался со дня на день перенести информацию из газет в несколько лазерных дисков, вводя информацию в Приятеля через сканер… Вот уже год, как собирался.

Да все руки никак не доходили.

Поэтому пришлось снимать с газетных подшивок полиэтиленовое покрывало и вытаскивать самые последние материалы, разыскивая некролог, статью о преступлении, заявление об исчезновении или просто упоминания о смерти.

На это у меня ушло три с половиной часа…

Оказывается, за последние три дня в области отдали богу души аж два различных Огородниковых, среди которых был аж один Павел. Но ни одного Павла Петровича!

И лишь под конец, когда я в шестой раз поклялся заняться газетами, как только получу такую возможность, мой взгляд остановился на не слишком большом, но украшенном фотографией интервью «Пожар спасает банк» с подзаголовком «Петр Аркадьевич Огородников, президент акционерного страхового общества «Тарасов-Айнэ» ведет расследование…» Если искомый – Павел ПЕТРОВИЧ, то не Петром ли зовут его отца? Наверное, не так уж и много в городе Огородниковых, которые могли бы заниматься серьезным бизнесом, руководя большими деньгами. Ну-ка, ну-ка, что там у нас?..

С интересом вчитавшись в статью, я расплылся в улыбке и приказал Приятелю подготовить сканер для «подброса информации». И дал ему статью на растерзание.

Приятель попищал, пожужжал и выдал сообщение, что сканирование и запись завершены.

РАБОТАТЬ В ДАННОМ НАПРАВЛЕНИИ?

«Yes!» – радостно ответил я, и отключил монитор.

А сам начал торопливо собираться – ведь до встречи с акционерами, о которой упоминалось в статье и на которой я сам надеялся пролить хотя бы каплю света на творящиеся вокруг безобразие и неизвестность, оставалось всего несколько минут!

Моя автомашина, в отличие от электронной, совершенно не последнего поколения и совсем не соответствует моим запросам. Но тратить тысяч восемьсот на что-нибудь более или менее хорошее, типа «БМВ» Коляна, в то время, как технологии совершенствуются практически ежедневно и постоянно приходится идти на апгрейд Приятеля, я не могу.

Приходится обходиться бензинопахнущей и словнобабатарахтящей отечественной особью.

Я ее не люблю.

Но все время пользоваться тачкой Коляна не по-соседски, как бы хорошо он ко мне ни относился. Поэтому, проверив, что бак заправлен хотя бы наполовину, я и отправился по указанному адресу.

Сотовый телефон и статью на всякий случай прихватил с собой.

Читать в дороге было опасно: я не Гай Юлий Цезарь, да к тому же ГАИ не дремлет, а мне надо торопиться.

Значит, просто переворошим содержание интервью в сознании… чтобы получше проработать программу действий.

Итак, недавняя попытка банка «Эко-Волга» устроить пожар, чтобы уничтожить реальные показатели своего дохода и получить страховку в несколько десятков миллионов от фирмы «Тарасов-Айнэ», не увенчалась успехом. Господин Огородников, Петр Аркадьевич, просек нехороших молодых людей тут же и, проведя собственное частное расследование пожара, как это и принято у нормальных страховых фирм, выяснил, что дело нечисто. Поторопившись дать официальное разоблачение, что вообще-то довольно странно – обычно ведь сначала происходит милицейское расследование! – он еще и пресс-конференцию устроил для клиентов фирмы и посторонних желающих. Впрочем, все это очень походило на рекламную кампанию, а значит, Огородников просто воспользовался случаем с банком, чтобы привлечь внимание клиентов: мол, у нас компания преуспевающая, первый класс, идите к нам.

Думаю, горе Огородникова, если это он в столь недавнем прошлом потерял сына, достаточно известно. Но я, если честно, утруждался сейчас умственной трепотней: вместо того, чтобы просчитывать варианты, пытаться понять, какие мотивы могут двигать отцом, только что потерявшим сына и устраивающим встречу с клиентами и акционерами, я просто философски размышлял о российском бизнесе.

Не-е-ет, эта гладкая железка, стоимость которой превосходит любое человеческое разумение, окончательно притупила мою проницательность. Я слишком привык полагаться на безошибочный расчет Приятеля, на его электронный интеллект. Случалось уже не раз – думать самому не надо: выполняй простые инструкции Приятеля да живи припеваючи, трать гонорары… В такие времена я сам себе напоминал машину, только более бесцельную, чем мой комп. Значит, требовалось встряхнуться, побывать в какой-нибудь переделке, оказаться в странной и непривычной ситуации… в общем, подумать самому.

Я могу смеяться и иронизировать сколько угодно над тем, что сейчас скажу, но иногда мне кажется, что усложняющиеся и все более запутывающиеся подсказки и команды Приятеля – не только отражение внутренней сложности логической структуры его интеллекта, но и необходимые задания мне, так сказать, тренинги, тесты на сообразительность. Пожалуй, это единственный способ, с помощью которого Приятель может пройтись dr. web-ом по моим дискам…

…Уже можно смеяться!

Подъехав к ближайшей автостоянке, расположенной рядом с целью моей поездки, я заплатил за постой и отправился на собрание клиентов и акционеров.

Лицевая стена здания, где располагалась «Тарасов-Айнэ», была украшена двумя огромными плакатами, которые ночью еще и подсвечивались; там, в комиксообразной форме, весьма искусно, надо сказать, коротко и ясно давалось понять, что человек или фирма, которые не застраховали себя ото всего, что вообще возможно в нашем стремительно текущем, быстроразвивающемся мире, прогорят неопровержимо и бесповоротно.

Охранников было целых пятеро, их всегда легко отличить от посторонней тусующейся или конкретной деловой толпы: по взгляду, по одежде. Они, правда, предполагают, что не особо выделяются среди людей, но гордый профиль, особая прическа, волочащийся сзади парашют…

Я поймал себя на мысли, что неожиданно много пытаюсь шутить, причем желание это исходит не от нормальной веселости, а от нервного напряжения.

«Черт, – подумал я, – да что с тобой, Мареев? Ты, конечно, трус изрядный, но здесь-то что? Полно народу, охрана – что может случиться?»

Но меня не оставляли плохие предчувствия.

Тихонько ныли локтевые суставы, поясница… Строго говоря, за это время я не успел бы переговорить ни с одним нормальным человеком: ведь в большинстве случаев необходимо сначала представиться, чтобы вести тематическую беседу с незнакомцем.

Однако, как подсказывает постоянный рабочий опыт, журналист обычному человеку рознь.

Потому, совершенно не колеблясь, я приблизился к тусующимся репортерам различных изданий, будь то бумажные или радиочастотные (телевидения здесь не было), и, вежливо улыбнувшись, обратился к крайнему, который, кажется, не принимал участия во всеобщей винегретообразной беседе, а внимательно наблюдал за входом в здание.

– Простите пожалуйста… – Он окинул меня быстрым, как ему казалось, проницательным взглядом.

– Вы, наверное, в курсе всех этих событий? – он, не поворачиваясь, скромно пожал плечами.

– Не подскажете, сколько времени все это займет?

– Часа полтора максимум, – уверенно ответил репортер, сжимая диктофон, и все так же не осчастливливая меня взглядом, – а, скорее всего, минут за сорок управимся с основной частью, а дальше ничего интересного не будет.

– Не понимаю, зачем он устраивает эту встречу, когда у него сына грохнули? – подивился я, в упор глядя на журналиста.

– У вас неверная информация, – ответил тот, впервые поворачиваясь ко мне и снисходительно на меня глядя, – не грохнули, а несчастный случай. – И тут же разъяснил, словно отстающему в развитии: – Павел Петрович Огородников попал в аварию и скончался прямо там. Сгорел заживо. Между прочим, был первый помощник, хоть официально не в должности… – Тут народ стали впускать, и собеседник мой, не извинившись, обернулся к своим, хлопнув двоих по плечам. – Эй, впускают! Давайте быстрее! – В мгновение ока дружеская компания собралась в ощетинившийся локтями и коленями шар и начала прорываться к дверям, распугивая почтенных жителей города.

«Так вот почему в газетах не было официальной похоронки! – догадался я, – По каким-то своим причинам отец сделал из убийства сына автомобильную аварию с летальным исходом. Но почему? Чтобы скрыть причастность сына к деятельности преступных группировок? Но как все это осуществили практически? Перенесли бескровное тело в машину и столкнули ее со столбом? Любая нормальная экспертиза покажет, что… ах, да, он же сгорел заживо… Тогда понятно».

Раздумывая в таком стиле, я присоединился к довольно вялой толпе отстающих, которым главное было не занять определенное место, а сохранить внешний вид в неприкосновенности.

Так мы и вошли внутрь.

Конференция была довольно интересная, Петр Аркадьевич говорил живо, с юмором, распространяя свое обаяние на пришедших, и вовсе не производил впечатление человека в трауре. В увлекательной форме он поведал о современных трудностях и путях в развитии страхового дела, попутно привел множество примеров о мошенничестве, ни на кого конкретно не ссылаясь, но достаточно прозрачно намекая; убедительно раскрыл весь потенциал собственной мощной и далековпередсмотрящей фирмы, давая понять, что человек или организация, не заботящиеся о своем будущем, не имеют шанса на какой-либо успех, кроме случайного, а также раскрыл всю полноту и гибкость систем и программ страхования, принятых в компании «Тарасов-Айнэ».

На все это у него ушло минут тридцать пять.

Затем потекли вопросы – от журналистов, из зала, там были два микрофона.

На вопросы отвечал не только сам Огородников, но и его первейшие помощники – начальник отдела безопасности, старший экономист, а также молодой человек приятной наружности, которого представили как менеджера по работе с общественностью.

Случай с «Эко-Волгой» был рассмотрен без излишних подробностей, но четко и ясно: по представлении отчета от руководства самого банка, в центральном помещении которого возник пожар, нанесший некоторую не упоминавшуюся сумму материального ущерба, страховая фирма провела расследование, в ходе которого выяснилась преступная подоплека. Впрямую уверенность Огородникова и его людей не высказывалась, равно как не упоминались слова «преступление», «мошенничество». – Но разговор о халатности и о возбуждении уголовного дела рисовал безрадостную перспективу всем заговорщикам, желающим получить незаконные деньги со страховой компании.

Затем знакомый голос незнакомого журналиста, с которым мы говорили менее часа назад, из первых рядов задал вопрос, который резко всколыхнул всех присутствующих.

– Петр Аркадьевич, как отразилась недавняя трагическая смерть вашего племянника, Павла Петровича Огородникова, на вашей деятельности и деятельности вашей компании; не считаете ли вы, что это событие каким-либо образом связано с делами покойного: ведь именно он вел расследование пожара в «Эко-Банке»?!

Шум поднялся такой, что неосмотрительный репортер, наверное, весьма пожалел о своем вопросе и наверняка отругал про себя человека, который навел его на мысль задать – то есть меня.

Похоже, что журналиста вообще могли выставить из зала; по крайней мере, внушительный начальник отдела безопасности фирмы «Тарасов-Айнэ» уже подал сигнал охранникам, но сам Огородников благоразумно остановил его – это произошло быстро и малозаметно, но я-то смотрел именно на них…

– Дело об убийстве моего племянника находится сейчас в прокуратуре и ведется компетентными людьми, – ответил Петр Аркадьевич после пояснения общественности, что племянник приходился ему почти сыном, что он нес ответственность за него перед памятью умершего отца молодого человека, что отношения у них были очень родственные и что он сейчас очень переживает, но работа есть работа.

И совсем не дело журналиста, если тот, конечно, человек тактичный, проводить «неадекватные, пошлые и недалекие параллели» между делами покойного и обстоятельствами его гибели!

На этом, в общем-то, заседание и было закончено; были произнесены еще несколько вялых вопросов, на них дали неопределенные расплывчатые ответы, а затем, на прощание, вывели к микрофонам нескольких детей-сирот и вручили им, по доброй традиции, страховые полисы на совершеннолетие, с неугасающим оптимизмом рассчитывая, что фирма проживет еще долгих десять лет.

После вручения необходимых бумаг и нескольких десятков игрушек для детского дома, находящегося по соседству, представители страховой компании покинули сцену, а народ стал неторопливо расходиться, обсуждая собственные дела.

Я оставался на месте, около левого входа, где простоял всю часовую встречу, внимательно наблюдая за уходящими людьми. И не потратил времени зря.

Конечно, ни одной стоящей внимания компании из четверых девиц здесь не было; даже самая плохо организованная преступность обычно не совершает столь приятного частному сыщику или следователю идиотизма. Но девушку лет пятнадцати, одетую просто и неброско и совершенно не изменившую внешность с момента последней фотографии, сейчас, кстати, лежавшей у меня в машине, я узнал тут же.

А узнав – ощутил, как тело бросило в дрожь.

Это действительно была одна из сбежавших проституток, Марина, и я никак не мог избавиться от давящего ощущения, что сейчас что-то произойдет.

Нет, здесь явно не пахло бомбой под сиденьем, из-за явной глупости подобного шага, и вроде бы речи не шло о покушении – ведь девушка МОГЛА выстрелить в любого из выступавших при всем честном народе, если бы хотела этого.

Значит, она пришла сюда посмотреть и послушать. А все мои ощущения сводились к привычному волнению человека, ведущего дело, уже связанное с пятью убийствами.

«Все-таки какого хрена она пришла сюда?! – думал я, на некотором расстоянии следуя за девушкой по коридору, затем по ступеням, вышедши из здания страховой компании. – Это же немалый риск! Что они, совсем идиотки, если не понимают, что их будут искать? Или наша встреча столь же случайна, сколь и моя находка во вчерашней газете статьи с упоминанием о сегодняшней встрече?»

В редеющем людском потоке она свернула направо, затем, пройдя квартал, еще раз направо, направляясь по асфальтированному скату вниз, скорее всего к автобусной остановке.

«Черт побери, – подумал я, – за лишнее время на стоянке сдерут штраф!» – жалея, что моя колымага не была рядом.

Однако преследовать на машине автобус, пытаясь не пропустить остановки, на которой жертва будет выходить, останавливаясь за спиной общественного транспорта и тем самым вызывая всеобщее внимание, я не собирался.

Оставалось пожалеть об отсутствии проездного и мелких денег, но все же перейти с мерного шага на бег, когда девушка резко ускорилась, увидев выворачивающий автобус.

Я догнал ее и вслед за ней влетел в среднюю дверь, которая за мной и закрылась… прижимая частного сыщика лицом и телом к спине, бедрам и ногам непосредственного предмета его сыска.

Нервы мои дали о себе знать тут же, отзываясь некоторой неуверенной дрожью вместе с разноплановым возбуждением – автобус тряхнуло, девушку вжало в меня, меня в нее, она как раз пыталась развернуться, я упирался спиной в дверь – и оказалась у меня в объятиях, инстинктивно крепко схватившись за мои плечи.

– Осторожнее, – миролюбиво посоветовал я, сжимая ее талию и чувствуя жар податливого тела, лихорадочно размышляя, как быть.

– Извините, – сказал она, морщась и одновременно пытаясь улыбнуться и выпрямиться, но очередной поворот, сопровождаемый явным креном подлой судьбы и ее автобуса в мою сторону, снова прижал нас непозволительно близко, столкнув ее к тому же со средней ступеньки прямо на мои ноги.

Это было как недоступный оргазм – близко, тесно, жарко и удивительно; аромат, шедший от нее, настойчиво пытался уничтожить во мне остатки здравомыслия, она удивленно моргала, не сообразив еще, как нужно извиняться; все население автобуса в едином порыве кричало, надрываясь, что и как оно собирается сделать с водителем, спереди громогласно отвечали, что он – стажер, и вся эта трескотня вполне понятным образом уводила мои мысли в непозволительную фривольность.

– Ужас! – сказал она наконец, прорываясь сквозь общий гул. – Простите, пожалуйста… я вам не очень ноги отдавила?

– Не очень, – ответил я, усмехаясь (друзья говорили, что обаятельно). – Вам так удобно стоять?

– Мне-то удобно, а вот вам… – Она озабоченно глянула на меня, левой рукой все еще пытаясь взяться за облеченную в пластик трубу. – Ой, мамочка!.. – Нас опять тряхнуло, ее прижало щекой к моей щеке, очки практически слетели у меня с носа, и, с трудом высвобождая руку и поправляя их, я испытал ощущение полной нереальности.

В самом деле, я не мог представить, что эта красивая и какая-то абсолютно бытовая, домашняя девушка имеет непосредственное отношение к пяти убийствам и к хорошо организованному похищению денег, а также машин с товарами и охраной.

– Вот черт, – тихо сказала она, – он же сейчас останавливается!

– Да он двери не сможет открыть, – многообещающе прохрипел я, прижатый к этим дверям. – Не бойтесь!..

Предсказание сбылось – стажер попытался остановиться метрах в десяти от остановки и открыть двери, но гораздо более опытные, чем он, пассажиры, прижимаясь в дверям спинами, громогласно пожелали ему ехать дальше или просто катиться к черту.

Водитель послушался, и остановка осталась за спиной.

– Нам бы пройти, – посоветовал я Марине, – а то в следующий раз снесут! Вам еще долго ехать?

– Да почти до конца, – ответила она, пытаясь повернуться боком.

– Вот и мне до конца. Попробуем пройти?

– Угу, – кивнула она, сосредоточенно пробиваясь наверх, встречая на своем пути сопротивление или согласие, в зависимости от желания или нежелания присутствующих выходить на следующей остановке.

Следующие две минуты были сплошным кошмаром – не привыкший ездить в общественном транспорте, я испытал на себе все тяготы и всю боль человека, не ведущего спортивный образ жизни и не умеющего отвечать на ругань и толчки достойным образом.

Однако дальше все пошло не так трудно.

Минут через двадцать автобус пересек невидимую границу, отделяющую поселок Юбилейный от основного Тарасова, а еще через пять минут водитель объявил конечную.

К тому времени мы уже сидели рядом, на свободном сиденье полупустой задней площадки, и успели поговорить об общественном транспорте, погоде, о том, что мои отдавленные ноги совсем не болят, о том, что у нее классные туфли с не менее классными каблуками, о ценах и о преступности, стоящей за каждым крупным предприятием.

Я с чистой совестью и внешне невинным видом изложил свои обывательские представления на этот счет, применительно к «Тарасов-Айнэ», дав ей понять, что также был на встрече с клиентами, и как бы невзначай прошелся по бестактности журналиста, спросившего о погибшем племяннике Огородникова.

– Да кто их знает, – пожала плечами новая знакомая Света (как она себя представила), отвечая новому знакомому Сергею (как себя представил я). – Может, он его сам и грохнул. Не поделили чего-нибудь, вот вам и убийство.

– Очень уж просто, – деланно усомнился я.

– Да что там, – хмыкнула Света-Марина. – Чего им церемониться? Да они за сто пятьдесят тысяч баксов готовы друг друга прирезать!..

Она не пожалела, что сказала эту фразу, потому что внешне слова звучали совершенно невинно. Откуда ей было знать, что этими словами она выдала себя с головой?

– Вы в Юбилейном ориентируетесь? – спросил я чуть позже, когда до конечной оставалось остановки две-три. – А то я к другу, а он только что поменялся.

– Адрес какой? – спросила она.

Адресов поселка я, разумеется, не знал, потому что ни разу в жизни там не был. Вспомнил, что слышал о тамошней преступности, и выдал.

– Я номер дома не помню, но там магазин есть, называется «Юбилейный», он один такой.

– А, – кивнула она, – так это вам лучше на следующей сойти, вместе со мной. Я вам покажу.

Так она и сделала, махнув рукой через дорогу прямо на девятиэтажку, в которой и бытовал этот универмаг.

– Мне в тот же двор – вон в ту арку, – указала на единственный проход в единственный здесь двор, состоящий из четырех высоких домов, поставленных неправильным прямоугольником. Вместе мы перешли дорогу, отдаляясь от неровных и редких зеленых насаждений, за которыми простиралась пыльная равнина, ограниченная полуплоскими холмами, столь частыми в Тарасовской области, и вошли во двор.

– Ладно, до свидания, – улыбнулась она мне напоследок и отправилась в свою сторону, то есть в другой конец двора.

Я проследил за тем, как девушка вошла в подъезд.

Подождал минут двадцать и удостоверившись, что она не выйдет оттуда, отправился на автостоянку, взяв такси.

Итак, эта приятная в общении, обаятельная и красивая девушка без всякого сомнения была одной из четверых сбежавших от Наташи проституток.

Мне предстояло удостовериться, живет ли она в этом доме одна, или там обитают все четверо, понять, чего ради они не смотались как можно дальше из Тарасова, особенно если обладали такими деньгами, как пропавшие и сегодня упомянутые ею сто пятьдесят тысяч баксов, а также с какой стати Марина вообще пришла на встречу с акционерами и общественностью, организованную Петром Аркадьевичем Огородниковым.

Разрабатывая план дальнейших действий, я посетил магазины «Охотник», «Кодак» и «Гиперболоид инженера Гарина», где купил несколько интересных и ранее ненужных мне вещей – мощный бинокль, не менее мощный и дорогой профессиональный фотоаппарат «Кодак» с двумя наборами пленки и правом на бесплатную проявку ста двадцати кадров, отличный диктофон «Панасоник» с тремя микрокассетами, с двумя сторонами по часу каждая, и охотничий нож, предъявив свою лицензию на право ношения холодного и огнестрельного оружия.

Нож явился предметом отдельного разговора с продавцом, расхваливающим свой товар. Мне показалось, что он очень неплохо разбирается не только в ножах, как в предмете продажи, но и ничуть не хуже в их применении, как оружия.

Поэтому я завел разговор о видео и привел пример последнего американского боевика «Баксы и грязь», в общем-то третьесортного, но с классным парнем, который владел кинжалом очень круто.

Я рассказал, как в одиночку он сначала умудрился перерезать горло одному бизнесмену и утащить его баксы прямо из-под носа моющейся в ванной проститутки, минуя телохранителей, а затем уложил четверых крутых парней, которые за ним охотились.

Мне, откровенно говоря, совершенно не хватало данных, поступивших от Мадам Наташи, особенно в описании этих трупов; но мужик после моего рассказа воспрял духом и принялся объяснять, что это был настоящий профессионал, который долгие годы тренировался драке с ножом, что иначе он пришил бы максимум двоих, а остальные двое его просто изрешетили бы, – ну и так далее, то есть он был уверен, что здесь действовал профессионал.

Мне, собственно, именно это было и надо, а кинжал пришлось купить как бы в довесок.

Но, что ни говори, за всеми приготовлениями прошло еще около часа, и время было уже самое что ни на есть вечернее – половина восьмого.

У меня не было ни крошки во рту вот уже шесть часов, да и Приятель, скорее всего, уже закончил свой анализ, но времени заехать домой, откровенно говоря, совершенно не оставалось: каждая минута, проведенная вдали от того дома в Юбилейном, грозила обернуться потерей подброшенных счастливой случайностью девок, которые в любой момент могли покинуть пределы города, сделав все свои местные дела.

Поэтому, вооружившись терпением и проверив свой «макаров» да запасную пачку патронов к нему, я направил машину по довольно простой дороге, ведущей к поселку моей мечты.

Юбилейный встретил меня относительным безлюдьем; оставив тарахтелку на попечение противоугонной системе «Кондор» у обочины, метрах в тридцати от арки, я вошел во двор, где догуливали свое дети и начинали нагуливать (или нагубливать) свое подростки.

В подъезде, который около полутора часов назад скрыл от меня Марину, было тридцать шесть квартир – по четыре на каждом этаже. Стучаться в каждую и спрашивать, где живут четыре красивые девки, представлялось деянием сомнительным по безопасности и продуктивности; я предпочел обвести взглядом все горящие и темные окна, а также балконы, принадлежащие жителям подъезда, – сначала простым, невооруженным глазом, а затем с помощью бинокля.

Он, конечно, оправдал потраченные на него деньги, но совершенно не оправдал возложенных на него надежд: ничего интересного, кроме курящих отцов и танцующих гостей, я так и не увидел ни с той, ни с другой стороны.

Между тем время неумолимо утекало – пока я обошел взглядом все окна, прошел час.

Стемнело; точно отпало двадцать пять квартир, и оставалось одиннадцать, когда я оставил бесплодные попытки, никак не решаясь перейти к более настойчивым и решительным действиям.

Ситуация была какая-то тупиковая: неужели действительно спрашивать про девок у жильцов?!

Ничто не предвещало, что мне снова повезет, желудок вопил о несправедливости бытия, хотелось домой, к Приятелю, проверить данные – но решающую роль сыграла мысль о том, что, если я позвоню сейчас Наташе и дам адрес сбежавших девок, дело, скорее всего, будет закрыто, и очень неплохие деньги, я имею в виду суточные, уйдут от меня безвозвратно.

А кто знает, когда моим потенциальным заказчикам и клиентам взбредет в голову в следующий раз нанять частного сыщика Мареева?!

Я покинул двор и направился к машине, рассчитывая приехать сюда завтра с утра и основать неподалеку наблюдательный пост, где провести дня два-три, сменяя мою тачку на машину Коляна, чтобы не вызвать подозрений.

Машину, как ни странно, никто не угнал; я включил зажигание и, развернувшись на пустой дороге, отправился в город.

Однако в спокойном одиночестве прошли лишь метров четыреста пути – стоящая на обочине женщина, высвеченная моими фарами, голосовала, уповая на жалостливость мужчины, который не мог не заметить двух полностью набитых авосек.

«Ох ты, господи, – подумал я, пригасив фары и притормаживая, – от друзей, что ли, добирается?»

– Не подвезете? – послышалось со стороны двери, она нагнулась, утирая лицо и поправляя косынку.

– Вам куда? – вежливо спросил я, открывая дверь.

– До центра, – ответила она, садясь на переднее сиденье и поворачиваясь ко мне, внезапно забыв о своих оставшихся вне машины сумках. – Сиди тихо, дядя, не ори. – Сказано это было почти ласково, во всяком случае, снисходительно, с расчетом на обывателя, который мог серьезно испугаться и наделать глупостей. Я, в общем-то, тоже испугался, но, во-первых, потому что узнал ее лицо – лицо Катечки, которую так ненавидела Мадам Наташа, а во-вторых, потому, что в руке у нее был небольшой, но явно настоящий пистолет, нацеленный мне в грудь!

Если бы я успел, я бы дал газу, имея гораздо больше шансов справиться с ней одной. Однако времени мне не оставили: остальные трое уже были рядом, и Катечка с противной улыбкой щелкнула штырьком, позволяя им открыть заднюю дверь.

– В общем, так, – объяснила Катя, втащив-таки обе сумки и захлопнув за собой дверь. – Сейчас ты едешь, как я тебе говорю, назад не оборачиваешься, делаешь все, что я тебе говорю, не пытаешься сбежать или устроить скандал. Если все проходит нормально, я тебя отпускаю. Вместе с твоей колымагой. Если нет, я тебя убью. Понял?

– Понял, – сипло ответил я, не очень-то и стараясь имитировать страх и изумление – все произошло слишком быстро даже для могучего ума и железной выдержки ударника сыскного труда Мареева.

– Очень хорошо, – сказала она, в очередной раз поправляя свою косынку, – газуй в сторону Крытого, прямо к цирку. Я буду держать пистолет вот так. – Она показательно опустила его прямо к моему боку. – Дернешься – будешь умирать долго и мучительно. Понял? – Я кивнул. – Тогда поехали… Погоди. – Она с усилием повернула зеркало, не зная, какую услугу оказывает мне – ведь теперь Марина не могла меня видеть, разве что узнать по голосу, которым я постараюсь себя не выдать!

Мы тронулись.

Темнота скрыла меня от них, и лишь когда мы проносились мимо уличных фонарей и освещенных витрин, я сжимался, втягивая голову в плечи, и старался выглядеть сгорбленным стариком, скрывая от сидящих горящие глаза, которые попеременно вспыхивали и гасли, отражая неслышную работу процессора маэстро Мареева.

Вот уж повезло как утопленнику!

Анализ данных сообщал лишь два подходящих выхода из создавшегося положения; первый заключался в полном повиновении, согласно которому меня и мою колымагу пообещали отпустить целым и невредимым после выполнения задания. Кто их там знает, чего им нужно?! Уж не грабить ли ночной Крытый – старушек с семечками и хлебушком?..

Второй выход попахивал опасным героизмом и некоторым (читай – большим) риском. Возле Крытого постоянно курсировала милиция. Мне стоило лишь как следует превысить скорость или нарушить любое другое правило у них на глазах, чтобы добиться желанного штрафа, за которым наше ГАИ, как известно, броситься не преминет. Но если Катечка действительно такая сука, как обещала мадам Наташа, и если в элементарной реакции ей не откажешь, пуля действительно могла оказаться у меня в боку… как это ни печально.

С другой стороны, существовал и третий выход, до которого я додумался в последнюю очередь; вернее, и не выход вовсе, а скорее наоборот: заход на новую позицию – позицию частного сыщика, коим я, собственно, и являлся. В конце концов, мне, частному детективу, расследующему дело о побеге четверых девиц легкого поведения вместе с некоторой суммой наличности, предоставляется потрясающая возможность под видом левого, ни к чему не причастного шофера проследить преступные действия этих самых девок, связанных, возможно, с передачей наличности или еще с чем-нибудь иным, не менее преступным. Кроме того, уже сейчас в деле появился новый отросток – Крытый. Или цирк, прямо к которому мне приказали двигать. Кто там может их ждать? Уж не тот ли самый мужик, экс-любимый Наташеньки? А может, деловой партнер покойного господина Огородникова?

Н-да, возможности мне предоставлялись весьма интересные, да только вот как поручиться за сохранность собственной жизни в такой ситуации?

Тут я вспомнил, что в моем распоряжении имеется некоторая прикупленная накануне днем техника, а именно – диктофон с комплектом кассет. Но стоит дорогим девочкам увидеть содержимое моего бардачка, где находятся и «макаров», и купленный кинжал, и дорогая сердцу лицензия частного детектива, – о, господи, меня уже бросает в дрожь! – так вот, стоит им все это увидеть, мне явный «delete», то есть человеческим языком выражаясь, конец.

Мы въехали в центр, и я несколько сбросил скорость, придерживаясь тридцати в час.

– Подъезжай со стороны фонтана, – приказала Катечка, – остановишься у серой двери, она там одна такая… вон, видишь? – Там действительно была серая дверь, я даже знал, куда она ведет, – в буфет внутреннего пользования, где у моего друга Фимы Липовского прошла скромная, но вкусная свадьба: тетки из буфета сдавали помещение, а за дополнительную плату еще и готовили.

Кажется, там был проход в подвал, укрытый решеткой с подвесным замком, а также железная дверь, ведущая внутрь цирка, к гардеробу.

Подъехав, я послушно остановился, приняв третью линию поведения (вынюхивание, выслушивание) как единственно возможную в данных обстоятельствах.

– Сиди спокойно, не глуши, сейчас опять поедем, – обрадовала Катя, кивая своим подругам; одна из них выскочила из машины, обогнула ее, оглядываясь по сторонам, – худенькая девушка, в которой я с трудом узнал неулыбчивую Машу с фотографии, где она скромно лежала, обнаженная, на какой-то шкуре перед жарким камином, держа в руках мужской член, который крайне невежливо обрубался краем фотографии.

Меня это неожиданное воспоминание едва не рассмешило, – уж в очень странную переделку я попал! – но я сдержался, вспомнив, что рядом Катечка с пистолетом, и только закашлялся, скрывая подступивший смех.

Маша тем временем успела постучать в дверь несколько раз, похоже, выдерживая определенный ритм. Немного погодя она что-то сказала, кажется, «Это мы, голубки!» – и дверь приоткрылась, впуская ее. Я разглядел силуэт высокого мужчины, на мгновение показавшегося там. Затем дверь закрылась за Машей, и мы долго, минут пятнадцать, ждали. В течение этого времени вокруг сновали буквально народные толпы, и меня не оставляло ощущение, что все происходящее нереально – уж очень не вязались эти четверо отчаянных преступниц с нормальной ночной жизнью нашего города, где им, длинноногим, более всего подходила роль гулящих девок или просто развлекающихся подружек, а не женской банды под гордым названием «Голубки»…

Маша вышла из-за двери, когда Катюша уже явно начала волноваться и даже шикнула на зашептавших Марину и Иру, чтоб молчали. Усевшись в мою колымагу, в ответ на немой вопрос всех троих, она довольно кивнула.

Катечка удовлетворенно хмыкнула, окидывая всех троих горделивым взглядом: мол, что я вам говорила, затем повернулась ко мне и нейтральным тоном, почти без угрозы, сказала: – Все о'кей, дядя. – И неожиданно спросила: – Дать денег жене на подарок?

– К-гм! – ответил я, снова кашляя. – Я не женат.

– Ну тогда детям, – пожала плечами она.

– Нет у меня детей, – ответил я сипло.

– Ну а с кем ты там живешь-то?! – уже удивленно спросила чертова проститутка.

– Один! – ответил я, мечтая, чтобы она поскорее отвязалась, и уже выворачивая на Советскую.

– Вот и хорошо, сынок-голубок, – проворковала она, подстраиваясь под имидж немолодой женщины, которой хотела казаться. – Тогда мы прямо к тебе домой сейчас и дунем.

– Чего-о-о?!.

– А чего ты хотел? Думал, я и вправду хотела денег на подарок дать? Ах, бедолага ты наш… – и совсем другим тоном добавила: – Давай, рули, и не выпендривайся! Посидим у тебя, чайку попьем, а часа в четыре утра ты нас свозишь еще в одно место. Там и распрощаемся. Ты за это получишь двадцать баксов, чтоб не держал зла… Согласись, это нормально. А?!

– Нормально, – судорожно ответил я, дергаясь от железного дула, которым она ткнула меня в бок, и лихорадочно соображая, что делать?!!

Приятеля рядом не было, и совета могучего интеллекта ждать было неоткуда. Окна, конечно, сквозят… совсем как мои мозги сейчас! Ну какого хрена я такой честный?! Почему не сказал, что пятеро детей, дед-инвалид, тесть – прокурор, а теща – мадам публичного дома, и зовут ее Наталья Батьковна?!

– Ну так езжай побыстрее, – кивнула Катенька, для виду успокаиваясь. А я внезапно понял с пугающей ясностью, что от меня просто так не отвяжутся. Скорее всего все-таки убьют. Ну на кой им оставлять свидетеля, который может спокойно и подробно вспомнить их лица – как-никак чаек вместе пили?..

Выхода из создавшегося положения я не видел.

Мелькнула эгоистическая мысль – зайти вместо моей в соседскую квартиру Аслана Макарова, надеясь на его быструю реакцию, или на то, что сверзившиеся на мою голову девки предпочтут смотаться вместо того, чтобы грохать двоих, или предпринять еще что-нибудь, более безумное и вряд ли спасительное, но я подавил в себе эти жалкие попытки решить проблему.

Она висела надо мной как дамоклов меч.

А дворик напротив похоронного бюро «Вечность», куда меня, скорее всего, повезут прямо на рассвете, неуклонно приближался. И приближал я его, вместе со своей печальной участью, собственными руками, безнадежно покручивая баранку.

– Здесь? – спросила Катя, когда я приглушил мотор и выключил зажигание, въехав во двор и остановившись на привычном месте под собственными окнами.

– Здесь, – безнадежно сказал я.

– Как идти?

– Вон дверь. По коридору до другой двери. Там больше никого нет.

– А это кто?

– На лавочке? Старушки.

– Я и сама вижу, что старушки. Чего они на нас глядят?

– А куда ж им глядеть? – искренне удивился я. – Они каждый вечерок садятся и отдыхают… от дневного отдыха.

– Ладно, пошли. Обнимешь меня, как будто я тебе любимая жена, и поведешь прямо в спальню, с гордым видом, – приказала она без тени улыбки. – И помни, что твердая железка у тебя в боку – это пистолет. И что он стреляет. Мы-то, может, и не убежим, а вот тебе уже все по фигу будет.

– Да я понял, – ответил я уже устало, – давайте быстрее пойдем.

Так вот сыщик Мареев привел к себе домой компанию матерых проституток и преступниц, за душой которых, наверное, числилось пятеро зарезанных мужиков.

– Проходите, – сказал я с некоторой усмешкой (терять было совершенно нечего), – будьте, как дома.

– Ага, – беспечно отозвалась Катечка, несколько (но не окончательно!) расслабившись сразу же, как только шедшая последней Ира закрыла за собою дверь, и став оттого раза в три красивее. – Свет не включай! Девочки, окна!

Девочки быстренько закрыли окна моими грязными занавесками, просматривая через щели двор подозрительными взглядами, а затем деловито осмотрели квартиру, предпочитая ничего не касаться.

– Где кухня? – спросила Катя, а им велела: – Не разуваться. Подотрет.

Мысленно счастливый оттого, что свет все же не включили и Марина до сих пор меня не узнала, я провел гостей на кухню и поставил чайник, раз уж ничего больше делать не оставалось.

– Ну что, Мариночка, – решила Катя, располагаясь на моем зеленом диванчике, напротив кухонной плиты. – Сходи в комок, купи что-нибудь к чаю. Деньги еще есть?

– Есть, – ответила Марина и послушно поднялась, чтобы идти.

– Я открою. – Попытался было встать, но получил тычок под ребра.

– Сиди! – приказала Катя. – Сама разберется.

Они сидели и негромко переговаривались между собой, обсуждая погоду и хватит ли мне двадцати баксов на возмещение расходов – как-никак бензин, чай, сахар, вода, газ…

Я сидел и думал, что предпринять, пытаясь одновременно слушать их шутливые издевательства и запоминать их полуразговоры, в надежде, что кто-нибудь скажет что-нибудь… Ничего полезного.

Вернулась Марина, принесла какие-то крекеры, несколько шоколадок, сыр, хлеб и курицу гриль. Поспел чай, я заварил.

– Ну ладно, – удовлетворенно сказала Катя, – теперь можно и свет включить. Эй, хозяин, есть у тебя маленькая лампочка?

Лампочка, прикручивающаяся к столу и прикрепляющаяся к любой поверхности с помощью вакуумного насоса, с четырьмя режимами освещения и несколькими видами ламп у меня была, но, слава богу, в потайной комнате, рядом с Приятелем, равно, кстати, как и вся остальная ценная техника в доме.

Светились, конечно, причем весьма, телевизор, видак, пылесос и утюг, стоимость которых явно выбивала меня из имиджа престарелого водителя задрипанной машинешки, да и коллекция джинсовой одежды, надо сказать, не способствовала заблуждениям на этот счет… В общем, включать свет мне не хотелось.

– У меня свечки есть, – радостно ответил я.

– На хрен свечки, – удивилась Катя. – У нас что, романтическое путешествие?

– Откуда я знаю, чего вы хотите? – по привычке отшутился я. Шутка имела определенный успех.

– А ты, дядя, не промах, – заметила Катя. – Тащи сюда лампу… хотя, стой, я с тобой.

Мысль залезть в конуру к Приятелю, предоставив им считать, что я сбежал, тут же испарилась.

– Пойдемте, – вздохнул я.

По дороге стукнулся головой о косяк, взвыл, жалуясь на старость и плохое зрение, нацепил очки, лежащие перед телевизором в темном зале, и с чувством внутреннего удовлетворения обмотал «раненую» голову полотенцем, испытывая твердую уверенность, что теперь-то уж Марина меня точно не узнает.

Как только тусклая шестидесятисвечевка зарделась от смущения при виде четверых красивых девиц, Марина взглянула на меня и глаза ее округлились.

Она уставилась на меня, и я понял, что сейчас будет скандал.

– Сережа? – недоуменно спросила она.

И тогда я ответил:

– Сережа.

И вздохнул, изображая изумление, попутно снимая дурацкое полотенце с головы.

Объяснения потребовались тут же: Катя стремительно обрела былой напряг. Приподняв дуло и уставив мертвый черный глаз мне прямо в лоб, она шипела то на Марину, то на меня.

Рассказ о бедственной жизни, остатках былого богатства, с основной массой которого сбежала неверная жена, о сомнениях в обеспеченной старости и решении застраховаться от всяческих неприятностей в «Тарасов-Айнэ», о том, как после знакомства с Мариной побыл в гостях и отправился за своей машиной, уже третий день стоящей в ремонте неподалеку, – отправился, кажется, специально для того, чтобы встретить вновь такую симпатичную девушку (это шутка, юмор, немного солнца в холодном поту, который катился по моей спине во время насквозь лживого рассказа).

Катя недовольно и выразительно покачала головой, сплюнула прямо под стол и заметила:

– Уж очень подозрительное совпадение получается.

Однако ничего особенно невозможного или даже редкого в подтасованной моим рассказом действительности не было – подобные совпадения встречаются в жизни довольно часто. Особенно в совершенно небольшом поселке Юбилейном, где водителей машин, скорее всего, насчитывалось не более полутысячи. А тех, кому могло приспичить в ночь отправляться в центр, – и того меньше. Раз эдак в пятьсот!

Так что придраться оказалось не к чему, и чайная церемония пошла своим неторопливым ходом.

Прикидываясь верящим в человечность преступниц, я делал вид, что совершенно спокойно рассчитываю на двадцатку и на последующее расставание обоюдодовольных сторон, лез с ненавязчивыми расспросами – мол, как таких красивых девушек угораздило встать на такой опасный путь; как же это они умудряются соперничать с мужчинами? При этом вопросе девушки встрепенулись, на лицах появились гримасы. Катечка немедленно кинула в пространство острый взгляд, и пересуды тут же улеглись. Да, дисциплина у них была поставлена как надо.

Разговоры текли живо, хотя и негромко, как-то спокойно и расслабленно, а также совершенно безрезультатно для обеих сторон, если исключить тот факт, что девушки убивали время, чтобы потом убить меня; в ответ на мое актерство они добросовестно делали вид, что принимают меня за «нормального парня», «за «своего» заложника, с которым классно иметь дело и которого непременно отпустят после этого самого «дела…», а потом будут открыточки на Восьмое марта присылать.

Надо всей этой развеселой беседой царила атмосфера страха.

Боялся я – боялся неожиданного выстрела, незнания планов этой преступной шайки, собственного бессилия. Боялась Катечка, нервно сжимавшая свой черный пистолетик, все время поглядывающая на часы. Боялась Марина, изредка бросая на меня едва заметные взгляды, полные скрытого сомнения, горечи, выдержанной, как старое вино, боялись все пятеро, каждый своего. Хрупкая Машенька, кажется, боялась крови, моей крови – когда меня будут убивать…

Я, кажется, догадывался, чего в это самое время боится Приятель, мерно гудящий вентилятором за скромную сумму долларов. Он боялся не получить новый процессор с кэшом невменяемых размеров.

А еще, наверное, боялся, подлец, что его расчеты, как всегда, верны и выхода у меня нет. Никакого.

Я, разумеется, успел убедиться, что ни пистолетов, ни другого оружия у девок не было – лишь начальница Катя была вооружена.

Но Катечка, кажется, была готова к любым неожиданностям, всегда настороже.

Блядь!!!..

Извините…

– Все, – сказала наконец Ира, черноволосая красавица, которая, судя по внешнему виду, опасалась чего бы то ни было менее всего – наверное, в силу природного легкомыслия. – Хватит набиваться, подруги. Ты, Маря, и так уже переела. У тебя перебор калорий в четыреста.

Ирочка, судя по всему, была у этой четверки чем-то типа инструктора по красоте, фигуре, спорту и питанию, потому что все, даже Катя, тотчас перестали жевать.

Не обращая на меня особенного внимания, а потому не особенно стесняясь, поразминались, повыгибались, сначала едва шевеля стройными телами, а затем, когда негромкое ритмичное похлопывание Ирины резко участилось, просто начали показывать класс гимнастики, – крутили животами, изгибались, легко подпрыгивали.

Я смотрел очумело и небезразлично – дружок по кличке Тузик, который лучший друг человека, который мужчина, привычно дал о себе знать.

Весьма приятным образом.

Мне, правда, удалось тут же успокоить всякое волнение, снова посмотрев на ситуацию снаружи. Внезапно показалось, что все происходящее – дурной сон, чужой и непонятный.

– Голова кружится, – правдиво объяснил заинтересовавшейся моей бледностью и нелепым морганием Мариной, совершенно справедливо подумав: «Дурдом!»

– Выпей анальгину, – приказала Катя. – Тебе еще машину вести. Тут, правда, не очень далеко. Но все равно.

– Нам еще сколько ждать?

– Пока не позвонят, – ответила она.

Именно в этот момент зазвучал сотовый Катечки, до того скрытый чревом ее дамской сумочки, которая, в свою очередь, покоилась в утробе хозяйской авоськи, с помощью которой я был заторможен два часа назад.

Говорить стала Маша, и я вспомнил, кстати, что именно она ходила за серую цирковую дверь говорить с каким-то мужиком.

– Да? – спросила она в наступившей тишине.

– …голубки? – послышалось оттуда.

– Да. Это Маша.

– …готов… два!

– Значит, через час сорок восемь! – подытожила Маша, с некоторым возбуждением сверив часы. Остальные (а времяизмерителем вооружена была каждая) так же сверились с текущим моментом во имя согласованности действий в будущем.

– Да, будем около фонтана все пятеро. С водителем.

– …как?

– Да ничего, – ответила Маша, взглянув на меня и даже немного улыбнувшись. – Тихий такой… нет, ничего он не сделает. Мы ему деньги пообещали. Он мужик нормальный… Да… Хорошо. Пока. – И отключилась.

Нормальный мужик понял, что где-то в два часа по полуночи планируется что-то нехорошее, связанное с участием пятерых здесь присутствующих, а также того или тех, с кем они должны были встретиться в условленном месте.

Но что?

Ограбление банка? Дома? Заказное убийство? Передача денег? Наркотиков?.. Данных явно не хватало.

– Ну что, – подвела итог Катечка, пряча телефон в чехольчик, подвешивая его на пояс и обводя нас строгим взглядом. – Готовьтесь, сукины дочки. И ты, Сережа, готовься… надо бы остограммиться перед делом. Марин, сбегай за «Эвридикой».

Марина послушно принесла водку, которую мы молча распили.

– Выезжать будем без десяти два, – пояснила Катя. – Как выедешь на Советскую, вези нас к горпарку, но не к центральному входу, а по дороге, которая спускается с севера, с холмов. На нее можно выкатить с Октябрьского. Понял, как?

Я кивнул, лихорадочно размышляя, что предпринять. Мысленно представил, как «ломается двигатель» или «барахлит мотор», и понял, что нет… Я ведь не супергерой, а всего лишь серьезный и аккуратный сыщик. Который, кстати, тоже хочет жить. И не любит рисковать.

А делать-то что?

Когда прикончили водку, до выезда оставалось чуть больше часа.

– Водитель, – вдруг спросила Ира. – А есть ли у тебя карты? – А когда я кивнул, повернулась к подругам: – Сыграем?

– А почему не сыграть? – пожала плечами Катерина, после рокового звонка сразу же смягчившаяся до неузнаваемости.

– «Дурак»? – спросила по каким-то личным соображениям именно у меня Ирина, тасуя принесенную колоду.

– «Переводной», – с откровенной улыбкой оглядывая ее тонкие умелые руки и почти совершенное лицо, ответил я.

– Сдавай, – распорядилась Катечка, и карусель взглядов, насмешек и ухмылок, сопровождаемая метанием карт на стол, чертыханием или выдержанным кривлянием, которое умело практиковали эти женщины, понеслась прямо вперед полным ходом.

Поминутно я ловил на себе заинтересованные женские взгляды и думал о том, что ни я, ни, скорее всего, они не имели секса уже достаточное время… так что непонятно, чего в данной ситуации хотелось больше – убежать или подрочить.

Но подростковый оптимизм, который пробуждало во мне это многоглазое женское внимание, гасился, причем весьма жестко, постоянным самонапоминанием о тяжести и безысходности ситуации, в которой я оказался.

К моменту, когда до двух осталось пятнадцать минут, я успел продуться в пух и прах четыре раза. И меня не оставляло неприятное чувство, что надо мной издеваются, маскируя доброжелательностью, панибратством и юмором грядущее убийство.

– Не везет в картах, – спокойно заметила Маша, – повезет в любви.

Черт, если бы я мог тогда знать, как именно мне повезет!..

– Хватит, подруги, – прервала Катечка, поминутно смотревшая на часы, – собирайтесь. Надо еще прогреть машину.

Осень на дворе стояла холодная и дождливая.

А потому колымага моя действительно нуждалась в некотором прогревании.

Двор был пуст. Девочки набились в машину; как и раньше, Катя сидела впереди.

– Я пистолет убираю, – вопросительно изогнув бровь, сообщила она. – Мы ведь договорились?

Это было или отличным знаком, или отвлекающим маневром. Приняв к действию второе предположение (логика учила исходить из самого худшего варианта), я все же с осторожной улыбкой кивнул:

– Договорились, конечно!

– Дуй к Октябрьскому ущелью.

Я дунул.

Город спал: не было практически никого. Дороги серыми лентами текли впереди, так и норовя забраться под колеса моего авто… а у меня по-прежнему не было никакого плана.

– Да, сворачивай туда, – указала Маша, предлагая ответвление, которое затем должно было привести нас к «черному входу» в горпарк.

Я свернул.

И именно посредине этой дороги, в удаленности от поселений Октябрьского ущелья, и вблизи от жилых кварталов у городского парка, моя глюкавая машина встала.

Приятель, скорее всего, проклял бы технику и потребовал немедленного апгрэйда, а вот я мгновенно покрылся потом, соображая, что сейчас будет.

– Что там? – холодно спросила Катя, остальные настороженно молчали.

– Двигатель, – бессильно ответил я. – Она старая… надо посмотреть.

– Смотри, – кивнув взгляд на часы, кивнула Катя; в руках ее появился пистолет, она полезла за мной, приказав девкам следить за дорогой во всех направлениях.

– Что с ним?

– Хрен знает, что с ним. Может, пальцы. – сострил я.

– Ты давай поправляй, – ледяным тоном приказала Катечка, не спуская с меня глаз, в том числе и круглого, пистолетного. – А если мы опоздаем!..

Я мысленно пожал плечами, ощущая приобретенный иммунитет к угрозам и многочисленным опасностям, и занялся колымагой.

Результат оказался неутешительным: старый драндулет совсем развалился.

Катечка разве что не зарычала, когда я сообщил ей об этом.

– Твою мать! – заорала она, заражая энтузиазмом девчонок в машине, которые также начали тихонько переругиваться, окидывая меня разнообразными взглядами.

Да, жизнь не сулила ничего хорошего.

Я лихорадочно соображал, в который раз за эту ночь ежесекундно оказываясь в новом тупике, и вывод из всего этого рождался лишь один, причем напрашивался сам собой: хреновы мои дела, ой, как хреновы!..

– Значит, так, – словно о чем-то крепко задумавшись, Катечка окинула взглядом пустую автостраду и спящий город далеко отсюда…

– Значит, та-а-ак… – повторила она, отворачиваясь и внимательно глядя куда-то в сторону, словно найдя некий выход из сложившейся ситуации. Затем кивнула решительно и показала куда-то за моей спиной: – Вон, смотри…

Мгновенно сообразив, что происходит, я сделал вид, что поворачиваюсь, и, шагнув вбок, схватил руку с пистолетом, выворачивая ее назад, вырывая пистолет, всем немалым весом и силой своей швыряя Катечку на асфальт. Краем глаза я заметил, как судорожно задвигались девки, выбираясь из моей машины. Катечка как-то хитро повернулась и врезала коленом мне в пах; но мне так хотелось жить, что я успел со всего размаху ударить ее лбом в переносицу.

Из глаз Кати брызнули слезы, смешиваясь с кровью, обильно текущей из носа, побелевшие пальцы разжались, и я все-таки отшвырнул орущую и шипящую Катечку на землю. Ира и Марина еще только выскакивали из машины, пистолетов у них не было, равно как и другого оружия, – или слишком дорого стоили для начинающей банды, или они не успели их еще приобрести, или просто Катя не доверила столь опасной вещи в руки своих девчонок – в любом случае, мне это было только на руку.

– Стоять! – заорал я, уставив пистолет в грудь вылезшей уже, самой ближайшей ко мне девушки – Ирины. – Руки за голову! Не двигаться!

Они замерли.

Катя на земле замерла, шмыгая разбитым носом.

Я замер, решая, как именно с ними поступить. Н-да, удача второй раз предоставляла мне великолепный шанс – я мог прямо сейчас отправиться к ближайшему телефонному автомату, чтобы вызвонить Наташу и сдать наконец это опасное дело!

– Сейчас вы залезете обратно в машину. Ее – указал на Катю свободной рукой, – тащите с собой. Одно неверное движение – и я стреляю. Учтите, на учениях я выбивал не ниже восьмерки на всех мишенях.

Они учли, бессмысленно и бессильно переглянувшись.

– Все понятно?

– Не-а, – сказал наглый мужской голос где-то за спиной. – Ниче не понятно!

Все дернулись синхронно – и я, и девки, и лежащая Катя. Сзади стояли двое мужиков и злорадно ухмылялись. Оба держали в руках пистолеты, направленные на меня. Подошли они, очевидно, на шум, так как никакой машины в пределах досягаемости видно не было.

– Непонятно, как вы, голубки наши, такого урода до пушки допустили, – ласково продолжал один из них, ростом пониже. – А еще непонятно, какого хрена опоздали на уговоренное место.

– Это понятно, – мрачно заметил второй мужик, настоящий громила, кивая на открытый капот моей машины.

– А-а, вот оно как, – задумчиво протянул первый и тут же обратился ко мне: – Ты пистолетик-то брось, родимый. А не то убьешься невзначай. Им надо уметь пользоваться.

– С-сейча-ас! – заикаясь в крайнем испуге, ответил я, начиная медленно опускать пистолет дулом вниз, вытягивая руки, будто сейчас уроню на землю.

– Только вы не стреляйте! – взмолился я, не прекращая невыносимо медленного процесса.

– Да мы и не будем стрелять, – примирительно заметил низенький. – На кой нам стрелять-то?

Именно в этот момент я и прыгнул – не на преступников, чтобы их незамедлительно покарать, не на одну из девушек, решившись взять ее в заложницы, а просто пролетел, ведомый вдохновенной жажды жизни, над обочиной и Катькой, проломил придорожные кусты и, слегка петляя, помчался вперед, углубляясь в лесные овраги.

Вслед мне прожужжало несколько неточных выстрелов, но все они ушли куда-то мимо. Лес чистосердечно и добросовестно защитил бегущего частного детектива.

Но бежал я недолго, а по мере бега стремительно соображал, что делать дальше, поглубже загоняя клокочущее во мне торжество.

Наконец остановился, укрывшись непроницаемой стеной деревьев, и стал решать.

Итак, я убежал от преступников, освободился – с неожиданной для самого себя решимостью. Верно говорят: к стенке припрет, так наверх полезешь. Отбежал я, кажется, всего метров на двести, что в лесу составляло порядочное расстояние. Видеть меня они не могли, слышать – тоже, потому что я стоял тихо и смирно.

А вот если бы злонамеренные жлобы и сопровождающие их девицы решились преследовать отважного беглеца Мареева, добрые осенние листики и веточки, трещащие под ногами при каждом шаге, предупредили бы меня о таком преследовании издалека.

Поэтому свобода моя теперь была гарантирована. Ну как они могут найти и уж тем более догнать меня?

Кроме того, если на шестерых у них всего два мужицких пистолета, победа по очкам может и вовсе оказаться у меня – стреляю я действительно неплохо, и если драка все же завяжется, шансы всецело на моей стороне, если только я сумею напасть первым, неожиданно, и уложить одного из мужиков.

Это, конечно, кровожадные мысли, но для того, чтобы лишить частного детектива его свободы на расследование, необходимо изрядно постараться.

«Короче, Мареев! – приструнил себя. – Думай о будущем! Не забывай о деле!»

Дела были весьма и весьма запущены.

Несмотря на очевидные успехи и продвижения в заказанном мне деле, а гонорар мой, включающий доплату за непредвиденные опасности и трудности, рос как на дрожжах, несмотря на то, что я ознакомился с каждой девушкой поименно и в лицо, несмотря даже на то, что я знал ближайшие планы банды, хотя и весьма смутно, я снова упускал девиц из виду.

Судьба дважды предоставила мне потрясающую возможность – вести расследование из уникального положения человека, которого в этом ведении следствия никто заподозрить не мог… И если в первый раз я все проделал отлично, узнав, где базируются проклятые девки, то второй раз я их явно упускал.

За двести метров, в центре скрежещущего по ветру, шепчущего, шелестящего со всех сторон леса никаких человеческих голосов, равно как и автомобильных фырканий и гудений, слышно не было: быть может, мои девки вместе с двумя особо опасными вооруженными преступниками в данный момент пробирались в моем направлении, уловив внезапный обрыв панического шелестения и треска, издаваемых удирающим шофером, и поняли, что я засел где-то неподалеку.

Но, скорее всего, девочки уже объяснили мужчинам, как добраться до моей квартиры, и сразу же после срочного дела, за которым они вообще собрались встретиться этой промозглой сырой ночью, они собрались нагрянуть ко мне домой. Потому что свидетель я получился первоклассный. Таких убивают без раздумий и промедлений.

Итак, передо мной, исходя из положения, в которое я попал, появилась развилка из трех возможных дорог. И, честно говоря, ни один выбор меня не устраивал полностью.

Можно было, конечно, помчаться домой, вызвать милицию, дать показания, или хотя бы переговорить с Наташей. А главное, навестить своего ненаглядного – без Приятеля и его железной машинной логики я чувствовал постоянную опасность за спиной, а это, поверьте, еще более неприятно, чем находиться на улице голышом.

Да, атлон сейчас так и ждет моего доклада, чтобы, пощелкав немного, выдать серию умопомрачительных советов типа «окна сквозят»…

Но отправляться домой, оставляя на обочине свою машину, где в бардачке лежат «макаров», лицензия, кинжал, диктофон… Мне не светит сесть за деяния какого-либо преступника только потому, что орудием какого-нибудь убийства станет мой «потерянный» пистолет.

Да и лицензия частного детектива, поверьте мне, не такая уж безделушка.

Однако вторая дорога, связанная с риском возвращения на место преступления, была еще менее привлекательна.

И уж совсем не нравился мне третий вариант, черт его побери: проследить преступников и преступниц, раз уж я знаю, где должна состояться их встреча…

Нет, как хотите, а пойду-ка я к машине и постараюсь побыстрее двинуть домой – не хватало еще ввязаться в перестрелку!..

Мареев, откровенно говоря, далеко не Черный Плащ. И не Рейнджер Великих Лесов. Поэтому ходить бесшумно у него даже по асфальту не получается.

Однако тихие голоса людей, спрятавшихся за моей машиной, стали слышны еще до выхода на шоссе.

Меня, конечно, ждали – то ли отложив все дела, то ли уже успев договориться на основные темы. Вернее, проводя дипломатические беседы прямо здесь.

Если я правильно понимал ситуацию, в беседе, вялотекущей метрах в двадцати от меня, речь могла идти только о двух вещах: судьбе пропавших ста пятидесяти тысяч долларов, если девицы все же принимали участие в их похищении, или о «крыше над головой», то есть о конкретной принадлежности новой женской банды под кодовым названием «Голубки», члены которой собирались заниматься преступным бизнесом всерьез и надолго.

Катечка наверняка понимала, что новички в таком бизнесе – прямая мишень для разгневанных профессионалов, коими Тарасовская область, откровенно говоря, кишела. А потому умная девочка поспешила заполучить себе хозяев… Но правильно ли я все это понимал?

Вопрос невыясненный, и на выяснение его мне отводится весьма нестандартная ситуация, требующая нестандартных подходов.

Вот и расследуй, Мареев…

Голоса между тем стихли: или чертовы девки договорились с мужиками, или просто замолчали, чтобы прислушаться.

Н-да, они все-таки ждали меня. Не могли поверить, что я способен бросить даже такую колымагу, как моя.

Правда, у меня был пистолет.

Но убивать никого не хотелось. Это ведь не слишком похоже на самооборону: что потом скажу в суде? А собственной совести?

Тьфу, черт! Ну, гуманист проклятый, это полный даун! Завис! Трехпальцевый салют? Reset?! Или просто вилку из розетки? Хватит думать, действуй! Думать за тебя будет Приятель, а тебе до него необходимо добраться! И побыстрее!

На прорыв?

Я прикинул, оценивая собственные шансы: вся компания сосредоточилась в кустах рядом с дорогой. Ни одной машины по этой захолустной дороге так до сих пор и не проехало; если я прямо сейчас рванусь к двери с другой стороны, залезу в нее и успею включить зажигание, прежде чем…

Тут я мысленно выругался матом: машина-то сломалась, причем сама, а не по моей изощренной хитрости!

Страдать так, не появляясь из лесного укрытия, я мог бы довольно долго.

Однако мои подследственные, очевидно, этим временем не располагали, потому что внезапно, посчитав, наверное, что чертов шофер и вправду умотал отсюда со всех ног и что жизнь ему дороже собственной старой машины, стали вылезать из кустов, не таясь.

– Хрен с ним, – огласил вердикт низенький. – Нам бы с вами успеть разобраться, девочки!

– Без пятнадцати, – прокомментировала Катечка, наверное, имея в виду без пятнадцати три. Надо же, а времени прошло совсем немного!

– Пошли, – скомандовал второй мужик, настоящий верзила.

Пнув ногой мою несчастную колымагу, видимо, страдая от избытка чувств, он возглавил колонну демонстрантов, устремившихся вперед по шоссе к какому-то, мне неизвестному объекту или цели.

Я выждал минут пять, убедившись, что все действительно стихло, пригнувшись, сиганул к машине. Открыл дверь, не разгибаясь, залез, всякую секунду ожидая выстрела из засады.

Но никаких попыток нападения не последовало. Выпрямившись, я открыл бардачок и, удостоверившись, что ничто там не тронуто, извлек свой «макаров», заменив его на дамский пистолетик, ненаглядный сотовый телефон, а также купленный накануне диктофон.

Вставил кассету и пристроил аппарат на поясе брюк так, чтобы поудобнее было нажать на кнопку «запись», когда понадобится. Во мне все еще боролись различные мнения, но чувство долга подавило все. Пригнувшись, я вылез из машины, закрыл дверцу и, не мешкая, направился по следам марширующей колонны преступников.

Прошло ведь минут шесть-семь, а за это время можно уйти куда угодно.

Логика, а также чутье на опасность, которое развито у всякого человека, часто имеющего с нею дело, подсказало мне, что приключений на свою голову нужно искать в темной громаде городского парка, охраняемого только в светлую часть суток, да и то не милицией, а скорее уж доблестными ветеринарами, следящими за драгоценным здоровьем отпущенных на выгул лебедей.

До входной арки, черного входа, ведущего в парк, и сейчас, разумеется, закрытого, я добрался благополучно и беззвучно, никем, кажется, не замеченный.

Если они вошли сюда, то как же они это сделали?

Поискав возможный вход, я практически сразу же обнаружил, что два железных прута в ограде в десяти метрах слева от входа широко раздвинуты чьей-то богатырской рукой; между ними не составляло труда протиснуться и более дородному человеку, чем я. Очевидно, этим ходом пользовались часто – судя по протоптанной тропинке.

Я внимательно огляделся, прислушался и, не заметив ничего подозрительного, пролез за ограду.

Это была самая дальняя часть парка, что находилась вдали от прогулочных сквериков, она скорее напоминала дремучий темный лес, куда нежданно-негаданно затесались несколько скособоченных, покрашенных в серый цвет одноэтажных строений, – склад, домик лесника, еще что-то…

Колонны беглых проституток нигде не было видно и даже слышно.

На всякий случай я пробежался по когда-то аккуратной асфальтированной дорожке, выискивая незаметные с первого взгляда тропинки. Не найдя ничего похожего, я вздохнул и направился вперед по дорожке.

От этого прямого пути, как оказалось, через некоторое время отступала тропинка.

Что-то подсказало мне, что идти нужно именно по ней. В этот момент раздалось придушенное мужское: «Держите, суку!» и вслед за тем сухой хлопок пистолетного выстрела через глушитель.

Рванувшись в сторону, я пропустил появившийся из-за поворота вихрь, бывший, кажется, проституткой Ирой, на всех парах мчащейся вперед, не разбирая дороги, схватил свой «макаров» на изготовку, шагнул навстречу выворачивающему из-за угла верзиле из тех, пришедших к моей машине, и выстрелил в упор, не успев как следует подумать.

Грудь его расцвела чернеющим в ночи цветком, грохот моего необремененного глушителем выстрела прокатился по всему парку, я снова отступил в колючие высокие кусты осенней смородины, скрывавшие меня с головой, услышал женский крик, звук удара, и, понимая, что сейчас все кончится, и мне некого, кроме сбежавшей Ирины, будет искать для очаровательной Мадам Наташи, бросился вперед, заслоняясь левой рукой от бьющих по лицу ветвей. Выскочив на истоптанную небольшую поляну с покосившейся деревянной беседкой, я инстинктивно прыгнул влево, обернулся, не опуская пистолета, и увидел стремительно разворачивающегося низенького, в руках которого блеснул черный пистолет, а в глазах – недоумение и страх; он вскинул оружие, а я выстрелил, как на стрельбище.

Он начал валиться с жутким перекошенным лицом, прямо на сгрудившихся девиц – Катечку, Марину и Машу, на которых брызнули кровь и мозги из простреленной головы мужика.

Тот наконец-то упал и замер в нелепой позе убитого, окончательно и бесповоротно мертвого человека.

Воцарилась немая сцена.

– Е… твою ма-ать… – минуты три спустя протянула потрясенная Катечка, сообразившая, что в них стрелять я не намерен, а потому пока что они живут. И тут же, как по команде, девочки стали вытирать со своих лиц все это месиво.

– Где же ваша благодарность? – спросил я, опуская, кстати, пистолет и, так же устало, как они, вытирая рукой пот. Колени, между прочим, были словно ватные.

– Э-э-э… – содержательно ответила Катя, лихорадочно раздумывая, чего бы такого сказать или сделать. Мне захотелось открыто ядовито усмехнуться. Судя по всему, мы просто поменялись ролями.

– Спасибо, – ответила Марина, и в голосе ее я разобрал огромное облегчение.

– Спасибо, – подтвердила Маша, изо всех девиц единственная, сохранившая видимое спокойствие.

Но и к сученьке Катечке возвращались ее привычные решительность и наглость.

– Ты чего тут делаешь? – спросила она.

– Вас спасаю, – нервно хмыкнул я, все еще не в силах прийти в себя после убийства двух человек.

– Что будешь с нами делать-то? – спросила Маша, обращаясь ко мне, как к хозяину положения.

– Надо Ирку искать! – взволнованно вставила Марина.

– Ну вот что, – решился я, понимая, что на мои два выстрела весь парк в ближайшие минут двадцать наводнится милицией, которая довольно скоро обнаружит тела.

– Что? – невежливо спросила нервная Катечка, дергая плечом в волнении.

– Займемся вашим спасением, – решился наконец я.

– Нашим спасением? – удивились все трое.

– Это как? – уточнила Катя.

– Вы в моей машине отпечатков не оставляли? – осведомился я, отвечая вопросом на вопрос.

– Я проинструктировала, – утвердительно кивнула заинтересованная поворотом быстротекущих событий Катечка.

– Тогда марш искать Ирину, а с ней срочно ко мне домой. Я дам вам ключи, мой адрес, надеюсь, помните. К утру пешком дойдете.

Она с изумлением уставилась на меня и, сузив глаза до состояния щелок, с холодной подозрительностью осведомилась:

– С чего ты взял, что мы станем тебя слушать?

Я издевательски улыбнулся в ответ.

– Да мы по дороге убежим! – хмыкнула Катя, явно вызывая меня на ответную реакцию.

Я улыбнулся еще более издевательски, выразительно посмотрев на часы.

– Да кто ты вообще такой? – взорвалась предводительница отряда шлюх, сжимая в ярости кулаки и подаваясь вперед.

Тут-то и наступил мой звездный час.

– Вы причастны к убийству Павла Петровича Огородникова, клиента публичного дома Мадам Наташи, а также к похищению ста пятидесяти тысяч долларов («Сколько??!!» – прошипела совершенно белая Катя, вбирая мои слова, словно иссушенная долгим одиночеством губка) и пропаже двух машин с товаром, за которые и должны были заплатить этими деньгами. На вас охотятся ФСБ, мафия, прокуратура, милиция, несколько частных детективов и телохранители самого Огородникова-старшего. В большинстве случаев те, кто первый найдет вас, решат вашу участь еще проще и эффективней, чем эти покойные непрофессионалы. Бежать вам некуда. У вас даже оружия нет – ни одного пистолета! Я гарантирую вашу смерть в течение недели… Но…

– Ну?!! – взвились они.

– Я предлагаю вам помощь и защиту, – ответил я, – в обмен на правдивую информацию. Я не работник органов, поэтому не собираюсь упекать вас в тюрягу. Всего лишь поговорить.

И замолчал.

Они также молчали, и мне пришлось снова выразительно взглянуть на часы, чтобы вывести их из транса.

– Ты кто такой? – тихонько и испуганно спросила присмиревшая беленькая овечка Катя.

– К вашим услугам, частный детектив Валерий Борисович Мареев!

– Че?!.. – по-прежнему содержательно вопросила недоверчивая сучка Катька.

– Милиция сейчас сюда приедет, вот че! – не выдержав, воскликнул я. – Лови ключи! – Бегом ко мне домой и сидите там, как мышки! Я отчитаюсь перед ментами и к утру приеду! Тогда и поговорим! Времени нет!

Катечка поймала ключ на лету точным и кратким движением руки. Мгновение мы глядели друг другу в глаза: она – испытующе, я – негодующе.

Наконец она решила, что действия, предлагаемые мной, по крайней мере, не ведут к мгновенной смерти или увечью никого из членов ее банды и перед уходом только вопросительно бросила: – Заложишь?

– Вы мне еще нужны, – правдиво ответил я, мысленно подсчитывая непременные наградные за проявленный героизм и удержанное достоинство. – А ну, бегом!

Они убежали, и только некоторое время еще слышались приглушенные призывные крики: «Ира! Ира, твою мать, ты где?! Ира, сюда!»

Я постоял, вспоминая удивленный и многообещающий взгляд Маши, слабую улыбку Марины и уважение Катечки – все чувства, за краткую минуту мелькнувшие в их блядских (ведь правда же!) глазах. А затем утихомирил пальцесуставную дрожь и набрал 02.

– Алло, милиция? Говорит частный детектив Мареев Валерий Борисович. Я нахожусь в городском парке и только что застрелил двоих мужчин. Это была самооборона, у них обоих есть оружие… Нет, не знаю… Да, я вас жду. Слушайте внимательно, как пройти…

Домой я притащился страшно измученный, окончательно уставший, часов в пять утра. Починенную вызванным мастером машину поставил, как обычно, под окна дома, расплатился в долларах. Хотелось в душ, смыть с себя грязь убийства и допроса, забыть складное, но от начала и до конца лживое объяснение случившегося.

А так же сбросить весь груз накопившихся проблем? Например, что делать с оставшимся в живых верзилой, которого моя пуля только ввела в пограничное состояние? Через недельки три он придет в себя и, возможно, заговорит, осознав, где очнулся.

Дело мое с проститутками будет к тому времени, скорее всего, уже закончено и даже подзабыто, но проблема останется, и ко мне в квартиру нагрянет любознательный следователь с вооруженным помощником.

Опять же, с девочками следовало сначала разобраться – мне отчего-то не хотелось звонить Наташе и сдавать пойманных.

После всего случившегося я мыслил исключительно эмоциями и усталостью, мне явно не хватало рассудочности и правильности приятельского мышления…

А как, кстати, незаметно пройти в комнату с компьютером, оставляя девок дожидаться результатов его решения?

Звонок в дверь. Вот так бы и стоял всю жизнь – прислонившись гудящим лбом к холодному косяку.

Тихие осторожные шаги. Молчание.

– Откройте, девочки, это я, Мареев… умирающий на пороге собственной квартиры.

Открыла Катя. Прищурившись, глянула мне в лицо. Затем оглядела с ног до головы. И неожиданно рассмеялась.

– Ну проходи, приблудный, – и отошла, пропуская. Маша, Марина и Ирочка стояли поодаль. Судя по состоянию их волос и по тому, что каждая из них нашла в моем гардеробе нечто приглядное, девочки уже успели и вымыться, и принарядиться.

Я закрыл за собою дверь и, разоблачаясь, отвечал на вопросительные взгляды.

– Был в участке. Потом повезли в прокуратуру. Еще раз десять ходить придется. Потом – суд. Думаю, оправдают. Никаких доказательств вины. Вот только этот, высокий, – он выжил. И, скорее всего, через месяцок, как раз к суду, очень и очень разговорится… – Посмотрел на их обеспокоенные, недовольные случившимся лица и добавил: – Как вы сейчас.

Ира нервно усмехнулась.

– Прошу на кухню, – величественно приказала Маша.

– О, боже! – потрясенно вымолвил я, вступая в этот адский притон, стараниями выловленных и отобранных у смерти проституток ставший на краткое время райским уголком.

Все чисто, выскоблено, блестит, посуда, самое интересное, на своих местах, и на столе – ни крошки. Только сверкающая посуда. И аккуратно нарезанный сыр, салями, соленые огурцы лизановской фабрики, рядом со сгрудившимися бокалами стоит сухое белое вино.

– А это – тебе подарочек, – улыбнулась удивительно посвежевшая после ванной Ирина, указывая на два переполненных ведра: мусорное и бельевое, которое они заполнили сухим мусором, впервые за несколько месяцев заботливо собранным со всех урожайных уголков моей плодородной кухни. – Выносить нам показалось опасным. Марина и так уже за продуктами ходила. Скажут еще, что у тебя появились сразу четыре любовницы! – Все девочки, как одна, разом заухмылялись.

– Э-э-э… – столь же содержательно, как они в парке, теперь ответил я, оглядывая уставленный едой и посудой стол. – Н-да-а-а…

– Нам очень приятно, – за всех ответила Марина и улыбнулась мне как-то по-особенному. Спать сразу же расхотелось, и тотчас потянуло в ванную, – мыться, мыться и мыться – нужно же быть готовым к… о, господи, чего это я?! Их же четверо! Уединиться с одной, оставив остальных? Да и вообще, искать женской страсти и ласки во время расследования… не по мне. Не привык заниматься посторонними делами… хотя очень хочется.

Все-таки я слишком привык к одиночеству. И к случайным женщинам. Которых всего лишь хотел.

Стряхнув наваждение, я помотал головой и, пожав плечами, оценил:

– Немыслимо. Грандиозно. Вы превзошли все мои ожидания… девочки. Пойду-ка я вымоюсь. И мы все вместе как следует поедим.

Так мы и сделали. Ополоснувшись, я на время забыл о сонливости и усталости, раздумывая о разговоре с девушками и предвкушая встречу с Приятелем, которому должен был обстоятельно рассказать обо всем произошедшем, доложив также о своих мнениях, соображениях, чувствах и пристрастиях.

Завтрак, обед и ужин сразу же был великолепен до полного отпада. Так меня не кормили с детства – в холодильнике и духовке поварихи спрятали и гриль, и холодные закуски, и различные приправы, как магазинные, так и приготовленные здесь же.

Вино имело потрясающий запах и, главное, вкус, а вставшие молчаливой четверкой девочки внезапно выдали мне короткую благодарственную речь.

– Ты нас спас, – сказала Катя. – То, что ты частный сыщик – подарок судьбы. Как и то, что у тебя был пистолет. Но то, что ты сам отправился нас спасать после того, как я хотела тебя убить – это только твой героизм… Как тебя зовут?

– Валера. Я ж уже представлялся.

– Забыла. Ну-ка, Ирочка, посторонись… – она дотянулась до меня и крепко поцеловала в небритую щеку. – В очередь, девочки, – приказала остальным.

Мне оставалось только стоять, смотреть, ощущать их такие различные поцелуи – энергичный Иры, романтичный Маши и нежный Марины. И стремительно, неудержимо краснеть.

– Сейчас вообще мужики настоящие, можно сказать, перевелись, – заметила Катерина, по-хозяйски меня оглядывая. – Мало их осталось.

Разомлевшие от горячей еды и отличного вина, девоньки только кивали да причмокивали.

Меня снова неудержимо потянуло в сон.

– Давайте-ка поставим кофе и поговорим, – сказал я, вынимая любимые «Соверен» и закуривая.

– Все будет исполнено, чувствуй себя, как дома, – уверила Ира, по-хозяйски принимаясь за выполнение поставленной партийной задачи.

– Итак, – выкурив пару сигарет, выпив крепчайший из мерзких кофе и пожевав губами, как это делал кто-то из великих сыщиков, начал я необходимый разговор. – Сразу честно признаюсь, девочки, я в этом деле не без своего интереса. Ищу пропавшие сто пятьдесят тысяч баксов по заказу фирмы. А также подозреваемых в убийстве Павла Петровича Огородникова четырех проституток вместе с пятым участником побега – мужчиной, любовником некоей Мадам Наташи, который, скорее всего, прямо в этом деле. Я вышел на вас после знакомства с Мариной – угадал, что кто-нибудь из вас появится на встрече, которую устраивает Огородников-старший для журналистов и клиентов компании.

С этого момента я мог позвонить в фирму и сдать вас.

Но у меня есть собственные соображения по этому делу. Излагать их вам я не собираюсь. Но они засчитываются в вашу пользу. И поэтому я хочу, чтобы вы откровенно и подробно рассказали мне все с самого начала. Пока это все, что мне нужно.

– Ну, говори уж, – пожав плечами, кивнула Катя в сторону Маши. – Скрывать больше нечего.

– О'кей, – изящно приподняв плечи, согласилась Маша. – Начну сначала. Мы все четверо работали у Наташи, каждая около двух лет. Только работать на нее еще то удовольствие, скажу я тебе. У нашей мадам ручки очень цепкие, с коготками. А к другим она не отпустит. У нее большие связи.

– Лучший бордель в Тарасове! – хмыкнула Катя, и непонятно было, чего в ее голосе больше – гордости или презрения.

– Элитный! – со значением добавила Ирина, скривившись, как от кислого яблока.

– В общем, я тебя не буду загружать всей этой мелочью, типа как, с кем и по скольку мы спали и что показывали клиентам. Это, в общем-то, не самое страшное и противное. Мы сами выбрали профессию. Но Наташа несколько раз подставила своих же девочек, и поэтому до нас дошли слухи… то есть Мишаня, этот ее любовник, сказал нам, что собирается мотать от нее за границу. И нас предупредил, что она ему в постели выболтала ненароком про свои планы. Проговорилась, что готовит для нас четверых нечто особенное.

Мы сообразили, что это связано с Огородниковым и Куриловым – нам про обоих рассказывали. Оч-чень крутые ребята, оба – практически главы самых серьезных группировок в своих городах. Контролируют все, что только можно. Ты, кстати, что-то говорил про пропавшие товары, за которые должны были заплатить эти сто пятьдесят штук. Так вот, дороги в Тарасовской и Красноярской областях они же и контролируют. Мы собрались все вместе и решили что-нибудь предпринять. Что угодно. Мы не знали ни про деньги, ни про товары. Ни про планы Наташи. Кстати, про них мы так и не узнали.

Где-то за три часа до того, как должен был начаться наш «сеанс», к нам пришел Миша. Он предложил бежать вместе, а потом расстаться. Он сказал, что у этого клиента имеются огромные бабки, тысяч тридцать долларов, и он должен их передать Курилову. Именно здесь и сейчас. Мишенька предложил нам вылезти в окно, через оконную раму, которую он оставит приоткрытой, и с чемоданом сбежать по скату крыши, спрыгнуть в сад и добежать до Мишкиной машины.

– Бли-и-ин! – воскликнул я, хлопая себя по лбу. – Оконные рамы сквозят! Так просто!.. Хм… не обращайте внимания, девочки… это я так – проверяю свои версии. – И замолчал, мысленно ругая себя последними словами. Это действительно было очень просто.

Даже слишком.

– Михаил будет ждать нас, – между тем продолжала Машенька, пожав плечиками, – мы отправимся в Москву, там деньги разделим на шестерых – нас, его и его приятеля, который устроит обмен долларов на марки, потому что, скорее всего, номера этих долларов переписаны, и от них нужно будет срочно избавиться.

Мы согласились почти сразу же. В этом плане многое зависело от нас самих.

И мы так измотали наших клиентов, – впервые за серьезный монолог Маша улыбнулась, – что через полтора часа они напоминали две тряпочки. Тем не менее Курилову пришлось ехать за какими-то документами, а Огородникова мы загрузили в горячую ванную, дали снотворного и даже на прощание сделали массаж.

То есть проблемы никакой это не составило.

Мы уселись в машину, где уже сидел Михаил, – у нее были тонированные стекла, – отъехали на два квартала от нашего Дома и стали ждать. Минут через пять подбежал этот его приятель, высокий такой, худой, я тебе потом подробнее его опишу, мы с ними уже встречались. Он сел в машину, и помчали.

Миша сказал, что теперь у нас все будет хорошо, и нужно только дождаться, пока обменяют деньги. И мотанем, кто куда хочет.

Мы переночевали в квартире этого парня, циркача, а утром обнаружили, что ни его, ни Мишеньки нет.

И никакой записки.

Нас просто и легко кинули.

Мы, разумеется, решили отомстить. Катя раздобыла пистолет, связавшись с одним из своих старых клиентов, и мы отправились в цирк, искать друзей этого циркача. Так как оставаться в этой квартире было опасно – Миша, скорее всего, уже навел на нее людей Огородникова, – мы смотались оттуда и полдня ждали на улице. А ночью поймали твою машину. Вот, в общем-то, и все. В цирке я переговорила с этими двумя, которые сказали, что за определенную плату помогут. Я обещала им проценты с нашей общей доли. И мне совершенно непонятно, чего ради они решили нас убить. Скорее всего циркач из города не уехал, а залег на дно. А нас решили убрать, как свидетельниц. А ты нас спас.

Вот так все и случилось.

– А почему «голубки»? – спросил я, раздумывая над услышанным.

– Это Катькина идея, – пожала плечами Маша. – Вроде как кодовое название. Просто и ясно.

– Просто и ясно, – кивнул я и замер в задумчивости.

Долго замирать не пришлось: время, знаете ли, не терпит. Несмотря на кофе и возбуждающий (не то, что вы подумали) рассказ, меня неуклонно, если так можно выразиться, клонило в сон.

– Ну вот что, – сказал я, прикинув предварительно, где разложу спать девиц. – Сейчас мы ляжем спать, потому что нам всем нужен отдых. Я от себя лично предлагаю вам защиту и сотрудничество. Правда, в чем оно будет выражаться, я смогу сформулировать только завтра утром… то есть сегодня утром на свежую голову. («Когда Приятель изложит мне свои собственные формулировки». – подумал я.)

– Да уж, – кивнула Марина. – Лично я просто падаю с ног.

– Треволнения, знаете ли, – многозначительно согласилась Маша, обнаружив в себе не только способность изящно пожимать плечами, но и знание некоторых слов, дополнительных к словарю Эллочки-людоедки.

– Двое из вас могут улечься в моей спальне, на моей кровати – Катя и Маша мгновенно переглянулись и кивнули с готовностью, наводящей на твердые и обоснованные предположения с моей стороны. – Еще одна уместится на этом диванчике, – я показал на кухонный диван, всегда служивший полигоном для моих любовных похождений, поползновений, подпрыгиваний и других ритуальных телодвижений любовной игры. – А последнюю из вас я могу положить в зале. – Тут я вымученно скривился, представляя себе, с какими предосторожностями придется проникать в computer room, чтобы не потревожить спящую девушку.

Порешили простым и понятным образом – зеленый диванчик достался той, которую я на этом месте и хотел бы видеть – Марине, наиболее привлекательной для меня девушке; Ира, соответственно, заняла место в зале.

Я постелил себе тут же, на полу, тем скудным, что у меня еще осталось от белья и одеял. И сразу же лег, пожелав спокойного утреннего сна квартиранткам поневоле.

Честно говоря, совершая все эти благодеяния, я искренне надеялся на скорый и крепкий сон всех четверых.

Но ожидания мои были обмануты самым катастрофическим образом: я успел задремать (за что впоследствии не раз проклинал свою нелестную силу воли), когда горячие влажные губы начали неторопливо и со знанием дела по мне прохаживаться, начиная с подбородка и вырываясь на раздолье волосатой груди.

Между делом, пока губы будили спящее тело, руки Ирины (разумеется, это была она) не дремали: они продолжали раздевать меня. Я попытался укоризненно взглянуть насильнице в глаза, но тут горячая, прямо пылающая жаром страсти рука крепко ухватилась за искомое сокровище, Ирочка радостно охнула, и тут же ее губы устремились вниз, к источнику наслаждения.

Откровенно говоря, я не особо размышлял – мне, как видите, просто не оставляли никакого выбора; я устремился в бой, и к ласкам Ирины добавились мои собственные. Она закрыла глаза и застонала, когда я посадил ее, куда следовало, наклонилась к моему лицу и стала целовать теперь уже его. Я отвечал на поцелуи, и скоро разгоряченное тело сторицей отблагодарило меня за предоставленные для наслаждения возможности.

Скажу честно – давно я не хаживал по таким райским садам.

Но рай для меня превратился в ад, как только Ира уснула, вернувшись из ванной, и там оказался я.

Обернувшись на скрип двери, я, стоящий в чем мать родила, как на привидение уставился на совершенно голую Катечку, немного сонную, но откровенно готовую к новым боевым действиям.

…Она была более умелой и не такой торопливой, как спортивная Ирочка, и в какой-то момент я просто отдался на волю страстям, позабыв обо всем.

– Ах ты… Мареев!.. – приглушенно воскликнула она, выгибаясь назад, мягкостью бедер вжимаясь в мою плоть, охватывая ее все плотнее и плотнее, раскрывая себя все глубже и глубже. – Ах… как мне хорошо…

– Тоже… – простонал я, удвоив усилия…

– …Вся твоя… – шептала она…

– Спокойной ночи, Мареев, – сказала Катя, облизнув сухие губы, стирая ладонью пот с лица. – Давай мойся… ты сегодня еще напляшешься.

– За что? – Я, в общем-то, не слишком переигрывал, изображая комический ужас: слабость накатила объемно и тяжело.

– А спасать не надо было, – улыбнулась моя Катя, погладила опавшего дружка и вышла, усмехнувшись на прощание.

Я вспомнил ее глаза, изгибающуюся шею, губы, тянущиеся к моим губам… и усмехнулся в ответ на ее усмешку. Вот ты какая, жесткая сверху Катечка… хотя наверняка это всего лишь профессионализм. Так сказать, высокий класс.

Похоже, заискрился огонек тревоги, девицы всерьез решили отблагодарить меня за свое спасение, причем все сразу, хотя и по очереди.

Вспомнилась присказка одной из них: «В карты не везет, повезет в любви»… Мог ли я предполагать, что так повезет?

Впрочем, сейчас я занимался не только и не столько сексом, а главное – усыплением безнравственных девиц, открывающим мне великую дорогу – к недремлющему и способному оценить по достоинству мои подвиги Приятелю!

…Маша скользнула в проем двери, когда я отмокал в горячей ванной, напрочь позабыв о контрастном душе и надлежащей силе воли. Я открыл глаза на легкий шорох, да так и застыл с улыбкой на губах. Несколько мгновений я не сомневался, что рядом со мной – самая красивая и желанная изо всех женщин мира – стройная, тонкая, с высокой грудью, одним видом обещающая райское наслаждение.

Это был полный reset – я обхватил ее руками и затащил к себе в ванную.

Я верил в ее стоны и судороги горячего тела, я отчаянно желал иметь ее постоянно, всегда.

– Не спи, Валера, – сказала она, тихонько гладя мое уставшее тело. – Ты просто великолепен. Я всегда говорила, что лучше холостяков на свете нет мужчин.

– Лесть гнусна, – ответил я гнусавыми словами классика, закрывая глаза и бессильно раскидываясь на софе.

– Мы еще не кончились, – не переставая гладить, объяснила Машенька. – А вот и Марина.

– Я больше не смогу. У меня не встанет. Я уже сплю.

– Встанет, – негромко рассмеялась Марина, и я представил улыбку на ее полудетском лице. – Уж я тебе обещаю.

Машины шаги стихли, и я открыл глаза.

Марина сидела рядом и молча улыбалась. Руки ее гладили мое измученное любовным жаром тело.

– Он устал, – сочувственно произнесла она, касаясь распластанного липкого дружка. – Для начала мы его вымоем.

Влажным полотенцем вытерла мокрые остатки и пощекотала поникший член.

– Марин, сколько тебе лет? – спросил я, силясь понять, насколько детским выглядит ее лицо.

– Пятнадцать, – ответила она. – Я младшенькая… и я лучше всех это делаю.

Спросить что «это», я не успел – потому что Марина, тоненькая нежная Марина опустила голову и продолжила щекотку языком. Затем в работу включились мягкие пухлые губы, потом добавились прикосновения рук.

Я лежал и чувствовал себя на вершине блаженства. Угасший было дружок медленно, но верно возвращался к жизни, увеличиваясь в размерах, заполняя горячий Маринин рот. Девушка трепетала от его проникновения, я ощущал дрожь, волнами проходящую по всему телу.

«Какие они все разные!» – подумал я, отдаваясь этому блаженству.

Она сосала и гладила, лизала и терла, щекотала и сжимала обеими руками – я чувствовал, как медленно нарастает и разгорается неудержимое желание, как жидкий огонь бродит по моим жилам…

Высосав все до капли, с торжествующим видом она поднялась на колени, пригладила растрепанные волосы – ни дать ни взять обычная школьница после интенсивного урока физкультуры.

– Спасибо, – пробормотал я, не в силах двигаться.

– Угу, – устало кинула она.

На этом месте остальные трое появились все разом, и принялись довольно громко благодарить меня и утверждать, что все было прекрасно, и что вообще это классный эксперимент, и у них в Доме все было не так, как сейчас…

А после душа, когда я удостоверился в том, что измученные вчетверо меньше моего девки спят глубоко и нерушимо, настал черед давно поджидающего этой минуты Приятеля!

Неувядающий мой атлон светился выпученными глазиками, бегающими по монитору; так он, можно сказать, убивал время, мой недремлющий гений.

Тихонько и осторожно забравшись в мой computer room, я прикрыл за собою шкаф, тщательно придвинув его на место, чтобы и щелочки не осталось возможным шпионам или же любопытным девочкам, если кто из них проснется.

Едва сдерживая радостное рвение, я все же понимал, что диктовать произошедшие события с голоса, как я привык делать обычно, сейчас совершенно неуместно… поэтому открыл нужное окно и начал докладывать через клавиатуру, щелкая клавишами весьма и весьма быстро.

Работа спорилась.

Минут через тридцать пять Приятель уже в подробностях знал все произошедшее за последние сутки, причем включая последние замечательные подвиги Мареева, стремящегося во что бы то ни стало пробраться к своему детищу, пусть даже ценой собственного драгоценного здоровья и приближением немощной старости.

Похвалить он меня, к сожалению, не мог, и мне пришло в голову, что нехило бы включить в программу комплекс подходящих к разным случаям жизни поздравлений, поощрений и, чтобы соблюсти необходимый и разумный вселенский баланс, отборных ругательств.

Но тут же представил себе выдаваемые в красном квадрате: «Полный придурок!», «Основная рекомендация: дом умалишенных!», «Когда человек – не компьютер – это надолго… и неизлечимо!» и далее в том же духе.

Улыбнулся сквозь сон и отрицательно покачал головой.

Ну уж нет: уж лучше пусть не хвалит, чем так ругает… Кстати, только что вспомнил, – там ведь еще наработки господина Атлона по прошлым моим заданиям, тем, что дал ему тотчас после ухода нанявшей меня Мадам – проверить личность Наташи, попробовать «заочно» отыскать пропавшие две машины с товаром – из криминальной хроники, из повышения или понижения спроса на наркоту, сигареты, водку или холодильники. Ему лучше известны все эти экономически-преступные закономерности.

Зевая, открыл новое окно, и увидел там вот такой результат анализа:

АНАЛИЗ ЗАПРОШЕННЫХ ДАННЫХ:

1. ВАЛЕНТИНА ПАВЛОВНА КРУПСКАЯ – ПСЕВДОНИМ «МАДАМ НАТАША», В ГОРОДЕ БОЛЕЕ ПЯТНАДЦАТИ ЛЕТ; УРОЖЕНКА УЛЬЯНОВСКА, УЧИЛАСЬ В УЛЬЯНОВСКОМ ИНСТИТУТЕ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА. БЫЛА ОТЧИСЛЕНА ЗА НЕУСПЕВАЕМОСТЬ И ПРОГУЛЫ. ПРИЕХАЛА В ТАРАСОВ В ВОЗРАСТЕ ДВАДЦАТИ ТРЕХ ЛЕТ НА ЗАРАБОТКИ, ПРОФЕССИЯ – ПРОСТИТУТКА, ЗАТЕМ «ДЕВУШКА НА ВЫЕЗДЕ», ЗАТЕМ – БАНЯ ДЛЯ ОБЛАСТНОГО РУКОВОДСТВА, ПОТОМ МАССАЖНЫЙ САЛОН. ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД СТАЛА ЕГО РУКОВОДИТЕЛЕМ. В ПЯТИЛЕТНИЙ ПЕРИОД НЕПРИЯТНОСТЕЙ С КЛИЕНТАМИ И ДОШЕДШИХ ДО ОРГАНОВ ПРАВОНАРУШЕНИЙ ПРАКТИЧЕСКИ НЕ БЫЛО. ЕДИНСТВЕННЫМ ИСКЛЮЧЕНИЕМ ЯВЛЯЕТСЯ ДЕЛО О СЕМЬЕ КОЗОРЕЗОВЫХ – В САМОМ НАЧАЛЕ СТАНОВЛЕНИЯ МАССАЖНОГО САЛОНА, ТО ЕСТЬ ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД, НЕИЗВЕСТНЫМИ БЫЛА ВЫРЕЗАНА СЕМЬЯ ФЕРМЕРОВ, НЕ ЖЕЛАЮЩИХ УХОДИТЬ С ВЫБРАННОГО ДЛЯ ОТДЕЛЕНИЯ САЛОНА МЕСТА НА ВОЛГЕ: СУПРУГИ КОЗОРЕЗОВЫ, ТРОЕ ДЕТЕЙ, ПРЕСТАРЕЛЫЕ РОДИТЕЛИ ОТЦА СЕМЕЙСТВА. ДЕЛО ЗАКРЫЛИ ЗА НЕДОСТАТКОМ УЛИК. ЗЕМЛЮ В КОНЕЧНОМ ИТОГЕ ПОЛУЧИЛ МАССАЖНО-ОЗДОРОВИТЕЛЬНЫЙ САЛОН (СМ. НИЖЕ). ВЕРОЯТНОСТЬ СОУЧАСТИЯ «НАТАШИ» В СОВЕРШЕННОМ ПРЕСТУПЛЕНИИ – 60 %. С ТЕХ ПОР ВАЛЕНТИНА ПАВЛОВНА ПРОБЛЕМ С ЗАКОНОМ НЕ ИМЕЛА. ДВА ГОДА НАЗАД ЕЮ, В СООБЩЕСТВЕ С ОГОРОДНИКОВЫМ ПЕТРОМ АРКАДЬЕВИЧЕМ (ОТЕЦ УБИТОГО ПАВЛА ПЕТРОВИЧА) И ГЛЕБОВЫМ АНДРЕЕМ АНАТОЛЬЕВИЧЕМ (СТАРШИЙ ПОМОЩНИК ПРОКУРОРА ОБЛАСТИ), БЫЛ ОРГАНИЗОВАН ПУБЛИЧНЫЙ ДОМ. ОФИЦИАЛЬНОЕ ПРИКРЫТИЕ – МАССАЖНО-ОЗДОРОВИТЕЛЬНЫЙ САЛОН «ЭЛИТА» (САУНА, ЛЕЧЕБНОЕ КУПАНИЕ, ШЕЙПИНГ, ТРЕНАЖЕРНЫЙ ЗАЛ, ПРИНИМАЮТСЯ ЗАКАЗЫ НА КОМПЛЕКСЫ ОЗДОРОВИТЕЛЬНЫХ ТРЕНИРОВОК). «КРЫША» – МАТВЕЙ ГАНОВЕР (СМ.).

Здесь же Приятель представил фотографию Валентины Павловны. Улыбнувшись сквозь сон, я стал читать дальше.

2. ОГОРОДНИКОВ ПЕТР АРКАДЬЕВИЧ – ПРЕЗИДЕНТ ЧАСТНОЙ СТРАХОВОЙ КОМПАНИИ «ТАРАСОВ-АЙНЭ», ЛИЧНЫЕ ДАННЫЕ… (это я просмотрел, практически не вчитываясь – покупать Огородникова-старшего для рисования с натуры или жениться на нем я откровенно не собирался)… ТАКЖЕ ЯВЛЯЕТСЯ УЧРЕДИТЕЛЕМ И СОУЧРЕДИТЕЛЕМ НЕСКОЛЬКИХ ТОРГОВЫХ ФИРМ И КОМПАНИЙ, ВЛАДЕЛЬЦЕМ НЕБОЛЬШОЙ СЕТИ КОММЕРЧЕСКИХ «КИОСКОВ». В СВЯЗЯХ С МАФИОЗНЫМИ ИЛИ КОРРУМПИРОВАННЫМИ СТРУКТУРАМИ НЕ ЗАМЕЧЕН.

«Надо же, – подумал я, – а Огородников-то чистенький. Даже не верится. Интересно, переплетается ли подоплека событий со ста пятьюдесятью тысячами и пропавшими машинами с происходящим судебным разбирательством «Тарасов-Айнэ» против своих бывших клиентов – банка «Эко-Волга»? И если связана, то как?»

Хотелось надеяться, что все тайное станет явным и мне не придется самому с головой влезать в анализ и действовать без привычного мудрого напутствия чертовой железки… как это уже однажды бывало.

С этой надеждой я и продолжил занимательное чтение, из последних сил сохраняя контроль над сонливостью.

3. ОГОРОДНИКОВ ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ – СЫН ПЕТРА АРКАДЬЕВИЧА ОГОРОДНИКОВА. УБИТ В МАССАЖНОЙ КОМНАТЕ НОМЕР ШЕСТЬ САЛОНА «ЭЛИТА». ПРИЧИНА СМЕРТИ – РЕЗАНАЯ НОЖЕВАЯ РАНА ГОРЛА С НАРУШЕНИЕМ ЦИРКУЛЯЦИИ КРОВИ. СМЕРТЬ НАСТУПИЛА ВСЛЕДСТВИЕ БЫСТРОЙ И НЕОБРАТИМОЙ ПОТЕРИ КРОВИ ЧЕРЕЗ РАЗРЕЗАННУЮ ШЕЙНУЮ АРТЕРИЮ. (Черт, надо бы ему книжку по судебной медицине подсунуть, чтобы учился правильно формулировать. «Резаная ножевая рана горла с нарушением циркуляции крови», надо же! Ничуть не хуже «Чукча помер от чахотки в голодающей Чукотке!»)

ПАВЕЛ ПЕТРОВИЧ ЯВЛЯЛСЯ НАСЛЕДНИКОМ ПЕТРА АРКАДЬЕВИЧА ОГОРОДНИКОВА ВО ВСЕХ ДЕЛАХ, ИСКЛЮЧАЯ СТРАХОВУЮ КОМПАНИЮ «ТАРАСОВ-АЙНЭ», ПРАВА НА КОТОРУЮ ПРИНАДЛЕЖАТ ПЛЕМЯННИЦЕ ПЕТРА АРКАДЬЕВИЧА, МАРИНЕ ПЕТРОВНЕ БУЛГАНИНОЙ, И ПОДКРЕПЛЕНЫ ОФИЦИАЛЬНЫМ ЗАВЕЩАНИЕМ.

КРОМЕ ДЕЛ С ОТЦОМ, УБИТЫЙ ИМЕЛ БЛИЗКИЕ ДЕЛОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ С МАТВЕЕМ ГАНОВЕРОМ. ИМЕННО МАТВЕЙ ПОСЛАЛ НА ПОИСКИ УБИЙЦ ЧЕТВЕРЫХ СВОИХ ПРОФЕССИОНАЛЬНО ОБУЧЕННЫХ ЛЮДЕЙ (ИХ НАШЛИ ЧЕРЕЗ ДЕНЬ «ПОРЕЗАННЫМИ», В ПОДВАЛЕ, ПО СЛОВАМ «НАТАШИ».)

МАТВЕЙ И ПАВЕЛ ЗАНИМАЛИСЬ КОНТРОЛЕМ ТОРГОВЛИ НЕСКОЛЬКИХ ФИРМЕННЫХ МАГАЗИНОВ, ВКЛЮЧАЯ «SHARP», «MACKINTOSH», «NAILE», «VOGUE HALERY», А ТАКЖЕ СЕТИ КОММЕРЧЕСКИХ «КИОСКОВ» И НЕСКОЛЬКИХ ЧАСТНЫХ ПРОДУКТОВЫХ СУПЕРМАРКЕТОВ.

ТАКЖЕ ОБА ВХОДИЛИ В РУКОВОДСТВО ГРУППИРОВКИ, КОНТРОЛИРУЮЩЕЙ МЕЖДУГОРОДНЫЕ ПЕРЕВОЗКИ И ДОРОГИ В ТАРАСОВСКОЙ ОБЛАСТИ.

В СВЯЗИ С ЭТИМ ВЕРОЯТНОСТЬ ПОХИЩЕНИЯ ТОВАРОВ В МАШИНАХ РАЗДЕЛЯЕТСЯ НА ТРИ ВАРИАНТА:

1. ГАНОВЕР – 67 %;

2. КУРИЛОВ ЛИБО ЛЮДИ ИЗ ГРУППИРОВОК ЕГО РОДНОЙ КРАСНОЯРСКОЙ ОБЛАСТИ – 29 %;

3. СБЕЖАВШИЕ ЖЕНЩИНЫ (ПРОСТИТУТКИ) ИЛИ ДРУГИЕ, НЕ ВХОДЯЩИЕ В СХЕМУ, СИЛЫ – 4 %.

«Ага, – подумал я, – значит, правду говорили девочки о том, что и Огородников, да и сам Курилов – люди, контролирующие дороги!.. Но это не объясняет, почему Приятель поставил на Гановера так много процентов…»

4. МАТВЕЙ ГАНОВЕР (ТАКЖЕ ИЗВЕСТЕН ПОД КЛИЧКОЙ ХЛЫЩ) – НЕМЕЦ ПО ПРОИСХОЖДЕНИЮ. ДЕД ЭМИГРИРОВАЛ ИЗ ГЕРМАНИИ В СССР В 1941 ГОДУ, ПЕРЕД НАЧАЛОМ НЕПОСРЕДСТВЕННЫХ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ. БЫЛ РЕПРЕССИРОВАН. САМ ГАНОВЕР РОС БЕЗ ОТЦА, В БЕДНОЙ СЕМЬЕ. МАТЬ УМЕРЛА, КОГДА ЕМУ ИСПОЛНИЛОСЬ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ. МАТВЕЙ БЫЛ ОТДАН В ДЕТСКИЙ ДОМ НА ВОСПИТАНИЕ. ОТТУДА ПОПАЛ В ТРУДОВУЮ КОЛОНИЮ ДЛЯ НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИХ.

БЫЛ ЧЕТЫРЕЖДЫ СУДИМ ЗА НАРУШЕНИЯ ЗАКОНА И ПРАВОПОРЯДКА РАЗЛИЧНОЙ СТЕПЕНИ ТЯЖЕСТИ. СИДЕЛ В ТЮРЬМЕ В ПЕРИОД… («Ого, – подумал я, – шесть лет в нашей справедливой и прекрасной тюрьме – это определенные, и немалые, связи!»)… ПОСЛЕ ВЫХОДА СВЯЗИ С КРИМИНАЛЬНОЙ ВЕРХУШКОЙ ТАРАСОВА И ТАРАСОВСКОЙ ОБЛАСТИ ПРОДОЛЖИЛИСЬ. ДЕСЯТЬ ЛЕТ НАЗАД ГАНОВЕР ВОЗГЛАВИЛ ОДНУ ИЗ ПЕРВЫХ ГРУППИРОВОК ТАК НАЗЫВАЕМЫХ РЭКЕТИРОВ, ЗАНИМАЯСЬ ВНЕВЕДОМСТВЕННОЙ ОХРАНОЙ КООПЕРАТИВОВ, «ЧЕЛНОКОВ» И ПРЕДПРИНИМАТЕЛЕЙ, – СОБИРАЯ С НИХ ПЛАТУ ЗА «ОХРАНУ».

ПЯТЬ ЛЕТ НАЗАД ПОДОЗРЕВАЛСЯ В ПРИЧАСТНОСТИ К КОНТРОЛЮ ГРУППЫ НАЕМНЫХ УБИЙЦ, РАБОТАВШИХ ПОД ПРИКРЫТИЕМ ЧАСТНОГО ОХРАННОГО АГЕНТСТВА «БОДИГАРД». ЗА НЕДОСТАТКОМ УЛИК ПРИВЛЕЧЕН НЕ БЫЛ. ДВА ГОДА НАЗАД БЫЛ СПАСЕН ОТ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ БЫВШИХ СООБЩНИКОВ ПЕТРОМ АРКАДЬЕВИЧЕМ ОГОРОДНИКОВЫМ, КОТОРЫЙ ЗАПЛАТИЛ ЗА НЕГО «КАЛЫМ», А ЗАТЕМ НАНЯЛ НА РАБОТУ К СЕБЕ.

ОФИЦИАЛЬНО МАТВЕЙ ГАНОВЕР ПО СЕЙ ДЕНЬ ЧИСЛИТСЯ НАЧАЛЬНИКОМ ОХРАНЫ ФИРМЫ «ТАРАСОВ-АЙНЭ», ХОТЯ В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ БОЛЬШЕ РАБОТАЛ НА ПРИКРЫТИЕ ПРОЕКТОВ ПАВЛА ПЕТРОВИЧА, ЧЕМ НА ОХРАНУ СОБСТВЕННОЙ СТРАХОВОЙ КОМПАНИИ ПЕТРА АРКАДЬЕВИЧА.

МАТВЕЙ ГАНОВЕР ТАКЖЕ ОТВЕЧАЛ ЗА ОХРАНУ ПАВЛА ПЕТРОВИЧА. СВЕДЕНИЙ О ЕГО УВОЛЬНЕНИИ ИЛИ ЖЕ ПЕРЕВОДЕ НА ДРУГУЮ ДОЛЖНОСТЬ ПОКА НЕ ПОСТУПАЛО. ПО ИМЕЮЩИМСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ ДАННЫМ ИЗВЕСТНО, ЧТО МАТВЕЙ ГАНОВЕР ДО СИХ ПОР ЖИВ.

Я, конечно, мог бы дать команду «levels», требуя от Приятеля раскрыть собственную систему добычи информации, и вывести на экран распределенную по уровням схему – откуда какие данные идут, и почему Приятель так уверен, что Папаша до сих пор не отомстил за смерть сына тому, кого легко достать обеими руками и кто, в общем-то, очень даже виновен в смерти сына – то есть Матвею. Но я и так знал большинство этих источников.

Я знал, что Приятель напрямую черпает данные из компьютеров городских РОВД, а также из отдела криминальной хроники гостелерадиокомпании «Тарасов», которые мы вместе с ним взломали еще года два назад и с тех пор взламывали с регулярностью, точнехонько совпадающей со сменой пароля или систем внутреннего слежения – без необходимой и засекреченной органами власти информации, причем точной и своевременной, в нашем деле нельзя.

Итак, Гановер жив, и точка. Будет интересно с ним потолковать. Если, конечно, удастся.

А поговорить было о чем, судя по открывающимся мне фактам. Интересно, догадывалась ли «Наташа», что человек, представляющий ее «крышу», работал на Огородникова-старшего и, судя по всему, был ему весьма предан?.. Навряд ли. Иначе, скорее всего, Огородников-младший обслуживался бы бесплатно. Значит, Петр Аркадьевич не желал выставлять свою давнюю «дружбу» с Гановером напоказ.

Оно и понятно. Но разобраться во всем этом все же стоит.

Решив это раз и навсегда, я продолжил увлекательный просмотр выводимых на экран данных.

СБЕЖАВШИЕ ИЗ САЛОНА «ЭЛИТА» ЖЕНЩИНЫ (ПРОСТИТУТКИ) – под пятым пунктом было написано там. Я устало усмехнулся – у Приятеля не слишком-то гибкая языковая система, хотя очень развит диалоговый комплекс, так что в его расчетах мне часто встречаются излишне сухие определения; они хотя и точны в информационном плане, но не слишком – в ситуационном. То есть я хочу сказать, что для меня эти «сбежавшие из салона «Элита» женщины» совершенно не были достойны гордого звания проституток или шлюх. Мне теперь хотелось называть их просто «девочки». Но вернемся к Приятному досье, а не то я бухнусь тяжелой головой о клавиатуру… прямо сейчас…

Итак, пункт пятый… будь ты проклят…

5. СБЕЖАВШИЕ ИЗ САЛОНА «ЭЛИТА» ЖЕНЩИНЫ (ПРОСТИТУТКИ) – ИРИНА, ЕКАТЕРИНА, МАША И МАРИНА. НАСТОЯЩИЕ ИМЕНА В ДОСТУПНЫХ ИСТОЧНИКАХ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ. 39 % ВЕРОЯТНОСТИ, ЧТО ИМИ ЯВЛЯЮТСЯ ИМЕННО ВЫШЕПЕРЕЧИСЛЕННЫЕ. В ПРЕСТУПНЫХ ДЕЙСТВИЯХ НЕ ЗАМЕЧЕНЫ, НЕ ПРИВЛЕКАЛИСЬ, НЕ СУДИМЫ. ЕКАТЕРИНА ПО ДАННЫМ В КОМПЬЮТЕРЕ «МАДАМ НАТАШИ» ОСОБО ОПАСНА И ХИТРА, – эти слова были выделены заглавными буквами и жирным шрифтом повышенного кегля. – ВЕРОЯТНОСТЬ ПРИЧАСТНОСТИ ИХ К УБИЙСТВУ СНИЖЕНА ДО ПРАКТИЧЕСКОГО МИНИМУМА.

Тут Приятель счел нужным представить уже разработанную им схему вероятностей, но с несколько изменившимся процентником:

АНАЛИЗ ПРЕСТУПЛЕНИЯ:

– СОЗНАТЕЛЬНОЕ СПЛАНИРОВАННОЕ УБИЙСТВО (ОЧЕНЬ ВЕРОЯТНО УЧАСТИЕ «ДЕЛОВОГО ПАРТНЕРА») – 58,5 %;

– СПОНТАННОЕ УБИЙСТВО С ЦЕЛЬЮ ОГРАБЛЕНИЯ – 1,8 %;

– «ДВА В ОДНОМ» (СНАЧАЛА ПОБЕГ ПРОСТИТУТОК С ПОМОЩЬЮ ПОДВЕРНУВШЕГОСЯ «ДОБРОГО КЛИЕНТА», ЗАТЕМ УБИЙСТВО ЭТОГО КЛИЕНТА ПОСРЕДСТВОМ ВМЕШАТЕЛЬСТВА СИЛЫ, НЕ ВХОДЯЩЕЙ В ПРЕДЛОЖЕННУЮ СХЕМУ ДАННЫХ, – 0,5 %;

– РАЗБОРКА МЕЖДУ ТОРГОВЫМИ ПАРТНЕРАМИ (ПОД ПРЕДЛОГОМ ПЕРЕДАЧИ ДЕНЕГ ЗА ОТПРАВЛЕННЫЙ ТОВАР, УБИЙСТВО ПОСТАВЩИКА И ПОБЕГ С ПРЕДНАЗНАЧАВШИМИСЯ ДЛЯ ПРЕСТУПНОЙ ОРГАНИЗАЦИИ ДЕНЬГАМИ) – 4 %;

– ЗАКАЗНОЕ УБИЙСТВО КЛИЕНТА ПУБЛИЧНОГО ДОМА НАЕМНЫМИ УБИЙЦАМИ, ИСПОЛНЯЮЩИМИ РОЛЬ ПРОСТИТУТОК (ТОГДА 96 % ВЕРОЯТНОСТИ, ЧТО В ДОЛЕ САМА «МАДАМ»), – 0,2 %.

А также в эту схему добавился еще один уточненный вариант:

– УБИЙСТВО С ЦЕЛЬЮ ОГРАБЛЕНИЯ:

УБИЙЦА – ВОДИТЕЛЬ МАШИНЫ, «ЗНАКОМЫЙ» ЛЮБОВНИКА МАДАМ, СОУЧАСТНИК – САМ ЛЮБОВНИК – 36 %.

Я, признаться, уставился на эту вероятность с довольно тупым выражением лица. Кажется, младенцу понятно, что это и есть настоящая, практически стопроцентная гипотеза убийства и похищения денег – даже судя по рассказу девушек, не уличенных, кстати, Приятелем!.. Но отчего-то мой друг решил, что вероятность участия в этом деле Курилова еще больше, и отдал ему почти шестьдесят процентов!

Я, разумеется, не исключал взаимосвязи этих двух пунктов, то есть что Курилов нанял любовника, но тогда бы Приятель непременно отметил эту связь…

Быть может, его чудовищно гениальные электронные мозги уже проследили возможность этой связи, признали ее несостоятельной и в схему не внесли. Но если так, то мне не мешало бы узнать, по каким именно соображениям, чтобы продолжать свое расследование.

Однако заниматься этим я собирался далеко не сейчас.

– Работай над советами, – приказал я ему.

– Бу сде, – кратко, как мог, ответил Приятель.

– Спасибо, мужик, – отстучал я на клавиатуре, и, прочитав в ответ «Хакерам всегда пожалуйста», погасил экран, чтобы зря не сосал энергию из городской электросети.

Мне предстояло выбраться из потайной комнаты, улечься на полу, где мне и было постелено, а затем очень и очень неплохо поспать…

Но уже через несколько секунд аудиоколонки всколыхнуло слабое «Дзин-нь!», а на дисплее появился знакомый красный прямоугольник в черной рамке, нагло заявляющий о своей прерогативе над моим измученным бессонницей организмом.

ДО ШЕСТИ ЧАСОВ УТРА ОТПРАВЬ НА ПЕЙДЖЕР ПЕТРА АРКАДЬЕВИЧА ОГОРОДНИКОВА (далее следовал номер) СООБЩЕНИЕ: «НА СЛЕД ТВОИХ ПОСТАВЩИКОВ ВЫШЛИ «ФИСКАЛЫ». ЕСЛИ ХОЧЕШЬ СОХРАНИТЬ СТАТУС, ВСТРЕТИМСЯ В ВОСЕМНАДЦАТЬ ТРИДЦАТЬ В ТВОЕМ ОФИСЕ НА БЕЛОГЛИНСКОЙ. БЕЗ СВИДЕТЕЛЕЙ И ОХРАННИКОВ. УЧТИ, Я УЗНАЮ, ЕСЛИ ТЫ БУДЕШЬ НЕ ОДИН. ЖЕЛАЮ РАЗУМНОСТИ. М». ОТПРАВКА ДОЛЖНА ПРОЙТИ ПО ЧИСТОМУ КАНАЛУ, С НЕЙТРАЛЬНОГО АДРЕСА.

Если бы меня не глодала невыносимая усталость, если бы мои мозги не помутились после четырехраундной секс-битвы с лучшими проститутками массажно-оздоровительного салона «Элита», если бы я не успокоил свое помутившееся сознание мыслью о безопасности подобного послания через нейтральный адрес, то есть с выходом на конкретную АТС, но безо всякой возможности обнаружить пославшего текст, я бы задумался хотя бы на мгновение, что значит одинокое «М» с точкой в конце текста, данного Приятелем.

А если бы я задумался над этим, возможно, я не писал бы сейчас эту новеллу о трогательных взаимоотношениях Компьютера и его Хакера…

Но я слишком хотел спать.

А потому отправил указанный текст по указанному адресу. И отправился на боковую, прямо в дороге проваливаясь в мрачную бездну сна.

Проснулся я в отвратительном состоянии. В голове шумело, хотелось либо отрубить вышеупомянутую голову, либо не просыпаться совсем. Но радиостанция «Радио Попс» внезапно пропиликало что-то про Кушу Дюдюшина и его программу «Мы все учились понемногу», а я точно знал, что начиналась эта ежедневная будничная программа для студентов и преподавателей ровно в три часа двадцать минут.

Кажется, мое недосыпно-пьяное состояние сменилось абстинентным, причем со впечатляющей скоростью, едва только я понял, что проспал не только утро, не только полдень, но и обед.

Глаза, наконец, соизволили раскрыться, и я тусклым взглядом обвел окружающее пространство. Все было убрано. И я в том числе – потому что лежал отнюдь не на полу. Заботливые женские, в количестве восьми, и оттого, наверное, очень хозяйственные и трудолюбивые руки перенесли меня на софу, чтобы нормально вымыть полы.

Я встал, кряхтя и зевая, и прошествовал на кухню.

– Ага, проснулся, соня, – донесся стройный хор голосов: все четверо были там, они что-то готовили на обед. Кажется, мясное. С гарниром. Во всяком случае, пахло апельсинами и каким-то красным вином. Лица у всех четверых были довольные. Кажется, они все утро только и делали, что смеялись да убирали.

– С добрым утром, – сказал я, вставая в дверях и умиротворенным взглядом обводя одетых в мой банный халат, две длинные футболки и одну рубашку девочек.

– И вам того же, – ответила Ира.

– Туда же, и с тем же усилием, – с серьезным лицом добавила Марина.

Катька хмыкнула. Маша улыбнулась и продолжила невозмутимо нарезать капусту мелкой стружкой.

– Ты бы умылся, герой, – посоветовала Катечка, – а то выглядишь, как Наполеон после Аустерлица.

– Не знал, что вы такие образованные, – беззлобно ответил я, – думал, только Кама сутру читаете. И тому подобное.

– Ну, здрасьте, – возразила Катя, подливая в салат майонеза и начиная перемешивать до полной кондиции. – Я, между прочим, исторический факультет окончила. А Маша – так вообще уникум: два высших образования, оба с красным дипломом.

– Н-да, – удивленно покачал я головой. – Так вот почему вы Кушу Дюдюшина чуть ли не на полную громкость врубили.

– Прикольная передача, – заметила Ирина, отрываясь от плиты. – Очень много афоризмов. Прямо бери книгу и записывай за ведущим.

– Я пошел умываться.

За столом сидели тоже неспокойно – веселились по полной программе. Поданный чай оказался с солью, и проказливые девчонки сменили его на кофе, которое бодрит и будит окончательно.

Мне постоянно казалось, что я сплю и что вся эта идиллия сейчас кончится – войдет в комнату какой-нибудь терминатор, что-нибудь взорвет, и я проснусь, а по телефону будет звонить Мадам Наташа и требовать доставить ей ее пропавших сучек.

Мне почему-то казалось, что никогда раньше я не испытывал такого умиротворения и такой расслабленности.

Вчерашний секс сказывался на сегодняшнем настроении и поведении.

Но, честно говоря, мое состояние было преступной халатностью, если не сказать больше – халатной преступностью. Кажется, в деле уже пять трупов, а вчера добавились еще двое, и это не считая четверых, сопровождавших две пропавшие машины, о судьбе которых ничего не известно до нынешнего часа.

Так что расслабляться и отдыхать я не имел права.

– Девочки, вы не выходили из дома?

– А что?

– Дело в том, что нанявший меня Огородников-старший вполне может приставить ко мне охрану. То есть наблюдателей. И не исключено, что они поблизости.

– Марина выходила, – ответила Катя, – но она всегда ходит, и мы ее всегда по-разному одеваем.

– Я смотрела, – серьезно и уверенно добавила Марина. – «Хвоста» не было.

– Дай бог, – вздохнул я. – Вас, к сожалению, слишком многие ищут. И никто – с хорошими намерениями.

– Что делать будем, капитан Каталкин? – поинтересовалась Катя, исправно выполняющая свою роль старшего.

– Думаю, вам нужно сидеть дома, не высовываясь. Мне сегодня придется отправиться по делам: нужно узнать, кто были убитые, а еще я хочу проверить цирк. Думаю, эти двое с тамошней братвой как-то связаны. Нужно срочно искать экс-любовника Наташи. Просто срочно…

– Пулю в лоб ты найдешь вместо него, – мрачно заметила Ирина. – Лучше свяжись с Огородниковым и сообщи ему, что подозреваешь их. Пусть он сам и его люди проверят цирк. Уж они-то камня на камне не оставят, все узнают. И если им будет нужно – все тебе расскажут.

Эта мысль, честно говоря, засела у меня в голове, хотя прилюдно я и отказался от нее, сославшись на то, что Огородников может заодно узнать, что погибшие двое были посланы за ними, девочками, а эта информация существенно сужала круг его поисков, подсказывая, что искать их надо все еще в Тарасове.

– Знаете что, – сказал я «вдруг», словно бы осененный новопришедшей мыслью, – а почему бы вам не отправиться на мою дачу? Там все удобства, и нет риска, что вас увидит кто-то лишний и что в любой момент может прийти кто-нибудь из людей Огородникова, чтобы связаться со мной и узнать, как идет дело. Пока вы будете там, я буду за вас спокоен. Там есть телефон, так что сможете звонить мне на сотовый, если что. Продуктами вас прямо сейчас и загрузим. А пока вы будете отдыхать, я смогу беспрепятственно работать. Как вам все это?

Кажется, им все это не слишком понравилось. Я даже не был уверен, что Катя, да и все остальные тоже, не заподозрили меня в нехороших замыслах.

«В сущности, – подсказал суровый рассудок, – мы ведь совершенно мало знакомы и ничего друг о друге не знаем. У них есть поводы не доверять мне, я, откровенно говоря, совершенно не могу доверять им. И то, что мы поочередно были вчера близки, ничего в этом смысле не меняет».

– Поедем, куда ж деваться, – после краткого молчания и мимолетных переглядываний ответила Катя, пожимая плечами. – Тогда давайте быстрее.

Мы доели, девочки вымыли посуду и собрались, пока я с Мариной бегал за покупками.

В магазине было практически безлюдно.

– Мариш, – сказал я негромко, тихо касаясь ее плеча.

– Да, – ответила она, разглядывая витрину.

– Ты тоже думаешь, что я собираюсь от вас избавиться, потому что с вами много проблем?

Она помолчала. Мне показалось, что она болезненно вздрогнула.

– Нет, – вздохнула пятнадцатилетняя женщина, – с нами, конечно, проблем достаточно. Тебя вчера дважды чуть не убили, а теперь ты снова будешь из-за нас подставляться. Конечно, лучше, чтобы мы уехали к тебе на дачу… – и добавила как-то по детски, не поворачиваясь, отчего я был совершенно не уверен, какое у нее было лицо и какие чувства оно отражало: – Я тебе верю, Валер. Верю. Мне кажется, что ты нас всех снова спасешь… – Она помолчала и добавила: – На нас очень часто плевали. А ты первый, кто не плюнул. Поэтому я тебе верю.

Вот от таких мелодраматических ситуаций жестокому Марееву хотелось плакать, как каннибалу Лектору или крокодилу перед завтраком.

– Как думаешь, чего лучше купить, побольше колбасы и консервы, или просто мяса? – спросил я, прицениваясь к роскошной витрине мясного отдела.

– Сначала обменяй доллары на рубли.

Я рассмеялся, осознав, что действительно держу в руках «зеленые», которые дала мне Наташа в качестве аванса, и напряжение покинуло меня.

– Пойдем, – взяв ее за хрупкую тонкую руку, повел из магазина прочь – обменный пункт на углу.

Полчаса спустя все приготовления были завершены. Еще через двадцать минут наша честная компания исследовала мою малопосещаемую дачу, и девочки выслушивали мои торопливые (время поджимало) наставления, объяснения и комментарии.

Расцеловав всех четверых и каждую в отдельности (мне страстно захотелось устроить прямо здесь и сейчас оргию с полным самозабвением, но чувство долга и подбирающейся опасности оказалось сильнее), я отправился домой.

До наступления темноты предстояло еще разобраться с весьма и весьма плодотворной деятельностью Приятеля на дому. Кто знает, каковы будут подсказки бездушной груды металла на сей раз?

Но добраться до дому по-человечески мне, разумеется, не дали!

Сначала запиликал мой сотовый телефон, настойчиво и нагло прерывая дорожные раздумья. Я снизил скорость, и, прижимая его к плечу подбородком, продолжал обеими руками вести машину. Но раздавшийся в телефоне голос, а тем более слова, которые были мне сказаны, заставили меня резко затормозить у обочины и заглушить двигатель.

Потому что слушать их на ходу было чревато в лучшем случае кюветом. А скорее всего – безвинными жертвами.

Судите сами.

– Алло? Это В. Б. Мареев? – спросил девический голос, от которого меня почему-то бросило в дрожь: такими официально-взволнованными голосами говорили представители страховых компаний, медсестры, а также дикторы первого канала, выражающие соболезнование.

– Что случилось? – нервно спросил я, ожидая наихудшего. Родственников у меня осталось маловато, и каждым из них я дорожил… на расстоянии.

– Ваша жена! – страдальчески молвила девица, тем самым повергая меня в неизведанные бездны удивленного ужаса. – Она попала в катастрофу! Все в машине погибли!.. Но ваша жена осталась в живых! Она очень ушиблась!

– Да? – только и смог спросить я, соображая, чего в происходящем больше – девичьего идиотизма или иронии судьбы. Ведь за последние тридцать девять лет моей жизни никакой жены у меня не было…

– Она еще не пришла в себя! Мы нашли у нее карточку с вашими инициалами и этим телефоном! Я вам сразу же позвонила! У нее с собой никаких документов нету! Может, в машине! Но там сейчас милиция! Они разбираются!

– Адрес какой? – судорожно спросил я, немедленно выруливая к обочине, чтобы, в случае чего, развернуться и помчаться к больнице, в которой лежала Валентина Павловна Крупская, в народе больше известная как легендарная «Мадам Наташа».

– Вторая Советская, – скорбно воскликнул голос. – Приезжайте скорее! Она скоро придет в сознание!

– Спасибо, – сказал я.

Разворачиваться не потребовалось, и я просто отправился к больнице, ожидая гораздо больших неприятных сюрпризов. Что-то подсказывало, что беда одна не приходит.

Больница встретила меня тихим людским ропотом; по коридорам прохаживались больные в пижамах и тому подобных халатиках, а лепечущая что-то невразумительное, маленькая пухленькая медсестра-дежурная вела меня к палате номер шесть, где почивала сном праведницы «моя супруга».

– Авария была на Горького и Рабочей, прямо на углу! – шептала она, постоянно оглядываясь и чудом избегая роковых столкновений с больными и мутно-зелеными стенами. – Машина врезалась прямо в дом, прямо левой стороной! А ваша жена сидела с правой! Она, когда ее нашли, была под телом погибшего спутника, он ее обнимал, – тут медсестра запнулась, сообразив, ЧТО именно говорит мужу и, видимо, чтобы загладить неловкость, густо покраснев, затараторила: – Но вы не подумайте, он, скорее всего, успел ее схватить, когда она падала, когда машина переворачивалась!

– Куда падала? – спросил я.

– На потолок! – удивившись моему идиотскому вопросу, ответила медсестра. – У нее даже ноги были почти что на переднем сиденье, то есть на водителе… мне Аркашенька рассказывал… то есть Аркадий Иванович!.. Вот ее палата.

– Травмы есть? – спросил я, останавливаясь сам и останавливая пытавшуюся открыть дверь девчонку.

– Нет, – заверила она меня. – Травм нет. Просто чудо какое-то! Эти двое – и водитель, и друг – сотрясения, проломы, внутренние кровоизлияния, а она – только ушибы. Результаты флюорографии еще не готовы, но, кажется, она очень легко отделалась. Но сотрясение мозга, скорее всего, есть…

– Спасибо, – ответил я и вошел в палату.

Здесь все было бело, как в сугробе, тихо и тепло; странно спокойно. Даже слишком. Рядом со смятой незастеленной кроватью сидел на стуле красивый мальчик лет двенадцати, держа на коленях пакет с мандаринами.

Искомая неопознанная мадам лежала в своей кроватке, и, кажется, медленно пробуждалась от звука открывшейся двери. Лицо у нее было абсолютно белое. И через тонкую кожу просвечивали тонкие синеватые капилляры. Не отходя от двери, я разглядел даже биение пульса под ее подбородком, на беззащитной тонкой шее.

– Мы должны побыть одни, – сказал я, обернувшись к медсестре. – Пожалуйста.

– Да-да, – разочарованно сказала она и тут же испарилась.

– Парень, – вежливо обратился я к сидящему мальчишке, вынимая русскую сотенную бумажку, которая побольше и покраснее. – Будь так добр, сбегай и купи самую большую коробку конфет, которую только найдешь. И принеси сюда. Пожалуйста.

Парень тоже выглядел разочарованным.

– Ага, – сказал он, откладывая пакет с цитрусовыми куда-то в сторону и принимая из моих рук сотню. Почему-то он бросил косой взгляд на неприбранную постель, но я тактично не стал обращать внимание на скопище простыней и покрывал. Я лишь проводил его взглядом и повернулся к «Наташе».

Ее большие черные глаза неотрывно наблюдали за мной; лицо было лишено всякого выражения. Кажется, на дне этих пронзительных глаз прятался стелящийся страх.

– Ну здравствуй, Валентина Павловна, – сказал я, садясь на стул рядом с ее кроватью и демонстративно ожидая ответа.

– Узнал, – просто ответила она, даже не пытаясь пожать плечами.

– Узнал, – кивнул я, и тут же спросил: – Что было в машине? Кто пытался тебя убить?

– А это как узнал? – глаза ее чуть сузились. Кажется, она приготовилась кричать.

– Тебя пытался удержать тот, кто сидел рядом. Скорее всего пытался вколоть тебе дозу усыпляющего или еще что-то в этом роде. Вряд ли просто выстрелить… тогда бы у него получилось.

Она внимательно смотрела на меня, и это заставило меня продолжить.

– Ты начала брыкаться и в результате попала каблуком шоферу в лицо или просто куда-то в голову; машина потеряла управление и влетела на тротуар, а затем врезалась в дом. Оба мужчины погибли.

Она выдохнула с явным облегчением, окончательно выдавая себя.

– Как ты меня нашел?

– Мне позвонила медсестра-дежурная, у тебя нашли мою карточку, ту, которую я дал тебе вчера.

– Я, кажется, сама ее достала и просила позвонить, – она наморщила лоб. – Плохо помню… Что со мной?

– Ты только сейчас пришла в себя?

– Нет, раньше. Но там был врач и еще какие-то… женщины. Мне дали успокоительного и вкололи обезболивающее. Сказали, что ты уже едешь.

– У тебя сильные боли?

– Кажется, да.

– Кто-нибудь знает, что ты ко мне обращалась?

– Знают многие. Папаша, например…

– Огородников, – мрачно кивнул я. – А еще Матвей Гановер. Который Хлыщ. И, скорее всего, еще человек десять… Кто-нибудь из них мог узнать мой адрес, телефон или мое имя?

– Эти знали.

«Знали» – значит, имеются в виду те двое, что пытались ее убить.

– Точно все?

– Точно. Это были мой личный шофер и телохранитель. Сотовых у них нет, а ночью они были у меня на виду. И отлучиться не могли. Да и не рассчитывали они…

– На твою крутость, – мрачно усмехнулся я. – Сейчас мы поедем ко мне домой. Потому что господин Глебов… кажется, Андрей Анатольевич, который старший помощник прокурора и одновременно один из учредителей твоего массажного салона, уже знает, что ты выжила и скорее всего прямо сейчас сюда пробирается твой муж… или отец, или брат. Или все мужское население твоей «семьи». Поняла?

– Поняла, – ответила она, – сейчас переоденусь.

Я отвернулся и только теперь заметил, что все время нашего разговора за нами следили два маленьких блестящих глаза – старушка, утопающая в груде покрывал и одеял, которую я принял за неодушевленный предмет, не мигая, следила за нами, и в глазах ее сиял неприкрытый интерес и любопытство.

– Простите, – сглотнув, сказал я.

– А ничего, – уверила старушка, чуть-чуть высовываясь из-под многочисленных одеял. – Это ж жизнь… – и тут же уверила: – Никому ничего не скажу!

Я подумал о многочисленных сериалах, которые скрашивали ее существование, и понял, что реальное жизненное происшествие только придало бабусе воли к жизни – оно было интересным и всколыхнуло ее застоявшуюся кровь. А скажет о происшедшем она только своим старушкам-соседкам, да и то не раньше, чем выйдет из больницы.

– Тогда спасибо. – ответил я.

Тут вернулся внучек, торжественно держа действительно большую коробку конфет и переводя дыхание – кажется, очень торопился.

– Вот, – сказал он, – пятьдесят пять рублей. – И протянул мне сдачу.

– Бабуля, – обернулся я, – простите, имени не знаю.

– Анна Андреевна, – простенько и со вкусом представилась она.

– Анна Андреевна, проследите, пожалуйста, чтобы на оставшиеся сорок пять рублей ваш внук купил вам фруктов или конфет – в общем, чего пожелаете. Еще раз спасибо.

Улыбающаяся уголками рта Валентина дотронулась до моего плеча, давая знать, что уже облачена в измятую, испачканную кровью, но наиболее приличную из имеющихся на данный момент одежду, и что готова отправляться.

Взяв у оторопевшего внучка коробку конфет, я вышел в коридор вместе со слегка качающейся «Наташей», и, встретив дежурную медсестру, которая, оказывается, все это время не отходила от помещения, сообщил ей, что мы немедленно уезжаем, причем попросил вернуть мне мою визитную карточку.

Карточку она тут же вернула, а слабые попытки нас не отпустить без разрешения главврача были прерваны кратким и эффектным ударом – то есть коробкой конфет «в знак благодарности для всего коллектива Второй Советской больницы!»

Мы почти бегом спустились на улицу, я усадил, вернее, уложил мадам публичного дома на заднее сиденье с приказом не вставать и не высовываться, и спешно завел мотор.

Тварь моя четырехколесная загудела, задрожала и запыхтела, при всем этом еще и не переставая мерзко тарахтеть, и мы дали старт.

Отъезжая, в зеркале заднего обзора я увидел буквально подлетающие к больнице две машины – черную «Волгу» и джип «Landrover».

Несомненно, мы опередили тех, кто приехал на этом транспорте, и я практически не сомневался в определении целей и мотивов людей, приехавших «навестить» Мадам Наташу, а потому все же рисковал, задерживаясь здесь сверх необходимости – но, специально объезжая их по дуге с выездом на шоссе, я прочел вслух и запомнил номера, велев «Наташе» записать их сразу же по приезде.

Мы отъехали на три квартала, когда через все то же незаменимое зеркало заднего обзора я заметил прочно приклеившуюся к моему следу вишневого окраса «девятку», стекла которой внаглую зеркальничали, а водитель явно пытался не отстать, одновременно оставаясь незамеченным.

– Валентина, – не поворачиваясь, спросил я, – ты не подскажешь, кто бы мог преследовать нас на вишневой «девятке»?

– Нет, – медленно ответила она, – Мои отечественных машин не любят. Хлыщевские тем более. Это как визитная карточка.

– Значит, за нами следит ФСБ или частная подпольная организация любителей руководительниц публичных домов… или их ненавистников.

– Не смешно… – Она помолчала, раздумывая, как и я, что предпринять, чтобы избавиться от слежки. А я решил прямо сейчас во всем разобраться.

– За что тебя хотели твои же люди?

– Они не мои. Все, кто был со мной, – Хлыщевские. Только Михаил…

– Это твой любовник, который пропал?

– Да… Только он пришел со стороны и был допущен. Потому что я так хотела.

– Ну и?

– Я слишком долго знала то, чего не должна была знать. А они не подозревали об этом. И намекали при мне на вещи, которые я не должна была понимать. А понимала.

– Практически-то что это тебе давало? Тьфу, черт! – Я едва не столкнулся с придурочным молодым человеком на новенькой «Калине», которую так рекламируют в последнее время. Он высокомерно отразил наглой рожей мой негодующий взгляд, но все же уступил место для обгона.

– Идиоты моложавые, – прошипел я.

– Вот в этом суть, – неожиданно заметила Валентина с заднего сиденья, где ее, похоже, немилосердно бросало из стороны в сторону при моих не слишком внимательных маневрах.

– В чем? – удивился я.

– В новых молодых людях. Чрезвычайно уверенных в себе, приходящих в дела по следам папаши или других родственников. Ничего из себя не представляющих. Купивших образование. И покупающих моих женщин.

– Ты об Огородникове-младшем? – догадался я.

– Да, – ответила она. – Полный урод. Был.

– Он здесь при чем?

– Он хотел кинуть отца. Об этом знала только я… и одна из девчонок.

– Ах, черт! Катя?! – Все происходящее начинало принимать совершенно иной окрас, словно родившийся у белой матушки негритенок.

– Нет, не Катя! – Валентина, похоже, волновалась не меньше меня. – Какая разница, кто! Главное, что знали двое… Да еще сам сынок и Курилов, его деловой партнер; если кто еще, то о них я не знаю, но думаю, это все.

– Так что они замышляли? – поинтересовался я, наблюдая за преследующей «девяткой» и мысленно пытаясь делать ставки: свернет за мной в переулок или нет.

– Это неважно.

– Ты хочешь, чтобы я продолжал свое дело? – спросил я, решив прибегнуть к простейшему и надежному средству, когда имеешь дело с женщиной, да еще и с беззащитной, пережившей покушение два-три часа назад. Если она хочет, чтобы я продолжал охранять ее и заботиться о ее жизни и здоровье, она расскажет мне все.

– Нет, – ответила она. – Мне больше не нужны эти четверо. Я просто хочу остаться при своих.

Я помолчал. Потом негромко вспылил:

– Черт возьми, Валентина Павловна! Какого хрена ты тогда делаешь в моей машине? Зачем я трачу на тебя свое время, деньги, нервы?

– Ты хороший человек.

Мне пришлось замолчать минуты на две.

– Ну хорошо, – начал я, кратко обдумав ситуацию и решая подступить к проблеме с другой стороны. – Даже если я сейчас привезу тебя домой и даже если мне удастся оторваться… о, черт, они свернули-таки!.. так вот, оторваться от этой «девятки», и если даже мой адрес все еще неизвестен Гановеру и его компании, долго это продолжаться не может. Огородников-старший – влиятельная фигура в городе. У него связи, какие нам обоим не снились. Ты сама сказала, когда пришла нанимать меня, что с «этими людьми» лучше не связываться.

– Ну, разумеется, – ответила она, – поэтому я и собираюсь уехать отсюда подальше.

А вот тут-то она и попалась. Потому что по голосу Валентины Павловны я понял, что на последнее у нее была весьма призрачная надежда.

– Ты сама понимаешь, что тебя в покое не оставят. Если ты знаешь что-то, что опасно для жизнедеятельности Огородникова, а тем более преступной группировки под его покровительством, если ты долгое время была практически на самом верху этой самой преступной группировки, в «своих», а теперь хочешь уйти – тебе не дадут. Тебя найдут, даже в очень простой и обычной ситуации. А тем более теперь, когда речь идет о партии пропавшего товара и полутораста тысячах долларов! И просто расправятся с тобой, как с помехой в эфире! Ты понимаешь это?!

– Понимаю.

– Да у него сына убили, в конце концов! Он пустил по следу четверых лучших людей Гановера, а их прирезали, как кроликов! Здесь действуют профессионалы, которые ни Огородникову, ни Гановеру, ни даже Глебову не известны! – Я волновался, а оттого несколько повысил голос.

– Не кричи, – негромко прошелестела она сзади, – обратят внимание.

– У меня раздвоение личности, я сам с собой, – мрачно сострил я. – Извини.

– Ничего.

– Но ты сама видишь, что, кроме всех вышеперечисленных, ты нужна еще кому-то. И этот кто-то, в отличие от них, уже висит у нас на хвосте… Поэтому лучше будет, если ты расскажешь мне, что и как. По крайней мере, вдвоем выбраться изо всего этого шансов больше, чем поодиночке.

– Ты прав, – вздохнула она. – Я тебе все расскажу, когда приедем к тебе домой.

– Спасибо.

– Попытайся от него оторваться. В крайнем случае, езжай прямо к дому и хрен с ними. Адрес и так не может долго оставаться секретом.

Я понимал это, как и то, что, если бы нас хотели прилюдно расстрелять из автоматов, как иногда рассказывают в криминальной хронике, это уже было бы сделано.

Конечно, если преследователю наша смерть не с руки, всегда можно договориться. Но у меня на сердце лежало нехорошее и тяжеленное предчувствие насчет преследующей нас машины, самой Валентины, всего происходящего, нехорошей смерти младшего Огородникова, пропажи этих чертовых долларов, в общем, насчет всего прошлого, настоящего и будущего этого замысловатого дела.

– Лежи смирно и крепко держись за все, что сможешь ухватить, – предупредил я. – Сейчас будет жутко трясти.

И увеличил скорость, резко сворачивая в сторону.

Кто-то засигналил, кто-то заорал, осыпая меня отборными и неразборчивыми ругательствами; две машины из встречного потока, на пути которого прошла гордая корма моей колымаги, шарахнулись в сторону, едва не столкнувшись.

Сознавая, что из неприятностей, в которые я настойчиво пытаюсь вляпаться, меня не вытянет сам командир взвода ГАИ Аслан Макаров, неоднократно помогавший мне в прошлом, я рванулся вперед по улице, на которую свернул, спиной воспринимая поднявшуюся сзади суматоху; пролетев до конца квартала, я свернул в переулок, где движение было разреженным, а никого из представителей ГАИ просто не наблюдалось, и увеличил скорость до опасной, промчавшись мимо деревянных стропил, несомненно, украшающих ремонтируемый универмаг.

Мысленно представляя себе свой маршрут (заворот направо, затем квартал прямо, теперь поворот влево), я преодолел проулок, снова повернул влево и оказался внутри огромного прямоугольного двора из двух нестыкующихся девятиэтажек; заехав внутрь и остановившись в тени деревьев, в проеме между двумя домами я узрел живописную картину и понял, что наконец-то в ходе этого дела удача обернулась ко мне лицом: вишневая «девятка» как раз выворачивала из-за угла, вслед за мной сворачивая в переулок. Но то ли водитель был неосторожен, то ли местная Аннушка уже успела пролить свое судьбоносное масло, но «девятку», так же превышающую скорость, внезапно занесло, причем на тротуар, где занимались привычной ходьбой безвинные прохожие.

Сшибая все на своем пути, отчаянно визжа трущимися об асфальт шинами, водитель успел-таки остановить движение до того, как под колеса попал застывший в оторопи мальчишка лет шести, но скольжение принесло свои результаты – задняя часть машины врезалась в вышеупомянутые мной стропила, ломая деревянные перекладины, словно спички; потерявшие опору стропила начали крениться и падать прямо на машину и стоящих рядом людей, но у последних было явное преимущество – свободные ноги и обзор – они успели вовремя отпрыгнуть.

Ведра с краской и известняковым раствором, а также полупустое корыто с подсыхающим бетоном рухнули прямо вниз, одно из ведер пробило лобовое стекло.

– О, господи, – пробормотала изумленная Валентина, – что там такое?!

– Наших преследователей постигла преждевременная авария, – прокомментировал я. – Будем надеятся, что свидетели не вспомнят о нашем не слишком заметном превышении скорости, пока я ехал по кварталу, а будут увлечены впечатлениями от крушения строительных работ. – Говоря это, я уже выворачивал на улицу через противоположный проход между домами – выворачивал тихонько и аккуратно, как и положено образцовому водителю советских автомашин…

Квартира моя, тихая, непривычно чистая и отрешенно-пустая, встретила нас совершенно спокойно и безэмоционально, как и положено квартире. Валентина Павловна молчала и думала о своем; совершенно автоматически она приняла от меня ручку и листок, на котором, пока я ставил чай, записала-таки номера «Волги» и «Лендровера».

– Ты знаешь эти машины? – спросил я, внимательно на нее глядя и чувствуя сквозящую в своем взгляде и выражении лица озабоченность.

– Знаю «Лендровер», – сказала она, отвернувшись от меня и продолжая о чем-то скорбно размышлять. – Это машина Хлыща. Он всегда ездит сам, без шофера. Но с ним обычно двое-трое ребят.

– Валентина, очнись, – жестко сказал я, понимая, что ее сомнамбулическое состояние продиктовано усталостью и нервозностью. – Нам нужно поговорить, прежде чем ты ляжешь спать.

– Спать? – спросила она, уставившись на меня с удивлением и непониманием; мысль о сне в таком положении, когда неудавшаяся попытка убийства могла повториться еще раз, и в любой момент нас обоих могли настигнуть злые киллеры, ей, кажется, в голову не приходила.

– Да, спать. Тебе необходимо отдохнуть.

– Ну да, – кивнула она, подумав, и я невольно залюбовался ее усталым изяществом. – Ты прав.

– Тогда садись на диван и рассказывай мне все, чтобы, пока ты спишь, я смог хорошенько обдумать, как нам сейчас действовать.

– Кажется, о пропаже товаров и денег договорились Паша и его друг из Красноярска – Курилов. Они хотели пошатнуть авторитет Огородникова-старшего у остального руководства – Глебова и некоторых других людей, о которых я сама толком ничего не знаю. Далее планировались еще несколько акций того же рода. Но если машины с товаром, скорее всего, осели где-то в Красноярской области, то деньги исчезли сам знаешь, как. Ничего не могу сказать о причастности к убийству Павла Петровича самого Курилова, но, как мне кажется, это не мог быть он.

– Почему?

– Потому что убить в такой ситуации – значит подставиться. Он успел смотаться из города быстрее, чем Папаша принял меры по его задержанию. Конечно, тут же из Красноярска пришли соболезнования, и уже через несколько часов оттуда прилетел официальный представитель Красноярской группировки, от отца Курилова. У них был конфиденциальный разговор, хотя Гановер там присутствовал… До чего они там договорились, я не знаю… Хотя Огородников оттуда вышел багровый, а Гановер и красноярский дипломат – белые. Может, уже развязана война между группировками? Они же друг другу доверять не могут! – В голосе ее яркая досада смешалась с волнением.

– Тебе это не нравится? – отреагировал я.

– Это неэффективно. Европейские формы работы и организации этой работы куда лучше. И пусть никто мне не говорит, что у нас в стране по-другому нельзя – все можно! Я же работала… Ладно, хватит. Ты меня конкретно спроси, чего тебе интересно.

– Как и что ты узнала такого, что тебя решили нейтрализовать?

– Ты представь себе ситуацию. – Она в задумчивости потерла ладонью лоб. – Сейчас подозревают каждого. В любой момент может взорваться бомба. И тогда все кинутся перегрызать друг другу глотки. Ты даже не представляешь, чем это чревато. А они это понимают. И хорошо, даже слишком хорошо. Поэтому и для красноярских, и для наших гораздо выгоднее, чтобы нашелся, и как можно быстрее, человек со стороны, который за все это отвечает… А я подошла на эту роль идеально. А, кроме того, Огородников внезапно прознал о моей осведомленности в его делах.

– Какой осведомленности? Откуда она бралась?

– Да у них все собрания, решающие разговоры проводились на моей базе, в помещениях, нередко с девочками. Разумеется, при них они болтали, особенно не стесняясь. А молодые, типа Паши, так и кидали понты: мол, вот какой я крутой. А девочки все это обсуждают. Я запретила им выносить мусор из избы, они строго наказывались за разглашение… но я-то могла спросить в любой момент. И всегда получала правдивый ответ. Да и сам Папаша…

– Сам Папаша? – почему-то удивился я, причем довольно глупо. Разумеется, Огородников пользовался своим положением, чтобы спать с кем ему вздумается и когда захочется из массажного салона; спал он, конечно, и с «Наташей».

– Он мужик самоуверенный, – покачала головой Валентина, вспоминая что-то из своей практики. – На женщин обращает внимание исключительно по определенному поводу. В делах их совершенно не представляет никем, кроме секретарш. Кем, собственно, я и была для него все пять лет. Обыкновенной помощницей. Конечно, с удовольствием выполняющей его прихоти и вполне естественные требования. А разомлевший мужик на любые откровения способен… Тем более мужик самоуверенный.

Он и представить себе не мог, что я веду почти дневниковые записи всех его высказываний и сравниваю, выискиваю, догадываюсь. И складываю все его намеки в единое целое. Работа была, что надо. Для меня это стало вроде как головоломкой, кроссвордом, который отгадывался по частям. Особенно помогали некоторые упившиеся до полной порнухи свиньи – из его охраны, просто «гости». Наконец, дошло до того, что они намеками общались в бане, пока девушки хлестали им спины, а я просто слушала и все понимала – и недосказанности, и иносказания, потому что знала реальные дела и людей, которые за всем этим стоят. И тогда я поняла, что пришла пора собрать действующий материал. Это было в несколько раз посложнее, но… Ты даже не представляешь, Валерий Борисович, – усмехнулась она, – как бывают неосторожны сильные мира сего, когда ожидают опасности и конкуренции с одной стороны, а о другой совсем не думают. Я исправно выполняла свою работу и одновременно фотографировала, снимала, записывала. Техники у нас в Доме хватало – некоторые клиенты любили повеселее и занимались совершенно киношными делами. От одного ретивого кинооператора я даже научилась со всем этим обращаться. Вот и пользовалась. У меня в архиве, который умещается в одном дипломате, почти двадцать видеокассет малого формата, на которых очень разные и интересные вещи… Там, кстати, есть и про областное руководство, и про почетных гостей области. Но это уже неважно… Ты просто прими как данность, что в результате всех моих «исследований» на пятый год работы с Огородниковым у меня было достаточно документально подтвержденного компромата на всю компанию.

– А ты не на ФСБ, часом, работаешь? – спросил я, не совсем шутя, потому что собрать такую «коллекцию» было делом нешуточным даже для опытного человека. Мужчины. Но вот женщины, Мадам…

– Я подумывала о том, чтобы продать документацию и обеспечить себе жизненный покой и достаток на всю оставшуюся старость, – улыбнулась Валентина. – Но к одним людям в искусстве, преступности и политике всегда клеятся другие, и это бесконечная цепочка. Одних посадят, а другие отомстят, и старость моя продлится недолго. Кроме того, – что самое главное, – я собирала эти документы не для нападения и даже не для шантажа. А просто ради самозащиты. Чтобы в трудный момент рассчитывать на защиту сильных мира сего… или от них.

– Миша твой об этом знает?

– Об этом не знает никто… кроме тебя.

– А как же об этом узнал Огородников?

– Не представляю. Но он точно узнал об этих документах – это единственное объяснение тому, как меня схватили и пытались увезти не по адресу. Я быстро просекла, что происходит, и хотела пырнуть своего телохранителя ножом – у меня был… Но мужик есть мужик. Вырвал, всю руку измял, сволочь. А чтобы я не орала на всю улицу, что меня похищают, попытался вколоть снотворного. Но – отбилась.

– И еще тебе очень повезло.

– А то как же. Повезло. Везения просто так не бывает. Оно дается тем, кто для этого что-нибудь делает. Вернее, не что-нибудь, а то, что нужно. Когда я била каблуками по голове водителя, я рассчитывала на аварию.

– Ладно, это уже не так важно, – прервал невоспитанный я, решая, что вспоминать о покушении и раздумывать о своей возможной участи Валентине совершенно не нужно. – Ты лучше объясни, что же тебе сейчас мешает воспользоваться этими самыми документами для защиты? Сказать, что они у надежного адвоката, вернее, у десяти-двадцати, и будут вскрыты тотчас после того, как на протяжении двух-трех суток от тебя не поступит никаких звонков. Или еще что-нибудь в этом роде. Если Огородников узнал об этих документах, он серьезно призадумается, прежде чем принимать ошибочные и слишком легкие решения!

– Да потому, – горько ответила Валентина, – что их у меня украли. И, похоже, это сделал ненаглядный Михаил… Я ведь была осторожна только с одной стороны, а вторую, самую близкую ко мне, прозевала.

– Понятно, – ответил я и погрузился в раздумья.

Что-то не давало мне покоя – какая-то зацепка, которая прозвучала в исповеди Валентины Павловны Крупской, несомненно, одной из самых умных и интересных женщин, которых я встречал на своем жизненном пути; эта зацепка не давала мне покоя. Почему-то мне казалось, что я знал наиболее вероятный путь, по которому Петр Аркадьевич Огородников мог получить информацию, которая заставила его обратить столь непочтительное внимание на Мадам Наташу. Где-то вдалеке, в каком-то полусне, в замутненном сором усталости сознании, моя память пыталась отыскать намек на понимание.

Это очень походило на deja vu, и безмерно меня раздражало.

– Ну и что ты надумал? – спросила Валентина, не вынеся и трех минут молчания, тем самым окончательно сбивая меня с ускользавшей мысли. Досадливо поморщившись, я повернулся к ней и пожал плечами, окончательно удостоверяясь, что ничего вспомнить не получается.

– Кажется, картина довольно проста, – объяснил я, – Огородников, Гановер и другие на одном конце провода. Красноярцы на другом, там же машина. Михаил на третьем, с деньгами и твоими документами. Кажется, он решил не удовольствоваться деньгами, как велики они ни кажутся на первый взгляд.

– Да это мелочь, в самом деле, – пожала плечами Валентина. – Мы иногда ночные сборы делали не намного меньше, за один раз – а тут деньги за такой товар.

– Какой? – тут же уцепился я.

– Знаешь, такие штучки, типа органайзеров, называются «КПК» – то есть карманные персональные компьютеры, типа все в одном флаконе, стоят от двухсот долларов. А в двух машинах были исключительно дорогие модели, по две штуки баксов каждая; если я правильно поняла, Огородников собирался распространить их среди влиятельных людей. Это исключительно новомодная штучка, хотя удобная, у меня такой есть… – Только тут она обратила внимание на выражение моего лица.

И тут же испугалась.

– Ты чего, Мареев?!

«Урод! – отчетливо произнес побагровевший Мареев. – Кретин! Педераст железный! Дисковод голубой, бля!» – На лицо известного частного детектива смотреть без жалостливого испуга было невозможно, а он все продолжал накаляться.

– Да что с тобой? – удивленно спросила Валентина, ничего подобного от воспитанного Валерия Борисовича не ожидавшая.

– Пейджер, вот оно, – наконец тяжело выдохнул я, подавляя в себе желание тотчас взорвать комнату с компьютером, в очередной раз оставившим меня в дураках. – Можешь меня поцеловать, Валя. Я понял, почему Огородников на тебя набросился.

– Почему? – спросила она без тени прежней сонливости в голосе и облике, даже помолодев лет эдак на десять, словно волчица, готовая к бою за свое женское достоинство.

– Потому что кто-то из твоих «доброжелателей» послал ему от твоего лица послание по пейджинговой сети – то есть начал шантаж!

Разумеется, я не стал афишировать, что сам сделал это по наущению своей гениальной сволочи, носящей гордое прозвище Приятель. Но мысленно поклялся переименовать чертов атлон в Дружка!

– Вот он и взъярился.

– Значит, Мишенька перешел к действиям, – задумчиво потянула Валентина, стремительно строя планы на будущее.

– Если бы смогли перехватить его послание и узнать его местоположение, он был бы у нас в руках, – задумчиво сказала она.

– Мне так не кажется.

– Почему?!

– Ты вспомни четверых ныне покойных профессионалов. И то, как был убит сам Павел Петрович. Кто бы там ни защищал твоего бывшего любовника, он делает это в высшей степени профессионально (сам-то я, вспоминая рассказ моих девок, с почти стопроцентной уверенностью мог утверждать, что сделал это тот самый акробатически сложенный человек, которого они подождали, прежде чем вшестером покинуть территорию публичного дома. Но кто он?..)

– Вспомнила, – пожала плечами Валентина.

– Ну и?

– Ну и что? У тебя есть пистолет. Просто выстрелишь в него. И все.

– У тех четверых не было огнестрельного оружия? – недоверчиво прищурился я.

– Было, – ответила она, – но они не знали, с кем будут иметь дело. Скорее всего их взяли обманом. То есть убийца подошел близко-близко, притворившись кем-то или просто замаскировавшись. А потом атаковал. Они крутые-то крутые, но против неожиданности не бойцы даже самые подготовленные.

– Доля истины в твоих словах есть, – согласился я. – Ладно, отложим данный конкретный вопрос до лучших времен. Сейчас нужно подумать о том, как мы будем действовать. А для этого мне нужно знать, какими средствами ты располагаешь и чего ты хочешь.

– У меня есть деньги, Валера, так что об этом не беспокойся. Тысяч десять долларов. Лежат на счету, о котором из наших никто ничего не знает. Это совершенно точно, здесь даже Миша ничего пронюхать не мог. А хочу я две вещи. Во-первых, предупредить сбежавших девчонок, чтобы они мотали как можно дальше и всю оставшуюся жизнь не высовывали носов. А во-вторых, хочу сохранить статус. Не статус владелицы публичного дома, и даже не статус женщины при Огородникове. А статус свободной, респектабельной и влиятельной женщины. Лучше всего здесь, уезжать и начинать все заново не хочется. Возраст не тот. Энергии маловато… – Она отнюдь не мечтательно улыбнулась, становясь невыносимо похожей на хищную кошку, после обеда вылизывающую лапы с острыми когтями. – Я вообще хочу его уничтожить. И с ним как можно большее количество людей. А потом заняться своим Домом, но с нормальным, европейским подходом, как у цивилизованных людей. И развить его до мировых стандартов. И выше.

– Да ты энтузиаст своего дела! – поразился я.

– Я и мои девочки можем сделать каждого клиента довольным. Это мастерство. А у некоторых – искусство.

– Ладно, искусствоведением мы займемся потом, – покачал головой я, невольно вспоминая мастерство «на грани фантастики», с которым меня «отделали» четверо народных умелиц.

– А чем сейчас? – совершенно серьезно спросила Валентина, словно бы не чувствуя заключенного в ее словах двойного смысла.

– Сначала ты опишешь мне этого своего Мишутку, чем подробнее, тем лучше – чтобы при личной встрече я его ни с кем не перепутал.

– Не перепутаешь. У него шрам на левой щеке. Остался, по его собственному рассказу, от укуса собаки. Наследие трудного детства… А чем мы займемся потом?

– А потом, разумеется, займемся спальней, – ответил я, не стараясь сдержать ехидства в голосе, – потому что тебе пора спать. А мне – думать про нас с тобой и про наши дела.

– Ну, подумай, – теперь ее улыбка была теплой, как мед. – Только сначала покажи мне, где ванная.

– Идем, покажу…

Выслушав и подзаписав, чтобы ничего не перепутать и не забыть, словесный портрет Михаила Наумова, я привычно (за последние сутки во второй раз) давал необходимые объяснения Валентине Павловне, а мысленно уже сидел за своим компьютером.

Поэтому, как только дверь в мою многострадальную спальню затворилась и Мадам, без всякого сомнения, приготовилась ко сну, я отправился в свой computer room, чтобы серьезно и по-мужски поговорить со своим творением, носящим отныне презрительное имя Дружок.

Злой комп, не считающий нужным предупреждать о последствиях своих советов, тихонько урчал, занимаясь экраногасительным онанизмом.

По экрану летали беззащитные черепашки, сталкивающиеся с постоянно меняющимися горами.

Посмотрев на них, я внезапно осознал, что Дружок совсем по-собачьи пытается вымолить прощение у своего хозяина, смеша его забавными и уморительными картинками.

Было действительно смешно наблюдать за выпученными глазами планирующих черепашек. Возможно, именно эту заставку Дружок придумал сам: у него был включенный в программу общего анализа цветовой анализатор и анализатор движения – для проведения криминальной экспертизы на дому.

Я молча провел рукой по гладкому белому корпусу системного блока, по монитору двадцати одного дюйма в диагонали… и понял, что Дружком звать эту бандуру не смогу: ни одна собака в мире так дорого не стоила, и стоить не будет!

Поэтому плюнул на все, в который уже раз прощая свое механическое чудо, и включил монитор.

– Добрый вечер, Приятель.

ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ ОПОЗНАН. ПРИВЕТ, ХАКЕР!

И что-то по-домашнему радостное было в этом восклицательном приветствии. У меня оттаяло сердце, и я усмехнулся, глядя в монитор, как в лицо давнего, единственного и неисправимого друга…

Через двадцать минут я тихонько наговорил через устройство речевого анализатора всю скопившуюся у меня информацию и уселся ожидать ответов на свои наболевшие вопросы… пусть даже не стопроцентных, а вероятных.

Я рассказал компьютерному сыщику обо всем, наконец-то имея достаточно времени, чтобы изложить все данные от начала до конца – рассказал и о Валентине, о том, как на нее (вследствие моего сообщения на пейджер Огородникова) конкретно наехали, как за ней не менее конкретно приехали, как мы ото всего этого потом уехали и как потом поговорили; разумеется, все это я излагал вкратце, по стандартной языковой схеме, которую моя программа воспринимала лучше любой другой.

Некоторое время попищав, побурчав и даже отчего-то пошелестев обоими дисководами, – и трехдюймовым, и лазерным, – товарищ Приятель начал выдавать информацию, над которой я склонился, чуть дыша, как небезызвестный царь Кощей, который над златом чахнет.

1. МИХАИЛ НАУМОВ – ПО СЛОВАМ ВАЛЕНТИНЫ ПАВЛОВНЫ КРУПСКОЙ, БЫВШИЙ ЕЕ ЛЮБОВНИК. ЛИЧНОСТЬ НЕОПОЗНАНА, ИНФОРМАЦИИ НЕТ. ИСХОДЯ ИЗ ПРЕДЛОЖЕННОГО ОПИСАНИЯ (я ввел в память данные, полученные от Валентины и предыдущих четверых гостей моей квартиры), СОСТАВЛЕН ПРИМЕРНЫЙ ФОТОРОБОТ. ВЫВОДИТЬ?

Я кликнул мышкой на «yes» и получил портрет мужчины среднестатистической внешности, хотя довольно приятного лицом, которое портил только шрам на левой щеке.

Дав задание распечатать портрет в одном экземпляре, я продолжил свои изыскания под негромкий шумок принтера.

Сначала вернулся в основное рабочее окно и в командной строке набрал «ind/inf» («indirect informations»), что означало «косвенные данные». Касались они, разумеется, последнего предмета исследования.

Вот что думал и сообщал по этому поводу Приятель:

СУДЯ ПО СВЯЗИ С В. П. КРУПСКОЙ И ПО РЕЗУЛЬТАТУ ЭТОЙ СВЯЗИ, М. НАУМОВ ОТНОСИТСЯ К РАЗРЯДУ ЛЮДЕЙ, СКЛОННЫХ К АВАНТЮРИЗМУ И АВАНТЮРАМ. СКОРЕЕ ВСЕГО (75 %), ОН УЕХАЛ ИЗ ГОРОДА, ХОТЯ НЕ СЛИШКОМ МАЛА ОСТАВШАЯСЯ ВЕРОЯТНОСТЬ (25 %) ПРОДОЛЖЕНИЯ ДЕЙСТВИЙ. ВОЗМОЖНОЕ МЕСТО ОБИТАНИЯ – СДАЮЩАЯСЯ КВАРТИРА. ВОЗМОЖНОСТЬ ТЕХНИЧЕСКОГО НАХОЖДЕНИЯ ПРАКТИЧЕСКИ РАВНА НУЛЮ.

«Н-да, – мрачно подумал я, – если бы по всем остальным вопросам он был так же краток и недвусмыслен…»

Я мог предположить, что, выполняя разумный и уже упомянутый закон о вселенском балансе (то есть, просто говоря, закон подлости) и давая такие простые и незамысловатые пояснения, Приятель отыграется на мне, давая советы по оптимальному поведению.

«Ну что ж, посмотрим», – подумал я.

И написал в командной строке «next».

Приятель пискнул и продолжил выдачу данных, сформированных двумя сутками непрерывного анализа.

2. НЕИЗВЕСТНЫЙ, СОПРОВОЖДАВШИЙ М. НАУМОВА И СБЕЖАВШИХ ПРОСТИТУТОК ВО ВРЕМЯ ВЫЕЗДА С ТЕРРИТОРИИ ПУБЛИЧНОГО ДОМА В ДЕНЬ УБИЙСТВА П. П. ОГОРОДНИКОВА – ДАННЫХ НЕТ. КОСВЕННЫХ ДАННЫХ НЕТ. СМОТРИ ПУНКТ «СОВЕТЫ».

Вот тебе и все.

Кстати, это было одним из очень редких случаев, когда приятель не находил никакой информации по интересующему предмету; значит, такой информации в электронных сетях города и области не находится. Плохо, что у меня не было даже приблизительного описания этого человека, который скорее всего и являлся убийцей всех пятерых в этом деле. Кажется, девицы говорили что-то о его гибкости, акробатичности – по крайней мере, у меня о нем сложилась такая ассоциация.

Но, разумеется, этого недостаточно для конкретного поиска… Значит, необходимо работать в другом направлении.

– Кстати, о другом направлении! – неожиданно вспомнил я и, снова набрав в командной строке «следующий», принялся читать сказочку про белого бычка… то есть повесть временных лет о Курилове Андрее Ивановиче.

3. КУРИЛОВ, АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ, – писал компьютер, – ИСХОДЯ ИЗ ДАННЫХ ЗАКРЫТОЙ СЕТИ КРАСНОЯРСКОГО УГРО, ПРИВЛЕКАЛСЯ НЕСКОЛЬКО РАЗ, СИДЕЛ В ИСПРАВИТЕЛЬНО-ТРУДОВОЙ КОЛОНИИ; БЫЛ ВЫПУЩЕН ДОСРОЧНО ЗА ПРИМЕРНОЕ ПОВЕДЕНИЕ. ПОСЛЕ ВЫХОДА НА СВОБОДУ ОФИЦИАЛЬНО ДОКАЗАННОГО РЕАЛЬНОГО УЧАСТИЯ В ДЕЛАХ КРИМИНАЛЬНЫХ СТРУКТУР И/ИЛИ ОРГАНИЗОВАННЫХ ПРЕСТУПНЫХ ГРУППИРОВОК НЕ БЫЛО. ИСХОДЯ ИЗ КОСВЕННЫХ ДАННЫХ, А ТАКЖЕ ИЗ СВИДЕТЕЛЬСТВ РАЗЛИЧНЫХ ЛЮДЕЙ, СОСТАВЛЯЮЩИХ ГРУППУ ПОДОЗРЕВАЕМЫХ, ВЕРОЯТНОСТЬ УБИЙСТВА ОГОРОДНИКОВА ЧЕЛОВЕКОМ, НАНЯТЫМ КУРИЛОВЫМ, ОСТАЕТСЯ ОЧЕНЬ ВЫСОКОЙ (57,5 %); В ТО ЖЕ ВРЕМЯ НЕ ИСКЛЮЧАЕТСЯ И ВЕРСИЯ, ПРОДИКТОВАННАЯ В. П. КРУПСКОЙ (ТО ЕСТЬ СВИДЕТЕЛЬСТВО О ТОМ, ЧТО КУРИЛОВ, СКОРЕЕ ВСЕГО, УЕХАЛ ИЗ ГОРОДА, УХОДЯ ОТ ВОЗМОЖНОГО ВОЗМЕЗДИЯ ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЕ, КОТОРОЕ ОН НЕ СОВЕРШАЛ, И ЧТО МАШИНЫ БЫЛИ ПРОСТО ОСТАНОВЛЕНЫ В ПУТИ ПРИКАЗОМ РУКОВОДСТВА КРАСНОЯРСКОЙ ПРЕСТУПНОЙ ГРУППИРОВКИ, ОПАСАЮЩЕЙСЯ ПЕРЕХОДА К НЕПОСРЕДСТВЕННЫМ СИЛОВЫМ АКЦИЯМ СО СТОРОНЫ ОГОРОДНИКОВА-СТАРШЕГО, И СЕЙЧАС НАХОДЯТСЯ НА ПРОМЕЖУТОЧНОЙ СТОЯНКЕ), И ВЕРОЯТНОСТЬ ЭТОЙ ВЕРСИИ (НЕ ВКЛЮЧАЕМАЯ В ОБЩИЙ АНАЛИЗ ПРЕСТУПЛЕНИЯ) СОСТАВЛЯЕТ ПОРЯДКА 89,8 %.

Ниже следовало сообщение о наличии точной, качественной и, главное, недавней фотографии Курилова, имеющейся в распоряжении моего компа. Я, разумеется, тут же попросил ее распечатать. Потом подумал и попросил найти и распечатать фотографии Гановера, Огородникова и… кого бы еще, за компанию? Да, неплохо бы господина Глебова.

А сам продолжал читать дальше:

ВРЯД ЛИ КУРИЛОВ ПОЯВИТСЯ В ГОРОДЕ И ОБЛАСТИ В БЛИЖАЙШЕЕ ВРЕМЯ, ПО ЭТОЙ, А ТАКЖЕ ПО РЯДУ ДРУГИХ СУЩЕСТВЕННЫХ ПРИЧИН ПРАКТИЧЕСКИ ИСКЛЮЧАЕТСЯ ЕГО УЧАСТИЕ В ВОЗМОЖНОМ ШАНТАЖЕ ОГОРОДНИКОВА, КОТОРЫЙ НАЧАТ СО СТОРОНЫ ПРЕСТУПНИКОВ (СКОРЕЕ ВСЕГО ИМЕННО МИХАИЛА И ЕГО ДРУГА – 97,5 %).

– Чего? – тут же изумился я, немедленно кликая мышкой в слово «да».

– Какие преступники?! Какой шантаж?! Или ты забыл, что сам дал мне указание начать этот шантаж, оставив сообщение по пейджинговой связи?! – приговаривал я, разгоряченный непониманием, попутно печатая менее эмоциональный вариант запроса в услужливо открывшееся окно.

«ЗАПРОС ПОНЯТЕН», – выдал Приятель.

А через несколько мгновений открыл мне одну из своих гениальных тайнозагадок:

ВО ВРЕМЯ АНАЛИЗА ЛИЧНОСТИ МАДАМ НАТАШИ БЫЛ ВСКРЫТ ЛИЧНЫЙ КОМПЬЮТЕР ОФИЦИАЛЬНОГО ДИРЕКТОРА МАССАЖНО-ОЗДОРОВИТЕЛЬНОГО САЛОНА «ЭЛИТА» (ТО ЕСТЬ САМОЙ ВАЛЕНТИНЫ ПАВЛОВНЫ КРУПСКОЙ). В ПРОЦЕССЕ ВСКРЫТИЯ ОБНАРУЖИЛИСЬ ЗАМЕТКИ В. П. КРУПСКОЙ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ И РАЗГОВОРАХ ОГОРОДНИКОВЫХ, ГАНОВЕРА, ГЛЕБОВА И ДРУГИХ. БЫЛА ПРОСЧИТАНА ВОЗМОЖНОСТЬ ШАНТАЖА, И ВЕРОЯТНОСТЬ ПРИЗНАНА ВЫСОКОЙ, ТАК ЖЕ КАК И ЭФФЕКТИВНОСТЬ ВОЗДЕЙСТВИЯ. ИСХОДЯ ИЗ НОВЕЙШИХ ДАННЫХ (новейшими, согласно нашему «уговору», Приятель считал данные из последнего источника – в данном случае, только что набранные и введенные мной), ШАНТАЖ УЖЕ НАЧАТ, НО ДЕЙСТВИЯ С ТВОЕЙ СТОРОНЫ БЫЛИ РАНЬШЕ, ЧЕМ ДЕЙСТВИЯ СО СТОРОНЫ МИХАИЛА И ЕГО СПУТНИКА, КОТОРЫЕ УКРАЛИ ДОКУМЕНТЫ ВАЛЕНТИНЫ КРУПСКОЙ. ЭТО ПРИВЕЛО К САНКЦИОНИРОВАННОМУ И ПРОСЧИТАННОМУ ВЫСТУПЛЕНИЮ ОГОРОДНИКОВА И ГАНОВЕРА. ТЕПЕРЬ ИХ ПОЗИЦИИ В ДАННОМ ДЕЛЕ УТОЧНЕНЫ И ИЗМЕНЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖАТ.

Иными словами, Приятель утверждал, что еще тогда просек фишку насчет глобального собрания Валентиной компрометирующей информации на своих боссов и что принял ее наличие как один из решающих факторов развития событий и присоветовал мне начать шантаж за нее, рассчитывая на немедленные ответные действия Огородникова.

Представив, что бы тот сделал с Валентиной, попади она к нему в руки, я вздрогнул. Затем меня передернуло.

Генеральный директор страховой компании не знал, с кем имел дело. И утверждая это, худосочный Мареев-старший имел в виду совсем не себя, а гениальный, точный и, как выяснялось, изощренный ум своего сыночка – сыщика Мареева-младшего, а проще говоря – Приятеля.

Вряд ли мне, да и любому другому сыщику-человеку мог прийти в голову такой вариант развития событий, вариант искусственный, опасный и сильнодействующий.

На мгновение у меня мелькнуло суеверное предположение, что Приятель просчитал все до мелочи – и вероятность нашей с «Наташей» встречи тоже – и принял решение, исходя из уверенности в том, что я приеду в больницу и заберу женщину до того, как туда прибудут люди Гановера и сам Матвей…

Но потом я со вздохом откинул это предположение – компьютер не мог мыслить и действовать, как человек, исходя из гуманных человеческих побуждений; ограниченный вложенной в него программой, он не считал жизнь Валентины хоть сколько-нибудь ценной. В его приоритетах на первом месте стояла моя безопасность, на втором – сохранение секретности о нем, моем странном и непонятном изобретении, а на третьем – раскрытие заданного преступления.

Никакой жалости и законов азимовского типа – «не допустить своими действиями и бездействием, чтобы человеку был причинен вред…» – я в программу не вкладывал. Честно говоря, не подумал об этом.

А теперь жалел, понимая что, рассчитывая мою безопасность в ходе этого начавшегося шантажа, Приятель учитывал, скорее всего, безопасность меня-одиночки, а не душеспасителя четырех девиц, подцепившего, вопреки инстинкту самосохранения, пятую, за которой шла самая настоящая охота.

Утешало только то, что прямо сейчас, исходя из новых данных, Приятель вел анализ оптимальной линии поведения для нас двоих.

А я пока продолжал вчитываться в представленные мне данные:

3. В ПРЕДСТАВЛЕННЫХ ДАННЫХ НАЙДЕНО КОЛИЧЕСТВЕННОЕ ПРОТИВОРЕЧИЕ – МЕЖДУ СУММОЙ ОПЛАТЫ, НАЛИЧИЕМ ТОВАРА И ЕГО СТОИМОСТЬЮ: ЕСЛИ СТОИМОСТЬ КАЖДОГО ЗАКАЗАННОГО КПК СОСТАВЛЯЕТ МИНИМУМ ДВЕ ТЫСЯЧИ ДОЛЛАРОВ, А ОТПРАВЛЕНЫ БЫЛИ ДВЕ МАШИНЫ МОДЕЛИ «RENAULT-LORRY» (что значило, в переводе с английского, «грузовой автомобиль фирмы «Рено»), ОБЩЕЕ, НАИБОЛЕЕ ВЕРОЯТНОЕ КОЛИЧЕСТВО УКОМПЛЕКТОВАННЫХ КПК РАВНО ЧЕТЫРЕМ СОТНЯМ ШТУК (В КАЖДОЙ МАШИНЕ ДЕСЯТЬ КОРОБОК; В КАЖДОЙ КОРОБКЕ – ДВАДЦАТЬ КПК). ИСХОДЯ ИЗ ПРЕДЛОЖЕННОЙ ЦЕНЫ, ОБЩАЯ СУММА, КОТОРУЮ ДОЛЖНЫ БЫЛИ ПРОПЛАТИТЬ ЗА ТОВАР, СОСТАВЛЯЕТ НЕ СТО ПЯТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ, А ВОСЕМЬСОТ ТЫСЯЧ.

Я присвистнул, сглотнул, пошатнулся, ойкнул, ахнул, позавидовал, чертыхнулся – ну что там еще делают герои голливудских кинороманов, узнавая о халявных миллионах и миллиардах?

Н-да, за восемьсот тысяч долларов могла начаться не просто война двух группировок, а массовая резня подозреваемых в причастности к их пропаже. Слава богу, они-то, оставшиеся за вычетом украденных ста пятидесяти тысяч, кажется, никуда не пропали и находились у Петра Аркадьевича Огородникова.

«Интересно, – подумалось мне, – а что он собирается сделать с этими деньгами?»

Мне вдруг пришло в голову, что необходимо написать моему старому знакомому, Ивану Ивановичу Дворецкому, автору нашумевшего «Антистатика», чтобы он описал фабулу происходящего со мной (разумеется, без участия Приятеля, но зато с обилием различных отечественных и зарубежных спецслужб). Может получиться интересный роман.

Тем временем Приятель ожидал, пока я закончу малополезные размышления и примусь наконец за нужное и необходимое дело.

Он писал:

В СВЯЗИ С ЭТИМИ ПОДСЧЕТАМИ БОЛЕЕ ПОНЯТНЫМ СТАНОВИТСЯ ПОВЕДЕНИЕ КРАСНОЯРСКОЙ СТОРОНЫ – ОНИ НЕ ПОЛУЧИЛИ ПЕРВОГО ВЗНОСА, ОНИ НЕ ЗНАЮТ, БУДЕТ ЛИ ОН ВЫПЛАЧЕН, И УЖ ТЕМ БОЛЕЕ ДАЖЕ НЕ МОГУТ С КАКОЙ-ЛИБО УВЕРЕННОСТЬЮ ПРЕДПОЛАГАТЬ, БУДЕТ ЛИ ВЫПЛАЧЕНА ОСНОВНАЯ СУММА. В ТО ЖЕ ВРЕМЯ ПРОИЗОШЛО СОБЫТИЕ, КОТОРОЕ ВПОЛНЕ МОЖЕТ ПОСЛУЖИТЬ ПРИЧИНОЙ СТОЛКНОВЕНИЯ ГРУППИРОВОК И / ИЛИ ПРЕКРАЩЕНИЯ ВСЯКИХ МЕЖДУ НИМИ ОТНОШЕНИЙ НА ДОЛГИЙ И НЕОПРЕДЕЛЕННЫЙ СРОК. ПОЭТОМУ ИДУЩИЕ В ТАРАСОВ МАШИНЫ БЫЛИ ОСТАНОВЛЕНЫ И СПРЯТАНЫ.

«То есть, – подумал я, мысленно продолжая анализ текущей ситуации, – момент радует своей взрывоопасностью. Тарасовская и красноярская стороны должны в ближайшее время собраться хоть в каком-нибудь составе для переговоров по существу отношений. Иначе вероятность взрыва с обоюдным недоверием нарастает до критической, причем в ближайшее время. И Огородникову, и Курилову – старшим суждено вцепиться друг другу в глотки, хотят они этого, или нет. Единственный выход из создавшегося положения – деловая встреча «в верхах». Курилову выгоднее всего срочно найти виноватых и вернуть деньги, чтобы показать свою оперативность и властность, то есть утвердиться после такого провала в собственных глазах и во мнениях окружения различной дальности.

Значит, ради воплощения этой необходимости он пойдет на все.

Черт, не хотелось бы попасться ему на глаза… и тут я подумал, что те, кто преследовал нас в вишневой «девятке», уж точно остались живы после той смешной аварии; что если у меня хватило ума записать номера машин, приехавших к больнице за Валентиной, то у них могли быть не менее искушенные в этом деле головы; что если я с помощью либо компа, либо Аслана Макарова могу по одним номерам узнать много интересного об официальном хозяине практически любой машины, то люди со связями, тем более работающие на Огородникова (а на кого еще могли работать те, кто за мной следил?), тоже в состоянии узнать все это, а прежде всего – мой адрес!

На часах половина шестого вечера, и уже начинало по-осеннему темнеть.

Я решил поскорее дочитать и начать незамедлительные действия… Кстати, что-то девочки все не звонят и не звонят, а ведь они на даче уже около трех часов!.. Господи, всего три часа прошло, а я уже так волнуюсь!.. Нет, только стоматолог и частный детектив могут объяснить человеку, что такое нервы!

Собравшись с мыслями и восстановив способность воспринимать печатный текст, я снова принялся за столь часто прерываемое мыслями чтение:

4. ДАННЫЕ НОМЕРА МАШИН СООТВЕТСТВУЮТ ОФИЦИАЛЬНО ДОКУМЕНТИРОВАННОЙ СОБСТВЕННОСТИ ГАНОВЕРА (ДЖИП «LANDROVER») И РАБОЧЕЙ МАШИНЫ ОГОРОДНИКОВА («ВОЛГА»). СРЕДИ РАБОЧИХ И ДОМАШНИХ МАШИН РАБОТНИКОВ «ТАРАСОВ-АЙНЭ» И ГРУППИРОВКИ ГАНОВЕРА ВИШНЕВЫЙ «ВАЗ-2109» НЕ ЧИСЛИТСЯ. ОДНАКО ПОСЛЕДНИЕ ДАННЫЕ ПРОВЕРИТЬ ВЕСЬМА СЛОЖНО ИЗ-ЗА ОТСУТСТВИЯ ДОСТОВЕРНЫХ ИСТОЧНИКОВ.

Это все понятно, так, в общем-то, и должно быть. Преследующие нас «девятчики» оставались невыясненными персонажами назревавшего спектакля. Лишь бы он не превратился из детектива в драму. А вот против бытовухи и хеппи-энда я совершенно не против.

АНАЛИЗ СОВЕТОВ. Наконец-то мы дошли и до этого!..

1. ЗАБУДЬ ОБ ОСОБЕННОСТЯХ РОССИЙСКОГО АВТОСТОПА.

2. ВОЗЬМИ ВАЛЕНТИНУ ПАВЛОВНУ С СОБОЙ.

3. ИДИ К «ЧЕРТУ НА РОГА» ПРЯМО СЕЙЧАС!.. И СПРОСИ ПРО АНАТОЛИЯ ПЕГОГО.

– Ну вот, хоть какое-то разнообразие! – не удержался и не слишком тихо воскликнул я. Второй совет представлял собой образец скромности, гениальности и простоты, за что мне захотелось расцеловать свой компьютер прямо в монитор.

Первый, скорее всего, означал, что мне больше не надо задумываться о судьбе пропавших машин, потому что она нам обоим уже практически доподлинно известна.

Но вот третий, этот уже трижды повторяемый совет про «рога черта», совершенно непонятный и таинственный… Да еще про какого-то пегого Анатолия, то ли лошадиной породы, то ли с такой странной фамилией!..

Мне в голову пришла одна идея, и я хотел уже было попрощаться с Приятелем и погасить монитор, но тут его гудение затихло и перемигивание «глазков» остановилось.

Что-то было совершено внутри этой мегабитной черепной коробки – какая-то часть непрекращающегося анализа закончена, или сделан какой-то определенный вывод, или что-то еще, и я все равно ушел бы заниматься своими делами, потому что это могла быть совершенно ненужная или неточная информация, но колонки вдруг брызнули кратким сигналом крайней важности, и в центре монитора появилась до боли знакомая и ненавистная до скрежета зубов картина – красный прямоугольник в черной рамке, с надписью шестнадцатым кеглем, выделенной жирно:

В КРИТИЧЕСКОЙ СИТУАЦИИ ИДИ НАПРОЛОМ, НЕ ДАВАЙ ОПОМНИТЬСЯ НИКОМУ. ПОМНИ: ВРЕМЯ – ТВОЙ ВРАГ. И НЕ ЗАБУДЬ – ПОСЛЕ СЛОВ, ГОВОРЯЩИХ О НАЧАЛЕ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ, – ПАДАЙ НА ПОЛ, ВЫБЕГАЙ ЧЕРЕЗ ДВЕРЬ ИЛИ ВЫПРЫГИВАЙ В ОКНО, ТО ЕСТЬ ЛЮБЫМИ СПОСОБАМИ ПОКИДАЙ ПОМЕЩЕНИЕ!!

О, это было одним из тех откровений, после которых хочется сразу же лечь в могилу и поспать там лет пять. Я тоскливо вздохнул, перечитал написанное, закрепляя в памяти, чтобы не опростоволоситься, если кто-то все же крикнет эти самые слова, представил себе картину эксцентрического поведения господина Мареева, волею судьбы зашедшего в кино и с воем выпрыгивающего через киноэкран, герой которого, бравый сыщик Джон, пообещал главному злодею: «Ты за это ответишь…»

Но делать нечего, нужно идти, причем необходимо будить Валентину, которая и так поспала всего час.

Забрав с собой пять распечатанных портретов, я вышел из тайной комнаты и, тщательно заперев ее шкафом, направился на кухню, где срочно вскипятил пару чашек крепчайшего кофе.

Затем взял сотовый и набрал службу бесплатных справок «Спутник покупателя и клиента».

– Алло, вас слушают, – приветливо раздалось оттуда.

– Простите, не подскажете, где у нас в городе находится клуб, или магазин, или ресторан, который называется «Чертовы Рога» или еще как-нибудь в этом роде?

– Странный вопрос, – засмеялись на том конце беспроводной связи, – сейчас проверим… а может, вам в «Ангельские бани» надо?

– Нет, девушка, всего лишь к «Черту на рога».

– Ага, – сказала она, что-то отщелкивая на своем рабочем компьютере, – это, скорее всего, имеется в виду цирковое кафе-клуб «У Черта на рогах», да?

– Он самый, голубушка! – несказанно обрадовался я, как всегда бывало, когда мареевскому процессору удавалось дощелкивать до разрешения загадки трехгигагерцевого атлоновского.

– Тогда записывайте адрес. – Девушка попалась вежливая.

– Записываю, – сказал я, приготовив мелкоформатный блокнотик.

Адрес оказался незнакомым; узнав у той же девушки, как лучше туда доехать, я понял, что всю жизнь жил бок о бок с цирковым кафе-клубом «У Черта на рогах».

И, посчитав, что Валентине лучше выспаться на полчаса-час больше, отправился туда пешком, крепко заперев окна с решетками и дверь.

Честно говоря, я совершенно не знал, что буду там делать, но раз Приятель конкретно послал, значит, так нужно. Кроме того, предварительная цель имелась – узнать про Пегого Анатолия. Будет интересно расширить свой совершенно нецирковой кругозор.

Клуб находился в двух кварталах от моего дома, внутри живописного двора, и с улицы не был виден. Наверное, поэтому я столько лет ничего о нем не знал, хотя нетрезвые, вытворяющие всякое разное мужики (наверное, циркачи) часто тусовались у нашего двора, так же, впрочем, как и у дворов неподалеку.

Никаких контрольно-пропускных органов в дверях не присутствовало, что свидетельствовало о простоте и некрутости данного заведения; честно признаюсь, мне это было только на руку – ведь предыдущие встречи с «вышибалами» ничего хорошего в памяти не оставили.

Помещение, вполне обшарпанное и слегка отремонтированное за счет последнего повышения цен, было не слишком большим и не слишком многолюдным, зато в нем было весьма накурено. Наверное, присутствующие здесь человек двенадцать различного возраста и, кажется, достатка, совершенно не обращали внимания на предупреждения Минздрава России, а потому изрядно провоняли все кафе.

Я, в общем-то, тоже курил, именно сейчас захотелось, поэтому купил прямо здесь пачку «Sowereign». Для виду заказав у стойки пару странного состава бутербродов и апельсиновый сок, закурил, предварительно осматриваясь, чтобы начать беседу именно с тем, с кем нужно.

Вид у присутствующих был неформальный; они разделились на четыре компании, описывать которые нет никакой надобности. Только скажу, что никакого излишнего доверия их бессмысленно-беспечный вид не вызывал. Впрочем, в гордом одиночестве украшал угол громоздкий невысокий мужчина лет пятидесяти пяти, с почти полностью облысевшей седой головой. Он пил горячий чай с лимоном и задумчиво смотрел на разрисованную цирковыми картинами стену.

Но прежде всех мое внимание привлек сам подающий блюда молодой человек. Был он одет в коричневый свитер, из-под которого выглядывал воротничок голубой рубашки, носил хвостик ржавых волос, выбеленную краской челку и кольцо в правом ухе.

Манеры и взгляды у него были самые что ни на есть вежливые, голосок тепленький и улыбчивый.

Полный извращенец, сделал вывод я и решил поговорить именно с ним.

– Молодой человек? – Он весь обратился во внимание, вздернув остренький подбородочек и тут же показательно прекратив протирать мокрый граненый стакан.

– Да-да?

– Я, знаете, здесь в первый раз, хотя много слышал.

– Я вижу… – он окинул меня оценивающим взглядом и с готовностью кивнул, – вас раньше здесь не было.

За что люблю голубых, так это за их вежливость и внимательность. Касательно мужчин они помнят все и досконально.

– Я наконец-то решился написать про досуг цирковых артистов, и тут мне подвернулся рассказ про ваш клуб.

– У нас легендарная история, – кивнул парень, моргая глазками в сторону стенда, единственной приличной вещи в данном помещении. – Вот там отражены важнейшие моменты истории клуба; приезды Кабачкова, Лапиной и других звезд, родиной которых стал Тарасов. – Он грустно потупил взгляд. – Но теперь у нас упадок… как видите… А вы журналист? – с надеждой и предвкушением взглянул на меня.

– Нет, я писатель, – ответил я без тени улыбки. – Собрался писать книгу про Тарасовский областной цирк. Издательство «Город» заказало. У них исторический бум – скоро ведь двести пятьдесят лет губернии!

– Понятно, – уважительно кивнул парень, – а о чем писать будете?

– О выдающихся цирковых артистах, – ответил я. – Вы, кстати, случайно здесь Анатолия Пегого не видели?

– Как не видел – видел… – с готовностью ответил он, потом нахмурился, возводя глаза к потолку. – Только давно его не было, недели две уж… Да он уже два года как не работает, после той травмы.

– Это с ножом-то? – повинуясь вкрадчивому гласу подсознания, иногда называемому озарением, не менее вкрадчиво спросил я.

– Да с чем же еще? – кивнул молодой человек. – Он же по ножам специалист. Лучший жонглер, метатель… да что вам говорить, вы про него и так, наверное, знаете.

– Знаю, – кивнул я. – Значит, он теперь не выступает?

– Выступает иногда, да только в частных кругах. Иногда учит, за деньги, конечно. Ему за квартиру платить надо.

– Надо к нему зайти, порасспрашивать обо всем. Может, выбью ему денег за интервью. От вас привет передать?

– Передавайте. А вы знаете, где он живет? – удивленно спросил он.

– Думал от тебя узнать. А что, это большая тайна?

– Да нет, – усмехнулся парень, – но сам он посторонних очень не любит. Потому что считает, что новых друзей ему уже никогда не встретить. Да после того, как оба старых погибли, он совершенно изменился. Я, правда, обо всем этом только понаслышке знаю.

– Да, сейчас молва всякая ходит. Сами знаете, слухи – они и есть слухи. Давайте, вы мне расскажете, что про все это думаете, а я вас запишу, – и, вынув блокнотик с ручкой, приготовился к записи.

Паренек прямо просиял, приосанился и, окончательно избавившись от граненого стакана, присел на свой круглый вертящийся стул по ту сторону стойки, напротив меня.

И все от начала до конца рассказал.

Оказывается, Анатолий Пегий человек известный – мастер своего дела. В цирке эта профессия называется жонглер, но на самом деле мастер есть мастер. Так сказать, профессионал. Я сразу же вспомнил сказанные по этому поводу продавцом из магазина, где я купил роскошный кинжал, слова человека, уверенного в своей правоте: «Здесь действовал настоящий профессионал. Иначе он убил бы максимум двоих, а остальные двое изрешетили бы его, как дуршлаг…»

Картина медленно, но верно прояснялась. И через пятнадцать минут я уже знал, что Пегий с двумя своими друзьями организовал подпольную школу кинжальных бойцов, которую наивный парень называл секцией жонглеров. Работали они, скорее всего, совсем не на фермеров или цирковых артистов, а на организованную преступную группировку или несколько. Это, впрочем, уже было неважно, как и то, что рассказывал мне неопытный доверчивый бармен.

Главными выводами, которые я сделал из его рассказа, были следующие – стопроцентная уверенность в личности убийцы Павла Петровича Огородникова и четверых посланных на розыски ребят; кроме того, дополнительное понимание, как именно ему удалось расправиться с четырьмя профессионалами одновременно – он сам тренировал их в свое время, и к нему они обратились по старой памяти за консультацией и, разумеется, не ожидали атаки с его стороны.

Как сказал бы Приятель, здесь речь идет о «практически стопроцентной вероятности».

Адрес его я узнал, записал и тут же, распрощавшись с барменом, поехал на троллейбусе проверять. Дома никого не оказалось, да это опять же было неважно: я узнал у соседей, что именно здесь живет квартиросъемщик Толик и что в последние три дня он дома не появлялся, а появился как раз три дня назад, с каким-то приятелем, кажется, Мишей, и что оба почти сразу же куда-то уехали.

Поблагодарив соседей, я с чувством глубокого удовлетворения направился домой, рассчитывая разбудить Валентину и пересказать ей некоторые из своих достижений, а заодно и посоветоваться насчет плана действий.

Но на подходе к дому я увидел две разъезжающиеся машины – знакомую, соседскую, в которой виднелись голова водителя, его жены и сына, и опять же знакомую, крепко помятую и наспех отмытую «девятку» с новым лобовым стеклом, желающую опередить машину Коляна и убраться отсюда поскорее.

Сообразив, что творящееся очень напоминает недавнее непотребство с похищением и, что, скорее всего, здесь и сейчас происходит то же самое, я рванулся наперерез машине, в очередном припадке свойственного мне по субботам героизма надеясь, очевидно, остановить уходящую «девятку» силой; но она оказалась: а) слишком далеко, и б) намного быстрее, чем я, а потому я чертыхнулся вслед уходящей твари, понимая, что пистолет и лицензию, лежащие дома, доставать нет времени, и кинулся к приостановившейся машине Коляна, с удивлением наблюдающего за моими бешеными действиями.

– Колян! – удушливо воскликнул я. – Нужно за той «девяткой», срочно!

Он пожал плечами, кивнул и открыл переднюю дверь своего крутейшего «БМВ».

– Садись.

Я залетел на переднее сиденье, пристегнулся, и мы рванули вперед.

– Здравствуйте, Валерий Борисович, – вежливо поприветствовали меня с заднего сиденья, пытаясь скрыть свое изумление – то были жена Коляна, Катя, и ее сын, бритый Гошенька, весьма способный в компьютерной грамоте мой ученик, хороший парень.

– Приветствую, – выдохнул я, понимая, что слишком давно не занимался бегом.

– Че случилось? – кратко осведомился Колян, стремительно догоняя преступную «девятку».

– Не надо так быстро, – попросил я, – пусть не думают, что ты за ними. Мне только нужно узнать, куда они едут.

Соседи мои знали, кем я работаю, и Колькину «БМВ» я достаточно часто одалживал у флегматичного хозяина, используя его в собственных корыстных целях.

Однако ни разу еще я не срывал запланированной семейной поездки куда-нибудь – все равно, куда, – и не гнался за преступниками (или работниками правоохранительных органов?) в таком разнообразном составе.

– Вы куда ехали-то? – спросил я через несколько секунд, отдышавшись и придя в себя.

– В театр, – ответил Гошка, – да вы не беспокойтесь, мы еще успеем, – тут он с надеждой поглядел на мать и честно добавил: – Там опера, а тут интереснее.

Катя, жена Коляна, была женщиной с высшим образованием и думала о культурном развитии семьи.

Но, в общем-то, все это было сейчас совершенно неважно, и я сосредоточился на уходящей от нас машине. Заднее стекло тоже было зеркальным, ничего разглядеть через него не представлялось возможным.

Но уже через несколько минут мы были рядом с трассой, уводящей из города, одной из многих трасс, которая вела во многие места, например, к моей даче… тут меня кольнуло нехорошее предчувствие, и я понял, что практически очень быстро остаюсь в дураках. Похоже, в ряды творческой интеллигенции (я имею в виду моих ненаглядных проституток) затесался предатель. Точнее, предательница.

Я терялся в догадках, а мы мчались за городскую черту.

– Ну, ладно, – сказал я, убедившись, что «девятка» следует курсом, до третьего поворота совпадающим с дорогой к моей даче, – большое спасибо, но так нельзя. Дальше я поеду на попутке.

– Они же укатят?! – уверенно удивился Колян.

– Я знаю, куда они мчатся, – мрачно ответил я, – придется доставать их прямо на месте.

– Смотри, как знаешь, – ответил Колян, останавливая машину на обочине и открывая дверь.

Он вышел вместе со мной и спросил негромко:

– Пистолет нужен?

Я улыбнулся и ответил:

– Конечно.

Он осмотрелся, и, не увидев соглядатаев, передал мне из рук в руки свой сорокапятикалиберник.

– В нем на пять выстрелов. Давай, счастливо.

Мы пожали друг другу руки, и я спрятал пистолет под куртку.

– Пожалуйста, будьте осторожны, – пожелала обеспокоенная Катерина из приоткрытого окна. Гошка проводил меня тревожным взглядом. И от этого стало теплее на душе.

Я поплотнее задернул куртку, проверил исправность сотового телефона, набрал номер знакомого журналиста, затем одного из полковников оперативного отдела Октябрьского района, расследующего дело о двоих убитых мной в городском парке, и напоследок – родимый номер 02. Всем сказал одно и то же – дал адрес дачи и попросил быть там минут через двадцать-двадцать пять.

И, получив удивленные, но одинаково утвердительные ответы, успокоенный, спрятал сотовый телефон в карман и принялся голосовать.

Машина поймалась быстро, а лицо у шофера было знакомое – кажется, его дача находилась не так уж далеко от моей, и мы несколько раз мельком встречались. Он отказался от денег, сказав, что едет в ту же сторону, в последний в этом году раз – закрывать дачу, я ответил, что то же самое, но так получилось, что приходится на попутке, и мы рванули.

По дороге, оставляя за спиной проносящиеся облетающие деревья, я чувствовал разливающийся по жилам холод страха, обычно предшествующий массовому выбросу адреналина в кровь – это был нервный страх ожидания.

Если я правильно понимал происходящее, в вишневой «девятке» сидели трое – Михаил Наумов и Анатолий Пегий. А вместе с ними – силком взятая Валентина Крупская.

Кто-то из девок работал на Огородникова, а может, их просто смогли проследить – и сейчас на моей даче грозили развернуться массовые боевые действия… или дипломатические переговоры шантажистов и Огородникова.

Скорее всего, парочка авантюристов придумала классный финт – выдать Огородникову Валентину, обвинив ее в собственных грехах; тем более что подозрение босса уже на ней, а люди часто слышат и видят только то, что хотят, так что это будет несложно.

Но вряд ли Огородников приедет на назначенное место в одиночестве, и даже вряд ли просто с охраной. Он захочет перебить всех свидетелей своего краха, уничтожить компрометирующие перед законом документы. Поэтому, скорее всего, организует что-то типа штурма дачи, невзирая на жертвы и разрушения.

Мне нужно быть готовым и к этому…

Внешне дача выглядела безлюдной. Только сразу же можно было разглядеть притаившуюся за кустами машину похитителей.

Попрощавшись с подбросившим до места водителем, я обождал, пока он уедет, и, пригнувшись и приведя пистолет в боевое состояние, пошел в обход сада, собираясь перелезть через забор и успеть предупредить массовое уничтожение свидетелей до того, как начнется «дипломатическая» встреча.

Так оно и получилось – легко преодолев хилый забор и пообещав поставить свечку своей лени, которая помешала мне этим летом улучшить его до состояния непролезаемости, я крадучись подошел к заднему окну, обычно прикрытому занавеской изнутри.

Так оно было и на сей раз; я прильнул к окну и стал пытаться разглядеть, есть ли в комнате кто-нибудь.

Кажется, меня никто не ждал, причем я знал, как пролезть в это окно, и не раз опробовал на практике, когда забывал или терял по природной рассеянности ключ от входной двери.

У этой оконной рамы одна хитрость – стекло закреплялось гвоздиками снаружи. Поэтому, если их отогнуть или выдернуть, оно просто вынималось и сквозь образовывающуюся дыру можно было с успехом пролезть, если снять крутку.

Что я и сделал, завернув стекло в снятую одежду.

Никто не услышал моего вторжения, и никто не отреагировал на него – потому что, как выяснилось (сразу же по прослушиванию), все семеро, находящиеся на втором этаже моей дачи, в маленьком «зале», были заняты весьма интересным делом.

Я снял обувь и на цыпочках поднялся до безопасного места, предварительно осмотрев первый этаж.

Вещи приехавших аккуратно лежали на своих местах, на столе виднелись остатки неубранного обеда, а тем временем наверху шел разговор.

– …И ты скажешь, сука, кто еще принимал в этом участие! – Голос Катечки был искажен до неузнаваемости ненавистью и злостью, пропитавшими его; казалось, сейчас она вцепится в горло той, кому задавала вопрос.

– Я уже ответила, что никакого отношения к смерти твоих родственников не имею. – Голос «Наташи», наоборот, был подчеркнуто спокоен и холоден, как будто пленницей была не она, а сама Катерина. – Если вы развяжете меня и перестанете так себя вести, мы сможем продолжить наш разговор в более конструктивном и верном ключе.

«Бедная Валентина Павловна, она и вправду считает, что с любым человеком можно вести цивилизованную беседу», – вздрогнув при звуке удара, подумал я.

Валентина вскрикнула, потом негромко застонала. Наступила тишина.

– Ты потише, что ли, – посоветовал незнакомый мужской голос, скорее всего принадлежащий Мише Наумову. – Так ты от нее ничего не добьешься. Я ее знаю, она баба упрямая.

– Не выхрюкивайся, – в бешенстве ответила Катечка. – Она мне все расскажет!

Тут в моем сознании забрезжило смутное воспоминание, догадка – и я вспомнил один из ярких фактов в биографии Мадам Наташи – ее косвенная (или прямая, хоть и не доказанная) причастность к убийству семьи Козорезовых, которые не хотели уезжать с выбранной земли…

Теперь многое становилось понятным… но не все.

– Она потеряла сознание, – коротко просветила всех Ирина, и в голосе ее было показное безразличие.

– Очнется, – уверенно ответила Катя. – Марин, сходи за водой.

Марина начала спускаться, я подался назад и, неуклюже спрыгнув с лестницы, спрятался за дверью, ведущей в кухню; Марина вскрикнула от неожиданного звука падения и объяснила:

– Там кто-то есть!

В эту секунду в дверь громко долбанули, забыв о звонке, и тут же распахнули ее вторым ударом ноги; это произошло совсем рядом со мной, так как вход в дачу и находился рядом с дверью на кухню. Угроза мгновенного раскрытия матерого дачного резидента Мареева заставила меня вжаться в висящие за дверью пару фартуков и полотенец; в щелку я, однако, пытался наблюдать, уподобляясь пошлым суперагентам американских боевиков, – и там увидел потрясающую картину: некто серьезных размеров, в камуфляже и с автоматом наперевес, рвался вперед и наверх, мельком оглядев кухню. Лицо его поразительно напоминало некоего Матвея Гановера по прозвищу Хлыщ, фотография которого лежала у меня в кармане. За ним следовали еще двое почти таких же, но незнакомых.

Они также рванулись наверх, и в общей суматохе криков и даже пары предупредительных выстрелов голоса Гановера и его парней звучали голосами победителей.

– Сидеть всем! – рявкнули сверху, скорее всего, это и был сам Хлыщ.

– Пристрелю, как собаку! – прикрикнул он на кого-то, кто, очевидно, попытался незаметно двинуться.

Наступила тишина, нарушаемая только шорохом ткани и звуками шагов – пара молодчиков, очевидно, обыскивала комнату, выясняя, не притаился ли кто незамеченным.

– Вот это сюрприз! – зычным голосом воскликнул тарасовский богатырь Матвей, кого-то вытаскивая из второй, маленькой комнаты. – Вот не ожидали! – И крикнул вниз, буквально оглушив меня своим голосом: – Петр Аркадьевич! Можно!

Снова наступило молчание, ничем не прерываемое.

Затем послышались негромкие шаги, и я, снова прильнув к своей щели, узрел Огородникова-старшего собственной персоной, одетого в черный шикарный костюм-тройку. Он внимательно осмотрел кухню, вытягивая шею, затем начал подниматься по лестнице.

Гадая, кого они там не ожидали встретить, я тут же получил на это ответ.

– Ну, здравствуй, Андрюша, – с видимым сожалением в голосе бросил Петр Аркадьевич, и мне представилось, как он покачивает большой круглой головой и как презрительная улыбка искривила его губы. – Не ждал, не ждал. До последнего момента сомневался.

– Вы неправильно истолковали, Петр Аркадьевич, – заюлил Андрей Курилов, и в голосе его слышался неподдельный страх.

– Конечно, правильно, – усмехнулся Огородников, – чего уж тут истолковывать… Я только не могу понять, как ты осмелился сюда вернуться.

– Я тебе могу объяснить, – голос у Валентины был весьма слабый.

– Да, отделали тебя, бедняжку, – вздохнул Огородников. – За что так?

– Неважно, – ответила Валентина, – но Курилов прав. Ты действительно не так все истолковываешь.

– Ну, так просвети меня. У нас есть время. – Кто-то пододвинул ему мой много раз починенный стул (он там был единственный, кроме старого дивана), и генеральный директор тарасовской страховой компании «Тарасов-Айнэ» сел.

Я гадал, сколько времени прошло с момента моего последнего звонка по сотовому телефону. Память услужливо подсказывала – не больше десяти минут. А если честно – минут восемь. Так что ждать помощи предстояло еще долго.

Виноват целиком и полностью сам. Просто недооценил собственную удачу. Думал, придется минут пятнадцать ждать попутку, а она подъехала сразу же!

– Ты сначала расскажи, как сам понимаешь ситуацию. А потом я тебя поправлю, – светским голосом предложила Валентина, и я поразился ее выдержке. Казалось, что ей на все наплевать, хотя любая из находящихся здесь групп желала ей отнюдь не счастья и здоровья, а скорее наоборот, и тем не менее она сохраняла собственное достоинство.

И, самое главное, сознательно тянула время!

Только вот, непонятно, чего она ждала – меня, спасителя, или подхода еще одной силы, уже пятой по счету.

– Все происходящее довольно просто, – с готовностью начал свой рассказ Петр Аркадьевич, чувствующий себя властелином положения (а я на мгновение почувствовал себя полным идиотом, поневоле подслушивающим, вместо того чтобы действовать), – ты, Валюша, сговорилась с Андрюшей, этими двумя уродами да четырьмя девками из своих.

Я был неосторожен, и с сыном обсуждал некоторые вещи при тебе. Ты знала о КПК и о деньгах. Ты даже знала о том, что они ввезены без визы и налог за них не уплачен и что здесь их надо заново регистрировать по новым документам. Ты знала, что я не смогу искать их законными путями и не смогу вернуть себе ни денег, ни товаров, – голос его сделался страшным, вмещая в себя весь возможный и невозможный холод, просто звеня накопившейся угрозой и гневом. – Вы убили моего сына, причем убили из-за каких-то ста пятидесяти штук, когда получали за свою работу даже больше, чем заслуживали, и всегда могли рассчитывать на защиту и помощь!..

Каждый из вас получит по заслугам. Еще до утра. А тебя, собака, я выдам твоему папаше, и он мне отдаст весь долг! – Огородников уже кричал… Курилов громко вскрикнул, застонал: наверное, его схватили за волосы и сильно тряхнули. – А вы, сучки, наплачетесь так, что мало не покажется!..

– Нет, Петя, – в сгустившейся тишине спокойный и четкий голос Валентины, которая, похоже, не потеряла уверенности в себе, был подобен волне чистого воздуха. – Нет, Петя, – сказала она, словно заботливая и уставшая мать, – ты совершенно неправ. И все потому, что слеп. До сих пор. – И замолчала.

– Что я не так сказал? – спросил Огородников после долгой паузы.

– Практически все. Как ты думаешь, почему сам Курилов не приехал на переговоры с тобой, как это было три года назад при подобных проблемах? Почему из Красноярска пришли только невразумительные соболезнования и неуточненные сообщения?

– Почему? – спросил Огородников голосом раздраженного первоклассника.

– Потому что там царит такая же неразбериха. И никто не может решить, что предпринять. Ведь прошло всего три дня. И если у тебя здесь днем была панихида по сыну, то у Андрея – по отцу. Если и после этого ты не можешь понять, кто прав, а кто виноват, и кто пытается тебя кинуть, а кто – защитить, ты просто кретин.

Сказано это было все тем же вежливым и спокойным тоном.

Но Огородникова последние слова привели в ярость. Вскочив со стула, он схватил Валентину, скорее всего, за плечи, и затряс со всей дурью, на какую был способен.

– Ты достала меня, тварь, – шипел он, – умная тварь! Змея! Стерва! – послышался звук удара, и мадам слабо вскрикнула.

– Стоять! – прикрикнул Матвей на кого-то, кто наверху лишнего двинулся, и я понял, что больше бездействовать не могу.

Наверху избивали женщину, которой я начинал серьезно восхищаться, и вопреки кричащему внутри здравому смыслу я вышел из-за двери, еще раз проверил пистолет, проклял день, когда стал частным сыщиком, и тихонько пошел наверх.

Открывшаяся моему взгляду картина впечатляла.

Курилов, с окровавленным лицом, сам босс, заносящий руку над лицом Валентины, Матвей, опустивший автомат и с ухмылкой глядящий на эту сцену; оба парня стояли у окна, вглядываясь наружу, а Наумов и Пегий ютились в углу.

Катя стояла, прижатая к стене одним из парней Гановера, а три остальные девушки внимательно и испуганно наблюдали за происходящим из второго угла.

– Стоять! – приказал я достаточно громко, чтобы все услышали, и направляя пистолет в широкую черную спину Огородникова.

Все замерли. Я почувствовал, как капля пота рождается у виска и начинает стекать по скуле вниз.

– Я пришел сюда поговорить с вами, – медленно и отчетливо выговорил я, ощущая катастрофическую нехватку еще двух-трех глаз, чтобы наблюдать за каждой группой в отдельности. – Мне не нужны деньги, я не хочу никого убивать, и вообще мне ни от кого ничего не нужно.

– Чего же ты тогда пришел? – спросил медленно остывающий, но все еще багровый Огородников, отворачиваясь от закрывшей глаза Валентины и поворачиваясь ко мне. Он так и не привстал, опасаясь сделать резкое движение.

– Ты кто такой, мужик?! – потребовал ответа Гановер, впиваясь в меня взглядом. – Как сюда прошел?

– Живу я здесь, – ответил я. – Дача моя. Кстати, несколько лет копил. Так что, пожалуйста, осторожнее.

– Вы что, уроды, – брезгливо усмехнувшись, Огородников повернулся в сторону Михаила и Анатолия, – назначили встречу и не проверили, есть здесь хозяин или нет?!

Те сглотнули.

– На самом деле, я не просто хозяин этой дачи. Я частный детектив. Мареев Валерий Борисович. Меня наняла Валентина Павловна, чтобы я нашел сбежавших проституток и украденные деньги.

Говоря все это, я шарил взглядом по всем присутствующим, в любой момент ожидая тройной атаки со стороны Гановера и его ребят. Никаких иллюзий на этот счет у меня не было; я знал, что единственный мой козырь – разговор. Я должен был потянуть время.

– И что? – спросил Огородников, выпрямляясь. Я заметил, что Гановер перекинулся краткими взглядами с обоими парнями.

– Я могу предоставить вам доказательство того, что Валентина Павловна говорила правду… и закончить ее мысль.

– Опустите пистолет, – скомандовал Огородников, глядя мне прямо в глаза.

Взгляд у него был тяжелый, глаза пронзительно-черные.

Я молча убрал пистолет под куртку.

Огородников довольно кивнул, сел на стул и, сделав знак Гановеру, означавший, наверное, «пока не трогать», снова уставился на меня.

– У нас тут планируется веселый вечер, – сказал он. – Ну?.. Я слушаю!

И тогда я пошел ва-банк.

– Если вы позвоните в отдел криминальной хроники любой красноярской газеты, сможете узнать, что Иван Курилов, отец Андрея, погиб три дня назад при весьма неблагоприятных обстоятельствах. Его, скорее всего, застрелили. Точно я этого не знаю, но факты говорят сами за себя – красноярская группировка не знает, где машины с КПК. Пропали они, а у вас пропали сто пятьдесят тысяч долларов. – Тут я понял некоторую недостаточность своих аргументов, и осознал, как же все было на самом деле.

Это было похоже на сон – озарение, ставшее наградой за мои двухдневные мучения и теперешнее напряжение; я говорил и на ходу все глубже и глубже проникал в подоплеку происходящего, и сам понимал, что сказанное мной – правда.

– Да, у вас пропали сто пятьдесят тысяч долларов. Но если бы это была вся сумма пропажи, то ваша версия имела бы право на существование. Но пропали и остальные шестьсот пятьдесят тысяч, приготовленные для дальнейшей проплаты по факту получения КПК! И никто из здесь присутствующих не мог украсть их из вашего личного сейфа!.. Или я не прав?

У Огородникова дернулась щека.

– Правы, – сказал он.

– Потому что это сделал ваш сын! – продолжал я, не давая ему опомниться. – Он и Курилов посчитали, что настала пора сместить своих родителей и заняться делами самостоятельно, без опеки стариков. Но Курилов просто убрал своего отца, а ваш сын на такое пойти не мог. Он считал, что достаточно будет подорвать ваш авторитет, а ему потом выступить в роли нашедшего и возвратившего деньги и товары!.. Но он успел взять только деньги из сейфа, а с остальным просчитался, как просчитался и Курилов, и как теперь просчитываетесь вы – он не мог учесть, что материалы, которые Валентина Павловна собирала для своей защиты на случай вашего силового воздействия, будут у нее украдены, – он просто не знал о них ничего! А двое сообщников, о которых я пока умолчу, воспользовались информацией и разработали план. И когда Курилов отправился за забытыми документами, один из них убил вашего сына! – Валентина согласно кивнула, девочки замерли не дыша – перед ними открывался истинный смысл происходящего; Огородников слушал внимательно и молчаливо, Гановер, кажется, также начал что-то вспоминать и просекать.

– Одновременно с этим этот человек уговорил помочь в краже этих женщин, называя очень заниженную сумму, и они согласились помочь. В общем-то они только выполняли свою работу и при убийстве не присутствовали и о нем не подозревали, как не мог подозревать и Курилов, который с чистой совестью вернулся в кабинет, чтобы продолжить переговоры с вашим сыном, переговоры, которые должны были рано или поздно привести к вашей смерти!

– Что, по-твоему, было дальше?! – рявкнул Огородников, ладони его сжимались и разжимались, выдавая недоверие, волнение и гнев.

– Дальше эти двое оставили проституток без денег и бросили их. Более того, они наняли двоих, чтобы те убили их – лишние свидетели не нужны никому. Случилось так, что нанятые были убиты сами, и тогда двое сообщников сообразили, что, начав вас шантажировать с помощью украденных у Валентины Павловны кассет, они получат еще больше и заодно смогут избавиться от самой Валентины и четверых женщин, выдав их вам. Они договорились с Катериной о том, что привезут и отдадут ей Валентину Павловну, которую она считает виновной в смерти своей семьи. Они планировали эту операцию спокойно и тщательно, и наверняка у них на все найдется своя версия и свой рассказ.

– Кто они? – тяжело спросил Гановер.

– Сейчас, – кивнул я. – Сейчас я скажу. Только сначала я должен обеспечить одному из этих людей смертный приговор.

Слегка развернувшись к Катерине, лицо которой в продолжение моего рассказа все более бледнело, я выразительно и быстро заговорил только для нее.

– Помнишь, ты все искала тех, кто вырезал твою семью еще пять лет назад, когда массажно-оздоровительный салон «Элита» подыскивал себе место для второго филиала? – Я видел, как стремительно бледнели практически все присутствующие, каждый думая о своем и по-своему воспринимая произносимые мною слова. – Так вот, я могу указать тебе на того, кто сделал это – я развернулся к Огородникову. – А вам на того, кто убил вашего сына, а день спустя – четверых посланный вами людей! – и ткнул пальцем в стоящего в углу «жонглера».

То, что случилось вслед за этим в ближайшие несколько секунд, навсегда вошло в мои ночные кошмары: Огородников вскочил, собираясь, очевидно, что-то приказать; не ожидая никакого приказа, Матвей и еще один из парней дернулись вперед, но долго выжидавший нужный момент циркач был быстрее; руки его взметнулись вверх, я инстинктивно отшатнулся только тогда, когда оба – и парень с автоматом, и сам Гановер – начали оседать на пол, хрипя и разбрызгивая кровь из пробитых метательными ножами шей. А еще через долю секунды, когда яростный крик Катерины «Ты мне ответишь!!» смешался с хрипом умирающих и неразборчивыми криками и визгом остальных присутствующих, я крикнул «Ложись!» – и прыгнул вперед, надеясь свалить стул, на котором сидела Валентина. Врезавшись в Огородникова, я заодно свалил и его, и именно в это мгновение второй из парней Гановера, обрызганный кровью, с выкатившимися от напряжения и ужаса глазами начал веером стрелять из автомата, не заботясь ни о чем, кроме сохранения собственной жизни, – и вокруг настал кромешный ад.

Катя вскрикнула от резкой боли, что-то бешено выкрикнула, я попытался перевернуться, вытаскивая чертов пистолет, и понять, что вокруг происходит. Перед моими глазами свалился автоматчик с кинжалом в груди, а вслед за ним – попадали девки, до того жавшиеся в углу, – и, кажется, попадали не по собственной воле; в любом случае, в тесной комнате уже было слишком много крови и трупов, включая погибшего первым от автоматной очереди Михаила, которому пуля обезобразила лицо.

Таким образом, уже все были не у дел, – кроме Убийцы и Мстителя.

Я всегда подозревал, что Ира и Катя серьезно занимаются восточными единоборствами, но никогда не думал, что даже в умелой спортивной женщине может быть заключена такая ненависть. Она поверила мне – и убивала «жонглера» прямо на моих глазах.

В плече ее торчал окровавленный кинжал, правая рука плетью свисала вдоль туловища, но я увидел, как она бросила себя вперед и всем весом обрушилась на оставшегося безоружным Пегого, врезавшись в его тело левым кулаком, коленом, затем ударив лбом в переносицу, двигаясь еще и еще – в убийственном темпе и не переставая наносить удары.

– Стой! – крикнул я. – Стой! – и бросился к ней.

Кровь, разлитая на полу и продолжающая прибывать, покидая тела четверых убитых и, кажется, нескольких раненых, помешала моему героическому прыжку – я поскользнулся и свалился прямо перед ними, ударив головой в сложную конструкцию из четырех ног; они подломились, и оба упали на пол. Передо мной застыло окровавленное разбитое лицо Пегого. Кажется, он попытался ухватить и выдернуть кинжал из плеча Катерины, она зашипела, со всего размаху ударила ему в лицо локтем, он страшно закричал, и Катерина полезла на него, не прекращая наносить удары.

– Стой! – заорал я, пытаясь подняться и безнадежно скользя в крови. – Хватит! Сейчас здесь будут менты! Прекрати! Если ты его убьешь, это не будет расценено, как самозащита! Тебя посадят, дура! – Я умудрился-таки схватить ее за плечи, едва увернулся от стремительного удара локтем в глаза, потянул ее за собой, вновь не сохранил равновесия, и мы оба свалились на пол.

В наступившей на мгновение сравнительной тишине стали слышны пронзительные сирены. Кажется, на стрельбу у оперативников нашелся живой и оригинальный свой отклик.

– Где кассеты?! – раздалось из противоположного угла: Огородников уже развязал Валентину и теперь пытался поднять ее, одновременно занимаясь спасением собственной шкуры.

– Не знаю, – выдохнула она, избегая почему-то смотреть на меня.

– В комнате, – ответила вдруг Катерина, вытирающая более-менее чистым краем блузки лицо. Голос у нее был еще тот.

Я опередил всех и прошел в комнату, вынимая пистолет. Там действительно стоял чужеродный моей даче предмет – дорогой кожаный дипломат.

– Чего ты хочешь? – тут же бросил Огородников, озираясь по сторонам и пытаясь понять, окружен уже дом или нет.

В ответ на его немой вопрос кто-то снаружи через мегафон настоятельно посоветовал нам выходить из дачи с поднятыми руками.

И тогда я понял, что если поступлю сейчас, как честный человек, то есть, если выдам ментам Огородникова, по одной дорожке с ним пойдут и Валентина, и Марина, и остальные проститутки, которые в максимально короткий срок успели стать мне дороги. А поступить так мне не позволит собственное джентльменство.

С другой стороны, которую тут же предоставил мне здравый смысл, Огородников, имеющий на руках все компрометирующие документы и знающий в лицо каждого из свидетелей, без колебаний пустит нас всех в расход, как только отойдет от пережитого… или еще раньше.

Значит, оставался лишь один выход – сделать так, чтобы Петр Аркадьевич остался у меня на крючке надолго – до тех пор, пока я не смогу почувствовать себя в безопасности.

Вот я и принял решение.

– Надо его спрятать! – скривился я, соображая, где это можно сделать. Потом повернулся к присутствующим. – Запомните, вы все – жертвы насилия, заложники! Вы работаете в массажном салоне, и вас взяли преступники, требуя удовлетворения своих условий, чего-нибудь там еще, понятно?! Вы с Валентиной и с охранниками пришли договориться о деньгах; в милицию не сообщали, потому что такое было условие! Все вы дружная семья, а я ваш нанятый частный сыщик! Все понятно?

Огородников кивнул, обретая некоторое подобие спокойствия. Девочки закивали.

– Врача надо! – позвала бледная осунувшаяся Марина.

Только теперь я заметил, что Ира и Маша ранены, причем Машенька едва дышит, потому что пуля попала куда-то в живот, и она потеряла много крови. Кажется, она была без сознания.

В тот же момент в наши опьяненные запахом крови и одурманенные постстрессовой апатией головы ворвался второй мегафонный глас.

Ира склонилась над полом, ее начало рвать, Марина и Валентина тоже едва держались, кровь была повсюду, и я почувствовал подкатывающий к горлу комок.

– Идем! – заорал я на всю улицу и поспешил вниз, прижимая дипломат к груди. – Врача! Врача!

Валентина, открыв окно наверху и высунувшись в него, также начала призывать врачей; Огородников разрывался, решая, что делать, – остаться с ней или идти за мной.

Так как мой пистолет еще ни разу не стрелял, и, следовательно, не оставил в данном деле следов, а лицензии на него у меня не было, я хотел спрятать его за расшатанную доску в стене, надеясь на то, что криминалисты не обнаружат. Потом сообразил, что обнаружат, и лихорадочно понес его вместе с чемоданом в подвал, стараясь успеть до вторичного вышибания дверей работниками ОМОНа или кто там еще приехал нас брать…

Я успел только зашвырнуть дипломат и пистолет под крышку люка и накрыть его половицей, когда к нам в гости ворвались вооруженные ребята, а за ними поспешили врачи. Где-то в первых рядах маячил мой знакомый из криминальной хроники. С кинокамерой.

Огородников – человек, которого я не выдал правосудию только ради четверки женщин, с которыми связала меня судьба, и ради одной, в которую я, кажется, успел влюбиться, – посмотрел на снимающую нас камеру и глубоко вздохнул, вслед за мной подставляя руки приветливым наручникам, и я понял вдруг, что это старый и усталый человек, хоть и изрядная сволочь.

– Ну да, – тихонько ответил я, стараясь голосом передать ему все создавшееся положение, чтобы он сразу же понял, в чем дело и кто здесь хозяин. – Это мой друг из криминальной хроники. Он мою дачу знает от и до. Если он случайно спустится в подвал и найдет чемодан с видеоматериалами против вас, Петр Аркадьевич, – пиши пропало.

Он посмотрел на меня устало и даже без всякой злости и кивнул. Нас затолкали в машину, а тем временем первый из микроавтобусов «Скорой» умчался, увозя Машу в реанимацию.

– Да, – снова вздохнул я, с удовольствием вдыхая пахнущий резиной запах машины оперативников, – это будет просто.

Эпилог

Осень все более властно вступала в свои права и реализовывала погодные преимущества, равно как новоизбранные депутаты областной думы – свое политическое.

Я не просто так заговорил о них, облеченных народной властью – а с тем, чтобы приоткрыть завесу тумана над судьбой моего старого знакомого – Петра Аркадьевича Огородникова, за которого проголосовали почти восемьдесят процентов его родного Октябрьского района. И, если честно, если бы я жил там, мой голос был бы отдан ему же.

Ведь очень важно иметь к власти подходы, которые позволяют осаживать не в меру зарвавшихся ее представителей… будь то законодательная, исполнительная, журналистская или преступная.

Петр Аркадьевич и я встречались некоторое время назад, тотчас после того, как нас распустили по домам после почти трехсуточного задержания, и вместе со всеми женщинами этой истории, кроме медленно выздоравливающей Маши, мы обговорили все, что будем рассказывать на суде.

Затем Огородников, Валентина и я уединились, чтобы, по словам будущего депутата, обсудить условия «нашего сотрудничества».

– Петр Аркадьевич, – просто сказал я. – Вы же понимаете, что я не могу вернуть вам эти ваши записи. Разумеется, я забрал их с дачи, как только смог. И теперь они хранятся, разумеется, в надежном месте. Более того, – продолжил я, предупреждая его реакцию на уже сказанное, – с некоторых, самых интересных кадров я сделал копии и также спрятал их в различных местах. Знакомых у меня много, равно как и людей, обязанных мне жизнью. Поэтому в случае моей смерти или даже просто слишком долгосрочного отсутствия вам придется немного побеспокоиться. Простите, но по-другому договориться у нас с вами не получится. Я вам не доверяю.

Он пожал плечами и мог только философски вздохнуть, обменявшись взглядом с Валентиной Павловной.

И мы расстались с ним – вплоть до неприятной, но необходимой процедуры судебного разбирательства… Но и оно прошло, и теперь мы не видимся.

Катерину оправдали, потому что свидетелей, напирающих на версию самообороны было очень много (то есть мы все); Курилов также дал показания, к которым его принудили люди Огородникова, но зато остался жив и тут же смотал удочки, отбыв в родной Красноярск; три неразлучные подруги поджидают выздоровления четвертой, чтобы вместе с ней отправиться в Турцию или куда-нибудь еще – насовсем: коммерческий директор салона «Элита» выдал им весьма и весьма крутые «отпускные». Позавчера мы встречались в больнице. Маше уже значительно лучше, и скоро ее выпишут.

С тех пор прошло около двух месяцев. Я успел выспаться, отдохнуть и купить Приятелю пресловутый новый процессор. А он успел дать мне много очень странных и точных советов, с помощью которых я раскрыл еще два дела, прибавляя себе известности и славы сыщика, не знающего поражений.

Как ни парадоксально, единственной нитью, связывающей меня с этим делом, осталась Валентина Павловна. Ее Неделя высокой моды, проведенная в Тарасове, показала высокий класс наших моделей и связь города с центрами Российской моды… О процветании массажно-оздоровительного салона я уж не говорю… Меня там стригут бесплатно. Как друга хозяйки.

Иногда она приходит ко мне и остается на ночь. И в ответ на мои неловкие предложения отвечает, что с Огородниковым у них слишком тесная связь, которую можно разрушить лишь течением времени.

А я надеюсь и жду. Быть может, придет и мой час. А пока так приятно подставлять плечо для темной пушистой женской головки – и чувствовать ответное тепло.

Недавно у меня возникла одна полусумасшедшая идея – а что, если описать Приятелю ситуацию моей безнадежной старческой влюбленности и попросить совета?

Что он ответит тогда? Наверное, – ИДИ К ЧЕРТУ! Я скажу ему, чтобы он сам туда катился, и тогда, наверное, у этой повести появится достойный конец.

Хакер и ведьма

Проснувшись в тот день рано, около восьми, я с удивлением отметил, что моя голова абсолютно чиста и светла, а организм свободен от проявлений того, что называется похмельным синдромом. Накануне мы с моим старым приятелем Фимой Липовским засиделись до трех часов ночи, предаваясь типично русскому занятию – принятию алкоголя внутрь. Если выразиться более грубо и приземленно, мы просто бухали. Посадив Фиму на такси, я с трудом доплелся домой и плюхнулся на кровать. Уже засыпая, я с ужасом подумал, что утром буду совершенно разбитым.

Однако мартовское утро, светлое и солнечное, дышало оптимизмом и вдыхало это радостное чувство и в вашего покорного слугу. Я оценил свое состояние и понял, что готов к любой конструктивной деятельности. Придя в восторг от этого ощущения, я встал и пошел на кухню. Поставив разогревать кофе, я закурил.

Сделав пару затяжек «Соверена», я вспомнил, что вчера, когда мы с Фимой уже изрядно выпили, позвонил какой-то мужчина и, мямля и запинаясь, примерно через минуту нашего разговора все же заявил, что у него ко мне, возможно, дело. Я тут же выразил сомнение по поводу того, дело ли это, так как на том конце трубки до конца в этом уверены не были. Не придя к консенсусу в этом вопросе и исходя из нерабочего состояния одного и неуверенного тона второго собеседника, мы решили отложить наш разговор до утра. Поскольку оно, как известно, вечера мудренее.

Я не смог вспомнить, на девять или на десять назначалась встреча, и поэтому решил уже к девяти быть наготове. Мой вчерашний собеседник был, видимо, также не уверен, когда ему лучше приехать, и выбрал среднее, то бишь позвонил ко мне в квартиру в половине десятого.

Я открыл дверь и увидел высокого, крепко сбитого мужчину с черными волнистыми волосами, в очках с тонкой металлической оправой. У него был серьезный и в то же время слегка застенчивый вид.

– Здравствуйте. Вы Мареев? – проговорил он печально.

– Да, проходите. А ваша фамилия..? – вопросительно посмотрел я на гостя.

– Виктор Скворцов, – почему-то тяжело вздохнув, произнес он.

В течение последующих пяти минут гость совершил процедуру раздевания и избавления от обуви. Он тщательно и, я бы сказал с любовью, вывесил свою дорогую дубленку и шарф. Затем он также не спеша прошел в комнату и стал дожидаться разрешения сесть. Я решил принять его на кухне, поэтому решительно развернул гостя в нужном направлении. Налив ему кофе и усадив, я наконец спросил его:

– Так что у вас за дело?

– У меня умерла жена, – глядя в чашку кофе, ответил Скворцов.

Образовалась пауза, которую мой гость предоставил заполнить мне. Я, право же, не знал, что сказать. Лишь сочувственно спросил:

– Как это случилось?

– Понимаете, она умерла очень странно, – вдруг быстро сказал Скворцов, оторвав взгляд от чашки и глядя на меня в упор.

– Как именно?

Скворцов вздохнул, отодвинул чашку с кофе, к которому он, скорее всего, решил не притрагиваться.

– Вы, конечно же, скажете, что я пришел не по адресу… В общем, может быть… – с расстановкой произнес Скворцов, глядя куда-то вверх, рассматривая мой давно небеленый потолок.

Еще немного помявшись, он сказал:

– Она умерла от сердечного приступа четыре дня назад. Вчера ее похоронили.

Поскольку в разговоре снова образовалась пауза, я закурил сигарету и решительно спросил:

– Ну, а я-то чем могу помочь? Вы знаете, что я занимаюсь детективной деятельностью, то есть раскрытием преступлений…

– Понимаете, я думаю, что она умерла не случайно… не вдруг… – сказал Скворцов.

И снова замолчал.

– Давайте по сути дела, Виктор!

Скворцов вздрогнул, но решил подчиниться моему требованию. Он сложил руки в замок, положил их на стол и заговорил, глядя уже вниз, на поверхность стола:

– У нее просто было предынфарктное состояние. Врачи сказали, что ничего страшного – нужно всего лишь полежать в больнице недели три… Но на следующий день она умерла. Диагноз – обширный инфаркт. Это в тридцать четыре-то года!

Поскольку Скворцов выдавал мне информацию порционно, беря тайм-ауты на обдумывание следующей фразы, к этому моменту я уже успел закурить второй «Соверен». Честно говоря, манера собеседника разговаривать меня несколько напрягала. Однако я подумал, что нельзя резко себя вести с человеком, который только что похоронил супругу. В один из промежутков я не выдержал и спросил:

– Вы что-то упомянули о мистике. Что вы имели в виду?

– Мистика… – с почти мистическим видом проговорил Скворцов, снова что-то напряженно обдумывая. – Просто моя жена лечилась от бесплодия.

– Ну и что? – почти грубо спросил я.

– А то, что лечил ее некий экстрасенс, – неожиданно раздраженно отреагировал на мой повышенный тон Скворцов.

– Ну и что? – повторил я свой незамысловатый вопрос.

– Это он убил ее, – почти выдохнул из себя мой собеседник и угрюмо уставился на свои волосатые руки, лежавшие замком на столе.

– Почему вы так думаете? – спросил я и, задав этот вопрос, понял, насколько глупо он прозвучал.

Мой собеседник, однако, думал совершенно иначе – он серьезно на меня посмотрел и сказал:

– Я думаю так потому, что у него есть злая сила. Я сам ее на себе почувствовал, даже к бабке ходил, отговаривать. Он сначала на меня порчу наслал, а потом уже… когда не помогло, убил Лену… Он домогался ее, а она не захотела мне изменить… – тихо закончил Скворцов.

– То есть вы хотите сказать, что этот экстрасенс убил вашу жену не в реальном мире, а как бы в потустороннем?

– Ну, в общем… да, – совсем опустив голову к столу, ответил Скворцов.

Я вздохнул и решил взять паузу на обдумывание ситуации.

Сразу надо сказать, что ко всякого рода обитателям потустороннего мира я отношусь весьма спокойно. Проще говоря, в эту ерунду я не верю. Я являюсь Хакером, то бишь технократом, порождением научно-технической революции. А мой постоянный партнер по расследованиям, которого я называю Приятель, просто лишен способности к нерациональному мышлению. У него все изначально рационально – от пластмассового корпуса до самой последней микросхемы. Его трехгигагерцевый мозг не в состоянии принять на веру существование привидений, гномов, гоблинов, драконов и прочей невидали.

Тем не менее я решил выяснить некие отправные точки, находящиеся в реальном мире, для того чтобы хотя бы чуть-чуть продвинуться в понимании сути дела.

– Виктор, у вашего экстрасенса есть фамилия, имя, адрес? – спросил я.

– Конечно, есть, – живо отозвался Скворцов, подняв на меня глаза. – Нижегородцев Аркадий Сергеевич, живет на улице Советской. Прием ведет в помещении поликлиники № 14.

– Отлично, это уже кое-что, – бодро сказал я. – Однако чем я могу вам помочь? Даже если предположить, что этот Нижегородцев, так сказать… наслал на вашу жену порчу, его же нельзя схватить за руку. И ни под одну статью нашего, увы, несовершенного Российского уголовного кодекса его подвести нельзя!

– Да, схватить нельзя и подвести тоже, – согласился со мной Скворцов. – Но мне говорили, что вы раскрывали такие дела, где другие сыщики оказывались несостоятельными.

Человек – существо слабое, и такая вещь, как лесть, срабатывает почти всегда безошибочно.

– Так что, может быть, все-таки можно? – почти умоляюще заглянул мне в глаза гость.

Я молчал. Я был абсолютно уверен, что Скворцов находится сейчас во власти эмоций и не способен к рациональному мышлению. Поражала, однако, его убежденность в том, что жена умерла не своей смертью и по воле, можно сказать, потусторонних сил. Вообще Скворцов производил двоякое впечатление. С одной стороны, его аккуратность, читавшаяся в тщательно выбритом лице и манере одеваться, свидетельствовали о том, что этот человек является добрым прагматиком. С другой – его манера изъясняться выдавала в нем человека неуверенного, а, следовательно, подверженного влиянию нерационального начала.

Главное, однако, в том, что дело, с которым он ко мне обратился, было не по моей части. И в ближайшее время я должен буду решить проблему как можно более вежливого отказа. Я уже раскрыл рот, чтобы произнести дежурную фразу, но, поймав умоляющий взгляд Скворцова, все-таки решил отсрочить момент нашего расставания. Я решил узнать подробнее об обстоятельствах смерти Елены Скворцовой.

– Скажите, Виктор, когда последний раз ваша жена встречалась с Нижегородцевым?

– В том-то и дело, что за два дня до того, как она попала в больницу! – горячо заявил Скворцов. – Она встретила его на улице… Он опять пытался к ней приставать… Гад…

Скворцов опять замолчал, желваки заходили по его лицу.

– И она ему опять отказала?

– Ну да… А на следующий день у нее случился приступ…

– Вы читали протокол вскрытия? – спросил я.

– Врачи просто констатировали обширный инфаркт. Я ходил на прием к главному врачу – тот просто развел руками и сказал, что случай неординарный, но в принципе такое быть может. Сердечные больные, говорит, вообще непредсказуемы…

Я вспомнил, что, посещая родственника с инфарктом, был свидетелем того, как из больницы выписалась больная, которая посрамила фактом своей выписки авторитет профессора-кардиолога. Тот давал пять процентов на то, что она выйдет оттуда живой. А она вышла! И надо сказать, довольно бодро вышла. Здесь же был, скорее всего, тот же случай, только со знаком «минус»…

Скворцов тяжело вздохнул и, судя по всему, порывался что-то сказать, но не находил нужных слов. Когда он выдавил из себя с интервалом в пять секунд междометия «а…», «хм…» и «м-м», я не выдержал и как можно более мягко сказал:

– Виктор, мне очень жаль, но я ничем вам помочь не могу. Из всего того, что вы сказали, детективного дела явно не вырисовывается. Я искренне сочувствую вашему горю, но, увы… – я грустно улыбнулся. – Даже если предположить, что этот самый Нижегородцев обладает каким-то сверхъестественным умением умерщвлять людей, во что я абсолютно не верю, я не смогу это доказать.

– Да, не сможете… – внезапно впав в какой-то транс, произнес Скворцов.

Он что-то обдумывал, молча играя ложкой в чашке кофе. Ситуация становилась угнетающей. Рядом со мной сидел человек, у которого было горе, но обратился он явно не по адресу. Время шло, а перевести разговор в конструктивное русло не было никакой возможности. Я уже обдумывал, как мне тактично посоветовать Скворцову посетить невропатолога, а может быть, и психиатра, как мой посетитель сам решил прервать нашу не слишком многословную беседу.

– Я… пойду. Раз вы не сможете, я… пойду, – тихо произнес он и с тяжелым вздохом встал со стула.

Я в качестве еще одного подтверждения того, что я точно не смогу заняться его делом, приложил руку к груди. Скворцов медленно надел дубленку, аккуратно застегнул пуговицы и, потоптавшись в нерешительности у двери с полминуты, произнес:

– Ну… извините. – И исчез за дверью.

«Уф-ф», – вздохнул я с облегчением, когда услышал, как заводится мотор машины моего гостя. Выглянув в окно, я увидел голубую «шестерку», которая, несмотря на то, что вчера было пасмурно и слякотно, сверкала чистотой как новенькая.

«Кого только не принесет нечистая!» – подумалось мне. В принципе, я сидел без дела десять дней и уже начал скучать. Однако возглавить реабилитационный центр для безутешных вдовцов явно не входило в мои планы. Из меня утешитель, прямо сказать, как из Шварценеггера балерина…

Представив себе широкоплечего Арнольда, исполняющего на пару с Сильвестром Сталлоне танец маленьких лебедей, я невольно улыбнулся. Мое неуклюжее фантазерство было грубо прервано звонком в дверь. Мысленно чертыхнувшись, я пошел открывать.

На пороге стояла пара, молодая девушка лет двадцати-двадцати пяти и такого же возраста парень. Бегло оглядев их, я понял, что мне везет сегодня на людей, для которых планета Земля и материальный мир вообще слишком тесен.

Девушка была одета в кожаную куртку и черные джинсы, плотно обтягивавшие ее тонкие ноги. В руках она держала прозрачный тонкий пакет, сквозь который я разглядел названия лежащих там книг – «Бхагавад-Гита» и «Введение в дзэн-буддизм». Увидев меня, девушка как-то нервно и напряженно улыбнулась.

Юноша представлял собой тощего субтильного субъекта в длинном плаще из псевдокрокодила. Этот плащ, узкий и длинный, являлся как бы продолжением его вытянутого лица и большого острого носа. Через плечо юноши была перекинута сумка наподобие почтальонской, из которой выпирали книги. Это было что-то фэнтезиобразное с большими красочными драконами на обложке.

Неожиданным для своей неубедительной фигуры громким голосом парень спросил:

– Здесь живет частный детектив Мареев?

– Да, здесь. Это я.

– Вот вас-то нам как раз и надо, – уверенно сказал он.

– Ну, раз надо, тогда проходите, – ответил я и посторонился, давая гостям пройти.

– Мы представляем Тарасовский информационный центр, – заявил молодой человек. – Мы являемся экспертами по вопросам наций и конфессий. По совместительству еще и художники. Меня зовут Борис Нырялов, а это – Полина, – указал он на свою спутницу.

– Полина Каменец, – отрекомендовалась девушка и снова изобразила на своем лице кроткую улыбку.

Я пригласил гостей на кухню и предложил кофе, от которого они отказались. Полина заявила, что кофе возбуждающе действует на нервную систему и что Кришна отвергает этот напиток как греховный. Борис тут же с гордостью заметил, что в отличие от его духовно заблуждающейся коллеги он является убежденным православным, но кофе он не будет просто потому, что пил его двадцать минут назад.

– Если вы по поводу интервью, то я их не даю, – заметил я, закуривая уже четвертую за это утро сигарету.

Однако я переоценил свою популярность. Нырялов успокоил меня:

– Интервью мы у вас возьмем тогда, когда вы раскроете дело о ритуальных убийствах. Секта сатанистов в нашем городе планирует осуществить их в ближайшее время.

Я нахмурился. Вроде бы с утра светило солнце. Наконец-то оно выглянуло после недели смури и слякоти. И надо же, именно в этот, казалось бы, по всем параметрам радостный день ко мне приходят то с порчей, то с какими-то сатанистами! Черт знает что!

– А с чего вы взяли, что я собираюсь все это расследовать? – закурив, спросил я и выпустил сизую струю в сторону гостя.

Нырялов поморщился и стал активно махать руками, отгоняя от себя облако дыма.

– Вы понимаете, – вкрадчивым голосом вступила в разговор Каменец, – эти люди очень опасны. Они, конечно, больные, поскольку не понимают, что творят… Но все равно их нужно остановить.

– Ладно, – вздохнул я. – Рассказывайте все по порядку. Кто эти сатанисты, где живут и почему их нельзя остановить с помощью милиции.

– Все дело в том, что кто они и где проживают, никто не знает, – сказал Нырялов. – По нашим данным, не было их в нашем городе! Да видать, появились, суки гребаные, прости, господи! О том, что они намереваются осуществить убийства, мы узнали сегодня утром. Некий молодой человек принес к нам в редакцию вот это?.. – Нырялов достал из сумки листок бумаги, на котором был напечатан текст следующего содержания:

ОБЩЕСТВЕННАЯ АССОЦИАЦИЯ «ЛЮЦИФЕР» ПРЕДУПРЕЖДАЕТ О ТОМ, ЧТО В МАРТЕ – АПРЕЛЕ ТЕКУЩЕГО ГОДА В ГОРОДЕ СОСТОИТСЯ РЯД РИТУАЛЬНЫХ УБИЙСТВ. В КАЧЕСТВЕ ЖЕРТВ БУДУТ ВЫБРАНЫ РУКОВОДИТЕЛИ РЕЛИГИОЗНЫХ ХРИСТИАНСКИХ ОБЩИН (ПРАВОСЛАВНЫХ, КАТОЛИКОВ, ПРОТЕСТАНТОВ). КРОМЕ ТОГО, ВОЗДЕЙСТВИЮ БУДУТ ПОДВЕРГНУТЫ ШАРЛАТАНЫ-ВРАЧЕВАТЕЛИ ВСЕХ МАСТЕЙ, ОТ БАБУШКИ ЛИДЫ ДО ВАНДЫ.

Я пробежал несколько раз глазами текст. Судя по всему, версталось все это в «Пейджмейкере» и было выведено через лазерный принтер.

– При чем тут бабушка Лида и Ванда? – спросил я. – Они же не из нашего города…

– В конце марта намечены выступления обеих во Дворце культуры «Россия», – ответил Нырялов. – Бабуля явится двадцать шестого, а через два дня прибудет злобная прибалтка…

– Так, – повертел я листок в руках, – а как выглядел молодой курьер от Мефистофеля? И почему, кстати, вы не попытались его задержать?

– Понимаете, – снова взяла слово Каменец, – он пришел рано утром, когда в редакции была только одна наша сотрудница, верстальщица. Он подошел и сказал, что у него есть сообщение в письменном виде. Наша коллега попросила его подождать, когда придет кто-нибудь из журналистов, но молодой человек, сославшись на занятость, оставил сообщение на столе и исчез. Даша практически не обратила на него внимания и даже не смогла потом его описать.

– Она вообще у нас очень странная, эта Даша Корнеева, – вставил Нырялов. – У нее какая-то непонятная идиосинкразия к мужчинам. Она во время разговора предпочитает смотреть не на них, а в монитор компьютера.

Я невольно подумал о том, что у меня с этой самой Дашей есть нечто общее: если мне предложат на выбор общение с женщиной или со своим Приятелем, не уверен, что я выберу первое.

– Но если вы, как утверждаете, являетесь экспертами по нациям и конфессиям, то должны знать, где эти чертовы сатанисты находятся, – заметил я.

Нырялов перекрестился и пошарил по углам моей кухни взглядом. Я невольно проделал то же самое, но ничего интересного, кроме старой паутины, там не обнаружил.

– Я иконку ищу с ликом Божьим, – пояснил мне Борис. – Негоже без иконки-то жить…

Мне захотелось сказать что-нибудь очень атеистическое в пику своему гостю, но подумал, что рискую быть втянутым в совершенно ненужный спор. Не дай бог, еще Полина станет упрашивать меня почитать «Бхагавад-Гиту» или пытаться «ввести» меня в дзен-буддизм. Ни того ни другого мне делать совершенно не хотелось, и я промолчал.

– Я же говорил вам, что никто не знает, где они и кто, – повторил Нырялов. – Мы сами очень удивлены, потому что обычно они образуются из разочаровавшихся сектантов. Что касается милиции, то там мы уже были, но нас встретили не очень хорошо… Словом, отнеслись ко всему этому скептически. Какой-то лысый капитан даже расхохотался. Общее резюме их высказываний сводилось к тому, что это бред сумасшедшего. Более того, они намекали на то, что мы тоже… так сказать, несколько того… – Нырялов покрутил пальцем около своего виска. – Вот поэтому мы и пришли к вам.

Я еще раз внимательно посмотрел на собеседников, на Полину, которая нервно мяла пальцами какие-то бесчисленные «фенечки-бусинки», развешанные у нее на груди и руках, и шептала губами свою кришнаитскую мантру, на Бориса, глаза которого были наполнены праведным православным экстазом, и отчасти понял тупых ментов. Однако что-то в этой записке показалось мне зловещим, и угрозы, которые в ней содержались, казались мне не просто пустым звуком.

– И что же вы хотите, чтобы я сделал? Нашел сатанистов? – спросил я.

– Да… Если можно, – проникновенно посмотрев мне в глаза, сказала Полина.

– Может быть, и можно, – ответил я. – Но я беру за свою работу довольно дорого. Сто долларов в день, не меньше.

При этих словах лицо Бориса Нырялова еще более вытянулось и стало напоминать парниковый огурец, а лицо Полины Каменец приобрело землистый оттенок. Я понял, что ребята, видимо, такие деньги зарабатывают месячным напряженным трудом.

– Но здесь же дело такое… духовное… – опомнилась первой Полина. – Вы послужите богу.

– И попадете в Царствие Небесное, – добавил Нырялов.

Будучи по своей природе циником-атеистом, к тому же имея нехристианские корни с отцовской стороны, я усомнился в справедливости этих утверждений. Кроме того, смущал слишком широкий спектр потенциальных жертв неведомых князей или, что все-таки более вероятно, князьков тьмы. Если быть защитником бабушки Лиды является делом все же богоугодным, то ограждать от сатанистов язычницу Ванду мне что-то не хотелось.

Я почувствовал, что настроение мое совершенно испортилось. И глядя на странноватых молодых экспертов, которые искренне верят в серьезность угроз неведомых сумасшедших, я подумал, что причиной хандры, возможно, является мое безделье. Уже неделю моим главными собеседниками являются четыре стены моей квартиры и неодушевленный трехгигагерцевый друг, который только и делает, что таращится на меня своими маздаевскими зенками. Только вчера эту милую компанию разбавил Фима Липовский, да и то вторая половина нашей встречи происходила практически на автопилоте в силу специфического вида используемого нами топлива.

И, охваченный этими мыслями, я решил дать согласие поработать ради гипотетического путешествия в Царствие Небесное.

– Вы меня убедили, – сказал я, закуривая очередную сигарету. – Я попробую заняться этим делом.

И предостерегающе поднял указательный палец:

– Именно попробую. Откровенно говоря, той информации, которую вы мне сообщили, недостаточно. И поскольку денег у вас, как выясняется, нет, вы должны будете стать моими помощниками в деле.

Нырялов и Каменец радостно закивали головами. Борис пытался что-то сказать, но я не дал ему возможности произнести слово и продолжал свой назидательно-патетический монолог:

– Всех указанных руководителей религиозных организаций вы должны предупредить, вам это легко сделать как журналистам.

– Разумеется, – тут же отреагировал Нырялов.

– Завтра вечером я жду вас с отчетом о проделанной работе, – начальственным тоном заметил я, затушив сигарету и вставая с кресла.

Каменец и Нырялов тоже поднялись и направились в прихожую. Полина по пути остановилась и сказала:

– Спасибо вам, Валерий Борисович. Вы такой добрый…

Я удивленно улыбнулся. Если бы Полина обладала магическим даром, я при этих словах неминуемо должен был превратиться в каменную статую. Добряком меня мог бы назвать человек, либо совершенно не развитый умственно, либо говорящий заведомую неправду.

Тем не менее вслух я просто сказал:

– Ничего, ничего… Все ради Царствия Небесного.

Нырялов и Каменец быстренько оделись и, потратив на благодарности мне еще около минуты, удалились. Я же, оставшись один, почувствовал какой-то необыкновенный прилив сил. Вот что значит, если у человека появилась какая-то цель, достигнуть которую надо пусть не ради материальных, но духовных благ! Я решил пообедать и навестить одного родственника, у которого не был уже месяца четыре.

Я оделся и вышел на улицу. Было уже четыре часа дня, и солнце собиралось закончить свой рабочий день. Мои «ноль-первые» «Жигули» сверкали в его усталых заходящих лучах. Воодушевленный этим зрелищем, я радостно открыл дверцу и уселся на водительское место. Я повернул ключ зажигания, включил мотор, собираясь тронуться с места, и глянул в лобовое стекло прямо перед собой…

…и увидел нечто, что совершенно не ожидал увидеть в подобное время и подобной обстановке. На меня смотрел гроб.

Вернее, его муляж. Деревянный гробик размером с пенал был приклеен к лобовому стеклу моих «Жигулей». Я остолбенел и почти автоматически выключил мотор. В этот момент луч солнца выхватил из пространства именно эту маленькую деревянную коробочку, которая непонятно в честь какого праздника очутилась у меня на машине. На гробике блеснули приклеенные буквы из фольги: «LUCIFER».

«Да они что, сегодня все ох. ели, что ли?!» – зло подумал я, ощущая вместе с раздражением какой-то холод внутри себя. Придя наконец к выводу, что неведомые «они» действительно «ох. ели», я вышел из оцепенения и, как следствие этого, вышел из машины. С остервенением я сорвал со своего стекла гадкий муляж и хотел было уже зашвырнуть его в дальний конец двора, однако в последний момент все же решил, что надо его сохранить. Как сувенир. И засунул в бардачок «Жигулей».

Потом я закрыл машину и пошел обратно домой. Ни о каком посещении родственника не могло идти и речи. Я разделся и, несмотря на то что в квартире хорошо топили, почувствовал некий озноб. Поставив кофе, я пошел в потайную комнату.

Приятель, можно сказать, дремал. Мерцали звезды на его экране, мигал красно-зелеными лампочками модем. Я неожиданно разозлился. Подойдя к Приятелю, я нажал кнопку резидентного устройства и жестко сказал:

«СПИШЬ, ГЛЮКАЛО ХРЕНОВО? ТЫ ХОТЬ ПОНИМАЕШЬ, КАК ЗА НАС ВЗЯЛИСЬ ПОТУСТОРОННИЕ СИЛЫ…»

Приятель явно не понял. Более того, он не хотел понимать и официально заявил:

«ВВЕСТИ ПАРОЛЬ. ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ НЕ ОПОЗНАН».

И как бы между прочим заметил в мой адрес:

«ЮЗЕР ОЧКАСТЫЙ!»

Мне пришлось выполнить все необходимые формальности, и когда Приятель ответил мне своим фирменным приветствием «ПРИВЕТ, ХАКЕР!», я, чеканя каждое слово, рассказал ему обо всем, что случилось сегодняшним ноябрьским днем. Начиная от визита Скворцова и странной смерти его жены и кончая гробиком на «Жигулях».

Атлон напряг мозги и начал анализировать полученную информацию. Анализировал он ее довольно долго, видимо, попутно влезал в какие-то базы данных, что-то проверяя и сопоставляя. Наконец, через десять минут он выдал:

ЯВНЫЙ НЕДОСТАТОК ИНФОРМАЦИИ.

Вместе с этим неутешительным для меня выводом немного погодя последовала и некая конкретика в виде советов:

ПОСЕТИТЬ ЭКСТРАСЕНСА НИЖЕГОРОДЦЕВА С ПРОСЬБОЙ ОТВЕСТИ ПОРЧУ.

ВЫЯСНИТЬ БИОГРАФИИ СКВОРЦОВА И НИЖЕГОРОДЦЕВА НА ПРЕДМЕТ:

1) ИХ РЕЛИГИОЗНОЙ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ. 2) СВЯЗЕЙ СО СПЕЦСЛУЖБАМИ – ДЛЯ НИЖЕГОРОДЦЕВА.

В СЛУЧАЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТИ ВОЗМОЖНО ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ЯДА ТИПА РИЦИН, ПРИМЕНЯЕМОГО В КГБ.

«Вот только еще спецслужб мне не хватало!» – подумал я. И вообще я как-то не представлял себя в роли чудика, который придет к врачу-экстрасенсу с просьбой отвести порчу. Однако с Приятелем в какой только роли не приходится бывать…

Хорошо уже то, что из рекомендаций Приятеля следовало, что мне самому опасность вроде бы пока не грозит. Это очень хорошо для этого мартовского дня, который выдался весьма насыщенным.

Посмотрев телевизор и поужинав, я лег спать раньше обычного. Но сон все не приходил. Перед глазами стоял этот чертов гробик черного цвета, к которому постепенно стали присоединяться второй и третий гробики… Из них за короткое время выросла целая шеренга гробиков. Затем начала выстраиваться другая, третья, четвертая… Образовав, в конце концов, некий магический «черный квадрат», деревянные предметы вдруг закружились вокруг своей оси и неожиданно свалили к чертовой матери в звездное небо.

Подобные зрелища мучили меня часа два. Наконец, чтобы прекратить свои параноидально-мортальные видения, я встал с постели, прошел к Приятелю и загрузил третий «Дум». Там хоть кровищи и много, но все понятно – где враги, где я сам, сколько у меня оружия и так далее. В деле же, в которое я ввязался (а может быть, кто-то меня старательно туда ввязывал – я не исключал и этот вариант), мне не было понятно ничего.

Наконец я уснул и очнулся уже на рассвете в кресле перед атлоном. Поеживаясь от утреннего озноба, я пошел на кухню и включил обе горелки. Газ весело засиял. Я заставил себя позавтракать и, повозившись с электронной почтой, стал собираться на прием к экстрасенсу Нижегородцеву, стараясь выполнить первую рекомендацию Приятеля.

Подъехал я к поликлинике № 14 в десять утра. Поднявшись на третий этаж старинного здания, уперся в комнату № 14, где с застойных времен сохранилась табличка «Кабинет лечебной физкультуры». Здесь, согласно тому, что мне сообщили в регистратуре, и вел прием в утренние часы господин Нижегородцев Аркадий Сергеевич. Я вспомнил, что сегодня к тому же еще и 14 марта, и от этого символизма мне стало как-то не по себе.

Я постучался в дверь, и мне тут же резко ответили изнутри:

– Я занят!

Я пожал плечами и уселся на стул возле двери.

Спустя пять минут из кабинета вышла молодая женщина. Лицо ее раскраснелось, она с благодарной улыбкой обернулась, кивнула головой и с радостным видом пошла вниз по лестнице.

За ней на пороге кабинета появился сам врач. Нижегородцев был мужчиной крепкого телосложения, рукава его халата засучены, обнажая сильные волосатые руки. Я отметил также большой размер ноги, крупные тяжелые ботинки и широкие брюки. Круглое мясистое лицо, бородка-эспаньолка, короткий ежик волос и большие оттопыренные уши…

– Вы ко мне? – быстро спросил Нижегородцев.

– Да, у меня проблемы, – лаконично ответил я, слегка привставая со стула.

– Пойдемте, – пригласил меня экстрасенс достаточно манерным жестом.

Я вошел в кабинет и присел у стола, который стоял прямо при входе. Кабинет по идее должен был быть достаточно большим, но приемная представляла собой маленький закуток, так как основная часть кабинета, где, видимо, и проходили основные процедуры, была отгорожена шкафом и длинной ширмой.

– Рассказывайте, – деловито сказал Нижегородцев, усаживаясь напротив меня.

Я откашлялся и как можно более серьезно начал:

– Боюсь показаться смешным, но я чувствую, что на меня наслали порчу.

Произнося эти слова, я покусывал губы для того, чтобы не рассмеяться. Однако от внимательных немигающих глаз Нижегородцева, который буквально пожирал меня взглядом, мне стало не по себе, и надобность в этом отпала.

– Понятно, – сказал экстрасенс, быстро проведя вращательное движение рукой прямо у меня перед лицом. – Когда вы это почувствовали?

– Вчера днем. Я предполагаю, что…

– Так оно и должно быть, – бесцеремонно прервал меня экстрасенс. – Именно вчера, примерно в три часа дня. Раздевайтесь! – вдруг скомандовал он.

Тон его был настолько непререкаем, что я послушно начал ослаблять узел галстука.

– Быстрее! – еще более безапелляционно сказал Нижегородцев и подошел ко мне с явным намерением помочь мне в процедуре раздевания.

Непонятно почему, но я испугался и решил сделать все сам. Примерно в середине этого нехитрого процесса я осмелился спросить:

– А как раздеваться-то?

– До трусов! – незамедлительно последовал ответ.

Нижегородцев уже открывал ширму, ведущую в глубь кабинета. Раздевшись до того места, до которого меня просили, я прошел внутрь и увидел обычные атрибуты кабинета лечебной физкультуры: шведская стенка, обручи, мячи и прочая дребедень.

– Прежде всего отжиматься! – последовала команда экстрасенса.

Я недоуменно посмотрел на Нижегородцева. Он проговорил, одновременно помогая мне принять правильное горизонтальное положение на ковре:

– Чтобы удалить порчу, нужно совершить определенные физические упражнения под эстрасенсорным воздействием. Дьявольская энергия должна выйти из вас, отчасти раствориться в пространстве, отчасти переместиться в меня.

– И что дальше? – спросил я, уже готовый приступить, как последний салага, к отжиманию.

– Дальше я сам как-нибудь разберусь, – пробурчал Нижегородцев и уселся напротив моего лица.

– Поехали! – сказал он.

Я начал производить отжимания. Надо сказать, физические упражнения не входят в список моих приоритетов, и я стал сдавать уже после первого десятка упражнений. При этом затрудняло мое положение еще и то, что Нижегородцев приказал мне смотреть ему в глаза. От этого моя голова была постоянно задрана вверх. Помимо взгляда, Нижегородцев лечил еще и пассами, которые он энергично выписывал перед моей задранной вверх мордой. На пятнадцатом разе у меня помутнело в глазах, и я приостановил движения.

– Когда вы последний раз были с женщиной? – неожиданно спросил врач, и, как мне показалось, его большие уши задвигались.

От этого вопроса я вообще прекратил движения и, уперевшись руками в пол, недоуменно уставился на Нижегородцева.

– Вставайте, – сказал он, прочитав, видимо, ответ в моих глазах. – Вам надо больше заниматься сексом. Плохая физическая подготовка.

Не давая мне опомниться, ушан-экстрасенс подвел меня к шведской стенке и сказал:

– Сейчас начнется второй этап. Вы в быстром темпе лезете наверх и так же быстро спускаетесь назад. Затем процедура повторяется. Необходимо проделать это раз десять.

Я вздохнул и полез наверх. Пожалуй, со стороны было видно, что с каждым разом скорость моих комнатных альпинистских упражнений падает, так как Нижегородцев постоянно подгонял меня и требовал, чтобы я покорял шведскую стенку в более жестком режиме. Мне показалось, что этот изувер экспериментальным путем, где я используюсь в качестве подопытного, ведет научный спор с Чарльзом Дарвином, стремясь опровергнуть его научную теорию о происхождении человека.

Где-то на восьмом или девятом разу, после его очередных требований, я воскликнул:

– Я же не обезьяна, черт возьми!

– Правильно, – тут же согласился со мной Нижегородцев. – Но сейчас вам придется ею чуть-чуть побыть. Задержитесь наверху и немного отдохните.

После небольшого отдыха, в течение которого я приводил в порядок свое дыхание непосредственно под потолком кабинета лечебной физкультуры, Нижегородцев дал мне следующее задание. Я должен был перепрыгнуть со стенки, на которой я находился, на другую, находившуюся перпендикулярно к первой. И повторить эти полеты раз пять.

Я набрался мужества и попытался протестовать, но я успел только раскрыть рот, как Нижегородцев заявил с некоей ноткой сочувствия:

– А иначе ничего не получится…

Пока я павианом летал с одной стенки на другую, добрый доктор Нижегородцев стоял внизу и выполнял функции страховочного батута. Я уж подумал, а не отомстить ли ему и не упасть нарочно прямо на него, но затем засомневался в надежности экстрасенса как страховщика и, сжав зубы, выполнил все требуемые от меня процедуры.

– И, наконец, последнее, – сказал Нижегородцев, когда я слез со шведской стенки. – Вам надлежит встать снова на ковер и принять позу льва.

…Когда я вяло высунул язык в третий раз, стараясь изрыгнуть из себя воображаемую порчу, ширма приоткрылась, и я увидел молоденькую девушку в белом халате, видимо, медсестру. Увидев мой высунутый язык, она не удержалась и прыснула в кулачок. Я смутился и покраснел. Нижегородцев, который находился ко мне спиной, заметил произошедшие в моем поведении перемены и быстро повернулся.

– Я же говорил, чтобы никто не входил в кабинет во время процедур! – закричал он.

– Извините, Аркадий Сергеевич, но ваш племянник просил передать вам вот это. Говорил, что очень срочно… – и она протянула экстрасенсу сложенный вчетверо листок бумаги.

– Какой, к чертовой матери, племянник? – продолжал греметь Нижегородцев, приближаясь к девушке. – Все мои родственники живут в Пензе!

Теперь уже покраснела девушка. Экстрасенс резким движением вырвал из ее рук листок и сказал:

– Чтобы это было в последний раз!

– Хорошо, – почти неслышно ответила девушка и удалилась.

Нижегородцев развернул бумажку, ознакомился с ее содержанием, и тут я явственно увидел, что его уши покраснели и задвигались. Он забыл про меня и скрылся за шкафом в «приемной». Я воспринял это как весть о моем долгожданном освобождении от изнуряющих лечебно-физкультурных процедур и также вышел из-за ширмы к своей одежде.

Экстрасенс сидел за столом и отсутствующим взглядом осматривал стену перед собой. Я начал быстро одеваться. Времени я, естественно, не засекал, но боюсь, что мной был побит мой армейский рекорд.

Одевшись, я заметил, что Нижегородцев все так же пытливо изучает стену своего кабинета. Я взглянул украдкой на бумажку, которую он бросил на столе. На ней был изображен гробик примерно таких же размеров, что был прикреплен на мои «Жигули», с той же надписью «LUCIFER». Внизу красовалась латинскими буквами какая-то фраза. Я и в школе, и в институте учил английский, и, несмотря на то, что лишь украдкой взглянул на бумажку, понял, что знакомых мне слов там нет.

Экстрасенс вдруг встрепенулся, словно наконец обнаружил, что он находится в кабинете не один. Секунд несколько он, видимо, вспоминал, кто я такой и зачем вообще здесь, и сказал:

– С вами все должно быть нормально. Если не почувствуете улучшений, придете еще раз послезавтра.

Подумав о чем-то и быстрым движением спрятав бумажку в карман, добавил:

– С вас пятьсот рублей.

У меня полезли брови вверх. Экстрасенс внимательно посмотрел на меня и сказал:

– У вас была сильная порча. Интересно, кто бы это мог сделать… Если бы промедлили, могло быть гораздо хуже, и денег отдали бы в несколько раз больше.

Непонятно почему, но эти аргументы меня убедили, и я безропотно вынул бумажник, отсчитал пять сотен и протянул их Нижегородцеву. Тот своим излюбленным быстрым движением убрал их в карман и сказал:

– А сейчас до свидания. Мне некогда, возникли некоторые сложности, я вынужден прервать прием. Еще раз предупреждаю: если будут проблемы, милости прошу. Денег повторно не возьму.

«Ну, нет уж…», – подумал я. Быть в течение получаса обезьяной да еще приплатить за это полштуки я больше не желал. Откровенно говоря, я хотел немного повозмущаться насчет методов лечения и высокой, на мой взгляд, платы, чтобы вызвать Нижегородцева на более содержательный разговор, памятуя о поручении Приятеля, но почувствовал, что не могу этого сделать. Взгляд этого человека словно гипнотизировал меня и парализовывал мою волю. Может быть, Скворцов прав, и этот чертов Нижегородцев обладает какой-то силой? Об этом я размышлял уже, открывая дверь кабинета и выходя в коридор. Чувствуя в себе необыкновенное опустошение, я, как зомби, спустился по лестнице вниз, протянул номерок гардеробщице, оделся и вышел на улицу.

Пришел в себя я уже в машине, которую припарковал напротив входа в поликлинику. Откинул назад сиденье и закурил. И тут, повернув голову, увидел, как из поликлиники выскочил Нижегородцев, на ходу застегивая пальто. Я включил зажигание и медленно тронулся с места. Экстрасенс повернул на улицу Мичурина. Я остановился на перекрестке и стал наблюдать. Мой подопечный остановился на троллейбусной остановке.

После двухминутного ожидания подъехал троллейбус, и Нижегородцев зашел в салон. Я снова включил мотор и направил свою машину вслед за троллейбусом третьего маршрута.

Нижегородцев вышел в районе Первой горбольницы и стремительно направился в сторону ближайшей девятиэтажки. Широким размашистым шагом он вошел в один из подъездов. Я подъехал к этому подъезду и стал ждать. Мое ожидание продлилось недолго. Через десять минут состоялся выброс тела.

Нижегородцев вылетел из подъезда как ядро из катапульты. Пролетев задом через ступеньки, он приземлился аккурат под колесами моих «Жигулей». Спустя несколько секунд на пороге подъезда появился тот, благодаря которому Нижегородцев и совершил свой вылет.

Это был Виктор Скворцов, одетый в клетчатую рубашку, тренировочные штаны и домашние тапочки.

– И чтобы духу твоего здесь не было! – заявил он, метнув в Нижегородцева горящий взгляд и грозя экстрасенсу указательным пальцем.

И, не став дожидаться ответа, исчез в подъезде.

Я тем временем открыл дверцу «Жигулей», обогнул машину и предстал перед Нижегородцевым. Тот, приняв вертикальное положение, пытался отряхиваться.

– Вам помочь? – спросил я.

Нижегородцев удивленно поднял на меня глаза и, увидев, кто перед ним, удивился еще больше.

– А вы-то как здесь очутились? – спросил он.

Я решил воспользоваться растерянностью экстрасенса, открыл дверцу машины с пассажирской стороны и решительно сказал:

– Садитесь, я отвезу вас домой.

И подтолкнул его к машине. Моя решительность подействовала, и экстрасенс через несколько секунд оказался в салоне. Я быстро занял свое место и, не мешкая, завел мотор. В мои планы не входило, чтобы Скворцов из окна увидел, на чьей машине покинул место происшествия Нижегородцев.

– Вы что же, следили за мной? – спросил наконец Нижегородцев, когда мы проехали два квартала.

– Угу, – буркнул я, не отрывая взгляда от дороги.

– Зачем вам это надо?

– Сейчас мы приедем к вам домой, вы меня напоите чаем или кофе, и я вам все объясню, – бесстрастно сказал я.

– Кто вы, черт возьми? И откуда вы знаете, куда нам ехать? – спросил экстрасенс, когда я повернул на Советскую.

– Всему свое время, – также равнодушно и холодно произнес я, въезжая во двор девятиэтажки, где проживал Нижегородцев.

Его домашний адрес я помнил со вчерашнего дня, когда мне его дал Скворцов.

Боковым зрением я заметил, что Нижегородцев нервным движением освободил страховочный ремень.

– Нервничать не надо, – успокоил его я. – Я не меньше вашего хочу знать, кто такой LUCIFER. Откройте бардачок и все поймете.

Я остановил машину. Нижегородцев залез в бардачок и обомлел – в нем лежал муляж моего вчерашнего гробика со зловещей дьявольской надписью.

– Пойдемте. Чем скорее вы мне все расскажете, тем будет лучше, – сказал я, закрывая бардачок перед носом экстрасенса.

Я явно брал реванш за полеты наяву в кабинете лечебной физкультуры.

Войдя в квартиру, экстрасенс первым делом бросил свое грязное пальто в ванную и прошел на кухню ставить чай. Я же прошел в комнату и закурил. Когда Нижегородцев появился наконец в комнате, я встал и отрекомендовался:

– Валерий Мареев. Частный детектив. Вчера ваш знакомый, который поступил сегодня с вами невежливо, заказал мне расследование о смерти его супруги и утверждал, что в этом виноваты вы.

– Он неустойчивый в психическом отношении человек, – пояснил мне экстрасенс. – Он сразу же обвинил в этом меня, хотя я, поверьте, не имею к этому никакого отношения. И сегодня эти странные записки – наверняка это его рук дело. Какой-то мальчишка подошел к медсестре и попросил передать мне послание, которое вы уже видели. Наверняка это Скворцов подослал его. Хотя он это и отрицает.

– Я это понял, судя по тому, как вы вышли из подъезда, – усмехнулся я.

Нижегородцев отхлебнул чай и сказал:

– С другой стороны, я ощущаю, что в последнее время надо мной висит какая-то неведомая мне раньше сила. – Его лицо стало чрезвычайно озабоченным, и он принялся тупо смотреть на какую-то одну точку в пространстве. Точь-в-точь как у себя в кабинете.

– Вы умеете повлиять на людей. В вас определенно есть какая-то сила. Вы в бога верите, Аркадий Сергеевич?

Нижегородцев почесал лысину, пошевелил ушами и сказал:

– Наверное, да. Хотя я не посещаю ни церковь, ни мечеть, ни синагогу. Не люблю красочную мишуру и вычурные речи. На мой взгляд, они скрывают саму суть Верховной силы. Бог находится внутри меня, и, на мой взгляд, это самая правильная позиция.

Экстрасенс умолк и внимательно на меня посмотрел.

– Что касается смерти Елены Скворцовой, то поверьте, что я абсолютно в ней не виноват. Действительно, смерть очень странная – предынфарктное состояние, и на следующий же день…

Нижегородцев покачал головой и судорожно сглотнул слюну.

– А кто вам сообщил о том, что она умерла и об обстоятельствах ее смерти? – спросил я.

– Лариса Крикунова, моя знакомая.

– Она что, знакома и со Скворцовым тоже?

– Да, это давняя история, – ответил Нижегородцев. – Когда-то Елена Скворцова и Лариса были подругами, вращались в одной компании. Потом что-то случилось, я уж не знаю что, и они поссорились. Елена лечилась у меня от бесплодия, но у нее совершенно безнадежный случай. Я это понял после двухмесячного курса.

– И как только поняли, сразу предложили ей секс? – язвительно спросил я.

Нижегородцев смутился, его уши приобрели красный оттенок и снова задвигались.

– Я не только врач, но еще и человек, – произнес он, глядя в пол. – А энергию я беру не только в себе и в окружающей атмосфере, но и в живых людях… Новые женщины – новая энергия…

Я задумался. Нижегородцев оставлял у меня впечатление достаточно уверенного в себе и своих силах человека, несомненно наделенного талантом воздействовать на подсознание других людей. Это был сильный и в то же время эмоциональный человек. Исходя из этого, я подумал, что в принципе он мог пойти на какие-то действия, выходящие за рамки общественной морали. Да и только. Если вдруг предположить, что Елена Скворцова умерла по его вине, то при отсутствии доказательств его действия нельзя квалифицировать как выходящие за рамки Уголовного кодекса. Кроме того, меня смущала записка с угрозами неизвестных сатанистов в его адрес. И я решил открыться ему полностью.

– Аркадий Сергеевич, вы уже видели отвратительный муляж гроба у меня в машине. На том послании, что получили сегодня вы, изображено то же самое. Следовательно, за нами охотятся одни и те же. И я почти уверен в том, что это обезумевшие маньяки-сатанисты. Я утверждаю это потому, что располагаю информацией о намерениях секты сатанистов устроить в ближайшее время ритуальные убийства различного рода религиозных деятелей и врачевателей-шарлатанов. За последнее высказывание простите, это просто цитата, и думаю, что к вам это не относится.

Нижегородцев усмехнулся и сказал:

– Ничего, вы скоро сами все поймете. Порчу я вам все-таки снял, я сейчас ее не ощущаю. – И он обвел руками пространство вокруг меня. – А к обвинениям в шарлатанстве я давно привык.

– Вы что, это серьезно? – спросил я. – Откровенно говоря, порча была просто предлогом, чтобы прийти к вам на прием.

– Увы, мой друг, – снисходительно заметил Нижегородцев. – Это очень серьезно. Поскольку на вас действительно вчера днем наслали порчу. Кто – я сам бы хотел знать. Вполне может быть, что это неведомый LUCIFER.

Я почувствовал, что волосы на моей голове зашевелились, а ноги похолодели. Хотя я и отличаюсь психической устойчивостью и многие упрекают меня в излишней флегматичности и даже порой в тупости, мне стало как-то не по себе оттого, что я так близко, можно сказать, за ручку, поздоровался с обитателями потустороннего мира. И выходит, мне надо быть благодарным доктору Нижегородцеву, который вырвал меня из лап темных сил.

Усилием воли я отогнал от себя эти мысли и как можно спокойнее произнес:

– Каждый имеет право на свое мнение. Я рассуждаю с прагматических позиций и для меня почти очевидно, что вам угрожает опасность. Для маньяков характерна внутренняя логика их действий, пускай даже и извращенная, и согласно ей я могу чувствовать себя в безопасности, хоть мне и прислали то же самое, что и вам. Ведь я всего лишь частный детектив, и к религии и потусторонним мирам не имею никакого отношения.

– Да, сейчас вы в безопасности, – согласился со мной экстрасенс. – А насчет того, что никакого отношения вы не имеете, я бы еще поспорил. На вашем месте я был бы более осторожен.

– А на вашем месте, – продолжил я, не обращая внимания на его реплику, – я бы посидел дома сегодняшний вечер. Я это время использую для обдумывания ситуации. Завтра же утром заеду за вами, и мы согласуем план дальнейших действий. О'кей? – я вопросительно посмотрел на своего собеседника.

Ответить он не успел. Зазвонил телефон. Нижегородцев снял трубку и сказал:

– Алло! Да, я… Да, заходите, конечно… Буду ждать. Я сегодня весь день дома…

– Кто звонил? – спросил я его, когда он положил трубку.

– Подруга одного из моих пациентов. Говорит, у нее возникли какие-то проблемы, просит проконсультировать.

– Так мы договорились, что вы сегодня никуда не выходите из дома?

– Если вы так настаиваете, то не пойду даже выкидывать мусор.

– Вот и отлично, – сказал я, надевая плащ и открывая дверь. – Завтра я у вас в девять утра.

Выйдя из подъезда Нижегородцева, я оглядел окрестности. Двор был совершенно пустынным, уныло чернел снег, доживая на мостовой свои последние деньки.

Я завел свою машину и поехал домой.

Вечером мне позвонил Борис Нырялов и сообщил, что предостережение сатанистов опубликовано в газетах и что он лично обзвонил знакомых ему религиозных боссов, предупредив их об этих угрозах дополнительно. По его словам, лично никому из этих деятелей не поступало посланий типа того, что получил вчера я, а сегодня – Нижегородцев. По крайней мере, Борису они об этом ничего не сказали.

Больше никаких новостей не было, никаких визитов гостей из потустороннего мира и прилегающих к нему областей в редакции не зафиксировано. Я поблагодарил Нырялова и положил трубку.

Приятель тоже не слишком был щедр на слова в этот вечер. Он сообщил мне, что обследовал всевозможные базы данных в различных организациях и средствах массовой информации. Как бы подтверждая мнение религиозных экспертов, он сообщил, что в нашем городе до сего времени сатанисты отсутствовали. В связи с этим он не исключил, что все происходящее – дело рук какого-то маньяка, который просто работает под маской секты. По мнению Приятеля, единственное, что я мог сделать – это ИЗУЧИТЬ ОКРУЖЕНИЕ СКВОРЦОВА И НИЖЕГОРОДЦЕВА. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ УДЕЛИТЬ ПАЦИЕНТАМ ПОСЛЕДНЕГО, КОТОРЫЕ ОСТАЛИСЬ НЕДОВОЛЬНЫ ЕГО ЛЕЧЕНИЕМ.

В остальном Приятель просто советовал ждать дальнейших событий.

Спать я лег в странном беспокойстве. Однако, поскольку день выдался насыщенным, я быстро уснул. Разбудил меня утром звонок по телефону. Возбужденный голос Виктора Скворцова сообщил мне новость, которая сначала повергла меня в недоумение, а затем в ужас:

– Нижегородцева распяли.

– Как это? – спросил я, уже внутренне холодея.

– Приезжайте быстрее, Валерий Борисович. Я без вас не решаюсь вызвать милицию. Адрес – Советская, шестнадцать…

– Я знаю, – почти механически сказал я. – Сейчас выезжаю.

Подъехав к дому Нижегородцева через пятнадцать минут, я сразу обнаружил голубую «шестерку» Скворцова. Хозяин машины нервно прохаживался взад-вперед.

Затормозив, я быстро вышел из своих «Жигулей» и бросил Скворцову:

– Что случилось?

– Он там… Мертвый… На кресте… Квартира незаперта… – с паузами и придыханием сказал Скворцов.

Я тяжело вздохнул и снова, как и вчера, почувствовал неприятное шевеление волос на голове. Такого со мной, кажется, не было никогда. Но я тут же взял себя в руки и сказал:

– Идите звоните в милицию.

– Но… Меня же будут… наверняка подозревать… – начал мяться Скворцов.

– А у вас что, есть выбор? – жестко спросил я.

И добавил:

– Будет лучше, если сюда приедет и ваш адвокат. Кроме того, я думаю, что сейчас как раз то самое время, когда будет уместно вам заказать мне расследование. Только уже не мнимого убийства вашей жены, а вполне реального убийства экстрасенса Нижегородцева.

Скворцов, подумав с минуту и потоптавшись на месте, кивнул в знак согласия и пошел к ближайшей телефонной будке.

Я же проехал к подъезду, в который я еще вчера заходил вместе с живым и невредимым доктором Нижегородцевым. Никем не замеченный, я прошел на пятый этаж и рукавом плаща открыл незапертую дверь. Сняв ботинки, я прошел в комнату.

Зрелище, открывшееся мне, было весьма необычным. Оно как бы пришло из совершенно другого мира, где живут по совершенно другим законам. И в мире том отнюдь не правили законы добра.

Около стены, свободной от мебели, стоял огромный металлический крест в два метра высотой и полтора метра шириной. К нему медной проволокой был привязан экстрасенс Нижегородцев. Он был совершенно гол, голова опущена вниз, в его боку торчал нож, всунутый в тело по самую рукоятку. Положение тела экстрасенса точно соответствовало тому, что произошло с Иисусом Христом две тысячи лет назад в далеком Иерусалиме.

Обои вокруг тела врача были обезображены кровавой надписью, которая гласила: «C'EST LE SACRIFICE POUR L'ENFANT INNOCENTE».

Я вынул записную книжку и старательно переписал фразу. Я понял, что, скорее всего, надпись сделана по-французски и оставил ее расшифровку на потом.

Затем я как мог быстро осмотрел сам крест. Он был явно разборным, состоящим из металлических алюминиевых уголков, которые можно унести в обычной дорожной сумке. Крест стоял на массивном основании, из которого торчал обычный электрический провод с вилкой. Он валялся недалеко от розетки, куда, по всей видимости, был когда-то включен.

Все это я смог рассмотреть за те полчаса, которые были мне предоставлены до приезда милиции. Скворцов, согласно нашему уговору, вернулся в квартиру сразу же после того, как позвонил 02, и с кухни наблюдал за входом в подъезд. В комнату он входить наотрез отказался.

Как только он сообщил мне о приезде правоохранительных органов, я покинул комнату, быстро надел ботинки, вышел на лестничную клетку и закурил. Тем временем открылся лифт, и передо мной возникли двое людей в форме. Старший из них, белесый парень с большим носом, представился:

– Капитан Угаров, Фрунзенское РОВД. Вы обнаружили труп?

Я отрицательно покачал головой:

– Обнаружитель там, на кухне.

Второй же милиционер, плотный толстый хомячок, представился лейтенантом Худых. Его фамилия в сочетании с его внешностью показалась мне главным веселым событием сегодняшнего утра. Угаров кивнул лейтенанту, и тот исчез в квартире.

– А вы что здесь делаете? – спросил меня капитан.

– Я частный детектив Мареев, знакомый того, что обнаружил труп, – и показал свои документы.

Угаров пробежал их глазами и подозрительно на меня посмотрел:

– Развелось вас, ни пешим пройти, ни на сраной козе объехать…

Я уже хотел было возразить насчет того, что совершенно не желаю, чтобы меня объезжали, да еще верхом на обделавшейся козе, как из квартиры пулей выскочил Худых и заговорил, смешно двигая бульдожьими щеками:

– Серега, там п. дец полный, сходи посмотри, ты видик с ужастиками после этого выкинешь… Страсти Христовы…

– Сейчас разберемся, – флегматично заметил Угаров и вошел в квартиру. За ним боязливо прошел Худых.

Капитан, не обратив никакого внимания на Скворцова, который молча стоял на полпути от кухни к входной двери, заглянул в комнату.

– Вот тоже мне… нашел диво, – равнодушно сказал он. – Кому-то очень охота было побыть Иудой… По обкурке, наверное…

Угаров со скептическим видом осмотрел труп, зачем-то поскреб его рукой и пошел в ванную.

– Вот так, обколятся, обкурятся, а нам говно потом разгребать, – буркнул он себе под нос, открывая кран с горячей водой. Тщательно вымыв руки, капитан вернулся в комнату и продолжил педантичный осмотр места происшествия. Судя по всему, случившееся очень его заинтересовало.

– Эх, ни х… себе, он что, электрический, что ли? – продолжил он свои размышления. – Худых! А ну-ка включи, посмотрим, как он действует.

И указал на провод с вилкой.

– Ну, ты что?! – прикрикнул Угаров, глядя на стоящего по стойке смирно Худых. – Обосрался, что ли?..

Бедный лейтенант стоял по-прежнему в позе проглотившего аршин. Вдруг он спохватился и, зажав рот рукой, ринулся в район санузла, оттолкнув стоявшего в проеме Скворцова. Тот пролетел в кухню и упал на буфет, свалив при этом какие-то чашки. Далее под аккомпанемент разбиваемых чашек из туалета донеслись звуки, свидетельствовавшие об освобождении организма лейтенанта Худых от пищи, которую ему послал бог сегодня.

В этот момент в квартиру вошли еще несколько человек в штатском. Одного из них сопровождала овчарка. Наиболее солидный из этой группы, крепкий мужчина средних лет в кожаной куртке, встал на пороге комнаты и стал внимательно ее осматривать.

– Что, Угаров, тебя можно поздравить? – ехидно заметил он. – Маньяк у тебя завелся… Ты, надеюсь, здесь ничего не трогал? Зная твою врожденную пытливость, я могу предположить, что ты здесь все пальчики потер, чтобы выяснить, как эта чертова штуковина действует…

– Нет, Сергей Вадимыч, ничего не трогал, – ответил Угаров. – Я вообще мертвых боюсь… А с Худых так вообще беда, у парня по такому случаю весь завтрак наружу пошел…

– Н-да, – протянул Сергей Вадимыч. – Ну что, составляй протокол, капитан, а я пока поработаю насчет пальчиков.

И эксперт-криминалист в сопровождении двух помощников занялся детальным осмотром места происшествия. Мы же вчетвером: я, Скворцов, Угаров и лейтенант Худых сконцентрировались на кухне. Угаров писал протокол, Скворцов вяло ему в этом помогал, я просто курил, а лейтенант, бледный как смерть, сидел на стуле, прислонившись к подоконнику. Его способности к конструктивной деятельности можно было оценить как близкие к нулевой отметке.

Приехала бригада «Скорой помощи» во главе с невысоким, но очень по виду здоровым мужиком с мясистой прыщавой мордой. Он с мрачным видом прошел в комнату, осмотрел место происшествия, покачал головой и спросил у криминалиста:

– Вы уже кончили?

Эксперт-криминалист, осматривавший что-то в углу, буркнул:

– В такой обстановочке не смог бы кончить, наверное, и Казанова…

– Что? – У мясистого мужика брови полезли на лоб.

– Я в том смысле, что с этой работой, если нет чувства юмора, можно вообще с катушек съехать, – заявил Сергей Вадимыч.

И, глядя на тупое, ничего не выражающее лицо медика, скомандовал:

– Забирайте тело, и поскорее.

Тот пожал плечами и вышел в прихожую, где стоял испуганный молодой парень в белом халате. Он зашел было в комнату, но зрелище, видимо, так отрицательно действовало на его нервную систему, что он спрятался в прихожей.

– Давай отвязывай его, – сказал мордастый.

– Нет, лучше вы, – тихо сказал парень, вжимаясь в угол.

Мордастый вздохнул, буркнул что-то себе под нос и пошел в комнату.

Когда через полчаса тело Нижегородцева увезли, а протокол был написан, я почувствовал невероятное облегчение. Попрощавшись с милицией, я откланялся, прихватив с собой Скворцова. Мы с ним каждый на своей машине поехали ко мне домой.

Когда мы расположились в моей комнате, я в лоб спросил его:

– Виктор, вы верите в бога?

– В бога? – глаза Скворцова расширились. – Да, я крещеный. А какое это имеет значение?

– Имеет, – сказал я безапелляционным тоном и, не давая ему опомниться, задал следующий вопрос: – А с Сатаной у вас близкие отношения?

– С Сатаной?! – глаза Скворцова готовы были вылезти из орбит. – Да вы что, издеваетесь, что ли?

– Вы прислали Нижегородцеву это послание? – я вынул из кармана листок бумаги.

Скворцов взял в руки бумажку и с серьезным видом начал ее рассматривать.

– Не-ет, – протянул он после полуминутного молчания. – А что… что это?

Я не стал отвечать на вопрос и выхватил у него бумажку.

– В общем, так, Виктор, – решительно сказал я. – Первое. Вы мне рассказываете о том, какие у вас были контакты с различного рода религиозными деятелями, вплоть до бабок-наговорщиц. Второе. Я не знаю, отчего умерла ваша жена, но, по всей видимости, Нижегородцев в этом не виноват.

– В том, что с ним это случилось, я не вижу ничего удивительного, – заметил Скворцов. – В нем была скрыта темная сила, я вам уже говорил про это… Вот он и нарвался на того, кто ему отомстил…

– Вы знаете, что наш город пользуется плохой славой? – вдруг спросил меня мой заказчик.

– В каком смысле? – удивился я.

– В смысле нечистой силы, – сказал Скворцов. И, заметив недоумение в моих глазах, продолжил:

– Да-да, мне еще об этом говорила та бабка, у которой я снимал порчу. У нас регулярно на Птичьей горе происходят шабаши ведьм и колдунов. Обычно это случается в апреле. Вот, наверное, перед очередным своим сборищем они и разгулялись…

– Виктор, я со вчерашнего дня, может быть, и склонен относиться более серьезно к потусторонним мирам, однако до этого никакими ритуальными убийствами в нашем городе и не пахло, – скептически заметил я.

– А это и не ритуальные убийства вовсе, – вдруг заявил Скворцов. – Это внутренние разборки. У них ведь тоже группировки, кланы, они между собой борются. Вот Нижегородцев и попал, что называется, «под раздачу».

– А того, кто мог бы организовать эту раздачу, вы не знаете?

Скворцов недоуменно посмотрел на меня.

– Иными словами, знакомы ли вы с кем-нибудь из представителей параллельного мира, кроме Нижегородцева и бабки, у которой вы снимали порчу?

– Нет, никого не знаю, – ответил он. – Я человек суеверный, и во всю эту гадость не лезу. Потому что это дело серьезное. Один мой знакомый, некий Дима Шалин, тоже относился к этому наплевательски, пока на него не наслали порчу. У него открылось кожное заболевание, которое никакие врачи и экстрасенсы вылечить не могли. А потом у него и с женщинами начались проблемы… Вот так вот…

Скворцов посмотрел на меня серьезными глазами и тяжело вздохнул.

– Надеюсь, теперь вы понимаете, что я не зря к вам обратился? – спросил он меня.

– Что бы вы ни утверждали, а я не верю в то, что ваша жена умерла по чьему-то велению, – сказал я, проникновенно посмотрев Скворцову в его серьезные глаза. – Однако раз уж я влез в это дело, и, несмотря на то что оно мне явно не нравится, давайте с вами поговорим о людях, окружавших как вашу жену, так и Нижегородцева. Насколько вы близко были знакомы с покойным?

– Сидели в компании несколько раз. Уж не помню, кто нас познакомил. Помню только, что, когда он увидел Лену, его глаза загорелись, и он сразу начал ее обхаживать.

– И как вы реагировали?

– Сначала спокойно. Ведь выяснилось, что он представитель нетрадиционной медицины и может помочь нам завести ребенка. Ну, а дальше вы знаете, – Скворцов вздохнул, – неудачный курс лечения, приставания… Мы перестали видеться с ним за месяц до смерти Лены…

Скворцов обхватил голову руками и уставился вниз.

– Виктор, а что вы можете сказать про некую Ларису Крикунову, подругу вашей жены?

Мой собеседник медленно поднял на меня глаза, которые излучали беспросветное горе и тоску, и вдруг как-то просветлел. Он криво улыбнулся, поднял брови и тихо произнес:

– Лариса…

– Так что же вы можете сказать мне про нее? – нетерпеливо спросил я.

Скворцов снова нахмурился, лицо его стало напряженным.

– Она была подругой моей жены, – выдохнул он.

– Это я знаю. С Нижегородцевым она была знакома?

– Да, – после некоторого замешательства ответил Скворцов.

– Какие у них были отношения?

– Да откуда я знаю! – вдруг неожиданно раздраженно отмахнулся от меня Скворцов.

Мне показалось, что Скворцов наверняка об этом знает, но это не является для него приятной темой разговора.

– Хотя, подождите… – Скворцов наморщил лоб, что-то вспоминая. – Как-то на одной из вечеринок они, кажется, ушли вместе. Это было незадолго до ссоры моей жены с ней.

– А из-за чего, собственно, они поссорились?

Скворцов почесал голову и сделал напряженное лицо, как бы что-то обдумывая и прикидывая. Воцарилась пауза. Я уже привык к манере собеседника тянуть из себя слова, как соленья из трехлитровой банки рукой, и довольно спокойно это воспринял.

– Поссорилась не только она, но и остальные мои друзья, – наконец сказал он. – У нее с определенного времени стало что-то не в порядке с головой… даже, скорее, с другим жизненно важным органом, расположенным в другой части тела…

Я вопросительно посмотрел на Скворцова.

– В общем, у нее началось… бешенство матки.

– То есть?

– Она считала своим долгом переспать со всеми мужчинами нашей компании.

– Очень интересно, – улыбнулся я. – И что же, вы оказались среди них?

Виктор покраснел и начал мять руки.

– Поня-ятно, – протянул я.

– Да нет, вы меня не так поняли! – вдруг неожиданно запротестовал Скворцов. – Это было только один раз, и то по пьянке… Мне потом было очень стыдно.

– Ваша жена знала об этом?

– Да, – понурил голову Виктор.

– И после этого Лариса в ваш дом уже не входила?

– Да, Лена сказала, что больше эту б. дь не желает видеть.

Я задумался, решая, какие вопросы мне еще задать, чтобы прояснить для себя обстановку, которая для меня казалась слишком запутанной, чтобы сделать хоть какие-то выводы.

– А у этой Ларисы мужа, как я понимаю, нет… – произнес я, глядя на задумчивого Скворцова.

– Был, да сплыл, – коротко ответил он. – Сейчас у нее есть друг, он работает не то в милиции, не то в госбезопасности… Зовут Вадиком, фамилия Романцев.

– Вот как? – поднял я брови. – Очень интересно.

Скворцов неожиданно оживился и улыбнулся:

– Он очень ревнив и даже следит за ней, используя своих подчиненных.

– Крикунова проживает одна?

– Нет, со своим ребенком и родителями.

– Значит, вы, образно говоря, осквернили супружеское ложе? Все это произошло у вас дома?

Скворцов недоуменно поднял на меня глаза, некоторое время подумал и протянул:

– Не-ет… Ей Вадик снимает квартиру, специально для интимных встреч с ней. Вот там мы и…

Мы еще немного помолчали. Я думал о том, что же еще я могу узнать у Скворцова, что может помочь мне продвинуть это непонятное дело.

– Значит, пациентов Нижегородцева вы не знаете, с кем он общался, не знаете… – угрюмо констатировал я.

– К сожалению, нет, – поднял голову Скворцов, сочувственно заглядывая мне в глаза. – Он нездешний, уроженец Пензы. Жил один. Больше ничего не знаю.

Распрощавшись со Скворцовым, я пошел к Приятелю и как мог бесстрастно сообщил о событиях, которые произошли сегодня. После пятиминутного мыслительного процесса мой железный друг счел, что мне было бы небесполезно ПОЗНАКОМИТЬСЯ С ЛАРИСОЙ КРИКУНОВОЙ И СДЕЛАТЬ СЛЕПКИ ЕЕ КЛЮЧЕЙ.

Кроме того, продолжить работу по изучению окружения Нижегородцева, уже с помощью моей предполагаемой новой знакомой.

Прочитав рекомендации, я раскрыл французско-русский словарь и перевел фразу, которая кровью была написана на стене квартиры Нижегородцева. Выходило, что все случившееся является ни больше ни меньше чем ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕМ РАДИ НЕВИННОГО ДИТЯ.

Я задумался. Однако мои попытки что-либо для себя понять в этом деле ничего не дали, и я в качестве единственной разумной в этом случае альтернативы решил перекусить. Но как только я принял это решение, в мою дверь позвонили.

Открыв ее, я обнаружил на пороге Полину Каменец. Эксперт по нациям и конфессиям улыбнулась своей нервной улыбкой и попросила разрешения войти. Я милостиво разрешил ей это сделать, поставив условие, что она не будет в моем доме читать кришнаитскую мантру, поскольку меня это раздражает. Собственно говоря, меня это не слишком уж беспокоило, однако день выдался нервным, и я дал волю своему скверному характеру. Полина безропотно согласилась и, раздевшись, прошла на кухню.

– Есть какие-нибудь новости? – спросил я.

– В общем, да, – ответила Каменец. – Сегодня утром один священник, отец Петр, он служит в Никольской церкви, вышел из своей квартиры и обнаружил, что его дверь осквернили.

– Каким образом?

Полина покраснела, отвела взгляд и куда-то в сторону проговорила:

– Дверь была испещрена какими-то надписями по-французски.

– Случайно не этими? – спросил я и показал Полине фразу, которую полчаса назад перевел.

Она внимательно посмотрела на бумажку и извиняющимся тоном произнесла:

– Я сама не видела, и французского я не знаю. Отец Петр сказал только, что там имелась в виду месть за какое-то неведомое дитя. И подпись – Люцифер. А ведь это же дьявольское имя… Он в дикой панике… Сразу бросился все отмывать, но все дело в том, что надписи были сделаны трудносмываемой краской. Естественно, весь дом в курсе, пришлось сообщить об этом в церковь. Владыка, говорят, страшно разгневан. А отец Петр сказал, что лично, извиняюсь, кастрирует всех сатанистов, пусть только попадутся ему под руку…

– Если бы это было так легко, – заметил я. – Сегодня утром был распят на кресте врач-экстрасенс Аркадий Нижегородцев. И возле трупа тоже надпись по-французски. Та же фраза о невинном младенце. Нетрудно догадаться, что все эти фокусы – дело одного и того же…

Полина открыла рот и зажала его рукой. Глаза ее увлажнились. И, видимо, чтобы справиться с волнением, она зашептала свою излюбленную мантру.

Через пять минут, немного отойдя от услышанного, она сказала:

– Отец Петр был сегодня какой-то странный, когда я разговаривала с ним. Как будто все время порывался мне что-то сказать, но так и не решился. Мне даже показалось, что он знает, кто является автором зловещих надписей на его двери.

– Вы не подскажете, как его найти? Может быть, мне удастся его раскрутить, – сказал я.

– Найти вы его можете в Никольской церкви, это в центре города, на Волжской. Только я не думаю, что он будет расположен с вами о чем-либо беседовать. Говорят, что епархиальное управление и лично владыка наложили запрет на разглашение этой информации.

– Попробуем. Позвоните ему и предупредите о моем возможном визите, если это, конечно, поможет развязать его язык.

– Хорошо, – смиренно ответила Полина.

– В таком случае на сегодня все, – решительно сказал я и поднялся с кресла, давая понять, что наша беседа может считаться законченной.

Утром следующего дня мне позвонил Скворцов и сообщил, что сегодня с двенадцати до часу дня в квартире Нижегородцева состоится церемония прощания с экстрасенсом.

После этого гроб с его телом должен будет отправиться в Пензу, на родину, где и будет предан земле. Панихиду в Тарасове организует группа его благодарных пациентов. Я подумал, что я вполне могу принадлежать к этой когорте, поскольку благодаря Нижегородцеву у меня теперь отсутствует порча. Кроме того, Скворцов сказал мне, что на церемонию придет Крикунова и обещал меня с ней познакомить.

Я подъехал к дому на Советской в половине первого. Толпа собралась довольно приличная. Кроме обычных в таких случаях сердобольных и просто любопытных соседок-старушек, в изобилии присутствовала и молодежь, в основном женского пола. Я успел только выйти из машины и слегка разглядеть людей в толпе, как меня нашел Скворцов. У него было опухшее лицо и передвигался он крайне неуверенно.

Я кивнул в сторону группы молодых женщин, которые сконцентрировались в кружок возле подъезда, и спросил:

– Виктор, вы знаете кого-нибудь из этой молодежи?

Скворцов пригляделся и ответил:

– Нет. Но, похоже, это пациентки Нижегородцева. Он любил молодых… женщин. – Виктор вздохнул.

Тут от группы отделилась женщина в сером пальто, подошла к нам и, грустно улыбнувшись, сказала Виктору:

– Привет!

Скворцов сперва чуть отпрянул в сторону, как будто увидел перед собой что-то страшное, затем как-то помрачнел и сухо сказал:

– Здравствуй.

– Какой ужас! – воскликнула незнакомка. – Спасибо, что позвонил.

– Да-а, – протянул Скворцов, стараясь не смотреть в глаза женщины.

Я же, напротив, сосредоточил свое внимание на незнакомке. Это была невысокого роста брюнетка с довольно миловидным личиком. То, что женщина является брюнеткой, я обнаружил не сразу, поскольку на голове у нее красовался странный серый вязаный головной убор, по форме напоминавший скорее купальную шапочку. На мой взгляд, эта шапочка делала ее круглое лицо еще более круглым. Однако я почувствовал, что от незнакомки исходит какое-то неповторимое обаяние женственности. Может быть, это было вызвано кокетливой полуулыбкой, может быть, выразительными карими глазами, а возможно, мягкими, кошачьими манерами движения. Так или иначе, она приковала мое внимание.

Заметив, что я довольно бесцеремонно ее рассматриваю, незнакомка кокетливо повела плечом и обратилась к Скворцову, который старательно делал вид, что его очень интересует разговор стоящих рядом старушек:

– Витя, может быть, ты представишь меня своему другу?

Скворцов нехотя оторвал взгляд от старушек и уставился взглядом в асфальт. Женщина дернула его за рукав дубленки. Тогда Виктор поднял глаза и произнес:

– Это Лариса, – указал он рукой в сторону незнакомки, – Крикунова. А это господин Валерий Мареев.

– Очень приятно, – сказал я, склонив голову.

– Мне тоже, – стрельнув карими глазами, сказала Лариса. – Вы были знакомы с Аркадием?

– Я познакомился с ним за день до его смерти, – ответил я. – Так получилось… По профессии я частный детектив и сейчас расследую это ужасное преступление.

Глаза Ларисы расширились от удивления, но через секунду-другую приняли свое первоначальное кокетливо-насмешливое выражение.

– Насколько мне рассказал Виктор, вы были больше, чем он, знакомы с покойным, – с неким акцентом на слове «больше» сказал я. – И я буду вам очень признателен, если вы согласитесь ответить на ряд моих вопросов.

– Ну, я даже не знаю, – замялась Лариса. – Это все так необычно… Частный детектив… И то, что случилось с Аркадием… Но хотя, конечно, я попробую…

– Давайте после панихиды проедем ко мне домой, – предложил я.

Лариса, еще раз кокетливо дернув плечиком, неопределенно, но в то же время утвердительно кивнула.

– Хорошо, – процедила она сквозь зубы.

В это время из подъезда уже вынесли гроб и установили его на табуретках для прощания. Его тут же обступили молодые женщины и старушки. Подошли ближе и мы.

Тут к нам подошла пара: мужчина, которому на вид было лет тридцать пять – сорок, и довольно молодая женщина. Мужчина был худощав и небрит и одет в куртку – «аляску» явно не первой свежести. Женщина также была весьма неброской: вишневая курточка, джинсы, гладкие светлые волосы без намеков на какую-то прическу. Во всем ее облике поражал ничего не выражающий отсутствующий взгляд.

– Здравствуй, Лариса, – сказал мужчина, тяжело вздохнув.

– Привет, Дима, – ответила моя новая знакомая. – Как твое здоровье?

– Ничего, помаленьку. Никогда не думал, что он умрет раньше меня.

Дима кивнул в сторону гроба.

– На все воля божья, – философски заметила подруга Димы.

Перебросившись с Ларисой еще парой ничего не значащих фраз, мужчина со своей спутницей отошел в сторону.

– Кто это? – спросил я у Ларисы.

– Дима Шалин, наш общий друг. Со своей подругой. Тоже лечился у Нижегородцева.

Когда гроб наконец был водружен на катафалк, толпа начала рассасываться. Группа молодых женщин, приложившись к платкам и отдав должное покойному экстрасенсу, начала расходиться.

Я пригласил Ларису в свою машину и попрощался с Виктором. Спустя полчаса я уже открыл дверь своей квартиры и пропустил Ларису внутрь своего жилища. Она с интересом стала осматривать мою прихожую.

– Раздевайтесь, проходите, не стесняйтесь, – произнес я, стараясь придать своему голосу как можно более вежливый и предупредительный оттенок.

Лариса задумчиво расстегнула пальто и застыла в неопределенном ожидании. Секунду-другую я думал, потом наконец понял и, шустро подхватив пальто с ее плеч, повесил его на вешалку.

Крикунова сняла свою псевдокупальную шапочку, обнажив черные волосы. «Что ж, выглядит вполне сексуально», – отметил я, пройдясь оценивающим взглядом по Ларисе, когда она уселась в кресло. Крикунова, видимо, поняла, о чем я думаю, кокетливо усмехнулась и оттянула носок своей изящной ножки, облеченной в дорогие итальянские колготки.

– Ну, – поведя бровью, спросила она, – что же вы хотели у меня узнать?

– Если вы не возражаете, я закурю, – сказал я. – Кстати, можете присоединяться…

Крикунова сморщила носик и с кислой миной произнесла:

– Терпеть не могу дыма!

Не знаю почему, но это на меня подействовало, и я убрал «Соверен» в карман, решив не закуривать.

– Лариса, насколько я знаю, вы довольно близко были знакомы с покойным Нижегородцевым…

– Близко? – откинувшись в кресло и придав глазам удивленное выражение, переспросила Лариса. – Хм, кто это вам сказал?

И, не дожидаясь моего ответа, произнесла:

– Ну, конечно, кто же еще, кроме Скворцова…

– Вы можете обрисовать круг его общения?

– Нет, круг не могу, – уверенно ответила Лариса. – Мы с ним встречались в весьма тесном кругу, если, конечно, можно назвать кругом сообщество двух живых особей, мужского и женского пола.

Карие глаза Крикуновой наполнились насмешливым выражением и, как мне показалось, даже издевкой.

– Значит, вы состояли с ним в любовной связи?

– Ну, секс и любовь – понятия разные, – кокетливо покрутила пальчиком Лариса. – Когда занимаешься сексом, духовное начало отходит на второй план. Мой первый муж даже говорил, что он совсем не думал о любви, когда мы с ним этим занимались… Он просто хотел меня как самец самку. Мне кажется, люди как бы возвращаются к своим корням, туда, откуда они, собственно, произошли. А произошли они, как известно…

Крикунова не закончила фразы, засмеялась и выразительно на меня посмотрела.

– Вы, надо полагать, руководствуетесь принципами своего первого мужа?

– Да. Несколько лет назад я пришла к выводу, что секс – это самое главное в жизни. Причем чем он разнообразнее, тем лучше. Но ведь нельзя любить всех, с кем спишь…

– А спать нужно со всеми подряд?

– Нет, что вы! – Мне показалось, что Крикунова даже возмутилась. – Я, например, не люблю грязных и вонючих мужчин!

Лариса весьма выразительно поморщилась, произнося по слогам последние слова, а я чисто инстинктивно подумал о том, насколько моя рубашка сегодня свежа и давно ли я принимал душ.

– Кроме секса, вас что-нибудь связывало? – ответив ей понимающей улыбкой, спросил я.

Моя собеседница вдруг погрустнела, устремила взгляд куда-то вдаль, нахмурилась и тихо произнесла:

– Дело в том, что у меня болеет ребенок.

– Что с ним?

– До конца не очень ясно. У него болезненно-желтый цвет лица, врачи подозревают гепатит. Аркадий пробовал воздействовать на него своими методами, но не очень успешно…

Я сочувственно покачал головой.

– Неужели так все плохо? – спросил я.

– Не знаю… Я ездила в Самару, провела там неделю, разговаривала с тамошними врачами. Обещали помочь.

Лицо Ларисы стало озабоченным и серьезным.

– Извините, – сказала она после полуминутного молчания. – Задавайте свои вопросы.

– Лариса, меня интересуют те люди, которые в силу тех или иных причин могли испытывать к Нижегородцеву неприязнь, – произнес я.

Лариса задумалась. Она неожиданно подняла ноги на диван, расставила их, после чего придавила свою юбку в пространстве между ними. Эта женщина все больше и больше заинтересовывала меня. Я вспомнил вопрос покойного Нижегородцева: «Когда вы последний раз были с женщиной?» – и подумал, что, наверное, пора последовать совету покойного.

– Что такие люди есть, это несомненно… Но никаких конкретных имен я назвать не могу, – прервала мои эротические фантазии Крикунова.

– То есть при вас Нижегородцев ни с кем не общался?

– Конечно, – рассмеялась Лариса. – Только со мной.

– И с друзьями его вы не знакомы?

– Аркадий предпочитал друзьям новых женщин. Их у него было много.

– В основном его пациентки?

– Скорее всего, да. Я не интересовалась особо на этот счет. Грубо говоря, меня не интересует, с кем еще спят мои любовники. И требую от них такого же отношения к моим слабостям. Человек по сущности своей полигамен, и любые ограничения в этой области не являются конструктивными.

Мне вдруг стало ясно, что я напрасно теряю время с этой женщиной. Ничего интересного, кроме рассуждений об идеологии отношений между мужчиной и женщиной, она мне все равно не сможет сообщить. Оставалась, однако, рекомендация Приятеля, которую я должен попытаться выполнить. И я посмотрел на часы и сделал очень озабоченный вид.

– Черт! Без двадцати три! – сокрушенно произнес я.

– Что такое? – несколько испуганно спросила Крикунова.

– Совсем забыл, сосед уезжает в Москву, поезд через сорок минут, а мне нужно ему кое-что передать. Вы не подождете меня здесь? Я быстро, в пять минут уложусь.

– А что, вы еще не задали все свои вопросы?

– Да, надо еще кое-что прояснить. Извините, ради бога…

– Нет, ничего, – пожала плечами Лариса и оглядела окрестности дивана, где сидела, ища, видимо, чем себя занять в мое отсутствие.

И ее взгляд упал на проигрыватель компакт-дисков, стоявший на тумбочке и сами диски.

– О, у вас есть Патриция Каас! Обожаю ее! – воскликнула она. – Если можно, включите мне и идите!

Я мухой включил «сидюк», засунул диск и подал Ларисе наушники.

– Спасибо! – одарила она меня очаровательной улыбкой.

Я вышел в прихожую, громко хлопнул дверью и закрыл ее. После этого я как можно быстрее залез в карман серого пальто Крикуновой и стал отчаянно шарить. «Господи, какая удача, что она сидит в наушниках и ничего не слышит!» – подумалось мне. Связку ключей я нашел быстро, вынул заранее приготовленный пластилин и последовательно сделал четыре слепка со всех ключей. Затем я засунул связку назад, осторожно открыл дверь ванной и засунул пластилин в шкаф. Проделав все это, я еще раз проветрил свою прихожую открытием и закрытием входной двери и, придав себе вид запыхавшегося от волнения и скакания по лестнице человека, предстал перед Крикуновой.

Увидев ее, я подумал, что мог бы и не соблюдать такие меры предосторожности. Лариса сидела с закрытыми глазами и тихо, но отчетливо подпевала Патриции Каас. Я дождался конца песни и тронул ее за плечо. Она как-то виновато улыбнулась и сняла наушники.

– Ну как, успели?

– Едва-едва, – соврал я и вдруг почувствовал непреодолимую боль в спине.

Боль была настолько неожиданной и сильной, что я вскрикнул. Глаза Ларисы расширились, она совершила какое-то кошачье движение рукой, как бы отстраняясь от меня, и спросила:

– Что с вами?

– Не знаю… Что-то… вступило в спину, – сдавленно произнес я.

Инстинктивно согнувшись, я теперь пытался разогнуться, но мне это не удавалось.

Лариса вдруг оживилась и звонким решительным голосом сказала:

– Попробуйте лечь на живот, я вам сделаю массаж. У меня есть определенный опыт, мой бывший муж постоянно просил меня об этом и оставался доволен.

И, видя мою нерешительность, добавила:

– Давайте, хуже от этого не будет.

Я снял рубашку, покорно улегся на живот и предоставил себя в распоряжение рук Ларисы. «Да, видимо, полеты в кабинете лечебной физкультуры не прошли даром для моего стареющего организма», – печально подумал я.

Как только Лариса провела своими пальцами по моей спине, я почувствовал, что мне уже стало чуточку легче.

– Где у вас болит? – ласковым голосом спросила она. – Вот здесь?

И она нажала прямиком на то место, куда мне, собственно, некоторое время назад и «вступило». Не в силах отвечать, я утвердительно закивал головой.

Лариса сначала мягко, потом все настойчивее и энергичнее стала тереть больное место руками. Я отчетливо понял, что приступ проходит. И одновременно с этим чувством я вдруг явственно ощутил приятное тепло, исходившее от того места на теле Ларисы, которое соприкасалось с моим. В этот момент она начала совершать последовательные движения тазом в такт движений своих рук и зашептала что-то невнятное.

«Господи, уж не… мастурбировать ли она вздумала?» – пронеслась у меня в голове мысль. Словно отвечая мне, она сказала:

– Не напрягайтесь так. Все хорошо, сейчас вам уже лучше, а будет еще лучше, если будете меня слушаться.

И она продолжила массаж, обводя руками уже всю поверхность моей спины и наклоняясь порой к моей голове, щекотя меня своими волосами.

– А вы боитесь щекотки! – весело произнесла она. – Не смущайтесь, мужчине это придает особый шарм… В особенности таким, как вы, одиноким и жаждущим женской ласки.

Я хотел было что-то возразить и уже открыл рот, как он тут же был перекрыт пальчиком Ларисы:

– Не надо говорить ничего. Я и так все понимаю. Без слов.

Я же, в свою очередь, уже понял, что хочу эту женщину… Прав, тысячу раз прав был бедный покойник Аркадий Нижегородцев, утверждая: «Новая женщина – новая энергия». Да и вообще, сколько можно изнурять свою плоть сидением возле бездушного, бесполого, бесстрастного, как византийский евнух, двадцатиодногодюймового монитора Приятеля?! Никогда еще, никогда я не испытывал такого мощного желания послать к чертовой матери свою детективную деятельность, свои неконструктивные в свете входящей в силу весны компьютерные «запои» по ночам! Эх, разве этим нужно заниматься, когда природа пробуждается от зимней спячки и настраивает населяющие Землю живые особи на жизнеутверждающие и жизнеобразующие занятия! Прочь затхлость душных комнат, долой затворничество, надо выйти наконец навстречу весне с открытым забралом, как подобает настоящему мужчине!

Мои неожиданные гормонально-романтические фантазии разгулялись до такой степени, что я не заметил, что Лариса уже слезла с меня, окончив сеанс массажа.

– Ну вот, теперь попробуйте встать… Я уверена, что это у вас получится, – произнесла она.

Я совершил попытку принять вертикальное положение, и действительно, это удалось мне с успехом. Я поймал себя на мысли, что совершить это мне помогла ободряющая улыбка Крикуновой и ее взгляд, который, как мне показалось, задержался на моей волосатой груди.

Когда я надевал рубашку, Лариса спросила:

– Вы еще помните, какой вопрос мне хотели задать?

– Нет, – честно ответил я, – прежде всего я хочу вам сказать огромное спасибо…

– Не стоит, – кокетливо повела она глазками.

– Я являюсь вашим должником. Пойдемте, я приготовлю вам кофе.

В душе я клял себя за те принципы, которых придерживался – не пить за свои деньги. Мне очень захотелось, чтобы, открыв холодильник, я обнаружил бы там бутылку вина для того, чтобы распить ее вместе с Ларисой. А там, глядишь, дело веселее пойдет…

Но, естественно, никакой бутылки вина у меня в холодильнике не было, и пить пришлось всего лишь кофе.

Когда напиток был разлит по чашкам, я решил пойти в атаку.

– Вы не будете против, если, когда мне понадобится уточнить кое-что, я приглашу вас для беседы? – спросил я. – Все-таки я надеюсь, что дело будет продвигаться.

– Мне бы тоже этого очень хотелось, – серьезно сказала Крикунова. – Конечно, вы можете рассчитывать… на мою помощь. Только… – Лариса прервалась на полуслове.

– Что?

– Вот вам телефон, позвоните мне, – она прошла в прихожую и принесла оттуда ручку и бумагу, – встретимся лучше на моей территории.

И улыбнулась, глядя мне прямо в лицо. Мне показалось, что карие глаза уже как-то хищнически смотрят на меня.

– Когда лучше звонить?

– Я бываю по этому телефону вечером в понедельник, среду, пятницу и субботу.

– То есть это не ваша квартира? – уточнил я.

– Ну… Не совсем… Но деловые встречи я предпочитаю проводить там.

Я пожал плечами, внутренне радуясь своей удаче – я заполучил не только ключ, но и телефон искомой квартиры. Значит, Приятелю не составит особого труда установить адрес.

Распрощавшись с Ларисой и галантно поцеловав ей ручку, я тут же прошел к окну. И с тоской наблюдал удаляющуюся фигурку женщины в смешной «купальной» шапочке в лучах мартовского солнца. Постояв минут пять в раздумьях, я со вздохом пошел в комнату Приятеля. Проходя мимо зеркала, я нарочно отвел взгляд, чтобы не разочаровываться. Одновременно я твердо решил, что с завтрашнего дня я буду делать зарядку, может быть, даже отважусь на утренние пробежки вокруг своего дома, вполне возможно, что приму холодный душ… Буду тщательно бриться, пользоваться косметическими средствами, одеваться только в самое свежее и чистое… С такими радужными намерениями в душе я подошел к Приятелю и с воодушевлением, четким голосом сообщил ему резидентно о состоявшемся рандеву с госпожой Крикуновой, после чего спросил о моих дальнейших действиях.

Приятель принял информацию к сведению и попросил тайм-аут в нашем сеансе связи, необходимый ему для установления адреса квартиры Ларисы. Адрес был выдан мне через двадцать минут. Приятель также высказал свои рекомендации. Они заключались в том, что мне нужно было ОСМОТРЕТЬ КВАРТИРУ ТАЙНЫХ СВИДАНИЙ КРИКУНОВОЙ. ПРОВЕСТИ БЕСЕДУ СО СВЯЩЕННИКОМ ПЕТРОМ ЗУБОВЫМ.

Кроме того, Приятель настаивал на более активном исследовании всех людей, которые имели отношение к Нижегородцеву прямо или косвенно с целью выяснения их ПРИВЕРЖЕННОСТИ К РАЗЛИЧНОГО РОДА ИДЕЯМ-ФИКС.

Я оценил предложения Приятеля как реалистичные. В принципе при желании я и сам бы мог до этого додуматься. Однако сегодняшняя встреча с Ларисой несколько парализовала мои мыслительные способности. Как говорится, когда говорят чувства, разум молчит…

Следующее утро началось с сообщения Приятеля о подробностях убийства Нижегородцева. Мой железный друг, основательно поковырявшись в ментовских базах данных, уведомил меня о том, что крест, на котором распяли несчастного экстрасенса, был изготовлен из разборных алюминиевых деталей, общий вес которых составлял двенадцать килограммов. Скорее всего изготовили их на одном из заводов города «самопальным» способом. Действие аппарата смерти инициировалось аккумулятором путем обычного включения в розетку.

Исследование трупа погибшего показало, что смерть наступила от электрошока приблизительно в девять-десять часов вечера. Удар ножом в бок был нанесен уже после приведения в действие электрического креста. Непосредственно перед смертью жертва приняла снотворное, скорее всего, подмешанное в вино.

«Уф-ф!» – только и оставалось произнести мне после ознакомления с этой информацией. Я решил, что должен найти этого урода, который разбрасывает по городу гробики с надписями «LUCIFER» и пугает впечатлительных лейтенантов милиции электрическими крестами. Несмотря на весну и одолевшие меня романтически-сексуальные позывы. Тем более, если верить уважаемым экспертам по нациям и конфессиям, в случае успеха я смогу посетить Царствие Небесное…

Тут зазвонил мой сотовый, и, подняв трубку, я услышал незнакомый голос:

– Валерий Борисович Мареев?

– Да.

– С вами говорит адвокат Виктора Скворцова. Моя фамилия Сердюков. Он просил передать вам, что он арестован и что не пожалеет средств на оплату вашего труда. Речь идет о деле Нижегородцева…

Сердюков сделал паузу, словно желая, чтобы я осознал важность произнесенных им фраз.

– Так вот, Виктора сейчас активно раскручивают на предмет признания в убийстве. Если хотите выяснить все детали, я готов с вами встретиться сегодня.

– Хорошо. Куда мне подъехать?

– В городскую коллегию адвокатов. Знаете, где это?

– Да. Буду через полчаса.

Я положил трубку, наскоро перекусил и поехал на встречу с Сердюковым. Он оказался маленьким субтильным молодым человеком с остреньким носиком и редкими, зачесанными назад волосами. Пожав мне руку, он деловито пригласил меня сесть.

– Вы, видимо, понимаете, что Скворцов не имеет к этому делу никакого отношения. Но… – Сердюков поднял глаза к потолку, – у него оказался очень нехороший сосед. Очень нехороший… Просто говно человек… Представляете, он сам доложил в милицию о том, что Скворцов накануне убийства спустил Нижегородцева с лестницы. На этом основании его и забрали. Мой клиент очень нервничает и желает, чтобы вы как можно активнее занялись расследованием.

– Я уже и так им занимаюсь, – ответил я. – Но пока о каких-то результатах говорить рано.

– Я просто передал пожелания моего клиента. Как, кстати сказать, и вашего. Вы займитесь своим делом, а я своим. Всего хорошего!

Сердюков быстренько встал, снова пожал мне руку и проводил до дверей.

– Если что будет новенького по делу, сообщайте мне, – попросил он на прощание.

Выйдя из здания, где располагалась коллегия адвокатов, я прямиком направил машину к Никольской церкви, где служил священник Петр Зубов.

Встретиться со святым отцом мне удалось только к вечеру. Батюшка прибыл в церковь только во второй половине дня и сразу приступил к обряду крещения. К чести отца Петра Зубова, он не халтурил и совершил обряд по полному чину. Мне пришлось ожидать его где-то с час.

Наконец обретший веру вышел из часовни, где производился обряд. Посмотрев на батюшку и представителя православной паствы, я понял, что они друг друга стоят. Священник представлял собой крупного мужика с окладистой черной бородой, новокрещеный же был румяным коренастым молодым человеком в дубленке. Весь вид его говорил о том, что печать интеллекта, увы, не дотронулась до его чела даже легким поцелуем.

– Не мойся три дня, – услышал я голос Зубова.

– Угу, – ответствовал новокрещеный.

– Да, и вот еще что, – понизил голос священник. – Никого не трахай. Нельзя. Помни, что на тебе теперь сорок дней лежит особая благодать Божья.

Произнося эти фразы, Зубов сурово скосил взгляд в мою сторону. Я скромно стоял у стены и ждал, пока священник закончит свои духовные наставления.

Молодой человек нахмурил лоб, посреди которого возникла одна большая кожная извилина.

– Это что же, сорок дней нельзя это..? – Он криво ухмыльнулся и почесал затылок.

– Нет, – раздраженно сказал Зубов. – Ты не понял! Три дня нельзя, а потом можно. Это благодать сорок дней, а с женщинами можно уже на четвертый…

– А, ну это нормально! – просветлело лицо в дубленке. – Я потерплю! Да мне сейчас, к тому же, и некого…

– Вот здесь ты не прав, – возразил Зубов. – Дьявол, он такой, что тебя постоянно искушать будет. Ты из церкви шасть, а он на тебе – и телку какую-нибудь сразу подсунет. Сколько таких случаев было!

Священник улыбнулся и покачал головой. Молодой человек немного помялся на одном месте и смущенно спросил:

– Батюшка, это… Сколько?

– Что сколько? – сурово спросил Зубов.

– Ну, сколько с меня?

– Это сколько дашь! – развел руками священник, делая такой вид, что его оскорбили до глубины души.

Парень снова засмущался, полез в карман и достал оттуда полтинник. Зубов скептически повертел купюру в руках.

– Ну, уж соточку бы мог накинуть, – с неким упреком посмотрел он на новообращенного христианина.

Тот еще больше засмущался, покраснел и вынул из кармана еще один полтинник.

– Ну вот, теперь нормально, – удовлетворенно произнес Зубов. – Как у людей…

Парень улыбнулся.

– Все понял, что я сказал? – суровым голосом спросил Зубов.

– Угу, – хмыкнул парень.

– Ну, с богом, – перекрестил его Зубов. – Иди.

И тут же повернулся ко мне.

– Так, у вас что, дело какое? – нетерпеливо и раздраженно спросил он.

– Я частный детектив Мареев и хотел бы с вами поговорить о неприятном происшествии, с вами случившемся, – вежливо ответил я.

– У меня мало времени, – сказал он, кивнув мне головой в сторону внутренних помещений церкви.

Он посмотрел на часы, затем стремительно развернулся и пошел в том направлении, в котором кивнул мне головой. Я понял, что таким образом состоялось приглашение к беседе, и последовал за ним.

Дойдя до одной из дверей внутри храма, батюшка собирался зайти внутрь, потом вдруг раздумал и спросил меня:

– Вы курите?

– Да.

– Тогда угостите батюшку сигаретой.

– Пожалуйста, – ответил я и полез за пачкой «Соверена».

– Не здесь, – сказал Зубов, завертев головой по сторонам. – Давайте спустимся в подвал.

И святой отец, энергично шурша рясой, решительной походкой зашагал по коридору. Я, естественно, пошел за ним следом. Зубов свернул налево и спустился по лестнице. Миновав дверь в подвал, мы очутились в комнате, заваленной хламом – досками, старой мебелью, цветочными горшками и многим другим.

Прикрыв за собой дверь, Зубов встал прямо перед ней своим могучим торсом, пропустив меня внутрь помещения.

– Итак, вы частный детектив и желаете расследовать то гадкое происшествие, которое со мной произошло, – начал он, глубоко затянувшись сигаретой.

– Совершенно верно. И дело еще в том, что ваша маленькая неприятность очень похожа на несравненно более трагическое происшествие, случившееся с врачом-экстрасенсом несколько дней назад…

– Врачом-шарлатаном, – тут же поправил меня Зубов.

– Ну, это вопрос мировоззрения, – заметил я. – Важно то, что его распяли на кресте и написали то же самое, что и на вашей двери. Врач уже мертв, и не может сказать о своих возможных подозрениях. Вы же, слава богу, живы, и это сделать можете. Кого вы подозреваете?

– А на кого вы работаете? – задал вопрос в лоб Зубов.

– Скажем так, мне заказали расследование друзья покойного… А о происшествии, случившемся с вами, мне рассказали ваши знакомые журналисты.

Отец Петр понимающе кивнул и, кажется, остался удовлетворенным моими объяснениями. Он еще раз затянулся сигаретой и глубокомысленно начал:

– Вы знаете, у нас сейчас в епархии сложная ситуация. Вам как человеку невоцерковленному трудно будет ее понять.

– Простите, какому человеку?

– Невоцерковленному. Этим термином мы называем тех верующих, которые просто приходят в церковь время от времени, но не осведомленных о внутрицерковных делах. А вообще я вам скажу, – Зубов поковырялся в зубах, – не лезьте в это дело. Дело не в том, что я кого-то подозреваю. От моих подозрений, как говорится, ни холодно ни жарко. Просто бог расставит все по своим местам. Он посылает нам испытания, которые мы обязаны выдержать.

– Вы говорите об испытаниях, не упоминая их сути. Понять действительно сложно, – улыбнулся я.

– Еще сложнее понять, когда настоятелем одного из крупнейших храмов города назначается человек, который доселе не служил ни одной службы и был посвящен в сан накануне назначения, – резко заметил Зубов.

– Это вы о ком?

Зубов нервным движением руки стряхнул пепел с рясы, поморщился, словно только что разом проглотил лимон, и сказал:

– О Ромочке. По-другому, извините уж, назвать его не могу.

– Кто такой Ромочка? – удивленно спросил я.

– Роман Николаевич, – тускло ответил священник. – Фамилии его никто в епархии не знает. Церковный граф Монте-Кристо, его мать!

– Батюшка, вы не могли бы все-таки говорить более ясно, а то я, как вы верно заметили, человек невоцерковленный… – елейным тоном произнес я.

– Секретарь нашего владыки Гермогена, – посмотрев мне в глаза, сказал Зубов.

В этот момент дверь за нами приоткрылась, и на пороге несмело показалась пожилая женщина в платочке. Ее лицо выражало явное желание что-то сказать, но она не решалась, поскольку отец Петр находился к ней спиной, а церковная субординация, видимо, не позволяла разговаривать с иереями в таком положении. Я тронул священника за локоть, и он резко обернулся. Увидев брутальный лик служителя культа, бабуся еще больше занервничала, губы ее задвигались, и она произнесла нечто нечленораздельное.

– Ну… Ну что еще? – прикрикнул на нее Зубов.

– Батюшка, к телефону вас, – наконец проскрипела она.

– Так бы и сказала, етишкина контора! – с яростным вздохом махнул на нее рукой святой отец. – А то стоит, мямлит, мямлит…

И Зубов решительно прошел в дверной проем. Я устремился вслед за ним. По пути Зубов продолжил ворчать по поводу непонятливости и бестолковости старшего поколения, с которым ему приходится иметь дело на работе.

– Стоит, мямлит, х… изо рта вынуть не может…

Последняя мысль его неожиданно развеселила, и он лукаво подмигнул мне. Я, чтобы польстить этому грубому мужлану, напялившему на себя рясу, улыбнулся. Сделав это, я мысленно вздохнул насчет тяжкой доли частного детектива, который ради добывания информации вынужден безропотно сносить всякие сомнительные шуточки.

Надо сказать, что, несмотря на свою атеистическую суть, к православной церкви я отношусь скорее положительно, чем отрицательно. Более того, я даже лично знаком с двумя священниками, которых очень уважаю. Правда, в последнее время их почему-то перевели из областного центра служить в район…

Однако Петр Зубов почему-то вызывал у меня раздражение. Батюшка своей стремительной походкой зашел в комнату и поднял телефонную трубку.

– Да… Здравствуйте, Роман Николаевич, – произнес он неожиданно ласковым и елейным тоном. – Как здоровье ваше, как здоровье владыки?.. Заезжайте… Много не могу. – Зубов скосил взгляд в мою сторону. – Чем бог послал… Понимаю, понимаю… Жду.

Положив трубку, Зубов тут же взорвался и отчаянно стал осенять себя крестным знамением:

– Господи, да за что же наказание такое?! Куда ни кинь – всюду они, прости, господи…

– Что случилось? – спросил я.

Зубов несколько секунд помолчал, подозрительно на меня посматривая, и сказал:

– Едет Ромочка наш, собирать подати, выслуживается… Все храмы обескровил. Мне крышу стелить нечем, а ему нужно в Москву отрапортовать… У нас Покровский собор никак не могут в порядок привести, у властей и спонсоров деньги трясут, а на реконструкцию храма Христа Спасителя – вынь да положь… Как же, стройка всероссийского значения!

Отец Петр разорялся так еще минут пять… К концу его страстного монолога у меня сложилось впечатление, что церковью в нашей богоспасаемой области и городе заправляет фигура совершенно демоническая и служащая верой и правдой диаметрально противоположным силам…

– Спрячьтесь за ширму, – быстро сказал отец Петр, напряженно глядя в окно. – Услышите, сами все поймете.

Я тоже посмотрел в окно и увидел, что в церковном дворе остановилась черная «Волга», из которой вылез толстый мужчина в черной рясе и, бросив что-то на ходу шоферу, направился ко входу в служебное помещение.

– Прячьтесь же скорее! – сказал Зубов и буквально вытолкнул меня за ширму.

Через несколько секунд я услышал шум открываемой двери, тяжелую одышку вошедшего и вслед за этим звуки трех сочных поцелуев, которым позавидовали бы актеры мексиканских мыльных опер.

– Ангел-хранитель!

– Благослови!

Этими приветствиями обменялись приехавший секретарь епархиального управления Роман Николаевич и отец Петр.

– Ох, как я запыхался, извините, пожалуйста, отец Петр! Сегодня такой напряженный день, весь день в хлопотах, ох, боже мой! – манерной скороговоркой произнес гость.

– Сочувствую вам, Роман Николаевич, – ласково ответствовал Зубов с той интонацией, которую я слышал, когда он разговаривал по телефону.

– Как дела у вас?

– Вашими молитвами, Роман Николаевич.

– Вот паскудники-то завелись! Не волнуйтесь, отец Петр, это все несерьезно, это все враги церкви.

– Да я особо и не расстраиваюсь… Из-за каких-то педерастов-маньяков, прости, господи, еще нервы себе трепать! – патетически воскликнул Зубов.

В разговоре образовалась пауза, которая была заполнена громким сморканием Романа Николаевича. Прочистив нос, он продолжил.

– Отец Петр, – тон вошедшего стал более серьезным, а дыхание успокоилось. – Господь приказывает нам возвеличить храм Его в столице нашей. Помочь надо делу великому…

Снова воцарилась пауза, в течение которой за ширмой происходили какие-то напряженные движения.

– Да нет здесь никого, Роман Николаевич! – сказал Зубов.

– Угу, – удовлетворенно сказал секретарь епархии. – А то показалось что-то… С вас пять тысяч.

– Побойтесь бога, Роман Николаевич! – В интонации Зубова проскользнули заискивающие и в то же время протестующие нотки.

– Отец Петр, с Троицкого и Покровского беру по десять. У вас третий храм в городе, я знаю вашу бухгалтерию…

– Больше трех не могу, – решительно сказал Зубов.

– Хорошо, сегодня три. К концу недели еще две. Владыка сказал, что надо постараться.

– Владыка не хуже моего знает, что в моем храме много проблем. Сами ведь по миру ходим.

– В России, отец Петр, от тюрьмы и сумы не зарекайся! – воскликнул Роман Николаевич и после некоторой паузы добавил: – Владыка очень недоволен произошедшим у вас, очень недоволен. Можно сказать, разгневан. Вы действительно не знаете, кто это сделал?

– Это все дело рук нечистого, – твердо сказал Зубов.

– Верно, верно, – тут же подхватил его интонацию собеседник. – Но все же осквернили именно вашу квартиру! Не можем же мы допустить, чтобы такое происходило с уважаемыми иереями в городе! Такое безобразие!

Роман Николаевич снова, как и в момент своего появления, заговорил захлебывающейся, манерной скороговоркой.

– Отец Петр, я разговаривал с владыкой о вашем радении за восстановление храмов епархии. И он согласился, что не использовать вашу кипучую энергию во благо будет просто преступлением. Вы знаете, что нам недавно передали храм в Ивановке. При Советской власти там была конюшня. Я был там на прошлой неделе – такая мерзость запустения! – Роман Николаевич зацокал языком. – Все засрано и зассано, прости, господи! И кому как не вам преобразить эту мерзость в благолепный храм, куда потянутся прихожане!

Секретарь епархиального управления замолчал, ожидая, видимо, реакции собеседника. Тот же, в свою очередь, скорее всего, не ожидал подобного развития событий в разговоре и не нашелся что ответить.

– Я понимаю, что не все сразу, – продолжил Роман Николаевич. – Приезжайте завтра на обед к нам, обговорим этот вопрос. И подумайте насчет двух тысяч до конца недели…

Зубов вздохнул, и за ширмой раздались металлические звуки открываемого сейфа, которые затем сменил шелест купюр.

– Ах, отец Петр, все правильно! – с придыханием сказал секретарь. – Великому делу служим…

За ширмой снова раздались звуки троекратного поцелуя.

– Ангел-хранитель!

– Благослови, господи!..

Когда дверь за Романом Николаевичем закрылась, священник Петр Зубов снова обрел могучий крепкий бас.

– Кому служим! – бросил он, глядя в окно и слушая, как скрипнул снег под колесами отъезжающей черной «тридцать первой».

Я вышел из-за ширмы и спросил:

– Это и есть граф Ромочка?

– Да. Собственной персоной, – ответил Зубов. – Это чудо приехало к нам вместе с новым владыкой Гермогеном, он возглавляет епархию недавно, года еще нет. Раньше был настоятелем собора в курортном городе, и вот теперь прислан нам сюда… во испытание. А этого, – он кивнул в сторону исчезнувшего за углом здания автомобиля, – владыка привез с собой.

– Я так понял, что вас хотят послать служить в деревню? – спросил я, чтобы сменить тему.

– Да, хотят воспользоваться тем, что со мной произошло, чтобы отправить в такие е. ня, где и яйца-то на Пасху не выпросишь! – гневно заявил Зубов. – А сюда он уже подобрал кандидатуру из бывших семинаристов, ихнего пошиба… Прости, господи!

И Зубов снова истово закрестился, глядя в угол на икону.

– Правильно сказано в Писании, что многие будут приходить под именем Моим, правильно! – яростно сказал святой отец. – А вы не верьте!

Последнюю фразу он почти кричал.

– А я и не верю! – слегка насмешливо заявил я.

Меня начал раздражать этот громила в рясе, заискивающий перед церковным начальством и смелый на высказывания перед деревянными образами.

– Надо же, месть за невинное дитя! – не слыша меня, продолжал буйствовать настоятель. – Чего выдумал…

– Отец Петр, вы же говорили, что у вас мало времени, – снова попытался я его остановить. – А вы мне так ничего и не сказали.

– Что?.. Ах, да! Ничего вам не могу сказать, ничего не знаю. И к тому же ко мне сейчас должны прийти.

Зубов открыл дверь своей комнаты и вышел в церковное помещение. По всей видимости, таким образом мне давали понять, что разговор окончен.

Можно было констатировать, что моя беседа со священником была если не бесполезной, то по крайней мере малоплодотворной. К тому же я потерял много времени, и на улице уже смеркалось.

Я вслед за Зубовым прошел по церковному залу и завернул за угол, в коридор, который вел к выходу из церкви. И как только я оказался в этом коридоре, застыл как вкопанный. Прямо на меня шла и улыбалась какой-то виноватой улыбкой Лариса Крикунова. Я почувствовал, что мои губы расползаются в ответной улыбке и начал уже подыскивать подходящие слова для начала беседы. И тут же стал переиначивать свои планы: наверное, для начала ее надо куда-нибудь пригласить, например, выпить чашечку кофе в «Деликатесах» на проспекте, а потом война покажет…

Однако фронт показал совсем другое. Лариса улыбалась… не мне.

– Здравствуй, грешница! – пробасил Петр Зубов, раздвигая руки двумя большими черными крыльями навстречу Крикуновой.

– Здравствуйте, батюшка! – кокетливо стрельнув глазами, сказала Лариса.

Меня она, казалось, совсем не замечала. И только в уголках ее глаз я прочитал некий интерес по поводу моего присутствия в этот момент в этом месте. Мне же надо было срочно решать, что же делать. Стоять позади разговаривающей пары и слушать, о чем они говорят, было, по крайней мере, странно. И я, кивнув Ларисе, пошел к выходу. Зубов, находившийся ко мне спиной, не обратил внимания на чуть заметный ответный кивок Ларисы и стал о чем-то ее настойчиво расспрашивать.

Выйдя на улицу, я вынул из кармана сигареты и закурил, смешивая аромат «Соверена» с влажным, еще холодным, но уже дышащим оптимизмом весенним воздухом. Постояв так с минуту, я открыл дверь своих «Жигулей» и сел внутрь.

Я с грустью думал о том, что снова пришла весна, и снова бедный частный сыщик Мареев встречает ее в одиночестве. И мной овладело чувство безысходности, беззащитности перед надвигающейся старостью, бренностью любых усилий в насыщении своего жизненного пути вещами, которые приносят отраду лишь уму, а не душе. Я вспомнил движения пальцев Ларисы по моей спине, вспомнил ее маленькую изящную ножку в итальянских колготках, я с тихой грустью посмотрел вдаль, в ветровое стекло, и вдруг все романтические мысли покинули мою голову.

Более того, я почувствовал, что на ней зашевелились от ужаса волосы.

В огнях от фар проезжающей машины я снова увидел гроб. Он был приклеен к ветровому стеклу в том же самом месте, как и в первый раз. И на нем также были написаны какие-то буквы. «Наверняка, LUCIFER», – устало подумал я. Ужас сменился безразличием и смертельной усталостью.

Из состояния прострации меня вывел щелчок открываемой дистанционным управлением двери соседней «девятки». К ней приближались отец Петр Зубов и Лариса Крикунова. Священник поправил зеркала, залез в салон, покопался там с минуту, вынул какой-то сверток и пошел обратно в церковь. Лариса же осталась сидеть на пассажирском месте, явно ожидая возвращения Зубова.

Сам не знаю почему, но гроб на моем ветровом стекле уже не казался мне важным и знаменательным событием. Все свое внимание я сосредоточил на смешной серенькой шапочке Ларисы. Эта шапочка была единственным, что я мог наблюдать на ней в тот момент. Мне казалось, что она заметила меня за рулем моей машины и сейчас сверлит меня взглядом через зеркало заднего обзора.

Внезапно мне пришло решение. Очнувшись от оцепенения, я дал задний ход и резко вырулил на проезжую часть, на большой скорости миновав «девятку» отца Петра. Я поехал в сторону железнодорожного вокзала, туда, где на тихой улочке располагалась квартира тайных свиданий Ларисы. Я спешил. Времени, по всей видимости, было мало.

Припарковав свою машину в соседнем дворе, я с остервенением снял муляж гробика со стекла и засунул его в бардачок. Как и ожидалось, он был украшен одним из многочисленных имен Сатаны. Я прошел в подъезд хрущевской пятиэтажки и быстро зашел внутрь. Вынув из кармана сделанный сегодня по моему срочному заказу ключ, открыл дверь искомой квартиры.

Сняв ботинки и взяв их в одну руку, другой рукой посветил себе зажигалкой и, как мог, осмотрел помещение. Современная мебель, домашний кинотеатр, широкая двуспальная кровать… Я лишь успел остановить на ней свой взгляд, как мой слух уловил шум в тамбуре трехквартирной секции за дверью. Я быстро принял решение, бросил свои ботинки под кровать и шустро полез вслед за ними.

– Заходите, батюшка, чувствуйте себя, как дома, – послышался звонкий смешливый голосок Ларисы, сопровождаемый звуками открываемой двери.

– Зайду, зайду, ты не сомневайся, – отвечал ей бас Зубова, который слышался уже явственно и мощно. – Образок-то есть у тебя, на который покреститься можно?

– А как же!

Прямо перед моими глазами возникла полоска света. Лариса и Зубов, раздевшись, прошли в комнату.

– Что ж, пои меня чаем, грешница! – весело сказал священник, скрипнув стулом.

– Сейчас поставлю, – с готовностью ответила Лариса и вышла из комнаты.

В течение всего времени, пока Лариса отсутствовала на кухне, я слушал тяжелые вздохи священника Петра Зубова и его невнятное бормотание. К тому же он постоянно ерзал на стуле, отчего комната была все время наполнена скрипом. Можно было сказать, что священник нервничает.

– Чай с травкой, батюшка, – сказал голос Ларисы, которая, по всей видимости, внесла в комнату чашки.

– Оригинальный вкус, – промолвил Зубов, отхлебнув чай.

– Это моя фирменная смесь. Секрет не скажу, даже и не просите.

– И не надо. У меня и так хватает, чем голову забивать. Епархия-то на голове стоит!

В следующие полчаса отец Петр рассказывал своей собеседнице о том, что он опасается репрессий со стороны церковного руководства за нелояльность к владыке. О том, как он, и не только он, а почти все духовенство области ненавидит временщика по имени Роман Николаевич, который руководит епархией от имени владыки. Лариса внимательно слушала Зубова, иногда вставляла сочувственные фразы и множество раз высказывала свое «фи» насчет грубых выражений отца Петра. Перспектива служения отца Петра в дыре с простым русским названием Ивановка была встречена Крикуновой с сожалением. Зубов тут же добавил, что раз в неделю он сможет уделять внимание «своей милой грешнице».

Я же все это время лежал на жестком полу и старался менять положение тела только под аккомпанемент баса священника. Я весь напрягся в ожидании того главного, что должно было произойти после чаепития. Учитывая внезапно обнаружившуюся у меня симпатию к «милой грешнице» Крикуновой, радости особой все это мне доставить не могло. Я и не мог тогда предполагать, во что могут вылиться события, произошедшие в этой квартире тем вечером.

Покончив с чаем, Зубов закурил. Это обстоятельство еще более усилило мое нервозное состояние, так как я в силу своего положения курить не мог. А очень хотелось. Несмотря на то что Лариса, по ее собственным словам, терпеть не могла табачного дыма, ни слова протеста она не произнесла. Это задело меня еще больше.

Пробормотав скороговоркой какую-то молитву, отец Петр противным вальяжным тоном сказал:

– Ну, иди сюда, грешница, иди…

Я явственно услышал, как участилось его дыхание.

– Где же ты?..

Послышались звуки расстегиваемой молнии и сдавленный стон Ларисы.

– Не надо так торопиться, – наконец произнесла она. – Откуда такое нетерпение?

– Как откуда? – в тоне Зубова послышалось искреннее удивление. – Говорил же тебе, что служить богу в этой стране никаких нервов не хватит!

– А ты успокойся! – игриво сказала Лариса. – Не люблю нервных и злых!

– Любишь… – возразил Зубов, громко сопя. – Еще как любишь… Сейчас тебе докажу, что любишь…

И с этими словами у меня над головой раздался звук, свидетельствовавший о том, что процесс доказательства поставленной перед священником задачи начался.

– Давай договоримся, что ты не будешь меня жалеть, – проговорила Лариса в перерывах между звуками смачных поцелуев.

– Не буду! – почти звериным, львиным рыком заявил Зубов.

Где-то минуты две на кровати надо мной происходили мало понятная мне возня и сопение. Поскольку возможности наблюдать видеоряд я был лишен, мне пришлось только домысливать происходящее. Скорее всего происходила прелюдия перед исполнением главного произведения вечера.

Наконец возня приобрела вполне осмысленный и целенаправленный характер четких ритмичных движений. Раскачивание кровати сопровождалось громкими вздохами и стонами Ларисы в такт тигриному сопению служителя культа. Сила движений нарастала по амплитуде, а сами движения становились все более ритмичными. У меня перед глазами ни с того ни с сего возник норвежский лыжник, мощно и размашисто идущий по олимпийской лыжне классическим ходом. Активность Зубова в покорении лыжни подстегивали восклицания Ларисы: «Петька… Петенька… Еще немного, еще немножечко… Господи, какое чудо!»

Порыв сладострастия со стороны партнерши нарастал, но партнер, похоже, уже финишировал раньше финишной отметки. Амплитуда движений спала, и по учащенному дыханию Зубова я понял, что таинство соития было им завершено.

– Ай-яй-яй! – послышался тонкий голосок Ларисы. – Предупреждать надо!

Сквозь щелку покрывала я увидел босые ножки Крикуновой, которые стали удаляться в направлении ванной. Зубов же, лежа в изнеможении на кровати, тяжело дышал.

– Грешница! Грешница! – яростно шептал он, не в силах успокоиться.

Спустя несколько минут Лариса вернулась, взобралась на кровать и сказала:

– На, возьми, это должно придать тебе силы.

– Что это?

– Мой фирменный чай с добавлением коньяка. Усиливает продолжительность… То, что продают в «Интиме» под маркой македонского, не идет ни в какое сравнение.

Зубов стал жадно пить влагу большими глотками.

– Ты же обещал, что это будет не последний раз! – с ноткой обиды сказала Лариса.

– Сейчас, сейчас, дай отдышаться…

– Ничего, ничего, – успокоила его Лариса. – Ляг, полежи, успокойся, а потом продолжим…

– Да, надо полежать, – с досадой согласился священник.

Я подумал, что Зубов обладает большим самомнением и иной роли, кроме доминирования в окружающем его социуме, выполнять не желает. Исключением, видимо, является лишь церковное начальство, перед которым он меняет модель своего поведения на сто восемьдесят градусов. Вот и сейчас, оказавшись хоть на какую-то малость несостоятельным, он, видимо, переживал ситуацию нешуточным образом.

– Аркадий как-то говорил мне, что для регенерации энергии необходимо стать внутри пустой цистерной, – нарушила молчание Лариса. – Природа не терпит пустоты, и наполнит ее энергией.

– Шарлатан твой Аркашка… Сатане служил… – хрипло ответил Зубов.

– Нельзя так о покойном, – серьезным тоном сказала Лариса.

– Прости, господи! – отозвался священник.

– Тебе, кстати, не кажется странным, что обстоятельства его смерти и происшествие около твоей квартиры схожи по почерку?

– Ну и что! Я господу служу, а он сатане… служил. Сколько раз тебе говорил, чтобы ты не водила к нему своего Дениску. Не будет толку, только вред причинишь ребенку. Кстати, мандарины для него я купил, в багажнике лежат…

– Спасибо, батюшка, за заботу.

– Ты молись чаще за здравие сына своего, Господь пожалеет его.

– Дай-то бог… Но у меня из головы не идет мысль о том, кто это мог сделать.

– Мало ли у нас ненормальных?! Пускай в этом детективы разбираются. Сегодня, кстати, приходил ко мне один, все выпытывал… Некто Мареев, смешной такой, на клоуна похожий…

Я, находясь под кроватью, побагровел от возмущения. «Да тебе самому гири надо идти на арену кидать, а не заблудшие души наставлять на путь истинный, Казанова в рясе!» – захотелось крикнуть мне.

– Нет, он милый, – вступилась за меня Лариса, и слова ее пролились на мою душу божественным елеем. – Я с ним тоже познакомилась, немного раньше тебя.

– Кто милый? – возмутился Зубов. – Он милый?.. Ты познакомилась?.. Ну, смотри, грешница, запоешь ты сейчас у меня…

– Милый… – яростно повторял Зубов. – Милый…

На кровати снова началась возня, которая спустя некоторое время медленно, но верно перешла в не столь размашистую, как раньше, но все же ритмичную лыжную прогулку. Я уже вполне свыкся с мыслью, что прямо надо мной пользуют ту женщину, которая два дня подряд занимает мои мысли. Я чувствовал, что у Зубова происходит какой-то душевный разлад, дискомфорт, который он отчаянно пытается подавить. В данном случае, используя в качестве компенсации обладание покорным женским телом. И мне стало жалко этого, видимо, в душе весьма закомплексованного человека. Я и не представлял себе, какую актуальность будет иметь мое чувство несколькими минутами спустя…

Движения на кровати вдруг затихли, и послышался сдавленный мужской стон.

– Что?.. Что такое?.. Петя… Батюшка… – глухо прозвучал голос Ларисы.

– Что-то не то… – заплетающимся языком произнес Зубов. – Прихватило чего-то…

На кровати снова послышалась возня, сопровождавшаяся яростным сопением отца Петра.

– Да что с тобой такое? – обеспокоенно спросила Лариса.

– Ничего, – прорычал Зубов и вдруг закричал как резаный.

– Господи, да что ж это такое?! – плачущим голосом спросила Лариса.

– Сер-дце, – сдавленно прохрипел Зубов.

Крик Зубова, прозвучавший как из преисподней, и последовавший за этим комментарий подвигли меня на еще одно неожиданное в этот вечер решение. Я откинул полог кровати и вылез на свет божий, щурясь и закрываясь рукой от света.

– А-а-а! – заорала Лариса, увидев меня.

Я, не обращая на нее внимания, уставился на отца Петра. Его физиономия была искажена болезненной гримасой, а глаза закрыты.

Я взобрался на ноги и, не реагируя на испуганный и изумленный вид Ларисы, стал пытаться делать отцу Петру искусственное дыхание.

– «Скорую» вызывайте, и побыстрее, – как бы между делом сказал я.

Я даже сам удивился, насколько спокойно и уверенно я произнес эти слова. Лариса тут же бросилась к телефону исполнять мое приказание.

Через некоторое время священник открыл глаза и непонимающе на меня уставился.

– Это я, смешной такой, Мареев, – сказал я. – Лежите смирно до прибытия «Скорой».

Отец Петр сделал глазами жест, похожий на повиновение.

«Скорая» прибыла стандартно, примерно через двадцать минут после звонка. В течение всего этого времени Лариса в ужасе сидела в кресле, накинув на себя покрывало и прижавшись коленками к груди. Я короткими четкими фразами объяснил свое появление в ее квартире, и мне показалось, что она восприняла это как само собой разумеющееся. Отец Петр неподвижно лежал на кровати и тяжело дышал.

Прибывшие врачи подозрительно оглядели нашу импровизированную троицу: Ларису, одетую к тому времени в банный халат, голого отца Петра и меня, одетого по всей форме в верхнюю одежду. Старший кардиолог скептически покривил губы, быстро сделал необходимые операции типа снятия кардиограммы и коротко заявил:

– Н-да… Инфаркт. Срочно в машину.

И пронзительным взглядом укоризненно посмотрел на Ларису. Та смутилась и отвела взгляд.

Мы со старшим врачом накинули на отца Петра покрывало, а потом, кряхтя от натуги, переложили тушу сексуального героя на носилки.

В прихожей я поинтересовался насчет перспектив святого отца на этом свете. Врач, который, судя по его состоянию, находился в процессе борьбы с похмельным синдромом, воздел глаза к потолку, цокнул языком, посмотрел на могучую бороду священника и сказал:

– Вопрос сложный, неоднозначный… Но вряд ли такой лось просто так поднимет лапы кверху.

Я согласился с этой мудрой мыслью, когда поднял носилки, которые прогнулись под тяжестью отца Петра.

Вернувшись в квартиру, где Лариса по-прежнему находилась в состоянии некоего оцепенения, я наконец получил возможность ее нормально осмотреть при электрическом свете.

Ничего интересного, однако, я не обнаружил. Обычный интерьер съемной квартиры – минимум мебели, аппаратура, полочка для книг, среди которых преобладали любовно-эротические романы и книги по технике секса.

– Ты в больницу поедешь? – спросил я Ларису, переходя на «ты».

– Нет, – ответила она, стуча зубами, не в силах справиться с охватившей ее дрожью. – Позвони лучше его жене, скажи, что случилось недоброе.

И назвала мне номер телефона. Я позвонил и как мог более четко и внятно обрисовал случившееся. Ответив как мог уклончиво на уточняющие вопросы, я распрощался.

– Я хочу домой, – сказала Лариса. – У тебя есть машина?

– Да. Сейчас отвезу. Одевайся.

Крикунова, не переставая дрожать, оделась и вышла из квартиры. Всю дорогу в машине она молчала, находясь по-прежнему под впечатлением происшедшего.

Довезя Ларису до ее подъезда и распрощавшись с ней, я снова завел мотор своей «ноль-первой» и поехал домой, успокаивая себя мыслью, что, несмотря на бурные события сегодняшнего дня, в расследуемом мной деле не случилась еще одна смерть.

Я вернулся домой совершенно разбитым и тут же повалился спать. На общение с Приятелем не оставалось ни физических, ни моральных сил.

Спал я, однако, тревожно. Перед моими глазами снова возникли мириады гробиков с дьявольскими надписями. Их везли на маленьких игрушечных повозках по грязному мартовскому снегу куда-то очень далеко. Внимательно приглядевшись к извозчикам, которые погоняли маленьких лошадок, я понял, что они представляют собой одно и то же лицо. Кокетливо и в то же время виновато улыбаясь, на меня смотрели тысячи карих глаз Ларисы Крикуновой…

Проснулся я от звонка по телефону. Машинально бросив взгляд на часы, отметил, что время уже девять.

– Алле. Мареев.

– Он умер, – тихо прошептал женский голос на том конце провода.

– Кто умер? – не совсем отойдя от сна, спросил я.

– Сегодня утром, в Первой Советской, в реанимации… Умер отец Петр, – выдавила из себя слова Лариса и заплакала.

Эта информация окончательно вернула меня в реальный мир. Подумав несколько секунд, я спросил:

– Ты где?

– Здесь, в больнице.

– За тобой приехать?

– Да… Если можно.

Наскоро проглотив бутерброд с кофе, я выбежал во двор, завел свою «ноль-первую» и поехал в больницу. Погода выдалась мерзопакостнейшая – шел мокрый снег, смешивающийся с дождем.

Лариса стояла в своем сером пальто и шапочке под навесом кардиологического отделения. Как только она увидела мои «Жигули», она бросилась к машине, открыла дверцу и в изнеможении бросилась на сиденье рядом со мной. Она была не в силах что-либо произнести и просто тупо уставилась в переднее стекло.

– Каков диагноз врачей? – спросил я.

– Инфаркт миокарда. Говорят, обычно такое бывает после нервного и одновременно физического перенапряжения.

Лариса сделала паузу, посмотрела на меня каким-то умоляющим взглядом и сказала:

– Но я ведь не виновата, правда?

– Конечно. Ты ведь не совершала ничего противоречащего Уголовному кодексу…

– Ты представляешь, он умер на той же койке, что и Ленка Скворцова…

Я неопределенно повел бровями.

– Хоть она и ненавидела меня, но все-таки когда-то мы были подругами.

Лариса закрыла лицо руками и разрыдалась.

Довезя Крикунову до здания фирмы, где она работала оператором ПК, я тут же поехал домой к Приятелю. Мой железный друг без видимого интереса выслушал информацию относительно последних событий, подумал слегка и бесстрастно выдал достаточно банальное резюме:

ПРОВЕСТИ МОНИТОРИНГ СИТУАЦИИ В ТАРАСОВСКОЙ ЕПАРХИИ. ПРОДОЛЖИТЬ РАЗРАБОТКУ ИДЕФИКС У ЛИЦ, ПРЯМО ИЛИ КОСВЕННО ПРИЧАСТНЫХ К ДЕЛУ.

Удивила меня трехгигагерцевая умница последним советом. Мне надлежало подарить ДВА КИЛОГРАММА МАНДАРИНОВ СЫНУ ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ.

Честно говоря, от развернувшихся событий у меня самого «ехала крыша». Однако подобные рекомендации свидетельствовали о том, что я не одинок в подобных «заездах». Успокаивало лишь то, что этот пункт стоял третьим в списке приоритетов.

Подкрепив себя крепким кофе, я преисполнился рабочим настроением и решил посвятить себя выполнению рекомендаций Приятеля.

Проходя мимо своего почтового ящика, машинально заглянул туда и обнаружил внутри листок бумаги. Привыкнув за последние дни к странным предупреждениям в виде гробиков на моей машине, я сжал зубы и рывком открыл ящик, ожидая увидеть опять что-нибудь мефистообразное. Однако душа моя просветлела, увидев на листке бумаги православный крест. Он был выполнен в виде золотистого оттиска в верхней части листка.

Ниже я прочел текст следующего содержания:

«Уважаемый господин Мареев! Прошу о встрече сегодня в пять часов дня у вас дома. У меня есть для вас дело, которое вас может заинтересовать со всех точек зрения. Дело срочное и не терпит отлагательств. Заходил к вам вчера вечером, но не застал вас дома. Полежаев А.В.».

Фамилия Полежаев мне ни о чем не говорила. Однако, судя по кресту на листке бумаги, этот неизвестный господин каким-то боком связан с церковью. Большего я своим логическим умом из этой ситуации вытянуть не мог, поэтому не стал дальше напрягать свои мозги и вышел во двор. Уже заводя свою машину, я подумал, что на три часа у меня сегодня все равно ничего не запланировано, и решил быть в это время дома.

В одиннадцать утра я подъехал к проектному институту, в стенах которого Тарасовский информационный центр арендовал помещение.

Открыв дверь, я очутился в просторной комнате. На трех столах располагались компьютеры, за которыми сидели и работали люди. Мне сразу бросился в глаза очень высокий худощавый молодой человек в очках, который, упершись кулаком в бок, методично расхаживал по комнате и курил. Он был похож на циркуль, который аккуратно мерил шаги по бумаге. Кроме того, мое внимание привлекла пикантная брюнетка, которая деловито сидела за компьютером и активно топтала «клаву».

Увидев меня, Циркуль развернулся в мою сторону и манерно спросил поверх очков:

– Вы что-то хотели?

Я слегка поклонился и сказал:

– Мне нужны Полина Каменец или Борис Нырялов.

– Полина пока еще не подошла, – вежливо ответил мне молодой человек. – А Бориса вы можете видеть в той маленькой комнате.

Он указал на дверь в глубине большой комнаты. Я поблагодарил его и прошел в указанном направлении.

Открыв дверь, я увидел два компьютера, за которыми сидели две девушки спиной ко мне. У окна стоял стол, за которым сидел Борис Нырялов и, сосредоточенно о чем-то думая, грыз карандаш.

– Доброго утра, – сказал он мне, поднимаясь из-за стола и протягивая тонкую руку.

– Взаимно, – ответил я. – Только оно не слишком доброе. Сегодня утром в больнице от инфаркта скончался настоятель Никольской церкви отец Петр Зубов.

Челюсть Бориса Нырялова слегка отвисла, с полминуты он стоял в неподвижности, переваривая информацию. Затем он перекрестился и произнес:

– На все воля божья… Хотя я склонен думать, что это как-то связано с нашим делом.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но пока мне нужна от вас консультация относительно состояния внутрицерковных дел в нашей епархии.

– Я в вашем распоряжении. Могу хоть сейчас.

– Если не возражаете, я хотел бы провести беседу тет-а-тет.

– Да, конечно, пойдемте постоим, покурим.

Мы вышли из комнаты и, пройдя мимо циркулирующего на длинных ногах молодого человека, вышли в предбанник, который служил одновременно курилкой.

– Это наш директор, Ян Малявский, – объяснил мне Нырялов, видя, что я задержал на молодом человеке взгляд.

– Он у вас постоянно так циркулирует? – спросил я.

– Нет, только когда выпускаем сводку информации, два раза в неделю. Всегда нервничает… Ну, да ладно. – Нырялов вздохнул. – Что касается ситуации в епархии, то она весьма сложная. Прежний владыка, окормлявший епархию в течение двадцати пяти лет, умер в декабре позапрошлого года. Патриархия долго думала, кого рукоположить в сан архиепископа. Думала, думала и, наконец, надумала… Скромный настоятель из южного курортного города, который по своему уровню никак не тянет на руководство такой большой епархией, как наша. И было бы все не так уж и плохо, но вместе с владыкой прибывает в наш город некто Роман Николаевич. Откуда он появился, никто не знает, насчет фамилии его не в курсе. Так или иначе, человек, который не имеет сана, фактически управляет епархией в роли серого кардинала.

– Но почему он сумел этого добиться?

Нырялов поморщился, затушил бычок и сказал:

– Говорят разное…

Я удивленно поднял брови:

– И что же успел натворить в епархии этот Роман Николаевич? Это его, как я понимаю, вы назвали авантюристом…

– Во-первых, поснимал всех настоятелей в городе и поставил на их место преданных ему людей. В людях он разбирается хорошо и успел за полгода отобрать угодных себе лизоблюдов. Во-вторых, сумел поссориться с властями до такой степени, что губернатор в Москве лоббировал вопрос о замене Гермогена через какие-то политические и околорелигиозные круги. В-третьих, ободрал как липки все храмы для сбора взносов на реконструкцию храма Христа Спасителя. Из Патриархии разнарядку прислали, сколько с кого надо взять, так он решил перевыполнить план на сто процентов.

– И еще?

Нырялов помедлил.

– Как говорится, есть мнение… Монахини из скита в разговоре со мной утверждали, что в Романе Николаевиче есть что-то от нечистого. Они путем каких-то своих интуитивных заключений пришли к этому выводу. А в епархиальном управлении прислуживающие старушки говорили, что Ромочка куда-то постоянно отъезжает по ночам. Куда – никто не знает.

Нырялов немного подумал и, понизив голос, доверительно сказал:

– Я не исключаю возможности, что в тех событиях, которые начались с заявления таинственных сатанистов о готовящихся ритуальных преступлениях, замешаны мистические силы. Кто они, каковы их цели, абсолютно непонятно. Смерть Зубова, в частности, наверняка их рук дело.

– Я же сказал вам, что не верю во всю эту чушь. Зубов умер своей смертью… Я пока не видел заключения врачей, но, думаю, у человека просто не выдержало сердце.

– Не выдержало сердце… – протянул Нырялов. – Но дело в том и заключается, что когда события происходят под воздействием мистических сил, никакой Уголовный кодекс неприменим в силу отсутствия явных улик. У вас, кстати, нет ничего новенького по делу Нижегородцева?

– Нет, – признался я. – Но каким образом, по-вашему, могут быть связаны эти две смерти?

– Не знаю. На первый взгляд ничем. Однако сердцем чувствую, что это так…

– Покойный Зубов был одним из главных оппонентов серому кардиналу в епархии?

– Все они оппоненты на словах, – вздохнул Нырялов. – Когда дело доходит до своих постов, все становятся шелковыми. В конце концов, все решается в Москве, в Патриархии, а повлиять на церковную власть здесь, на месте, – гиблое дело.

– Ну, а сам владыка, что он за человек?

– Скромный тихий человек, очень любящий читать и проводить время в одиночестве. В общем-то не от мира сего. Абсолютно безобиден в силу того, что обижает всех Ромочка, а он как бы и ни при чем… Если хотите знать мое мнение, то я вам скажу, что долго он здесь не продержится. Типичный временщик, чем-то напоминающий Константина Устиновича Черненко.

– Кто же сыграет, по-вашему, роль Горбачева? – улыбнувшись, спросил я.

– В Москве подберут кандидатуру, а когда надо будет – этого уберут, тем или иным способом.

– Что вы имеете в виду?

Нырялов не успел ответить на мой вопрос, так как в предбанник заглянул Малявский и, глядя на своего подчиненного поверх очков, сказал:

– Борис, нам не хватает для пакета двух информаций. У тебя, может быть, есть что-нибудь?

Нырялов нахмурился, потом неожиданно просветлел, хлопнул себя по лбу и произнес:

– Конечно, есть! Настоятель церкви умер!

Малявский поднял брови, сделал изумленный вид и почти закричал:

– Так чего же ты тут стоишь?! Это же надо ставить в топ-ньюс!

Нырялов спохватился и стремительно пошел в комнату.

– Марина, видишь, у нас все нормально, есть еще одна информация, причем такая хорошая, весомая информация! – поведал Малявский симпатичной брюнетке за компьютером.

– Вот и хорошо, – согласилась Марина.

«Да уж, чего хорошего, человек умер», – подумал я. Хотя я понимал, что журналист не может быть не циничным в таких ситуациях. Это просто издержки профессии.

Я посмотрел на часы. Оставалось часа три до того момента, когда с визитом ко мне должен был нагрянуть человек по фамилии Полежаев, у которого, согласно поступившей мне в почтовый ящик записке, есть для меня интересная информация. Все это было несколько странно, но события последних дней вообще не отличались особой логикой, и я перестал их контролировать с позиции разума, плывя по течению. И решил переждать эти три часа в стенах информационного центра…

– Здравствуйте, Полина, рад вас видеть, – приветствовал я зашедшую в маленькую комнатку еще одного эксперта по религиям.

– Здравствуйте, – ответила Полина с улыбкой, скидывая с плеча сумку, в которой я увидел все те же «Введение в дзэн-буддизм» и «Бхагават-Гиту».

«Вот ведь какие бывают «уехавшие» люди! – подумалось мне. – Едут, едут, кто на чем! Кто на сексе, кто на религии, кто на дьявольщине!»

Обуреваемый этими мыслями, я решил задать вопрос, который косвенным образом касался одной из последних рекомендаций Приятеля.

– Скажите, Полина, много ли вы знаете людей, одержимых различного рода идефиксами?

– Ой, вы знаете, по идефиксам у нас специалист Марина Лобанова, – извиняющимся тоном ответила Полина. – Позвать ее?

– Это та брюнетка за компьютером? – спросил я.

Увидев утверждающий кивок Полины, я воскликнул:

– Конечно, зовите!

Спустя полминуты в комнатку вошла Марина и экспансивно произнесла:

– Мне сказали, что у нас в гостях знаменитый детектив Мареев. Ну как можно не помочь ему в расследовании преступления века!

– Рад, что вы с таким пониманием относитесь к моей скромной деятельности, – учтиво ответил я. – Марина, меня интересуют люди, одержимые идефиксами. Пока что вываливайте все, что знаете по этому вопросу, все, что касается ваших знакомых, коллег и друзей. Я потом сам разберусь.

– Таких людей сколько угодно. Возьмите хотя бы наш Тарасовский информационный центр! – помпезно начала Марина. – Сама идея существования этого средства массовой информации является идефиксом для ее бессменного директора Яна Малявского. Это же просто подвиг – сохранить в условиях просвещенного провинциального тоталитаризма независимое агентство новостей! Вы же сами, наверное, знаете, как наш губернатор не любит критику. А мы прошли через многое: через кражу оргтехники, через избиения сотрудников, через безденежье… Правда, от последнего так и не избавились. Словом, маленькая, но гордая птичка…

– Марина, а если о конкретных людях?

– Люди?! – воздела руки к потолку Марина. – Есть и люди. Возьмите, например, руководителя нашей службы информации Светильникова. Наша редакция, пожалуй, единственное место его работы, где он надолго задержался. Дело даже не в том, что он часто менял места работы, а в том, что без судебного процесса он не уходил никогда. Или, например, наши верстальщицы. Что одна, что другая. Даша Корнеева…

В этот момент дверь в комнатку с шумом распахнулась и с еще большим шумом закрылась. Все это сопровождалось осыпанием штукатурки с потолка.

– Коз-з-зел! – прошипела рыжая, невысокого роста молодая женщина, одетая в свитер и черные джинсы.

– Дашенька, что такое? – скорчила гримасу Марина. – Кто тебя обидел? Какой-нибудь очередной поклонник, который не был в курсе, что ты у нас первая феминистка в городе?

– На себя в зеркало бы посмотрел, прежде чем обнимать за талию! Коз-з-зел!

– Вот так вот, – насмешливо констатировала Марина. – Сколько сердец разбивалось об эту глыбу льда! Дашенька, но ведь мужчины – они же не все плохие…

– Хороший мужчина – это мертвый мужчина, – категорично обрубила Даша, усаживаясь за компьютер.

От этих слов у меня екнуло в сердце, и по всему телу пробежала предательская трусливая дрожь. Даша же в подтверждение своих слов с силой нажала на клавишу мышки и направилась, фигурально выражаясь, на свидание с бесполым и мертвым текстовым редактором Пейджмейкером. У него, видимо, в глазах Даши было одно неоспоримое преимущество – никогда и ни при каких обстоятельствах он не позволит себе обнимать ее за талию.

– Но зато, Валерий Борисович, к женщинам у нашей Дашеньки более интересное отношение, – продолжила Марина. – Периодически на нее нападает желание взять подругу на руки и вынести из комнаты в коридор. От этого она испытывает удовлетворение, близкое к сексуальному.

Даша вдруг улыбнулась, еще раз «кликнула» мышкой, резко встала из-за компьютера, подошла к Марине, взяла ее буквально в охапку и понесла из комнаты.

У Марины округлились глаза и приняли картинно-испуганное выражение.

– Если уронишь, ведь убью! – прокричала она, обвивая руками шею подруги.

Но этому не суждено было сбыться. Даша ногой открыла дверь, вынесла Марину в соседнюю комнату и поставила на ноги. После чего невозмутимо, с довольной улыбкой прошла назад и снова заняла свое место за компьютером.

Марина отряхнулась, снова зашла в комнату и подошла ко мне.

– А Лина Кобелева! – кивнула она в сторону флегматичной беловолосой мадам, с отсутствующим выражением лица водящей мышью по коврику. Лицо ее показалось мне знакомым.

– Дело даже не в том, что она абсолютно равнодушно воспринимает все закидоны нашей эмоциональной феминистки Даши. У нее тихое помешательство на двух вещах. Она уже два года читает «Трех мушкетеров» и каждый день смотрит программу «Время». Если она не посмотрит эту программу, у нее на следующий день бывают головные боли.

– Марина, вы ничего не понимаете, – вежливо ответила Кобелева. – «Три мушкетера» – для души, программа «Время» – для ума. Все очень гармонично.

– Не совсем, – возразила Лобанова. – Есть еще тело.

– Что касается тела, то это вопрос интимный, – тихо сказала Лина. – Я предпочитаю решать его вдали от людских глаз.

Марина посмотрела на меня, скептически сложив губы, как бы подтверждая, что случай здесь действительно тяжелый.

Я сочувственно покачал головой. Тарасовский информационный центр оставлял у меня впечатление сумасшедшего дома. С тоской глядя на часы, я отметил, что до времени, на которое неизвестный мне господин Полежаев назначил со мной встречу, осталось около полутора часов. Что ж, развеялся я вполне неплохо – после сегодняшнего мрачного начала дня информация о чужих «загонах» выглядит весьма весело. Я уже начал вспоминать о собственных маленьких идефиксах и пришел к выводу, что самой оригинальной и отличающей меня от других, особенно в этой стране, принципиальной идеологической составляющей служит то, что я никогда не пью на свои деньги. Этот мой принцип всегда вызывал у окружающих широкий спектр чувств: от легкого недоумения до обвинений в скупердяйстве. Может быть, поэтому у меня не так много друзей.

Марина еще долго что-то говорила о приметах, в которые верили ее бабушка с дедушкой, о приколах ее подруг и друзей. Я слушал эту информацию уже вполуха, размышляя одновременно о причудах, которые выкидывает человеческая психика.

А состояние этой субстанции у меня лично в последние дни вызывало определенные опасения. Гробы на моих «Жигулях», электрические кресты, гормональные бури, навеянные весной и подстегнутые массажем, который делала мне Лариса… Словом, полный кошмар. И полное отсутствие четкого направления расследования. Приятель тоже, видимо, находился в некоторых «непонятках» по этому поводу, коли дошел до советов дарить одной из смутно подозреваемых персон два килограмма мандаринов…

Из состояния задумчивости меня вывел знакомый голос, который на протяжении последних нескольких дней преследовал меня как в мыслях, так и наяву.

– Даша, как дела на личном фронте? Линочка, здравствуй, – с ехидцей в голосе произнесла Крикунова, обращаясь к двум верстальщицам.

Ее тон резко контрастировал с тем, которым она говорила сегодня утром, когда мы встретились у больницы. Похоже, нескольких часов ей хватило для того, чтобы возвратить себе обычное жизнерадостное настроение.

– Здравствуйте, – сухо отозвалась Корнеева, посчитав, видимо, информировать Ларису о состоянии ее личных дел делом ненужным и унижающим ее достоинство.

Кобелева никак не отреагировала на приветствие, все теми же меланхоличными движениями продолжая двигать компьютерную мышь.

– Де-вуш-ки! – акцентированно обратилась к ним Крикунова. – Мне от вас срочно нужен дистрибутив Пейджмейкера. У нас он нечаянно «слетел».

– В ящике возьмите сидюк, – не поворачивая головы, равнодушно сказала Корнеева.

– Спа-си-бо, Дашенька, я чувствую, что на личном фронте у тебя без изменений, – со своим обычным кокетством произнесла Лариса и полезла в ящик шкафа.

Она уже было открыла ящик, как заметила меня. Ее взгляд вдруг погрустнел, и она сочувственно мне кивнула, как бы напоминая о том, что нам пришлось пережить вместе волей случая вчера вечером и сегодня утром. Мое появление в стенах Тарасовского информационного центра было воспринято ею как должное. Чего нельзя было сказать обо мне, так как я уже начал думать, что эта женщина ходит за мной как рок.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошел человек, взглянув на которого, я понял, откуда я знаю Лину Кобелеву. Это был некто Дима Шалин, тот самый человек, который приходил с ней на панихиду Аркадия Нижегородцева. Неожиданно к нему обернулась Крикунова и одарила его лучезарной улыбкой:

– Димуля, привет.

Шалин ответствовал ей широкой улыбкой.

– Какими судьбами?

– Да вот, зашла за дистрибутивом Пейджмейкера.

– Позвонила бы мне, я по старой памяти тебе и установил бы… – сказал Шалин.

Лариса сделала ему глазки, и Шалин впился в нее неподвижным и, как мне показалось, похотливым взглядом.

Краем глаза я неожиданно отметил, что движения мыши под рукой Лины Кобелевой стали более нервными и напряженными. Она обернулась и обратилась к Шалину:

– Дима, у меня для тебя приятные новости.

Шалин удивленно поднял брови и вопросительно посмотрел на Кобелеву.

Тут в комнату буквально влетел Нырялов и, заикаясь, сказал:

– Гермоген умер. Сердечный приступ. В реанимации Первой Советской.

– Когда? – вырвалось у меня.

– Буквально час назад. Мне только что позвонил знакомый из епархии.

Из соседней комнаты донесся голос Малявского, прозвучавший словно приговор суда:

– Гермогена – в топ-ньюс, Зубова – в основной блок…

Тем временем Нырялов, находившийся в состоянии крайнего возбуждения, подошел ко мне и сказал:

– Валерий Борисович, нам надо поговорить.

Я поднялся, и мы с ним прошли в курилку через комнату, в которой Марина строчила на клавиатуре компьютера сообщение о смерти архиепископа.

– Вы должны найти истину, Валерий Борисович, – категорично заявил Нырялов, когда мы закурили. – Все это уже слишком серьезно.

Я, к тому времени совершенно ошеломленный валом произошедших событий, оказался в состоянии лишь утвердительно кивнуть головой. Поскольку в моей голове все смешалось, мне оставалось только ждать того момента, когда я все изложу Приятелю и отдам дело в его железные руки.

– Мне надо подумать. Информации у меня пока достаточно, – сказал я, гася сигарету и застегивая плащ. – Я поеду домой.

Дома меня ждал неприятный сюрприз. Я соврал Нырялову – я и не собирался думать насчет дальнейшего направления своих действий. Откровенно говоря, дело, в которое меня угораздило вляпаться, мне все меньше и меньше нравилось. И все потому, что я абсолютно не понимал, что на самом деле происходит. С одной стороны – череда таинственных смертей, гробы во сне и наяву, с другой стороны – весна, гормональные бури и страстное желание, которое пробудила во мне Лариса.

Не будучи в состоянии разложить все по полочкам, отделить зерна от плевел, я как всегда рассчитывал на Приятеля. Но он-то и явился автором неприятного сюрприза.

Я активизировал монитор и написал в командной строке: ХОЧУ ПОДБРОСИТЬ ТЕБЕ ИНФОРМАЦИЮ, ожидая увидеть в ответ привычное – ЗВУКОВОЙ АНАЛИЗАТОР ЗАГРУЖЕН РЕЗИДЕНТНО. ГОВОРИТЕ. Однако, к моему удивлению, этого не произошло. Приятель просто выдал мне свои прежние рекомендации без каких-либо комментариев. Причем предложение ПОДАРИТЬ ДВА КИЛОГРАММА МАНДАРИНОВ СЫНУ ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ вызвало во мне особое раздражение.

Поразмыслив секунду-другую, я как на спусковой крючок нажал последовательно клавиши ctrl, alt и del. «Время прочищать мозги», – констатировал я. Приятель выполнил операцию перезагрузки как обычно и снова обдал меня стандартным маздаевским сигналом загрузки.

Запустив программу, я снова выступил с предложением к господину Атлону подбросить информацию. Однако оно и во втором чтении было забаллотировано – Приятель тупо настаивал на выполнении своих прежних рекомендаций.

Я не сдавался. Однако ни кнопка «reset», ни кнопка «power», увы, не взбодрили моего друга. Я в панике начал стирать директорию за директорией, освобождая место на диске. Я почти на семьдесят процентов освободил директорию GAMES, решительно наступив на горло файлам с порнухой. Результат был все тот же… Выход был один. Я ласково сказал Приятелю: «Отдыхай!» и нажал на power. Наступившая тишина зловеще нависла над моей головой, и я понял, что придется напрягать свои собственные мозги.

Я начал с анализа ситуации. Итак, налицо явные «глюки». Налицо факт, что я остался один перед лицом неведомых сил. Что и говорить, продолжение расследования без Приятеля равносильно попытке города выжить в тридцатиградусный мороз при отключенном энергоснабжении.

Однако я продолжил и пошел в своем анализе дальше. Итак, налицо четыре смерти. Сначала умирает жена предпринимателя Скворцова, затем зверски убивают экстрасенса Нижегородцева, потом буквально на женщине умирает священник Петр Зубов, и замыкает всю эту сюрреалистическую мортальную цепь владыка Гермоген. И если все предыдущие три смерти можно отнести к разряду обычных с точки зрения общественного резонанса, то неожиданная смерть владыки выглядит уже делом несколько более высокого уровня.

Далее. Гробики на моих «Жигулях» однозначно свидетельствуют о том, что преступник таким образом обозначал свои действия. Гробиков, однако, было два, а смерти – целых четыре. К тому же непонятно, выглядели ли гробики предупреждением о готовящейся смерти или констатацией свершившегося факта.

Что объединяет все случившееся? Поразмышляв над этим, я пришел к выводу, что связать все воедино не получается. Однако три первые смерти можно связать, как это ни странно, с фигурой Ларисы Крикуновой: двое умерших являлись ее любовниками, а третья была ее бывшей подругой. И если даже предположить, что ко всему этому она причастна, то в двух случаях отсутствуют мотивы. Связи Крикуновой с владыкой же абсолютно не прослеживается.

К тому же остается куча вопросов: о способах, методах, мотивах…

Не исключено, конечно, что все эти смерти вообще ничем между собой не связаны и искать надо лишь убийцу Нижегородцева. Но где и как? Ответы на эти вопросы оставались абсолютно неясными.

Придя к этому совершенно нерадостному выводу, я вдруг совершенно отчетливо и ясно услышал звонок в дверь.

Бросив взгляд на часы, я отметил, что господин Полежаев – человек пунктуальный. Было ровно пять часов вечера.

На пороге стоял маленький коренастенький молодой человек в модном кашемировом пальто.

– Разрешите войти? – лукаво посмотрев на меня, спросил он.

– Войдите. Только злые намерения оставьте за порогом.

Незнакомец всплеснул руками и улыбнулся.

– Какие злые намерения?! Обижаете, Валерий Борисович!

Я посторонился, и гость вошел в прихожую. Там он не спеша разделся и, манерно посмотрев карими глазами сначала на меня, затем в глубь квартиры, спросил:

– Можно?

– Конечно, – ответил я и указал рукой в направлении кухни.

Усевшись на кухне в кресло, незнакомец весьма жеманно, с поклоном протянул мне руку и произнес:

– Разрешите представиться. Меня зовут Алексей Полежаев, я представляю Тарасовское епархиальное управление и к вам обратился по просьбе секретаря епархии отца Романа. Мы хотим заказать вам расследование одного очень деликатного дела.

– Извините, а откуда вы узнали, что ко мне можно обращаться с подобными просьбами?

Полежаев улыбнулся и воздел руки к потолку.

– Земля слухами полнится. А слухи, то бишь отзывы о вашей работе, весьма положительные.

Полежаев вдруг посерьезнел и уже другим тоном произнес:

– Еще вчера я заходил к вам и, если бы мы с вами встретились, попросил бы вас заняться предупреждением преступления. Сегодня, увы, я вынужден признать, что преступление совершено и нужно найти преступника.

Гость откашлялся, попросил у меня сигарету, закурил и продолжил:

– В нашем городе случилось из ряда вон выходящее событие. Сегодня преставился архиепископ Тарасовский Гермоген. Понятно, что на все воля божья и человек, увы, не вечен на нашей грешней земле. Однако есть обстоятельства, которые заставляют нас считать, что владыка умер насильственной смертью.

– Если можно, я хотел бы знать эти обстоятельства, и как можно подробнее.

– Конечно, – согласился Полежаев. – Он умер сегодня в больнице от сердечного приступа. Кстати, буквально рядом с владыкой на соседней койке утром умер еще один православный пастырь, отец Петр, настоятель одного из центральных храмов города. Я только что вернулся из больницы, и врачи полагают, что там смерть была естественной. Может быть, это простое совпадение, а может быть, и нет… Одним словом, мы очень обеспокоены и заинтересованы в проведении скорейшего расследования. Мы также заинтересованы в том, чтобы это расследование было проведено с максимумом профессионализма. И ваша кандидатура представляется нам оптимальной, по крайней мере, исходя из тех отзывов, которые дали нам люди, мнению которых мы привыкли доверять.

– Спасибо, – учтиво наклонил я голову. – Однако есть два момента. Первый – дело в силу особого статуса потерпевшего будет активно расследоваться официальными органами, и я боюсь оказаться здесь лишним. Второе – даже если я и соглашусь, то учтите, что я много беру за свою работу. И, наконец, третье – почему вы так уверены, что смерть владыки Гермогена была насильственной?

Полежаев внимательно меня выслушал, кивнул головой в знак того, что он все понял, откашлялся и сказал:

– Давайте по порядку. По первому моменту могу сказать, что один ум хорошо, а два лучше. Но не только в этом дело. Отношения между епархией и официальными властями не слишком доброжелательные, и особого рвения от милиции в этом деле мы не ждем. Кроме того, есть и еще кое-что, и в это мы сможем вас посвятить только в том случае, если вы согласитесь взять на себя расследование. Что же касается второго момента, то тут вам беспокоиться совершенно не о чем. Мы примем ваши условия, тем более что они нам известны от людей, имевших с вами дело. Двести долларов в день плюс накладные – я не прав?

Я поразился осведомленности моего собеседника и машинально кивнул.

– Как говорят на Диком Западе, нет проблем, – губы Полежаева снова затронула улыбка.

Я почувствовал, что смущен неожиданным поворотом дела. Полученная информация, подкрепленная деловитостью своего собеседника, несколько обескураживала. Однако времени на особые раздумья у меня не было – дело, в которое я ввязался, помимо моей воли развивалось по своим законам, и мое согласие на расследование само собой напрашивалось. Я снова, как и утром, находясь среди полусумасшедшего журналистского коллектива, подумал, что просто плыву по течению…

– Третий момент, – с нажимом произнес Полежаев. – Мы до конца в этом не уверены, но подтверждение будет готово через несколько часов… Если вы не возражаете, сейчас мы можем проехать в епархиальное управление, и отец Роман посвятит вас в те детали дела, которые сочтет нужным. Машина стоит у входа.

Полежаев сделал пригласительный жест рукой в сторону моей входной двери. Я молча вышел в комнату, переоделся, и через две минуты уже сидел на переднем сиденье той самой черной «Волги», которую я видел из окна Никольской церкви вчера.

Епархиальное управление представляло собой обычный одноэтажный деревянный дом, которые в изобилии присутствуют в центральной части нашего города. Внешне дом ничем не отличался от своих соседей, на нем даже не было вывески, свидетельствующей о том, что здание принадлежит Русской православной церкви.

Подойдя к двери, Полежаев позвонил в звонок, и вскоре на пороге показалась пожилая женщина в платке.

– Отец Роман у себя? Никуда не уехал?

– У себя, – ответила старушка, почему-то картинно понизив голос. – Очень ждет вас.

Полежаев прошел внутрь, увлекая меня за собой. Повернув направо, мы оказались в небольшом коридорчике, застланном коврами. Стены были завешены портретами каких-то православных архиереев и фотографиями, посвященными истории православия в нашем регионе.

Полежаев открыл одну из дверей в коридоре, заглянул внутрь и сказал с порога:

– Я его привел.

– Очень хорошо, – ответил знакомый мне уже голос, слышать который я имел возможность, находясь за ширмой в кабинете отца Петра Зубова.

Приняв приглашающий жест Полежаева, я вошел в комнату и увидел сидящего за столом крупного рыхлого мужчину с крупным мясистым лицом. Его волнистые черные волосы были аккуратно зачесаны назад, такой же аккуратной была и его борода. С неожиданной для своей комплекции прытью он вскочил с места и через секунду оказался возле меня.

– Очень приятно. Роман Николаевич, – сказал он, пожимая мне руку своей большой, мягкой и пухлой ладонью. – Присаживайтесь.

Я последовал приглашению и уселся на старинный стул. Роман Николаевич тоже сел на свое прежнее место и каким-то барским жестом приказал Полежаеву удалиться. Тут в дверь постучали, и на пороге комнаты появился еще один человек в рясе. В руках он держал трубку радиотелефона.

– Роман Николаевич, из городской администрации.

– Кто?

– Замначальника отдела по связям с общественными организациями Потапов.

Роман Николаевич подумал немного и ответил:

– Узнайте, что он хочет. Если относительно похорон, сообщите все согласно утвержденному плану. У меня сейчас нет времени с ним разговаривать.

Человек понимающе кивнул и исчез за дверью. Мне же, в свою очередь, польстило, что моя персона оказалась важнее отнюдь не последнего чиновника мэрии.

– Итак, Валерий Борисович, – с придыханием начал отец Роман, – мы хотим, чтобы вы выяснили всю правду относительно смерти нашего владыки. Как уже сообщил вам Полежаев, у нас есть основания считать эту смерть неслучайной.

– Полежаев обещал, что вы расскажете мне некоторые дополнительные детали…

– Да, конечно, – тут же согласился секретарь епархиального управления. – Есть два момента, которые представляются нам важными. Первый носит общий и, я бы сказал, идеологически-теоретический характер. Если произошла насильственная смерть, то значит, это было кому-то выгодно. Я попробую вам объяснить, кому. И сделаю это с максимально возможной степенью откровенности.

Роман Николаевич пристально на меня посмотрел и продолжил:

– К сожалению, человек существо слабое и подвержено греховным соблазнам. Грешат все, даже люди, призванные служить богу. И я не исключение, и те священники, которые у нас служат, тоже небезгрешны. Именно поэтому у нас православные иереи носят черные одежды, которые являются символом того, что они так же грешны, как и все остальные люди. Русская православная церковь так же, как и все остальные организованные структуры, несет в себе те пороки, которые им свойственны. А именно – интриги, борьба за власть, устранение соперников и так далее. С появлением в нашей епархии Гермогена церковная жизнь явно оживилась, сменилось множество настоятелей храмов, сидевших на своих местах при прежнем архиерее годами. Решительная кадровая политика вызвала явное недовольство консервативной части церковной общественности. Кроме того, городские власти, привыкшие прежде указывать епархии, что и как надо делать, столкнулись с нашим вежливым, но решительным «нет». Кроме того, мы твердо выступили против практики отмывания денег через пожертвования на храмы, когда при прежнем владыке различные структуры переводили официально деньги нам на восстановление храмов, а реально деньги делились между чиновниками или бизнесменами и настоятелями храмов. К тому же был налицо уход от налогообложения. И если уж быть до конца откровенным, то и в Патриархии есть силы, которых не устраивало присутствие Гермогена в нашей епархии… Это направления, куда вам, с нашей точки зрения, можно направить свои стопы при расследовании.

– Извините, пожалуйста, – вставил я. – Владыка, как известно, умер от сердечного приступа и никаких подтверждений версии о его насильственной смерти пока нет.

– Будут, – уверенно заявил Роман Николаевич. – Мы сейчас ждем заключения врачей.

Секретарь епархиального управления открыл шкаф, достал оттуда коробочку и перекрестился. Открыв коробочку, он вынул оттуда листок бумаги, на котором были изображены уже знакомые мне вещи: гроб с надписью «LUCIFER» и французская фраза «C'est le sacrifice pour l'enfant innocente».

– Вот это мы получили по почте позавчера. Сегодня с утра владыке стало плохо, его отправили в больницу, врачи констатировали обширный инфаркт, и в час дня он скончался.

Я осмотрел листок бумаги с видом крайней заинтересованности и спросил:

– Вы абсолютно не представляете себе, что бы это значило? О каком невинном ребенке идет речь?

– О, вы знаете французский! – улыбнулся Роман Николаевич. – Tres bien, tres bien…

– Изучал в школе, – соврал я.

– Хотите откровенно? – Секретарь посмотрел на меня в упор своими выразительными карими глазами.

– Конечно.

– Я думаю, что все это лишь прикрытие для того, чтобы списать вину за смерть архиерея на неведомых маньяков. Я в курсе того, что в городе объявилась непонятная сатанистская группа, которая грозила убийствами религиозных деятелей. В средствах массовой информации об этом подробно сообщалось. Однако во все это я не верю. Все это лишь прикрытие…

– Так что же, под маской сатанистов действуют городские власти и «некоторые силы в Патриархии»? Именно на эти силы вы указывали в качестве приоритетов моего расследования…

– Впрямую, нет. Но и у властей и «некоторых сил», как вы зря иронично высказались, есть инструменты, с помощью которых они могут осуществить то, что им надо. Вы знаете, что больше пятидесяти процентов священнослужителей в советское время являлись агентами КГБ? И многие из этих священников сейчас продвинулись, так сказать, в карьерном смысле, и некоторые из них занимают даже архиерейские должности! Архиерейский престол в нашей епархии достаточно престижен, список людей, желающих окормлять епархию, велик… Словом, я догадываюсь, для кого освобождалось место…

– Для кого же?

– Этот человек возглавляет одно из православных учебных заведений страны. Он давнишний агент спецслужб. Его отношения с Патриархом в тот момент, когда происходило назначение Гермогена, были натянутыми. Именно это помешало ему возглавить нашу епархию. Отношения, кстати сказать, восстановились, этот человек знает толк в закулисных интригах, умеет вовремя польстить и сподхалимничать. Нет, вы не подумайте, я не хочу бросать никакой тени на Патриарха!

Роман Николаевич сглотнул слюну и перекрестился.

– Но в условиях, грубо говоря, нехватки кадров, кандидатура отца Василия является почти решенной. В случае смерти Гермогена его приезд сюда – дело почти стопроцентно вероятное.

На пороге кабинета после стука возник снова человек с радиотелефоном.

– Из больницы, Роман Николаевич…

Секретарь епархиального управления протянул руку к трубке и проговорил:

– Да, слушаю… Вот как?.. Спасибо… Нет, пока не надо… Мы сами сообщим… Хорошо, давайте до утра.

Роман Николаевич, не глядя, отдал трубку в руки своего помощника, тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. Он сидел в такой позе примерно с полминуты, затем поднял на меня мокрые от слез глаза и сказал:

– Я же говорил вам, что результаты будут! Врачи считают, что владыку отравили.

– Могу я узнать, чем занимался и с кем встречался владыка Гермоген вчера? – спросил я. – Меня интересует вчерашний его день во всех подробностях.

Роман Николаевич задумался, пошевелил губами, подвигал бровями и сказал:

– Вчера владыка за пределы епархиального управления не выезжал. Запланированных служб не было, приемов по делам епархии тоже. С утра он что-то читал, потом пообедал…

– Но с кем-то он контактировал?

– Только с сотрудниками епархиального управления. И вечером было две личные встречи.

– С кем?

Роман Николаевич нахмурился и тяжело вздохнул.

– Видите ли, владыка имел слабость к людям, как бы это выразиться, несколько блаженным. Раз в неделю позволял себе принимать людей, которые, видать, не раз совершали паломничества в специализированные медицинские учреждения.

– Кто были эти люди и как проходили встречи? Когда?

– Беседы, естественно, велись тет-а-тет. Вчера приходили двое. В период, – секретарь задумался, – кажется, с семи до десяти вечера… Литератора Филонского я знаю хорошо. Он достает владыку уже несколько месяцев. Знаете, я в своем комсомольском прошлом пописывал рассказы… Редактор издательства говорил мне, что авторы делятся на две категории: сумасшедшие или еще хуже. Так вот, Филонский из тех, что еще хуже… Что касается молодой женщины, то она с владыкой встречалась раза два, и я даже не знаю ее фамилии. Гермоген не любил распространяться о своих личных встречах, даже мне.

– Что, вообще не знаете ничего о женщине? – спросил я.

– Кажется, какая-то специалистка по народной медицине. У владыки болели ноги, и он обмолвился раз, что она обещала принести ему какой-то настой для парения.

Я внезапно побелел от поразившей меня догадки, вспомнив о рецепте особого чая для повышения потенции, который отцу Петру Зубову предлагала непосредственно перед смертью Лариса Крикунова.

– Как выглядела эта женщина? – почти выкрикнул я.

– Знаете, я не обращал внимания. Меня женщины вообще мало интересуют.

– Тем не менее внешность этой женщины и вообще ее личность очень важна, – серьезно сказал я.

– Вы думаете, что это она? – расширившимися от удивления глазами посмотрел на меня Роман Николаевич.

Я не стал отвечать на его вопрос, решительно встал с кресла и резко спросил:

– Владыка вел какие-нибудь записи, касающиеся его личных встреч? Если да, то я хотел бы на них взглянуть.

Секретарь оценивающе посмотрел на меня, потом махнул рукой и произнес:

– Пройдемте в маленький флигель во дворе, там владыка в своих покоях вел эти приемы.

Мы вышли из кабинета, прошли по коридору и вышли во двор. Пройдя метров двадцать, мы оказались около входа в пристройку к главной «избе» епархиального управления.

Роман Николаевич открыл входную дверь своим ключом, и мы прошли внутрь. Миновав маленькую прихожую, мы вошли в достаточно просторную комнату, все стены которой были заняты книжными шкафами. У окна стоял большой дубовый стол, покрытый зеленым сукном. Рядом со столом стояло большое старинное кресло с резными подлокотниками.

На столе в некотором беспорядке лежали какие-то книги, бумаги и различные канцелярские принадлежности. Мой взгляд прошелся по столу и сразу отметил наличие перекидного ежедневника.

– Можно посмотреть? – спросил я разрешения у Романа Николаевича, протянув руку к ежедневнику.

– Смотрите, – сделав нервное движение рукой, ответил он.

Собственно, листать мне особо не пришлось. Ежедневник был открыт на сегодняшнем дне. Перевернув страницу назад, я увидел: «19.30 – Е.Ф., 21.00 – Л.К.».

– Как зовут литератора Филонского? – спросил я.

– Евгений Касьянович.

– А фамилия Романцев вам ни о чем не говорит?

– Кажется, нет, а что?

Я, продолжая рассматривать ежедневник, пробурчал:

– Пока ничего. Потом видно будет…

Секретарь епархиального управления вдруг занервничал:

– Что значит потом? Я как заказчик расследования хочу знать все сразу!

Я поднял на него глаза, и устало сказал:

– Во-первых, вы мне заплатите сначала аванс. А во-вторых, несмотря на то что дела я свои раскрываю почти в ста процентах случаев, должен вас предупредить, что характер у меня не сахар. Обычно заказчик выполняет все, что я прошу. В данном случае я попрошу вас мне не мешать в течение всего времени осмотра вещей владыки и отвечать на все мои вопросы искренне и как можно более полно.

После этой моей тирады Роман Николаевич снова сделал обиженный вид, раздраженно сглотнул слюну и нехотя выдавил:

– Я все понял.

Потом он достал откуда-то из-под рясы пачку денег и, отсчитав пять купюр и перекрестив их, подал мне.

– Это аванс. Пятьсот долларов. Материальные вопросы для нас не проблема, можете быть уверены.

Я спрятал деньги в карман, вспомнил о методах выколачивания денег на храм Христа Спасителя и внутренне согласился с отцом Романом.

Проговорив фразу о своем непростом характере, я вдруг вспомнил, что в течение всей беседы с секретарем епархиального управления не выкурил ни одной сигареты. И, несмотря на негласное православное правило, отрицающее курение (и допускающее одновременно почему-то потребление алкоголя, порой даже неумеренное), вынул пачку «Соверена» и закурил. Краем глаза я заметил, как поморщился отец Роман.

Он даже открыл рот, чтобы выразить, видимо, свой протест, но я предостерегающе поднял вверх указательный палец. Пролистав несколько страниц ежедневника Гермогена, я нашел еще одну запись: «Совершить молебен во здравие чада Л.К.».

– На сегодня пока все. Мне пора домой, – резюмировал я результаты своего осмотра. – Завтра я продолжу расследование, а сейчас мне есть над чем подумать.

– Могу я узнать, над чем?

– Пока нет. Лучше скажите, кто вчера вечером мог видеть женщину, приходившую к владыке? Кто может описать ее внешность?

Роман Николаевич ответил довольно быстро:

– Я думаю, что Настасья Владимировна. Обычно она впускает и выпускает людей, приходящих на прием по личным вопросам. Она сейчас здесь, пройдемте в основное здание, и вы сможете с ней поговорить.

Мы совершили обратный путь в главную избу, и перед моими глазами предстала та самая пожилая женщина в платочке с испуганным взглядом, которая встретила меня и Полежаева перед началом разговора с Романом Николаевичем.

– Настасья Владимировна, вы можете описать ту женщину, которая приходила вчера вечером? – резко спросил у нее секретарь.

Взгляд старушки стал еще более испуганным и озабоченным.

– Это тихая такая? – после напряженной паузы переспросила она.

– Откуда я знаю, тихая она или громкая? – раздраженно произнес отец Роман. – Если бы знал, не спросил бы вас…

– Блондинка она или брюнетка? В чем была одета? – спросил я.

– Вот этого не скажу, – покачала головой старушка, – волосы у нее под платочком были. А так – пальтишко серенькое, сапожки. Глаза такие – как скрозь тебя смотрят… И тихая такая, смиренная…

– Когда она пришла и когда ушла?

– Вот этого не скажу, – снова покачала головой Настасья Владимировна. – Я на часы особо не смотрю. Но с полчаса-то они говорили. Я как раз новости смотрела по первой программе – владыка разрешал мне телевизор включать – так вот, вроде пришла она, когда они начинались, а уходила, когда уже про спорт начали говорить…

– Значит, все в соответствии с записями в ежедневнике, – пробормотал я себе под нос. – Спасибо, Настасья Владимировна!

Поблагодарив старушку, я перевел взгляд на Романа Николаевича:

– Мне все-таки пора. Вы отвезете меня домой?

– Конечно.

Секретарь вышел во двор и окликнул шофера.

– Я тоже с вами, – сказал он, приглашая меня сесть в машину. – Мне нужно навестить родственников.

Почти всю дорогу мы ехали молча, так как я сказал отцу Роману, что на сегодня я перегружен информацией и буду готов к дальнейшей конструктивной деятельности только завтра утром.

Мы распрощались с ним около моего дома. Пожав мне руку своей пухлой ладонью, он выразил надежду, что я докопаюсь до истинных причин произошедшего трагического события. Я ответил, что я сам в этом кровно заинтересован. Отец Роман удовлетворенно кивнул и бросил шоферу:

– В микрорайон на Птичьей горе.

«Тридцать первая» исчезла в темноте, а я вдруг неожиданно вспомнил слова Виктора Скворцова о том, что именно на Птичьей горе весной у нас собираются на свой ежегодный слет ведьмы и колдуны. Уж не туда ли намылился странный бесфамильный человек по имени Роман Николаевич?..

От этой мысли мне на секунду подурнело, но я пересилил себя и стал старательно вспоминать основы диалектического материализма, которым меня некогда пичкали в школе. Я подумал, что его стройные постулаты помогут разрушить хотя бы на некоторое время то ощущение мистического болота, в котором я пребывал последнюю неделю. Вспомнить я смог всего лишь самое основное: «Бытие определяет сознание». Эта мысль меня, увы, не успокоила, поскольку бытие было чернее некуда, и сознание, следовательно, лишалось последних шансов на просветление.

В тревожном оцепенении я тихо поднялся по лестнице и так же тихо, словно опасаясь кого-то, открыл дверь своей квартиры. Быстренько включив свет в прихожей и вслед за этим в комнате, я обнаружил, что все вещи находятся на своих местах и посторонних в моей квартире нет. Я последовательно обошел всю квартиру и пришел к выводу, что внешне в ней все нормально. Однако меня не покидало ощущение чьего-то незримого недоброжелательного присутствия.

Из этого неустойчивого психического состояния меня резко вывел звонок сотового телефона. Я, почти обрадованный, подбежал к трубке и поднял ее…

Увы, после недолгого молчания оттуда послышались короткие гудки, словно звонящий просто проверял мое присутствие. Я машинально взглянул на время. Мой взгляд узрел, что только что электронные часы сменили три цифры из четырех. На табло застыли цифры 21:00.

«Господи, и тут мистика!» – подумал я и впился взглядом в телефонную трубку, ожидая повторного звонка. Однако его так и не прозвучало. Непонятно почему, но напряжение внутри меня нарастало.

И тут наконец я понял, почему. Я был совершенно один, я вел борьбу в одиночку. Приятель пал жертвой чьих-то неведомых козней и отказывался работать.

Внутренне холодея, я открыл потайную комнату и тихо, почти гипнотизируя своего верного друга, приблизился к нему вплотную.

После того как были выполнены стандартные операции по загрузке, я с замиранием сердца вошел в программу и вместо ПРЕДСТАВЬТЕСЬ, ПОЖАЛУЙСТА Приятель сразу вывел на монитор все то же знакомое мне пожелание ПОДАРИТЬ ДВА КИЛОГРАММА МАНДАРИНОВ СЫНУ ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ.

Минуту я сидел молча.

Потом меня накрыло.

«Е-мое! Дались тебе эти мандарины! – выкрикнул я. От досады я был готов схватить системный блок в охапку и со злостью трахнуть им об пол. – Так, значит, глючишь, да? Значит, филонишь, да? Сундук недоапгрейженный! Да иссохнет твоя материнская плата во веки веков! Тьфу!»…

Потратив на грязные ругательства по поводу предательства Приятеля около получаса, я почувствовал, что совершенно спокоен и даже хочу спать.

«В конце концов, справлюсь сам», – решил я. Страх перед неведомыми мистическими силами исчез, осталась только злость. По сути дела, после просмотра ежедневника Гермогена сомнения в причастности Ларисы Крикуновой ко всему происходящему у меня отпали.

Но с какой стати, зачем?! Я не мог поверить, что в такой хрупкой, милой женщине скрываются подобные античеловеческие намерения! C'est le sacrifice pour l'enfant innocente… Жертвоприношение ради невинного дитя… Французская фраза… Как она подпевала Патриции Каас у меня на диване! «Грешница!» – прав покойный отец Петр… Больной ребенок, трудности с лечением, безысходность… И все равно – зачем?!

Ее дружок из госбезопасности… Яд, возможно, рицин, о котором упоминал Приятель, советовавший в самом начале расследования проверить Нижегородцева на предмет спецслужб. Слова Романа Николаевича о связи церковников со спецслужбами…

Главная незадача, однако, в случае с владыкой заключается в том, что у нее есть алиби: в это время она лежала под священником Петром Зубовым!! Который, кстати, после этого тоже умер. Как чуть раньше бывшая подруга Ларисы Елена Скворцова. И в том и в другом случае клинические показания не предполагали летальный исход. Более того, прогнозы врачей были оптимистически противоположны. И в том и в другом случае был инфаркт…

Но зачем спецслужбам (или, допустим, Ларисе, исполняющей их волю) смерть Нижегородцева? Или Зубова? А может быть, Лариса вообще – ведьма?! События последних дней явно усиливали мою веру в то, что ранее для меня, человека рационального, казалось полнейшей ерундой…

От этих мыслей меня оторвало осознание того, что наступило десять часов утра. Пора было собираться на рынок, покупать мандарины и нести их Крикуновой. То есть выполнить последнюю волю моего безвременно заглючившего Приятеля. Далее я целиком и полностью полагался на обстоятельства.

Я купил два кило мандаринов на базаре и поехал на квартиру интимных свиданий Ларисы Крикуновой.

Несмотря на то что у меня в кармане был ключ от этой квартиры, я решил сначала позвонить. Дверь мне открыла сама Лариса. На ней были белая мужская рубашка и шорты. В одной руке она держала веник. Видимо, субботним утром она решила навести в своей квартире для рандеву порядок. Возможно, перед приходом господина Романцева.

Я заставил себя улыбнулся и сказал:

– Привет. Я принес мандарины для твоего сына.

И поставил пакет с цитрусовыми, которые я купил по самой дорогой на субботнем базаре цене полчаса назад.

– Откуда ты знаешь, что он любит мандарины? – изумилась Лариса.

Она вытаращила на меня свои глаза, в которых я прочитал и удивление, и радость, и, как мне показалось, даже желание…

– Я же детектив, – снисходительно пояснил я. – И обязан многое знать. Я хоть и не такой крутой, как твой рыцарь плаща и кинжала Вадик Романцев, но кое-что могу…

И шаловливо подмигнул ей.

– Пройти-то можно?

– Про-хо-ди, – чеканя слоги, сказала Лариса. – У меня сегодня хорошее настроение. За окном – настоящая весна.

Действительно, в эту мартовскую субботу термометр впервые в году поднялся выше пяти градусов по Цельсию, и солнце с самого утра весело начало свою деструктивную деятельность по уничтожению снега.

– Пойдем на кухню, – предложила Крикунова.

Я снял плащ и ботинки и прошел в указанном ею направлении. Лариса жестом пригласила меня сесть, и сама уселась рядом, вытянув на мое обозрение свои ноги.

– Я так понимаю, что мандарины – это только предлог для визита частного детектива? – спросила Лариса.

– Если это и предлог, то согласись, весьма приличный, – заметил я.

– Не только приличный, но и благородный, – ответила Лариса. – Дениска действительно может есть мандарины килограммами.

Она замолчала и стала водить пальцем по столу.

– Может быть, ты еще что-нибудь принес? – наконец спросила она.

– А что еще я должен принести?

– Ну, обычно в таких случаях к месту была бы бутылка мартини.

Я улыбнулся.

– Ты ведь знаешь, у частных детективов свои странности. Я никогда не пью на свои деньги. К сожалению, на женщин это правило также распространяется.

Крикунова была искренне удивлена. Она изумленно улыбнулась и уставилась прямо на меня.

– Мареев, ты прелесть! – вдруг заявила она. – Я сегодня тебя угощаю.

И она полезла в холодильник и достала оттуда ополовиненную бутылку мартини бьянка…

Когда она уже подходила к концу, а я вовсю раскрывал перед Ларисой свой не слишком большой талант бухаря-разговорника, она вдруг оборвала меня на полуслове, приблизилась ко мне и сказала:

– Господин Мареев, вы слишком умны для меня.

Такая оценка моих интеллектуальных способностей несколько поразила меня, тем более что я отдавал себе отчет в том, что Лариса несколько преувеличила.

– Я не такой уж умный, как кажусь, – смущенно произнес я. – Я обычный человек с обычными желаниями.

Глаза Ларисы вдруг загорелись, она придвинулась ко мне еще ближе и сказала:

– Сейчас обычный человек по фамилии Мареев поцелует меня, и я скажу, умный он или нет.

В этот момент я вдруг забыл о том, на что настраивался перед визитом в эту квартиру. Вся дьявольщина, которой было опутано мое расследование, вдруг показалась такой нелепой и ненужной по сравнению с устами этой женщины, которые стремились навстречу моим. Голова моя закружилась, я почувствовал, что сейчас упаду в пропасть. Но начавшееся падение отнюдь не показалось мне страшным, оно было легко и упоительно, как мягкое дыхание теплого весеннего ветра. Я порывистым движением схватил руками голову Ларисы и стремительно поцеловал ее в губы.

Она в ответ обвила руками мою голову. От этого мое головокружение еще больше усилилось.

– Ну вот, так уже лучше. Сейчас ты уже не кажешься умным, а оттого менее сексуальным, – сказала Лариса, когда я наконец выпустил ее из своих объятий.

Ее карие глаза сверлили меня насквозь, в них я почувствовал непреодолимую силу, такую, какой я уже не мог сопротивляться. Остатки разума, которому я привык доверять всю свою жизнь, стремительно исчезали, рационализм хакера, день ото дня разбивающего всю жизнь на файлы и директории и казавшийся мне порой непробиваемым, сыпался, как карточный домик. Мое падение приняло совершенно необратимый характер. Я лишь успел подумать о том, что ускорение падения достигло величины, давным-давно определенным гениальным английским физиком по имени Ньютон.

Некоторое время я сидел, видимо, в какой-то прострации. Из нее меня вывел голос Ларисы:

– Алле! Маре-ев!

Я вздрогнул и дернул головой.

– Набери, пожалуйста, ванную, – томно произнесла она.

– Зачем? – машинально спросил я.

Лариса засмеялась и посмотрела на меня как умудренная опытом гейша на девственника.

– Ты действительно смешной и чуточку глупый! Для того, чтобы купаться, конечно…

Я оценил резонность ее заявления, встал и покорно пошел в ванную. «В конце концов, ничего страшного в этом нет», – подумал я, на всякий случай закрывая дверь в ванную комнату. Я открыл краны с горячей и холодной водой и настроил воду на оптимальный режим.

Вернувшись на кухню, я там Ларису не обнаружил. Уже собираясь пойти на ее поиски, я был остановлен неожиданным захватом своего корпуса сзади. Чувствуя, как я снова вздрогнул, Лариса сказала:

– Ты не бойся, я совсем не страшная…

Я рывком повернулся и увидел улыбающийся предмет моих желаний и одновременно опасений в вишневом купальном халате. Она снова поцеловала меня и тихо сказала:

– Разлей остатки мартини. Не люблю, когда дело остается сделанным наполовину…

Я не стал сопротивляться и выполнил ее просьбу. Лариса взяла бокал, поиграла им, прищурилась, рассматривая на свет светлую жидкость.

– Я не хочу пить здесь. Хочу поднять этот бокал в воде. Пойдем…

Она встала и потянула меня за рукав рубашки.

– Идем, не сопротивляйся, у тебя все равно ничего не получится, – сказала она с лучезарной улыбкой.

«Ничего не получится, ничего не получится», – эхом отозвались эти слова в моей голове. «Ну, и черт с ним!» – ответил на это какой-то голос внутри меня.

Мною неожиданно овладело полнейшее безволие, желание подчиняться и выполнять команды. Я почувствовал себя рядовым-новобранцем в первый день службы, который все сознательное детство мечтал стать солдатом. И вот наконец его желание исполнилось. Тем более что командовал мною сержант с очаровательной улыбкой в купальном халате на голое тело.

Как только мы вошли в ванную, Лариса поставила бокал на доску, которая служила перегородкой в ванной. Затем она с улыбкой, глядя прямо мне в глаза, начала медленно развязывать узел на поясе халата. Я почувствовал, что у меня стремительно учащается дыхание, а в нижней части тела наливаются мышцы.

– Ха, смешной ты, Мареев, – отреагировала Лариса, распахнув халат.

Передо мной наконец открылось то, что не давало мне покоя последние дни. Небольшие, но крепкие груди двумя бутонами…

Лариса оперлась на мою руку и залезла в воду.

– Вода что надо, – констатировала она с улыбкой.

Несколько секунд она сверлила меня взглядом, затем кокетливо подняла брови вверх и сказала:

– Если хочешь, залезай ко мне.

Раздумывал я недолго. Стремительно расстегнув рубашку и потеряв пару пуговиц, под одобрительным взглядом Ларисы я скинул штаны и швырнул их на стоящую рядом стиральную машину. Мое поражение было абсолютно неизбежным, и через несколько секунд пал последний бастион моей обороны – я лишился своих семейных трусов, которые жалким комом упали на пол. Я подписал акт о безоговорочной капитуляции и залез в воду.

Ощущение теплой воды и гладкого, нежного тела Ларисы слились в одно…

После получаса купания в ванной, когда вода уже начала остывать, мы вылезли и, дрожа от внезапной смены температуры, быстро побежали в комнату. Лариса порывисто сорвала покрывало с кровати, забросила его в угол и быстро залезла под одеяло.

– Давай быстрее, мне холодно, – сказала она под аккомпанемент зубного стука.

Я, недолго думая, также полез внутрь. Прикоснувшись к прохладному телу Ларисы, которое от соприкосновения с моим становилось все теплее и теплее, я испытал мощнейший прилив сил и тут же пошел в атаку…

Когда все закончилось, мы лежали рядом, прижавшись друг к другу. Лариса нежно гладила меня руками по лицу, спине, рукам и покрывала меня, как мне хотелось верить, вполне искренними благодарными поцелуями.

– Слушай, а интересно, сколько у тебя в жизни было мужчин? – неожиданно спросил я.

– Валери, ты слишком стандартен, – надула губы Лариса. – Меня каждый второй спрашивает об этом… Ну ладно, я тебе скажу. Ты у меня тридцать третий.

Я присвистнул.

– Ты считаешь, что это много?

Я неопределенно промолчал.

– А, по-моему, это мало. Мне тридцать три года, с мужчинами я сплю с семнадцати лет. Выходит, всего по два мужика в год.

– Да, ты почти монахиня, – согласился я.

– И потом, мужчины, они все такие разные, так по-разному себя ведут… Скажи, тебе нравится есть каждый день макароны?

– Нет, я их вообще не ем. А к чему это ты?

– К тому, что я рассматриваю мужчин как пищу, как жизненную необходимость. А если ты ешь одну и ту же пищу, например, те же макароны, нарушается гармония в организме, ощущается недостаток того или иного – белков, углеводов, жиров… В сексе абсолютно такая же ситуация. Смена партнеров биологически предопределена, она неизбежна. Хочешь, я расскажу тебе о некоторых своих любовниках?

– Почему бы и нет? – ответил я, закуривая сигарету и поудобнее устраиваясь в положении полулежа.

– Начну с известных тебе людей. Витя Скворцов. Обстоятельный, серьезный человек. Но слишком неуверенный и застенчивый. Все приходилось делать самой – направлять его руки, говорить, что я хочу в тот или иной момент. Абсолютное отсутствие инициативы. Кончилось все тем, что я просто взяла, перевела его в партер и оттрахала. А ему потом, видите ли, было стыдно!

Лариса засмеялась и откинулась на спину.

– Или Дима Шалин. Специалист по компьютерам. Помнишь, ты видел его на похоронах Нижегородцева и в информационном центре? Он – чистый ребенок… Его и я так называла, и нынешняя подружка, Линочка Кобелева, такого же мнения. Податливый, ласковый, мягкий. Классно делает куннилинг. Думаю, что он до сих пор в меня влюблен, что приводит в бешенство Линочку. Но я же не виновата… – Лариса вздохнула. – Я такая непостоянная. А у Димы проблемы с потенцией, куча каких-то непонятных болячек. Отсюда порой холодность, апатия…

Лариса еще раз тяжело вздохнула, помолчала и продолжила:

– Однако по эмоциональной холодности нет равных господину Малявскому, директору информационного центра. Работает как компьютер, постоянно готовый к перезагрузке. Но техника и-зу-ми-тельная! Может до пяти раз за ночь…

Я вздохнул, поняв, что с господином Малявским мне, увы, в этом смысле тягаться бесполезно.

– Ты не вздыхай так тяжело, – сказала Лариса. – У него тоже есть недостатки. После того как он свое дело сделает, сразу же надевает очки и либо идет читать свое любимое фэнтези, либо садится за компьютер и начинает писать статью. Через полтора часа – снова в кровать, снова все по одной и той же схеме. Скучно…

Крикунова усмехнулась, провела пальчиком по моей груди, осторожно коснулась сосков и грустно произнесла:

– Теперь вспомним о тех, кого с нами уже нет. Аркадий Нижегородцев. О, это была буря фантазии и энергии!

Лариса оживилась, глаза ее заблестели, словно все, о чем говорила, она переживала заново.

– Это постоянная смена поз, это стремление к неизведанному, это жажда постижения тайн моего тела… Вежливая, благородная, но агрессия.

На лице Ларисы вдруг появилось печальное выражение.

– Да, еще Зубов… Отец Петр был слишком необуздан, слишком какой-то подавляющий… И обязательно в миссионерской позе. Консерватор до мозга костей! Но он единственный, кто именно брал меня, брал как вещь, брал абсолютно, сразу, безоговорочно, со всей своей неандертальской необузданностью. Он ложился в постель как будто выходил на старт, одержимый одним – желанием победить. Увы, в последний раз у него это не получилось.

Я пристально посмотрел на нее, желая уловить в ее глазах дьявольские огоньки. Однако ничего похожего я не обнаружил, они были влажными, словно она действительно переживала то, что случилось недавно с отцом Петром.

– Ну, а о себе можно услышать экзерсис, подобный перечисленным только что? – спросил я после возникшей в ее монологе паузы.

Лариса отрицательно покачала головой и приложила свой палец к моим губам.

– Нет. Нет и еще раз нет. О тебе я буду рассказывать своим будущим любовникам.

Неожиданно Лариса нахмурилась и бросила тревожный взгляд на часы. Ко мне также начало потихоньку возвращаться рациональное начало.

– Что, один из любовников должен сейчас прибыть сюда? – насмешливо спросил я.

– Подъем! – неожиданно резко сказала Лариса.

И, видя мое замешательство, яростно повторила:

– Я сказала, подъем!

– Когда придет Романцев? – спросил я, застегивая штаны.

– Через полчаса, – деловито ответила Лариса, натягивая колготки. – Сейчас ты заберешь меня к себе. Он не должен тебя видеть.

Проснувшись после двух часов неожиданно свалившегося на меня сексуального счастья, я лихорадочно попытался проанализировать произошедшее со мной. Увы, мои способности к анализу пребывали в плачевном состоянии. Я сумел отметить лишь факт, что Лариса, несмотря на мои неясные предчувствия о ее тайных злых намерениях, все же скорее оставляет впечатление обычной милой женщины, чем злой мегеры, способной на действия, выходящие за пределы здравого смысла.

Уже когда мы ехали в машине, я спросил:

– Ты мне не рассказала о двух мужчинах, которые наверняка много значили для тебя в жизни. О своем бывшем муже и нынешнем бойфренде. Почему?

– Потому что ничего интересного, – отрезала Крикунова. – Но раз ты хочешь, то – пожалуйста… Муж был моим первым мужчиной. Справедливости ради надо сказать, что он не был из породы тех идиотов, которые в первую брачную ночь насилуют своих жен, делая их потом на всю жизнь фригидными. Он в принципе делал все правильно. Но его губила суета. Он все хотел успеть, все попробовать… По количеству смен поз в единицу времени ему нет равных. Я очень от него уставала. Но разошлись мы не из-за этого. Просто не совпали идеологические установки. Он классический однолюб, из тех, кто влюбляется всерьез и надолго. Причем старается не показывать того, что любит, и часто опускается до показной грубости. После того как он меня потерял, год не мог отойти и продолжать жить нормальной жизнью. До сих пор утверждает, что испытывает сложности в общении с другими женщинами. Жалко, хороший парень…

– А Романцев?

– Увы… – протянула Лариса. – Дай мне сигарету.

Я так удивился, что едва не выпустил руль из своих рук.

– Ты же терпеть не можешь дыма!

– Давай, не спорь…

Доехав до очередного светофора, я залез в карман, достал сигарету из пачки, подал ее Ларисе и щелкнул зажигалкой. Выпустив дым, она еще раз произнесла:

– Увы… У Вадика серьезные проблемы с этим делом. Это единственный мужчина, секс с которым для меня является пыткой.

– Импотенция?

– Угу, – буркнула Лариса. – Почти…

– Почему же ты с ним?

– Во-первых, потому что его жалею, а во-вторых, потому что он дает деньги на лечение моего сына. Ну, к тому же я иногда добиваюсь положительных результатов с ним.

Она подняла голову и с гордостью выпустила дым в окно. Мы уже въезжали в двор моего дома, когда Лариса, задумчиво глядя в ветровое стекло, произнесла:

– Иногда мне кажется, что я могу абсолютно все. Ощущение абсолютной силы. Вот, например, ты, детектив Мареев, сразу вызвал у меня интерес, и я сказала себе, что ты станешь моим. И надо же, стал! И я думаю, что это не предел. Ты наверняка будешь покорным и ласковым, наверняка будешь выполнять то, что я тебе скажу, наконец, станешь моим верным рабом…

При других обстоятельствах и с другой женщиной я бы лишь посмеялся над этими самонадеянными высказываниями и со скептической улыбкой промолвил бы: «Ну, уж нет…» Сейчас же ко мне снова вернулось ощущение опасности. «А вдруг действительно эта безобидная с виду гетера является ведьмой, обладающей мистической силой?» – подумал я, внутренне холодея от этой мысли.

Закрыв машину и пропустив Ларису вперед, я в который раз поймал себя на мысли, что не в силах противостоять чарам этой женщины. Войдя в квартиру, я принял решение.

– Сейчас мы будем пить чай, – категорически сказал я. – «Принцесса Канди», неповторимый вкус.

Я мечтательно закатил глаза и причмокнул языком. Лариса слегка скептически на меня посмотрела, прищурилась и сказала:

– Ну, давай… Только потом мы продолжим то, что не докончили у меня.

На губах у нее заиграла похотливая улыбка.

– Конечно, продолжим, – заверил я Ларису и пошел на кухню, попросив посидеть ее в зале.

Там я приготовил две чашки, и в одну из них вместе с пакетиком «Принцессы Канди» насыпал немного белого порошка. Затем, поставив чайник, вернулся в зал, включил аппаратуру и засунул в проигрыватель диск Патриции Каас. «Ауф фидерзеен!» – раздался из колонок мощный женский голос, при звуке которого Лариса вся просияла и одарила меня благодарным поцелуем. Для меня же слова песни открылись в своем прямом смысле: «До свидания!» Через полчаса я смогу сказать тебе это, моя очаровательная ведьмочка!

Мое настроение улучшилось, я почувствовал прилив сил и азарт.

Попивая чай, Лариса постоянно бросала на меня взгляды, то резкие и пронзительные, то ласковые и кокетливые. Я сидел и молча, с улыбкой смотрел на нее. Я делал вид, что любуюсь ей. Я понял, что она ни о чем не догадывается, и это было моей первой сегодняшней победой.

Я отважился даже на то, чтобы непринужденно рассказать парочку анекдотов. Они произвели на Ларису впечатление, обратное обычному в таких случаях. Она зевнула раз, потом другой и устало сказала:

– Мне, наверное, надо отдохнуть.

– Вполне возможно, – тут же согласился я. – Приляг на диван.

Лариса опустилась на подушку дивана головой, при этом ноги ее находились на полу. Она успела произнести лишь невнятно: «Иди ко мне!», как дыхание ее стало равномерным, и она плавно отправилась на встречу с дедушкой Морфеем.

«Вот так вот!» – потер я руки, нагнулся и положил ноги Ларисы на диван. Она свернулась калачиком и подложила руки себе под голову.

Я же, насвистывая что-то из Патриции Каас, отправился в потайную комнату. Я забыл, что Приятель вчера объявил забастовку. Чертыхнувшись и не надеясь на особый успех, я включил программу и набрал необходимые команды.

Я радовался как ребенок. Приятель попросил меня ПРЕДСТАВИТЬСЯ! Я с восторгом выполнил эту просьбу, а также еще несколько других, составляющих обычные формальности нашего с Приятелем общения.

В следующие полчаса он резидентно принял у меня всю накопившуюся за два дня «глюков» информацию по делу. Я ощутил себя снова полноценным рациональным человеком, очистившимся от непосильного гормонального груза и способным на любые решительные действия.

Приятель размышлял довольно долго.

И ошеломил меня разнообразием и неожиданностью своих выводов:

1. РЕБЕНОК ЛАРИСЫ КРИКУНОВОЙ ЗДОРОВ. ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТ ЛИЦА – СЛЕДСТВИЕ РЕАКЦИИ НА ИЗБЫТОК В ЕГО РАЦИОНЕ ЦИТРУСОВЫХ. ДИАГНОЗ ГЕПАТИТ НЕ СООТВЕТСТВУЕТ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ.

В доказательство своей правоты Приятель привел выдержки из сообщений прессы разных стран и лет, в которых данный случай присутствовал в качестве курьеза. Прилагались также выжимки из медицинской карты Дениса Крикунова, которые Приятель позаимствовал из базы данных районной поликлиники.

2. ПРИЧИНА СМЕРТИ ЕЛЕНЫ СКВОРЦОВОЙ И ПЕТРА ЗУБОВА КРОЕТСЯ В РЕАНИМАЦИИ ПЕРВОЙ СОВЕТСКОЙ БОЛЬНИЦЫ.

Приятель объяснил, что он залез в базу данных больницы и привел статистику смертности в кардиологическом отделении за последние три месяца. Она явно превышала аналогичные показатели за предыдущие периоды. В связи с этим мне надлежало ПРОВЕСТИ БЕСЕДУ С ГЛАВНЫМ ВРАЧОМ ОТДЕЛЕНИЯ И УБЕДИТЬ ЕГО ОТСЛЕДИТЬ ВСЕ ПРОЦЕССЫ, ПРОИСХОДЯЩИЕ В РЕАНИМАЦИИ ЗА СУТКИ ЛИЧНО. ОСОБОЕ ВНИМАНИЕ УДЕЛИТЬ СОСТОЯНИЮ ПРИБОРОВ И АППАРАТОВ.

Я озадаченно почесал голову. Что и говорить…

И, наконец, третий пункт выводов Приятеля гласил, что по делу об убийстве Нижегородцева и владыки Гермогена вырисовался реальный подозреваемый, которого он вычислил по наличию у него идефикса. С тем, как доказать его вину, Приятель просил подождать до завтра.

По пути в Первую Советскую больницу я принял решение действовать внезапно и быстро. Мне повезло. Несмотря на то что была суббота, заведующий отделением Лошадов находился на рабочем месте.

Этот тучный бородатый мужчина сидел в кабинете и заполнял какие-то бумаги.

– Здравствуйте, – громко сказал я с порога кабинета и решительным шагом направился внутрь. – Моя фамилия Мареев, я врач-экстрасенс.

Лошадов поднял на меня удивленные глаза, в которых, однако, когда он рассмотрел мою персону, я уловил нотки скепсиса. Собрав весь резерв своей наглости и вспомнив о своем пятилетнем опыте школьного драмкружка, я выписал перед лицом кардиологического светила неуклюжий пасс и безапелляционно заявил:

– У вас в реанимации есть Несчастливая Койка. Вы не замечали, сколько в последнее время ваших больных без видимых причин отправляются на тот свет?

Лошадов был так поражен моим заявлением, что не нашелся что ответить, ограничившись каким-то невнятным протестующим бормотанием. Я же тем временем продолжил атаку.

– Вот список фамилий тех людей, которые по всем медицинским показаниям не должны были скончаться, но тем не менее с ними это произошло.

И я вынул распечатку, которую предоставил мне Приятель. Лошадов тупо уткнулся в список, насчитывавший пять фамилий. Среди них присутствовали, естественно, Елена Скворцова и Петр Зубов.

– Я считаю, что вы должны сами лечь на реанимационную койку и провести на ней сегодняшнюю ночь, – сказал я. – Я не гений и не могу вам сказать, в чем именно заключается причина этих странностей, но совершенно уверен, что Несчастливая Койка существует.

Лошадов вернул мне листок бумаги с фамилиями и серьезно спросил:

– Почему вы пришли к такому выводу?

Я, испытав радость оттого, что меня не признали с порога сумасшедшим, также серьезно ответил:

– Я родственник одного из умерших. Меня заинтересовало, почему с ним такое произошло, и я своими методами выяснил, что в реанимации происходит нечто непонятное. Все дело в приборах и аппаратах, находящихся там… Естественно, я не буду говорить вам, какими методами я это выяснил. Это мой профессиональный секрет.

Лошадов сел на свое место, снял очки и стал бурно тереть переносицу.

– Вы знаете, я подозревал то же самое. Но мы проверяли техническое состояние оборудования совсем недавно, я давал специальную команду. Все оборудование полностью исправно.

– Доктор, тем не менее я настаиваю на том, что вы должны провести там ночь. Если до завтрашнего дня ничего странного в вашей реанимации не обнаружится, я готов публично отречься от звания экстрасенса, объявить себя шарлатаном и переквалифицироваться в больничные нянечки! – с пафосом заявил я.

И уже более земным голосом добавил:

– Думаю, бутылочка коньяка скрасит ваше ночное пребывание на Несчастливой Койке. Только держитесь в форме, чтобы не пропустить ничего важного.

И в качестве последнего аргумента обнажил содержимое своего пакета. К бутылке коньяка были приложены банка балыка, лимон и плитка шоколада…

Я слышал, что медики неравнодушны к спиртному. Более того, равнодушными они к нему никак не могут быть, так как оно у них всегда под рукой. Причем в самом что ни на есть чистом и незапятнанном всякими сомнительными примесями виде.

Прекрасной иллюстрацией любви медика к спиртному послужило то обстоятельство, что глаза Лошадова, еще секунду назад излучавшие скепсис по поводу как моего появления, так и качества, в котором я появился, сменили свое выражение на доброжелательность и заинтересованность.

– Ну что ж…

Лошадов сделал паузу, надел очки и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

– Буду рад поговорить с вами об экстрасенсорике сегодня ночью. Сейчас у нас в реанимации все равно никого нет. Две койки в нашем распоряжении.

Такой поворот событий, к сожалению, меня мало устраивал. У меня дома находилась одна из главных подозреваемых по делу, и неизвестно, насколько хватит той дозы снотворного, которую я подсыпал ей в чай. Поэтому интересы дела требовали моего присутствия дома.

– Я тоже был бы рад поговорить с вами. Однако если вы с порога не отвергли одно мое предположение, основанное на моем методе, то постарайтесь понять и другое. Мой метод подсказывает мне, что вы должны сделать это в одиночку. Если буду присутствовать я, может не получиться. Вы можете взять в напарники кого угодно…

– Не знаю почему, но я вам верю. По крайней мере, очень хотелось бы… – протянул Лошадов, убирая бутылку с коньяком в шкаф.

Я покинул больницу, взяв с доктора твердое честное слово, что он проведет ночь на Несчастливой Койке…

Утром, направляясь в больницу, я был совершенно подавлен и морально и физически. Морально – потому что был измотан этим делом, «доставшим» меня во всех отношениях, физически – потому что вчера наконец сбылись мечты идиота об утихомиривании бушевавших внутри меня весенних половых бурь, но, как оказалось, растренированное тело с трудом перенесло супернагрузки. В обычной обстановке после такого удачного секс-саммита я бы находился в счастливом блаженстве, а тут… Лариса проснулась где-то около десяти часов вечера, и в последующие шесть часов я был примерным студентом семинара повышения сексуальной квалификации… Однако в конце концов все кончилось тем, как предупреждали мудрые древние римляне: «animal omnes post coitu est triste» – «всякое животное печально после соития».

Мою печаль усиливало и ощущение смутной угрозы, которая нависла надо мной, согласно выводам Приятеля, с которым я провел сеанс общения сразу после возвращения из больницы.

Он сказал, что мне надо опасаться ВРЕМЕНИ С ДЕВЯТИ ДО ДЕСЯТИ ЧАСОВ ВЕЧЕРА. ОПАСНОСТЬ БУДЕТ ИСХОДИТЬ ОТ ЖЕНЩИНЫ С ИНИЦИАЛАМИ Л.К..

А до вечера мне еще следовало выкроить время и проанализировать смерти, которые имели место в романе А. Дюма «ТРИ МУШКЕТЕРА».

Чертыхнувшись по поводу Приятеля, который, как всегда, мало что объяснял, я закончил сеанс, решив скрипя зубами выполнить его странные и в данном случае граничащие с абсурдом рекомендации.

Единственное, что при этом утешало, так это то, что, по уверениям Приятеля, до девяти часов вечера мне вроде бы ничего опасаться не стоило.

«Эх, сейчас бы полежать, поспать часика два-три хотя бы!» – с тоской и даже с мольбой, обращенной неизвестно к кому, подумал я, заводя мотор своей машины. И послать на три известные всему русскому народу буквы все эти мистические штучки о злом роке, висящем над койкой в реанимации главной больницы, маньяческие устремления каких-то съехавших с руля неведомых баб и забыться, забыться, забыться!

А выспавшись, просто положить свою руку в руку Ларисы, потом нежно провести другой рукой по ее спине, чувствуя, как учащается ее дыхание в ощущении приближающегося наслаждения… Перевернуть ее к себе, почувствовать своей грудью ее набухшие соски, легонько взять ее грудь в свою руку и наслаждаться тем, что дыхание ее еще больше участится, и она шепнет что-то непонятное, но в то же время очень нежное и ласковое.

А потом склониться над ее лицом, почувствовать, как дрожат ее ресницы и поцеловать в полуоткрытый рот. Сначала нежно, чуть прикасаясь губами, потом сильнее, глубже, чувствуя, как внутри пробуждается животное мужское желание обладать женщиной.

Закончив руками ласкать груди, спуститься ниже, поглаживая живот. Пройдя это, уверенным и сильным движением залезть в ее ажурные трусики и нащупать цель своих устремлений и центр ее экстаза…

Она издаст нежный короткий стон, а я не буду останавливаться, я буду гладить пальцем увлажняющуюся плоть в такт ее рефлекторным движениям. Мой собственный стержень окрепнет, желание проникновения усилится, наконец, оно станет непреодолимым…

И уверенным, почти грубым движением закинуть ее ноги себе на плечи, одновременно пытаясь проникнуть внутрь. После нескольких неуверенных движений наконец преодолеть сопротивление плоти и погрузиться, раствориться в теплоте, исходящей из женского чрева.

И затем, обуреваемый только одним желанием, подавляющим все остальное, затмевающим разум, двигаться навстречу короткому моменту экстаза. Однако ощущение приближения праздника ничуть не хуже самого праздника… Лариса будет обвивать меня своими руками, говорить те слова, которые я давно уже ни от кого не слышал: «Валерочка, милый!», «Солнышко мое!», «Давай еще, вот так, хорошо…»

И когда уже я буду готов к тому, чтобы произвести несколько завершающих победных движений, она вдруг забьется в исступлении, обхватит меня руками, вопьется в спину ногтями… И я не смогу в этот момент насладиться победой. Нужно будет начинать новое восхождение, нисколько не менее волнительное, чем первое…

Я поймал себя на чувстве, что, находясь за рулем своей «пешки» и пережидая светофор, я учащенно дышу, заново переживая в своих фантазиях реальность вчерашней ночи. У меня возникло явное желание свернуть налево, проехать по параллельной улице назад и вернуться домой. Она наверняка еще спит, прекрасным весенним цветком раскинувшись на моей холостяцкой постели.

Я не слышал гудки автомобилей сзади себя, и только грубый мужицкий голос, донесшийся до меня через полуоткрытое боковое стекло, вывел меня из состояния грез:

– Ты что, бл. дь, обкурился сегодня с утра, что ли? Ты будешь ехать или слона е. ть?

Не в силах что-либо ответить на столь контрастирующие с моими мыслями высказывания, я неопределенно кивнул головой и включил скорость.

Уже трогаясь с места, я услышал еще один комментарий со стороны водителя стоявшего сзади «Фольксвагена»:

– Эх, мужики, мужики, кто вас делал!

Вот так всегда, подумаешь о чем-нибудь светлом и хорошем, как какое-нибудь сиволапое мужичье все опошлит! Небось просто ему вчера не дала его фригидная жена, ссылаясь на свою головную боль и невынесенное им мусорное ведро. Нерастраченное либидо ударило в голову, и он теперь вымещает свою злобу на нормальных, живущих полнокровной жизнью людях. Сволочь!

С такими мыслями я подъехал к воротам Первой Советской больницы. Припарковав машину, я прошел в больничный парк и вскоре уже входил в корпус кардиологии. Пройдя по коридору, я очутился в уже знакомом мне кабинете. Там за столом угрюмо сидел главный врач отделения Александр Вениаминович Лошадов.

– Заходите, – как-то вяло сказал Лошадов. – Выпить хотите?

– С утра? – поднял я брови.

– Есть повод, – коротко ответил он.

– Давайте, – пожал я плечами.

Лошадов вынул откуда-то из-под стола бутылку коньяка, рюмку и налил мне пятьдесят граммов золотистого напитка. Когда я выпил и закусил конфетой, Лошадов закурил и, выпустив изо рта дым, сказал:

– Вы оказались правы. Все дело в койке. Я уже слегка отошел, поэтому выгляжу таким апатичным. На самом деле я сегодня был готов придушить вот этими руками, – он обнажил две здоровые пятерни, – свою сотрудницу, уборщицу Марью Петровну.

– За что?

– А за то, что она явилась виновницей, пускай невольной, смертей двух пациентов.

Лошадов налил себе коньяк, выпил не закусывая и продолжил:

– Мы недавно ввели новый порядок уборки. И, можно сказать, оказались жертвой технического прогресса. У нас уборщица убирает реанимацию с помощью нового пылесоса. Он, естественно, работает от электрической сети. От нее же работает и система жизнеобеспечения. Так вот, уборщица Марья Петровна, темная и недалекая женщина, приходила на работу в семь утра, отключала систему, которой поддерживались силы больных, находящихся на грани жизни и смерти, и включала свой дурацкий пылесос. Затем совершала обратную операцию – включала систему снова. Десяти минут уборки хватало для того, чтобы больные испытали приступ. Дальнейшее врачебное вмешательство уже не имело смысла.

Лошадов достал из пачки еще одну сигарету и снова закурил.

– Если бы не вы, Валерий Борисович, мы бы, может быть, и не узнали истинную причину происходившего, – сказал он, с благодарностью глядя на меня. – Даже когда умер второй больной, который по идее умереть был не должен, у нас не возникло никаких подозрений насчет так называемой Несчастливой Койки. Вполне возможно, что печальная ситуация имела бы место и дальше. Большое вам спасибо.

Я с гордостью выпрямился и произнес:

– В конце концов, мы же с вами коллеги. Вы отдаете предпочтение традиционным методам, я смотрю на вещи чуть-чуть с другого угла…

– Кстати, вы меня очень заинтересовали, – глядя мне прямо в глаза, сказал Лошадов. – Я с удовольствием поговорил бы с вами о ваших методах.

– Это вполне возможно, но я думаю, что для этого мы выберем отдельное время. А на сегодня, к сожалению, у меня много дел.

И я решительно поднялся со стула.

– Конечно, конечно, – суетливо сказал Лошадов, также вставая со своего места и подходя ко мне.

Он долго тряс мою руку, рассыпаясь в благодарностях. Наконец, освободившись от непосильного для меня в ментальном смысле груза ясновидящего экстрасенса, я вышел из больницы и с чувством исполненного долга подошел к своей машине.

Чувство облегчения, которое я испытал после разговора с главным врачом больницы, было, увы, недолгим. На ветровом стекле моей «ноль-первой» я в третий раз за последнее время увидел уже порядком надоевший мне муляж гроба с сатанинскими надписями.

Честно говоря, я воспринял это уже как должное. В конце концов, бог троицу любит. Я впервые в жизни почувствовал, что нуждаюсь в защите этого самого бога, в существовании которого у меня были большие сомнения. Поскольку на меня явно наезжали силы, противостоящие ему, вполне естественно было обратиться к нему за поддержкой.

Я мысленно перекрестился, спокойно снял деревянную гадость со своего ветрового стекла и выкинул в стоящую неподалеку урну. После этого я сел в машину и поехал домой.

Едва открыв входную дверь, я увидел Ларису. Она стояла в прихожей, завернувшись в одеяло.

– Почему ты меня оставил одну? – обиженно спросила она.

– Я ездил по делам. А что?

– Дела, дела… – задумчиво протянула Лариса. – Что-нибудь новое по делу Нижегородцева? Когда ты найдешь убийцу?

– Думаю, что сегодня, – серьезно взглянув ей в глаза, сказал я.

– По-нят-но, – отчеканила Лариса и вздохнула. – Значит, я в твоих планах на сегодня не значусь.

– Иногда одно другому не мешает. Однако если с моими планами более или менее ясно, то неплохо было бы узнать о твоих.

Лариса сделала серьезное лицо и сказала:

– Мне надо навестить сына. Я и так вчера весь день, можно сказать, «прогуляла…». Наверняка получу от родителей втык.

– А от господина Романцева тоже получишь?

– Кстати! – Лариса приложила ладонь к губам. – Ему необходимо позвонить.

– Вон сотовый, бери звони…

– Нет, отсюда не могу. У него номер с определителем. Не хочу, чтобы у тебя были проблемы. Он все же у меня человек-то серьезный.

– А я что – нет?

– Ты? – Лариса засмеялась. – Конечно, нет! Поэтому я так в тебя и влюбилась!

Она протянула мне руку и увлекла за собой в комнату. Я сел на диван и достал из кармана пачку сигарет.

– Курить ты будешь потом! – решительно вырвала у меня красную пачку «Соверена» Лариса. – А сначала объяснишь мне, какие веселые люди из твоих знакомых прислали тебе вот это.

Она показала рукой на журнальный столик, на котором лежал листок бумаги.

Я развернул его и увидел то, что и ожидал. Опять все то же самое – на бумаге было изображено вконец доставшее меня деревянное изделие 200×70×70 и французская фраза, сообщающая о жертвоприношении ради какого-то неведомого ребенка.

– Как это сюда попало? – спросил я.

– Очень просто. Всю эту ерунду принес какой-то мальчишка около девяти часов. Он звонил довольно долго, пока я не проснулась и не пошла открывать.

– Что он сказал?

– Ничего интересного. Он спросил, здесь ли живет Мареев и, получив от меня ответ «да», попросил передать тебе вот это. Потом он быстро повернулся и побежал вниз по лестнице. Мне показалось, что он очень удивился, увидев меня в твоей квартире. А мне, в свою очередь, показалось, что я его где-то видела. Хотя убей не могу вспомнить, где…

– Фразу ты, надеюсь, перевела?

– Да. А откуда ты знаешь, что я учила французский?

– Я же детектив… Если ты хотела, чтобы я это не знал, не нужно было просить меня поставить тебе Патрицию Каас.

Лариса нахмурилась и внимательно на меня посмотрела:

– Нет, ты все же скажи, что это за странные, мрачные и глупые шутки?

– А ты разве не знаешь, что у нас в городе объявилась секта сатанистов, которую возглавляет какая-то молодая женщина? Она-то и совершила два преступления, в результате которых жизни лишились экстрасенс Нижегородцев и глава нашей епархии Гермоген. А теперь, видимо, мне посылают предупреждение, что пришла и моя очередь. Скорее всего, убивать меня будут сегодня.

Говоря последнюю фразу, я заставил себя улыбнуться и придать лицу снисходительно-насмешливый вид. Лариса же глядела на меня расширившимися от ужаса и страха карими глазами. На секунду она замерла в неподвижности.

– Только вот не знаю, каким способом, – продолжил я. – Может быть, подскажешь?

Лариса отрицательно покачала головой и, глядя на меня в упор, произнесла:

– В таком случае я никуда сегодня отсюда не пойду. Буду с тобой. Меня они не посмеют тронуть.

– Преступление назначено на девять часов. Подходи в половине девятого, посмотришь… – все так же насмешливо сказал я.

– Так нужно просто вызвать милицию, и она задержит этих самых сатанистов.

– Они чертовски изворотливы и сразу распознают опасность. К тому же мало ли кто может прийти – что же, всех задерживать, что ли? Вот ты, например, придешь в половине девятого…

– Прекрати свои дурацкие шуточки! – заорала вдруг Лариса, сорвала с себя одеяло и бросила его со всего размаху в меня.

Она стремительно ворвалась в спальню и стала нервно одеваться. Я встал с дивана и прошел в том же направлении.

– Не смотри на меня! – крикнула Лариса, стремясь вытолкнуть меня из комнаты.

– Да пожалуйста! – равнодушно-спокойным тоном отреагировал я.

– Дурак ты, Мареев! И псих к тому же! – констатировала Крикунова, застегивая юбку. – С ума сошел – меня подозревать! А я-то думала!.. Какая я наивная!

– Это точно, – согласился я. – Ты наивная. Если твой Денис очень любит мандарины, это совершенно не означает того, что он должен их есть днем и ночью. От этого лицо желтеет… А врачи ставят порой неверный диагноз.

Эти слова произвели на Ларису Крикунову эффект разорвавшейся нейтронной бомбы. Она застыла как вкопанная, но жизни ни на ее лице, ни во всем теле не было.

Наконец она очнулась и влепила мне от всей души затрещину. Мои очки, которые прослужили мне верой и правдой около месяца, отлетели в угол и разбились. «Ну вот, традиция, проверенная временем, – почти в каждом моем деле не обходилось без смены стекол в моих личных оптических приборах», – подумал я.

– А вот этого не трогай! – с яростью заявила она и в голос зарыдала, прислонившись к шкафу.

– Больше не буду, – ответил я, потирая раскрасневшуюся щеку. – Только все же советую тебе еще раз сводить своего сына не к экстрасенсам и телепатам, а в обычную районную поликлинику и объяснить, что он поедает цитрусовые в огромных количествах.

Внезапно Лариса подняла свои глаза от шкафа и посмотрела сквозь меня куда-то вдаль. В них мелькнуло что-то неуловимо решительное. Она с места стартанула и на высокой скорости преодолела пространство между спальней и прихожей, за несколько секунд оделась и обулась…

Далее звук хлопнувшей двери возвестил мне, что я остался один. Вернее, все же не совсем один. Уверенность мне придало то, что мой верный Приятель избавился от мучивших его за последнее время глюков и заработал во имя нашего общего дела.

Я достал из книжного шкафа бессмертное творение Александра Дюма и в течение двух часов бегло прошелся глазами от первой главы до последней.

После этого я провел с Приятелем еще один сеанс связи, в результате которого получил наконец от него полные указания относительно моих действий сегодня вечером…

Остаток дня я провел на кухне, занимаясь чревоугодием. Бутерброды сменялись кофе, «Совереном» и так далее по кругу. Когда часы показывали без пяти минут девять, в дверь позвонили. Я открыл и увидел ту, которую и ожидал увидеть – Л.К.

Лина Кобелева, бесцветная невзрачная девушка, верстальщица тарасовского информационного центра, с рассеянным видом и хозяйственной сумкой в руках стояла на пороге моей квартиры.

– У меня к вам дело. Можно войти? – тихим голосом спросила она.

– Конечно, – радушно ответил я.

Лина разделась и вместе с сумкой прошла в комнату.

– Вы не смотрите программу «Время»? – спросила она.

– Вообще-то я к ней равнодушен. Но для вас могу включить, – и щелкнул пультом телевизора.

– Спасибо, – сказала Лина.

– Так что же за дело у вас ко мне? – опускаясь на диван напротив гостьи, спросил я.

– Вы еще не разгадали тайну убийства экстрасенса Нижегородцева и архиепископа Гермогена?

– Нет еще. Но очень близок к разгадке.

– Возможно. Тогда вам проще будет исполнить мой параллельный заказ на расследование.

– Расследование чего?

– Еще одного убийства.

– Кого же на сей раз?

– Частного детектива Валерия Мареева. Оно произойдет сегодня в период с двадцати одного до двадцати одного сорока пяти, – холодным безразличным тоном заявила Лина.

– В таком случае я уже исполнил ваш заказ. Я знаю как имя предполагаемого убийцы, так и орудие его преступления.

Лина вскинула на меня свои меланхоличные серые глаза.

– Убийца, – я сделал паузу, – вернее, неудачливый убийца, сидит сейчас передо мной. В хозяйственной сумке, которую он принес с собой, находится топор, которым он, или в данном случае она, будет пытаться отрубить несчастному детективу голову. Я в чем-то не прав? Вы случайно не захватили с собой вашу любимую книгу «Три мушкетера»? Вы же знаете, что у Дюма Бэкингема убили ножом, Констанцию Бонасье – ядом, а миледи отрубили голову. Вы нанесли Нижегородцеву удар в бок так же, как Фельтон убил несчастного влюбленного герцога. Владыку Гермогена вы отравили в епархиальном управлении. Почти в монастыре кармелиток, где отравили несчастную Констанцию. Вы и тут постарались следовать фабульности, заставив его выпить какой-то отвар. Мне же остается топор, не так ли?.. И именно в девять часов вечера, когда идет программа «Время». Ведь для преступления важно время, когда оно происходит?

Неожиданно глаза Лины начали расширяться. Мне вдруг почудилось, что они приближаются ко мне все ближе и ближе, словно обволакивая меня холодной волной. Я растворяюсь в них и чувствую, что не могу двинуться с места. Я пришпилен к своему дивану.

Как только меня обуяли эти чувства, в дверь раздался звонок.

– Сидеть, – тихо, но отчетливо проговорила Лина, продолжая гипнотизировать меня.

Однако на каком-то последнем усилии воли я мотнул головой, восстановив на мгновение прежнее состояние. Этого было достаточно, чтобы, отвернувшись от глаз Лины, броситься в прихожую и открыть дверь.

На пороге стояли Лариса Крикунова и Дима Шалин. Я спиной ощущал, что Лина изменила своей флегматично-равнодушной натуре и также бросилась вслед за мной. Однако, как только Лина увидела Шалина, она почему-то обмякла и ослабла. Падая в обморок, она успела сказать:

– Дима, я это делала ради тебя…

– Да, ради него, – сказал я Ларисе, когда мы спустя месяц сидели у меня на кухне. – По крайней мере, это ей казалось. Иногда в человеке скрывается нечто такое, что об этом может не подозревать даже тот, кто знает его очень давно. Просто многое оказывается неожиданным оттого, что люди не думают о других. Им просто некогда это делать. Но в некоторых случаях все-таки за подобную близорукость платят. Порой совершенно невинные люди.

– Расскажи мне, как она дошла до всего этого.

– Суммируя все в одной фразе, можно сказать, что жил-был себе спокойненько человек, и вдруг сошел с ума. Невзрачная, некрасивая девочка, одаренная некими экстрасенсорными способностями, переданными ей по наследству от бабушки, у которой она и воспитывалась. В старину таких называли ведьмами. И вот она влюбляется в молодого человека, который ее, к ее сожалению, не любит. К тому же отягощен массой болезней, физически не позволяющих ему быть полноценным мужчиной.

– Но зачем убивать людей, причем таких разных, как Аркадий, владыка Гермоген и ты? Они же абсолютно не виноваты в проблемах Шалина!

– Я консультировался с психиатрами. Они утверждают, что это своего рода жертвоприношение, ритуальное действие. Ты же помнишь, что она писала везде: «Месть за невинное дитя». Шалин для нее был дитем неразумным, которого, с одной стороны, надо было избавить от множества проблем, а с другой – наставить на путь истинный, то есть привязать к себе. Обычными наговорами и завязыванием узелков результат достигнут не был, и тогда возникает идея о жертвоприношении. Почему именно она, этого я объяснить не могу. Почему были выбраны именно такие жертвы – тоже сказать сложно. Может быть, потому что Нижегородцев олицетворял мистику, Гермоген – религию, а я – правосудие? Ни одна из вышеназванных категорий в представлении Кобелевой не помогала ей. Словом, если разбираться во всем досконально, нужно или вызывать какого-нибудь совершенно законченного фрейдиста и после выяснения отправляться вместе с ним в больницу соответствующего профиля, или принять все как есть. Если это есть, значит, в этом есть какая-то своя, извращенная логика. Вот и все.

– Но как ты додумался до того, что это она?

– Для любых маньяков характерен идефикс, какие-то неожиданные для обычного человека привязанности. У Кобелевой это были книга Дюма «Три мушкетера» и программа «Время». Как известно, в книге было три смерти: герцога Бэкингема зарезали, любовницу д'Артаньяна Констанцию отравили, Миледи отрубили голову. Кобелева действовала почти по книге, по крайней мере, старалась соблюсти форму. И совершала свои преступления в определенное время – в период с девяти до десяти часов вечера.

Я достал очередной, уже, видимо, десятый по счету за время нашей беседы «Соверен», и продолжил:

– Действие началось тогда, когда средства массовой информации получили сообщение о начале деятельности таинственного общества «Люцифер». В редакцию это сообщение доставляет какой-то молодой человек. Скорее всего просто с улицы. Его, первого попавшегося, попросила об этом Кобелева. Далее двое неравнодушных людей, эксперты информационного центра Полина Каменец и Борис Нырялов решают обратиться за помощью к частному детективу, то есть ко мне. Они обсуждают все это в присутствии нашей ведьмы, которая сообщает мне в этот же день о готовящихся событиях. Далее ее племянник, десятилетний мальчик, доставляет такое же послание жертве, Аркадию Нижегородцеву. В этот же день она звонит Нижегородцеву и договаривается о встрече с ним вечером. Я в это время был в его квартире и разговаривал с ним, но тогда не придал этому звонку должного значения. Затем происходит несколько непонятное с точки зрения ритуала действие по осквернению двери квартиры священника Зубова. Но это, скорее всего, было сделано для того, чтобы подозрение во всем этом пало на тебя. Надпись на французском, с одной стороны, может означать родной язык любимого писателя убийцы, а с другой – то, что она хотела подставить тебя – ты ведь хорошо его знаешь. Женщины, а особенно ведьмы, очень ревнивые существа… Но к твоей персоне я еще вернусь… Затем меня предупреждают о второй готовящейся смерти, и меня как сыщика, и саму жертву, по почте. Чтобы осуществить убийство православного иерарха, Кобелева знакомится с ним под видом знатока лекарственных трав. Она использует тот факт, что архиерей проводил свои личные встречи с глазу на глаз, и мало кто в епархиальном управлении знал, с кем он встречается. И, наконец, пытаются устранить и меня. Предупреждают также по всей форме – муляж на машину и такое же послание домой. Принес его мальчик, который показался тебе знакомым – возможно, ты его видела раз или два в обществе Кобелевой… Она, скорее всего, осуществила бы свое намерение, если бы я к тому времени не знал, кто виноват во всех этих трагических событиях…

– Мне непонятно еще несколько вещей. Зачем нужно было использовать этот жуткий электрический крест? Нельзя разве было обойтись чем-нибудь попроще?

– Проще или сложнее – этого вопроса для маньяков не существует. Почему пришла в голову идея об электрическом кресте, пока никто не знает. А может быть, никто и не узнает. Кобелева отказывается отвечать на вопросы следствия, и, скорее всего, ее признают невменяемой и поместят в психиатрическую больницу до конца жизни. Психиатры, с которыми я говорил, утверждали: есть что-то в том, что экстрасенса убили с помощью креста, а владыку отравили ядом, типичным оружием ведьм. Меня же, как обычного человека, намеревались убить обычным топором. Но это лишь предположения. Думается, она сама решила, что должно быть именно так, и никак иначе. Почему именно так – никто не знает… Психика человека – вещь сложная и, видимо, непостижимая до конца.

– Ну, а гробики на твоих «Жигулях»?

– То же самое. Все должно быть сделано именно так, а не иначе. Если ритуальное действие не выполнено, остальное теряет смысл, исчезает ощущение магии. А именно она, по мнению Кобелевой, могла помочь решить ее проблемы.

– Но есть же какой-то рациональный момент в ее действиях?

– Как ни странно, есть. Этими дьявольскими фенечками она старательно хотела подчеркнуть, что во всем происходящем виноваты какие-то силы, какое-то тайное общество, отводя подозрение от себя. Потом, зачем осквернять дверь священника Петра Зубова? Затем, чтобы подозрение пало именно на тебя, как в убийстве Нижегородцева, так и в этом случае. Она же знала о характере твоих отношений и с Нижегородцевым, и с Зубовым. Ты же у нас почти монахиня… И каждому любовнику рассказываешь о своих старых победах…

– Ты обещал вернуться подробнее к моей персоне, – после некоторой паузы, образовавшейся в нашем полуразговоре-полумонологе, напомнила Лариса.

– Конечно, – ответил я. – Это самое удивительное во всем деле. Ты была так или иначе завязана на всех четырех смертях разных людей, которые случились месяц назад и которые причудливым образом связаны между собой. Совпадало практически все: мотивы, отсутствие алиби, некоторые косвенные улики. И бывшую подругу Лену Скворцову ты не любила, и с Нижегородцевым у тебя были отношения, и Зубова ты чаем поила для повышения потенции, и инициалы твои в ежедневнике Гермогена стояли… К тому же друг твой в спецслужбах работает. А там есть такие мастера устраивать неожиданные инфаркты с помощью специальных ядов! И, наконец, у тебя были все основания обозлиться на весь мир из-за своего больного ребенка – вспомни ключевую фразу преступления!

– Да, большое тебе спасибо за сына… Без тебя я бы еще целую вечность лечила его от гепатита!

– Ничего не стоит… Только сэкономишь на мандаринах…

– Кстати, я не единственная, кто тебе благодарен. Вчера видела Виктора Скворцова. Он передавал тебе привет и благодарность за то, что ты раскрыл это дело, отведя от него все подозрения.

– Это дело, между прочим, принесло мне массу выгод, как материальных, так и духовных, – гордо заметил я. – Мало того, что я получил деньги от двух заказчиков, так и пропуск получил в Царствие Небесное. Обещали же мне его, в конце концов, Борис Нырялов и Полина Каменец! Они у меня, кстати, недавно были, рассказали о последних новостях в епархии…

– И что же нового?

– Сразу после того, как вина маньячки-одиночки Кобелевой была вполне доказана ее собственными показаниями и стало ясно, что никакие серьезные люди за этим не стоят, разочарованию секретаря епархиального управления отца Романа не было предела. Хорошо хоть я успел получить с него деньги за расследование до того, как он покинул город. Для него окончательно стало понятно, что без поддержки своего патрона Гермогена он не сможет сохранить должность секретаря епархиального управления. Кстати, как говорил мне Нырялов, по мнению высокого церковного начальства, смерть владыки стала возможной в связи с разгильдяйством и ненадлежащим положением дел с охраной архиерея. А за это в епархии отвечал отец Роман.

– Откуда он вообще взялся и не причастен ли он каким-нибудь образом к смерти владыки? После его бегства многое говорили…

– Никоим образом. Обычный авантюрист. И бог знает, сколько бы все это продолжалось, если бы не трагическая смерть Гермогена. Самое удивительное, однако, во всей этой истории то, что, по некоторым данным, на наш престол собираются прислать действительно того самого человека, о котором Роман Владимирович говорил мне как о бывшем агенте спецслужб. Дожили, блин…

– Ничего удивительного, – констатировала Лариса. – В этой стране я уже ничему не удивляюсь. Сам факт того, что какая-то Марья Петровна по утрам может выключить из розетки систему обеспечения жизни и подключить вместо нее свой пылесос, а врачи в течение месяца даже и клювом не пошевелили, говорит о многом…

Лариса вздохнула и посмотрела на часы.

– Мне, наверное, пора, – извиняющимся тоном сказала она.

– Что, идешь поднимать настроение и еще кое-что своему контрразведчику? – с обидой в голосе спросил я.

– Нет, мы с ним расстались после той самой истории, когда я ночевала у тебя. Я сейчас с тем, кому плохо.

– А кому сейчас плохо?

– Димке Шалину. После этой истории он совсем стал загибаться. Помимо физических болячек, на него теперь накинулись и душевные. Он ощущает себя виновным за все то, что натворила Лина. Со мной ему все же легче… Он, кстати, в последний момент догадался, что с Линой происходит нечто неладное и стал следить за ней. Мы встретились с ним возле твоего дома. Я, памятуя о твоих предупреждениях насчет времени, пришла около девяти. Вот почему мы тогда так неожиданно и, как выяснилось, вовремя появились у тебя.

Лариса улыбнулась, надела туфли и, поцеловав меня на прощание, скрылась за дверью.

Я испустил тяжелый вздох. Выглянув в окно, понял, что весна кончается. Уже совсем зеленые деревья, и очень скоро можно открывать пляжный сезон. Природа медленно, но верно дрейфует к одному из полюсов стабильности – лету. А стабильность и порыв чувств – вещи не очень совместимые.

После достаточно бурно проведенной весны я почувствовал некое успокоение, некую самодостаточность. Я подумал, что извечная дилемма: «Водка или женщины» сейчас решена явно в пользу первой. Поскольку она олицетворяет стабильность, а женщины могут чувствовать себя уверенными только в неопределенности. Более того, они сами ее умело создают. И вообще все они – ведьмы, в той или иной степени!

Придя к такому выводу, я набрал номер Фимы Липовского и, услышав его голос, произнес:

– Закуской обеспечен под завязку…

– Все понял. Буду через час, – ответил он мне и положил трубку.

Я прошел в потайную комнату к Приятелю, по завершении дела сообщившему о необходимости оптимизации всех дисков. После выполнения этой операции ты глючить перестал и на мою вводную получил ответ: НАМЕЧАЕТСЯ ПЬЯНКА С ФИМОЙ ЛИПОВСКИМ. ПРОШУ ДАТЬ ПРОГНОЗ ВОЗМОЖНЫХ ПОСЛЕДСТВИЙ – ответил:

50 % – ОБЫЧНЫЙ ПОХМЕЛЬНЫЙ СИНДРОМ;

25 % – СИЛЬНЫЙ ПОХМЕЛЬНЫЙ СИНДРОМ;

25 % – НАЧАЛО ОЧЕРЕДНОГО ДЕЛА С УЧАСТИЕМ ПОТУСТОРОННИХ СИЛ.

В СЛУЧАЕ ПОСЛЕДНЕГО ВАРИАНТА ВОЗМОЖНЫ САМЫЕ НЕПРЕДСКАЗУЕМЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ.

Я улыбнулся и решил, что 25 процентов все же не столь значительная величина, чтобы из-за нее отказываться от радостей жизни, набрал в командной строке «ОТДЫХАЙ», закурил и стал ждать звонка в дверь.

Content

Петр Северцев
Слабое место жесткого диска (сборник)

Слабое место жесткого диска

Хакер и ведьма