Наталья Милявская

«ПИТЕР глазами провинциалов»

ThankYou.ru: Наталья Милявская «ПИТЕР глазами провинциалов»

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Благодарю», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Предисловие

Любые вещь, человек или явление, ясно и отчетливо видятся нам лишь в первые минуты знакомства с ними. Через некоторое время глаз «замыливается», перестает различать мельчайшие нюансы объекта, его особенности, приятные или не очень, только одному ему присущие детали… Так «ведет себя» блюдо, которое вы попробовали впервые. Пусть в дальнейшем вас будут потчевать этим деликатесом каждый день, по-настоящему яркий и полноценный вкус подарит лишь первый кусочек лакомства.

Так же и любой город предстает перед вами наиболее ярко и выпукло в первые часы и дни нахождения в нем. Лучшее представление о городе можно составить, остановившись в нем проездом на некоторое время. А потом — умчаться вдаль, и смаковать после детали вашего неожиданного знакомства, лелеять оставшуюся в душе атмосферу, приправленную легкой горечью разлуки.

Если же речь идет о городе столь необычном, светлом и мрачном одновременно, как Санкт-Петербург, описывать свои ощущения от встречи с ним стоит немедленно, в ту же секунду, как вы ступили на холодный камень его улиц. Иначе, уже через сутки-двое, он начнет прорастать сквозь вашу душу, оседать в ваших легких, вливаться в вашу кровь, изменять вас изнутри. И вместо того, чтобы видеть город, вы будете видеть мир его глазами.

Объективно описать Санкт-Петербург может лишь человек приезжий. Уроженец Питера после просьбы рассказать о месте, где он живет, нарисует вам крайне странную, путанную и субъективную картину. Важное и большое, как известно, видится на расстоянии. Так что, если вы хотите знать, что такое Санкт-Петербург, спросите того, кто приехал туда неделю назад или того, кто изредка проводит там выходные. И пусть описание это будет немного сумбурным и слегка поверхностным, без погружения в детали и историю, именно эта характеристика станет единственно ясным и четким взглядом со стороны.

СПб

Холодно, мокро, грязно, мрачно… Со всех сторон нависают каменные стены, выгибаются дугой мосты, прохватывает ледяной сквозняк. Лето здесь — как в Поволжье ранняя весна. Весна здесь — как на Дальнем Востоке период заморозков. Зима, кажется, не кончится никогда, и только глинтвейн и разговоры по душам согревают окоченевшее сердце. В июне ночи светлы, как день, в декабре темны, как полярная ночь. Крысы здесь — размером с кошку, а кошки давно покинули этот город, эмигрировав в Амстердам. Бомжи здесь — с академическим образованием, академики зачастую живут, как бомжи.

Этот город или начинаешь неистово любить с первого взгляда — тяжело, отчаянно, насовсем, отдавая душу этому влажному холодному старому зверю, или так же неистово ненавидеть — и тогда нужно спасаться бегством, отступать на вокзал, мчаться в аэропорт, прыгать в рейсовый автобус, даже не распаковывая чемоданов.

Осторожно, двери открываются — и вот ты выпадаешь в эту странную параллельную реальность. Достоевскому было легко! — в такой атмосфере любой творческий человек станет классиком. Взять, да описать увиденное — одно только метро тянет на полное собрание сочинений. Кстати, о метро: если уж вы решили исследовать город, спуститесь в подземку — именно отсюда следует начинать знакомство с Санкт-Петербургом.

МЕТРО

Первое, что въедается в память на второй день приезда — любимая фраза всех местных или не очень жителей: «питерское метро — самое глубокое метро в мире». Принимать или нет на веру данное заявление — непонятно, поэтому поначалу киваешь и соглашаешься — из уважения. Как большинство трезвомыслящих людей, я, предпочитающая доверять собственному объективному опыту, и не спускавшаяся ни в лондонскую, ни в гонконгскую или токийскую подземку, могу заявить — не знаю, не сравнивала. Но питерское метро — видимо, действительно, самое глубокое. Оно такое… бесконечное.

Это вам не московский метрополитен, в котором люди, поезда и эскалаторы передвигаются почти с космической скоростью. Вжик-вжик, одной ногой ты на Рижской, второй — уже на Воробьевых горах. В Питере, въезжая на эскалаторе на какую-нибудь Маяковскую, успеваешь заснуть, проснуться, заполнить ежедневник, позвонить в двадцать четыре важных места и снова уснуть. «На ступени сумки не ставить!». Ставить, ставить! Ставить сумки, брать раскладушки, доставать книги и раскладывать сушить на поручни свежевыстиранное белье. Парочка на три ступеньки ниже меня на эскалаторе, доехав донизу, успела познакомиться, поссориться, помириться, заняться сексом и назначить день бракосочетания.

Питерская подземка, словно хамелеон, меняет собственный облик в зависимости от времени суток и года. С осени до весны здесь повсюду слякоть — она проникает внутрь на подошвах ботинок, сапог и кроссовок и просвечивает бурыми неопрятными пятнами сквозь белый потолок над эскалаторами. Ее смывают спецтехникой и замазывают побелкой, но питерская влага не желает сдаваться — и, испаряясь с мокрых плащей, пальто и курток, делает воздух тяжелым и спертым.

Летом здесь душно. Летом здесь фантастически душно — и можно обзвониться по телефонам разных, ответственных за вентиляцию, инстанций, легче от этого не станет. Впрочем, лето в Санкт-Петербурге короткое, словно купированный собачий хвост — так что, не успеете вы оглянуться и достать из сумки солнцезащитные очки, как снова придется натягивать на себя дождевики и запасаться шарфами.

Зайдите в метро утром! Часов в семь утра подземка радует глаз чистотой мраморного пола и бодростью лиц. Вниз по эскалатору, толкаясь и немного суетясь, съезжают те, кто спешит начать новый рабочий день. Навстречу им вверх поднимаются те, кто еще не завершил дня предыдущего. Они тоже бодры и веселы — в силу самых разных причин — и лишь легкие тени под глазами, растрепанные волосы и зеленоватый цвет лица свидетельствуют о бессонной ночи, проведенной в чреве какого-нибудь дымного шумного заведения.

А вот уже после восьми соваться сюда я вам не советую — час-пик! Невесть откуда материализовавшаяся толпа обхватывает тебя со всех сторон, сжимает крепко, словно возлюбленный в первую брачную ночь, стискивает и несет куда-то вдаль, как щепку, подхваченную мятежной волной.

Осваивайте походку гейши — передвигаться вперед удается, лишь семеня мелкими шажками. Остерегайтесь споткнуться на лестнице — встать у вас уже не получится. Даже и не думайте свернуть в сторону, главное сейчас — попасть в нужное течение, влиться в поток тел, стекающих с эскалаторов и поднимающихся по ступеням, поймать верное направление, и следовать в заданном фарватере. Иначе, стоит сделать лишь шаг в сторону — и тебя закрутит, сплющит о металлическое заграждение и шваркнет с размаху лицом о мраморную стену. Оступился на полшага — и вот уже шустрая старушка с полуторатонной тележкой проехалась колесами по твоему хребту. Не зевать!

Питерская вежливость, притча во языцех, проявляется в метро в гипертрофированных масштабах. На входе и выходе впереди идущие граждане придержат дверь — так что тебе не придется, как в Москве или Киеве, опасаться быть расплющенным тяжеленными деревянными дверными половинками, если конечности твои заняты сумками и пакетами. Тебе спокойно и доходчиво объяснят, как проехать до Черной речки, не закатывая глаз с намеком «понаехали!»… Но попробуй только в толчее протиснуться на перроне поближе к заветной двери вагона — так же вежливо и миролюбиво тебе всадят локоть под дых и интеллигентно отдавят конечности. Вас здесь не стояло, дорогой друг!

В итоге ты втискиваешься в вагон в последний момент, и мчишься по своим делам, вжавшись носом в чье-то ухо и отдав носы новеньких ботинок на растерзание каблукам и чемоданам. На твоем плече разгадывает кроссворд долговязый гражданин в кепочке, в твое бедро уткнулся лбом чей-то ребенок, в спину тебе упирается грудь какой-то гражданки, и в тоннеле развевается трепетным флагом прищемленный дверьми край твоего плаща. К дверям не прислоняться!

Через пару часов людской поток спадет — и под землей воцарится покой, порядок и легкая скука, какая царит днем в любом метрополитене этой планеты. Собаки, обитающие в метро, рискнут улечься спать поближе к середине зала. Дежурная, одышливая женщина в форменном вытянутом пальто, покинет пост возле турникетов и пройдется туда-сюда, разминая ноги. У края платформы затишье, и можно будет с легкостью пройтись вдоль, выбирая лучшее место для посадки. Однако не стоит, зевая, направляться к выходу: подождите еще пару часов, и ближе к вечеру вы увидите иное лицо санкт-петербургского метро. Ближе к вечеру, вместе с толпой измученных работой граждан сюда спускаются те, кто только начинают свой рабочий день — непосредственно в метро.

Только не вздумайте в эти часы спутать подземку с консерваторией. Нет, не смейтесь, на самом деле это очень легко сделать — часиков после восьми-девяти. Тогда у любого пассажира подземной железной дороги складывается впечатление, что он попал в филиал академии искусств на занятия, или в филармонию на симфонический концерт.

Возле эскалаторов и в переходах между станциями, возле турникетов и в узких закоулках за газетными киосками, на ступенях, скамьях и возле колонн — где только не возникают стихийные очаги культуры! Флейты, контрабасы, аккордеоны, скрипки, саксофоны, тромбоны и тубы, губные гармоники и барабанные установки — на чем здесь только не играют! Пару дней назад, в переходе с Владимирской на Достоевскую, появился парень с раритетными гуслями! Вечерами в метро подрабатывает вся творческая молодежь Санкт-Петербурга.

Играют хорошо, талантливо. Смело импровизируя, переделывая на ходу классическую нетленку и легко смешивая музыкальные стили. А вы ноктюрн сыграть смогли бы, спрашивается, на трубе, с вариациями из «Рапсодии в блюзовых тонах» Гершвина, с легким уходом в «Желтую подводную лодку» и плавным выходом на «Мурку»? А вот человек в заношенном свитере, перед которым лежит потертый футляр, наполненный потертыми десятирублевыми купюрами — с легкостью!

Предпочитаете перкуссию? Добро пожаловать на Сенную или Садовую Площадь — на выступление двоих долговязых парней, украшенных дредами, растаманскими беретками и трехдневной щетиной. Дарбука в их руках старая, немыслимо потертая, украшенная разноцветными плетеными нитями — эта рабочая лошадка помогла пережить плохие времена не одному поколению вольных музыкантов.

Хотите душещипательных скрипок? Вперед, в длинный переход между станцией Маяковской и Площадью Восстания. Ближе к десяти там появляется очаровательная особа лет пятнадцати, в перчатках-митинках и тяжеленных армейских ботинках. Пилит на скрипке она не ахти, но разве можно пройти мимо нежного ангельского лица, украшенного светлыми локонами и неземной печалью? Мелочь кладите в картонную коробку.

Но не только музыку продают в переходах и на станциях — чего только не отыщешь на мраморном полу метрополитена! Вот пожилая женщина разложила на не менее пожилом гобеленовом покрывале какие-то книги. Книги эти пожелтели и деформировались от воды, однако кто-то копается в этих исторических раритетах, перелистывает шершавые от времени страницы. Вот странная особа лет тридцати, в вязанной шапке, натянутой на глаза, предлагает вам павлиньи перья — оптом или в розницу. Где, спрашивается, она надергала этих перьев в суровом северном климате — и куда эти перья следует девать покупателям?

Вот вдоль стены протянулись прилавки с DVD-дисками, которые, воровато оглядываясь, предлагают молодые люди отнюдь не интеллигентской внешности. «Купите за сто рублей восемь фильмов, которые еще не вышли в прокат!». И будь ты хоть трижды поборником закона, все равно купишь эту поганую экранку, потому что… ну где вы еще хапнете за стольник Милу Йовович, Джоди Фостер, Тарантино на пару с Родригесом, и еще пару сотен злобных голливудских зомби, закатанных на один диск?

Доходишь до дисков — а рядом уже скулят, пищат, мычат и хрюкают заводные звери китайского производства, пристающие к людям. Собачки становятся на задние лапы, котята и кролики подмигивают глазами-лампочками, коровы в растаманских шапочках дергаются и мычат на разные лады… интересно, кто-нибудь покупает весь этот надоедливый ужас? Видимо, да, потому что у молодых здоровых парней призывного возраста, которые торгуют этой заводной живностью, достаточно цветущий вид. В метрополитене бизнес процветает — кризисом его не возьмешь!

А еще рядом — воздушные шары, а еще — искусственные цветы, неизвестно для каких целей продающиеся в метро. А еще… Впрочем, оставьте шары, цветы и заводных котят, и взгляните на часы — время неумолимо приближается к десяти. Если вы не робкого десятка, имеете выносливый желудок и вообще циник и пофигист, оставайтесь внизу до закрытия — и вы увидите еще одно, ночное лицо питерской подземки.

В лучших традициях голливудских триллеров после захода солнца в питерском метрополитене материализуется огромное количество весьма странных личностей. Нет, многоуважаемый читатель, я вовсе не собираюсь рассказывать вам, что по вечерам на станции «Крестовский остров» можно встретить оборотня в шарфе местной футбольной команды, или, случайно глянув в окно мчащегося по запутанным подземным тоннелям вагона, ухватить взглядом чудовищного размера крыс, поедающих кабель в мрачных закоулках и ответвлениях подземки. Пусть подобными легендами пугают первоклассников. Но, черт побери, кого только в метро не встретишь!

Вот в переходе появляется компания молодых людей, чьи волосы ровными иголками топорщатся в разные стороны. Литр лака, расческа с мелкими зубьями и два часа терпения — и вот ты уже привлекаешь взгляды не хуже, чем солист незабвенного «Tokyo Hotel». Интересно, девушки больше обращают на тебя внимание, если твоя голова похожа на глубоководную мину времен Второй Мировой? За ершистыми парнями в метро ныряет парочка девушек-готов (бледные лица, всклокоченные волосы, черные ногти и губы, кружевная бабушкина шаль поверх черного дедушкиного плаща, восемь колец в нижней губе). Готы синхронно садятся на ступени эскалатора, так же синхронно достают из рюкзаков сникерсы, и делят крохотные наушники от плеера на двоих. Связанные одним проводом, молча жующие шоколад, они ужасно смахивают на инфернальных сиамских близнецов.

Вот к платформе спешат полосатые школьницы — черный-малиновый-черный-малиновый… Лаковые ободочки на волосах, ботинки на рифленом протекторе, обтягивающие джинсы, чудом держащиеся на острых тазовых костях, черепа из страз на куртках… Ах, нет, извините, вторая особа — это же мальчик! Впрочем, из-за одинаковых черных челок на один бок разобрать, кто под этой челкой девочка, а кто мальчик, невозможно. Впрочем, эмо и сами почти не разделяют друг друга по половым признакам…

Вот по переходу с «Владимирской» на «Достоевскую» движутся суровые бородатые дядьки, все в коже с головы до ног. Им навстречу — компания в камуфляже, с огромными рюкзаками за спиной и бритыми затылками. Чуть поодаль, прямо на мраморных ступенях, распивает пиво весело гогочущая и едва держащаяся на ногах группа зенитовских болельщиков в синих шарфах. Рядом на полу притулилась фигура без определенного пола и возраста. Объедая ногти с чумазых рук, облаченных в рваные вязанные перчатки без пальцев, фигура пристально следит за понижением уровня жидкости в бутылках болельщиков. Рядом покоится большой пластиковый пакет, доверху наполненный стеклотарой. С другой стороны пакета, обвязанная за шею веревкой из старых разноцветных поясов, спит лохматая собака неопределенной породы. Собаку вовсе не смущает, что вы по неосторожности можете споткнуться о ее вытянутые лапы — а вы и спотыкаетесь, потому что обернулись на пролетевшего мимо эльфа.

Эльф одет в развевающийся плащ до пят, по плечам его рассыпались пшеничного цветы волосы, перехваченные проходящей поперек лба плетеной лентой, запястья его сплошь покрыты браслетами из бисера и шерстяных нитей, а за спиной в самодельной перевязи болтается двуручный меч. И с таким мечом эльфу не страшны ни пьяные болельщики «Зенита», ни парни с бритыми затылками. Если противник, разумеется, не вооружен травматическим или огнестрельным оружием.

Глаза эльфа светлы и безмятежны — то ли от внутреннего света, переполняющего душу, то ли после принятия некоторых химических препаратов. Он взмахивает невидимыми крыльями и впархивает в вагон — а вы так и остаетесь стоять на перроне, глядя вслед ожившему персонажу сэра Толкиена.

Оглянитесь вокруг — недельку-другую внизу, и вы уже можете смело писать диссертацию о субкультурах современного Санкт-Петербурга. Ночные пассажиры питерской подземки больше похожи на массовое фрик-шоу. И вся эта масса выпивает и закусывает на лавочках, ступенях или прямо на полу, спит на рюкзаках, сигает с разбега через турникеты, прорываясь в метро без жетона, целуется взасос, играет на барабанах и танцует под мелодии из мобильного, просит милостыню, просит закурить, рассуждает о международной политике, покупает и продает наркоту, играет в футбол, бутылочку, сокс и прятки.

У человека, пару дней назад десантировавшегося на берега Балтики из какого-нибудь Среднеплюйска, глаза лезут из орбит, а челюсть так и норовит выпасть прямо на ступени эскалатора. И лишь врожденная тактичность и опасение выхватить по голове не позволяет ему тыкать в какую-нибудь, особо живописную личность, пальцем, и выкрикивать что-то удивленно-нечленораздельное.

При этом не спешите развешивать ярлыки на людей, которых вы видите вокруг. Внешность обманчива. Вот панк, сидящий напротив вас в вагоне, украшенный изумительным зелено-красным ирокезом и увешанный цепями, невозмутимо читает «КоммерсантЪ». А миролюбивая старушка, божий одуванчик с крохотной иконкой в руках, выпрашивающая милостыню возле одной из колонн, с легкостью запустит вам в спину пустой бутылкой только за то, что вы не нашли для нее двух рублей.

И, кстати, ближе к полуночи аккуратнее на посадке! Никогда не угадаешь, что именно подстерегает тебя в вагоне прибывающего поезда. Ты можешь сесть в блевотину. Получить тяжеленным ботинком в живот. Получить предложение «рвануть на квартиру, рубиться в „Counter-Strike“» от двух хихикающих подростков. Поскользнуться посреди вагона в луже сомнительного происхождения. Затянуть в унисон с компанией нетрезвых небритых мужчин с гитарой что-то из «ДДТ» — дабы не «схлопотать в табло»…

Это вам не гламурная, причесанная, сытая Москва, где в метро даже после полуночи можно встретить даму в соболях и бриллиантах, а в переходах и на станциях вечерами дежурят наряды милиции. Это Питер, чуваки!

Однако вся эта вакханалия, больше похожая на pre-party на балу у Воланда, длится недолго — в 0:15 переходы закрываются, с конечных станций отправляются последние поезда, и если вы, прыгая через две ступеньки, словно сайгак, не успеваете влететь в уходящий вагон, добро пожаловать на поверхность, коротать время до рассвета в какой-нибудь круглосуточной кофейне или Интернет-центре. А внизу, в метро, снова наступает тишина и умиротворение, нарушаемые лишь негромким гудением чистящих машин. Уже через четыре часа подземка гостеприимно распахнет свои двери, и встретит первых, заспанных пассажиров блеском полов, свежестью салонов и приветливыми улыбками выглядывающих из узких оконцев кассирш.

Питерское метро — это отдельная, суверенная страна. Страна странная и удивительная. Можно объездить пол мира, но, спустившись в метро Санкт-Петербурга, понять, что это метро не похоже ни на одно другое. Идешь по переходам, спускаешься на эскалаторах, смотришь вокруг, и с удивлением впитываешь в себя эту странную, ни с чем не сравнимую атмосферу.

А потом — ничего. Привыкаешь. Осваиваешься. Чувствуешь себя «своим». Начинаешь узнавать тех, кто протискивается ежедневно с тобой в вагоны и свисает с поручней, тех, кто этими вагонами управляет, тех, кто сидит в стеклянных аквариумах на каждой станции и кричит треснутым голосом в микрофон: «Спиной не поворачиваться!», тех, кто извлекает вечерами тоскливые звуки из музыкальных инструментов и тех, кто за эти звуки платит. Все эти люди — уже если не друзья, то, как минимум, хорошие знакомые.

«Привет!», киваешь ты головой. «Привет!», улыбаются тебе в ответ. Все хорошо, все свои. И все труднее не закатывать картинно глаза на вопрос: «Простите, а Комендантский Проспект — на этой ветке?». На этой, на этой, птица ты моя залетная. Понаехали!..

ОБЩЕПИТ

Отличные названия у петербургских заведений! Ресторан «Сквозняк». В смысле, «деньги на ветер», что ли? Или «не садитесь у окна, продует к чертовой бабушке»? Пивной бар «Проходимец». В смысле, «не стой, проходи мимо, чего уставился»? Или «добро пожаловать, уважаемый товарищ бомж»? Однако цены в этом самом «Проходимце» вряд ли по карману даже самому что ни на есть среднеклассовому клиенту, всю неделю копившему на стопку-другую «за уик-энд». А вот еще — кафе-будка на Московском проспекте, с волшебным названием «Быстроежка». Два стола, три бутерброда, заспанный армянин за прилавком. Быстро! Будем надеяться, что хотя бы не сыро…

Не хотите в «Быстроежку»? Вот вам милый ресторан с типично питерским названием «Бессонница», что находится недалеко от Петропавловки. Ну, и, правда, какой идиот будет спать в Санкт-Петербурге, особенно в период белых ночей? Умный человек очухается часам к трем дня (в десять вернувшись с after-party прямо на рабочее место), к шести окончательно проснется и протрезвеет, а к девяти вечера заявится в «Бессонницу», дабы плотно пообедать. Куда он двинет дальше? Да хоть бы в бар «Барсук» — если вы разложите название сего благословенного заведения на две составляющих, предназначение его станет ясным, как утреннее небо над стрелкой Васильевского острова. Заведение для быстрых и приятных знакомств. Еда и женщины на скорую руку…

Еще есть сеть пивных «Толстый фраер», бар «Пурга» (слава которого гремит в обеих столицах нашей родины и который заслуживает отдельной монографии), ресторан тайской кухни «Мопс» (с собаками вход запрещен, видимо, из соображений безопасности собак), ресторан «Сытый папа»… Что ни вывеска — то восторг! Список блюд, впрочем, во всех заведениях северной столицы, по большей части, банален, а сами заведения, как и на всем остальном земном шаре, делятся на «те, что побыстрее и подешевле», и «те, что подороже и не спеша». Хотя не факт, что там, где должно быть fast, будет быстро, а там, где должно быть expensive, будет качественно…

ФАСТФУД

Фастфуд в Санкт-Петербурге — такой же, что в Москве, Уфе или Самаре. Толпы студентов и приезжих, истративших капиталы на экскурсии и сувениры, вечные очереди, неприхотливое меню, тяжелый кухонный запах, пластиковая посуда и мебель, вечная нехватка столовых приборов, отсутствие туалетной бумаги и очень яркий интерьер. Не важно, чем тебя потчуют — острой куриной зажаренной грудкой, разнообразными бутербродами, пиццей или блинами, вкус у «быстрой еды» почти всегда одинаков — он немного отдает пластмассой, на которую эту еду раскладывают, и полиэтиленом, в которую ее заворачивают. Рассказывать, кажется, более нечего, однако, при беглом осмотре меню возникает важный концептуальный вопрос.

Объясните мне — почему курица в Санкт-Петербурге эволюционировала в «куру»? Что это за гибрид такой? Что за животное, выведенное селекционерами, или мутировавшее самостоятельно во влажном питерском климате?

Ладно — парадная. Если есть черная, заплеванная, узкая лестница, прибежище старой мебели, нетрезвых бомжей и еще более нетрезвых студентов, есть и парадная лестница — не менее заплеванная, но более широкая, хранящая глубоко внутри стен и облупившихся остатков лепнины отголоски прошлого великолепия. Ладно, поребрик — ничем не отличающийся от банального бордюра камень, служащий границей между проезжей частью и тротуаром, но все же названием своим претендующий на исключительность и элитарность. Пусть эти две экзотические, присущие только языку северной столицы, диковины, радуют слух и служат неким географическим маяком, обозначающим место действия — но кура?

Куру заворачивают в лаваш, блины и виноградные листья, из нее готовят банальные котлеты или изысканные жульены, ею потчуют в дешевых забегаловках и пафосных ресторанах, и эта странная птица ни по вкусу, ни по запаху, ни по каким-либо иным физическим свойствам не отличается от среднестатистической российской курицы, однако… Это в Смоленске или Ижевске ты можешь съесть салат с курицей. В Санкт-Петербурге — дудки! Это будет салат с курой, и никак по-другому. Чаевые остаются на усмотрение клиента.

Ответить на вопрос «про куру» не может никто — ни покупатели этой самой куры, ни ее продавцы. Язык, он ведь, как известно, базис любой культуры. А, значит, питерская кура, называющаяся иначе, это уже какая-то другая птица… Не страус, разумеется, но тоже что-то весьма экзотическое. Санкт-Петербург, как известно, славится странной необъяснимой особенностью переиначивать вещи, события, и людей — так что превращению обычных вещей в нечто иное, не стоит удивляться. Вы и сами, прожив буквально пару месяцев в местном дрянном климате и странной атмосфере, поймете, что уже не являетесь тем, кем были раньше…

Увеличение точек «быстрого питания» в Санкт-Петербурге прямо пропорционально количеству приезжающих сюда получить образование. Блины, слойки, жаренные в сухарях куриные бедра, грудки и крылья, пирожки, бутерброды и коржики, салаты-супы-кофе в пластике — подобный рацион никогда не потеряет свой привлекательности для абитурьентов и учащихся первых-вторых курсов. Однако, уже курсе на третьем, обзаведясь хорошими манерами и дополнительным приработком, студенты переползают из заведений уровня «фастфуд» в заведения подороже и посолидней — в кофейни.

КОФЕЙНИ

Если вы думаете, что в кофейни в Санкт-Петербурге ходят за тем, чтобы перекусить, вы ошибаетесь — меньше всего в данных заведениях едят и пьют. Можно заказать чашечку кофе, и сидеть с нею три часа, занимаясь своими делами. Сменятся официанты, наступит вечер, а вы все еще будете тянуть из бокала свой остывший латте. Халявный Wi-Fi Интернет, круглосуточный режим работы и бесплатные туалеты — вот главное, чем привлекательны питерские кофейни. А еще — сумасшедшим ощущением полной остановки времени.

Заявляю со всей ответственностью — время замирает, когда вы сидите у огромного окна с чашкой чая, и наблюдаете, как с Невского проспекта на Владимирский поворачивают потоки автомобилей и людей. По стеклу стекает привычный питерский дождь, из невидимых динамиков льется отличный джаз, и вот вы уже, словно герой какой-нибудь голливудской мелодрамы, ощущаете всей душой полноту и очарование обычного, среднестатистического дня. Чудо! В питерские кофейни идут не за кофе и круассанами, а за атмосферой и разговорами по душам — и это главное.

Часть клиентов подобных заведений — приезжие, уже протоптавшие пару десятков километров по историческому центру и не знающие, куда приткнуть свои свежемороженые задницы в ожидании своего поезда. Другая часть посетителей — люди, и вовсе не имеющие надежды на ночлег грядущей ночью. Если у тебя проблемы с квартирным вопросом, добро пожаловать в кафе!

Один мой хороший знакомый почти неделю прокантовался в кофейне на Лиговском: домой, из которого его выставила не в меру ревнивая и догадливая супруга, он забегал в чисто примирительных целях, и, спущенный с лестницы, отправлялся обратно в кафе. Здесь он завтракал со скидкой, с 7 до 11 утра, здесь же съедал свой бизнес-ланч, вырвавшись на полчаса с работы, и здесь же дремал после ужина ночами, прикорнув на удобном диване и прикрывшись свежей прессой. Официанты, повидавшие много на своем рабочем веку, не удивлялись — удивлялись посетители туалета, наблюдавшие, как неизвестный парень по утрам бреется, чистит зубы и даже моет голову в казенной раковине. Благо, сушилки в кофейнях работают всегда — и здесь всегда полно бумажных полотенец.

Вы припозднились и пропустили время разведения мостов? Добро пожаловать в кофейню. Вам нужно встретиться с друзьями? Присаживайтесь за столик. Вы вздумали выяснить отношения с бойфрендом? Вам в зал для курящих или для некурящих? Кофейни — отличное пристанище для неприкаянных душ. Непонятно, правда, откуда берется доход у подобных заведений, если все столики вокруг тебя заняты щебечущими студентами, берущими по флаеру с 50 %-скидкой один кофе на двоих и растягивающими его на весь вечер…

Впрочем, кривлю душой — здесь не только проводят время, но и превращают его в деньги. Не удивляйтесь, если увидите, что парочка сзади вас занята отнюдь не светской беседой: эти двое, разложив на столе и диване тетради, изучают португальский. Рядом человек с ноутбуком вот уже третий час торчит во всемирной сети, изредка прерываясь на деловые звонки. Еще один, возле окна, проходит собеседование — сидящая напротив него импозантная дама, по всей видимости, менеджер по персоналу какого-то рекламного агентства. К черту офисы! Сотрудников можно набирать за чашечкой какао.

В питерских кофейнях можно отлично совмещать приятное с полезным — пить кофе и вести дела (любого характера). Здесь покупают дипломы, амфетамины, свидетельства о регистрации, трудовые и медицинские книжки (дабы не привлекать к себе излишнего внимания), здесь репетиторствуют по любым предметам, дают в долг, дают интервью, проверяют почту, ведут деловые переговоры и собеседования. И, разумеется, именно сюда приходят на первом свидании. Кстати, и на последнем тоже. В первом случае у вас есть возможность пообщаться по душам в атмосфере крайне романтичной, в последнем — разойтись без последствий, без повышенного тона и артериального давления. К тому же, у вас не будет соблазна побить в сердцах немного посуды — здесь это вам влетит в копеечку.

В общем, питерские кофейни — это явочная квартира, мобильный офис и дом свиданий в одном лице. Не забудьте прихватить флаер — и тогда вторая чашка кофе достанется вам абсолютно бесплатно!

А вот когда вы понимаете, что сыты каким-нибудь латте по горло, от стандартных сэндвичей с капустными листьями и той самой мифической курой вас тошнит, а душа просит широты и разгула, приходит пора покинуть гостеприимные диваны и переместиться в какое-нибудь, менее официальное и более разухабистое заведение.

ПИТЕЙНЫЕ ЗАВЕДЕНИЯ

После многоуважаемого Ильи Стогова описывать питейные заведения современного Питера — впрочем, как и все прочие питейные заведения этой планеты — дело неблагодарное. Своим острым ироничным пером он виртуозно и реалистично описал практически все злачные места Санкт-Петербурга и окружающих его стран, так что даже дремучий житель таежной деревни, не видавший ничего, кроме мутного самогона в треснувших граненых стаканах, однажды прочитав хотя бы одну книгу вышеозначенного писателя, будет чувствовать так, словно только что лично обошел все бары, пабы, закусочные и рюмочные Питера. И все же, и все же, с трепетом оглядываясь на несомненный авторитет Стогова, позволю себе пару слов о наливочно-закусочных заведениях Питера начала 21 века.

Главное достоинство таких мест в том, что, невзирая на название, ценовую политику и размер заведения, работает все и всегда. Приезжая в славный город на Неве из какого-нибудь Усть-Ордынска, ты со счастливой улыбкой на устах узнаешь, что после 23.00 никто не выгонит тебя на улицу, продолжать банкет в ближайшей подворотне. Ура! девяносто девять процентов питейных заведений — круглосуточные. Делятся они, как правило, на заведения «для наших» и «для иностранцев» (хотя ходят туда все, кому заблагорассудится).

Там, где «для наших», все просто: недорогое пиво на розлив и неприхотливое меню, большую часть которого составляют закуски к этому самому пиву, душевная обстановка и живая музыка после 22.00, забывчивые официанты, частенько путающие заказы, столики и клиентов, и все то же отсутствие салфеток и туалетной бумаги… За исключением пары-тройки эксклюзивных заведений с авторской кухней и авторским же интерьером, все так же, как и в прочих городах нашей необъятной родины. Заведения «для иностранцев» отличаются от обычных так же, как пасхальное яйцо от куриного. Внутри все одинаково, только вот обставлено все намного наряднее.

Если в заведении «для иностранцев» есть щи, холодная водка, блины с красной икрой, швейцар в косоворотке и набитый ватой пестрый петух на плетне, служащем импровизированной перегородкой между столами, бешеный успех заведению обеспечен. Заскочите в блинную, притаившуюся среди прочих заведений Колокольной улицы — здесь всегда аншлаг. Само заведение, правда, при внимательном рассмотрении, больше смахивает на антикварную лавку, нежели на русский ресторан: вышитые вручную занавески на окнах, старинные горшки, гордость то ли археологической экспедиции, то ли чулана чьей-то прабабушки, дореволюционный патефон, подстаканники времен коллективизации и выцветшие газетные вырезки в рамках, повествующие о достижениях советской космонавтики — все это смешалось в причудливую пеструю картину, к национальному колориту имеющую весьма посредственное отношение… Однако здесь есть икра! И блины! И водка в аппетитно запотевших штофах. И разомлевший после щей, раскрасневшийся от двух рюмок немец-голландец-американец. И, запихивая в рот ароматный блин, подпевает заморский гость традиционно несущимся из динамика «Подмосковным вечерам», и со слезами умиления на лице просит еще порцию.

Впрочем, можно и вовсе не корпеть над созданием хотя бы немного имеющего русский колорит интерьера и меню. Достаточно просто написать над входом «Рашн фуд», и иностранцев из заведения метлой не выгонишь, торгуйте вы хоть гамбургерами и колой.

Взять, к примеру, ресторан… скажем так, «Серебряный Лев», практически подмышкой у Медного Всадника. Надпись при входе лаконично повествует: live music, drinks, russian food 24 hours. Рашн фуд в данном заведении разносят исключительно худющие флегматичные негры в футболках и джинсах. Рашн фуд — это вообще пиво, баварские сосиски, гороховый суп, отварные креветки и всякая другая всячина. Да, здесь есть икра. Но подают ее не с блинами, а с прожаренными до золотистой корочки тостами. А вместо «Подмосковных вечеров» разухабистая группа (две акустических гитары, клавиши, ритм-секция, саксофон) жарит все ту же незабвенную «Yellow submarine».

Иностранцы, подмороженные на промозглом балтийском ветру, прут сюда косяками, как корюшка. Интерьер более чем интернациональный: низкие беленые потолки, увешанные рекламой напитков, гравюрами и вышивкой на пасторальные темы, стены, деревянная мебель, пара звериных голов на стенах (интересно, повар лично охотился на кабанчика, прежде чем сделать из него отбивную?), бесконечные барные стойки и хрен его знает сколько закоулков. Хотите благополучно добраться до туалета и вернуться обратно? Помечайте стены по ходу движения маркером.

До революции в этом подвале, видимо, хранили либо вино, либо дрова. После революции, наверняка, помещения использовались по менее приятному назначению. А сейчас здесь — рашн фуд ресторан, и толпа людей, приехавших в Санкт-Петербург со всего света, и накушавшись Гиннес, выдает на крохотном пятачке возле сцены твист вперемешку с испанскими па. Осталось только, вывалившись отсюда под утро, купить какую-нибудь дорогущую матрешку в магазине сувениров, и все, можно по возвращении в родную Европу сказать: я видел настоящую Россию!

Впрочем, бог с ними с иностранцами. Пусть себе мерзнут на берегах Балтики, фотографируются на фоне «Авроры» и покупают крашенных песцов, ушанки и буденновки у разных предприимчивых граждан, разложивших свой товар на выходе из Эрмитажа. Бог с ними, впрочем, и с самими питейными заведениями. Если вы хотите почувствовать себя настоящим жителем северной столицы, прочь из теплых стен баров и кафе, вон, на улицу, на воздух. В Санкт-Петербурге главным местом воссоединения российской души с зеленым змием является сам город.

Пить на улице в любое время года — это, разумеется, не исключительно питерская традиция. На лавочках, в беседках детских площадок, во дворах, на каруселях и в подворотнях пьют в любом населенном пункте нашей страны. В Санкт-Петербурге все это происходит с особым размахом.

К черту промозглый ветер, моросящий дождь, слякоть, проникающую в ботинки, и опасность подхватить ангину — в любое время года и суток на любой лавочке этого города можно организовать банкет. Нет лавочки? Сойдет парапет любой набережной. Далеко до парапета? К вашим услугам капот припаркованного авто. Или подоконник какого-то полуподвального офиса. Или подножие какого-нибудь памятника. И, в принципе, все равно, чье это авто, чей офис и кому поставлен памятник. Приезжайте в гости — и я расскажу, в какой подворотне мы сегодня будем пить.

Начать можно с помпой и шиком, в самом центре. Присаживайтесь в сквере у Адмиралтейства. Можно — спиной к зданию, прямо на край фонтана — и тогда в зоне видимости будет Исакий. Можно сесть на низкий железный забор-жердочку, возле памятника Пржевальскому, у ног которого притулился унылый верблюд. А можно подобраться поближе к Дворцовой площади — сквер окаймляют отличные каменные бордюры, на которых удобно раскладывать купленные тут же, в палатке, шашлыки, орехи и вяленную рыбу в упаковках, ставить пластиковые стаканчики и бутылки.

И вот в левой руке у вас — сплющенный и высохший желтый полосатик, которого вы держите за колючий хвост, в правой — стаканчик с колой и коньяком (в связи с дрянным климатом рекомендуется смешивать в пропорции «один к одному»), прямо перед глазами — Александрийский столп, справа — здание Генерального штаба с рвущимися в небо всадниками, колесницами и лошадьми, слева — длинный, грязновато-зеленый Эрмитаж, на крыше которого застыли продрогшие на ветру статуи, а еще левее — уходящий вдаль Дворцовый мост, выгнувший спину над темной водой. Красота!

Вас смущает, что вы заедаете коньяк с колой высушенной до состояния щепы рыбой (которая выглядит так, словно по ней проехался каток для укладки асфальта)? Отбросьте предрассудки! Если вы пьете в Питере на лавочке, любые гастрономические законы отметаются, как пережитки прошлого.

После первого возлияния душа желает приобщиться к искусству? Добро пожаловать или на Малую Садовую, или в Катькин садик (крохотный сквер напротив Александринки, посреди которого стоит огромный, темный памятник Екатерине Второй, хмуро взирающей на рассевшийся вокруг с пивом и чипсами народ). Здесь вас всегда ждет культурная программа. В Катькином садике можно попасть на вечернее fire-шоу: парочка насквозь пропирсингованных студенток, накрашенных, словно ведьмы в Хеллоуин и одетых в полосатые гетры, тяжеленные ботинки, длинные шарфы и кружевные перчатки, разгоняют наступающую темноту огненными кругами, мастерски вертя факелы на длинных жгутах. Воздух вокруг них накрепко пропитан керосином и вчерашним перегаром. Пару минут такого зрелища — и следующие полчаса у вас перед глазами скачут огненные колесницы.

На Малой Садовой вы всегда можете попасть на импровизированный концерт: здесь в любое время суток кто-нибудь бренчит на гитаре, кинув под ноги шапку или кепку для сбора мелочи. А по вечерам можно попасть даже на сольный концерт, обставленный с особым шиком: старенький комбик, микрофон, гитарный процессор, недурной вокал. Вы можете просто кинуть денег, пройдя мимо, можете начать подпевать или даже пуститься в пляс — ни одна собака не посмотрит на вас косо. Подпевать и пританцовывать на Малой Садовой — признак хорошего тона.

Стоит отойти на пару шагов — и вот уже вы попадаете в музыкальные ритмы совсем иного жанра. Сидя на низких подоконниках Елисеевского магазина, отбивают ритм на барабанах какие-то парни. Оп-па, старые знакомые — думаете вы. И точно, это та самая пара долговязых небритых парней в растаманских беретках, регулярно появляющаяся в метро, в переходе между Сенной и Садовой. Сегодня они, видимо, решили сыграть на свежем воздухе.

К ним присоединилась приятельница — сутулая худая девушка без возраста, с тяжелым, немигающим взглядом, и в такой же, как у друзей, растаманской беретке. Одетая в бесформенное вязаное платье, она, словно в полусне, притаптывает посреди улицы, сует в лицо прохожим мятую шапку, позвякивающую мелочью. А парни всю стучат в свои барабаны, не останавливаясь ни на секунду, и вы понимаете, что уже попали под магнетическое очарование этого ритма. Этот завораживающий, синкопированный «бум-бум» можно слушать бесконечно — до тех пор, разумеется, пока не закончится выпивка. И тогда вы снимаетесь с места и колесите по темным улочкам в поисках еще работающего магазина. Поистине, владельцы круглосуточных магазинчиков, расположенных в историческом центре — миллионеры! Здесь всегда очереди в винный отдел — даже в четыре утра. Главное — не забывать о запрете на продажу крепкого алкоголя с 23.00 до 07.00.

Купили алкоголя, и теперь хотите тишины и уединения? Дойдите до «Кораблика» — темного дворика, в который можно попасть, завернув между домами № 92 и № 90 по Невскому проспекту. «Кораблик» — поистине идеальное место для тех, кто желает продолжить банкет без посторонних глаз. Судите сами — на целый двор все пара фонарей, да и то над входами в парадные. По периметру предостаточно удобных скамеек и урн: хочешь, пей, хочешь, спи, хочешь, играй в шашки. Но главное сокровище темной громадой возвышается посреди двора — это корабль из металла и дерева, представляющий собой двухэтажное сооружение со стилизованным килем, парой горок по углам для детей младшего школьного возраста, и подвесными дорожками по периметру сооружения.

Идеальное место для отдыха на свежем воздухе! Главное — не ронять вниз стаканы и бутылки. И аккуратнее при подъеме наверх — лестница, по которой можно забраться на второй этаж, идеально подходит для того, чтобы в пьяном угаре, споткнувшись и кубарем слетев вниз, сломать себе шею.

Единственное, о чем следует помнить, двигаясь к кораблю — о соблюдении очередности. «Кораблик» никогда не бывает пустым. Всегда найдется компания, которая, уютно устроившись наверху, принимает в себя алкогольные или наркотические вещества. Так что, если вы заметили, что второй этаж занят, пожалуйста, не нервируйте людей, подождите на свободной скамейки своей очереди.

Ответственный читатель, несомненно, напомнит мне о том, что распитие алкогольных напитков в общественных местах — это административное нарушение, и все такое. Разумеется! Однако все зависит не от буквы закона, а от финансового состояния парней из органов правопорядка, которые могут попасться на вашем пути. Попадаются эти парни на вашем пути обычно светлым днем, где-нибудь в Летнем саду, и именно там виски, пиво, шампанское и прочую огненную воду следует употреблять, завернув в полиэтиленовый или бумажный пакет. В остальных случаях алкоголь в Санкт-Петербурге употребляется на улицах, парках и скверах без ограничений.

А если вы чувствуете, что, несмотря на высокое содержание алкоголя в крови, кровь эта стынет на ледяном ветру, а желудок ошалел от наслаивающихся друг на друга пива, водки, коньяка, мартини и джина с тоником, самое время оставить темный двор и отправиться за горячей закуской — шавермой.

ШАВЕРМА

Шаверма — изгой, стоящий на отшибе разнообразной общепитовской среды. Начнем с того, что в Санкт-Петербурге этот гастрономический изыск отличается своим названием от прочих своих российских собратьев почти так же, как кура от курицы. В большинстве городов резаное мясо, вперемешку с салатом и кетчупом утрамбованное в булку или лаваш, называется «шаурма». Ударение, впрочем, каждый ставит, как бог на душу положит. В Питере это «шаверма», хоть ты тресни (ударение на «е»)! И есть эту шаверму категорически запрещено. На словах…

Посвящая в премудрости местной жизни, первым делом радушные питерские друзья — вне зависимости от того, являются ли они коренными жителями города или приехали сюда пару месяцев назад — выдадут тебе список тех блюд, которые в Питере есть нельзя. Никогда. Ни за какие деньги! Под страхом смерти в результате тяжелого пищевого отравления.

— Никогда не ешь шаверму! — назидательно говорит мне студентка Надя. — Ты знаешь, из чего она сделана? — и многозначительно округляет глаза.

Страшно представить!

Думается, что шаверма приготовлена из мяса бычков-мутантов и прочих, неизвестных официальной науке, животных, приправлена генно-модифицированными огурцами, прелой лежалой капустой и подается в грязной газетной бумажке не менее грязными руками хитрых поваров. Возможно, так оно и есть… Вот только покупать шаверму от этого меньше не станут.

Единственное, чего хочется сделать в пять утра, когда ты вываливаешься из гулкого прокуренного клуба в промозглый влажный рассвет, и вечный городской ветер пробирается тебе под одежду — это стрескать, проглотить, сожрать горячую ароматную шаверму. С кетчупом и майонезом. С зеленью и хрустящим огурчиком. С горчичкой — на любителя.

И мы топчемся возле единственного работающего круглосуточно киоска, с жадностью глядя, как на засаленный противень с длинного, насаженного на вертикальный шампур, куска прожаренного мяса капает жир, как продавец, сонный парень в некогда белом фартуке, взвешивает нарезанное мясо и овощи, сдабривает угощение майонезом и кетчупом, посыпает сверху мелко порезанным зеленым лучком, а после заворачивает всю эту дымящуюся красоту в лаваш…

И когда сил терпеть уже не остается, выхватываем из окошка горячие свертки, негнущимися ледяными пальцами рвем полиэтилен, жуем, откусывая огромные куски, давимся, глотаем, и запиваем весь этот восторг дешевым растворимым кофе из пластика. И что там, внутри это самой шавермы — не важно! Важно, что горячо и вкусно, остро и ароматно, и желудок, истерзанный абсентом и ромом с колой, благодарно урчит и принимает данное лакомство «на ура!».

— Никому не говори! — сквозь кусок мычит мне Надя.

— Угу! — с набитым ртом киваю я.

В Питере все едят шаверму. Просто это — большой секрет!

УЛИЦЫ

Он сидит, глядя в темную воду, рядом с Летним садом, возле 1-го Инженерного моста, спиной к «Спасу на крови». В нем сантиметров двадцать высоты, а постамент и дно реки Фонтанки под его лапами усеяно мелкими монетами. Стишок о нем декламировали все дети бывшего СССР, а чтобы увидеть его лично, придется перегнуться вниз и свеситься над водой, разглядывая отблескивающую бронзой птичью макушку. Это — Чижик-Пыжик, тот самый, который пил водку и вообще морально разлагался у реки Фонтанки. И именно на него радушные питерские друзья потащат вас смотреть в первую очередь.

Парадокс, но возле Чижика-Пыжика действительно явственно чувствуется запах водки. Однако в этом нет никакой мистики — просто народ, который круглосуточно тусуется возле каменного парапета, согревается водкой в пластиковых стаканчиках. В Питере довольно прохладно даже в самые безмятежные летние вечера…

История такая: Чижик-Пыжик исполняет желания. Но только в том случае, если ты попадешь монетой ему в голову. Если промахнешься, пиши пропало — обломает тебя мелкая птичка с желанием. Но так как птичка действительно махонькая, а монета еще меньше, спорю на полтинник, вы не попадете в птицу ни с первого, ни со второго, ни с пятого раза. Поэтому мой вам совет — не пытайтесь загадывать Чижику излишне судьбоносных желаний. А лучше, приберегите мелочь для загадывания желаний в более комфортных условиях. К примеру, в фонтане возле здания Адмиралтейства.

Не берусь рассказывать о развлечениях людей с уровнем дохода выше среднего (насколько выше, фантазируйте сами), но для среднестатистического жителя Санкт-Петербурга главным развлечением было и остается праздное шатание по улицам родного города. И не важно, живешь ты тут год или четверть века, все равно, как только выдается свободный вечер, напяливаешь куртку, берешь зонт, выходишь из дома и идешь гулять по городу. И город щедро платит тебе взаимностью, предоставляя широкие проспекты, тихие улочки, бесконечные парки, вечные помойки, шикарные мосты и всевозможные достопримечательности в избыточном количестве.

Итак, после того, как вы спустили коту, вернее, Чижику-Пыжику под хвост всю мелкую монету, можно смело отправляться на все четыре стороны. Да хоть прямо в Летний сад — если на дворе лето, разумеется. Красоту и размах этого парка можно оценить лишь в теплое время года, в остальное время парк попросту закрыт, а скульптуры заколочены в деревянные скворечники. Пройдешься темным зимним вечером вдоль решетки Летнего парка, взглянешь сквозь прутья на длинные, мрачные аллеи, и в сердце закрадется неприятный холодок: в таких закоулках хорошо снимать фильмы ужасов. А летом здесь рай — зелень, тишина и умиротворение.

Толпы мамашек с колясками, бредущие бесцельно парочки, периодически останавливающиеся в каком-нибудь особо живописном уголке для затяжного поцелуя, толпы туристов с фотоаппаратами, интеллигентного вида бомжи с тележками, вечные охотники за стеклотарой. Ну и, разумеется, бесконечная череда мраморных скульптур и бюстов, по которым можно изучать историю и мифологию Древнего мира.

Вот Амур и Психея, окруженные разросшимися вокруг фиалками. Вот Талия, Терпсихора и Немезида. Вот Нерон, Клавдий и даже Демокрит. А вот Юлий Цезарь. Пардон, это табличка от бюста Цезаря. А самого Цезаря нет — то ли увезли на реставрацию, то ли с этой реставрации не довезли. А может быть, попросту свистнули, вместе с постаментом… А вот памятник баснописцу Крылову, непонятно каким образом затесавшийся в череду богинь, муз и полководцев. Крылов сидит на камне, с книгой в руках, а вкруг подножия памятника сгрудились птицы и звери из его басен. Подойдешь поближе, и обалдеешь: на ограде явно прослеживается орнамент из конопляных листьев…

В общем, хотите в тишине подышать свежим воздухом или покормить привыкших к щедрости посетителей уток — добро пожаловать в Летний сад. Единственное, чего не стоит здесь делать — так это посещать платные био-туалеты. Люди даже с напрочь отбитым обонянием вследствие сильнейшего насморка, валятся в обморок еще на подходе к синим кабинкам.

Впрочем, нет. Статуи, цветы и утки в Лебяжьей канавке подождут. Потом, потом будут прогулки вдоль и поперек мостов, парков и аллей. К черту соборы и памятники. Все после! Сейчас вас ждет один, единственно верный маршрут — вдоль по набережной Фонтанки, минуя Инженерный замок, старое здание цирка и площадь Белинского, туда, к прибежищу всех туристов, зевак и бездельников — на Невский проспект.

Вы выскочите на него как раз возле Аничкова моста. Раз-два-три, досчитайте до шестнадцати — именно столько яичек имеют совокупно четыре коня и четверо юношей, держащих их под уздцы по обеим сторонам моста — постарайтесь не наступить на семенящих мимо японцев из очередной туристической группы, и ступайте, ступайте трепетной ногой на тротуар Невского проспекта. Посмотрите налево — вдоль домов вдаль уплывает разношерстная толпа. По диагонали от вас — розовый, словно торт с белыми кремовыми завитушками, дворец Белосельских-Белозерских. Под мост уплывают прогулочные катера и кораблики. Справа вдалеке — если слепящее глаза солнце даст вам приглядеться, — золотится шпиль Адмиралтейства. И во всем, что вас окружает, чувствуется такая сумасшедшая свобода, смешанная с какой-то щемящей сердце непонятной тоской, что коктейль этот ударяет вам в голову не хуже выпитого давеча джина с тоником.

Не дергайте меня за руку — Невский проспект не похож ни на один проспект в мире. Невский — хребет этого старого, вечно простуженного северного зверя по прозвищу Питер. На него нанизаны Лиговский, Литейный, Владимирский проспекты, Садовая, Конюшенная и другие, помельче, улицы, началом своим он упирается в Александровский сад, а хвост его тянется до самой Александро-Невской Лавры. И, чтобы понять город, прочувствовать его, распробовать, начинать долгую прогулку нужно только с Невского проспекта.

Странное смешение лиц и национальностей на фоне холодного даже в самые теплые летние дни неба, вычурные разноцветные фасады, кое-где завешанные зеленой сеткой, скрывающей реставрационные работы, тетки с мегафонами, зазывающие на «прогулки по рекам и каналам Санкт-Петербурга», попрошайки в лохмотьях, негры в ливреях и белоснежных париках у входа в музей шоколада, студенты в черт знает чем, и ежесекундно — вспышки, вспышки, вспышки фотоаппаратов. Все это наваливается на вас, стрекочет по-испански-английски-японски, и уже тащит за собой мимо Гостиного двора куда-то в сторону Казанского собора.

Собственно, можно целый день провести, не сходя с проспекта — приезжающие на сутки хлебнуть неповторимой питерской атмосферы взбалмошные москвичи зачастую так и делают. Здесь всегда многолюдно и весело, здесь есть любые рестораны, кафе, гостиницы, магазины, кинотеатры, театры, соборы, музеи и клубы — все, что может утолить голод и любопытство туриста с любыми интересами. Отсюда можно свернуть на Дворцовую площадь, юркнув в арку Главного штаба. Здесь можно сесть на экскурсионный автобус, едущий в любую точку города. Но даже если мимо Зимнего вы дойдете до Марсова поля, или с Дворцового моста отправитесь на стрелку Васильевского острова, или, свернув к Исаакиевскому собору, доберетесь по Вознесенскому проспекту аж до Исаакиевского моста на Фонтанке, вам непременно захочется вернуться на Невский. Невский притягивает, он манит вас к себе снова и снова.

И — кстати, — прав был Николай Васильевич! «Невский проспект есть всеобщая коммуникация Петербурга». Стоит лишь одной ногой ступить на его тротуар, как под вторую тебе тут же подвернется какая-нибудь знакомая личность. Твоя подруга детства, уже лет десять как живущая на другом конце страны и приехавшая в Питер на выходные. Твой хороший приятель из Москвы, которого привела в северную столицу командировка. Пара твоих закадычный друзей, живущих на другом конце города, до которых ты уже вот как полгода не имеешь времени доехать. И, стоит вам вместе отправиться пить кофе, как за соседним столиком в кафе тут же обнаружатся еще чьи-нибудь друзья, родственники или знакомые, живущие чуть ли не на Крайнем Севере и приехавшие в Питер по какой-нибудь совершенно фантастической надобности. Все эти столкновения будут неожиданны и… предсказуемы. Потому что прав был Гоголь, тысячу раз прав!

Впрочем, прав был писатель, и восклицая: «О, не верьте этому Невскому проспекту!». И впрямь — «все обман, все мечта, все не то, чем кажется». Невский — удивительное смешение роскоши и убожества, пафоса и неустроенности, романтики и цинизма. Вот вы, задрав голову и открыв рот, рассматриваете роскошный стеклянный глобус на крыше здания компании Зингер. Загляните теперь в первую попавшуюся арку — из парадного многолюдья проспекта вы тут же попадете в полумрак, пахнущий прелыми тряпками, и наткнетесь на сами тряпки, наваленные кучей на один из мусорных баков, притулившихся у стены. Баки, кажется, не вывозили неделю, вокруг них уже наросли сугробы мелкого мусора — и такой сюрприз поджидает каждого, кто хотя бы на пару шагов удалится в подворотню с главного проспекта города.

Вот вдоль проспекта едет шикарный белоснежный лимузин метров десяти длинною. Вот бомж, поскользнувшись у тротуара, роняет ему под колеса пакет с каким-то гнильем. Вот влюбленная парочка, сплетясь в причудливый узел, целуется у киоска с цветами — а мимо ног их прошмыгивает огромного размера крыса, направляясь в ближайшую подворотню (где-то там были прелые тряпки!). Вот вы, в совершенно романтическом настроении, свешиваетесь с парапета Казанского моста, чтобы увидеть, как тонкий лед сковал воду в канале Грибоедова. И видите килограммы мусора, разбросанного по льду: пакеты, обертки, пивные банки и бутылки, какая-то рвань, все это напрочь вмерзло в лед, и покинет его поверхность только весной, осев на дно.

Впрочем, не только Невский, весь Санкт-Петербург — город контрастов. Вот почти у входа в дорогой паб бомжи устроили фуршет — на урне! Края урны широки, и позволяют ставить на них пластиковые стопки и класть нехитрую закуску, завернутую в бумагу. Вот на лавке автобусной остановки спит человек в дорогом пальто и ботинках. Откуда он явился, куда направляется, и каким чудом он все еще одет в пальто и дорогие ботинки? Вот приличного вида мужчина писает посреди проспекта — и в спину ему несутся веселые гудки объезжающих его машин. Вот вывеска над аркой сообщает, что во дворе вас ждет элитный отель о четырех звездах. Попав во двор, вы немедленно попадете в яму перед входом в этот самый отель, а забраться внутрь можно будет, пройдя по узкой жердочке из трех досок, проложенных от начала ямы до вычурных дверей. Думаете, эта яма появилась у входа сегодня утром, и завтра на ее месте появится свежеуложенный асфальт? Как бы не так, некоторые траншеи, канавы и горы мусора после ремонтно-восстановительных работ могут с легкостью справлять годовой юбилей.

Увидеть подобное можно и в центре города, и где-нибудь на Веселом поселке. Контрасты, контрасты, всюду контрасты. И одна и та же компания парней может днем совершенно радушно объяснить вам, как пройти к Русскому музею, а ночью, пропив всю наличность, устроить вам легкий гоп-стоп.

Да, осторожность на улицах Санкт-Петербурга вам не помешает. Она станет залогом вашего здоровья. Не думайте, что близость к Европе делает город безопасным. Демократичным — да, а вот безопасным… Возвращаться домой лучше на метро, пока оно работает, в темные дворы и исторические трущобы после наступления темноты с экскурсионными целями в одиночестве не соваться, тем более в состоянии «подшофе», машины в неизвестных переулках не ловить. Не забывайте про время навигации: не успеете до развода мостов, гулять вам по улицам до рассвета. Впрочем, есть, конечно, благословенный Вантовый мост, который — о, чудо! — не разводится, но не у всякого туриста в три часа ночи в кармане оказывается достаточно наличности, чтобы заплатить таксисту за длиннющий крюк через весь город.

И еще — даже если на дворе белые ночи, и в три часа утра с Петроградской стороны вы отлично видите Васильевский остров, преступный элемент отнюдь не собирается снижать активности — и сумочки рвут из рук на свету так же, как в кромешной тьме.

До недавнего времени, кстати, на Невском существовала еще одна достопримечательность. Тут и там на тротуарах обретались люди неопределенного пола и возраста, собирающие деньги на корм животным. Сами животные ютились тут же, в картонных коробках, исписанных воззваниям к прохожим о пожертвовании мелочи на корм. Крошечные котята и щенята нескольких недель, а то и дней, от роду, пачками рассаженные по коробкам, печально смотрели на туристов снизу вверх — и на глаза прохожих немедленно наворачивались слеза умиления, а рука непроизвольно доставала из кошелька мелкие купюры.

Хорошо, что усилиями властей этот печальный аттракцион вымогательства был устранен. Разумеется, попрошайки с животными никуда не делись — они просто переместились в подземные переходы, и к крайним станциям метро. Если вдруг вы увидите какую-нибудь сердобольную личность, выпрашивающую денег на питомник для собак или приют для кошек, пожалуйста, не давайте денег. Несчастные животные не получат из вашего подаяния ни копейки, вся выручка уйдет на еду, огненную воду и наркотики хозяевам несчастных зверей.

Однако, простите мне сей унылый пассаж. Давайте вернемся на Невский. А лучше — если вы уже успели исколесить по нему вдоль и поперек — шагайте прямо на Дворцовую набережную, и далее, прямо по Дворцовому мосту в сторону Васильевского острова. Продолжать знакомство с городом после Невского проспекта стоит лишь, стоя над водой.

МОСТЫ

Мостов в Санкт-Петербурге до черта! Семьсот с чем-то штук — это так, навскидку. Точной же цифры не знает, кажется, сам муниципалитет. Питерские мосты — одна из главных туристических приманок Северной Пальмиры. Также, как в Волгограде главной достопримечательностью, ради которой стоит сорваться с места и посетить сей славный город-герой, является Мамаев Курган с огромным множеством статуй, обелисков и Родиной Матерью, размахивающей мечом над холмом и городом, а в Нижнем Новгороде главным гвоздем экскурсионной программы можно считать Кремль, Санкт-Петербург во многом славен именно своими мостами. И не простыми, а разводными! Посмотреть на это чудо архитектуры и квинтэссенцию романтизма туристы прут круглогодично. Впрочем, если вы вознамерились насладиться мостами, зимой вам в Питере делать нечего! Любоваться мостами стоит лишь в период судоходства — так вы получите больше эстетического удовольствия, а риск подхватить воспаление легких сведется к минимуму.

Итак, мосты. Знамениты они так же, как питерские белые ночи. Они очаровывают вас витыми парапетами, подставляют под ваши ступни дугой выгнутые спины, свешиваются над вами, когда вы мчите по речной глади на юркой лодчонке или прогулочном пароходике, и демонстрируют кокетливые изгибы, когда вы обозреваете окрестности с любой из набережных. Зря сравнивают питерские мосты с венецианскими — мосты Санкт-Петербурга менее легкомысленны, более величавы, и наполнены какой-то типично питерской глубиной на грани сплина. Сравнение с Венецией справедливо лишь с той точки зрения, что и в Питере главной градообразующей деталью является вода.

Перечисление всех городских мостов по наименованию и местоположению потянет не на один том специализированной монографии. Да и вряд ли описание какого-нибудь незаметного мостика через хлипкий ручей где-нибудь возле метро «Улица Дыбенко», примечательный лишь тем, что под ним изредка появляются утки, которых охотно кормят переходящие через мост в сторону гипермаркета люди, доставит вам удовольствие. Взглянем на мосты, которые в первую очередь попадаются под руку, вернее, под ногу путешественнику, решившему ознакомиться с историческим центром.

Итак, если вы последовали моему совету, в настоящий момент вы находитесь где-то посередине Дворцового моста. Позади и чуть справа — Зимний Дворец (простите, Эрмитаж), впереди — стрелка Васильевского острова, над головой развеваются веселые мелкие флажки, коими украшены все мосты в теплое время года, где-то внизу, под вашими ногами, несет свои воды Большая Нева. Остановитесь, обопритесь о парапет, и гляньте вдаль.

Вдоль воды, слева и справа, навалившись на реку бетонными набережными, протянулся город. Дома, дворцы, соборы и музеи плотно прижались друг к другу, чтобы меньше мерзнуть на вечном балтийском ветру. Мощь колонн и фасадов оттеняет вязь парковых оград и беззащитность редких в историческом центре деревьев. Далеко слева, на Университетской набережной, на все это обветшалое великолепие бесстрастно взирают сфинксы. Еще левее протянулся над водой мост лейтенанта Шмидта (его недавно переименовали в Благовещенский, вернув историческое название и в очередной раз реконструировав). Справа впереди отлично видна Петропавловская крепость, у стен которой, рискуя подхватить двухстороннюю пневмонию, в летние дни купаются самоотверженные ныряльщики. Ваши волосы развевают бездомные питерские сквозняки, а вы сами уже раз десять попали в объектив чужого фотоаппарата. Чувствуете? Ощущаете? Вот он, Питер!

Справа от вас, вдоль Невы, расположились Троицкий мост, соединяющий Марсово поле с Петровской набережной (изящное сооружение французской инженерной мысли длинной более полукилометра, продувает на нем во время пешеходных прогулок нещадно, берегите уши!), Литейный мост (по нему можно добраться до Выборгской стороны), а дальше, за поворотом, который вам уже, разумеется, не виден, находится Большеохтинский мост. С него открывается отличный вид на небесно-голубые стены и хрупкие купола Смольного собора. Дальше над Невой протянулся мост Александра Невского, который, собственно говоря, завершает историческую часть города. Возле него, с площади Александра Невского, начинается Невский проспект.

Есть еще шикарный Биржевой мост, соединяющий стрелку Васильевского острова с Петроградской стороной, недалеко от него находится Тучков мост (между «Васькой» и «Петроградкой»), Петроградскую и Выборгскую стороны соединяет Сампсониевский мост, с которого отлично виден легендарный крейсер Аврора… К чему перечислять? Самые главные и самые помпезные мосты отлично видны со всех набережных Невы и досконально представлены на картах города. Однако прелести Питеру добавляют не парадные, разводные мосты, а крохотные, порой незаметные, мостики, разбросанные тут и там по территории Северной столицы. Кстати, именно с ними связано большинство городских легенд.

Ах, что за названия у этих мостиков! Перечислить вслух сразу штук двадцать — получится целая поэма! Вот вам, к примеру, Синий мост. Самый незаметный мост в городе. Человек неосведомленный может пройти по нему раз десять, но так его и не найти. На нем паркуют машины, да и сам он больше похож на продолжение Исаакиевской площади, чем на мост через Мойку. Ну, хорошо, скажет путешественник, вот он мост, нашел я его. Какого черта он Синий, если синего в нем — только перила? Он был синим, дорогой друг, в далеком 18 веке, и, к тому же, целиком сделан из дерева. В компании с Синим мостом в тамошнем Петербурге существовали также Зеленый (по нему проходит Невский проспект), Красный и Желтый мосты. Этакий ямайский флаг. Располагались эти мосты слишком близко друг к другу, и, чтобы невнимательные горожане не путали мосты, власти решили их раскрасить. Позже, конечно, все перестроили, переименовали и перекрасили (любимое занятие в России, все до основания, а затем… снова до основания). Зеленый мост на долгое время стал Полицейским, потом, после революции — Народным, теперь он снова Зеленый. Желтый мост был окончательно переименован в Певческий. Лишь Синий и Красный мосты всегда носили свои первоначальные названия. Синий мост, кстати, самый широкий в городе — ширина его в три раза больше длинны. Странно? Ничуть, в Питере все странно…

Где, кстати, Красный мост? Этот, сохранившийся практически в своем первоначальном виде, находится по правую руку от вас, если вы стоите на Синем мосту, глядя на памятник Николаю 1, по Гороховой улице. В сторону центра с моста пойдешь — попадешь к Адмиралтейству. В другую сторону пойдешь — придешь на Садовую, что рядом с Сенной площадью. Смешно, но сразу после постройки этот мост назвали Белым, и был он деревянным и разводным. Позже мост перекрасили и переименовали, да и разводить его стало без надобности.

Впрочем, что вам в Красном, или в Зеленом мосту? Ступайте лучше вдоль набережной реки Мойки, мимо Фонарного и Почтамтского мостов, минуя дворец Юсуповых, к Поцелуеву мосту. Хорошее названьице, не правда ли? «Отчего же этот мост Поцелуев?» — сгорая от любопытства, думаешь ты, когда кто-то из аборигенов сообщает тебе это название. «Оттого, что на нем целуются?». Теперь — уже да, а начиналось все куда проще: мост был построен в первой половине 18 века, из дерева, и назывался Цветным. Красили его разными красками, вот вам и объяснение первоначального названия. Позже, когда конструкция обветшала (потому что все, кому не лень, таскались по нему с одного берега Мойки на другой), на его месте был построен чугунный мост. Тут-то к нему и прилепилось нынешнее название — купцы Поцелуевы держали тут же, на левом берегу Мойки, питейной заведение «Поцелуй».

Потом этот мост еще несколько раз перестраивали — и по мере проводившихся на нем ремонтных работ, мост обрастал легендами. Спросишь, почему мост Поцелуев — всяк ответит тебе по-своему. Вроде бы, когда-то граница города доходила только до реки Мойки, и именно здесь махали ручкой всем, кто уезжал из Санкт-Петербурга. Вроде бы, моряки когда-то прощались здесь со своими подругами (мост вел к воротам Гвардейского флотского экипажа). Вроде бы, неподалеку от моста когда-то находилась тюрьма, и арестанты прощались тут со своими близкими. Вроде бы, Поцелуев мост был местом встречи тайных влюбленных…

Кстати, последнее «вроде бы» породило массу уже современных обычаев. На Поцелуевом мосту обязательно назначают свидания, по мосту регулярно проносятся свадебные кортежи (твердо веря, что после этого семейная жизнь будет счастливой), здесь целуют человека, с которым тебе необходимо расстаться (и тогда он непременно к тебе вернется), тут же целуются влюбленные, твердо веря в то, что длительность поцелуя прямо пропорциональна длительности самой любви. Ну, по поводу последнего я бы высказала некоторое недоверие, к тому же, долго целоваться на питерском ветру я вам не рекомендую… В любом случае, с Поцелуева моста отличный вид — если встать спиной к улице Глинки, по правую руку окажется купол Исаакиевского собора, по левую — остров Новая Голландия, а если пойти прямо по улице Труда и миновать одноименную площадь, можно выйти на Английскую набережную к Благовещенскому мосту (тому самому, который еще пару лет назад был мостом лейтенанта Шмидта).

Если вы уже вдоволь насмотрелись на милующиеся парочки, советую вам двинуть в сторону канала Грибоедова — дойдите по улице Глинки до Театральной площади и поверните на улицу Декабристов. Свернув возле дома № 28, вы буквально через минуту попадете к еще одному знаковому мосту Санкт-Петербурга — Львиному мосту. Мост удивительный — узкий, длинный, изящный, созданный исключительно для пешеходных прогулок. Четыре белых льва, осклабившись, держат в своих зубах тросы — части подвесной конструкции моста. На спинах львов неизменно обретаются какие-нибудь, особо прыткие туристы, мечтающие попасть в объектив фотокамеры не просто так, а «с выдумкой». Львы, кстати, животные многострадальные — со времени постройки их то перекрашивали, то реставрировали, то снова перекрашивали, а года полтора назад неизвестные вандалы размалевали бедных львов красной краской. Журналисты уверяли, что произошло это в ночь после футбольного матча Россия-Германия.

Далее, если вы двинете вдоль по каналу Грибоедова (по Грибаналу, как панибратски называют его многие местные) от Львиного моста в сторону Сенной площади, на пути вам попадутся Подьяческий, Вознесенский, Кокушкин, Сенной и Демидов мост. Архитектура и история мостов этих особого интереса не представляет — разве что Вознесенский мост был удостоен чести попасть в, пожалуй, самый известный роман Достоевского: на этом мосту любил останавливаться Раскольников, а подле моста сошла с ума Екатерина Мармеладова.

После, по ходу движения, вам встретится Каменный мост — именно на нем в конце 19 века народовольцы пытались взорвать динамитом Александра II. Кстати, Каменный — один из первых мостов в городе, сооруженный из камня (до этого мосты строились в основном из дерева), и, наверное, единственный, сохранившийся с момента постройки без переделок. И, наконец, миновав Мучной мост (неподалеку когда-то располагались торговые мучные ряды), вы попадете к Банковскому мосту. Название свое мост получил в силу близости к Ассигнационному банку (теперь в этом здании располагается Университет экономики и финансов). Однако облик его совершенно не вяжется с таким меркантильным названием.

Даже если вы отсняли тысячу кадров на улицах Питера, оставьте немного памяти на карте своего фотоаппарата для Банковского моста. Это удивительное сооружение! Также, как и Львиный, этот мост подвесной, вот только тросы в зубах держат осклабившиеся грифоны с золотыми крыльями. Контраст потрясающий — посреди серой питерской улицы сидит четверка удивительных крылатых созданий, устремив сверкающие крылья в низкое хмурое небо. Голову каждого венчает круглый белый фонарь. А с самого моста отлично виден Казанский собор, низкий тяжелый Казанский мост, вечно оживленный Невский проспект и разноцветные пряничные стены и купола Спаса на Крови.

Но наибольшее впечатление мост производит в сумерках, или ночью. Вот вы, после трех рюмок чаю в каком-нибудь «Цинике» выскакиваете на улицу подышать воздухом и прогуляться — и вдруг навстречу вам из влажной темноты материализуются грифоны. Желтый свет, льющийся на головы и крылья этих диковинных созданий, бросает желчный отсвет на мостовую, витые ограды моста и каменную набережную канала. И в этом желтом свете грифоны не просто охраняют мост — они реют в ночном воздухе.

Вам шесть лет. Вы, раскрыв рот и позабыв обо всем на свете, смотрите снизу вверх на огромное, появившееся невесть откуда сказочное существо. Вы не верите своим глазам — и все же, это реальность. Одно резкое движение, и грифон, взмахнув крыльями, улетит куда-то далеко — вы его больше не увидите. Взойдите осторожно на мост, троньте рукой мощную когтистую лапу. Если бы можно было дотянуться выше, и положить ладонь зверю на грудь, можно было бы почувствовать, как где-то глубоко внутри, медленно и гулко, бьется стальное грифоново сердце.

Именно в такие сумасшедшие моменты город на Неве просачивается тяжелыми ядовитыми парами в ваши легкие, и незаметно и властно завоевывает ваше сердце.

Впрочем, очарование Банковского моста не помешало неким предприимчивым гражданам пару лет назад соскоблить золото с крыльев грифонов.

Вообще в Санкт-Петербурге вечно кто-то сидит возле мостов, ворот и заборов, а крыши и фасады непременно кто-то подпирает. Львов так вообще тьма в городе! Медные львы скалят зубы на постаментах Дворцовой пристани, их каменные собратья рычат на вас на стрелке Елагина острова, мраморные львы равнодушно взирают на вас на Английской набережной, еще одна парочка хищников смотрит куда-то вдаль возле Пушкинского музея, два странных льва китайской наружности торчат на углу Литейного проспекта и Кирочной улицы (их, кстати, привезли в подарок Питеру прямо из Шанхая), львиные пасти держат причальные кольца на пристани стрелки Васильевского острова… Всех зверей перечислить можно разве что в отдельной монографии. В эту компанию можно смело включать сфинксов — которые, кстати, сидят не только на Университетской набережной (подумайте только, когда-то эти звери украшали вход в храм Аменхотепа III), но и на Египетском мосту, что на реке Фонтанке.

Если вы заглянете в любой из типовых путеводителей, станет ясно, что сразу после постройки Египетский мост имел совершенно иной облик: высокие ворота с египетскими иероглифами по обоим сторонам, пышная витиеватая ограда, четыре чугунных сфинкса с шестигранными фонарями на головах… Сфинксы остались, а вот все остальное рухнуло однажды в воду — в разгар смутных событий революции 1905 года по мосту пронесся конногвардейский эскадрон. Именно здесь и родилась гипотеза о том, что мост не выдержал резонанса от ритмичного движения военных по мосту — этот пример, кстати, позже попал в школьные учебники по физике. С тех пор военные перед входом на любой мост получают команду «не в ногу!». Впрочем, эскадрон-то был конногвардейский, а лошади, как известно, в ногу не ходят — так что вы смело можете записывать эту историю в разряд домыслов.

Сейчас Египетский мост выглядит куда проще — вы увидите четыре высоких зеленых фонаря в виде обелисков с позолоченным орнаментом, лепестки лотоса в ограде моста, и четырех сфинксов с позолоченным украшениями на головах. Чугунные фигуры явно женского пола — и когда зимой смотришь, как на их хрупкие спины и лапы ложится снег, становится вдвойне зябко.

Устали? Ну, нет! Если вас по городу водят друзья, вас непременно потащат на Аничков мост, показать, что между ног одного из коней виден профиль Наполеона. Якобы это — месть скульптора Клодта венценосной особе за то, что император позволил себе интрижку с женой Клодта (сколько ни пялилась я бедному коню в промежность, ничего не разглядела, честное слово!). Кто-то непременно предложит вам прогуляться от Нижнего Лебяжьего моста до Верхнего Лебяжьего — покормить вечно-голодных уток в Лебяжьей канавке. Кто скажет, что вы обязательно должны увидеть Тройной мост в районе соединения канала Грибоедова и реки Мойки — потому что мост этот приносит счастье, и потому что с него отличный вид на храм Спаса на Крови. Ах, если бы у обычного туриста на все это хватило времени!

Ведь в Питере есть еще Бумажный мост (названный так потому, что построен был вблизи Бумажной фабрики, еще при Петре), Газовый мост, что на Обводном канале, Банный мост, Пионерский, Молодежный и Монастырский мосты. Есть Наличный, Алмазный, Торговый, Старообрядческий мосты, и мост Степана Разина. Итальянский, Финляндский, Английский и Варшавский. Есть мосты Ломоносова, Белинского, Декабристов и Кораблестроителей, Казачий и Атаманский, Эрмитажный, Корабельный и Прачешный, Конюшенный и Уткин. Вся история, идеология и мифология города и страны описана в названиях питерских мостов. И, наверное, ни одна составляющая городского ландшафта не перекраивалась, реставрировалась и перестраивалась столь огромное количество раз, как мосты.

Но если вам уже порядком надоело взирать на хладные воды рек и каналов, свешиваясь с парапетов, и плевать на палубы проплывающих под вами катеров, можете взглянуть на город в иной плоскости.

КРЫШИ

Поход на питерские крыши — неотъемлемая часть почти каждой неофициальной экскурсии по городу. Если вы — не просто турист, заглянувший в Санкт-Петербург на краткие несколько дней, и купивший стандартные обзорные экскурсии у какой-нибудь тетки с мегафоном, а человек, имеющий хотя бы одного близкого друга из числа людей, обитающих в Питере больше месяца, выход на крышу вам обеспечен. Между прочим, некоторые предприимчивые граждане (по большей части любознательные и вечно голодные студенты) водят по крышам за деньги. Смело плюньте в лицо тому, кто попросит у вас презренный металл за то, чтобы окунуться в почти сакральную атмосферу питерских крыш — это так же кощунственно, как просить у вас двадцатку за то, что вы дышите холодным балтийским воздухом.

Итак, если вы нашли знающего провожатого и свободный вечер, следует хорошенько подготовиться. У выходящего на питерскую крышу с собой должен быть следующий список вещей: удобная сумка (лучше рюкзак), запасной свитер, плед, термос с горячим чаем или кофе, алкоголь, штопор, пластиковые стаканчики (пить из горла на крыше тоже, разумеется, можно, но вы же, наверняка, эстет!), легкая закуска, минералка, жвачка, сигареты, зажигалка, фотоаппарат, и удобная устойчивая обувь. Дамы, лезущие на крышу на каблуках (а есть и такие, поверьте!) отстраняются от похода уже на первом этапе.

К чему весь этот джентльменский набор, спросите вы? Во-первых, выходить вы будете не просто на плоскую бетонную крышу какой-нибудь высотки, коих полно в любом городе этой планеты (скукота!), а на скользкую двускатную жестяную питерскую крышу. А, во-вторых, слезать оттуда вам не захочется очень и очень долго — так что сбегать по быстрому до ларька за новой пачкой или новой бутылкой не получится.

Разумеется, выход на крыши осуществляется всегда в исторической части города. Впрочем, не стоит искать лазы на крышах Невского проспекта — отправляйтесь лучше на Петроградскую сторону. Здесь более тихо, и здешние крыши — настоящее раздолье для любителей высоко сидеть, далеко глядеть, и случайно ронять на головы прохожих пустые бутылки.

Вот, к примеру, дом, выходящий на площадь Льва Толстого, в паре шагов от станции метро «Петроградская». Выходите из метро на Каменноостровский проспект, и тут же сворачиваете налево, на улицу Льва Толстого. По необходимости заскакиваете в небольшой продовольственный магазинчик в доме № 3 (если не успели купить что-то из вышеперечисленного списка напитков и закусок, здесь, кстати, всегда продается редкое привозное пиво), и тут же ныряете в арку дома № 1 (соединенный с домом № 33 по Каменноостровскому проспекту). Вашему взору открывается милый тихий двор, засаженный деревьями, заставленный лавочками и заплеванный совсем немного — так, что вы этого даже и не заметите.

Теперь присматриваемся к дверям. Вам нужна дверь, ведущая не в сам подъезд, а на черную лестницу (коих в доме, соединенном с еще одним домом, и еще с одним и в итоге сплетшимся в этакий крендель, целое множество). Отличить от подъездной дверь черного хода легко — это будет самая старая и обшарпанная дверь. Просто, если на новенькую подъездную дверь, с кодовым замком и домофоном, у жильцов деньги, возможно, и нашлись, то уж на смену этой, непарадной двери средства обычно изыскивает коммунальное хозяйство. Ну, то есть, не изыскивает. Нашли? Тогда добро пожаловать внутрь.

Про черные лестницы я, кажется, уже упоминала. Черные лестницы — это как театральное закулисье, темное, пыльное и совершенно непарадное. Жизнь, веселье, оживление — все это царит там, со стороны сцены, а здесь всегда серо, накурено, набросано, часто нагажено, почти всегда — безлюдно. А если какая-нибудь личность и обретается среди лестничных пролетов, обращать особого внимания на нее не стоит. Это либо утомленный алкоголем человек невнятной наружности прикорнул на куче строительного мусора, оставшегося здесь еще со времен Екатерины, либо такой же бродяга как вы, ищет выхода в космос, то есть на крышу, и слегка отстал от своей компании, чтобы опорожнить мочевой пузырь на старый половой коврик. Аккуратнее на подъеме — не наступите на шприцы, в изобилии валяющиеся на ступенях.

Когда пять этажей будут преодолены, на самой верхней лестничной клетке вашему взору предстанет хлипкая чердачная дверь, пережившая пару войн, одну революцию, и не одну покраску. Бдительные жильцы, не желающие видеть на собственной черной лестнице лиц без определенного места жительства, разумеется, регулярно навешивают на эти двери замки — в тот же вечер замки исчезают, словно по мановению волшебной палочки. Так что открыто будет в любом случае. Распахивайте дверь смелее — и делайте шаг внутрь! Не споткнитесь о порог.

Впрочем, если вы думаете, что, переступив порог, вы сразу окажетесь на крыше — вы ошибаетесь. Это пока еще чердак — огромное темное помещение, испещренное протянутыми во все стороны деревянными балками и усыпанное мусором сантиметров на двадцать от пола. Пахнет пылью, куда-то наверх под наклоном уходит полоток. На таких чердаках голливудская индустрия отсняла добрую половину своих вампирских историй. Ступать здесь нужно осторожно, высоко поднимая колени. И вот, преодолев эту последнюю полосу препятствий, вы, ориентируясь на льющийся издалека сквозь узкую щель смутный свет, наконец, оказываетесь у последнего шлюза — кривой, низкой, в половину человеческого роста, дверью на ржавых петлях, до которой можно добраться, поднявшись по нескольким сколотым кривым ступенькам. Аккуратно толкаете ее трепетной рукой — и вот он, космос!

Когда-то фасад этой крыши украшала огромная неоновая реклама известной японской торговой марки. Рекламные буквы давно сняли, а вот мостки, приваренные к крыше для того, чтобы обслуживающий вывеску персонал не сыпался вниз, как перезрелые яблоки, остались. Впрочем, мостки эти, разветвляясь влево и вправо от дверного проема, вскоре обрываются. Вы же не думаете, что среднестатистическая питерская крыша — это курорт со всеми удобствами? Однако мостки дают вам возможность, ухватившись за ржавые перила, побороть легкое головокружение и бросить первый взгляд на окрестности.

Нависнув над вами так низко, что, кажется, можно достать рукой, раскинулось питерское небо. Тучи, бороздящие этот бескрайний океан, медленно и важно плывут куда-то в сторону финской границы, изредка цепляя влажными брюхами шпиль Петропавловской крепости. Крыша, на которую вы ступили — словно спина гигантского жестяного динозавра, свернувшегося клубком. Из спины его торчат уродливые кости старых кирпичных дымоходных труб, телевизионные антенны и электрические мачты, увитые жилами проводов и кабелей. Влево и вправо, куда хватает взгляда, тянутся бескрайние стада таких же старых неповоротливых домов, между крышами которых виднеются деревья, прогалы улиц, пустыри и линии высоковольтных передач. А вы сами — муха, ползущая по спине огромного каменного мастодонта. Еще секунда — и вас сдует отсюда к чертовой бабушке.

Аккуратнее! В такие моменты у некоторых путешественников совершенно срывает башню!

Впрочем, чужие голоса выведут вас из этого удивительного оцепенения. Вы думаете, вы здесь одни? Как бы не так! Приглядитесь повнимательнее — здесь почти нет свободных мест!

Питерские крыши — место, оживленное в любое время суток. Поднимаясь сюда, никогда не знаешь, найдется ли свободный столик в этом заведении. Здесь постоянно пьют, едят, употребляют различные запрещенные вещества, слушают музыку, бренчат на гитарах, стучат в барабаны, знакомятся, отмечают дни рождения, занимаются сексом или попросту спят, утомившись от всех, вышеперечисленных занятий. Скажите мне, чего нельзя делать на крыше — и я рассмеюсь вам в лицо. А свадьба на двадцать персон с барабаном и контрабасом? А дискотека после выпускного? А кальянная вечеринка? А драка с переломами? Слабо?

Мусора после вышеозначенных мероприятий на крыше остается немало. Сознательные путешественники забирают свой хлам с собой, несознательные — оставляют тут же. Вдоль хлипких оградок, окаймляющих крышу по периметру, обычно собирается целая коллекция банок и бутылок — изучив этикетки, вы сможете сделать вывод о вкусах и благосостоянии местной публики. Прочий мусор — упаковки от чипсов, шоколада и пакеты из ближайшего фаст-фуда — ветер разносит трепетными цветными лепестками по окрестности.

Кстати, спешу сообщить, что настало самое время оторваться от перил и испробовать на себе сложность ландшафта.

Ступая с мостков на жестяную покатую поверхность, всякий первопроходец понимает, почему обувь должна быть удобной. В поисках свободного местечка (отправляйтесь подальше от центральной и самой густонаселенной части крыши, над фасадом, выходящим на площадь Льва Толстого), вам предстоит преодолеть довольно большое расстояние, расставив руки для равновесия или ухватившись за локоть впереди идущего, петляя между трубами, пригибаясь под проводами или, наоборот, переступая через них. Держаться следует как можно выше, чаще всего балансируя на ребре двух покатых поверхностей. И главная проблема на вашем пути — не провода, трубы или бредущие навстречу путешественники — а фрагменты свежей жести, которой были залатаны куски наиболее проржавевшей поверхности во время недавних ремонтных работ. Она свежими лоскутами блестит на солнце и скользит почти также хорошо, как свежезалитый лед. Ходить по старой жестяной крыше нелегко, по новой — практически невозможно! Вам понадобится определенное мужество и тренированный мозжечок. И мой вам совет — до подъема наверх алкоголем лучше не злоупотреблять…

Итак, после долгих мытарств и сложной эквилибристики вы нашли свободный участок крыши, с трубой и почти без соседей? Вы счастливчик! Стелите принесенный с собой плед, доставайте фотоаппарат, открывайте вино — и ставьте на паузу весь окружающий вас мир.

На питерские крыши лезут, по большей части, не для того, чтобы посмотреть, как блестит позолота на шпиле Петропавловки в лучах заката, или сфотографироваться на фоне Большой Невы. Сюда поднимаются, чтобы передохнуть от мирской суеты. Выдохнуть. Перезагрузиться. Начать с нуля. Понять, насколько треволнения последних недель или даже лет были призрачными и малозначительными. Расставить приоритеты. Предаться философским размышлениям, или просто набраться на высоте пяти с половиной этажей — да не одно ли это, по сути, и то же?

Впрочем, и в сам город Санкт-Петербург едут именно за этим — за глотком не просто свежего (во всех отношениях), а абсолютно нездешнего воздуха. Ни в одном еще месте нашей страны (кроме безлюдных церквей при очень старых монастырях) не удается «обнулить» собственный социальный пробег. Выкинуть к чертовой бабушке свои привычные ежедневные шоры. Примириться с тем, чего тебе не удается изменить. Отпустить то, что глодало тебя уже долгое время. Увидеть новые горизонты или найти верное направление для собственных усилий. Просто нажать на «паузу» и пару дней провести где-то в параллельной реальности. И — поверьте мне — и из города на Неве, и с любой из его крыш люди возвращаются на бренную землю с совершенно другими глазами.

Однако хватит пока метафизики — глотните той огненной воды, что вы принесли с собой на крышу, и зажуйте ее шоколадкой (или что у вас там с собой?). Все хорошо — не так ли? Жизнь — действительно удивительная штука, особенно с высоты чаячьего полета.

Разумеется, не только крыша по улице Льва Толстого, № 1, подарит вам незабываемые впечатления. Так, если вы вознамерились понаблюдать праздничный фейерверк, выходить стоит на крыши Кронверкского проспекта, ближе к Неве. В объектив вашего фотоаппарата попадет Петропавловская крепость, которая отлично видна с этой точки, Дворцовая набережная на той стороне Невы, Зимний Дворец и прочие, прилегающие к нему, строения, и огромная чаша неба, усыпанная осыпающимися блестками салюта. Кстати, неподалеку от вас находится Питерский зоопарк — смешно, но каждый праздник здесь проходит под аккомпанемент перепуганных детей джунглей, обалдевших от цивилизованных развлечений. Несчастные обезьяны, экзотические птицы и прочие антилопы сопровождают каждый громогласный залп дикими криками. Странно, не правда ли — наблюдать салют в Северной столице под уханье макак?

Если же вы хотите поймать шикарный закат, не испорченный бесконечными рядами крыш, фонарей и столбов, что длятся до самого горизонта, подниматься наверх следует на западе — к примеру, на Васильевском острове. Выйдя из метро «Приморская», дойдите до Новосмоленской набережной, и выбирайте любой из высотных домов, что стоят на «ножках» (этот странное архитектурное решение с колоннами, на которых стоят дома, вас порадует). Выход на эти крыши осуществляется через черную лестницу, саму черную лестницу вам придется поискать, выходя на лестничные клетки между этажами в поисках заветной двери. Но вы обязательно будете вознаграждены!

И хотя крыши на Новосмоленской — обычные, плоские, вид с них на Финский залив, на алеющее до горизонта небо над холодной водой, на солнце, зависшее над бесконечной водной гладью Балтики, на пароходы и катера, светлыми чайками плывущими по волнам, подарят вам мгновения детского восторга. Впрочем, где бы вы не выходили в открытый космос — на Невском проспекте, на Васильевском острове, на Петроградской стороне, эмоции, рожденные в вашей душе, будут также сильны, как первые детские воспоминания.

Не забудьте прихватить с собой фотоаппарат!

Однако, думаю, вам пора свернуть свой высотный пикник и спустить свое обледеневшее тело вниз, в ближайшую кофейню — потому что явно начинает холодать…

КЛИМАТ

Погода в Питере обманчива, как обещания записной красавицы, и переменчива, словно настроение шизофреника.

Пять минут назад ослепительное питерское солнце щедро проливало на крыши, проспекты и ваш размякший от тепла организм долгожданный ультрафиолет, а буквально через пару минут холодный ветер, налетевший с необъятных просторов Балтики, швыряет вам в лицо пригоршню мерзких мелких капель, сбивает с ног и тащит за шиворот вдоль какого-нибудь канала, заставляя втягивать в себя выступающие части тела, словно черепаха — голову и лапы в панцирь.

Только вы, словно Чижик-Пыжик, успеваете допрыгать до знакомых, чтобы одолжить перчатки, свитер, зонт или, на худой конец, шарф, город начинает медленно плавиться под лучами смилостивившегося над прохожими лукавого солнца. Не расслабляйтесь, это ненадолго. Поэтому просто примите к сведению немудреное жизненное правило — выходя из дому, возьмите с собой все необходимое: темные очки, перчатки, зонт, запасной свитер и шарф. Можно еще пачку «колдрекса» и надувную лодку. Не помешает.

Главное, что нужно запомнить — в Питере холодно. Понятие «холодно» не зависит от времени года или суток. Даже если вам кажется, что за окном тепло — там все равно холодно. Там пипец как холодно! Если летом вы легкомысленно выскочили из дому в одних только футболке и джинсах, уже через час вы начнете подыскивать местечко, где бы можно было согреть заледеневшие пальцы и выпить чего-нибудь горячего. Если осенью-зимой-весной вы не надели шапку или капюшон — хана вашим мозгам. Они вымерзают за минуту под промозглым питерским ветром и падают обледенелым куском на дно черепной коробки. Потрясешь головой — слышно, как мозги звенят при ударе о стенки.

Глинтвейн в чести всегда во всех заведениях города — даже тогда, когда толпы горожан маршируют в шлепанцах на пляж. Шарф невероятной длинны — самый модный атрибут гардероба, вне зависимости от сезона и общемировых тенденций. Хотите быть модным в Питере и немедленно сойти за своего, если даже два часа назад вы сошли с перрона Московского вокзала? Купите шарф, обмотайтесь им до самой переносицы, и можете считать себя совершенно «своим». Если шарф будет бело-голубой расцветки (цвета команды «Зенит», для непосвященных), для некоторых аборигенов вы станете ближе родной бабушки. Что на вас надето кроме данной детали одежды — плавки, валенки, вечернее платье или камуфляжные штаны, уже не важно. Вы приняты на «ура!» в любом, самом изысканном обществе.

Влажность — вот вторая, после вечного промозглого холода, питерская примета. Людям со слабыми легкими задерживаться в городе запрещено категорически! Хронические легочные заболевания здесь — такая же обыденность, как сезонная аллергия на лебеду у жителей средней полосы России. Раз! — и вот у тебя уже простуда. Два! — оказывается, это бронхит. Три! — и вот он уже перешел в хроническую форму. Четыре! — поверх бронхита на тебя насел гайморит. И вот ты уже ежеминутно кашляешь, как туберкулезник, чихаешь, как носитель птичьего гриппа, сморкаешься, как аллергик, изводишь платки и капли для носа. Трижды подумайте, прежде чем окончательно бросать якорь собственной судьбы в хмуром заливе Санкт-Петебурга!

Стены покрываются плесенью ввиду сырости климата даже в самых новых домах. Не успел сделать евроремонт — а она тут как тут, смотрит на тебя из угла темными разводами. И крась, не крась, замазывай, не замазывай — все равно где-нибудь в квартире да найдется влажный уголок.

Бросьте затею высушить белье, вывесив его на стандартную веревочку, протянутую в коридоре. Будете ждать сухих штанов до второго пришествия! Балкон также не поможет — простыни, провисевшие на свежем воздухе даже три дня кряду, все равно хранят где-то в глубине складок неизбывную питерскую влажность. И вот вы гладите их с остервенением, проклиная климат, а после, достав из шкафа, все равно с тоской замечаете, что ткань влажновата.

Впрочем, что там влажность! В Питере есть напасть посерьезнее, чем отсыревающий хлеб и влажные простыни. Наводнения — вот что ежегодно терзает бедных жителей северной столицы.

Человеку приезжему трудно сразу понять, в какое опасное место он попал. Сидишь ты, счастливый путешественник, в кофейне, в блаженном настроении, помешиваешь ложечкой свой латте, и уже готовишься сделать глоток, как в твоем телефоне возникают голоса озабоченных близких. «Как ты там?» — восклицает в трубку мама. «Ты в порядке?» — беспокоятся друзья. «По телевизору сказали, у вас там наводнение!» — истерически всплескивает руками тетя. Наводнение? — обалдеваешь ты, глядя, как по проспекту беспечно фланируют прохожие.

Наводнение! Что возникает перед мысленным взором человека при мысли о наводнении? Вот проливные дожди накрывают далекий мексиканский штат — и бедные люди в ожидании спасения влезают на крыши собственных домов и на попавшиеся под руку деревья. Вот тропический ураган стискивает мощным объятием трепещущее побережье Гаити — и в мутных бурлящих водах, словно щепки, кружатся крыши хлипких лачуг. Вот тающие снега поднимают уровень воды в Эльбе и Дунае, и половина Европы из шикарных авто пересаживаются на моторные лодки. На Невском, ровно как и на Лиговском, ровно, как и на Кронверкском, и прочих проспектах, улочках и в переулках города царит совершеннейшее спокойствие — подумаешь, наводнение! Разве что на Университетской набережной залиты ступени возле египетских сфинксов, да перекрыта набережная реки Карповки.

Наводнения — наводнения! — эта напасть воспринимается жителями города не просто стоически — безразлично! Пока телеканалы страны озабоченно сообщают об очередном сезонном наводнении, жители города на Неве спокойно занимаются своими делами. Наводнений вообще за год в Санкт-Петербурге набирается не меньше пяти-шести, а если вы заглянете в справочник, выяснится, что с момента постройки города их случилось уже более трехсот штук. В общем, эта беда тут не в диковинку.

Знаете, что такое питерское наводнение? Повышение уровня воды в Неве выше ординара (водомерный пост у Горного института). Если вода поднимается до двух с небольшим метров, это считается делом почти обычным, подъем до трех метров заставит кое-кого из муниципалитета задуматься, а вот если вода вздумает подняться еще выше — тогда дело примет ну очень серьезный оборот. Впрочем, это во времена Екатерины вода, затопив половину города, могла подобраться к ступеням Зимнего Дворца и не на шутку напугать державную особу. Это во времена Пушкина вода могла соединить воедино все реки и улицы города, разрушить более трехсот домов и утопить несколько десятков судов (про человеческие жертвы умолчим, наша книга имеет развлекательный характер), а самого классика вдохновить на бессмертные строки в «Медном всаднике» про то, как Нева, наподобие дикого зверя, кинулась на город. А в наши дни, когда культурные слои и заградительные дамбы сделали свое дело, громкое слово «наводнение» воспринимается так, словно дело происходит где-то на Гаити или в Мексике. Ну, зальет стрелку Васильевского острова, ну, затопит пару станций метро — подумаешь!

К наводнениям вы можете смело приплюсовать штормовые предупреждения. Эта напасть также не в новинку в городе на Неве, и шквальный ветер, который регулярно валит на автомобили, дома и головы прохожих деревья, рвет провода, роняет рекламные щиты и заборы, воспринимается жителями города и области философски. И объявленный с утра разгул стихии вряд ли внесет изменения в планы на день среднестатистического петербуржца. Впрочем, штормовые предупреждения, в отличие от наводнений, которые имеют определенную сезонность, случаются в Питере мне зависимости от времени года.

Однако здесь мне следует сделать главное замечание — относительно самих времен года. В Санкт-Петербурге ждет вас удивительный климатический парадокс. Главный вывод, который делает любой приехавший человек уже на второй день пребывания в городе — в Питере вообще нет времен года.

Напрасно человек, приехавший из какого-нибудь, щедрого на тепло, выжженного степным солнцем Камышина, ждет наступления долгого непрекращающегося лета — с традиционными тепловыми ударами, ночной маетой по причине чрезвычайной раскаленности окружающей среды, и литрами холодной минералки — наш наивный герой может ждать летней жары в Питере до второго пришествия, ей богу. Ну, или до глобального потепления.

Жалкие проблески палящего солнца, случающиеся порой в июле-августе, долгожданное открытие и почти сразу же закрытие купального сезона, во время которого лишь самые отчаянные горожане рискуют окунуться в Невские волны где-нибудь, возле Петропавловки, да вечно-бледные ноги санкт-петербургских барышень, неожиданно мелькающие там и тут в толпе, текущей по Невскому — вот и все, что может получить он в виде немногочисленных летних бонусов. Поэтому коренные питерцы, люди неприхотливые и понятливые, ловят тепло даже тогда, когда лично вам кажется, что пора запастись второй парой теплых штанов.

«Скажите, когда здесь будет лето?» — вот привычный вопрос каждого, кто селится ненадолго или навсегда в этих суровых краях. Будет, будет, не переживай! Стоит только столбику термометра заползти выше отметки +10, а календарной весне перевалить за символическую середину марта, на улице появляется закаленная питерская публика. Она не ждет милостей от природы — потому что это бесполезно — и берет эти милости самостоятельно, тут же открывая летний сезон.

Выходишь на улицу, поглубже зарывшись носом в спасительный шарф — и обалдеваешь: навстречу едет парочка школьниц лет пятнадцати, на роликах. Да пусть бы на роликах — так ведь, кроме этих самых роликов, перчаток и наколенников на юных девицах одеты только легкие топы и держащиеся черт знает на каких выступах нежного тела джинсики. Счастье написано на лицах этих двух прелестниц — оттого, что наконец-то можно скинуть с себя опостылевшие куртки и сапоги. Только содрогнешься в мыслях от самоотверженности и безбашенности местной молодежи — ан нет, выяснится, как жестоко ты ошибался, списывая отсутствие должной экипировки на отсутствие здравого смысла и родительского надзора — потому что вслед за сумасбродными школьницами уже прошмыгнула старушка интеллигентного вида, облаченная только в цветастое летнее платье и кокетливую соломенную шляпу с пластмассовым цветком, и вышел подышать из недр какого-нибудь ресторана размякший клиент в вечно модной белой маечке и джинсах с дырой, и проскочила через дорогу серьезная барышня с книжками и в хлипких сланцах, еле держащихся за большой палец бледной ноги.

И вот уже ты чувствуешь себя отщепенцем и задохликом, не имеющим здоровья и душевных сил встретить долгожданное тепло как подобает, с широко развернутыми плечами и рубахе нараспашку — только глядишь завистливо вслед самоотверженным жителям героического города Санкт-Петербург, поглощающих ультрафиолет при любом удобном случае. И вздохнешь, вспоминая такое родное палящее степное солнце — настоящее, жаркое и ослепляющее солнце — оставшееся где-то далеко и кажущееся в здешнем климате полнейшей фантасмагорией.

Однако, вру! Вру и искажаю реальность. В Питере есть солнце, его здесь так много, что в летнее время оно практически не заходит за горизонт. И только ради этого природного явления люди из разных других городов России, и не только, снимаются с насиженных мест, снимают с банковских карт последние деньги, берут отпуска за свой счет, сбегают из институтов и покупают туристические путевки. Затаив дыхание, словно паломники, они живут ожиданием чуда — белых ночей. О, эти белые ночи… Впрочем, ночи эти, конечно же, заслуживают отдельного рассказа!

БЕЛЫЕ НОЧИ

О, эти белые ночи… Легендарные белые ночи, притча во языцех всех романтически настроенных жителей страны, а также ближнего и дальнего зарубежья, тысячами съезжающихся в июне-июле в город поглазеть на это великолепие! Кажется, что и для коренных жителей белые ночи являются не меньшим открытием. По крайней мере, толпы праздношатающейся публики, наводняющие мосты и проспекты в эти дни, не менее чем наполовину состоят из тех, кто живет в Санкт-Петербурге с рождения или осел здесь не менее пары десятков лет назад.

Петербуржцы не заражены прохладным скепсисом коренных жителей благословенного Черноморского побережья, считающих море явлением не более обыкновенным, чем продовольственный магазин на углу, и окунающих свое тело в соленые воды лишь пару раз в год, да и то за компанию с приехавшими на курорт родственниками. Жители Санкт-Петербурга с не меньшим, чем гости северной столицы, экстазом, осматривают меняющие свой облик в странном белесом ночном воздухе достопримечательности, с не меньшим энтузиазмом осаждают всевозможные плавсредства: прогулочные катера, пароходики, лодки и яхточки, чтобы насладиться водными прогулками, и с не менее восторженным придыханием сообщают знакомым и друзьям по телефону: «я сейчас на Ваське, здесь так офигенно, приезжай!». Питерцы ждут белых ночей так, словно в эти дни жизнь станет другой — желания исполнятся, оборванные год назад связи с близкими людьми возобновятся, проблемы, досаждающие каждый день, превратятся в ничего не значащую ерунду, а романтические знакомства повалятся на голову, словно из рога изобилия. Так, на самом деле, и происходит.

Белые ночи — это словно массовые гуляния по случаю крупномасштабного праздника федерального значения. Только растянутые на два с половиной месяца. На время белых ночей меняются законы природы, распорядок дня в частности и мировоззрение в целом, а жизнь теряет всю свою обыденную логику и размеренность. Спать в такое время считается признаком дурного тона. Организм, обалдевший от резкого диссонанса биологических часов и окружающего тебя перманентно-светлого времени суток, вступает в конфликт с самим собой и отказывается адекватно себя вести. Еще бы! Ты ешь в то время, когда нормальным людям положено спать, отправляешься на прогулку, когда жители, к примеру, Москвы или Сочи, живущие в одном с тобой часовом поясе, видят десятые сны, и проваливаешься в неровную дремоту тогда, когда из офиса на два часа уезжает на деловую встречу начальник.

Полнейшее нарушение графика распространяется на людей любого возраста — не удивляйтесь, если, выйдя на улицу в три часа ночи, вы увидите родителей, прогуливающихся вместе со своими малолетними отпрысками, или старушек, устроивших политические дебаты на скамье у соседнего подъезда. Когда они спят и спят ли вообще — для неподготовленного ума вопрос этот остается неразрешимой загадкой.

Если вы решили посетить Питер в период белых ночей, запасаться билетами вам стоит не позднее, чем за месяц до даты приезда. Это осенью, зимой или ранней весной можно, глотнув для согрева пива с абсентом, неожиданно очутиться на вокзале, купить ради прикола билет и отправиться на выходные в Санкт-Петербург. В период белых ночей с кондачка попасть в город на Неве можно, разве что, на личном автотранспорте, или автостопом. Наиболее загруженным в это время является направление «Москва-Спб». Билеты на самолеты выкупаются так же резво, как в последние дни перед новым годом. Поезда забиты битком — Октябрьская железная дорога за один июнь делает годовой оборот, потому что ухватить самый романтичный период года в Северной столице мечтает каждый второй, а стремится каждый третий москвич. Студенты копят деньги, служащие отпрашиваются с работы, чтобы успеть уехать не в пятницу, а в четверг, влюбленные парочки зубрят наизусть маршруты будущих прогулок. И вся эта толпа, наскоро покидав в сумки и рюкзаки зубные щетки, ломится в Питер — в люксах, купе, мягких, сидячих, стоячих вагонах, в купе проводников, в тамбурах и вагонах-ресторанах.

В белые ночи количество выпитого спиртного зашкаливает за все мыслимые и немыслимые пределы. Городские службы коммунального хозяйства едва успевают вывозить горы бутылок и пакетов из-под чипсов-рыбы-орехов на городские свалки. Если разом вылить все содержимое пивных бутылок в руках у жителей и гостей города, Нева немедленно выйдет из берегов. Если свалить в одну кучу мусор, оставшийся от пиршеств на лестницах, мостах, в подворотнях, дворах и подъездах в сезон белых ночей, японцы смело смогли бы построить из него пару искусственных островов. Сколько бы ни выставляли в эти дни туалетов, этих хлипких кабинок, окольцованных хвостами очередей, все равно на всех не хватает. Приходится, забыв о высшем образовании и интеллигентном прошлом своей семьи, рыскать по подворотням, вспугивая бомжей, кошек и уже пристроившихся вдоль стен туристов, в поисках темного пятачка, на котором истерзанный ожиданием организм сможет облегчить своему владельцу жизнь — на ближайшие тридцать-сорок минут.

Ох, эти белые ночи… Капелька сумасшествия, добавленная в бокал обыденной жизни. Возможность втиснуть трое суток в одни, остановить время, стать на это застывшее мгновение другим человеком. Параллельная реальность, сон, сбой в программе. Все становится иным, все приобретает измененные очертания…

Солнце не заходит — это чертово солнце и не собирается заходить за горизонт. Примерно после шести оно замедляется, повисает над домами, рассеивая свой матовый свет в питерском воздухе, и, медленно проваливаясь к горизонту, остается висеть эдакой лампочкой практически до утра. Оно смотрит на вас, оно издевательски усмехается над вашей больной головой и ошарашенным сознанием. Оно не дает вам сомкнуть глаз — и правильно делает! Глотни, отважный путешественник, третью чашку эспрессо — и вперед, на пешую или водную прогулку по городу.

Максимум удовольствия можно получить в ночь с 22 на 23 июня — именно в это время, говоря словами классика, «одна заря сменить другую спешит, дав ночи полчаса». Время официального захода солнца — 02…, время официального восхода — 02…. Именно в этот промежуток времени город провалится на краткий миг в сумрачную дремоту, прикроет на мгновение свое недремлющее око — и продолжит дрейфовать в белесом воздухе навстречу утру.

Купите себе билет на прогулочный пароходик — пусть ваше любознательное тело болтается туда-сюда по просторам Невы в призрачный момент смены вечерней зари утренней. Разумеется, находиться во время прогулки стоит на палубе. Ваша покорная слуга однажды ночью с 22 на 23 июня оказалась обладательницей роскошных двадцати свободных сантиметров на самом носу парохода «Москва 222» — поверьте мне, те два часа, что я, на манер библейского духа бесплотного, носилась над водами Невы, пока самая короткая ночь года прошагала невидимой тенью по городу, вспомнятся мне даже на смертном одре!

Мосты освещены и богато украшены разноцветными фонариками. Публика облепила парапеты, ограды и лестницы пестрыми гроздьями. Вокруг на воде снуют плавсредства всех мастей — от ослепительных прогулочных катеров и презентабельных яхт до утлых лодок с хлипкими моторами. Из освещенных окон пароходиков валятся нарядные нетрезвые выпускники — именно в период белых ночей эти счастливчики вступают во взрослую жизнь. И все эти люди — которые проносятся мимо вас, или мимо которых проноситесь вы — приветствуют вас радостными восклицаниям и размахиваниями рук.

Все любят друг друга! Все счастливы и свободны! Парочки целуются в подворотнях. Пенсионеры ходят, держась за ручки. Жизнь ощущается полной грудью — каждый вдох и выдох, каждое слово и жест, все вокруг полно особого смысла. Ошалевшая публика, кажется, находится под воздействием неизвестного наркотика. Впрочем, сам воздух в период белых ночей — наркотик, бьющий по мозгам, сердцу, и вызывающий мгновенное привыкание.

В Санкт-Петербурге не лето, а именно период белых ночей — маленькая жизнь. Половина моих знакомых перезнакомилась, а треть — переженилась именно в этот период. Уровень романтики в воздухе превышает уровень кислорода, даже самые неухоженные дворы и облезлые фасады кажутся манящими далями и королевскими апартаментами, а особы противоположного пола по волшебству превращаются в личности поистине идеальные.

«Я искал ее всю жизнь!» — горячо сообщает один прыщавый подросток другому, попадаясь вам навстречу в белесой ночи. «Я влюбилась!» — счастливо верещит в трубку ваша знакомая. «Мне больше никто не нужен!» — уверяет свою подружку парень за соседним столиком в кафе. С их одухотворенных лиц впору немедленно писать живописный шедевр.

В период с мая по сентябрь съем однокомнатных квартир или комнат в коммуналках увеличивается как минимум вдвое — счастливые парочки вьют гнезда. Сумасшедшие люди таскаются по бесконечным просторам Икеи, выбирая матрацы, кресла и половники. Продавщицы цветов делают двойную выручку. Пишутся невероятные по своей красоте и пронзительности стихи. Устраиваются романтические пикники за городом — иногда, приехав в выходной день в какое-нибудь Солнечное, невозможно отыскать свободного местечка — все лужайки и пляжи усеяны целующимися парочками. И все вокруг вас — а, может, и вы сами — строите грандиозные планы на будущее.

Впрочем, уровень очарования зачастую идет на убыль одновременно с тем, как уменьшается световой день — и уже к октябрю-ноябрю самый страстный роман вашей жизни может превратиться в банальную скучную интрижку. «Блин, она меня просто достала!» — сетует в разговоре со своим другом тот самый мальчик, что покупал розы охапками в июне. «Что я в нем нашла?» — удивляется по телефону ваша знакомая. «Давай расстанемся друзьями!..» — произносите вы скороговоркой, запихивая свои вещи в объемную спортивную сумку. Разочарование накрывает вас почти также неизбежно, как пронизывающий осенний дождь.

Не огорчайтесь — в следующем мае ночи снова пойдут на убыль!

Однако попробуйте произнести вслух, что и в других регионах России — кроме, разумеется, не менее легендарного Заполярного Круга, края диких лишайников и не менее диких оленеводов — есть белые ночи. Любой житель города Санкт-Петербург недоверчиво изогнет бровь — не может быть! Что вы говорите, в Перми тоже бывают белые ночи? Подумать только… Но не надейтесь, что данным заявлением вы открыли для кого-то из местных Америку — вам все равно не поверят. Ну не может быть белых ночей нигде, кроме как на территории легендарного города на Неве, не может быть, и точка! А эти ваши «какие-то другие» белые ночи, как минимум, не такие уж и белые, как максимум же — вообще обман и надувательство.

Есть, есть белые ночи и в Мурманске, и в Северодвинске, и в Нижневартовске… Просто в Санкт-Петербурге они и вправду особые: воспетые в гениальных строках классиков и возведенные в ранг события государственной важности — попросту, грамотно распиарены.

ДЕНЬГИ

В Санкт-Петербурге денег нет. Совсем. Он были здесь когда — но сплыли, были вывезены, растрачены или разграблены. Поэтому не то, что на маленькую главу — на маленький абзац не хватит рассказа о деньгах города на Неве — так что не обессудьте!

ЖИЛЬЕ

Еще один петербургский феномен не дает мне покоя. Столкнетесь вы с ним, если ночевать во время визита на благословенную питерскую землю придется вам у кого-то из знакомых. Попав с праздничных проспектов и милых переулков в чье-нибудь съемное жилье, вы поймете: жизнь за фасадами шикарных особняков и исторических зданий полна сюрпризов…

Если финансовое положение позволяет вам снять номер в гостинице, или квартиру на пару суток, состояние жилого фонда в городе на Неве наверняка обойдет вас стороной. Если же судьба вынудит вас преклонить бездомную главу на пару ночей у друзей, снимающих жилье в пределах исторического центра, впечатления от визита в Санкт-Петербург станут куда полнее! Ветхость жилого фонда северной столицы легко может быть занесена в книгу рекордов Гиннеса — нигде больше вы не найдете столько неухоженного, требующего капитального ремонта или вообще сноса, жилья.

Вот коммуналка на Лиговском проспекте — здесь живет сестра моей подруги, Кира, студентка третьего курса. После подъема на третий этаж по узкой обшарпанной лестнице вы попадаете внутрь — и квартиру тут же оглашает гулкий металлический звук. Макушка ваша задела низко висящее в коридоре алюминиевое корыто. Не разувайтесь, у соседей любознательная собака! Куртки также лучше прихватить с собой — и проследовать за Кирой по длинному, темному, увешанному невообразимым хламом коридору, в ее комнату. Дверь слева, дверь справа, снова слева. До революции помещением явно владела состоятельная семья. Полы под ногами, которые, кажется, лежат здесь со времен Александра Третьего — длинные доски, испещренные истертыми разводами красок всех цветов радуги — предательски скрипят, так что тихонько проскочить к себе в комнату посреди ночи Кире наверняка удается с большим трудом.

Сама комната — это квадрат три на четыре, с одним окном и белеными лет десять назад стенами. При внимательном осмотре помещения понимаешь, что одна стена комнаты — это просто куда более поздняя перегородка, призванная разделить одну большую жилплощадь на две маленьких — наверху, посреди этой самой стены, на потолке видна лепнина от люстры, некогда висевшей в большой зале. Платяной шкаф с провисшими дверцами, в который Кира складывает свой нехитрый скарб, наверняка знавал в лицо еще товарища Кирова. И даже наличие телевизора и кровати из Икеи с модным кокосовым матрацем, новенький ковролин и цветастые занавески на окнах не могут скрыть общего убожества жилплощади.

Хотите продолжить экскурсию? Загляните в кухню! Для этого вам нужно пройти обратно по коридору почти до входной двери и шмыгнуть в коридорчик-ответвление (не споткнитесь о стоящий за углом здоровенный сундук). Коридорчик приведет вас в большое квадратное помещение, выкрашенное светло-коричневой краской и уставленное по периметру давно вышедшей из употребления кухонной утварью. Обшарпанные столы, крытые полуистлевшей клеенкой. Советские алюминиевые сушилки для посуды, прикрученные к стенам. Чудовищные буфеты с истертыми боками — такое ощущение, что их нарочно терли наждачкой для придания еще большей винтажности. Бесконечные полки, срубленные топором из подручных средств и рядами развешенные под потолком. Невесть как затесавшиеся сюда пластиковые китайские этажерки, заставленные прочерневшими насквозь сковородами, кастрюлями и плошками. И кривоногие уродливые доисторические газовые плиты — штук пять, не меньше.

Это не кухня — это кунсткамера! За весь этот антиквариат какой-нибудь музей постмодернистского искусства заплатит сумасшедшие деньги. В этом интерьере с легкостью можно снять пару реалистичных эпизодов про блокаду Ленинграда. Но экспонаты действующие — на колченогих плитах и разделочных столах ежедневно готовится еда, и новые жильцы, заселяясь на место старых, получают в наследство доисторических мастодонтов, притаившихся на кухне. Кажется, если остаться на кухне случайно после того, как выключен свет, эти монстры накинутся на тебя, повалят на пол и вцепятся в шею своими ржавыми решетками.

Однако апофеозом квартиры является вовсе не кухня — санузел! Две узкие, темно-зеленые двери, которые сразу и не разглядишь в темноте длинного коридора, располагаются на подступе к кухне. Осторожно, двери открываются — и взгляд ваш падает на унитаз, изъеденный ржавчиной, установленный посреди узкого пространства, крашенного зеленой краской в уровень человеческого роста. Выше этих зеленых панелей к желтоватому потолку поднимаются измазанные известкой стены — лет десять назад они наверняка были свежего белого цвета. Над самим унитазом на высоте полутора метров нависает уже неизвестная современному поколению конструкция — чугунный сливной бачок, соединенный с унитазом длинной змеевидной трубой, покрытой чешуйками старой краски.

Благополучным детям постиндустриальной эпохи поясняю: когда-то давно бачки подвешивали к стене под потолком, а для того, чтобы привести этот чудо-агрегат в действие, нужно было дернуть за деревянную или чугунную ручку, свисающую с бачка на длинной цепочке. В Кирином туалете ручки на цепочке нет — есть толстый пластиковый маркер, прикрученный к концу цепочки проволокой.

Загляните теперь в ванную — там немного просторнее, ровно настолько, чтобы втиснуть чугунную же ванную, сколотую по краю и испещренную наскальной живописью содранных и положенных заново слоев краски, облезлый деревянный шкаф-пенал, прикрытый по периметру нанизанной на веревочку пестрой занавеской, и престарелую раковину. Прибавьте сюда зеркало с потрескавшейся амальгамой, некогда украшавшее какой-то платяной шкаф, и несколько разношерстных пластиковых полочек, прикрученных тут и там к стенам и уставленных гелями-шампунями-кремами. Ах, да, забыла, в углу притулился еще старенький табурет — на него ставятся кастрюли и чайники с вскипяченной водой в те дни, когда в квартире по разным причинам отключают горячую воду.

Где-то наверху, в непроглядной темноте космоса, летят спутники и орбитальные станции. Глубоко под землей, между Францией и Швейцарией, в огромной дорогущей центрифуге сталкиваются протоны. Гениальные научные умы расшифровывают геном неандертальца. В коммуналке на Лиговке, за хлипкой дверью из тонкого дерева, залатанного сбоку фанеркой, студентка Кира поливает свою спину из ковшика водой, разогретой на плите, а после окончания водных процедур вешает мочалку на гвоздь, торчащий из крашенной тифозной краской стены.

Для того, чтобы оплачивать эту королевскую роскошь, вечерами Кира, облаченная в форменный передник и поварскую шапочку, разливает тесто на округлые формы для блинов в одной из сетевых забегаловок Питера. Кира не ропщет на судьбу — она уверена, что живет в самом прекрасном городе мира.

Вот вам еще одна парочка романтиков — Саша и Лена, приехавшие вместе в Санкт-Петербург пару лет назад из Уфы. Саша мечтает стать известным музыкантом — пока он играет в двух неизвестных рок-группах на басу, а на жизнь зарабатывает логистом в транспортной конторе. Лена — художник-декоратор, в паре крохотных питерских магазинчиков, торгующих поделками непризнанных гениев, можно встретить сшитых ею котов, смешных зайцев и мышей дизайнерской наружности. Живет эта богема на Черной речке — от метро минут восемь пешком, не более.

Дверь подъезда начинается прямо из земли — истертый тысячами ног порог втоптан в землю. Попав в облицованный желтоватой плиткой подъезд, вам нужно позвонить во вторую слева дверь — ту, что обита старым коричневым дерматином. Сразу за ней начинается узкий коридор, крашенный белой краской — то есть некогда белой, со временем приобретшей нездоровый серый оттенок. Замыкает коридор дверь в санузел. По правую руку от вас — двери в зал, спальню, заваленную до потолка хозяйским барахлом и закрытую на ключ, и кухню.

Саша и Лена счастливчики — они живут в отдельно снятой квартире. Вот только занавески в ней не открываются никогда — все потому, что окна в жилище Саши и Лены находятся на уровне тротуара. Смотришь в окно, и уже минут через десять составляешь полное мнение о моде на обувь в северной столице в этом сезоне. От любопытных взглядов хозяев ограждает двойной слой плотной материи.

Но что там занавески? Чушь, ерунда, несущественное жизненное осложнения. Гораздо труднее справляться с крысами, прущими из дыры в полу кухни. Хорошенькое дело — выходите вы утром на кухню, с намерением пожарить себе яичницу, а на вас со стола глазеет серая сволочь, которая уже наполовину сжевала ваши продукты. Но Саша и Лена — люди стойкие, сначала они гоняли крыс шваброй, потом, найдя узкий лаз в полу за плитой, замазали его цементом. На вечно мокнущие обои в углу зала, и стойкий запах тяжелой подвальной сырости влюбленная парочка не обращает внимания — с милым рай и на Черной речке.

«Да есть ли в этой квартире плюсы?» — возмутится читатель. Есть, дорогой друг, есть! Квартира сия радует отличной обстановкой! В зале можно найти торшер (не обращайте внимания на то, что с деревянной ножки его совершенно слез лак, а на плафоне виднеется подозрительное пятно), отличный полированный сервант (в дверцах которого нет ни одного стекла), журнальный столик, расписанный под хохлому, слегка истертый в углах палас, и целых два дивана (по возрасту явно соперничающие с долгожителями из книги рекордов). А два дивана — это отличная возможность с комфортом принимать гостей (то есть складировать на диван их сонные туловища по окончании затянувшейся вечеринки), а в случае финансового кризиса поселить у себя на время какого-нибудь знакомого. Кстати, по поводу наличия домашних животных в такой квартире тоже не стоит беспокоиться. Заведите себе хоть дюжину кошек — драные обои, мокрый по углам линолеум и продранные диванные подлокотники здесь присутствовали задолго до вашего вселения.

Вот вам четырехкомнатная коммунальная квартира на набережной Обводного канала. Оставь, всяк, входящий сюда, надежду на комфорт и уют. Когда-то давно, до революции, здесь был доходный дом. Теперь — бесконечные коммуналки с витиеватыми коридорами, проложенными вразрез со всеми законами физики и здравого смысла, и необъяснимой планировкой.

Стены между квартирами — толщиной в один метр! Чем не отличный пример исторической прочности. В такой дом можно стрелять из пушки — стенам ничего не будет. Один знакомый пытался повесить на такую стену в коридоре вешалку, наивный. Через пятнадцать минут утомительного сверления у него сломалось победитовое сверло.

А вот стены между комнатушками, в которых обитает различный народ, сделаны из дранки, известки и какой-то дряни, лезущей иногда из-под облупившейся известки. Забить гвоздь? Пожалуйста! Правда, при забивании гвоздя в стену его хвостик вылезает в комнате соседа. С одной стороны, конечно, удобно — на один гвоздь можно повесить сразу две картины. С другой — не очень. Стукнешь о стену кулаком в сердцах, после ссоры с супругой — и провалишься, чего доброго, к соседям целиком. Добрый вечер!

А уж слышимость — слышимость здесь просто чудо! Вся квартира в курсе, хрустят ли у тебя суставы, когда ты встаешь со стула, храпишь ли ты во сне, называет ли тебя твоя дама сердца «пусиком» или «заинькой», и какие телепередачи ты предпочитаешь в вечернее время суток. Кажется, даже пукнуть невозможно без того, чтобы об этом не узнал весь дом. Это дисциплинирует!

Здесь чуть более уютно, чем в квартире девушки Киры. Новая газовая колонка в ванной (сознательные жильцы купили аппарат в складчину), новая раковина на кухне (также совместное приобретение). Коридор захламлен совсем немного, и вам уже не придется, распрямившись после расшнуровывания ботинок, приложиться затылком об алюминиевое корыто. А вот в туалет вам в экскурсионных целях заглянуть стоит — сейчас объясню, почему.

Итак, входим, закрываем дверь, осматривается. На первый взгляд, ничего удивительного — ну, обычный узкий, оклеенный бумажными обоями, туалет, коих полно в наших хрущевках. Узко — да, но нам не привыкать. И сантехника здесь, между прочим, новенькая. А теперь сюрприз: помещение сие было когда-то выдолблено прямо в стене. Ширина-то — один метр! Строй — не хочу. Почему именно в стене? Историческая справка — в большинстве доходных домов ушедшей эпохи вообще не было клозета — приходилось таскаться по нужде на улицу, и в дождь, и ночью. Хорошенькая перспектива, правда? И когда советская власть железною рукой начала решать квартирный вопрос, туалетный вопрос был решен таким вот, простым и дешевым способом. И на том спасибо.

Ладно, ладно, не буду сгущать краски! На потолке каждой комнаты сохранилась чудесная лепнина, а в одной из комнат до недавнего времени был действующий камин. Правда, после того, как однажды всю квартиру заволокло дымом, дымоход и камин разобрали, от греха подальше. Но неуловимый флер былой роскоши остался.

В одной из комнат квартиры на Обводном канале проживает мой бывший одноклассник Игорь. Комнату он снимает здесь уже года три, и всерьез подумывает приобрести ее у хозяев в ипотеку — благо, подобные бесперспективные для расселения углы стоят не очень дорого. Так что, как вы поняли, Игорь на свою жизнь особо не жалуется. А клозет, вырубленный в стене, он считает маленькой личной достопримечательностью.

«Туалет в стене! Крысы на кухне! Ерунда!» — воскликнет скептик и ткнет в меня пальцем. «Она все это выдумала!». Если бы, дорогой друг, если бы. Увы, фантазия моя меркнет перед фантасмагориями города на Неве.

Диссонанс повсюду удивительный! Дорогущие многокомнатные апартаменты в бывших особняках, с роскошным евроремонтом, стоимостью в несколько десятков миллионов рублей, соседствуют с обветшалыми, унылыми, дичайшими коммуналками. Люди в таких квартирах живут по нескольку десятков лет — женятся, разводятся, рожают и растят детей, и совершенно спокойно воспринимают собственные жилищные условия естественной средой своего обитания. Подумаешь, окно просело, а в ванной от сырости штукатурка отвалилась вместе с куском стены. Зато место хорошее — центр!

Впрочем, именно детям коммуналок проще всего жить в странных запущенных питерских квартирах. А вот тех, кто намерен осесть на какое-то время в Питере и озабочен поиском жилья, ожидает культурный шок. Потому что ни в одном другом городе солидный риэлтер из респектабельного агентства даже и не решится сдать вам подобную страшную халупу. А в Питере квартиры и комнаты с рассохшимися окнами, текущими кранами, доисторической мебелью и штукатуркой, отстающей от стен так, что видно соседей, сдают в аренду сплошь и рядом. Почему же хозяева не удосуживаются привести собственность в приличный вид, прежде чем искать арендаторов?

Вот тут то вырисовывается главный жилищный парадокс северной столицы — как бы ни была страшна квартира или комната, ее все равно снимут. И не какие-нибудь гастарбайтеры (как в Москве) — а вполне приличные люди. Студенты, мелкие офисные работники, разного рода интеллигенция. На жилье, вне зависимости от уровня его комфорта, в Питере всегда будет спрос! Потому что Санкт-Петербург — удивительный, необъяснимый, волшебный магнит. И за одно только счастье жить в нем романтические натуры, сбежавшие из своих скучных мещанских благополучных Пенатов согласны терпеть любые бытовые неурядицы. Парадокс!

ПЕТЕРБУРЖЦЫ

Среди россиян (простите, что я, уроженка Поволжского региона, расписываюсь за всю страну) бытует мнение, что жители Петербурга — это прямая противоположность жителям Москвы. Всем известно, что в Москве только и успевай толкаться локтями, причем везде — на работе, в метро, в личной жизни — а не то тебя подсидят, тебя затопчут, тебя прожуют и выплюнут. В Москве даже интеллигентного вида старушка не подскажет тебе дорогу до Исторического музея, а что уж говорить о том, если тебе вдруг на улице станет плохо! Ни одна собака даже и не подумает вызвать скорую помощь или, на худой конец, полицию.

В Питере, дескать, картина совсем иная. Всяк тебе улыбнется. Всяк тебе уступит место в автобусе. Всяк расскажет тебе, как дойти до Сенной, подскажет время развода Троицкого моста и с радостью даст краткую историческую справку о том, в каких годах на Гороховой улице жил Николай Васильевич Гоголь.

Угу. Ага. Держите карман шире!

Не думайте, что, если Питер — не Москва, здесь вас ждут с распростертыми объятиями. Санкт-Петербург — это, как ни крути, столица нашей родины. Пусть вторая, но столица. Пусть в отставке, но с полномочиями. Пусть бедная, но с гордой царственной осанкой. Как и все петербуржцы. И пусть во взгляде здешнего жителя нет московского снобизма, смешанного в равных долях с меркантильностью и перманентной усталостью, и в реалиях сумасшедшего московского ритма каждый петербуржец, не лучше жителя Усть-Ордынска или Среднепупинска, теряется, бледнеет и отчаянно хочет домой, к маме, по отношению к гостям своего города петербуржцы достаточно прохладны — как и воды Балтики, омывающей город. Что, приехали в культурную столицу плеваться семечками на улице?

Любой коренной житель — это вещь в себе. Как старый комод в квартире его прабабушки, запертый на ключ. Как корыто, висящее на стене его коммунальной квартиры — исторический раритет, таящий в себе не одну историческую загадку. Этих мастодонтов с каждым годом становится все меньше и меньше и, как и прочие раритеты, с каждым годом они все ценнее и ценнее. И, самое, наверное, ценное в них — безоговорочная любовь к Санкт-Петербургу.

Каждый петербуржец твердо уверен, что его город — лучший в мире. Суждение сие есть аксиома, и никакой критике не подлежит. Какой там Париж! Что там Венеция? Куда до нас Риму? Чего интересного в Нью-Йорке? Все красоты мира, вместе с Тадж-Махалом, Ниагарским водопадом, Гранд-Каньоном и Пизанской башней житель города на Неве не променяет на собственный двор-колодец, выходящий низкой аркой в узкую улочку где-нибудь на Ваське. И пусть в этом городе круглосуточно льет, как из ведра, пусть простуды следуют одна за другой, пусть в арке, ведущей во двор, постоянно ночует бомж, пусть на улочке третий месяц не зарыта траншея после ремонта — плевать! Этот город — самый лучший город во Вселенной, и точка!

Но наряду с этой безоговорочной, трепетной и временами необъяснимой любовью к родному Питеру в лице его жителя нет-нет, и промелькнет плохо скрываемая зависть к Москве. Потому что Москва все-таки поцентровее будет!..

В питерском воздухе явно витает комплекс бывшей столицы. Не отмахивайтесь! Он есть, есть, он повсюду, он въелся в камни исторических зданий и сверкающие витрины модных бутиков, он выползает из-под земли вместе с испарениями городской канализации и развевается вместе с флагами стоящих в порту судов, и он проскальзывает в каждом разговоре местного жителя с жителем столичным.

Вот молодой человек по имени Максим, приехавший на выходные из Москвы в Санкт-Петербург, набраться впечатлений, гуляет по проспекту со своим местным приятелем.

— О! — говорит Максим, тыча пальцем в высокие окна Елисеевского магазина. — Елисеевский магазин!

— Да! — с ехидцей в голосе говорит его гид, Михаил, 27 лет от роду, петербуржец в третьем поколении. — У нас тоже есть Елисеевский магазин.

— Ха! — восклицает Максим, ловя в объектив своего фотоаппарата сидящих возле клуба «Пурга», на манер львов, зайцев.

— Угу, — кивает Миша, панибратски кивая кому-то из входящих в клуб людей. — У нас тоже есть отличные клубы.

— Ух, ты! — говорит Максим, запрокинув голову и обозревая купола Исаакиевского собора.

— Ага, — говорит Миша с гордостью. — Покруче храма Христа Спасителя будет…

На самом деле Максим, человек открытый и чистосердечный, вовсе и не думал проводить некий сравнительный анализ в пользу своих столичных Пенатов — он с удовольствием обозревает окрестности и выражает своей неподдельный восторг. Но любая его фраза, любое его восклицание будут истолкованы в особом смысле…

Половина диалогов петербуржцев с москвичами (пусть даже происходят они в самой что ни на есть дружеской компании) сводятся к констатации того, что в Питере тоже не лыком шиты! И магазины тут есть дорогие, и тачек пафосных завались, и клуб футбольный — не из последних, и вообще атмосфера куда более европейская, чем в Москве… Нет суеты, воздух чище, меньше приезжих, больше культурных памятников, Финляндия под боком. Да и вообще, люди душевнее, глубже…

В иных случаях разговор принимает более крутой оборот. «Ну, конечно!» — говорит какой-нибудь офисный работник, узнав, что у его знакомого на такой же должности в столице оклад в три раза выше. «У них там бабла немеряно!». «Ну, понятно!» — цокает языком какой-нибудь третьекурсник, узнав, что его бывший одноклассник в Москве уже приобрел себе авто. «Нам так не жить!». «На вас вся стана работает!» — выкладывается на стол последний козырь. И москвич, пристыженный, садится на свой «Сапсан», и дует обратно в циничную зубастую столицу, бабло зашибать.

Питерская тоска по утерянному высшему статусу читается во взглядах. Так болезненно бледнеет некогда первая красавица мира, потускневшая с годами и вынужденная расстаться со своей короной. Так офицер теряет лоск и выправку вместе со срываемыми с его плеч за какую-то провинность погонами. Так теряет лицо девушка, перестающая видеть в глазах своего любимого сумасшедший влюбленный блеск. Тяжело быть на вторых ролях, сойдя с пьедестала в общую массу. Именно поэтому никто не употребляет приставку «экс» к слову «столица». Это неприятно. Санкт-Петербург — тоже столица, но северная. Северная, но столица.

Кстати, возможно, этот самый север неким образом влияет и на внутреннее мироощущение жителей города на Неве. Здесь действительно меньше суеты, чем в столице — да что там меньше! Ее здесь вообще нет!

Темп жизни Санкт-Петербурга несоизмеримо ниже, чем в Москве, а также во многих крупных мегаполисах страны. Никто не скажет тебе: «Я побежал по делам!» или: «Сгоняй в магазин». Никто никуда не бежит и никого никуда не гонит. Никто не седеет, пропустив дэд-лайн, никто не краснеет, опоздав на встречу. Все дела вообще происходят без спешки — будь то подписание крупных контрактов, сборы на свидание, совместный поход с друзьями в кино или сдача очередного газетного номера в печать. Но отсутствие спешки вовсе не признак лености, заторможенности или безответственности петербуржцев. Низкий ритм жизни рожден иными взглядами на вещи в принципе.

Это — концептуальная отрешенность от суеты. Урбанистический дзен-буддизм.

Или пофигизм?

Здесь все немножечко — не от мира сего. В Санкт-Петербурге вообще нет обычных людей. Что ни личность, то — богема. Непризнанные поэты, неизвестные художники, неутомимые музыканты, отчисленные студенты… Выйдите на Невский, оглянитесь вокруг. В обе стороны проспекта движется публика не то, что не столичного — вообще не российского пошиба.

Наиболее ярко это выражается в отсутствии каких-либо шаблонов в манере одеваться. В Питере вообще нет моды — выглядит тут всяк, как ему в голову взбредет, порой совершенно вразрез с сезоном. Девушки в странных беретах, с самодельными сумками из старых пледов, в вечных кедах (даже зимой), необычных платьях или юбках с карманами в районе колен. Помятого вида молодые люди с всклокоченными волосами неопределенной расцветки, в наушниках, роговых очках, заношенных джинсах и странных пальто. Дамы бальзаковского возраста в перчатках-митенках, фетровых шляпках и с горжетками, кокетливо накинутыми на одутловатые пуховики made in china. Доисторическая профессура с пластиковыми советскими дипломатами.

Дресс-код отменен как пережиток прошлого. Какая-нибудь личность в старых штанах с вытянутыми коленями, тяжеленных ботинках и винтажном бабушкином шарфе может посетить за один вечер, не переодеваясь, концерт в консерватории, дорогой ресторан и хип-хоп вечеринку. Кстати, вы не сразу сможете опознать, какого эта личность пола — ей же до вас нет вообще никакого дела.

Окружающим категорически плевать, что на вас надето — куртка от Prado или плащ из теткиного сундука. Никто не осудит вас за то, что вы притащились в театр в старом вытянутом свитере и ковбойской шляпе — если еще прикрутите на шляпу бутоньерку, сойдете за оригинала. Секонд-хэнды процветают в Питере, как нигде в другом городе — здесь неизменные аншлаги не только в дни завоза, но вообще каждый день. Да и в самом деле, какой идиот вздумает тратить кучу денег на брендовую вещь из новой коллекции, в городе, который живет совершенно в ином измерении, чем прочий окружающий мир?

Именно поэтому приезжим из провинции так легко акклиматизироваться в Санкт-Петербурге — никто не будет разглядывать тебя, как манекен в витрине. Не нужно, как в Москве, тратить несколько первых зарплат на приобретение дорогих вещей и гаджетов, чтобы хоть как-то адаптироваться в обществе и не быть записанным в лузеры. Носи, что привез с собой из Нижнекамска, хоть пять лет кряду — главное вовремя заштопывать дыры…

Подобное же безразличие к окружающим проявляется и на бытовом уровне. Петербуржцы крайне нелюбознательны к соседям. Ну, ладно, в обычных жилых домах и мы мало интересуемся, кто это там переехал в шестую квартиру. Но в коммуналках? На одной с тобой территории? За тонкой деревянной стеной? В Питере все эти подробности — до лампочки.

Люди, проживающие в одной огромной, многокомнатной квартире, могут годами ничего не знать друг о друге. Про другие этажи и вовсе говорить не стоит — «а, что, в нашем доме есть еще и другие этажи?», спросит дедушка из третьей комнаты слева. Типичная картина: вот некий жилец А. жарит себе на ужин картошку на общей кухне. Или шинкует там себе капусту. Или курит, высунувшись на черную лестницу. В это время на кухню входит гражданка Б. Гражданка невозмутимо ставит на плиту чайник, заваривает себе чай, достает какую-то плюшку из буфета и уходит вдоль по коридору куда-то, откуда она пришла. Ни гражданин А., продолжающий заниматься своим ужином, ни гражданин С., зашедший на кухню взять что-то в холодильнике, вообще никто не поинтересовался — а что это за девица у нас тут шастает? Если девушка дошла до кухни и не потерялась, и знает, где в шкафчике лежит чай, сахар и плюшки, значит — своя, местная, не из залетных. Ну, а даже если и со стороны прибилась, с нехорошей целью — что здесь красть-то? Старое алюминиевое корыто? Мочало на гвозде? Рассохшийся после протечки батареи комод?

Вместо анекдота мой старый знакомый Илья, проживающий в комнате одной огромной коммунальной квартиры (жилплощадь досталась ему в наследство от бабушки), рассказывает, что однажды он все-таки видел всех, кто живет в его шестиэтажном доме. Произошло это во время пожара.

Впрочем, и пожаром-то происшествие назвать нельзя. Ну, забрел на черную лестницу бомж. Ну, захотелось мужичку согреться. Ну, развел он прямо в подъезде костер из старых тряпок, подумаешь! Пожара-то как такового и не было — а было лишь много дыму, который буквально за пять минут докатился тяжелой волной до шестого этажа. Учуявшая дым соседка подняла крик, мол, горим! Именно эта пожарная тревога и выгнала на черную лестницу всех обитателей коммунального подъезда.

Выскочив в коридор практически в чем мать родила, босиком и в шортах, Илья обалдел — такого количества народа он просто никогда не видел! Все лестничные площадки были забиты испуганными жильцами. И пока соседи с первого этажа гнали бомжа вон из дома, пока женщины квохтали и в ужасе всплескивали руками, пока кто-то, особо ретивый, возбужденно обещал написать петицию в ЖЭК с просьбой заколотить намертво дверь черного хода, Илья разглядывал тех, кого свела судьба под одной коммунальной крышей.

Персонажи в засаленных дырявых тапочках и пижамах, больше напоминающих одеяние пациентов психбольниц. Пенсионеры с прическами, которым бы позавидовал сам Альберт Энштейн, и в неопределенного вида штанах с вытянутыми коленями. Тетки — точные копии героинь старых советских комедий — в огуречных масках, бигуди и халатах, имеющих непередаваемый оттенок тряпья, пару лет пролежавшего в помойке. Пара ухоженного вида старушек составила разительный диссонанс с прочей публикой — и все же, даже старушки в бархатных халатах до пола здесь были к месту. Илья присвистнул — все персонажи Зощенко, как по волшебству, сошлись на одной лестнице. Персонажи, над которыми не властны течение времени и стремительное развитие цивилизации…

Собственно, и сами жильцы взирали друг на друга с удивлением, впервые за много лет столкнувшись нос к носу с собственными соседями. Но уже буквально через десять минут дым рассеялся, люди разошлись по своим комнатушкам — и каждый немедленно погрузился в свои дела и заботы, напрочь забыв об окружающем его мире.

С другой стороны — ну не прекрасна ли эта толерантность? Никто не сует носа в чужие дела (в Санкт-Петербурге это просто не принято), никого не интересует чужое мироустройство. Либерализм царит повсеместно.

Девочки обнимаются и целуются друг с другом в центре города днем — и ничего. Мальчики делают тоже самое, когда стемнеет, и танцуют в обнимку в клубах — да и бог с ними! В одном из старейших клубах города охрана состоит исключительно из молодых задиристых лесбиянок — и пьяные бритоголовые гопники счастливо улыбаются им, заказывая еще по кружечке пива. Все вежливы, учтивы и позитивны, и даже затевающаяся драка имеет некий шарм — мой старый знакомый Глеб, получив по голове в темном переулке, услышал после слова извинений от нападавших: мол, парень, прости, мы тебя не за того приняли. Сигаретку хочешь?

Люди свободно сидят, лежат и спят не только на любых газонах города, но на любых лавочках и подле любых памятников. К черту предрассудки! Мы живем в свободной стране. Стихийный джэм-сейшн может возникнуть в любой момент в любом месте города — и наличие музыкальных инструментов вовсе не обязательно! К свадебным кортежам с легкостью присоединяются прохожие, туристы, бомжи и бродячие собаки — и всем с удовольствием наливают и дают закусить. Незнакомец с радостью поделится с тобой жетоном на метро — если ты пропил все деньги и не можешь добраться домой. А если ты ему понравишься — он тебе еще и пиво купит, и составит тебе компанию, тут же, у павильона. И, оглянувшись вокруг, ты вдруг понимаешь, что Санкт-Петербург, несмотря на свой дурной климат и вечную промозглость — довольно приветливый город. При одном условии: если ты сам едешь сюда с открытым сердцем.

Именно в этом месте стоит произнести главное: жители Северной столицы очень чутки к настроению приезжих (читай — чужаков). Ирония или насмешка в адрес родного города не прощаются. Будь ты хоть трижды улыбчив, твое истинное отношение к Питеру прочитается между строк в любом случае. Позволь себе хотя бы одно критическое замечание — и тут же станешь персоной нон-грата в даже очень дружественной компании. Потому что — вы же помните, да? — жители Санкт-Петербурга любят свой город совершенно искренне и безоглядно, трепетно и нежно. И стать своим здесь можно, лишь всей душой влюбившись в этот странный хмурый северный край.

ЗЕМЛЯКИ

Перечислять достопримечательности города на Неве можно долго — если подойти к делу со всей ответственностью (коей у автора, разумеется, нет ни на йоту), можно накропать томов пять-шесть увлекательного чтива, весом не менее килограмма каждый. Впрочем, впечатления от города, разумеется, каждый должен получать самостоятельно — что толку в изучении чужих воспоминаний? И все же, раз уж я взяла на себя смелость пробежаться по верхам, и пересказать вам первые свои ощущения от Санкт-Петербурга, не могу не признать: одной из самых больших достопримечательностей в этом краю являются наши с вами земляки. Те, кто приехал сюда навсегда — ну, или, как минимум, надолго. И в первую очередь потому, что мне до сих пор необъяснимы мотивы переселения в этот город. Они абсолютно иррациональны!

Да, можно сослаться на извечную российскую тягу к перемене мест. Всегда хорошо там, где нас нет, это понятно, и даже исколесив полмира и неплохо устроившись в каком-нибудь райском уголке, мы будем с тоской вечерами смотреть в окно. Но Питер! Питер? С точки зрения современного успешного человека делать там совершенно нечего!

В наше циничное время, усугубленное кризисом, житель провинциального (или не очень) городишки посматривает в сторону главного мегаполиса страны — Москвы. Там — деньги, там надежда на собственную реализацию, там — воздух цивилизованного мира, там стиль, шик, гламур и размах. И пусть твердят, что она не резиновая — она резиновая, факт. В нее ехали и будут ехать, и будут устраиваться, и подвигать прибывших раньше с насиженных мест, будут работать в три смены девять дней в неделю, лишь бы реализовать себя как успешную социальную единицу. Будут проклинать столицу, ужасаться ею, отдавать ей все свои нервы и время, вздыхать «понаехали!» вслед тем, кто приехал позже, мечтать сбежать куда глаза глядят, сетовать на плохую экологию и непомерные цены, и все же будут ехать в Москву, как ехали и оседали наиболее амбициозные наши соотечественники и сто, и двести лет назад. Потому что перспективы!..

В Питере же никаких столичных перспектив вы не найдете. Здесь никто не предложит вам бешеных зарплат, головные офисы крупных компаний все равно находятся в Москве, так что продвижение внутри какой-либо корпорации довольно ограничено, жилищные условия здесь дурны, климат суров, темп жизни близок к провинциальному, цены — почти московские, а красота города ограничивается, по сути, его исторической частью. Минусов много — так что люди амбициозные сразу едут в Москву, даже и не рассматривая столицу северную как полигон для реализации собственных грандиозных планов.

Тогда почему на перроны вокзалов города ежедневно высаживается многочисленный десант тех, кто решил связать свою судьбу с Санкт-Петербургом? Мальчики и девочки с романтическими глазами, на последние деньги купившие билет в город на Неве?

Объяснение есть только одно: Питер — последнее прибежище романтиков этой страны. Если в Москву едут зарабатывать, самоутверждаться, рвать эту жизнь зубами, то в Санкт-Петербург едут, чтобы — позвольте мне немного лирики — обрести себя. У Санкт-Петербурга особая репутация — репутация края просветленного и возвышенного. Этот город — совершенно отдельное, не принадлежащее, кажется, ни географически, ни социально к остальной России, место. Мистика его улиц, площадей и мостов делает его похожим на сказочное Эльдорадо: для всех романтически настроенных натур бескрайней Российской периферии, в возрасте от 15 до 75 лет, Питер — почти такая же вожделенная точка на поверхности Земли, как для иудеев — пресловутый Иерусалим. Мол, открывается в этом городе какое-то второе дыхание, судьба делает лихой счастливый зигзаг, а звезды валятся на голову так же часто, как голубиный помет — успевай только желания загадывать.

И вот, вооружившись предусмотрительно купленной картой города Санкт-Петербург, теплой курткой и отложенной с позапрошлогодней премии заначкой, отправляются пилигримы в дорогу — дотронуться рукой до шершавых стен придуманного города. Им все равно, у кого остановиться, их не волнует, будут ли они ночевать на полу крохотной комнаты в неизвестной коммунальной квартире или на лавочке на Сенной, они готовы питаться вокзальным кофе и позавчерашними заскорузлыми пирожками, улыбаться в лица хмурых городских полицейских, проверяющих у них документы, плутать в темных неизвестных дворах и спать трое суток в одних носках — они прут в Питер круглогодично.

Разумеется, начинается все с безобидной туристической прогулки. Какая-нибудь трепетная душа, иногда в сопровождении таких же бесшабашных друзей, едет в Санкт-Петербург просто поглазеть. На пару дней. Эрмитаж-Исакий-Петергоф. Мосты-бары-катера. Прогулки-тусовки-фотографии. Ага. Просто поглазеть ни у кого не получается!

В два часа ночи вздрагивает заспанный телефон: завтра в пять приезжает Ваня, двоюродный брат мужа чьей-то однокурсницы. Встретить можешь? Пустить в комнату можешь? Город показать время есть? Есть, разумеется, есть. Ваня вываливается из вагона, счастливо улыбаясь, и немедленно начинает оглядываться по сторонам — приехал! Я смотрю в это, дышащее энтузиазмом лицо, в эти лучистые глаза, и заранее знаю, чем обернется этот азарт первооткрывателя — два-три вдоха полной грудью, и страшная болезнь проникнет в эти неподготовленные легкие вместе с питерским воздухом, мгновенно распространится во всех внутренних органах и начнет медленно и незаметно разъедать сердечную мышцу. Хана вам всем, господа приезжающие! Питер — это диагноз.

Первые полдня — эйфория! Я здесь, я приехал! Смс-ки друзьям на родину: «Здесь ужасно холодно!» или «Уже скучаю». К вечеру усталость и холод превращают эйфорию в тихое восхищение, и наш турист засыпает с блаженной улыбкой: «Как же здорово!». Следующий день несет открытие за открытием — и вот уже некуда сохранять фотографии, карты памяти полны причалами-мостами-фасадами-ступеньками-колоннами. И вот уже истоптан бодрыми ногами Елагин остров, и съедены горячие блины на Владимирском проспекте, и вот уже покорена колоннада Исаакиевского собора, и вот уже начинается обратный отсчет — послезавтра на поезд, и нужно еще столько всего успеть!.. Третий день осеняет гениальной мыслью — а ведь можно поменять билеты, и остаться до понедельника! И мы мчимся на вокзал, и подсчитываем оставшиеся финансы, и рвемся на Финский, а после — в клуб на Лиговском, а после — еще куда-то… И вот, на пятый день пребывания, когда деньги закончились подчистую, и даже те, которые уже взяты взаймы, когда ступни стерты кедами до дыр, и последняя ночь неминуемо уползает на запад, в мозгу гостя города на Неве остается одна единственная мысль: «Я не хочу уезжать!».

Мы сидим на парапете Дворцовой набережной, пьем на холодном ветру холодное пиво, с трудом отлепляя от бутылки оледенелые пальцы, и смотрим, как мимо нас сквозь гостеприимно распахнутые мосты прут бесконечной вереницей баржи. Рядом со мной, залитое желтым светом промерзших фонарей, сидит навсегда потерянно существо. Питер, словно мифический вурдалак, высосал из бедного путешественника душу до последней капли.

Питер — это любовь с первого взгляда. Не благодаря, а вопреки всему. Любовь, которой ты не ждал и не искал, чувство, которое мгновенно берет тебя за горло и перелопачивает всю твою жизнь. Переделывает тебя самого. И просто так сесть на поезд и вернуться в свою обычную жизнь у тебя уже не получится — где-то там, далеко, теперь существует магнит, который тянет к себе, заставляет сердце ныть и маяться. Так же, как перед началом фильмов ужасов дается титр о том, что слабонервным стоит покинуть зал, и на въезде в Санкт-Петербург я бы установила подобную табличку. Приезжать в Питер — опасно для неустойчивого душевного здоровья.

Разумеется, не все из приезжающих проникаются неистовой любовью к городу. Я ведь уже говорила, Санкт-Петербург — странное место, равнодушным оно не оставляет никого. Приезжая сюда, ты либо навечно влипаешь всем сердцем в его серое небо, продрогшие улицы, вечное межсезонье и вязь садовых оград, либо в ужасе съезжаешь на третий день, куда глаза глядят. Просто так из города не уезжает никто — разве что иностранные туристы, но у них иная душевная организация.

Для тех счастливчиков, чьи впечатления от города измеряются лишь мегабайтами фотографий на жестком диске ноутбука, жизнь продолжится в обычном режиме. А те, чья душа прикипела к холодному балтийскому побережью, сделают все, чтобы вернуться сюда насовсем. Стереть прошлое одним махом и начать с нуля, шагнуть навстречу таинственному будущему, переложить скучную прозы своей старой жизни на поэтический лад.

И вот, наскоро расквитавшись со своими делами и привязанностями там, в прошлой жизни, эти новые эмигранты, едва ступив на обетованную северную землю, немедленно становятся истинными петербуржцами. Это даже не ассимиляция — это какая-то личностная мутация! Полная идентификация себя с городом.

Это именно они снимают втроем страшные углы с крысами, готовы мыться в ржавых корытах, терпеть бытовые неурядицы и годами скитаться по бесконечным коммуналкам. Это именно они до хрипоты спорят с москвичами, доказывая, что их родной Питер в тысячу раз лучше: люди добрее, воздух чище, культурных памятников больше. Это они говорят тебе, что питерское метро — самое глубокое в мире. Это они с восторженным придыханием сообщают знакомым и друзьям по телефону: «я сейчас на Ваське, здесь так офигенно, приезжай!». Это они мужественно борются с бесконечными простудами, уверяя оставленных в солнечном Камышине родных, что со здоровьем все в порядке. Это именно они не спят с середины мая до конца июня, чтобы не пропустить ни одну из белых ночей, а после мужественно открывают купальный сезон у Петропавловки. И это именно они продолжают поддерживать легенду о том, что Санкт-Петербург — лучший город планеты.

Какой там Париж! Что там Венеция? Куда до нас Риму? Чего интересного в Нью-Йорке?

Когда-то и я, вот также, с одной сумкой в руке, приехала в Санкт-Петербург… и пропала…

Я не преувеличу, если скажу: город держится именно на тех, кто в него понаехал. Потому что остаться здесь можно, лишь искренне любя странного северного зверя по прозвищу Питер. А если кого-то любишь по-настоящему, сами понимаете — ему уже не изменишь.

Пару слов вдогонку

На самом деле, возможно, в Питере все обстоит не так. Возможно, все вышесказанное привиделось мне однажды, после трех рюмок чаю, где-нибудь на Петроградке. Возможно, Питер — это плод коллективного бессознательного всех романтиков страны. Его нет на самом деле — так, легкая утренняя дымка над Невой. Мираж. Странная фантасмагория.

Питер — это бред больного воображения, горячечная галлюцинация жаждущей иной, счастливой, романтичной жизни, души. Это юношеские нереализованные фантазии, засевшие в голове. Это сказочная вера в то, что можно-таки найти свой уголок на этой планете. Приехать — и начать жить. По-настоящему.

Города, который я вам описываю, не самом деле не существует. Его нет на просторах объективной реальности. Есть помпезный, всегда празднично нарядный Санкт-Петербург — жирная точка на огромной карте нашей страны.

Здесь швартуются красавцы пароходы. Сюда толпами едут иностранцы. Здесь проходят международные экономические форумы, концерты звезд на Дворцовой площади, здесь несет еще свою историческую вахту Аврора. Здесь пекут отличный хлеб, в музеях рядами висят шедевры, и почти на каждом доме в исторической части города можно найти табличку с каким-нибудь известным именем. Сюда мчатся скоростные поезда, шныряют туда-сюда юркие самолеты, старинные здания заменяются псевдо-историческим новоделом и, наверное, совсем скоро неизбежная глобализация окончательно выстрижет под общую гребенку все шероховатости и неровности в облике Северной столицы.

И все же, все же… Закройте глаза. Положите ладонь на прохладную поверхность любого из домов. Задержите дыхание. Чувствуете? Где-то глубоко внутри таится живая душа иного, настоящего Петербурга.

В моем, воображаемом Питере — всегда настоящее продолженное время. Здесь всегда время пить чай, пиво или коньяк на промозглом ветру. Плевать с парапета в подернутую рябью реку. Запахивать посильнее пальто. Заматывать на шее шарф. Забегать в первую попавшуюся подворотню от хлынувшего дождя. Смотреть вдаль с набережной, наблюдая, как медленно расходятся крылья мостов. Набирать смс друзьям заледеневшими на холоде пальцами. Фотографироваться на фоне достопримечательностей. Шагать вдаль по лужам. Ждать кого-то важного у выхода из метро. Курить под фонарем, ночью, у аптеки.

Чувствовать себя по-настоящему живым. Ощущать себя вечно юным. Быть частью чего-то огромного и необъяснимого. Да просто — быть собой.

Наталья Милявская

Content

Наталья Милявская
«ПИТЕР глазами провинциалов»

Предисловие

СПб

МЕТРО

ОБЩЕПИТ

ФАСТФУД

КОФЕЙНИ

ПИТЕЙНЫЕ ЗАВЕДЕНИЯ

ШАВЕРМА

УЛИЦЫ

МОСТЫ

КРЫШИ

КЛИМАТ

БЕЛЫЕ НОЧИ

ДЕНЬГИ

ЖИЛЬЕ

ПЕТЕРБУРЖЦЫ

ЗЕМЛЯКИ

Пару слов вдогонку