Кинг Стивен

Хилл Джо

Высокая зеленая трава

Стивен Кинг, Джо Хилл

ВЫСОКАЯ ЗЕЛЕНАЯ ТРАВА

Он хотел немного тишины вместо радио, так что можно сказать, что случилось все по его вине. Ей хотелось свежего воздуха вместо кондиционированного, так что можно сказать, что вина — ее. Но, раз уж иначе они не услышали бы ребенка, в действительности надо признать, что оба внесли свою лепту, и получилось то самое сочетание, классическое Кэл-и-Бекки, потому что всю жизнь они шли в тандеме. Кэл и Бекки Демат, родившиеся с разницей в девятнадцать месяцев. Родители называли их ирландские близнецы.

— Бекки снимает трубку, и Кэл говорит «алло», — нравилось шутить мистеру Демату.

— Кэл думает о вечеринке, а Бекки уже составила список гостей, — нравилось шутить миссис Демат.

Они ни разу не обозвали друг друга плохим словом, даже когда Бекки, студентка первого курса колледжа и жившая в общежитии, однажды пришла в квартиру Кэла, расположенную за пределами кампуса, чтобы сообщить, что беременна. Кэл воспринял эту новость спокойно. Их родители? Не столь жизнерадостно.

Квартира вне кампуса находилась в Дареме, потому что Кэл выбрал Университет Нью-Хэмпшира. Когда Бекки (в тот момент небеременная, но не обязательно девственница) двумя годами позже сделала тот же выбор, его восприняли безо всякого удивления.

— По крайней мере, ему не придется приезжать домой каждый чертов уик-энд и болтаться с ней, — прокомментировала миссис Демат.

— Может, мы наконец-то обретем покой, — добавил мистер Демат. — За двадцать лет — плюс-минус пара месяцев — такое единение начинает надоедать.

Разумеется, они не все делали вместе, потому что Кэл не имел никакого отношения к булочке, которая выпекалась в духовке его сестры. И идея спросить дядю Джима и тетю Энн, можно ли пожить у них некоторое время, принадлежала исключительно Бекки. Старшим Дематам, которых известие о беременности дочери ошеломило и потрясло, такая мысль показалась вполне логичной.

И когда Кэл предложил взять академический отпуск на весенний семестр, чтобы они вместе смогли поехать на автомобиле в другой конец страны, родители не очень-то и противились. Они даже согласились, чтобы Кэл оставался с Бекки в Сан-Диего до рождения младенца. Кэлвин мог найти работу и внести свою долю в грядущие расходы.

— Беременна в девятнадцать, — миссис Демат покачала головой.

— Ты тоже забеременела в девятнадцать.

— Да, но я была замужем, — напомнила миссис Демат.

— И за чертовски хорошим парнем, — счел необходимым указать мистер Демат.

Миссис Демат вздохнула.

— Бекки выберет первое имя, а Кэл — второе.

— Или наоборот, — предположил мистер Демат, тоже со вздохом. (Иногда семейные пары — те же ирландские близнецы).

Незадолго до отъезда детей на Западное побережье, мать Бекки позвала дочь на ленч.

— Ты уверена, что хочешь отказаться от ребенка? — спросила она. — Я знаю, права спрашивать у меня нет, я всего лишь мать, но твоему отцу интересно.

— Я еще не решила, — ответила Бекки. — Кэл поможет мне с этим определиться.

— А как насчет отца, дорогая?

На лице Бэкки отразилось изумление.

— Обойдемся без него. Дурак, что с него взять?

Миссис Демат вздохнула.

Так в теплый апрельский день они оказались в Канзасе, ехали в восьмилетней «мазде» с нью-хэмпширскими номерами и ново-английской дорожной солью, въевшейся в порожки. Тишина сменила радио, открытые окна — «АС». В результате они оба услышали голос. Тихий, но отчетливый

— Помогите! Помогите! Помогите хоть кто-нибудь!

Брат и сестра изумленно переглянулись. Кэл, сидевший за рулем, тут же свернул на обочину. Песок зашуршал по днищу.

Еще не миновав Портсмут, они решили держаться подальше от автострад. Кэлу хотелось увидеть Дракона Каскаскии в Вандалии, штат Иллинойс, Бэкки хотела засвидетельствовать свое почтение Самому большому в мире мотку шпагата в Кокер-Сити, штат Канзас (и они побывали в обоих местах). Оба считали необходимым также заглянуть в Росуэлл и посмотреть на всю это инопланетную муть. Теперь они находились достаточно далеко к югу от Мотка шпагата — волосатого, ароматного, и производящего куда большее впечатление, чем они себе представляли — и ехали по шоссе 400, двухполосной, поддерживаемой в идеальном состоянии дороге, по которой они собирались пересечь плоский как доска Канзас до самой границы с Колорадо. Дорога уходила вдаль, но они не видели ни грузовика, ни легковушки. Как и позади.

На их стороне шоссе стояли несколько домов, дощатая церковь, которая называлась «Черная скала Спасителя» (Бекки подумала, что название для церкви странное, но Канзас — это Канзас) и разваливающийся «Боул-а-дром», в котором последний раз катали шары еще в те времена, когда «Траммпс» совершили поп-музыкальный поджог, запалив диско-ад. По другую сторону они видели только высокую зеленую траву. Она тянулась до самого горизонта, соединяясь там с небом.

— Что это… — начала Бекки. Легкую куртку она, расстегнула на животе, который уже округлился, как и положено на шестом месяце.

Кэл поднял руку, не посмотрев на нее. Не отрывал глаз от травы.

— Ш-ш-ш. Послушай.

Они услышали тихую музыку, доносящуюся из одного дома. Трижды вяло гавкнула собака и замолчала. Кто-то забивал гвоздь. И все эти звуки накладывались на мягкое шуршание ветра. Бекки осознала, что даже может видеть ветер, который причесывал траву на другой стороне шоссе. Создавал волны, которые бежали от них, пока не исчезали вдали. И в тот самый момент, когда Кэл решил, что они все-таки не слышали ничего необычного — не в первый раз им обоим что-то чудилось — крик повторился.

— Помогите! Пожалуйста, помогите мне. — И: — Я заблудился!

На этот раз они переглянулись в тревожном осознании, что произошло: трава-то невероятно высокая (только гораздо позже до них дошло, что такое море высокой, более шести футов, травы в столь ранее время года — аномалия). Маленький ребенок из какого-то дома у дороги вполне мог зайти в траву, возможно, его что-то там заинтересовало. Потерял ориентацию и уходил все дальше. По голосу выходило, что ребенку лет восемь, то есть, он не мог подпрыгнуть и понять, в какую сторону надо идти.

— Мы должны его найти. — Кэл повернулся к сестре.

— Да. Поставь машину на стоянку у церкви. Не надо оставлять ее на дороге.

Кэл высадил Бекки на обочине, а сам заехал на утрамбованную землю автомобильной стоянки у церкви. Там уже стояло несколько покрытых тонким слоем пыли машин. Солнцезащитные шторки на лобовых стеклах ярко сверкали. И вновь только гораздо позже они поняли, что столкнулись еще с одной аномалией: все, кроме одного, автомобили простояли здесь многие дни — даже недели.

Пока Кэл парковался, Бекки перешла на противоположную обочину шоссе. Рупором приложила руки ко рту и крикнула:

— Малыш! Эй, малыш! Ты меня слышишь?

Через мгновение он отозвался.

— Да! Помогите мне! Я здесь уже ДОЛГИЕ ДНИ!

Бекки, которая помнила, как маленькие дети воспринимают время, догадалась, что в траву он ушел минут как двадцать или около того. Она поискала тропу или хотя примятую траву, где ребенок мог углубиться в нее (вероятно, представляя себе, что это какая-нибудь видеоигра или глупый фильм о джунглях), и ничего не нашла. Но, возможно, удивляться этому и не приходилось: голос доносился значительно левее, примерно на десять часов. И достаточно близко. Что представлялось логичным: если бы он ушел от дороги очень далеко, они бы не услышали его даже с выключенным радио и опущенными стеклами.

Она уже собралась спуститься с насыпи, к границе травы, когда раздался другой голос, женский, хриплый и недоумевающий. По скрипучим ноткам чувствовалось, что женщина только проснулась, и ей требовался глоток воды. Очень требовался.

— Нет! — крикнула женщина. — Нет! Пожалуйста! Держитесь подальше от травы! Тобин, перестань звать! Перестань звать, дорогой! Он тебя услышит!

— Добрый день! — отозвалась Бекки. — Что происходит?

Она услышала, как за ее спиной хлопнула дверь. Кэл вылез из «мазды».

— Мы заблудились! — крикнул мальчик. — Пожалуйста! Пожалуйста, моей маме больно, пожалуйста! Пожалуйста, помогите!

— Нет! — упорствовала женщина. — Нет, Тобин, нет!

Бекки оглянулась, чтобы понять, почему Кэла так долго нет. Он отшагал несколько десятков футов по утрамбованной земле автостоянки, а потом вдруг остановился около, как показалось Бекки, «Приуса» первого поколения. Автомобиль полностью покрывал тонкий слой светлой дорожной пыли, и лобовое стекло едва пропускало свет. Кэл нагнулся, прикрыл глаза одной рукой, через боковое стекло уставился на что-то на пассажирском сидении. На мгновение нахмурился, потом отпрянул, словно от овода.

— Пожалуйста! — молил мальчик. — Мы заблудились и не можем найти дорогу!

— Тобин!.. — начала женщина и фраза оборвалась. Словно ей не хватило слюны, чтобы продолжить.

Если только кто-то не подшучивал над ними, что-то здесь было не так. Бекки Демат не отдавала себе отчет в том, что ее рука поднялась, чтобы прижаться к плотной, упругой, как пляжный мяч, округлости живота. Не связала она свои нынешние ощущения и со снами, которые не давали ей покоя чуть ли не два месяца. Сны эти она не обсуждала даже с Кэлом — о поездках на автомобиле в ночи. Ребенок звал и в этих снах.

Двумя длинными шагами Бекки спустилась с насыпи. С дороги казалось, что она не так круто уходит вниз, но внизу стало понятно, что трава выше, чем думала Бекки, ближе к семи футам, а не к шести.

Налетел порыв ветра. С мягким шелестом травяная стена наклонилась к ней, потом подалась назад.

— Не ищите нас! — крикнула женщина.

— Помогите! — мальчик придерживался противоположного мнения, его крик буквально наложился на ее… и голос звучал ближе. Чуть левее. Не так близко, чтобы протянуть мальчику руку, но не дальше десяти или двенадцати ярдов от дороги.

— Я здесь, дружок, — позвала она. — Иди ко мне, ко мне. Ты у самой дороги. Ты почти вышел.

— Помогите! Помогите! Я не могу вас найти! — ответил мальчик, и его голос еще приблизился. Потом последовал истерический, всхлипывающий смех, от которого по спине Бекки побежал холодок.

Кэл спустился с насыпи одним шагом, каблуки заскользили, и он едва не плюхнулся на задницу. Трава выглядела очень влажной. Бекки не решалась заходить в нее и искать мальчика, потому что не хотелось вымочить шорты. Судя по блестящим каплям, воды на стеблях хватало для того, чтобы наполнить небольшой пруд.

— Чего ты ждешь? — спросил Кэл.

— С ним женщина, — ответила Бекки. — Она какая-то странная.

— Где вы? — крикнул мальчик. Почти провизжал, буквально в нескольких футах от них. Бекки всматривалась в траву, надеясь заметить его рубашку или брюки, но тщетно. Наверное, он был чуть дальше, и трава полностью скрывала его. — Вы идете? Пожалуйста! Я не могу выбраться.

— Тобин! — закричала мать, сдавленным, напряженным голосом. — Тобин, прекрати!

— Держись, малыш. — Кэл шагнул в траву. — Капитан Кэл спешит на помощь. Да-да-да!

К тому времени Бекки уже достала мобильник и, держа в руке, открывала рот, чтобы спросить Кэла, позвонить ли в дорожную полицию или в ту службу, сотрудники которой носили здесь синюю форму.

Кэл сделал шаг, другой, и внезапно Бэкки поняла, что видит только спину его джинсовой рубашки и шорты цвета хаки. Без всякой на то причины, мысль, что сейчас он скроется из виду, заставила учащенно забиться сердце.

Однако она посмотрела на темный сенсорный экран «Андроида» и увидела пять полосок — максимальный уровень сигнала. Набрала 9-1-1 и нажала клавишу вызова. Поднося мобильник к уху, сделала длинный шаг в траву.

После первого гудка услышала механический голос, сообщивший ей, что разговор записывается. Бекки вновь шагнула вперед, чтобы не потерять из виду синюю рубашку и зеленовато-коричневые шорты. Терпеливостью Кэл не отличался. Разумеется, как и она.

Мокрая трава начала липнуть к блузке, шортам, голым ногам. «Ходит просто ходуном пляжная кабина, — ее подсознание выхаркнуло наполовину переваренный лимерик, один из сочиненных Эдвардом Гори. — Веселится кто-то там, явно не один он, хохот, вопли, крики, вой — и какой-то там прибой бла-бла-бла». В колледже она написала сочинение о лимериках по курсу литературы и думала, что получилось у нее неплохо, но все ее старания привели лишь к тому, что она забила голову тупыми рифмами и получила тройку с плюсом. Механический голос сменился женским: «Округ Киова, Девять-один-один, где вы находитесь и что у вас произошло?

— Я на шоссе 400, - ответила она. — Названия города не знаю, но здесь какая-то церковь, «Скала Спасителя» или что-то в этом роде… и еще старый закрытый роллердром… нет, это боулинг… и какой-то мальчик заблудился в траве. По голосу он очень напуган, а его мать…

Странное дело, она собиралась договорить все до конца, но ей не дали.

— У нас здесь очень плохая связь. Пожалуйста, повторите, где…

И все. Бекки остановилась, чтобы взглянуть на мобильник, и увидела, что осталась только одна полоска. Пока смотрела, исчезла и она, сменившись надписью «Нет связи». Когда подняла голову, трава уже поглотила ее брата.

Над головой на высоте тридцати пяти тысяч футов реактивный самолет чертил белую линию.

Помогите! Помогите! Помогите!

Ребенок находился близко, но, возможно, не так близко, как рассчитывал Кэл. И чуть левее.

— Выходите обратно на дорогу! — крикнула женщина. Теперь и ее голос приблизился. — Возвращайтесь, пока еще есть шанс!

— Мама! Мамочка! Они хотят помочь!

А потом мальчишка просто закричал. Крик усилился до вопля, пронзающего барабанную перепонку, дрогнул, внезапно перешел в истерический смех. Послышались какие-то странные звуки: то ли кто-то ломился сквозь траву, то ли кто-то с кем-то дрался. Кэл метнулся на шум, в уверенности, что сейчас выскочит на полянку и увидит, что на мальчишку — Тобина — и его мать набросился размахивающий ножом маньяк, совсем как из фильма Квентина Тарантино. Он пробежал десять футов и как раз начал понимать, что должен был наткнуться на мальчишку раньше, когда трава оплела его левую лодыжку. Падая, он схватился за траву, пытаясь сохранить равновесие, но вырвал лишь две пригоршни зеленой массы, которая липким соком потекла с ладоней на запястья. Рухнул в полный рост на чавкающую от влаги землю и умудрился втянуть грязь в обе ноздри. Превосходно. Ну почему рядом никогда нет дерева, когда оно тебе требуется? Он поднялся на колени.

— Малыш? Тобин? Отзо… — он чихнул, высмаркивая жидкую грязь, вытер лицо. Теперь вдыхая, он ощущал запах раздавленной травы. Все лучше и лучше. Целый букет новых ароматов. — Отзовись. И вы тоже, мамаша!

Мамаша не отозвалась. В отличие от Тобина.

— Помогите мне пожа-а-алуйста!

Теперь мальчишка находился справа от Кэла и, судя по звуку, гораздо глубже в траве, чем раньше. Как такое могло быть? Вроде бы он только что находился буквально на расстоянии вытянутой руки.

Кэл оглянулся, ожидая увидеть сестру, но его окружала только трава. Высокая зеленая трава. Там, где он ломился через нее, должен был оставаться след, но не оставался. Он придавил траву лишь в том месте, где рухнул в полный рост, но она уже выпрямлялась. Крепкая трава росла в Канзасе. Крепкая высокая трава.

Бекки? Бек?

Чил, я здесь, — ответила она, и хотя он ее не видел, знал, что она появится через секунду: находилась совсем рядом. В голосе слышалось растерянность. — У меня сорвался звонок по девять один один.

Неважно, главное, что ты не потеряла меня, — он повернулся в другую сторону, рупором сложил ладони у рта. — Тобин!

Тишина.

— Тобин!

— Что? — едва слышный голос. Господи Иисусе, что делает этот пацан? Направился в Небраску? — Вы идете? Вы должны прийти! Я не могу вас отыскать!

— МАЛЫШ, СТОЙ НА МЕСТЕ! — прокричал Кэл так громко, что заболели голосовые связки. Словно находился на концерте «Металлики», только без музыки. — МНЕ БЕЗ РАЗНИЦЫ, КАК ТЫ НАПУГАН, ТОЛЬКО СТОЙ НА МЕСТЕ! ЧТОБЫ МЫ МОГЛИ ПОДОЙТИ К ТЕБЕ!

Он повернулся, вновь ожидая увидеть Бекки, но увидел только траву. Согнул колени и подпрыгнул. Увидел дорогу (гораздо дальше, чем ожидал, вероятно, пробежал немалое расстояние, не отдавая себе в этом отчета). Увидел церковь — «Дом святого Хэнка Аллилуйского» или как там она называлась), увидел «Боул-а-дром», но больше ничего. Не ожидал увидеть голову Бекки, рост которой составлял пять футов и два дюйма, на рассчитывал увидеть оставляемый ею след примятой травы. Да только ветер причесывал траву сильнее, чем прежде, и на ее поверхности виднелись десятки возможных следов. Он подпрыгнул вновь. Влажная земля чавкала всякий раз, когда он опускался на нее. Эти прыжки — единственная возможность глянуть на шоссе 400 — бесили.

— Бекки? Где ты, черт побери?

Бекки услышала, как Кэл велел мальчишке стоять на месте, как бы тот ни боялся, чтобы они могли подойти к нему. Полагала, что это хорошая идея, при условии, ее идиот- братец подождет, пока она его догонит. Она устала, промокла, и в первый раз почувствовала себя беременной. Хорошо хоть, Кэл находился близко, чуть правее, на один час. Отлично, но кроссовки, наверное, придется выкинуть. Если на то пошло, Бекстер уже уверена, что их придется выкинуть. «Бекки? Где ты, черт побери?». А вот это странно. Он по-прежнему справа, но теперь ближе и на пять часов. Получается, чуть ли не позади нее.

— Я здесь, — ответила она. — И буду стоять, пока ты меня не найдешь. — Она вновь взглянула на «Андроид». — Кэл, на твоем телефоне связь есть?

— Понятия не имею. Он в машине. Тренди, пока я не подойду к тебе.

— А как же ребенок? И чокнутая мамаша? Она совсем рехнулась.

— Давай сначала встретимся… а потом будет тревожиться о них, хорошо? — Бекки знала своего брата, и ей не понравился его голос. Кэл волновался и пытался это скрыть. — Просто говори со мной.

Бекки на мгновение задумалась, а потом начала декламировать, притоптывая в такт грязными кроссовками:

— Парень один, его звали Максвини, джин разлил по всей штанине, и не будь дураком, подсластил вермутком, приготовил подружке мартини.

— Да, это очаровательно, — оценил Кэл. Теперь он находился позади, вроде бы мог прикоснуться к ней, протянув руку, и с чего такое облегчение? Господи, это всего лишь поле.

— Эй, где вы? — Ребенок. Далеко-далеко. Теперь никакого смеха, голос потерянный и наполненный ужасом. — Вы меня ищете? Я боюсь!

— ДА! ДА, ИЩЕМ! ДЕРЖИСЬ! — проревел ее брат. — Бекки? Бекки, не замолкай.

Руки Бекки поднялись к растущему животу — она отказывалась называть его пузякой, как написали в журнале «Пипл» — и чуть покачали его.

— Вот еще один. Девица одна, по имени Джил, с испугу глотнула…

— Стоп, стоп. Я как-то тебя проскочил.

Действительно, его голос донесся откуда-то спереди. Она развернулась.

— Перестань дурачиться, Кэл. Это не смешно. — Во рту пересохло. Она сглотнула — пересохло и горло. Когда оно словно щелкое, понятно, что пересохло. А в кабине лежала большая бутылка минералки «Полиш спринг». И пара банок «Кока-колы» на заднем сидении. Она буквально увидела их: красные банки, белые буквы.

— Бекки?

— Что?

— Что-то здесь не так.

— О чем ты? — Подумав: «Как будто я не знаю?».

— Послушай меня. Ты можешь подпрыгнуть?

— Разумеется, я могу подпрыгнуть. А как ты думаешь?

— Я думаю, этим летом тебе рожать. Вот что я думаю.

— Пока могу… Кэл, не уходи!

— Я не двигаюсь.

— Двигался, точно! И сейчас двигаешься!

— Заткнись и слушай. Я досчитаю до трех. На три ты поднимаешь руки над головой, как судья, сообщающий, что мяч засчитан, и подпрыгиваешь как сможешь высоко. Я сделаю то же самое. И тебе не придется подпрыгивать так уж высоко, чтобы я увидел твои руки. И я к тебе приду.

«Ты свистни — тебя не заставлю я ждать», — подумала она, понятия не имея, откуда это взялось, опять, наверное, с курса английской литературы, но одно она знала точно: пусть он и говорил, что не двигается, на самом деле двигался, постоянно уходил все дальше.

— Бекки? Бек…

— Хорошо! — прокричала она. — Хорошо, давай так и сделаем!

— Раз! Два! — выкрикнул он. — ТРИ!

В пятнадцать Бекки Демат весила восемьдесят два фунта — отец называл ее Худышкой, — и в школьной спортивной команде специализировалась на беге с барьерами. В пятнадцать она могла пройти на руках школьный коридор, от одного конца до другого. Ей хотелось верить, что она и сейчас такая же. Какая-то ее часть искренне ожидала, что она останется такой до конца жизни. Ее разум еще не осознал, что ей девятнадцать и она беременна… не восемьдесят два фунта — сто тридцать. Ей хотелось прыгнуть повыше — «Хьюстон, мы оторвались от земли» — но прыжок получился, словно с маленьким ребенком на закорках. (Если подумать, очень близко к истине).

Глаза лишь на мгновение поднялись над травой, позволив ей обозреть пройденный путь. Но и этого оказалось достаточно, чтобы от тревоги у нее перехватило дыхание.

Кэл и дорога. Кэл… и дорога.

Она опустилась на землю, при приземлении отдача прострелила ноги до колен. Мягкая, влажная земля выплеснулась из-под левой кроссовки. Бекки плюхнулась в черную грязь, которая чвакнула под ее задом. Она думала, что углубилась в траву шагов на двадцать. Максимум, на тридцать. Дороге следовало находиться достаточно близко, чтобы добросить до нее фрисби. Но выяснилось, что она отмахала длину футбольного поля, а то и больше. Помятый красный «датсун», который как раз проезжал по шоссе, выглядел игрушечной моделью размером с коробок. Сто сорок футов травы — мягко покачивающийся океан влажного зеленого шелка — простирались между ней и гладкой черной ленточкой.

И когда она уже сидела в грязи, первой пришла мысль: «Нет. Невозможно. Ты этого не видела. Только думаешь, что видела». А второй стала мысль об ослабевшей пловчихе, подхваченной отступающим приливом, утаскиваемой все дальше и дальше от берега, не осознававшей, в какой она беде, пока не начала кричать и обнаружила, что на берегу нет никого, кто может ее услышать.

Невероятно далекое шоссе потрясло ее, но ничуть не меньше поразил увиденный на миг Кэл. Не потому, что он находился далеко. Наоборот, тем, что был совсем близко. Выпрыгнул из травы менее чем в десяти футах. А ведь они кричали изо всех сил, чтобы услышать друг друга.

Сидела она на теплой, липкой, податливой земле.

В траве яростно гудело множество насекомых.

— Будьте осторожны! — крикнул мальчик. — Тоже не заблудитесь!

За этими словами последовал короткий взрыв смеха — взбалмошный, нервный всхлип веселья. Смеялся не Кэл, не ребенок — на этот раз не он. И не женщина. Смех этот донесся откуда-то слева, а потом стих, растворился в песне насекомых. Мужской смех и, похоже, пьяный.

Бекки внезапно вспомнились слова, которые выкрикнула Странная Мамаша: «Тобин, перестань звать! Перестань звать, дорогой! Он тебя услышит!».

Что за хрень?

— Что за ХРЕНЬ? — прокричал Кэл. Она не удивилась. «Айк и Майк похожие, вот и мысли схожие», — нравилось говорить миссис Демат. «Фрик и Фрек, а споров нет», — нравилось говорить мистеру Демату. Пауза, заполненная только шелестом ветра и гудением насекомых. Затем рев, во всю мощь его легких: — Что это, НАХ, такое?

На короткий период, примерно пятью минутами позже, Кэл потерял самообладание. Произошло это после того, как он провел эксперимент. Подпрыгнул и снова посмотрел на дорогу. Если совсем не отходить от истины, он начал терять самообладание, даже подумав, что ему надо провести такой эксперимент. Но к тому времени реальность очень уж напоминала землю под ногами, жидкую и ненадежную. Он не мог просто идти на голос сестры, который раздавался справа, когда он шел влево, и слева, когда он шел вправо. Иногда впереди, иногда сзади. И в каком бы направлении он не шел, каждый шаг уводил его все дальше от дороги.

Кэл подпрыгнул и зафиксировал взгляд на шпиле церкви. Ослепительно белом шпиле, сверкающем на фоне ярко-синего, практически безоблачного неба. Говняном церковном божественном парящем шпиле. «Прихожанам, наверное, пришлось раскошелиться, чтобы оплатить эту крошку». Хотя отсюда — может быть, с расстояния в четверть мили, и неважно, что это безумие, он прошел от силы сотню футов — он не мог видеть ни облупившейся краски, ни досок на окнах. Он не мог разглядеть даже собственную машину, поставленную среди других уменьшенных расстоянием автомобилей. Но при этом видел покрытый пылью «Приус». Тот, что стоял в первом ряду. Пытался не размышлять над тем, что заметил на переднем пассажирском сидении… подробность кошмарного сна, анализировать которую он пока не собирался, не чувствовал себя готовым.

В тот первый прыжок он повернулся лицом к шпилю, точно нацелился на него, и в нормальном мире смог бы добраться до церкви, шагая сквозь траву по прямой, изредка подпрыгивая, чтобы чуть подкорректировать курс. Между церковью и боулингом стоял ржавый, пробитый пулями знак, в форме ромба, с желтой окантовкой, возможно предупреждающий: сбросьте скорость — дети. Точно он сказать не мог: оставил очки в машине.

Он приземлился в чавкающую грязь и начал считать.

— Кэл? — Голос сестры донесся откуда-то сзади.

— Подожди, — прокричал он.

— Кэл? — вновь позвала она, откуда-то слева. — Ты хочешь, чтобы я продолжала говорить? — и когда он не ответил, начала декламировать тоскливым голосом, уже оказавшись впереди. — Однажды девица отправилась в Йель…

— Заткнись и подожди, — оборвал он ее.

Пересохшее горло сжало, так что сглотнул он с трудом. И хотя время приближалось к двум пополудни, солнце словно застыло прямо над головой. Он чувствовал его жар макушкой и верхней частью ушей, которые — очень нежные — уже начали обгорать. Он подумал, что сейчас неплохо бы что-нибудь выпить, минералки или колы. И на душе полегчало бы, и озабоченность отступила. Капли росы сверкали на траве — сотни миниатюрных увеличительных стекол преломляли и усиливали свет.

Десять секунд.

— Малыш? — позвала Бекки откуда-то справа («Нет. Прекрати. Она не двигается. Возьми себя в руки»). По голосу чувствовалось, что ей тоже хочется пить. Она хрипела. — Ты еще здесь?

— Да! Вы нашли мою маму?

— Пока нет! — отозвался Кэл, подумав, что они действительно давно ее не слышали. Впрочем, сейчас она его совершенно не волновала.

Двадцать секунд.

— Вы видели моего папу?

«Новый игрок, — подумал Кэл. — Новый игрок. Потрясающе. Может, Уильям Шатнер тоже здесь. И Майк Хакаби… Ким Кардашян… и парень, который играет Рыжего в «Сынах анархии», и весь состав «Ходячих мертвецов».

Он закрыл глаза, но на мгновение голова все равно закружилась. Зря он подумал про «Ходячих мертвецов». Следовало ограничиться Уильямом Шатнером и Майком Хакаби. Кэл открыл глаза и обнаружил, что покачивается на каблуках. Усилием воли заставил себя встать на всю ступню. На такой жаре лицо покалывало от пота.

Тридцать. Он простоял на одном месте тридцать секунд. Подумал, что надо бы выдержать целую минуту, но не смог, поэтому подпрыгнул, чтобы еще раз взглянуть на церковь. Какая-то его часть — та самая, которую он изо всех сил пытался игнорировать — уже знала, что он увидит. Эта часть заранее предлагала веселенький комментарий: «Все сдвинется, Кэл, старина. Трава плывет, и ты тоже плывешь. Относись к этому, будто стал частью природы, брат».

Когда усталые ноги подбросили его вверх, он увидел, что теперь шпиль церкви левее. Не намного — но левее. Но он достаточно далеко сместился вправо, чтобы уже не видеть лицевую часть ромбовидного знака. Теперь его глазам открывалась задняя, серебристо-алюминиевая. Опять же, с уверенностью он сказать не мог, но подумал, что от дороги он чуть дальше. Словно отступил на несколько шагов, пока считал до тридцати. Где-то вновь залаяла собака: гав-гав. Где-то играло радио. Он не мог разобрать всю мелодию, до него долетали только басы. И насекомые жужжали на одной, сводящей с ума ноте.

— Да ладно, — он никогда не разговаривал сам с собой, еще юношей приучил себя к буддистской мысли, что в одиночестве молчание — золото, и очень гордился тем, что молчать мог долго, но теперь заговорил, едва отдавая себе в этом отчет. — Да ладно, нах. Это… это бред.

И он шел. Шел к дороге — опять, едва осознавая, что делает.

— Кэл? — криком позвала Бекки.

— Это просто бред, — повторил он, тяжело дыша, раздвигая траву.

Его нога за что-то зацепилась, и он упал — сначала на колени — в мутную воду, покрывавшую землю на дюйм. Горячая вода — не теплая, горячая, как в ванне — плесканула на промежность шортов, создав полное ощущение, будто он описался. Это его надломило. Он вскочил. Побежал. Трава хлестала по лицу. С острыми кромками и жесткая. И когда один зеленый меч ударил под левый глаз, Кэл почувствовал укол. Боль заставила его подпрыгнуть, и он прибавил в скорости, теперь бежал, как мог быстро.

— Помогите мне! — прокричал мальчишка, и что вы на это скажете? «Помогите» донеслось слева от Кэла, «мне» — справа. Канзасский вариант «Долби-стерео».

— Это бред! — вновь выкрикнул Кэл. — Это бред, это бред, это ГРЕБАНЫЙ бред! — Слова слились — «этобредэтобредэтобред», — глупость, конечно, бессмыслица, но он их повторял и повторял.

Упал снова, на этот раз приложился сильно, ударившись грудью. Теперь уже всю его одежду забрызгало землей, такой плодородной, теплой и черной, по виду и даже запаху напоминающей фекалии.

Кэл поднялся, пробежал еще пять шагов, почувствовал, как трава оплетает ноги: будто ставил их в спутанную проволоку, и, конечно же, рухнул снова. В голове гудела туча навозных мух.

— Кэл! — кричала Бекки. — Кэл, остановись! Остановись!

«Да, остановись. Если не остановишься, будешь орать «Помогите мне» вместе с мальчишкой. Гребаным дуэтом».

Он хватал ртом воздух. Сердце мчалось галопом. Он подождал, пока жужжание в голове утихнет, потом осознал, что оно вовсе не в голове. Мухи настоящие. Они опускались в траву и поднимались из нее, целая туча, клубящаяся над чем-то скрытом движущимся желто-зеленым занавесом, прямо перед ним. Вытянул руки и раздвинул траву.

Собака — вроде бы золотистый ретривер — лежала на боку в черной жиже. Обвисшая коричневато-рыжая шерсть едва просматривалась под толстым слоем мух. Раздувшийся язык, вывалившийся из раскрытой пасти, подернутые дымкой выпученные глаза. Тронутая ржавчиной, но еще поблескивающая среди шерсти пластинка на ошейнике. Кэл вновь посмотрел на язык. Покрыт чем-то зеленовато-белым. Кэл не мог понять, чем именно. Грязная, мокрая, обсиженная мухами шерсть собаки выглядела старым, вонючим ковром, брошенным на груду костей. Кое-где шерсть шевелилась — отдельные лохмы — под теплым ветерком.

«Возьми себя в руки. — Мысль его, но произнесенная успокаивающим голосом отца. Голос помог. Кэл посмотрел на завалившийся живот собаки и уловил какое-то движение. Множество копошащихся червей. Такие же копошились и в наполовину съеденных гамбургерах, которые он увидел на переднем пассажирском сидении «Приуса». Бургеры пролежали там не один день. Кто-то оставил их, вышел из машины и оставил их, и никогда не вернулся, никогда… — Возьми себя в руки, Кэлвин. Если не ради себя, то ради сестры».

— Возьму, — пообещал он отцу. — Возьму.

Он смахнул несколько жестких ошметков травы с лодыжек и голеней, не чувствуя маленьких, оставленных травой порезов. Встал.

— Бекки, где ты?

Долгое время никакого ответа — достаточно долгое, чтобы сердце выскочило из груди и поднялось в горло. Наконец, из невероятного далека:

— Здесь! Кэл, что нам делать? Мы заблудились.

Он закрыл глаза, но лишь на мгновение. «Это фраза мальчика». Потом подумал: «Le kid, c’est moi». Малыш, это теперь мое. Почти смешно.

— Мы будем звать друг друга, — он двинулся на ее голос. — Мы будем звать друг друга, пока вновь не окажемся вместе.

— Но мне так хочется пить! — Голос приблизился, но Кэл звукам теперь не доверял. Нет, нет и нет.

— Мне тоже, — ответил он. — Но мы выберемся отсюда, Бек. Нам только надо не поддаваться панике. — О том, что он уже поддался — немного, лишь немного, — этого он ей никогда не скажет. Она же не назвала ему имя парня, который ее обрюхатил, так что они будут квиты. У нее свой секрет, у него — свой.

— Как насчет мальчишки?

Ох, Господи, голос опять затихает. Он так напугался, что правда соскочила с языка, с легкостью необыкновенной и во весь голос.

— На хрен мальчишку, Бекки! Теперь речь о нас!

СТИВЕН КИНГ, ДЖО ХИЛЛ

ВЫСОКАЯ ЗЕЛЕНАЯ ТРАВА

(Продолжение)

Бекки и Кэл Демат, брат и сестра, лучшие друзья, потерялись на поле высокой травы в Канзасе. Трава высотой с кукурузу, поле большое, уходящее к горизонту.

Он пересекали страну на автомобиле, потом вошли в траву, услышав крики маленького мальчика, который звал на помощь. Но теперь они сами нуждаются в помощи, потому что не могут найти друг друга в высокой траве. Потому что, если они двигаются в одну сторону, трава перемещается в другую. Потому что, если Бекки кричит справа, ее голос доносится до Кэла слева. Потому что, если в первой половине рассказа «Высокая зеленая трава» неопределенность и тревога, то вторая — о судьбе Кэла и Бекки и маленького человечка, растущего в ее животе — настоящий ужас. И если вам раньше нравились сардины, теперь вы никогда к ним не прикоснетесь…

В высокой траве расплывалось все, что направление, что время: мир Дали в сочетании со звуком Долби. Они гонялись за голосами друг друга, как уставшие дети, слишком упрямые, чтобы прекратить игру в салки и пойди домой пообедать. Иногда голос Бекки раздавался рядом, иногда доносился издалека: ее он не увидел ни разу. Иногда мальчишка звал кого-нибудь на помощь, один раз так близко, что Кэл бросился в траву, вытянув перед собой руки, но ребенка не увидел. Только ворону с оторванными головой и крылом.

«Здесь нет утра или ночи, — подумал Кэл. — Только вечный полдень».

Но едва эта мысль пришла ему в голову, он увидел, как синева неба темнеет, а чавкающую землю под его промокшими ногами окутывают сумерки.

«Будь у нас тени, они бы удлинялись, и мы могли воспользоваться ими, чтобы, по крайней мере, двигаться в одном направлении», — подумал он, но какие тени в высокой траве? Кэл посмотрел на часы и не удивился, что они остановились, несмотря на механическую пружину, которую он заводил сам. Трава остановила их. Он в этом не сомневался. Какая-то злонамеренная вибрация, какая-то паранормальная хрень, как в сериале «За гранью». А в полчаса какого-то Бекки начала рыдать.

— Бек? Бек?

— Мне надо отдохнуть, Кэл. Я должна сесть. И так хочется пить. И у меня судороги.

— Схватки?

— Наверное. Господи, а если у меня будет выкидыш на этом гребаном поле?

— Просто присядь там, где ты сейчас, — ответил он. — Они пройдут.

— Спасибо, док. Я… — тишина, потом ее крики. — Отвали от меня! Убирайся! НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ!

Кэл, слишком уставший, чтобы бежать, тем не менее, побежал.

Даже в шоке и ужасе, Бекки знала, кто этот безумец, когда он раздвинул траву и появился перед ней. В туристическом прикиде: докерсы, заляпанные землей спортивные туфли «Басс». Но выдавала его, прежде всего, футболка. Пусть запачканная грязью и с большим засохшим темно-бордовым пятном, безусловно, крови, но Бекки разглядела шар из похожей на спагетти нити и знала, что написано над ним: «САМЫЙ БОЛЬШОЙ В МИРЕ МОТОК ШПАГАТА, КОКЕР-СИТИ, ШТАТ КАНЗАС». Разве точно такая футболка, аккуратно сложенная, не лежала в ее чемодане?

Папаша мальчишки, В замазанной землей и травой плоти.

— Отвали от меня! — она вскочила на ноги, руками охватила живот. — Убирайся! НЕ ПРИКАСАЙСЯ КО МНЕ!

Папаша ухмыльнулся. Заросшие щетиной щеки. Алые губы.

— Успокойся. Хочешь выбраться отсюда? Это легко.

Бекки вытаращилась на него, разинув рот. Кэл кричал, но в тот момент крики пролетали мимо ее ушей.

— Если бы ты хотел выбраться, то не торчал бы здесь, — пробормотала она.

Он хохотнул.

— Правильная идея. Неверный вывод. Я просто собираюсь найти моего мальчика. Жену уже нашел. Хочешь встретиться с ней?

Она промолчала.

— Ладно, как знаешь, — и он отвернулся от нее. Двинулся в траву. Скоро раствориться в ней, как растворился ее брат, и Бекки почувствовала укол паники. Он, конечно, безумен, чтобы это понять, достаточно заглянуть ему в глаза и послушать его речь, но он человек.

Он остановился и обернулся, улыбаясь.

— Забыл представиться. Моя вина. Имя, фамилия — Росс Гумбольт. Занятие — продажа недвижимости. Поукипзи, штат Нью-Йорк. Жена Натали. Маленький мальчик Тобин. Славный парнишка. Умный. Ты Бекки. Брат — Кэл. Последний шанс, Бекки. Пойдем со мной или умрешь. — Взгляд упал на живот. — Младенец тоже.

«Не доверяй ему».

Она не доверяла, но все равно последовала за ним. Как она надеялась, на безопасном расстоянии.

— Ты понятия не имеешь, куда идешь.

— Бекки? Бекки? — Кэл. Издалека. Откуда-то из Северной Дакоты. Может, из Манитобы. Она понимала, что должна ответить ему, но горло словно засыпало песком.

— Сначала я заблудился в траве, как и вы двое. Теперь нет. Поцеловал камень, — он повернулся к ней, оглядел ее лукавыми, безумными глазами. — Еще и обнял его. У-ф-ф-ф. Тогда это и увидел. Всех этих зеленых пляшущих человечков. Все увидел. Ясно как день. Обратно на дорогу? Без проблем! Точка, точка, запятая, вот и линия кривая. Моя жена там. Тебе надо с ней встретиться. Она душка. Смешивает лучший мартини в Америке. Парень один, его звали Максвини, который пролил джин на свой кх-кх! И не будь дураком, добавил вермута. Остальное, думаю, ты знаешь, — и он ей подмигнул.

В старшей школе Бекки прошла курс самообороны для молодых женщин. Теперь пыталась вспомнить движения и не могла. Единственное, что вспоминалось…

На самом дне правого кармана шортов лежало кольцо с ключами. Самый длинный и толстый подходил к замку парадной двери дома, в котором выросли она и Кэл. Бекки отделила его от остальных и зажала указательным и средним пальцами правой руки.

— Вот она! — радостно объявил Росс Гумбольт, обеими руками раздвигая высокую траву, словно исследователь в каком-то старом фильме. — Поздоровайся, Натали. Эта молодая женщина собирается кого-то родить.

Она видела кровь на траве выше его рук и хотела бы остановиться, но ноги несли ее вперед, и он даже чуть отступил в сторону, как в одном из тех старых фильмов, где галантный мужчина всегда говорит: «Только после тебя, куколка», — и они входят в шикарный ночной клуб, где играет джаз-банд, только Бекки увидела перед собой не шикарный клуб, а участок примятой травы, на котором лежала Натали Гумбольт, если так ее звали: тело изогнуто, глаза выпущены, платье задрано верх, открывая большие красные пятна на бедрах, и Бекки почувствовала, что знает, отчего у Росса Гумбольта из Поукипзи такие алые губы. Одна рука Натали, вырванная из плеча, валялась в десяти футах — и трава уже начала распрямляться, — с такими же красными пятнами, красными и влажными, потому что… потому что…

«Потому что умерла она недавно, — подумала Бекки. — Мы слышали ее крик. Мы слышали ее смерть».

— Здесь недавно побывала семья, — говорил Росс Гумбольт дружелюбным, доверительным тоном, а его выпачканные зеленью пальцы сомкнулись на шее Бекки. Он икнул. — Люди могут сильно проголодаться. Здесь никаких закусочных не найти. Нету их. Можно пить воду, которая выступает из земли, но она грязная и чертовски теплая, правда, через какое-то время тебе это без разницы, а мы здесь уже долгие дни. Сейчас-то я сыт. Наелся до отвала. — Его красные от крови губы опустились к ее уху, щетина щекотала кожу, когда он прошептал: — Хочешь увидеть камень? Хочешь лежать на нем обнаженной и чувствовать меня в себе под вращающимися звездами, тогда как трава будет петь наши имена? Поэтично, правда?

Она попыталась набрать полную грудь воздуха, чтобы закричать, но ничего не спустилось по гортани. И в легких вдруг образовалась жуткая пустота.

Он вдавливал ей в шею большие пальцами, круша мышцы, сухожилия, мягкие ткани. Росс Гумбольт улыбался. Губы пятнала кровь, язык был желтовато-зеленым. Дыхание пахло кровью и только что выкошенной лужайкой.

— Траве есть, что тебе сказать. Надо только научиться слушать. И надо научиться произносить «Высокая трава», сладенькая. Камень знает. И ты поймешь, увидев камень. За два дня я узнал от камня больше, чем за двадцать лет учебы.

Он наклонял ее назад, позвоночник выгибался. Она гнулась, как высокая травинка на ветру. Его зеленое дыхание вновь овевало ее лицо.

— Двадцать лет учебы, и меня отправили работать, — он рассмеялся. — Тот самый старый добрый камень, да? Дилан. Дитя Иеговы. Бард Хиббинга, ты же знаешь. И вот что я тебе скажу. Посреди этого поля и стоит тот самый старый добрый камень, но он еще и жаждущий. Он стоял здесь еще до того как индейцы охотились в Осадж-Куэстас, еще до того, как ледник добрался сюда в последнем ледниковом периоде, и, девочка моя, он такой чертовски жаждущий.

Она хотела врезать коленом ему по яйцам, но это требовало слишком больших усилий. Смогла лишь поднять ногу на несколько дюймов и мягко опустить на землю, как лошадь, готовая к тому, чтобы ее выпустили из стойла.

Созвездия черных и серебряных искр замельтешили на периферии ее поля зрения. «Вращающиеся звезды», — подумала она. Это так зачаровывало — наблюдать, как рождаются и умирают новые вселенные, появляются и исчезают. И она понимала, что тоже скоро исчезнет. Но не видела в этом ничего ужасного. Ничего срочного предпринимать не требовалось.

Кэл выкрикивал ее имя из далекого далека. Не из Манитобы, как ранее, а из шахты в Манитобе. Рука Бекки сжалась на кольце с ключами в кармане шортов. Зубчики некоторых впивались в ладонь. Кусали.

— Кровь — это хорошо, слезы лучше, — говорил Росс. — Для такого жаждущего старого доброго камня. Когда я буду трахать тебя на нем, он получит и то, и другое. Правда, надо поторопиться. Не хочу этого делать при ребенке. — Из его рта воняло.

Она вытащила руку из кармана, с концом ключа от входной двери, торчащим между указательным и средним пальцами, и ударила кулаком по лицу Росса Гумбольта. С тем, чтобы отпихнуть его рот, не хотела, чтобы он дышал на нее, не хотела ощущать его зеленое зловоние. В руке силы она не чувствовала, удар получился ленивым, чуть ли не дружеским, но ключ угодил под левый глаз, а потом пропахал по щеке извилистую кровавую борозду.

Росс дернулся, откинул голову. Хватка рук ослабла, большие пальцы уже не так сильно вдавливались в шею. Мгновением позже, все вернулось на круги своя, но она успела втянуть в легкие воздух. Искры — вращающиеся звезды, — которые взрывались и пропадали на периферии ее зрения, исчезли. В голове прояснилось. Словно ей в лицо плеснули ледяной водой. И в следующий удар она вложила всю свою силу, вогнала ключ Россу в глаз, почувствовала, как костяшки пальцев ударились о скулу и лоб. Ключ пробил роговицу и вонзился в глазное яблоко.

Он не закричал. Издал звук, напоминающий собачий лай, словно что-то буркнул, сильно дернул Бекки вбок, пытаясь свалить с ног. Его предплечья обгорели и шелушились. Вблизи она видела, что и нос шелушится, сильно, а переносица чуть ли не пузырится от ожога. Он скорчил гримасу, показав зубы, в пятнах розового и зеленого.

Ее рука упала, отпустив кольцо с ключами. Оно так и зависло у левой глазницы, остальные ключи позвякивали друг о друга, постукивая по заросшей щетиной щеке. Кровь заливала левую сторону лица Гумбольта, и глаз превратился в сверкающую красную дыру.

Вокруг шелестела трава. Поднялся ветер, высокие травинки мотались из стороны в сторону и скребли по спине и ногам Бекки.

Он ударил ее коленом в живот. Все равно, что врезал поленом. Бекки почувствовала боль и что-то худшее, чем боль, в самом низу, там, где живот встречается с пахом. Какой-то мышечный спазм, что-то скрутилось, словно в ее чреве находилась веревка с узлом, и кто-то очень уж затянул узел, сильнее, чем следовало.

— Ох, Бекки! Ох, девочка! Твой зад… твой зад — теперь трава! — проорал он, в голосе звенело безумное веселье. Он вновь ударил ее коленом, потом третий раз. Каждый удар вызывал новый страшный губительный взрыв. «Он убивает ребенка», — подумала Бекки. Что-то потекло по ее левой ноге. Кровь или моча, она сказать не могла. Они танцевали вместе, беременная женщина и одноглазый безумец. Они танцевали в траве, ноги чавкали, его руки сжимали ее шею. Оба покачивались в неровном полукруге у тела Натали Гумбольт. Бекки осознавала, что слева от нее труп, ее взгляд ловил белые, окровавленные, искусанные бедра, смятую задранную джинсовую юбку, запачканные травой старушечьи трусы Натали. И ее руку — руку Натали в траве, позади ног Росса Гумбольта. Грязная, оторванная рука Натали (и как он отделил ее от тела? Оторвал, как куриную ножку?) лежала с чуть скрюченными пальцами, с грязью под сломанными ногтями.

Бекки бросилась на Росса, навалилась на него своим весом. Он подался назад, наступил на руку, она провернулась у него под каблуком. Росс издал злобно-горестный крик, валясь вниз, потянул Бекки за собой. Не отпускал ее шею, пока не приложился к земле, сильно, так, что громко лязгнули зубы. Большую часть удара он принял на себя. Упругая масса животика, свойственного жителям богатых пригородов, смягчила ее падение. Она слезла с него, начала отползать в траву на всех четырех.

Только не могла ползти быстро. Нутро пульсировало от ужасной тяжести и ощущения напряженности, словно она проглотила набивной мяч. Ей хотелось блевануть.

Он поймал ее за лодыжку и потянул. Она упала на живот, на свой несчастный пульсирующий живот. Режущая боль пронзила его нижнюю часть, возникло ощущение, будто там что-то взорвалось. Подбородок ткнулся в мокрую землю. Перед глазами закружились черные мушки.

— Куда это ты собралась, Бекки Демат? — Она не называла ему своей фамилии. Не мог он ее знать. — Я снова тебя найду. Трава покажет мне, где ты прячешься, маленькие пляшущие человечки приведут меня к тебе. Иди сюда. Тебе больше незачем ехать в Сан-Диего. Никакие решения по ребенку не нужны. Все уже сделано.

Перед глазами прояснилось. Она увидела перед собой, на примятом участке травы женскую соломенную сумку, вываленное из нее содержимое, и среди этих вещей — маленькие маникюрные ножницы, выглядели они скорее кусачками, чем ножницами. На лезвиях запеклась кровь. Ей не хотелось думать о том, как Росс Гумбольт из Поукипзи использовал эти ножницы, для чего она могла бы их использовать.

Тем не менее, ее рука обхватила ножницы.

— Сюда, я сказал, — прорычал Росс. — Быстро, сука. — Продолжая тянуть ее за ногу.

Она развернулась и набросилась на него, с зажатыми в кулаке маникюрными ножницами Натали Гумбольт. Ударила по лицу, раз, другой, третий, прежде чем он начал кричать. Криком боли, пусть даже перед тем как она с ним покончила, крик этот перешел в всхлипывающий хохот. Бекки подумала: «Мальчишка тоже смеялся». Потом какое-то время не думала вовсе. До восхода луны.

В последнем дневном свете Кэл сидел на траве, смахивая с лица слезы.

Нет, на милость слез он не сдался. Просто плюхнулся на задницу, осознав, что бродить по траве и звать Бекки смысла нет — она уже давно перестала отвечать на его крики, — и через какое-то время глаза защипало, они стали влажными, а дыхание — хриплым.

Сумерки радовали глаз. Небо обрело густой, истинно синий цвет, и продолжало темнеть, на западе, за церковью, горизонт светился заревом угасающих адских углей. Он все это видел, когда набиралось достаточно сил, чтобы подпрыгнуть и посмотреть, и он мог убедить себя, что есть смысл определить, где находишься.

Кроссовки промокли насквозь, стали тяжелыми, ступни болели. Он снял правую кроссовку, вылил из нее грязную воду. Носков не носил, и его голая ступня выглядела призрачно-белой, совсем как у утопленника.

Он снял другую кроссовку, тоже хотел вылить из нее воду, замялся. Поднес кроссовку к губам, поднял и позволил грязной воде — воде, которая пахнула, как его вонючая нога, — вылиться ему на язык.

Он слышал Бекки и Мужчину, далеко-далеко в траве. Слышал, как Мужчина говорил с ней ликующим пьяным голосом, чуть ли не читал лекцию, хотя Кэл мало что мог разобрать. Что-то о камне. Что-то о танцующих человечках. Что-то о жажде. Строку из какой-то народной песни. Что там пел этот парень? «Двадцать лет ты писал, и тебя отправили в ночную смену»? Нет… это неправильно. Но что-то близкое. В народной музыке Кэл разбирался не очень, скорее, был поклонником рок-группы «Раш». Через страну они катили на «Постоянных волнах».

Потом он услышал, как эти двое схватились и борются в траве, услышал сдавленные хрипы Бекки и кричащего на нее мужчину. Потом послышались вопли… вопли, очень уж напоминающие демонический смех. Не Бекки. Мужчины.

К этому моменту Кэла охватила истерика, он бежал. Подпрыгивал, звал ее. Долго кричал и бегал, прежде чем совладал с нервами, заставил себя остановиться и прислушаться.

Он наклонился, уперся руками в колени, тяжело дыша, горло саднило от жажды, и сосредоточился на тишине.

Трава затихла.

— Бекки? — позвал он вновь, охрипшим голосом. — Бек?

Никакого ответа, только шуршание ветра в траве.

Он еще немного прошел. Позвал снова. Сел. Старался не плакать.

И сумерки выдались великолепными.

Он порылся в карманах, в сотый напрасный раз, не оставляя надежду найти сухую, с прилипшими ворсинками пластинку «Джуси фрут». Он купил упаковку «Джуси фрут» в Пенсильвании, но они с Бекки сжевали ее еще до границы Огайо. Только зря потратили деньги. Сладкий фруктовый привкус практически полностью уходил после четырех прикусов. Кэл нащупал плотную бумагу и вытащил книжицу спичек. Он не курил, но спички раздавали бесплатно в маленьком винном магазине, расположенном напротив Дракона Каскаскии в Вандалии. Обложку украшал тридцатипятифутовый дракон из нержавеющей стали. Бекки и Кэл заплатили за пригоршню жетонов и провели большую часть раннего вечера, скармливая их большому металлическому дракону и наблюдая, как из его ноздрей вырываются струи горящего пропана. Кэл покрутил книжицу в руке, нажал большим пальцем на мягкий картон.

«Сожгу поле, — подумал он. — Сожгу это гребаное поле». Высокая трава будет гореть, как солома, скормленная огню.

Он представил себе реку горящей травы, искры и пепел, взмывающие в воздух. Образ получился такой явственный, что он мог закрыть глаза и унюхать запах пожара; в каком-то смысле очищающую вонь этой горящей зелени.

А если пламя набросится на него? Если Бекки окажется на пути огня? Вдруг она лежит без сознания и очнется от запаха горящих на голове волос?

Нет, Бекки останется в стороне. И он останется в стороне. Идея состояла в том, чтобы причинить боль траве, показать, что шутить с ней он больше не намерен, и тогда она позволит ему — позволит им — уйти. Всякий раз, когда трава касалась его щеки, он чувствовал, что она дразнит его, насмехается над ним.

Он поднялся на гудящие ноги и принялся выдергивать траву. Она напоминала крепкую старую веревку, крепкую и шершавую, и обдирала руки, но он все равно выдернул несколько стеблей, переломил несколько раз, сложил в кучку и опустился перед ней на колени, как кающийся грешник у личного алтаря. Оторвал одну спичку, прижал к чиркашу, опустил обложку книжицы и дернул. Вспыхнул огонек. Кэл наклонился ближе и вдохнул горячий запах серы.

Спичка погасла в тот самый момент, когда он поднес ее к влажной траве, снаружи стебли покрывали капли росы, внутри их наполнял сок.

Его рука дрожала, когда он зажигал следующую спичку.

Она зашипела при прикосновении к траве и тоже погасла. Разве Джек Лондон не написал об этом рассказ?

Еще одна. Еще. Каждая гасла в маленьком облачке дыма, едва коснувшись мокрой зелени. Одна погасла по пути: ее задул легкий порыв ветра.

Наконец, когда спичек осталось шесть, он зажег еще одну и поднес огонек к книжице. Сделанная из плотной бумаги, она вспыхнула белым пламенем, и он бросил ее в кучку кое-где опаленной, но по-прежнему сырой травы. Какие-то мгновения книжица лежала на зеленовато-желтой массе, от нее поднимался длинный, яркий язык пламени.

Потом прожгла дыру во влажной траве, провалилась в нее и погасла.

В тошнотворно-злобном отчаянии он пнул травяную кучку. Только так мог удержаться от слез.

Потом посидел, закрыв глаза, прижимаясь лбом к колену. Он устал и хотел отдохнуть, ему хотелось лечь на спину и наблюдать за появлением звезд. И при этом он не хотел ложиться в эту прилипчивую грязь, не хотел, чтобы она попала на волосы, намочила рубашку. И так весь вымазался. Острые края травы посекли его голые ноги. Кэл подумал о том, чтобы вновь попытаться выйти на дорогу, но сомневался, что сможет подняться.

Что заставило его встать, так это далекий вой сирены противоугонной сигнализации автомобиля. Не автомобиля вообще, нет. Эта не выла «уа-уа-уа», как большинство сигнализаций. Эта выводила что-то вроде: «УИК-хонт, УИК-хонк, УИК-хонк». Насколько он знал, так вопили только старые «мазды», когда в них кто-то пытался влезть, и при этом мигая фарами.

Именно на такой «мазде» они и отправились на другой конец страны.

УИК-хонт, УИК-хонк, УИК-хонк.

И пусть ноги его устали, он все равно подпрыгнул. Дорога вновь находилась ближе (как будто это имело значение), и да, он видел мигающие фары. Больше практически ничего, да и зачем? Он и так мог понять, что происходит. Люди, которые жили вдоль этого участка шоссе, знали о поле высокой травы напротив церкви и полуразвалившегося боулинга. Знали достаточно много, чтобы держать своих детей на безопасной стороне дороги. И если какой-то турист слышал крики о помощи и исчезал в траве, войдя в образ доброго самаритянина, местные вскрывали оставленные автомобили и забирали все ценное. «Они, вероятно, любят это старое поле. И боятся его. И поклоняются ему. И…»

Он попытался оборвать эту логическую цепочку, но не смог.

«И приносят ему жертвы. Добыча, которую они находят в бардачках и багажниках? Всего лишь маленькая премия»

Он хотел оказаться рядом с Бекки. Господи, как он хотел оказаться рядом с Бекки. И, Господи. Как он хотел что-нибудь съесть. Не мог сказать, чего хотел больше.

— Бекки? Бекки?

Нет ответа. Над головой уже мерцали звезды.

Кэл упал на колени, надавил руками на мокрую землю, выжал немного воды, выпил. Пытаясь фильтровать грязь зубами. «Будь Бекки со мной, мы бы что-нибудь придумали. Я знаю, что придумали бы. Потому что Айк и Майк похожие, вот и мысли схожие». Он выпил еще, на этот раз ничего зубами не фильтровал. И что-то проскочило в рот. То ли жучок, то ли червячок. Что с того? Белок, не правда ли?

— Я никогда ее не найду, — прошептал Кэл. Он смотрел на темнеющую, покачивающуюся траву. — Потому что ты мне не позволишь, так? Ты держишь людей, которые любят друг друга, порознь, да? Для тебя это задача номер один, правильно? Мы будет кружить и кружить, зовя друг друга, пока не сойдем с ума.

Да только Бекки перестала звать. Как мама, Бекки ушла…

— Может быть и иначе, — тихий, четкий голос.

Кэл резко повернул голову. Увидел стоящего рядом мальчишку в заляпанной грязью одежде. С заляпанным грязью худым лицом. В одной руке он держал за желтую лапку дохлую ворону.

— Тобин? — прошептал Кэл.

— Он самый, — мальчишка поднял ворону ко рту и вгрызся в ее брюшко. Затрещали перья. Ворона кивнула мертвой головой, как бы говоря: «Это правильно, не стесняйся, поскорее доберись до мяса».

Кэл мог бы сказать, что слишком устал после своего последнего прыжка, чтобы вскакивать, но все равно вскочил. Вырвал ворону из грязных рук мальчишки, едва осознав, что из вскрытого брюшка вываливаются внутренности. Но заметил перышко, прилипшее к уголку рта мальчишки. Разглядел его очень хорошо, даже в сгустившихся сумерках.

— Нельзя этого есть! Господи, малыш! Ты что, рехнулся?

— Не рехнулся, просто голодный. И вороны не так и плохи. Я не смог есть Фредди. Я его любил, знаешь ли. Отец поел, а я не смог. Потому что тогда я еще не прикоснулся к камню. Когда ты прикоснешься к камню — вернее, обнимешь его, — ты увидишь. И гораздо больше узнаешь. Но при этом голод только усиливается. И, как говорит мой отец, человек — это мясо, и человек должен есть.

Кэл не догонял.

— Фредди?

— Наш золотистый ретривер. Так классно ловил фрисби. Совсем как собака в телике. Мертвых здесь найти легче. Поле не любит передвигать мертвых. — Его глаза блестели в тающем свете, и он смотрел на обгрызенную ворону, которую Кэл все еще держал в руке. — Я думаю, птицы по большей части держатся подальше от этой травы. Я думаю, они знают и говорят друг другу. Но некоторые не слушают. Вороны прежде всего, потому что их тут достаточно много. Побродишь вокруг и обязательно одну найдешь.

— Тобин, ты заманил нас сюда? — спросил Кэл. — Скажи мне. Я не разозлюсь. Готов спорить, тебя заставил отец.

— Мы услышали, как кто-то кричит. Маленькая девочка. Она говорила, что заблудилась. Так мы вошли в траву. Так все здесь устроено, — он помолчал. — Готов спорить, мой отец убил твою сестру.

— Откуда ты знаешь, что она моя сестра?

Камень, — просто ответил он. — Этот камень учит слушать траву, а высокая трава знает все.

— Тогда ты должен знать, мертва она или нет.

— Я могу выяснить это для тебя, — ответил Тобин. — Нет, можно и лучше. Я могу тебе показать. Ты хочешь увидеть? Хочешь проверить, как она? Пошли. Следуй за мной.

Не дожимаясь ответа, мальчик повернулся и шагнул в траву. Кэл бросил дохлую ворону и метнулся за ним, не желая даже на секунду терять его из виду. Если б потерял, возможно, уже никогда бы не нашел вновь. «Я не разозлюсь», — сказал он Тобину, но он злился. Действительно злился. Не настолько, чтобы убить мальчишку, разумеется, нет (вероятно, разумеется, нет), но не собирался упускать из виду этого Иуду, обрекающего людей на смерть. Однажды упустил, потому что над полем поднялась луна, раздутая и оранжевая. «Она выглядит беременной», — подумал Кэл, а когда перевел взгляд с неба на землю, Тобин исчез. Кэл заставил уставшие ноги бежать, рванулся сквозь траву, наполняя легкие воздухом, чтобы закричать, и вдруг необходимость раздвигать траву руками отпала. Он выскочил на поляну, настоящую поляну, а не участок примятой травы. И в центре этой поляны выпирал из земли огромный черный камень. Размером с пикап и разрисованный пляшущими человечками. Белые, они, казалось, плавали. Они, казалось, двигались.

Тобин стоял рядом с камнем, потом протянул руку и коснулся его.

Он дрожал — не от страха, подумал Кэл, а от удовольствия.

— Ну до чего же хорошо. Подойди, Кэл. Попробуй сам. — И призывно махнул рукой.

Кэл шагнул к камню.

Какое-то время выла сирена автомобильной сигнализации, потом смолкла. Звуки входили в уши Бекки, но не добирались до мозга. Она ползла. Проделывала это, не думая. Всякий раз, когда новая схватка скручивала ее, останавливалась, прижимаясь лбом к мокрой земле, с поднятой к небу задницей, как правоверный мусульманин, салютующий Аллаху. Когда схватка проходила, она ползла вновь. Вымазанные грязью волосы шлепали по лицу. Вытекающее вымочило ноги. Она чувствовала, как что-то вытекает, но не думала об этом, как не думала об охранной автомобильной сигнализации. Слизывала воду с травы, когда ползла, поворачивая голову из стороны в сторону, высовывая язык как змея. Проделывала это, не думая.

Поднялась луна, огромная и оранжевая. Бекки повернула голову, чтобы взглянуть на нее, и в этот момент ее скрутила самая сильная схватка. Скрутила и никак не уходила. Бекки упала на спину и сдернула шорты и трусики. И те, и другие пропитавшиеся темным. Наконец, пришла ясная и четкая мысль, сверкнула в голове молнией: «Ребенок!»

Она лежала в траве на спине, с окровавленной одеждой на лодыжках, с разведенными коленями, прижав руки к промежности. Что-то склизкое ползло между пальцами. Пришла парализующая схватка, с ней что-то круглое и твердое. Череп. Его округлость идеально вписалась в ладони. Джастин (если девочка) или Брэдли (если мальчик). Бекки лгала всем, будто еще ничего не решила: с самого начала знала, что никому не отдаст младенца.

Она попыталась крикнуть, но с губ сорвался едва слышный стон: «А-а-а-а-х-х-х-х» Луна таращилась на нее налитым кровью драконьим глазом. Она тужилась, как могла, живот напоминал доску, зад вдавился в чавкающую землю. Что-то оторвалось. Что-то выскользнуло. Что-то прибыло ей в руки. Внезапно она почувствовала, что внутри пусто, так пусто, но зато в руках всего так много. В красно-оранжевом лунном свете она подняла младенца, который вышел из ее тела, подумав: «Все нормально, женщины всего мира рожают в поле».

Это была Джастина.

— Привет, крошка, — прохрипела Бекки. — О-о-о, ты такая маленькая.

И такая молчаливая.

Вблизи не составляло труда понять, что этот камень не из Канзаса. Черный, блестящий вулканического происхождения. В лунном свете его наклонные поверхности сияли радужным блеском, переливались нефритом и перламутром.

Рисованные мужчины и женщины держались за руки, танцуя среди волн травы. С восьми шагов казалось, что они плавают над поверхностью этого огромного куска скорее-всего-не-обсидиана.

С шести возникало полное ощущение, что человечки подвешены под черной блестящей поверхностью, созданы из света, похожи на голограммы. Не представлялось возможным удерживать их в фокусе. Не представлялось возможным отвести взгляд.

С четырех шагов Кэл услышал камень. Он тихонько гудел, как вольфрамовая нить в лампочке накаливания. Кэл, однако, не чувствовал камня… не отдавал себе отчета в том, что левая сторона лица начала розоветь, как от солнечного ожога. Не ощущал тепла вовсе.

«Уходи от него», — подумал Кэл, но обнаружил, что любопытство мешает сделать шаг назад. Ноги больше не хотели идти в том направлении.

— Я думал, ты собираешься отвести меня к Бекки.

— Я сказал, мы собираемся узнать о ней. Мы этим и занимаемся. Все узнаем у камня.

— Плевать мне на твой чертов… мне просто нужна Бекки.

— Если ты прикоснешься к камню, то больше никогда не заблудишься, — ответил Тобин. — Никогда не заблудишься. Ты будешь спасен. Разве это не здорово? — и он рассеянно скинул черное перышко, прилипшее к уголку рта.

— Нет, — покачал головой Кэл. — Я так не думаю. Лучше и дальше блуждать по траве. — Возможно, разыгралось воображение, но ему показалось, что гудение стало громче.

— Никто не хочет оставаться затерянным в траве, — весело воскликнул мальчишка. — Бекки не хочет оставаться затерянной в траве. У нее выкидыш. Если ты ее не найдешь, думаю, она умрет.

— Ты лжешь, — но в голосе Кэла не слышалось убедительности.

Наверное, он сделал еще полшага вперед. Мягкий, завораживающий свет начал разгораться в центре камня, за плавающими человечками… словно гудящая вольфрамовая нить, которую он слышал, находилась примерно в двух футах под поверхностью камня и кто-то медленно раскалял ее.

— Нет, — ответил мальчик. — Присмотрись, и ты увидишь ее.

Под затуманено-кварцевой поверхностью камня он увидел смутные очертания человеческого лица. Сначала подумал, что смотрит на собственное отражение. Но хотя лицо чертами напоминало его, Кэл понял, что никакое это не отражение. Лицо Бекки, губы оттянуты назад в собачьей гримасе боли. Половина лица измазана землей. Сухожилия шеи натянуты.

— Бек? — позвал он, словно она могла его услышать.

Еще один шаг — ничего не мог поделать с собой, — наклон, чтобы лучше видеть. Он вытянул перед собой руки, ладонями словно уперся в невидимую стену, говоря себе — дальше ни шагу, — но не почувствовал, как они начали покрываться волдырями от жара, который излучал камень.

«Нет, я слишком близко», — подумал он и попытался отпрянуть, но потерял опору. Каблуки заскользили, словно он стоял на груде мягкой земли, которая поползла под его весом… Только стоял он на плоской земле, а скользил вперед, потому что его притягивал камень. Генерировал притяжение, вот и тащил Кэда к себе, как магнит тащит железную стружку.

В глубинах этого огромного неровного хрустального шара, в который, казалось, превратился камень, Бекки открыла глаза и теперь смотрела на него в изумлении и ужасе.

Гудение в голове нарастало.

Поднялся и ветер. Трава моталась из стороны в сторону, как в экстазе.

В последний момент он осознал, что его плоть поджаривается, что его кожа пузырится в неестественной жаре у камня. Он знал, что прикоснуться к камню — все равно что положить руку на раскаленную сковороду, и начал кричать… а потом перестал, звук замер во внезапно пережатом горле.

Камень был не горячим. Холодным. Божественно холодным, и он припал к нему лицом: усталый пилигрим добрался до цели и теперь наконец-то мог отдохнуть.

Когда Бекки подняла голову, солнце то ли всходило, то ли садилось, и у нее болел живот. Словно она выздоравливала после недели желудочного гриппа. Она вытерла пот с лица тыльной стороной руки, поднялась и вышла из травы, прямо к автомобилю. С облегчением увидела, что ключ по-прежнему вставлен в замок зажигания. Бекки выехала со стоянки на шоссе, покатила неторопливо, не разгоняясь. Поначалу не знала, куда едет. Боль в животе не давала думать, накатывала волнами. То тупая, как в мышцах после интенсивной тренировки, то вдруг усиливающаяся, режущая внутренности и обжигающая промежность. Лицо горело как в лихорадке, и даже воздух, врывающийся в окно — стекло она опустила — не охлаждал его.

Спускалась ночь, и умирающий день пахнул только что выкошенными лужайками и жарящимся во дворах мясом, и девушками, собирающимися на свидания, и бейсболом под искусственным освещением. Она катила по улицам Дарема, штат Нью-Хэмпшир, в тускло-красном свете, солнце раздутой каплей крови висело на горизонте. Она проехала мимо Стратэм-Хилл-Парка, где тренировалась в составе команды, когда училась в старшей школе, повернула у бейсбольного поля. Послышался удар алюминиевой биты по мячу. Мальчишки закричали. Темная фигура, наклонив голову, помчалась к первой базе. За дорогой Бекки особенно не следила, монотонно напевала один из лимериков, лишь отчасти осознавая, как шевелятся губы. Самый старый из всех, которые ей удалось найти при подготовке того сочинения по литературе, лимерик, написанный задолго до того, как развитие языка вывело эту стихотворную форму на новый уровень, и в ней нашлось место таким словам, как «гребаный»:

— Девочка однажды спрятаться решила, — напевала она.

— И очень подошла ей высокая трава.

Да только звери хищные там жрали всех,

Кто встретился, включая и людей.

И приходили к выводу, что нету их вкусней.

«Девочка, — подумала Бекки. — Ее девочка». Тут она, наконец-то, поняла, что делает. Она отправилась искать свою девочку, ту самую, за которой ее оставили присматривать, и, ох, дорогой Иисус, в какой гребаный переплет она попала, девочка куда-то ушла, и Бекки должна найти ее до того, как родители вернутся домой, и уже темнеет, и она даже не может вспомнить, как звали эту маленькую говнючку.

Она попыталась вспомнить, как это случилось. Но память словно затянуло непрозрачным, сводящим с ума пологом. Потом вспомнила. Девочка захотела покачаться во дворе на качелях, и Бекки сказала: «Иди, конечно», занятая другим. Переписывалась с Тревисом Маккином. Они ссорились. Бекки даже не услышала, как захлопнулась сетчатая дверь черного хода.

«и что я скажу маме, — писал Тревис, — я даже не знаю хочу ли я оставаться в колледже не говоря уже о том чтобы заводить семью».

Или вот этот перл: «если мы поженимся мне придется сказать ДА и твоему брату? Он всегда сидит на твоей кровати и читает скейтбордский журнал, просто не понимаю почему его не оказалось там в тот вечер когда я тебя накачал. тебе нужна семья так заводи ее с ним».

Она яростно вскрикнула и зашвырнула мобильник в стену, оставив выбоину в штукатурке. Оставалось только надеяться, что родители вернутся пьяные и не заметят. (И кто эти родители? Чей это был дом?). Бекки подошла к венецианскому окну и выглянула во двор, отбрасывая волосы с лица, пытаясь успокоиться… и увидела пустые качели, раскачивающиеся в легком ветерке, мягко поскрипывая цепями. И открытую калитку на подъездную дорожку.

Она вышла в благоухающий жасмином вечер и закричала. Она кричала на подъездной дорожке. Кричала в палисаднике. Кричала, пока не заболел живот. Стояла посреди пустынной дороги и кричала: «Эй, малышка, эй!» Отшагала квартал и вошла в траву, где бродила, расталкивая высокие стебли, казалось, не один день, разыскиваю потерявшуюся девочку, ответственность за которую лежала на ней. Когда, наконец, сумела выйти из травы, автомобиль уже ждал ее. Она села за руль и поехала. Вот и едет, без всякой цели, оглядывая тротуары, а внутри набирает силу паника отчаяния. Она потеряла свою девочку. Девочку увели у нее — потерявшуюся девочку, ответственность за которую лежала на ней, — и кто знает, что с ней случилось, что с ней случается прямо сейчас. От незнания разболелся живот. Сильно разболелся живот.

Стая маленьких птиц пролетели в темноте над дорогой.

В горле пересохло. Так чертовски хотелось пить, что она едва дышала.

Боль протыкала ее ножом, входила и выходила, как поршень любовника.

Проезжая мимо бейсбольного поля второй раз, она увидела, что игроки разошлись по домам. «Матч прерван из-за темноты», — подумала она, и от этой фразы по коже побежали мурашки. тут она и услышала крик девочки.

— БЕККИ! — крикнула маленькая девочка. — ПОРА ЕСТЬ! — словно это Бекки потерялась. — ПОРА ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ И ПОЕСТЬ!

— ЧТО ЭТО ТЫ ВЫТВОРЯЕШЬ, МАЛЕНЬКАЯ ДЕВОЧКА? — прокричала Бекки в ответ, сворачивая к тротуару. — ИДИ СЮДА! НЕМЕДЛЕННО ИДИ СЮДА!

— ТЫ ДОЛЖНА МЕНЯ НАЙТИ-И-И-И! — голос девочки звенел от веселья. — ИДИ НА МОЙ ГОЛОС!

Крики вроде бы доносились с дальнего конца поля, где росла высокая трава. Разве она уже не искала там девочку? Разве не бродила в траве, пытаясь ее найти? Разве сама едва не заблудилась в траве?

— ЖИЛ ОДНАЖДЫ ФЕРМЕР КОРШОК! — прокричала девочка.

Бекки вновь пошла на поле. Сделала два шага и вскрикнула, от ощущения, что в ее матке что-то рвется.

— ОН ПРОГЛОТИЛ СЕМЯН МЕШОК! — прокричала девочка. Голос ее вибрировал, она едва сдерживала смех.

Бекки остановилась, выдохнула боль, а когда худшее миновало, сделала еще один пробный шаг. Боль тут же вернулась, сильнее прежней. Теперь все нутро разрывало, словно ее внутренние органы — туго натянутую простынь, которая начала рваться посередине.

— И ТРАВА ПРОРОСЛА ИЗ КИШОК! — орала девочка.

Бекки всхлипнула, покачнувшись, вновь шагнула вперед, почти добралась до второй базы, высокая трава уже рядом, но боль вновь ножом пронзила ее, и она упала на колени.

— А ТА, ЧТО ОСТАЛАСЬ, ЯЙЦАМ ДОСТАЛАСЬ,

И КТО ИХ ОТЫЩЕТ ТЕПЕРЬ? — И девочка залилась радостным смехом.

Бекки сжала обвисший пустой бурдюк живота, закрыла глаза, наклонила голову, ожидая облегчение, а когда почувствовала, что чуть-чуть стало легче, открыла глаза… и в землистом свете зари увидела Кэла, который смотрел на нее сверху вниз. Пронзительным и жадным взглядом.

— Не двигайся, — сказал он. — Пока не надо. Просто отдыхай. Я здесь.

Голый по пояс, он стоял рядом с ней на коленях. Его тощая грудь выглядела очень бледной в этом сером полусвете. Лицо обгорело — сильно, на кончике носа надулся волдырь, — но выглядел он отдохнувшим и полным сил. Более того, глаза сверкали и он, похоже, пребывал в превосходном настроении.

«Ребенок», — попыталась она сказать, но не получилось, из горла вырвался лишь скрип, словно кто-то пытался открыть заржавевший замок ржавым ключом.

— Ты хочешь пить? Готов спорить, что хочешь. Вот. Возьми. Положи в рот. — И он затолкал ей в рот влажный, холодный клочок его футболки. Он вымочил его в воде и свернул в тонкий рулон. Она жадно сосала его, как голодный младенец — грудь матери.

— Нет, достаточно. Тебе станет хуже. — Он забрал свернутую в рулон тряпку, оставив ловить воздух раскрытым ртом, как рыбу в ведре.

— Ребенок, — прошептала Бекки.

Кэл ей улыбнулся. Широко, ослепительно.

— Ну разве не прелесть? Она у меня. Лучше быть не может. Покинула духовку и выпеклась на славу!

Он потянулся куда-то вбок и поднял что-то, завернутое в чью-то еще футболку. Она увидела кончик синюшного носа, точащий из савана. Нет, не савана. Саван — для мертвых. Это пеленка. Она родила здесь ребенка, в высокой траве, ей даже не понадобились ясли. Кэл, как и обычно, заговорил так, будто читал ее мысли. «Ну разве ты не мать Мария? Интересно, когда покажутся волхвы! И какие дары они нам принесут!»

Рядом с Кэлом появился веснушчатый, обгоревший на солнце мальчишка. Тоже голый по пояс. Вероятно, в его футболку завернули младенца.

Он наклонился, уперев руки в колени, посмотрел на ее спеленатого ребенка.

— Ну разве она не чудо? — спросил Кэл, показывая младенца мальчишке.

— Первый класс, — ответил он.

Бекки закрыла глаза.

Она ехала в сумерках, опустив стекло, ветер сдувал волосы с лица. Высокая трава росла по обе стороны дороги, простираясь, насколько хватало глаз, что вперед, что назад. И ехать сквозь траву ей предстояло до конца жизни.

— Девочка однажды спряталась в траве, — запела она. — Бросалась на любого, кто мимо проходил.

Трава шуршала и тянулась к небу.

Она открыла глаза на несколько мгновений, тем же утром, но позже.

Ее брат держал в руке ножку куклы, грязную, в земле. Смотрел на ножку с веселым дурацким восторгом, откусывал от нее. Ножка напоминала человеческую, была пухленькой, но очень маленькой, и странного светло-синего цвета, как у почти замороженного молока. «Кэл, нельзя есть пластмассу», — хотела она сказать, но поняла, что ей это не под силу.

Маленький мальчик сидел рядом с ним, что-то слизывал с ладоней. По виду, клубничное варенье.

В воздухе стоял какой-то резкий запах, запах только что вскрытой банки рыбных консервов. Бекки почувствовала, как заурчал желудок. Но от слабости не могла сесть, от слабости ничего не могла сказать, а когда опустила голову на землю и закрыла глаза, вновь провалилась в сон.

На этот раз без сновидений.

Где-то залаяла собака: гав-гав. Застучал молоток, один удар переходил в другой, призывая Бекки прийти в сознание.

Губы пересохли и потрескались, снова хотелось пить. Пить и есть. По ощущениям ее несколько десятков раз пнули в живот.

— Кэл, — прошептала она. — Кэл.

— Тебе надо поесть, — ответил Кэл и поднес к ее рту полоску чего-то холодного и соленого. Окровавленными пальцами.

Будь у нее в тот момент побольше здравомыслия, ее бы вырвало. Но вкус этой солено-сладкой полоски ей понравился, чем-то она напоминала сардину. Даже в запахе было что-то от сардины. Она сосала ее, как раньше сосала влажный клочок футболки Кэла, скрученный рулоном.

Кэл икнул, и она засосала полоску в рот, засосала, как спагетти, и проглотила. Послевкусие осталось неприятное, горьковато-кислое, но Бекки не находила в этом ничего плохого. Такой же привкус оставался во рту после того, как выпьешь «маргариту» и слизнешь соль с кромки стакана. Икота Кэла прозвучала как смешок.

— Дай ей еще кусочек, — маленький мальчик наклонился через плечо Кэла.

Кэл дал.

— Ням-ням. Проглоти эту маленькую крошку.

Бекки проглотила и опять закрыла глаза.

В следующий раз она очнулась на плече Кэла, и ее куда-то несли. При каждом шаге голова болталась, а живот сдавливало.

— Мы ели? — прошептала она.

— Да.

— Что мы ели?

— Что-то первоклассное.

— Кэл, что мы ели?

Он не ответил. Просто раздвинул траву, забрызганную темно-бордовыми каплями, и вышел на поляну. В центре высился огромный черный камень. Рядом с ним стоял маленький мальчик.

«А вот и ты, — подумала Бекки. — Я бегала за тобой по всей округе».

Только это был не камень. Нельзя бегать по округе за камнем. Она бегала за девочкой.

Девочка. Моя девочка. Оставленная под мою ответств…

— ЧТО МЫ ЕЛИ? — Она начала молотить его кулаками, но слабыми, такими слабыми. — БОЖЕ! ГОСПОДИ ИИСУСЕ!

Он опустил ее на землю, посмотрел сначала с изумлением, потом весело. «А что, по-твоему, мы ели? — Он посмотрел на мальчика, который улыбался и качал головой, как бывает, если человеку удается действительно хорошая шутка. — Бек… сладенькая… мы съели немного травы. Травы, и семян, и всего такого. Коровы постоянно это едят.

— Жил однажды фермер Коршок, — пропел мальчишка и закрыл рот руками, чтобы подавить смех. Она видела, что пальцы у него красные.

— Я тебе не верю, — едва слышно прошептала Бекки. Она смотрела на камень, изрисованный маленькими пляшущими фигурками. И да, в этом утреннем свете они все вроде бы танцевали. Двигались по поднимающимся спиралям, как полосы на парикмахерском столбе.

— Перестань, Бек. С ребенком все хорошо. Он в безопасности. Прикоснись к камню, и ты увидишь. Ты поймешь. Прикоснись к камню, и ты будешь… — он посмотрел на мальчишку.

— Спасена! — выкрикнул Тобин, и они вместе рассмеялись.

«Айк и Майк», — подумала Бекки.

Она пошла к камню… протянула руку… отдернула.

По вкусу она съела не траву. По вкусу он съела что-то вроде сардины. Что-то похожее на сладко-солено-горький глоток «маргариты». Похожее…

«На меня. Словно я слизнула пот с моей подмышки. Или… или…»

Она начала кричать. Попыталась развернуться, но Кэл уже держал ее за одну руку, а Тобин — за другую. Она могла бы вырваться, из рук мальчишки точно, но так ослабела. И камень. Он тоже ее притягивал.

— Прикоснись к нему, — прошептал Кэл. — Грусть сразу уйдет. Ты увидишь, что малышка в порядке. Маленькая Джастина. Лучше, чем в порядке. Она — сила природы. Бекки… она летает.

— Да, — вмешался Тобин. — Прикоснись к камню. Ты увидишь. Больше здесь не заблудишься. Поймешь траву. Станешь ее частью. Как Джастина уже ее часть.

Они подвели ее к камню. Он деловито гудел. Радостно. Изнутри светился. Снаружи маленькие человечки танцевали, вскинув руки. Звучала музыка. Бекки подумала: «Вся плоть — трава».

И Бекки Демат обняла камень.

Они ехали всемером в старом доме на колесах, который держался только на честном слове, упаковочной проволоке и — возможно — смоле немереного количества травки, выкуренных в этих ржавых стенах. На одном борту среди психоделического буйства красного красовалось слово «ДАЛШЕ», в честь школьного автобуса, изготовленного в 1939-ом компанией «Интернейшнл харвестер», на котором «Веселые проказники» Кена Кизи приезжали в Вудсток в 1969 году. К тому времени только двое самых старших из этой семерки хиппи успели появиться на свет.

Совсем недавно «Проказники» двадцать первого века побывали в Кокер-Сити, засвидетельствовали почтение Самому большому в мире мотку шпагата. После отъезда выкурили множество косяков и проголодались.

Шпунта, самый младший из них, первым заметил «Черную скалу Спасителя» с ее ярко-белым шпилем и очень даже подходящей автомобильной стоянкой. «Пикник у церкви! — прокричал он, сидя рядом с Папой, который рулил. — Пикник у церкви! Пикник у церкви!»

Остальные его поддержали. В зеркало заднего обзора Папа посмотрел на Маму. Когда она пожала плечами и кивнула, он придавил педаль тормоза. «ДАЛШЕ» свернул на автостоянку и припарковался неподалеку от запыленной «мазды» с нью-хэмпширскими номерами. Проказники (все с сувенирных футболках «Мотка шпагата» и благоухающие марихуаной) вывалились из дома на колесах. Папа и Мама, самые старшие, были капитаном и первым помощником старого доброго корабля «ДАЛШЕ», а пятеро остальных — Кошка Мэри, Джипстер, Элеонор Ригби, Френки Маг и Шпунта — с радостью выполняли приказы, вытаскивая мангал, сумку-холодильник с мясом и — разумеется — пиво. Джипстер и Маг устанавливали мангал, когда все они услышали первый тихий голос.

— Помогите! Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

— Похоже, женщина, — заметила Элеонор.

— Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста! Я заблудился!

— Это не женщина, — возразил Шпунта. — Маленький мальчик.

— Далеко, — добавила Кошка Мэри. Она обкурилась до чертиков и больше ничего сказать не могла.

Папа посмотрел на Маму. Мама посмотрела на Папу. Оба приближались к шестидесяти, прожили вместе много лет, достаточно, чтобы обрести свойственную семейным парам телепатию.

— Ребенок забрел в траву, — догадалась Мама.

— Мать услышала его и побежала следом, — развил мысль Папа.

— Им не хватает роста, чтобы увидеть, с какой стороны дорога, — предположила Мама. — И теперь…

— …они оба потерялись, — закончил Папа.

— Черт, это паршиво, — вздохнул Джипстер. — Я однажды потерялся. В торговом центре.

— Далеко, — повторила Кошка Мэри.

— Помогите! Кто-нибудь! — точно женский голос.

— Давайте вытащим их оттуда, — предложил Папа. — Приведем сюда и накормим.

— Хорошая идея, — согласился Маг. — Человеческая доброта, чувак. Человеческая гребаная доброта.

Мама не носила часов уже много лет, но легко определяла время по солнцу. Теперь она сощурилась, измеряя расстояние между краснеющим шаром и полем травы, которое простиралось до горизонта. «Готова спорить, весь Канзас так выглядел до того как пришли люди и все изгадили», — подумала она.

— Действительно, хорошая идея, — кивнула Мама. — Скоро половина шестого и, готова спорить, они действительно проголодались. Кто останется и поджарит мясо?

Добровольцев не нашлось. Всем хотелось есть, но никто не пожелал пропустить спасательную экспедицию. В итоге все семеро пересекли шоссе 400, вошли в высокую зеленую траву.

И УХОДИЛИ ВСЕ ДАЛЬШЕ.

Content

Кинг Стивен и др Высокая зеленая трава

Стивен Кинг, Джо Хилл ВЫСОКАЯ ЗЕЛЕНАЯ ТРАВА

СТИВЕН КИНГ, ДЖО ХИЛЛ