Александр Годов

Дьявольская радуга

Ибо из рамок мира плотного,

Зорями движимого,

Из Врат материи, от темных прагов

Пред лицами Вещей всех, сущих

В Жилищах Ночи,

Являются

Демоны, собакоглавые, без знаков смертных

Правды, и оскверняют Света Божество,

Святые тайны соблазняя.

Алистер Кроули. Телемитские тексты

Первый

Солнечные лучи били в глаза, и голова опять разболелась. К этой боли он уже привык и не обращал на нее внимания. Иногда она обрушивалась, словно кузнечный молот, а иногда действовала с аккуратностью хирургического скальпеля.

Сергей Тропов стоял на склоне, окруженный вязами и дубами, и всматривался в окна особняков. Казалось, что вот сейчас промелькнет зомби, и тогда ему и девушкам вновь придется ночевать в лесу. А спать на земле было невыносимо. Тропов проклинал казавшуюся вечной боль в пояснице. Не счесть сколько раз он простужался, сколько раз из-за холода ломило зубы.

Зубы… Он лишился левого клыка из-за проклятой ночевки на свежем воздухе. Всё! Завтра точно переселится в один из этих дорогущих особняков. А может быть, и сегодня.

Хрустнули за спиной ветки. Тропов вздрогнул и обернулся. Никого. Чертовы нервы гудели, как провода. Вот уже вторые сутки он не мог заснуть — мысли, как рой разъяренных пчел, метались, сшибали друг друга, гудели. Тревога вгрызалась в сердце, не давала покоя. Он старался думать о настоящем: что пить, что есть, как сохранить жизнь. Ему казалось, что все вокруг ополчились против него. Анжела устраивала истерики, опротивела даже ее аппетитная попка; из-за жары в лесу загорелись торфяники и приходилось быть постоянно начеку, — а это изматывало. Вдобавок ко всему Сергею не везло: то ботинок развалится, то поранится о ветку, то поскользнётся там, где девушки спокойно проходили.

Сергей до хруста стиснул зубы и продолжил смотреть на элитный поселок. Восемь домиков, находящихся где-то в пятидесяти километрах от города. Особняки выглядели ухоженными: краска на стенах не обвалилась, черепица поблескивала в солнечном свете. Удивляло другое — в поселке не было людей. Совсем. Будка сторожа пустовала, никакой охраны. Но дома-то богатеньких! Должен же кто-нибудь смотреть за ними?

Тропову показалось, что он увидел кого-то возле гаража. Он напряг зрение. Глаза заслезились.

Неужели привиделось?

Ублюдочные мертвяки кишмя кишели в ублюдочном городе. В нем не существовало такого места, где бы эти твари не прятались.

Элитный поселок совсем иное место… Заброшенный и пустой.

Сергей поднял сумку с земли. Отсутствие людей давило на психику. Тропов, чтобы хоть как-то успокоиться, выбрал дом, в который поселится. Ему приглянулся трехэтажный особняк с покатой крышей и пристроенными к нему башенками. Четырехметровый решетчатый забор вселял уверенность в неприступность здания. Наверняка в этом доме жил какой-нибудь богатенький чиновник, который оборудовал его по последнему слову техники, подумал Сергей. А что выберут Таня и Анжела? Возможно, им понравится одноэтажный особнячок — он казался уютным. Хотя кто этих баб знает.

Тропов вытащил бутылку воды из сумки, открыл ее и стал жадно пить.

Он решил, что если за два часа он никого не увидит, то рискнет войти в элитный поселок. Возможно, зомби там не было. Или они просто высматривали новых жертв. От последней мысли по спине скользнула холодная ящерка ужаса.

* * *

Окна особняков казались глазами огромных чудовищ. Сергей невольно поежился от такого сравнения.

Он устал ждать и теперь шел в сторону понравившегося дома. Прошел совсем немного, но сумка уже натерла плечи, спина загудела от боли, а кофта пропиталась потом.

Шаг, еще шаг.

Под ногами захрустел песок.

Солнце, казалось, решило спалить Сергея. Он посмотрел на небо: лишь два одиноких облачных барашка лениво ползли на юг. Сейчас больше всего хотелось превратиться в птицу и улететь от всех проблем. Беспокойство с каждым часом усиливалось. Невзирая на это, он позволил себе отвлечься на дома. Здания были такими фешенебельными, наверняка стоили бешеных денег.

Сергей направился к воротам участка. Они оказались выше его на несколько метров. Тропов подошел к домофону и скорее ради шутки нажал на кнопку вызова. Тишина сменилась гудками. Время на миг остановилось, показалось, что вот сейчас ему кто-нибудь ответит. Охранник или сам хозяин дома — неважно.

Но гудок шел за гудком, а к домофону никто так и не подходил.

Поднялся ветер. Сергей втянул теплый воздух — глубоко, до предела. Потом очень медленно выдохнул, стараясь убедить себя, что сейчас он обойдет поселок и вернется в лагерь. Взгляд упал на далекий лес. Дожил, подумал Тропов, теперь чувствую себя в безопасности, спрятавшись в чертовых десяти елях.

Зайка-бояка. Вот кем он являлся на деле.

Сергей отпер ворота и зашел на участок. Газон топорщился пожухлой травой, среди которой ржавыми огрызками торчали лейки оросителей. Перед собачьей будкой валялся обрывок цепи. Краска на пристройке охранника облупилась, лежащая на столе книга шелестела пожелтевшими страницами в ожидании читателя.

Где люди? Они должны быть! Сергей несколько раз обошел вокруг участка, заглянул в окна, но никого так и не увидел.

Воздух казался наэлектризованным, словно вот-вот наступит гроза, сердце тяжело билось в груди.

Но в поселке было тихо. Тихо, как в могиле. Цвирикали кузнечики, шумел лес. Никаких зомби. Только сейчас до зайки-бояки дошло: если мертвяки выйдут из ворот, то он окажется в ловушке. Потому что других выходов не было, а перелезть быстро через забор не сможет и профессиональный вор. Спастись удастся, если проникнуть в дом. Но не факт, что и в нем нет зомби. Сергея прошиб холодный пот.

Он подскочил к входу дома, дернул за ручку, и — о чудо! — дверь открылась. Холл оказался просторным и вел к трем большим комнатам и винтовой лестнице. Сергей скинул сумку, вытащил револьвер. Курносый как всегда придал храбрости.

Паркет казался старомодным из-за странных рисунков: двойные спирали из клиновидных дощечек. Дерево потемнело, но было навощено до блеска.

Тропов шагнул, заранее сморщившись, но пол… не заскрипел. Звук оказался такой, словно под ногами каменная плита. И ощущения похожие.

Сергей подошел к лестнице, взгляд зацепился за фотографию в золотой рамке. Мужчина лет сорока с пивным животом и тремя подбородками. Щеки испещряют глубокие рытвины. Не красавец. Молодая девушка в узкой юбке чуть ниже колена, на ней приталенный жакет из зеленого бархата, под ним выступает что-то белое с подобием банта между отворотов. Ей годков на двадцать пять. Может, тридцать — белый цвет волос очень ее омолаживал. Тропов представил, как этот хряк жмякает блондинку и хищно улыбнулся.

Затем он зашел в комнату и огляделся. Телевизор на полстены, кожаный диван, пуфики да столешница. И никаких мертвяков.

На кухне он первым делом полез в холодильник. Разумеется, электричества не было, и продукты давно попортились, но Сергей ожидал увидеть баночку с энергетиком. Еще до нашествия зомби он выпивал в день по литру этого живительного напитка. Тропов отдал бы зуб за глоток Red Bull или Adrenaline Rush.

Запах из холодильника чуть не свалил с ног. Кислинка стухших яиц, затхлость сгнившего мяса. И за всем этим — слабый, но тяжелый запах, давящий в нос. Застарелая кровь. Много крови. Ее словно специально размазали по стенкам холодильника. Сергей сильнее сжал рукоятку револьвера. На короткий миг он оцепенел. Захотелось уйти в лес. Убежать, поджав хвост и забыть о домах. Он всем телом, кожей чувствовал, что в поселке было что-то не так.

Вот только бы понять что…

Внимательно оглядевшись, Тропов медленно зашагал вперед, стараясь держаться поближе к стене. Мало ли.

И этот чертов паркет: шаги отдавались громче, слабое эхо походило на цоканье звериных коготков. Сергей прижал револьвер к плечу.

Его проверенный старый револьвер. С титановый рамкой. Способный размозжить голову любому зомби.

Тропов поймал себя на мысли, что уже слишком долго находится в поселке. Девчонки, наверное, волнуются. Вообще не стоило их оставлять в лесу. Что бы случилось с палаткой, если бы они пошли с ним? Да ничего.

Пора возвращаться в лагерь.

Послышался какой-то странный шорох прямо над головой. Сергей направил дуло револьвера в потолок и постарался ничего не чувствовать. Не чувствовать ледяные капельки пота, проступившие на лопатках, не чувствовать, как они скатываются по спине маленькими градинами, оставляя за собой влажный след…

Шорох прекратился — вернее, переместился вниз, на первый этаж.

Сергей рванул к винтовой лестнице. Он надеялся на то, что мертвяк не ожидает его быстрого появления. Ноги налились свинцом, не желая идти вперед. Назад! Только назад. Тело знало, что идти вперед нельзя.

Стиснув зубы, Тропов выбежал в холл.

Никого.

Нервы, чертовы нервы. Конечно же никого нет. Просто послышалось.

Просто он перенапрягся, и больше ничего. Конечно же.

Тропов поднялся по лестнице. Он решил, что проверит только второй этаж и пойдет к девчонкам. И это было непреложной истиной. На что-то большее его сегодня не хватит. Вот завтра…

Два кожаных кресла валялись на полу, усеянные осколками большой керамической вазы. Напряжение схлынуло, но с утроенной силой навалилась депрессия. Он опять испугался собственной тени. В который раз. И если бы не его трусость, то жена и дочь были бы с ним. Им наверняка приглянулся бы этот дом. Да в особняке можно поселить футбольную команду!

Сергей проглотил комок в горле.

Бешенство заиграло на его лице, но еще сильнее ярость заклокотала внутри. В череп ударили волны раздражения с такой силой, что он ощутил приступ безумия. Захотелось сжечь дом и поймать девчонок. Захотелось полоснуть по главной артерии Анжеле и насладиться, как яркие ленты крови будут стекать по бархатной коже.

Сергей схватился за кресло и кинул его в стену. Звук от удара получился негромким, но отчетливо разнесся по этажу.

— Ссыкливый ублюдок! — выкрикнул Тропов. Собственный голос испугал его — таким он оказался глухим и надтреснутым.

«Трус, трус, трус!» — повторял внутренний голос.

Глаза заволокла красная пелена. Он бил всё, что попадалось под руку: мебель, цифровую технику, двери. Мир рушился для него. Рушился вот уже в который раз. Тропов жалел лишь о том, что рядом с ним не оказалось девчонок. Он так давно хотел с ними расправиться. Они тяжкий груз! Ему не удавалось прокормить себя, а что говорить о двух тупых сосках?! Анжела каждый день повторяла, что она много работает, что все держится на ней, но на самом-то деле ни черта не делала. Сергей мечтал плюнуть ей в лицо за тупость и нерасторопность.

Тропов направил револьвер на окно и нажал на спусковой крючок. Раздался дребезжащий щелчок. Тогда Сергей шмякнул Курносым по стене.

Он подошел к зеркалу, висящему на двери. Глаза поблекли, лицо осунулось. От левой щеки до носа тянулся шрам. Сергей невольно коснулся его. Какой же урод! Волосы свисали сосульками до плеч, борода непокорно топорщилась во все стороны, было неприятно к ней прикасаться. Тропов походил на старика. Он оттянул большим и указательным пальцами нижнюю губу. Зубы были желтыми, с коричневым налетом. Десна кровоточили, хотя он ничего не ел.

Сергей нахмурился и плюхнулся на диван.

Ярость спадала. Солнце, между тем, клонилось к закату. Свет, лившийся из окна, становился холоднее и, как казалось, равнодушнее. Сергей внимательно прислушивался к себе, боясь наступления волны злости. Он начал дышать медленно и глубоко.

Теперь, когда бешенство перестало висеть шторами перед глазами, он словно заново увидел мир. В поселок опасно заходить. Не проверены дома, участки, гаражи, пристройки охранников. Ко всем напастям еще добавился не стреляющий револьвер. Завтра необходимо обойти хотя бы три особняка, убедиться в их безопасности и тогда можно переселяться. Осторожность позволила ему выжить и нельзя ей пренебрегать. Даже если осточертело спать в палатке. Даже если отвалятся последние зубы. Плевать.

Побег из города, кража машины, убийство полицейского, ночевки в лесу — лишь конец тяжелой суеты.

Тропов стиснул ручку дивана — до боли, до хруста суставов.

Пора в лагерь.

Пятый

Дверь бешено затряслась.

Дохляк кинулся к куче мусора, чтобы найти нож. Он кожей ощутил шершавый вязаный свитер, холодные и гладкие бутылки, мягкую бумагу с мельчайшими частичками пыли, колючие засушенные розы, склизкие, но приятные на ощупь кусочки тухлого мяса.

Ощутил кожей.

Кожей, что умерла давным-давно. Кожей, что покрылась трупными пятнами и разлагалась с каждым днем все сильнее и сильнее.

Свет от свечи стал ярче. Дохляк попытался закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный всхлип. Он давно разучился говорить, но не жалел об этом. Зато мог думать.

Мог.

Дохляк закопался в тряпье глубже. Нож. Он должен найти его.

За спиной громыхнуло. Мертвяк ощутил, как кто-то вцепился в спину и принялся вытаскивать его из кладовки. Вытаскивать из его дома. Он обернулся. Один из «архаровцев» вырвал дверь и схватил его за футболку.

Наверное, когда-то «архаровец» был человеком или таким же живым мертвецом, как он. Лицо монстра обезображивали шрамы, веки были сшиты грубыми нитками, вместо рта болтался хоботок нелепого насекомого. И одежда… Она хоть и оказалась чистой на вид, но смердела трупами и абрикосовыми духами.

Не было времени найти нож. Не было времени, чтобы уклониться от «архаровца». Оставалось только рвать кожу монстрам, чтобы сохранить свою. Свою мертвую кожу. Дохляк широко улыбнулся — кожа лопнула и выступила кровь. Холодные капли принялись стекать по подбородку.

Он схватил стеклянную бутылку с кучи мусора и ударил о голову «архаровца». Тот осел на пол, однако руки не отпустили его футболку.

Дохляк потерял равновесие, свалился и начал бороться с архаровцем. На кону — жизнь.

На них упала тень: это оказалась еще одна тварь. Оттолкнув противника, Дохляк вскочил и начал ногами бить лежащего монстра.

Удары громко отдавались в кладовке.

«А может, стоит сдаться? — мелькнула подлая мыслишка. — Ты и так очень долго борешься за жизнь. Разве стоит она того? Все равно ни дочь, ни жену не вернуть».

Нет. Если он и сдохнет, то только от разложения. Случалось попадать и в более плохие и опасные ситуации.

Дохляк нырнул в кучу.

Нож. Должен найти его.

«Архаровец» вцепился руками в его ногу, и Дохляк сильно, как только мог, лягнул монстра босой ногой, целясь в кровавые шрамы на голове. Тварь не отстала.

Дохляк нащупал нож. Его кухонный, остро заточенный, но ничем не примечательный нож.

Теперь у него появилась прекрасная возможность расправиться с тварями. Дикая ослепляющая ярость ударила в голову.

Он атаковал стоящего в проходе монстра. Ему не было страшно. Разве что самую малость. Чуть-чуть.

Дохляк ударил ножом по горлу монстра. Тот попытался отойти, но не смог из-за того, что он вцепился в плащ. «Архаровец» захрипел. Дохляк ударил снова. Что-то хрустнуло.

Готов! Теперь прочь из кладовки.

Резкий холодный ветер ударил в лицо. Словно сказал, что впереди ждали одни неприятности.

Дохляк осторожно выглянул в коридор.

Никого.

Легче не стало. Мало того: он понял, что ему конец.

Он в западне.

Наверняка твари поджидали на лестничной площадке.

Дохляк сел на пол.

Из улицы донеслась песня «Темная ночь». Голос певца то усиливался, то ослабевал. Нельзя было сказать точно, как далеко «архаровцы» оставили свой граммофон.

— Темная ночь…

Может быть, стоило выпрыгнуть из окна? Но ведь пятый этаж…

— Только пули летят по степи…

Дохляк заметил, что кожа на правой ладони порвалась до самой кости. Из раны стекала густая, как варенье, кровь. Он подумал: забавно. Если удастся выжить, то ему нужно будет найти иголку с нитками и зашить руку.

— Только ветер гудит в проводах…

Последний раз Дохляк окинул взглядом свое уже бывшее жилище. Окна щерились острыми зубами выбитых стекол, обои за давностью лет потускнели, лишь с трудом можно было разглядеть, что на них изображалось (пальмы, белый песок, жгучее солнце). Линолеум был грязен: валялись банки из-под лимонада, газеты, полиэтиленовые пакетики; возле окна растекалась небольшая мутная лужа.

— Тускло звезды мерцают…

Мертвяку хотелось заплакать, но вот только слез больше не было. Он подумал: парадокс. Он мог ощущать боль, радость, злость, обиду, горе, но не получалось плакать. Несправедливо.

Дохляк поднялся и пошел в коридор. Будь у него сердце, то оно бы сейчас билось с бешенной скоростью.

Вот только не билось оно.

И ему было не страшно. Лишь самую малость.

— В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь…

Дохляк вышел на лестничную площадку, но никого не увидел. Он посмотрел на выбитую дверь своей квартиры и попрощался с прошлым. Естественно, он больше не мог здесь оставаться.

Он сжал крепче рукоятку ножа.

Тихо скулил ветер, шумел дождь, громко играл граммофон.

Раздался грохот, от которого вздрогнул пол. Из квартиры Дохляка выбежал «архаровец».

— И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь…

Тварь прыгнула на него, вцепилась руками в раненную ладонь и начала рвать кожу. Казалось, прошли века и эпохи, пока он всаживал нож в грудь «архаровцу». Но тот как будто не почувствовал боли и продолжал кромсать руку.

Дохляк попытался оттолкнуть тварь, но ничего не получилось. Голова начала гудеть, а мысли — вязнуть.

От истерзанной руки начали исходить волны тепла. Дохляк с ужасом понял, что ему нравится, как «архаровец» сдирает кожу.

Мертвяк хотел сказать, чтобы он прекратил.

Мертвяк хотел вновь залезть в свою кладовку и вспоминать прошлую жизнь.

Мертвяк хотел…

Волны тепла сменились резкой болью.

Тварь задрожала. В руках она держала его кожу. Дохляк посмотрел на раненную руку и обомлел. Кожи и мяса больше не было — лишь голые кости, испачканные в крови и гное.

По его лицу пробежала тень. Глаза расширились от ужаса.

Наверное, стоило уже сдохнуть и плюнуть на ту жизнь после смерти, что он вел. Хватит кукол. Хватит помоек. Может, он снова оживет в другом, лучшем мире. Где больше не будет ничего чувствовать. Еще лучше было бы, если сотрутся и воспоминания. Давно пора ему забыть дочь и жену. Их больше нет. В принципе, как и его.

Дохляк машинально потянулся к рукоятке ножа, торчавшей из груди «архаровца», но вытащить оружие так и не смог. Его покинули силы.

С самого начала его борьба против этих тварей казалась бесполезной. Убить «архаровца» можно, но их так много…

И сколько он прожил в кладовке? Год? Месяц? День? Иногда казалось, что очень долго, а иногда — очень мало. Время здесь текло иначе.

Захотелось есть. Прожаренное мясо с кровью, яичница на сале, мандарины, апельсины, яблоки, рыба… Вот только проблема — он забыл, как сглатывать. Его убьет нормальная еда. Он потеряет драгоценную кожу. Потеряет человеческий вид.

«Архаровец» схватил его за щеку и потянул ее на себя. Затрещала кожа. Боль сменилась радостью.

Мертвяк хотел сказать монстру: не трогай лицо.

Но не мог. Язык давно распух и еле вмещался во рту.

Дохляку оставалось чуть-чуть до смерти. Он не хотел больше прятаться и драться. Он знал, что всё закончится именно так.

Первый

Небо постепенно темнело, переходя от синевы дня к фиолетовым сумеркам.

Сергей продирался сквозь заросли крапивы и матерился из-за того, что решил срезать. Он надел ветровку, чтобы не обжечься жгучкой, но руки всё равно горели. Тропов остановился, чтобы собраться с силами. Сумка сильно давила на плечи. В голове вертелась лишь одна шальная мысль: поскорее бы избавиться от своей ноши. Вдобавок ко всему слезились глаза.

Казалось, он никогда не дойдет, что вконец заблудился и умрет от голода и усталости. Но Тропов разглядел впереди костер и двинулся на свет. Их палатка в сумерках походила на большого зеленого червя. Анжела сидела на самодельной скамейке, наблюдая за огнем. Наверное, думает как меня попилить, решил Тропов. Он скинул сумку и рухнул прямо на землю.

Анжела даже не бросила на него взгляд. В ее голубых глазах отражались пляшущие огоньки костра.

— Живой? — Голос Бурой казался безжизненным. От него так и тянуло космическим холодом.

— Как видишь, — ответил Сергей.

— Что с домами?

Тропов не успел ответить: из палатки выскочила Таня. Она кинулась к Сергею, крепко его обняла, задержалась так на миг.

— Что с домами? — как робот повторила Анжела.

— Все отлично, — сказал Сергей.

— Мы сегодня ночуем в поселке? — поинтересовалась Таня.

Тропов помотал головой.

— Нет. Придется потерпеть. Я не успел проверить все дома. Вот завтра, возможно, переселимся…

Он поднялся и, пошатываясь, направился к костру.

Бурая закатила глаза и запричитала:

— Тропов, ты каждый день кормишь нас «завтраками». Что ты вечно бздишь на пустом месте? Я не могу больше спать в этой ссаной палатке, не могу больше умываться вонючей водой, не могу срать на улице и подтираться лопухами, не могу! Я хочу спать на мягкой кровати, хочу помыться!

Сергей плюхнулся на пень. В данный момент он бы не отказался от пульта, который смог бы подавить все звуки, вырывающиеся изо рта этой крикливой стервы.

Анжела распалялась:

— Перестань быть размазней! Ты же мужик. А ты ноешь над каждым синяком. Да тебе, Тропов, нельзя ничего доверить — всё испоганишь. Все потому, что руки растут из жопы!

Он зайка-бояка, заметил внутренний голос. Настал черед Сергея пялиться на костер. Он не понимал, почему не может заехать Бурой по челюсти, чтобы заткнуть идиотку. Не может и всё. Может, всему виной хорошее воспитание или… Трусость.

Тропов зажмурился.

— Бурая, хватит его пилить, — сказала Таня. Девушка уперла кулачки в бока.

Сергей мысленно поблагодарил её.

— Заткнись, малолетка, — ответила Анжела. Она вскочила со скамейки и продолжила: — Если ты ссышь, интеллигент хренов, то я возьму — опять! — все в свои руки.

Каждое ее слово вбивалось в череп Тропову, будто гвоздь. Первый раз, когда он ее встретил, она показалась умной и надежной. Он не заставлял Бурую идти с ним, девушка пошла по своей воле. Надо было ее прихлопнуть или отдать на съедение мертвякам. Какой же он дурак!

— Но Сережа ради нас старается! — сказала Татьяна. — Он бы мог тебя давно бросить.

Анжела засмеялась, показав ровные, но немного желтоватые зубы:

— Ага, щас! Тропов размазня, Танечка. Чтобы кого-то бросить, нужна сила воли, которой у него не было и не будет никогда. В общем, мне надоело трындеть — я ухожу в поселок.

Сергея словно ошпарили кипятком.

— Куда ты пойдешь на ночь глядя? — спросил он. — Там небезопасно. Я проверил только один дом.

Бурая улыбнулась. От ее злого прищуренного взгляда захотелось спрятаться в палатке:

— Меня сможете найти в одном из прекрасных особняков. А вам разрешаю ночевать на свежем воздухе и трахаться, трахаться, трахаться!

Когда Анжела уходила в темноту леса, Сергей невольно проводил взглядом ее подтянутый округлый зад.

Костер трещал, гудел, даже рычал, почти заглушая мысли Тропова. Таня села на скамейку, взяла его ладонь. От неожиданности он задержал дыхание.

— Надо привести обратно Анжелу.

— Да забудь ты про нее. Пусть ее сожрут мертвяки, — Таня матюгнулась. — Нам будет только хорошо, если эту проклятую бабу кто-нибудь поймает. Давно напрашивается на неприятности.

Девчонка была права — догонять Бурую не хотелось. Сергей помассировал виски.

— Голова болит?

Он кивнул и почувствовал, что роднее Тани у него никого не осталось. Тропов взглянул в открытое веснушчатое лицо девчонки. Его последняя связь с миром. Хотя Таня тоже порой чудила и пыталась походить на Анжелу. Но Сергей сводил всё к возрасту. Шестнадцать лет — время начала взросления. И чтобы не говорила Бурая, он относился к Тане как к сестре. У него даже в мыслях не было утащить этого ребенка в постель.

— Возможно, крикливая дура права — я размазня, — сказал Сергей. — Нам надо идти в поселок. Поспим на нормальной кровати и даже помоемся.

Таня растянула губы в улыбке:

— Я бы очень хотела полежать в теплой ванне. Но ты же сказал…

— Мы рискнем, — перебил Тропов. — На крайний случай у меня есть револьвер. Только давай я быстро перекушу, а потом соберем палатку.

* * *

Под ногами хрустели сосновые иголки и сухие ветки. Иногда в лесу вскрикивал коростель.

Сергей поправил ремень рюкзака с палаткой и смахнул пот со лба. Он с трудом дышал, ноги словно забили ватой. Тропов хотел вытащить бутылку с водой, но не решался из-за укоризненных взглядов Тани. Они шли приблизительно около часа, но так и не вышли к поселку.

Тропов готов был провалиться сквозь землю. Мало того, что устал — он не соображал, куда шел.

Ухнула сова. Казалось, что тьма в лесу с каждой минутой сгущалась сильнее.

Таня остановилась:

— Мы заблудились.

Сказала как отрезала. Тропов не ответил девчонке — это ничего бы не изменило. Поэтому он лишь хмыкнул и растянул губы в веселой улыбке идиота, которому на все наплевать, кроме собственных козявок.

Сергей не сдержался, полез в боковой карман рюкзака за водой, но как назло порвалась лямка. Он чертыхнулся и врезал кулаком по дереву.

Тишину леса нарушил смех Тани. Она хохотала не зло, от души. И Тропов облегченно выдохнул. Считала ли Танечка его неудачником? Похоже, что нет. Может быть, чуть-чуть невезучим и от того очень забавным.

Смех прогнал и страх, и плохие мысли. Тропов скинул рюкзак на землю, чтобы приделать как-нибудь лямку, и остолбенел — в нескольких шагах от Тани стоял зомби. Откуда он взялся, Сергей не понимал: мертвяк материализовался точно из воздуха.

Глаза зомби блестели в темноте. Глаза хищника. Тропов помотал головой, прогоняя наваждение, но тварь не исчезла.

Таня же смотрела на мужчину, продолжая хохотать.

Сергей потянулся к большому карману джинсов, чтобы вытащить револьвер. Ему показалось, что рука слишком медленно шла к оружию. Но он наконец обхватил рукоятку Курносого, кожу сразу кольнул холод металла. Успеет или нет? Сердце гулко забилось в груди.

Зомби угрожающе рыкнул. Таня вздрогнула, в миг всё поняла и инстинктивно рванулась к Сергею. Тропов надавил на спусковой крючок, но лишь щелкнул барабан. Вот тут его сковал страх: он совсем забыл, что револьвер не стрелял еще в поселке.

Мертвяк бросился на него. Это оказался тот жирный боров с фотографии в золотой рамке — ублюдок с рытвинами на лице и тремя подбородками. Зомби схватил Сергея за плечи — легонько, казалось, что можно без проблем освободиться от рук мертвяка, но на деле его поймали в тиски.

Сергей закричал. В один страшный миг почудилось, что он сейчас не выдержит и позволит себя укусить. Боров глянул ему в глаза. Колени подогнулись, и Тропов попытался потянуть зомби к себе, чтобы повалить наземь.

У него получилось — они рухнули на сухие ветки и листья. Сергею ударило в грудь, врезало прямо в солнечное сплетение, выбив воздух и заткнув глотку невидимой пробкой. Хотелось жить. Кусаться, ломать ногти, зубы, кости, но — чтобы жить. Слишком мало сделано, слишком рано уходить. Гнев накатывал с силой горного оползня.

Мертвяк нависал над ним. И его проклятый глаз, затянутый белой пленкой, улавливал малейшие движения. Сергей сдерживал зомби, но мышцы были напряжены на пределе — сказывался голод.

Он ударил правой рукой в челюсть, попытался столкнуть с себя, но с таким же успехом можно толкать танк. В груди жгло, туша зомби выдавливала последние крохи воздуха.

Тело Сергея становилось чужим, едва слушалось, а белесый глаз опускался все ближе к лицу. Необратимо наступал конец.

Зомби потянулся к его шее. Прежде, чем Сергей осознал, что делает, он нащупал камень с острыми краями. Жить! Он хотел жить! И никакой слюнявый ублюдок не укусит его! Вырвав камень из земли, Тропов шмякнул им что есть силы о лоб мертвяка.

Хрустнуло! Из дырки в черепе брызнула кровь.

Белый глаз зомби расширился, может быть, от боли, а может быть, от удивления. Давление ослабло. Сергей попытался скинуть с себя труп, но ничего не получилось — руки дрожали, не слушались.

Таня стащила с него мертвяка.

Тропов с наслаждением втянул воздух, расслабился. В поселке были зомби! Он знал, он чувствовал! А это значит — в дома опасно заселяться.

Сергей нащупал Курносого в листьях.

— Вот это мне повезло, — вырвалось у него.

— Он тебя укусил?

Сергей не был в этом уверен, но помотал головой. Боль в левом предплечье расцветала. Прокатывалась с каждый ударом пульса по руке…

Пятый

Дохляк с трудом открыл глаза. Хотелось есть.

По правой щеке расползались паучки боли, руки дрожали. Мертвяк попытался приподняться, но его словно пригвоздили к полу.

К полу… Грязный линолеум с бесконечными ромбиками и треугольниками. Дохляк видел линолеум! Он жив!

Эта мысль обрадовала, вселила надежду, что удастся выбраться.

Капли дождя стекали с подоконника на неизвестно откуда взявшийся черный пакет. Поразила вязкая тишина, в которой без эха тонул любой звук: молчал граммофон, «архаровцы»… Где «архаровцы»?

Живот скрутило. Надо поесть. Надо поесть. Господи, он совсем не соображал!

Дохляк собрался с силами — чтобы встать, чтобы посмотреть на руку.

Раз, два, три — и ничего не произошло.

Взгляд по-прежнему упирался в грязный линолеум.

Вернулся слух. За окном принялся завывать ветер, начал гудеть на разные голоса — от жалобного до угрожающего, зашелестел пакет.

Надо собраться.

С огромным трудом удалось посмотреть на руки. Одна — грязная, пухлая, с черными полосками под ногтями. Другая… Другой не было. Месиво из костей, кожи и крови.

Страх придал силы: Дохляк сел. Медленно-медленно. Он оглянулся: «архаровцев» нигде не было. Возможно, они поджидали его на… Дохляка осенило, что он вновь оказался в комнате, а не на лестничной площадке.

В животе настойчиво булькнуло. Нужно было убегать, но сначала стоило поесть. Дохляк поднялся — аккуратно, боясь задеть больную руку.

Перед глазами все закружилось.

Шаг.

Главное не спешить.

Еще шаг.

Удерживать равновесие оказалось не простым занятием. Постоянно клонило к полу.

Дохляк добрался до кладовки. Здоровой рукой пододвинул куклу к краю полки — так, чтобы свисали ноги игрушки. Достал зажигалку.

Вжик-вжик.

Маленький язычок пламени лизнул красивую ногу куклы. Дохляк жадно сглотнул, ожидая, когда же появятся первые живительные капельки пластика.

Кукла ему нравилась. Было у его жены хобби покупать таких же Барби и Кенов… Может быть, она пыталась таким образом вернуть детство.

Нога куклы начала плавиться, мертвяк подставил язык под слабую струю капающего пластика.

Какое блаженство!

Он попытался что-то сказать, но вырвался лишь слабый хрип. А после он зажмурился, позволяя впитаться пластмассе в язык. Становилось немного больно, но больше — приятно.

Дохляк знал, как это выглядело странно — есть кукол. Но у него не было выбора. Нет кукол — нет кожи. Он пробовал есть нормальную пищу. Человеческую пищу. В магазинах еще оставались продукты: банки тушенки, сгущенки и прочего. Но он больше не мог глотать. Забыл.

Дурак. Дебил. Умалишенный. Кретин. Идиот. Вот кем он являлся.

Ему были нужны лишь куклы. Нужны, чтобы кожа переставала сползать и плохо пахнуть.

Тяжесть в животе прошла. Похоже, наелся.

Дохляк подошел к окну.

Дома-муравейники, «архаровцы»-затейники и зайки-бояки. Зайки-бояки — те, кто тоже прятался в городе как и он.

Надо было спешить. Мертвяк поднял с пола грязную дырявую футболку, обмотал ею больную руку.

Куда идти? Какой дом выбрать? Удастся ли выжить? А может, вообще стоило свалить из Города?

Было не страшно. Не грустно. Не больно. Лишь очень холодно.

Страшно заболела голова. Дохляк на секунду закрыл глаза, а когда открыл все краски у окружающего мира поблекли. Белое, серое, черное. С вариациями.

Хлоп-хлоп.

И всё вновь стало разноцветным.

* * *

Чем выше здание, тем легче натолкнуться на такого, как он — живого мертвеца. Дохляк поражался глупости ему подобных. Наверняка поражались и «архаровцы». Первым делом твари расчищали многоэтажки. Дохляк же искал неприметное логово. Необычное логово.

Солнце клонилось к закату.

Дохляк сидел на скамейке напротив своего дома. Специально не прятался — хотел, чтобы «архаровцы» его заметили.

Он боялся и не боялся одновременно. Пугала мысль о поиске нового места, пугала обмотанная рука, но — не «архаровцы». Хотя внутренний подленький голосок нашептывал о новом жилище. Инстинкт самосохранения не затухал. Дохляк не хотел его слушать.

Живой мертвец поднялся со скамейки и направился к своему подъезду, но переступить через порог не решился — смотрел, как ползал жучок по ржавой трубе.

Жучок-паучок.

Он шевелил усиками и лапками. Хитиновая спинка поблескивала на свету, переливалась всеми цветами радуги.

Дохляк знал, что похож на эту букашку. Некто-самый-главный наверняка также смотрел на него и радовался его слабости — ведь в любой момент можно раздавить неугодного таракана.

Зачем «архаровцы» сохранили ему жизнь? И означали ли это, что они его больше не тронут?

Не тронут жучка-паучка.

Дохляк оглянулся.

Никого.

Некая сила не пускала его в дом. Сила из прошлого.

Дохляк попытался испугаться. Он хотел стать зайкой-боякой, а не жучком-паучком.

Мертвяк отвернулся от насекомого и пошел в сторону магазина.

Пошел медленно, нарочито наслаждаясь каждым шагом. Он пытался любоваться красотой увядающего дня. Жаль, птички не пели.

За поворотом, ведущим на рынок, мертвяк заметил «архаровца».

Монстр сидел на корточках и возился с граммофоном[1]. Со спины тварь могла показаться человеком. Одежда была безупречно чиста и пахла абрикосовыми духами (если подойти к чудовищу поближе, то запах парфюма сменится запахом гнили). Все пальцы покрывали черные волоски, и даже на ладонях виднелась поросль. Но если посмотреть в лицо…

Монстр обернулся и взглянул на Дохляка.

Дохляк не прятался.

Не хотел. Устал.

«Архаровец», казалось, целую вечность не сводил с него взгляд. Хоботок твари подрагивал, из глаз стекала сине-зеленая слизь.

Наверное, монстр удивился его наглости.

«Архаровец» отвернулся от него. Дохляк никак не ожидал подобной реакции.

Все страньше и страньше.

Дохляк пошел дальше к магазину, часто оборачиваясь в сторону монстра.

Тысячу раз он видел как «архаровцы» — все быстрые и непоколебимые, — раздирают живых мертвецов. Никогда не забудет, как из глаз некоторых тварей выходила жирная зеленая слизь, что казалось, будто на них очки. Никогда он не забудет, как трещит кожа, когда ее разрывают. Не забудет, как гудят твари, как наслаждаются мучениями жертвы.

Твари красивы в своей жестокости.

Дохляк зашел в магазин. Возле стойки кассира валялись банки из-под кока-колы и пакетики с чипсами. На двери, ведущей в подсобку, красовалось кровавое пятно сантиметров десять в диаметре. Самое интересное, что не было подтеков.

Мертвяк закрыл глаза и представил, что будто бы в магазине есть люди, что запах пыли сменился запахом свежих фруктов. Всего лишь на мгновение. Всего лишь…

Дохляку показалось, что вот-вот он вернется в то время, когда не гнил заживо.

Жизнь несправедливая штука.

Бог не любит людей.

Поправка: не любил.

Дохляк старался не думать о плохом. Зло притянется само собой. Главное: не терять веру.

Упала с прилавка бутылка пива. Упала, но не разбилась — покатилась в его сторону.

В горле запершило, но он понял, что не может выпить пива: скорее всего, вырвет.

Хотя в прошлой жизни он не любил алкоголь, отдал бы обе руки, чтобы вновь насладиться вкусом спиртного напитка.

Или энергетика.

Или лимонада.

Или кваса.

Или воды.

Хоть чего-нибудь.

Взгляд вновь зацепился за подсобку.

Дохляк огляделся.

Раз «архаровцы» больше не гонялись за ним, то можно жить в магазине. И к черту, что в двух шагах находится логово тварей. Необходимо поселиться назло им. Назло себе.

Больная рука заныла. Словно говорила: «архаровцы» убьют всех.

Наплевать.

Он и так уже мертв.

Наплевать.

В голове гудело, трудно было связывать мысли.

Дохляк нахмурился.

Он хотел, чтобы колокольчик памяти больше не работал.

Хотел, чтобы «архаровцы» вырвали язычок колокольчика.

Мертвяк сел на пол. Грязные разводы на стендах, пятно на двери подсобки сбивали с мысли.

Ворвались воспоминания из прошлой жизни. Жена в коротком голубом платье. Дочь играется в песочнице.

Повторить.

Жена готовит мясные рулеты у плиты. Дочь рисует за столом зайцев.

Просто жена. Просто дочь. Дохляк не помнил имен, но отчетливо видел лица. Второй раз за день захотелось плакать.

Всякий раз, когда в голове начинался хаос, Дохляк сжимал кулаки до боли.

Нестерпимо жить в Городе, но выхода из него нет. Можно себя утешать, что вот сейчас соберешь куклы и свалишь из проклятого зомби-муравейника, однако уйти не удастся. Три шага от Города — и снова в нем.

Дохляк знал. Дохляк пробовал. Поэтому оставалось только мириться с этим знанием. Но всё было не так уж и плохо: он нашел новое жилище.

Назло «архаровцам».

Первый

Боль пульсировала в правом плече синхронно с громовыми ударами сердца. Сергей посмотрел на небо, стараясь не обращать внимания на тупую резь в руке. Звезды казались такими близкими, такими доступными. Они завораживали и гипнотизировали.

Тропов облокотился спиной к вязу.

Было тихо и спокойно.

А ведь еще минуту назад…

Он и Таня не успели добраться до поселка, поэтому решили подождать, пока солнечные лучи не разгонят тьму.

По правую сторону от него сначала зашелестело, а потом зачмокало — это Таня что-то ела.

— Как ты можешь есть после всего, что произошло? — спросил Сергей.

— Ты бы лучше спросил, как я могу есть, когда в двух шагах лежит труп.

Тропов не ответил. Как назло проснулся подленький внутренний голосок и начал пилить его за нерасторопность, глупость, невнимательность, невезение. Сергей старался не воспринимать его всерьез, но получалось плохо.

Послышалось щелканье и треск сухих веток. Сергей проглотил вязкую слюну и сильнее прижался к вязу. Вот не было уверенности, что зомби в темноте плохо видели.

Воздух из сырого стал затхлым, тяжелым, как гиря. Тропов поежился. Если бы он и Таня двинулись в ночь, то они бы шли как в жидком киселе, липком, забивающем дыхание. Может быть, наткнулись на мертвяка…

— Страшно, — призналась девчонка.

— Мне тоже немного.

— Как думаешь, где еще могут быть мертвяки?

— Не знаю. В поселке должны быть. В лесу.

— А в темноте они видят? — спросила Таня.

— Не знаю.

— А Бурой конец?

— Не знаю! — вскрикнул Сергей.

И опять замолчали.

Деревья, казалось, увеличивались в размерах. Отвлечешься на секунду от какой-нибудь ели, а потом глянешь на нее — и выше, и чернее стала. И заснуть-то не получалось: вдруг мертвяк вылезет из кустов.

Надо было держать ухо востро.

Запах гнили усилился. Сергей посчитал, что это труп стал сильнее пахнуть. Хотя внутренний голос не согласился с ним, начал нашептывать, что поблизости бродят еще мертвецы, жаждущие свежей крови.

Тропов вспомнил о своих нечастых, но очень запоминающихся встречах с зомби. Память услужливо выуживала воспоминания в самых мельчайших подробностях. До случая в лесу он столкнулся с мертвяком на бензоколонке. Он, Анжела и Таня тогда бросили автомобиль и шли пешком в сторону какой-то деревни. Шли, надо сказать, через лес и поля, стараясь находиться как можно дальше от дороги, — пугали скорее не зомби, а мародеры. И вот нашли бензоколонку, решили подойти к ней… Зря.

Продавец оказался обращенным.

Но тогда, вспомнил Тропов, у него стрелял револьвер.

Сейчас же он беззащитен, как ягненок.

Сергей потер больное плечо. От мысли, что зомби успел-таки цапнуть его, сердце забилось быстрее, а по телу пробежал озноб. Тропов засунул руку под футболку, опасаясь нащупать укус, однако ничего не нашел. Решил, что перепроверит утром.

— Мне страшно. — Голос Тани в темноте звучал часто и высоко.

— Прекрати.

— Давай поставим палатку?

— Не думаю, что это хорошая идея, — ответил Тропов. — Могут появиться еще мертвяки.

— Давай тогда хотя бы разожжем костер!

Сергей отказал девчонке. Не потому, что боялся нападения мертвяков. Он решил, что слишком часто потакает Тане. Тропов с каждым днем все больше убеждался, что превращался в подкаблучника и тряпку. И винил в этом девушек.

В темноте зло блеснули глаза Тани:

— Ну и дурак!

— Помолчала бы лучше, — глухо, со сдавленной яростью ответил Сергей.

Но Таня сделала то, чего он совсем не ожидал: прижалась к нему.

Стиснув челюсти, он мысленно заругал себя за недалекий ум. Девчонке страшно, и нет ничего плохого в том, чтобы разжечь костер. Стоило дорожить хорошими отношениями.

— Я, наверное, вывихнул плечо, когда упал. Ты можешь сделать всё сама? Зажигалка в правом большом кармашке рюкзака.

Когда Таня разожгла костер, пламя для привыкших к темноте глаз показалось до боли ярким, а за кругом света начала сгущаться тьма.

Тропов бросил взгляд на зомби. Мертвяк лежал спиной к нему и мог сойти за спящего, если бы не лужа крови под ним.

Девушка присела на корточки перед Сергеем. Она коснулась пальцами его небритой щеки.

— Давай я посмотрю, что у тебя с плечом?

Сергей кивнул и приготовился к тому, что пальцы девчонки будут холодными, но они оказались теплыми.

Он посмотрел на Таню. От нее веяло чистотой и свежестью. Часами можно было любоваться ее курносым носиком, зелеными глазами, в которых светился ум. Девушке шла худоба. Делала ее красивой. Тропов подумал, что если бы Таня отрастила волосы, то она бы смотрелась как взрослая, а не как шестнадцатилетний подросток с прической в стиле боб.

— На что смотришь?

Ее голос пробил все его доспехи, толстую кожу и проник в каменное сердце.

— Красивая ты, — сказал Сергей.

Таня раздвинула губы в едва заметной улыбке:

— Вроде с плечом все хорошо. Даже синяков не видно.

— Но правая рука из-за чего-то болит!

— Будем надеяться, что плечо пройдет само.

— Звучит обнадеживающе.

* * *

Найти поселок удалось практически сразу. Оказалось, что они находились в десяти шагах от тропы, ведущей к дачам.

Светило яркое солнце, тепло которого Тропов и Таня ощущали на лицах. В небе не было ни облачка. Схватка с зомби при свете дня казалась ненастоящей и забывалась.

Плечо Сергея прошло за ночь. Тропов решил, что не стоило раздувать из мухи слона. Ударился — пройдет. Не первый и не последний синяк.

Улыбаясь, Таня водила пальчиком по сетке его рюкзака. Взгляд ее скользил по домам. Сергей ухмыльнулся: в мечтах девушка уже нежилась в теплой ванне.

— Анжела должна быть в поселке, — сказал Тропов.

— Если ее никто не съел, или она не заблудилась в лесу, — съязвила Таня.

Сергей не хотел признаваться перед девчонкой в том, что без Бурой ему было легко и комфортно. И в глубине души желал смерти Анжеле. Стервозность этой красотки убивала все его нервные клетки. Он залезет в дом, помоется, приведет себя и одежду в порядок и уже потом пойдет искать Бурую. Если, конечно, не уснет в теплой постели…

Мысль о полчищах мертвяков в подвалах уже не казалась столь пугающей, какой была ночью. В лесу Сергей подобрал длинную палку, на конец которой изолентой примотал ножи и вилки. Получилось что-то вроде булавы. Руки чесались опробовать новое оружие.

Сергей выбрал уже осмотренный вчера особняк. В доме по-прежнему было тихо. Тропов заставил Таню дожидаться его в холле, пока он обходил комнаты.

Все на том же месте висела фотография в золотой рамке, все также был испачкан в крови холодильник. Зомби не выпрыгивали из-за углов и не пытались схватить за горло. Второй, третий этажи — все чисто. Оставался подвал. Однако спускаться туда до болей в животе не хотелось. Но только там мог оказаться электрогенератор.

Тропов стоял перед дверью и пялился на выключатель. Он подергал бегунок, но свет не загорелся.

«Вот хоть бы раз повезло», — подумал Сергей. Дыхание участилось.

Каждый миг он ожидал почувствовать холодок, как налетающий порыв ветра, — только холодит не кожу, а изнутри, в висках. Он расстегнул куртку, чтобы не сковывала движений, и заставил себя сделать шаг в подвал.

Было темно. Темнее, чем ночью.

Сергей ставил ногу всей ступней и только потом, медленно-медленно, переносил на нее вес. Он успокаивал себе тем, что зомби тупые, предсказуемые, что будь хоть один из них в подвале, то сразу бы кинулся на него. Даже если мертвяк нападет, он сможет добежать до двери.

Тропов боялся темноты, хотя через маленькое-маленькое окошко в подвале падал свет. Сергей подумал, что скорее умрет от испуга, чем от зубов твари. Его так и подмывало сорваться с места и побежать к Тане.

Каменные ступени даже сквозь ботинки прожигали холодом.

От света в окошке толку было мало. Действительно, он высвечивал кусок стены и картонные коробки. Но эта обманчивая яркость смешивала реальность и нереальность. Большая часть подвала оставалась во тьме.

— Ты в порядке? — Тропов подскочил от испуга и чуть не поскользнулся.

В дверном проеме стояла Таня.

— Иди отсюда! — закричал он. — Ты свет загораживаешь!

Таня уперла руки в бока и бросила на него сердитый взгляд. Она около минуты пялилась на него, видимо, решая, что делать дальше — стоять над душой или же побродить по комнатам. Победили комнаты.

Когда девчонка ушла, Тропов с удивлением понял, что страх отпустил его.

Он положил самодельную булаву на ступеньки. Глаза привыкли к темноте и удалось различить очертания предметов.

Мебель, чемоданы, наверное, с инструментами, три холодильника и… электрогенератор.

Тропов хлопнул в ладоши и с улыбкой на лице уже представил, как за многие дни после нашествия зомби он наконец-то будет спать с включенным светом.

Седьмой

Вдали, низко над горизонтом, горел в морском тумане огонь. Через ядовитую зелень облаков пробивались солнечные лучи. Ветер, пришедший с севера, жег кожу, не спасал ни пуховик с тройной подкладкой, ни шерстяной свитер. Седьмой глядел на море и матерился, словно мат должен был придать сил и уверенности, что путешествие закончится удачно.

Весь заляпанный грязью и продрогший он вытащил из сумки вязаные варежки. Он с горечью подумал о том, что от сегодняшнего дня зависит не только его судьба, но и судьбы сотни тысяч людей, а у него нет ни одного помощника, который хотя бы мог помочь установить палатку.

Очередной порыв ветра ударил с такой силой, что подогнулись колени, и Седьмой рухнул на камни. Он до крови расшиб руку и вдобавок ко всему обмочился. Через неделю наступит его сороковой день рождения, а тело уже поедал артрит. Лицо испещряли глубокие морщины, а на нижней челюсти не хватало большей части зубов.

Одно из чудовищ, окружающих Седьмого, грозно рыкнуло, но он даже не посмотрел на монстра: времени было еще полно до того момента, когда твари будут способны двигаться. Десять страшилищ не могли сделать ничего, кроме как бросать злые взгляды. Когда-то очень давно уродцы наводили на Седьмого оторопь, но с годами он смог рассчитать все действия монстров и сейчас воспринимал их как молчаливых зрителей в его игре.

Море зашумело и с жадностью накинулось на прибрежные камни. Огонек в тумане, между тем, ослабел.

Соленый воздух высушил губы, и Седьмой откупорил крышку фляги. Он посмотрел на чудовищ. Сегодня все уродцы выглядели как на подбор: на гигантских телах бугрились мускулы; кожистые крылья покрывали струпья. Твари пролетели огромные расстояния, чтобы поймать его. Дурак бы и испугался Охотников, но только не Седьмой.

— Бойтесь меня, твари, — сказал он и посмотрел в сторону огонька.

Еще сорок минут, оставалось совсем мало времени.

На северо-западе туман рассеивался и открывал пугающие красоты Новой Земли: бесчисленные гробы зубчатыми рядами усеивали равнину. Зубья были серы и похожи между собой. В гробах покоились отнюдь не мертвецы, это с виду они напоминали трупы, но на самом деле жизнь еще теплилась в их сердцах. Людей, которые не успевали спрятаться в норах, Седьмой жалел, но не мог им помочь. Новая Земля выворачивала их и обрекала на страдания. Кого заживо хоронила, кого дарила чудовищам, а кого заставляла умирать бесконечно. Вот именно поэтому Седьмой постоянно ошивался возле нор. Всплеск мог ударить в любое время, он не поддавался расчетам.

Огонек в морском тумане погас.

Черные тучи затянули небо, предвещая молнии и ливни.

Из воды показался первый плетеный человек. Морская пена покрывала морду монстра, поэтому Седьмому было сложно сказать, правильно ли он выбрал место. Оставалось уповать на Бога и на чудо.

В тишине, нарушаемой воем ветра, доносились всплески воды, словно где-то резвилась рыба. Плетеные человечки выбирались на берег. Их светло-коричневая кожа блестела на свету и переливалась всеми цветами радуги, а челюсти клацали. Сюрреалистическая картина сумасшедшего художника. Безволосые тела тварей были уродливо перекручены, худые длинные пальцы-спицы на руках доходили до земли, из плеч торчали подобия крыльев. Грудь и ноги оплетали странные наросты, растущие из голов уродцев.

Плетеные человечки шипели и отхаркивали воду вместе с мелкой рыбой и водорослями.

Седьмой слышал, что в некоторых деревнях возле Норовых Мест наловчились охотиться на этих морских чудовищ. Из плетеных человечков получались отличные удобрения.

Но Седбмой добрался до моря не для того, чтобы смолоть кости уродцев. Его миссией было проверить собственные расчеты. И если вычисления окажутся верными…

Седьмой оглянулся, еще раз вздохнул жгучий запах моря, пригляделся к далеким башням, спицами торчащими над равнинами и реденькими лесами, пролепетал молитву и направился к берегу. Сердце, высушенное горем, забилось сильнее. Седьмой мечтал умереть. Веревка, мыло, сук — и дело с концом. Или позволить растерзать себя Крылатым. Или дождаться Всплеска. Или перерезать вены. Или… Вариантов подохнуть уйма. Да только смерть не спасет.

Седьмой подбирался к плетеным человечкам. Каждый шаг в сторону моря словно отнимал у него силы. Казалось, что его путь длинною в четыре года подходил к концу, что клубок загадок распутывался и оставалось довериться господину случаю, что мир, который Седьмой познал, наконец-то захлебнется в крови и даст началу новому, более светлому.

Ближайший к нему плетеный человек зашипел. Седьмой вытащил булаву и обрушил ее на голову твари. У той подогнулись узловатые ноги. Плетеный человек только и успел выдохнуть, повалился на острые камни. Седьмой давно не испытывал того чувства, когда кажется, что все происходит не с ним, а с кем-то другим, а он только наблюдает, как время песчинками просачивается сквозь пальцы.

Плетеные человечки набросились на него, словно по команде невидимого кукловода. Седьмой достал из кобуры револьвер и начал палить. Он стал отличным стрелком: все пули находили цель. Атональная музыка ада стояла на берегу моря, которое давно уже не принадлежало людям. А чтобы артрит не мешал давить на спусковой крючок, Седьмой вспоминал тех, кому Новая Земля зашивала рты, выжигала глазницы, тех, кого он навсегда потерял.

Позже, когда с плетеными человечками было покончено, он обходил трупы и хмуро заглядывал им в морды. Ни одна тварь не подходила. По расчетам должен был попасться плетеный с тремя глазами. Седьмой мечтал создать новую Библию, основанную на понятных ему формулах и непоколебимых теоремах, но все оказалось тщетным. «Но ведь я смог рассчитать, когда плетеные человечки выйдут на сушу!» — мысленно подбадривал он себя. Седьмой даже захрипел от ярости, замахнулся булавой, только вот живого противника не было. Крылатые не в счет, те сейчас не страшнее камней или земли.

Солнце клонилось к западу. Еще немного, и оно коснется холодных вод, утонет в море, и опустится на Новую Землю темная ночь, когда жители последних деревень, что обитали возле Норового места, попрячутся в своих хлипких от Всплеска лачугах. Пожрет бывшие мегаполисы тьма, и начнутся веселые пляски чертей и чудовищ.

Седьмой вернулся к брошенному рюкзаку, плюхнулся на землю и обхватил руками голову. Ветер становился злее и кусачее, но он старался не обращать внимания на него.

Сколько осталось времени? Год? Два? Но мало. Очень мало.

Надо было спешить к норам.

* * *

Дорога шла по выщербленному ветром и бедному на траву плоскогорью, с высоты которого открывались красоты на руины города. Седьмой частенько предавался воспоминаниям о прошлой жизни. Человек, который лишился крова, родных, а мечты передавили жернова горя и страданий, не мог не возвращаться к давно минувшим дням. К дням, когда не было ни чудовищ, ни Всплеска.

Под ногами хрустел песок, шуршали камушки. Предстояло пройти еще лес и мертвую деревню. Солнце давно ушло за горизонт, ночь вступила в свои права.

Седьмой долго не решался устроить привал, но вынужден был отдохнуть: ноги становились ватными, заплетались, легкие горели, а в глазах троилось.

Где-то на западе раздался вой Крылатых.

Седьмой ощущал себя человеком, на которого смотрят или сквозь прорезь прицела, или сквозь кровавую запруду монстра. Он лизнул губу, почувствовал соль и полез в сумку за сухарями и водой. Не стоило думать о плохом. Дурные мысли притягивают дурные события. К утру он будет уже возле норы, там переждет Всплеск, а потом наведается в свой дачный домик в лесу, где выдует не меньше двух литров виски.

А сейчас нужно бросить все силы на преодолении тропы, то и дело исчезающей под ногами. Возможно, удастся запутать Крылатых и пустить их по ложному пути, хотя и не стоит надеяться на такую удачу. Единственным козырем остается время, которое нельзя тратить на еду и отдых. Но как заставить суставы не болеть?

Тучи закрыли луну и звезды. Над морем лежала тьма, как и на душе у Седьмого. Люди доверились ему, а он оказался брехлом. И новые смерти от Всплеска будут лежать на его плечах. Пришлось засыпать пять нор, чтобы оживить одного мертвяка. Пять нор! Как крестьяне могли согласиться на это безумие? Деревня умрет. Но ведь оживший труп рассказал много интересного и нужного…

Под вой ветра Седьмой слабо слышал, как бились волны о берег, словно насмехались над ним и его глупыми расчетами.

Мертвяк был прав: он никогда не сможет контролировать то, что создано богом. Не сможет вечно бегать от Крылатых, ибо они стражи Новой Земли. Но даже если он родился под счастливой звездой, и монстры все-таки не поймают его, то артрит разрушит тело. Так говорил живой мертвец.

Седьмой не нашел ответа у моря, и дальнейший путь не открылся ему. Оставалось возвращаться в деревню ни с чем.

Он замерз, но в сердце все еще пылал огонь, а в душе теплилась надежда на чудо.

Седьмой поднялся с холодного камня и двинулся дальше по тропе. Ноги казались деревянными и не хотели сгибаться, но он заставил себя идти. Ночной ветер был сильным, резким и колким.

Хищники не умирают от холода и усталости, решил Седьмой. А он себя ощущал хищником — опасным и непобедимым. Им овладело странное спокойствие. Вспомнилось, как однажды он рухнул с высоты четырехэтажного дома, сломал ногу и пару ребер, но все равно сумел доползти до деревни, где его и вылечили. Нынешняя ситуация была не страшнее.

Седьмой настолько сильно задумался, что и не заметил, как что-то скрипнуло под ногами, а затем затрещало. Перед глазами всё закрутилось, завертелось, тело на миг словно воспарило.

Но только на миг. Потом последовал сильный удар, выбивший последние крохи воздуха из легких.

Седьмой попробовал пошевелиться, но боль незамедлительно отозвалась в голове и ногах. Пугало и то, что ничего не было видно. Он протянул левую руку, уронил ее и поднял правую. И стал шарить, ожидая почувствовать твердую поверхность.

Неужели умер?

Ему удалось нащупать стену. Он угодил в ловушку. Свалился в яму, заготовленную Крылатыми. Твари все-таки оказались хитрее.

Думать и гадать можно было о множестве разных вещей, но истина пугала своей простотой: его поймали как тупую деревенщину!

— Я не сдохну! — закричал Седьмой. — Не дождетесь!

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти врезаются в ладони, оставляя кровоточащие следы-полумесяцы. Достав из кобуры револьвер, Седьмой начал размахивать Курносым и материться. Все его мысли тонули в заволакивающей изнутри ярости. Хотелось давить мерзких тварей, рвать им кожистые крылья, выдергивать клыки и наслаждаться кровью.

Седьмой с силой провел рукой по губам, попытался встать. На этот раз удалось подняться. Яма оказалась глубокой и для того, чтобы выбраться из нее, нужно было иметь либо рост под шесть метров, либо чертовски высоко прыгать.

Он вдруг вспомнил байки мужчин в деревне о том, что земли возле моря принадлежали каннибалам. Любители человеческой плоти тем и жили — копали ямы, в которые попадали люди и твари Новой Земли. Но чудовищ каннибалы не ели — то ли брезговали, то ли боялись заболеть, а вот человечину…

Тьма, между тем, загустела так, что ею, казалось, можно было захлебнуться.

Седьмой часто размышлял вслух. Это помогало собраться, сконцентрироваться на проблеме. Разговаривая с собой, он успокаивался. Возникало обманчивое ощущение, что он не один.

— Главное не бояться. Успокойся. Дыши глубже. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ситуации у тебя и похуже были.

Вновь раздался вой Крылатых, но на этот раз ближе к нему… намного ближе. Седьмой стал водить руками по стенкам, надеясь найти корень дерева или хоть какую-нибудь выемку. Тщетно: земля была твердой как камень и гладкой как зеркало. В голову полезли дурные мысли, а кромешная тьма лишь вселяла уверенность в скорую гибель.

За спиной зачавкало. Сильнее сжав рукоятку револьвера, Седьмой обернулся на источник шума. Чавканье было смачным, словно ребенок жевал любимую конфету-тянучку. В ноздри ударили запахи мочи и немытого тела. От мысли о том, что в яме еще кто-то, по телу пробежала легкая дрожь. Возможно, какой-нибудь путник-бедолага попал в ловушку. Седьмой заиграл желваками.

Чавканье, между тем, не прекращалось, наоборот — становилось громче и нахальнее. Прижавшись к стене, Седьмой попытался рассмотреть источник шума.

Из-за туч выглянула луна, посеребрив яму. Света хватило, чтобы увидеть все.

Из земли тянулась рука. Ее испещряли пузырчатые маленькие гнойники, из которых сочилась то ли черная, то ли красная жидкость. Скатывающиеся по руке капли гноя приковывали к себе взгляд, завораживали.

Седьмой подскочил к монстру и ловко ударил его ногой. Раздался треск костей. Рука исчезла в земле. Наступившая затем тишина напугала сильнее воя Крылатых.

Была рука — и нет. Осталась лишь глубокая дыра сантиметров пятнадцать в диаметре. Седьмой попытался проглотить слюну, но она застряла в горле вязким комком. Возникло жуткое желание выстрелить в дыру, чтобы добить тварь, но стало жалко пули. Патроны еще понадобятся с Крылатыми. Соображалось плохо, мысли скакали от тварей к проблеме, как вылезти из ямы, но даже сейчас он понимал, что шансы выжить с каждой минутой стремились к нулю.

Из дыры захихикало и тут же с оглушительным ревом рыхловатое дно ямы взорвалось брызгами жирной глины, раззявилось маткой провала. Земля извергла новое порождение ночных кошмаров — Червивого Короля. Чудовище, освободившись от грунтовых оков, выпрямилось и нависло над Седьмым на добрый метр. Потрясенный, он не отводил взгляда от твари. Ее круглое лицо, напоминающее сплюснутую морду акулы, светилось, как янтарь.

Недолго думая, Седьмой выстрелил. Пуля угодила в грудь твари, сбив с ног.

Воспользовавшись моментом, он обежал монстра и ударил ногой по его голове. Не думал он, что столкнется с Червивым Королем на плоскогорье, но, похоже, судьба решила сделать все возможное, чтобы сегодня убить его. Главное, что Седьмой знал — нельзя смотреть твари в глаза — точнее, в два горящих сгустка на морде. Он нажал на спусковой крючок еще раз, целясь в голову. Оранжевый сполох осветил яму.

Тварь завизжала… Тысячи червей, запутавшихся в густых волосах и бороде, оглушительно зачавкали. Червивый Король вскочил. Рот его открылся. Клыки вышли из кровоточащих десен, словно когти из лап кошки. Седьмой схватил рюкзак и швырнул в тварь. Но та отмахнулась от заплечного мешка как от пушинки и бросилась на него. Нужно было стрелять, размахивать булавой, но Седьмой не мог этого сделать. Он закрыл глаза, пытаясь придумать спасительный план. В следующую секунду он оказался висящим в воздухе — Червивый Король поднял его за горло. Палец скорее по инерции надавил на спусковой крючок. Раздался выстрел. Чавкающий звук, с который подпиленная пуля вошла в тело твари, Седьмой бы не спутал ни с чем. Хватка ослабла, и он повалился на землю.

Захотелось просто лежать. Всякий раз, когда он решался проверить очередные расчеты, говорил себе: это будет последний раз. Никаких опасных ситуаций. Нельзя скакать аки горный козел от одного плоскогорья к другому, тщась спасти людей. Но все равно он находился на грани. Всегда неприятно ощущать себя бездарностью, знающей об окружающем мире столь мало.

Седьмой открыл глаза. Червивый Король извивался, пытаясь рукой остановить кровотечение из горла. Удивительно, подумал Седьмой, он попал твари в грудь, в голову, но только случайная пуля в горло остановила её.

Потемнело — луну вновь закрыли густые облака. Пошел холодный дождь. Стена падающей воды закрыла и без того плохую видимость. Черви продолжали чавкать, но Седьмой больше не обращал внимания ни на них, ни на тварь. Ему удалось вырвать у судьбы еще несколько часов жизни. Но скоро за ним придут Крылатые…

Первый

Из ванной комнаты послышался смех Тани. Дверь была чуть приоткрыта, поэтому Тропов хорошо слышал и всплески воды, и девчонку. Он валялся на кровати и дымил сигарой. Прошлый хозяин дома, видимо, разбирался в курении, даже отгрохал целую комнату под место, где можно было бы насладиться табаком. Сергей же кроме папирос «Беломорканал» в детстве ничего не пробовал, но знал, что сигареты успокаивают, и решил закурить.

Колечки дыма вырывались изо рта и медленно таяли.

«Прямо как Гендальф, блин. Осталось найти шляпу и большой мешок из-под картошки», — мелькнула мысль.

— Ты там скоро? — спросил Тропов. — Я тоже помыться хочу.

— В доме три ванные, а ты мне не даешь поплескаться!

— Я сторожу тебя, дуреха, от зубастых страшных полчищ зомбаков. И жду, когда ты меня будешь защищать.

— Ты револьвер починил?

Сергей кивнул, но понял, что Таня его не видит, сказал:

— Почистил. Вроде должен работать. Шутки шутками, но я очень прошу тебя: будь все равно начеку. Ходим по дому только вдвоем.

— Но почему? — спросила Таня обиженно. — Ты же дом проверил!

— Мало ли.

— Тропов, ты шизоид.

— Живой шизоид, прошу заметить!

Сергей сел, провел рукой по бороде. Еще немного, подумал он, и буду вновь как человек. Обязательно сегодня постригусь, оденусь во все чистое, а потом схожу в винный погреб и чуть-чуть выпью. Тане не налью — еще маленькая. Пусть чай хлебает с бубликами.

— Ты чего там молчишь? — спросила Таня.

— Наслаждаюсь спокойствием. Вот когда мы с тобой могли так потрепаться? Я ведь даже не знаю, откуда ты. Есть ли у тебя родственники? — слова выскакивали, как пули из узи. — Был ли у тебя парень? Где ты училась? Господи, я совсем о тебе ничего не знаю.

— Не хочу говорить о родителях, — начала Таня. — Маму укусили еще до того, как об оживших мертвяках заговорили. Ну и…

— Переживаешь?

— Глупый вопрос, Сергей. Конечно же. Но я все равно ничего не могу сделать. Родители умерли. А у тебя девушка была?

— Была. — Тропов нахмурился. — Жена, дочка, родители. Вот только я, похоже, их кинул…

Сергей ссучил пальцы в узловатый кулак.

— Сереж, прости…

— Сам виноват.

Во рту стало горько, словно кошки нагадили. Тропов бросил сигару в пепельницу. Завитушками заплясал табачный дым. Грызя и без того обкусанный ноготь, Сергей бросил взгляд в открытую дверь ванной комнаты.

Мраморный пол блестел в свете галогеновых ламп; на полках красовались пузатые разноцветные бутылки с мазями, шампунями, кремами и скрабами. А фруктовый запах, тянущийся из ванны, баюкал и обещал крепкие сны.

— Ты знаешь, — начал Тропов. — Я никогда не разговаривал ни с кем по душам. Вообще никогда. Даже родителям боялся говорить о том, что меня волнует и гложет. Я по натуре очень скрытый и недоверчивый тип, Тань. И если быть честным, то меня все устраивает. Ко мне даже жена не лезла с вопросами. Разумеется, я хочу вернуть семью, но что могу сделать?

Повисла тишина. Тропов дышал короткими, частыми вздохами.

— А почему ты решил довериться мне? — спросила Таня.

— Да мне не дают покоя слова Бурой. Мол, я только и мечтаю о том, чтобы тебя трахнуть. Это не правда. Я чувствую… — Сергей сделал паузу. — Чувствую, что ты хороший человек и сможешь меня выслушать.

В ванной послышался плеск воды. Сергей подумал о том, чтобы заглянуть к Тане, но отказался от этой мысли, решив, что разрушит атмосферу непринужденной беседы. Поэтому он сел на край кровати и начал пялиться на свои поношенные ботинки.

— Ты добрый и нежный, — сказала Таня.

— А вот жена моя всегда говорила об обратном.

— Сереж, ты будешь искать свою семью?

— Честно: не знаю. Моя дочка… Не хочется думать, что ее загрызли мертвяки. Но я должен найти ее. Я ведь отец. Плохой, видимо, но все же…

— Если ты решишься, то я пойду с тобой.

— Спасибо, — сказал Тропов, ежась в улыбке.

— Со мной не пропадешь.

Комочки липкой грязи на ботинках приковывали взгляд. Тропову даже показалось, что увидел скрытый смысл в них: все существующее рано или поздно ляжет в землю и станет ее частью.

— Как думаешь: сколько нам удастся убегать от зомби? — спросил Сергей.

— Я собираюсь дожить до старости и умереть естественным путем. И ты, Тропов, должен делать все возможное, чтобы так и случилось.

Он улыбнулся простой мальчишеской улыбкой, расщепляя уголки глаз на сотни морщинок.

— Мне кажется, что самое страшное позади, — сказал он. — Теперь у нас есть возможность немного передохнуть, собраться с силами. Не думаю, что есть место лучше этого поселка.

В дверном проеме появилась Таня, роскошная и раскрасневшаяся. На верхней губе поблескивали капельки воды. Девушка завернулась в махровое розовое полотенце и теперь казалась красивой и… соблазнительной. Сергей перевел взгляд с нее на окно.

— Тропов, скотина! — с наигранной злостью воскликнула Таня. — Только не говори, что ты в грязных ботинках лежал на чистой кровати!

Сергей, плотно сжав губы, развел руками.

— Я — большой волосатый обезьян, — сказал он.

— Гамадрил.

Таня затряслась от сдерживаемого хохота, но потом не выдержала — засмеялась. Засмеялся и Тропов. Тут же из памяти всплыл образ жены. Невысокий рост (даже на каблуках она казалась подростком), курносый носик, полные губы, голубые глаза. «Мой лягушонок», — так он называл Кристину. Даже когда злился на нее, Сергей был негрубым и подбирал каждое слово. Только сейчас до него дошло — Таня очень похожа на жену.

— Ты чего нахмурился? — спросила она. Уголки ее губ сползли вниз.

— Обещай, что будешь всегда осторожна, — не своим голосом сказал Тропов.

— Прямо всегда-всегда буду.

— Точно?

Таня кивнула.

У Сергея внутри все задрожало, к сердцу прилила щемящая волна при мысли о том, что, возможно, сейчас его ребенку и родителям требуется помощь. А он наслаждается комфортом в фешенебельном доме, где даже уборных было целых три.

— Сереж, не переживай. — Таня словно читала его мысли. — Все будет хорошо.

— Да что может понимать подросток в свои неполные семнадцать лет?

— Слушай, не груби, пожалуйста. Мне также тяжело как и тебе. Ты постоянно жалуешься, что больше не можешь терпеть страдания. Будь мужчиной: старайся перебарывать себя. Ведь даже я — шестнадцатилетняя сопля — молчу и терплю.

— Бурой наслушалась?

В глазах Тани появилось безмерное удивление:

— Не говори глупости. Тропов, ты вечно ищешь себе оправдания. Вот что думаю. Может, я и малолетка, но мозгов хватает, чтобы понять тебя.

Сергей молчал, прикусив нижнюю губу. Таня оказалась права: он только и делал, что рефлексировал. Ярость застелила глаза. Крякнув, со страшной силой он дернул полотенце с девчонки. Та покачнулась, но не упала. Странно, она нимало не стыдилась наготы. Лишь с укором посмотрела на него.

— И что дальше? — спросила Таня. — Ты ведь минуту назад говорил, что относишься ко мне как к другу. Что изменилось? Хочешь трахнуть? Валяй! Я ведь еще не спала с мужчинами, неопытная, но ведь такую дрючить приятнее!

— Прости, — сказал он поспешно. Поднял полотенце и протянул его к Тане. Но та стояла, как изваяние.

— А что ты сразу в кусты?

— Прости.

Таня смотрела вопрошающе:

— Кучу времени ты не вспоминал о своих родных! И вдруг решил поизображать из себя страдальца. Сергей, мне казалось, что ты умнее и сдержаннее.

— Да что ты знаешь о боли? — спросил Тропов, заметно подрагивая нижней губой.

— Я пережила не меньше тебя. Твои родители не жрали друг друга и не раздирали на части семилетнюю сестру! Очень, знаешь ли, радостно смотреть, как кричит маленький ребенок, когда взрослый выдавливает ему глаза. А слышал когда-нибудь звук рвущейся человеческой кожи? Ты же много повидал! — Таня заплакала.

— Прекрати, — сказал Тропов, стараясь не ударить девчонку.

— Какой же ты идиот…

Таня подняла полотенце, начала комкать его у глаз.

— Прости, — сказал Сергей.

— Да что ты все извиняешься, придурок!

Широко размахнувшись, Тропов влепил ей пощечину.

— Только попробуй еще раз обозвать меня, — сказал он, багровея. — Никому не позволю оскорблять себя.

— Урод!

Сергей выскочил из комнаты, и последнее, что он слышал, — Танин плач.

На улице жарило солнце. Желто-зеленой пылью дымился реденький лес.

Тропов размашисто шагал в сторону ворот. Ноздри вздрагивали, нижняя губа дрожала. Он понимал, что сейчас слишком распален, чтобы спокойно пообщаться с Таней, и решил найти Бурую.

Окна особняков как будто нарочно пуляли солнечных зайчиков в глаза. Мысленно матерясь, Тропов искал тот домик, который бы наверняка приглянулся Анжеле. Во рту у него все ссохлось, со лба стекали крупные градины пота, в ушах тренькал неумолчный звон.

— Бурая! — закричал Сергей.

Мокрая от пота рубашка жгла тело.

«А револьвер-то я оставил в доме», — мелькнула подлая мыслишка.

— Че орешь? — Голос Анжелы был веселым и озорным.

Сергей вздрогнул, испуганно обернулся. Взгляд девушки встряхнул его.

— Тебя, дуру, ищу.

— Натрахались?

Анжела была ниже его ростом, худа. Глаза казались стеклянными и холодными. Сутулая спина делала ее некрасивой, если бы не большие сиськи и аппетитная попка, которая так возбуждала его, то Бурую можно было бы назвать уродиной.

— Пойдем к нам в дом, — сказал Сергей.

— А что я буду с этого иметь?

— Хватит строить из себя стерву.

— Кто из нас еще стерва, — заметила Анжела.

— Что ты имеешь ввиду?

Тропов в ярости сжал кулаки.

— Обижаешься, дурашка? — спросил Бурая.

— Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь.

— Бе-бе-бе, — передразнила Анжела.

Сергей заиграл желваками. Почувствовал, как к лицу прильнула кровь. Эта стерва доиграется… Пусть только даст повод…

— Не дуйся, Сержик. Я не со зла.

Бурая бросила на мужчину снисходительный взгляд, сморщила носик и, повиливая бедрами, направилась в сторону ближайшего дома.

— Щас приду к вам, голубки, — кинула она вслед Тропову. — Только скажи, куда идти.

* * *

Сергей глядел в зеркало и не узнавал себя: бороды нет, вместо длинных жирных патл — короткий ежик волос. Рубец на щеке, конечно, стал выделяться сильнее, но шрамы украшают мужчину.

Прямо Бред Питт.

После ванны Сергей чувствовал себя другим человеком. Хотелось петь, танцевать и пить вино. Он предложил Анжеле «продегустировать какой-нибудь мускат», но та отказалась. Бурая закрылась с Таней в комнате и не вылезала вот уже третий час.

Тропов наслаждался одиночеством.

Спустившись в холл, он плюхнулся на диван.

Окна были распахнуты, но холода Сергей не чувствовал. Тонкий месяц плыл сквозь разрывы туч. Но ночь не могла ворваться в особняк: в каждой комнате горел свет. Сергей боялся, что генератор не выдержит, но Бурая разубедила его: сломается — всегда можно переселиться в новый дом.

Тропов прикидывал в голове план дальнейших действий. Стоило раздобыть машину, а еще лучше мотоцикл. Автомобиль жрет слишком много бензина, да и маневрировать на дороге им стало очень сложно. Опять же: внимание привлекает. Можно собрать мертвяков со всей округи. Не вариант, в общем. Мотоцикл же идеально подходит для быстрых и незаметных перемещений. Найти его в элитном поселке будет не трудно.

Дальше необходимо запастись едой. Бесполезно на бензоколонках искать банки с тушенкой, сгущенкой, пакеты макарон и прочее. Следовательно, ехать придется в город или в большой поселок. Опасное мероприятие. Есть нехилый шанс остаться без башки. Но выхода нет. Хотя надо почистить домики. Мало ли что попадется.

Ну и про зомби забывать не следует.

План казался простым, как три копейки.

Сергей поднялся с дивана и включил телевизор. Появился синий экран. Тропов вставил в Blu-ray плеер первый попавшийся диск. Из динамиков донесся могучий надменный голос. В телевизоре появился мужик с тремя подбородками. Держа в руке бутылку пива, он ржал в камеру. За его спиной угадывались пальмы.

Видимо, в Турции или в Египте этот богатенький жирный боров отдыхает, подумал Тропов.

Камера затряслась, потом снимавшая (Сергей это понял по голосу) тоже засмеялась. Наверное, жена-блондинка.

Боров качнулся, повалился на землю.

Картинка погасла. Через мгновение на экране появилась девушка. На вид ей можно было дать лет шестнадцать-семнадцать. С трудом, но Сергею удалось узнать черты лица блондинки с фотографии. Только на записи у нее были темные, ниспадающие до плеч волосы. Девушка лежала на кровати и сонным голосом говорила в камеру, как сильно она любит пусика, какой он хороший и добрый. Тропов растянул губы в ехидной улыбке и промотал запись.

Вот парочка устроила вечеринку у себя в особняке; вот жирный боров тычет в камеру пышным букетом роз; вот девушка красуется в новом коротеньком платье; вот роддом. Сергей остановил перемотку. Видимо, решил он, на этом диске находились все более-менее значимые события в жизни этой парочки.

В сморщенном комочке плоти было трудно увидеть человека. Крошечный гомункул. Он пищал и тянул ручки к камере. Сергей вспомнил младшего брата. Когда тому было лет пять-шесть, он утром приходил к нему в комнату, прыгал в кровать и лез обниматься. Наверняка и эта кроха… Тропов отбросил дурные мысли.

Картинка вновь погасла, но больше не ожила.

Странно: оказывается у борова и блондинки был ребенок, но тогда почему в доме нет его фотографий? В конце концов, нет детской комнаты! Тропов еще раз решил пройтись по дому и попытаться найти объяснение на свои вопросы. По возможности удастся найти камеру.

Он спустился в подвал в надежде отыскать хоть какие-нибудь детские вещи, которые бы смогли прояснить ситуацию с ребенком. Тихо тарахтел в углу электрогенератор, от окошка тянуло холодом.

А что искать-то?

Звуки его шагов, точно испуганные голуби, взлетали к потолку. Сергей вяло начал разгребать картонные коробки и прочий хозяйственный мусор.

Время скупо отсчитывало минуты. Найти что-нибудь связанное с ребенком не удавалось. Тропов все больше мрачнел.

Должна же быть хоть одна игрушка!

Сергей сел на корточки. Где искать? Он приподнял картонную коробку, под ней валялся велосипедный руль. Только сейчас до него стало доходить, что вещи в подвале не могли находиться в таком беспорядке у богатого человека: есть прислуга, которая все уберет. А главное: предметы не имели никакой ценности. Вот зачем владельцу шикарного дома держать в подвале части старого «аиста»? Или старые кожаные перчатки? Или поношенные кроссовки?

Тропов нервно жевал нижнюю губу, перебирая все возможные варианты происходящего. Но из-за усталости цепочка мыслей ускользала, и он не мог собрать кусочки паззла. Его охватило чувство страха перед неизвестностью. Возможно, в доме был кто-то и следил за ним, Таней и Бурой. Сергея прошиб холодный пот. Он огляделся еще раз.

Генератор отбрасывал широкую продолговатую тень; слабо помаргивала лампочка.

Сергей и сам не знал, что хотел услышать. Тихое поскрипывание двери и крадущиеся шаги? Или приглушенные звуки, сопровождающие вторжение в дом безжалостного убийцы?

Тропов тяжело вздохнул. Надо больше спать. Уже мерещится всякое. Еще чуть-чуть — и зеленые черти появятся.

Он вышел из подвала и направился прямиком к окну в холле. Хмурясь, Тропов вглядывался в соседние дома. Было тихо и спокойно.

Фотография в рамке. Это раз. Семейная хроника на диске. Это два. Ребенок у жирного борова и блондинки. Это три. Но никаких детских вещей и беспорядок в подвале. Это четыре.

Вскоре Сергей бродил по комнатам, чтобы еще раз перепроверить дом. Он осматривал каждый шкаф, каждую полку. Сердце его билось, как кузнечный молот.

Бурая вновь появилась неожиданно и не к месту. Одета она была в серую пижаму.

— Ты че не дрыхнешь, дурачок? — спросила она.

— В этом доме что-то не так, — выпалил Тропов.

— Совсем ошизел? — Анжела преувеличенно вздохнула и закатила глаза.

— В особняке должна быть детская комната! — прокричал Сергей.

— Знаешь что: ложись спать и не выдумывай.

В этот момент тишину нарушил высокий пронзительный визг с улицы.

Пятый

Дохляк заперся в подсобке. Сначала он хотел остаться в магазине, чтобы любоваться тем, как свет играет в стеклянных бутылках из-под кока-колы, как ночь обгладывает зомби-муравейники, но «архаровцы» шумели по ночам и не давали спать.

В подсобке тихо.

Помещение выдержано в черно-серых тонах. Стены обклеены фотографиями с грудастыми красотками. В углу стоит ламповый телевизор — большой и старый, как тираннозавр. На нем — ядовито-желтая игрушка-бабочка. На полу ворсистый серый ковер. Возле двери красуется трехметровый шкаф, внутри которого валяется разное барахло: шубы и свитеры, изъеденные молью, восемь пар обуви сорок пятого размера, сломанные вешалки.

В подсобке пахло помойкой. То, что было нужно Дохляку. Он устал. Очень устал. Он больше не вставал с тахты.

(Тахта была шершавая на ощупь. От нее разило мочой и алкоголем. Но она ему нравилась.)

Боль разорвала грудь. Дохляк бросил рассматривать подсобку и постарался сосредоточиться на боли. Внутренний голос начал говорить о том, что он подыхает.

Но ведь он и так умер! Трупак!

Бум, бум, бум. Как бой долбаного барабана! Удары в груди становились чаще, как будто сходились вместе, а затем прекращались.

И через минуту все начиналось по-новой: бум, бум, бум.

Дохляк поднялся, колени задрожали. Он подошел к своему пакету с уродинами-куклами. Перед глазами все расплывалось.

Мир тонул в белой дымке.

Дохляк схватил пакет. Полиэтилен зашуршал и начал морщиться.

Боль поглощала.

Бум-бум-бум. Из груди слышалось постукивание.

В тихой подсобке запредельно громко разнесся треск одежды — Дохляк рвал на себе футболку.

Правда — она простая. Он знал, что умирает. Даже если откинется не завтра, так послезавтра — точно. Даже если заработает давно неработающий моторчик — сдохнет. Конец близок. Эта будет та смерть, которая спасет.

Который день Дохляку снился один и тот же сон: он находит тоненькую иголку. Глядит, как блестит крохотное острие. Она, иголочка, говорит: я помогу избавиться от всех проблем, я это умею. Дохляк растягивает губы-черви в подобие улыбки. А маленькая спасительница продолжает: давай я зашью тебе веки.

Он соглашается.

Сияющее серебро все ближе и ближе к глазу.

Главное не моргать.

Пот градинами скатывается с него.

Не моргать!

А иголочка шепчет и шепчет о спасении.

Ближе. Еще ближе.

Кончик касается века. Боли Мертвяк не ощущает.

А потом он чувствует, как вытягиваются губы и превращаются в мушиный хоботок.

Дурацкий, глупый сон.

Боль в груди затихла. Дохляк зажмурился. «Архаровцы» что-то сделали с ним. Чертовы уроды никогда не отпускают своих жертв. До некоторых пор он боялся того, что лишится своей кожи, лишится части прошлого, но теперь ему было ничего не страшно.

Господи! Какой же он идиот!

Он выплюнул зеленую слизь. Густую, как смола.

Дохляк бросил взгляд на постер с полуголой девицей. Та ехидно улыбалась, обнажив белые зубы. Зубы у нее были идеальные, словно ненастоящие. Впрочем, ненастоящие у нее были и сиськи.

Глаза заволокла серая пелена. Дохляк коснулся левого века и посмотрел на палец. Какая-то коричневатая жидкость обволакивала ноготь. Он скривился.

Дохляк не понимал, что с ним происходило. Не понимал, с чего его сердце начинало биться. Не понимал, почему «архаровцы» не нападали на него.

Не понимал.

По потолку полз паучок. Дохляк даже слышал, как шуршали лапки насекомого, цепляясь за бугорки побелки.

Шерк-шерк-шерк.

Мелькнула мысль: в Городе нет мух. Дохляк видел кузнечиков, бабочек, личинок, скарабеев, жучков-пожарников и даже мушек и комаров. Однако, никогда не замечал мух. Откуда они все могли взяться?

Зато были «архаровцы».

На столе что-то блеснуло. Дохляк, кряхтя, поднялся.

Похоже смерть сегодня отменяется. И это скорее плохо, чем хорошо. Внутренний голос опять обманул его.

Плохой-плохой внутренний голос.

Дохляк подошел к столу. То, что лежало на нем обожгло льдом здоровую руку.

Иголочка.

Тоненькая, как женский волосок.

Лживая сучонка!

В бешенстве Дохляк схватил иглу и бросил на ковер. Он мог поклясться, что вчера этой дряни не было на столе.

Вспышка.

На кровати появляется «архаровец». Лицо напоминает сморщенный холщовый мешок. На хоботке шевелятся маленькие-маленькие волоски. Белесые, как черви-паразиты. Они пищат и лопаются слизью. Веки твари зашиты грубыми нитями красного оттенка. Одной руки у «архаровца» нет, вместо нее — отросток. То ли жало, то ли щупальце.

Вспышка.

«Архаровец» поднимается с кровати и тянет к нему нормальную руку.

«Я — это он», — думает Дохляк.

Тварь пахнет абрикосом.

Вспышка.

Подсобка пропадает. Теперь Дохляк находится на детской площадке.

Небо затянуто черными тучами. Тучами, наполненными старой венозной кровью.

Абсолютная тьма.

На площадке никого нет, кроме него.

В песочнице вместо песка булькает вода; из рваных дыр на металлических трубах вырывается зеленоватый газ; от домов тянутся блуждающие огни.

Дохляк пытается крикнуть: оставьте меня!

Дохляк пытается сказать: пожалуйста.

В груди вновь просыпается боль.

— Темная ночь, только пули летят по степи…

Мертвяк оглядывается, пытается взглядом поймать тварь с граммофоном. Но на площадке нет никого, кроме него.

— Только ветер гудит в проводах…

Вспышка.

Граммофон оказывается возле ноги Дохляка. Рупор блестит золотом; тонарма подрагивает, словно кто-то невидимый качает ее, чтобы испугать его.

— В темную ночь ты, любимая, знаю не спишь…

Кажется, что с каждой секундой музыка становится все громче и громче, пролезает в мозги и рвет острыми коготками нервы.

Боль в груди снова дает о себе знать. Она разбухает, давит на ребра.

Бум-бум-бум.

Мертвое сердце бьется.

Жизнь вновь возвращается жизнь.

Или смерть?

Трубки сосудов давно разорваны.

Трубки сосудов давно гниют.

Кровь — лишь отравленная вода. Органы — лишь воспоминания о прошлой жизни.

Бум-бум-бум.

На качелях блестит игла. Она зовет Дохляка, чтобы открыть ему новый, необычный мир. Предлагает ему стать на сторону «архаровцев». Все, что нужно сделать мертвяку — это зашить себе веки.

Всего лишь соединить куски кожи.

Вспышка.

Дохляк вновь оказывается в подсобке.

На полу пузырился складками пакет с куклами, испорченными огнем; на столе ждала хозяина сучонка-игла.

Бум-бум-бум.

Сердце оживало.

Дохляк превращался в «архаровца».

Утехи времени. Первое интермеццо

Лев проклял тот день, когда согласился работать на даче приятеля. Мало того, что дом держался на соплях, так и воздух прогрелся до сорокоградусной отметки. Лев не мог работать в такую погоду. Хотелось уже получить, наконец, аванс за сделанную лестницу и искупаться в деревенском пруду, в котором били ледяные родники. Он не только физически, но и морально устал. Поэтому он дал себе зарок закончить дачу своего старого друга и уехать в Каменногорск к родителям.

А друг не спешил расплачиваться. Лев не видел его с того момента, как поставил двери. А на звонки друг не отвечал.

Лев вышел на крыльцо, сел на ступеньку и закурил. Солнце нещадно жгло, лишь слабый ветерок приятно холодил кожу. По лицу скатывались крупные капли пота, но Лев не обращал внимания ни них, ни на жжение глаз. На груди и на кистях рук вздулись водяные волдыри. Они повыскакивали из-за того, что он упал ночью на борщевик, когда шел в туалет.

Лев вспоминал свою молодость. Ведь еще пятнадцать лет назад он жил в Москве, у него была просторная трехкомнатная квартира, небольшой, но прибыльный бизнес (продавал курицу оптом). Все было хорошо. На работу уходило лишь часов пять-шесть в день и поэтому оставалось свободное время. И Лев с красавицей-женой колесил по пригородам, весям и селам. Это было их общее хобби. А теперь ни квартиры, ни бизнеса не осталось. Шальные девяностые, чтоб им пусто было. Кур отняли, а квартиру заставили продать братки. Хоть жену не тронули. И пришлось Льву переехать в Псков. В маленький провинциальный городок с численностью в сто пятьдесят тысяч человек. Но Лев не отчаялся, стал плотничать. Плотничать хорошо, всего себя вкладывая в работу.

Калитка заскрипела, и Лев увидел кота, с трудом перебирающего лапами из-за полноты. Серая шерстка и глаза блестели на солнце. Не кот, а произведение искусства. Хоть сейчас доставай холст и рисуй.

Кот вскарабкался на ступеньку и уселся на колени Льву.

— Какой непугливый-то. А если я собачник? Или аллергия у меня?

Кот лениво бросил взгляд на Льва.

— Вот ведь морда. Как зовут тебя, жирдяй? Васей или Пушистиком?

Лев не очень любил котов, ему больше нравились собаки. Но этот нахал ему приглянулся. Что-то в коте было от собаки, как бы глупо это не звучало.

— Ладно, Пушистик, мне работать надо.

С этими словами Лев легонько спихнул кота с коленей и встал.

Сегодня предстояло много сделать. Покрыть бесцветным лаком лестницу, разобрать мебель и выкинуть на помойку, содрать обои, соединить комнаты… Размах предстоящих дел впечатлял. Похоже, что придется работать допоздна и ночевать на даче. А может, все бросить и помчаться к жене? Ведь не на злого дядечку он работает, а на друга. Днем раньше, днем позже. Хотя…

Работалось тяжело, через силу. Руки и ноги болели, глаза слезились. Настроение все сильнее и сильнее портилось.

Лев сломал электродрель и разлил лак на чистую одежду. Он смотрел, как густая вязкая жидкость расползается по футболке, и сидел на полу, обхватив голову руками. Пусто было на душе и противно. Хотелось плакать, хотя Лев считал, что слезы — дело исключительно женщин. Его тянуло сесть в машину, добраться до жены и упасть ей на колени. И признаваться, признаваться в собственном бессилии и слабости. А жена поймет. Она чувствовала своего мужчину. У знакомых Льва складывалось ощущение, что он и Марина — так звали жену, — созданы друг для друга. Есть люди, которые всю жизнь бродят по земле и маются, не найти им вторую половину, а есть, которые находят быстро. Лев относился к последним.

С Мариной он познакомился в университете где-то на втором курсе. Девушка была безумно красива: маленький, чуть вздернутый носик, полные губы, большие голубые глаза, тонкая талия. Лев как увидел ее, так и пропал интерес ко всему, что не касалось Марины. Он решил, что девушка станет его любой ценой. Звучит, конечно, эгоистично, но… Но все закончилось свадьбой. Семейная жизнь не испортила ни Льва, ни Марину. Они еще больше стали прислушиваться друг к другу, старались понять свои проблемы вместе. И если бы Льву предложили миллион долларов, дачу, машину и Жанну Фриски в обмен на Марину, то он бы выбрал жену. Ну и пусть с каждым годом на лице его женщины все больше морщин, он сам — не идеал. И брюшко у него есть, и вредные привычки.

Лев вытащил мобильник, но номер Марины набирать не стал.

* * *

— Есть хозяин?

Лев вышел на веранду. Возле забора стоял невысокий мужчина лет пятидесяти в белых шортах и футболке.

— Я за главного, — ответил Лев.

Мужчина в белом посмотрел на калитку, а потом кинул вопросительный взгляд на Льва.

— Входите.

Мужчина в белом зашел, крепко пожал руку Льву.

— Олег, — представился он.

— Лев.

— У вас ремонт?

Лев кивнул.

— Но я не хозяин дома, просто рабочий, — сказал он.

— Понятно. Я вот что пришел… Не могли бы вы сегодня и завтра не шуметь вечером? У меня внук приехал на два дня. Утром-то мы на рыбалку поедем, а вот…

— Хорошо, — перебил Лев. — Никаких проблем. Все равно не работается по вечерам.

— Я в долгу не останусь, — сказал Олег. — Как внук уедет, так дерябнем пивка или коньячка, это уже по вашему усмотрению.

Лев уже было хотел ляпнуть, что не пьет, но вовремя себя отдернул. Душа требовала градуса. Хоть и через два дня.

— Хорошо здесь, да? — спросил Олег. — Все никак не могу надышаться на природе. Моложе себя на даче чувствую лет на двадцать, ей богу. Надо почаще выбираться сюда, а то, знаете, работа, работа, как проклятый крутишься. А удовлетворения-то от сделанного не чувствуешь. А здесь покосишь — и на сердце тепло разливается.

— Есть такое, — сказал Лев.

— Вам хорошо — у вас работа на природе. Вы же плотник, наверное?

— Да.

Льву не понравилось, что незнакомый человек начал изливать ему душу. Хватало и своих проблем. И что-то во внешности Олега было отталкивающее, но что именно Лев не понял. То ли глаза злые, то ли внешность бандитская. А может, все сразу.

— Я бизнесом занимаюсь, — Олег произнес «бизнес» через «е», а не через «э». — Поставляю в автосалоны запчасти. Могу и вам достать, если что-то надо. Вы только не стесняйтесь. Мне кажется, что мы с вами подружимся. Вот вы насколько?

— Это как по работе получится. Неделю, может, еще здесь проторчу или больше.

— Совсем шикарно. — Олег улыбнулся. — Хоть не в одиночестве здесь торчать.

Лев уже мысленно молил, чтобы мужчина побыстрее свалил к себе и не мешал ему грустить. Вот что за напасть: когда человеку надо побыть одному, собраться с мыслями, то всегда появляется какой-нибудь «кадр».

— Мне работать надо, — сказал Лев.

Олег ухмыльнулся и спросил:

— Шуметь будете?

Настал черед улыбаться уже Льву.

— Нет, надо покрасить лестницу, — ответил он.

— Ну тогда бывай, Лев. Ты заходи, если что. А то ведь в поселке, кроме нас никого и нет совсем.

— Откуда знаете?

— Так оглянись по сторонам.

С этими словами Олег резко повернулся и пошел домой.

Вот ведь балда, подумал Лев. Ляпнул ему, что по вечерам не работается, а сам только пять минут назад заявил об обратном. Ой дурак. Хотя… Не понравился ему Олег. Как-то неожиданно перескочил на «ты». Будто друзья какие.

* * *

Была полночь.

Лев лежал на кровати и смотрел в окно. Сейчас о многом думалось, о многом мечталось. Он представлял, как продаст квартиру во Пскове и возвратится в Москву. А в столице снова откроет свое дело. Курицами, конечно, он больше не будет торговать. Можно было со шмотками работать. Купить, например, в Великих Луках подешевле, а продать в Москве подороже. Ну и пусть его будут называть спекулянтом. Главное, чтобы деньги водились. И ведь сейчас в стране с законом-то получше, чем в девяностых. Нет братков, нет мзды.

Лев посмотрел на экран мобильного телефона. Марина звонила три раза, но он отвечать не стал, лишь отправил смс-сообщение, где написал, что много работает и ему некогда. Врал безбожно. Врал впервые жене. Лев вспомнил слова матери, что женщина более в ладу с собой, чем мужчины, и поэтому их жизнь гармоничнее; по этой причине Лев решил солгать жене. Ей хорошо сейчас: она нашла работу, хобби. Жизнь Марины стала тихой и радостной. И Льву не хотелось грузить её. Он сам разберется с душевной пустотой и болью одиночества в сердце. Он заверил себя, что если груз переживаний будет уж слишком тяжелым, то тогда расскажет все Марине. Но не сейчас.

По окну забарабанил дождь; в ноздри ударил запах цветов.

Лев повернулся к стене и заснул.

* * *

Проснулся он лицом вниз, прямо на полу. Было жарко и неудобно.

Обливаясь потом, Лев снял майку. Во сне он пустил слюну, но даже не удосужился вытереть ее с подбородка. В конце концов, кто его видит в этой глухомани?

Легким пружинистым шагом он направился в коридор. Еще один пустой день. Сейчас он попьет чаю, потом оденется и до вечера будет работать, прерываясь только на обед и ужин. Но его ждал неприятный сюрприз.

— Блядь, — только и сказал он, когда вошел в коридор.

Стены, лестницу и пол облюбовали мухи. Тысячи этих крылатых тварей ползали и летали.

Лев ощутил гулкое биение сердца. Он испугался. Но не видом мух, а тем, что придется их выкуривать из дома.

Надо позвонить Владу и сказать, что произошли непредвиденные обстоятельства.

Лев достал мобильный, набрал номер друга.

— Алло? — Голос Влада оказался веселым.

— Привет.

— Хай, индейцы. Закончил, что ли, уже?

— Нет. Но есть тут кое-что…

— Не темни. Балакай уже.

— Мухи.

— Не понял.

Лев посмотрел в зеркало. Он выглядел лет на десять старше своего возраста: темные круги под глазами, глубокие морщины на лбу. Надо уезжать.

— Мухи появились в коридоре. Много мух. Буквально ступить некуда, чтобы не раздавить их.

— И что я могу сделать? — спросил Влад.

— Приехать и помочь.

— А деньги за ремонт дома получаешь ты, — с непоколебимой убежденностью проговорил Влад.

Лев шмыгнул носом. Грязное замечание друга шокировало его так, как шокировала бы новость ребенка, узнавшего, что бабушка и дедушка тоже занимаются сексом.

— Теперь слушай меня, мудак, — начал он. — Если ты не прикатишь и не уберешь мух, то я пошлю в жопу и тебя, и твой дом. И кстати, ты мне должен деньги за лестницу. Не забудь привезти их.

— Я устал, — умоляюще произнес Влад. — Лев, это твоя работа, не моя. Сам-то подумай. Давай сделаем так: я приеду завтра днем, отдам тебе деньги за все, а потом ты будешь плотничать спокойно и без спешки. И за мух я добавлю. Просто у меня сейчас много дел. У меня ж сын скоро родится, не порть мне, пожалуйста, настроение. Не надо ругаться, хорошо? Я честный человек, и ты это знаешь.

— Мне вот постоянно кажется, что ты меня обманываешь, Влад.

— Да я…

— Пока.

Что ж, если Влад обидится на его бесцеремонность, пускай. Эта сволочь заслуживает большого пинка под зад.

Мухи продолжали ползать по лестнице и стенам. Лев слышал, как они хлопают крылышками, как шевелят ножками. Но теперь он воспринимал на слух то, что не мог уловить ранее: их мысли в маленьких головках. Мухи хотели ему насолить, они специально влетели в дом.

Им было его не жалко.

Их беспокоил только голод.

Их жизнь так коротка, а злость на мир так велика.

Лев зажмурился и попытался отогнать параноидальные мысли. Не хватало еще, чтобы он сошел на даче с ума.

Он нашел в шкафчике просроченный дихлофос и принялся за работу. Лев почувствовал, что воздух в коридоре изменился. Не то чтобы стало холодно: казалось, что от мух исходит тепло. Тем не менее в атмосфере произошли изменения: появилось что-то чужеродное. Он понял, что мухи перестали двигаться, махать крыльями.

Лев сглотнул, распылил дихлофос и стал ждать. Ему надо было на улицу, чтобы не дышать ядовитыми парами, но он посчитал, что дихлофос все равно просроченный и ничего страшного не произойдет. А вот мухам придет неминуемая смерть.

Но насекомые никак не реагировали на дихлофос.

Лев сделал три шага до лестницы… два…

Ничего.

Или нет?

Мухи зашевелились.

При мысли о том, что насекомые разлетятся по дому, рухнула лестница. Лев увидел все, как в замедленной съемке: вот затрещали верхние ступеньки, вот прогнулись перила. Поднялся клуб пыли. На мгновение Лев ослеп. Он не мог поверить, что его работа оказалась напрасной. Две недели он делал лестницу. Две недели! Сколько сил и нервов было вложено. И наверняка во всем случившимся виноват дом. Лев руку давал на отсечение, что в стенах есть или крысы, или древесный жучок. И как же он не проверил?

В памяти возникли картинки из детства.

Денег на покупку велосипеда мать и отец не давали, поэтому Лев решил собрать двухколесного друга сам. Тогда еще совсем мальчик он придумал схему, как собрать велосипед. Материал Лев нашел на ближайшей свалке. Днями и ночами он пропадал там. В итоге ему удалось осуществить задуманное. Но покататься так и не удалось: по иронии судьбы велосипед у Льва отобрали незнакомые парни.

— Да чтоб тебя, — он вслух произнес эту мысль и закашлял. Он чувствовал, что здесь можно хоть сто лестниц построить, и они все развалятся. Но отступать было нельзя. И дело не в том, как станет беситься Влад, когда узнает что случилось. Дело в нем самом. Он при любых обстоятельствах доводил начатую работу до конца. Закон жизни: если ты хоть один раз бросишь дело на полпути, то и остальные дела не будешь заканчивать. Простое правило, которое действует и при строительстве домов, и при написании книг.

За спиной потянуло холодом. Лев решил, что от удара лестницы о пол открылась входная дверь.

Наконец пыль осела. Глаза по-прежнему слезились, а горло саднило.

А вот мухам случившееся не доставило никаких хлопот. Они продолжали махать крылышками и ползать. Самое смешное было то, что даже частички опилок не прицепились к телам насекомых.

Внимание привлек странный предмет, торчащий из стены. Лев подошел к нему поближе, чтобы тщательно рассмотреть. Какой же ужас охватил его, когда он понял, что увидел.

Палец… Из стены торчал палец…

Кожа вроде была здоровой, если не считать лихорадочных красных пятен на фалангах.

Лев поискал глазами людей в коридоре, чтобы они подтвердили его вменяемость. Ему нужна помощь, без сомнений. Необходимо срочно сесть в машину и мчаться-мчаться до ближайшей больницы. Наверное, он надышался парами яда и теперь его мозг выкидывал такие фортеля.

«А если палец действительно существует? — предложил внутренний голос. Он напоминал шелест ненастроенного радиоприемника или же легкий шум, возникающий в ушах больного перед операцией. — Что если в стене был захоронен человек?»

Но Лев не соглашался с внутренним голосом. Если бы в стене и был человек (или его части), то тогда бы в доме пахло гнилью, и никакой другой запах его бы не перебил, здраво рассудил он. В коридоре же кроме опилок и пота ничего не чувствовалось.

Вывод: пальца не существовало.

Лев успокоился. Паника сменилась тупым принятием мира как он есть.

Удивительно, но палец казался настоящим. Лев загордился своим воображением. Это ж надо было так до мелочей воссоздать кусочек человеческого тела. В нем умирал великий художник.

Из-за открывшейся двери в коридор проник легкий ветерок, который зашевелил длинные волоски на нижней фаланге пальца, торчащего из стены. Лев облизал пересохшие губы.

Он стоял в нерешительности. Можно было, конечно, уйти из дома, подождать, когда выветрится помещение и продолжать работу. Но что-то его удерживало.

«Что же делать-то? — холодно спросил он у внутреннего клеветника. — Все должно объясняться просто. Наверное, галлюцинация появилась не только из-за яда».

Клеветник молчал, посеянные им сомнения остались. Что ни говори, а все-таки палец мог реально быть. И в таком случае появлялись вопросы к Владу. Лев догадывался и раньше, что его друг занимался темными делами, но чтобы такими. Также он не исключал тот факт, что Влад мог оказаться психом. Хотя в жизни всякое бывает. Нажрешься, например, повздоришь с собутыльником и убьешь его. Или разозлит сосед и… В общем, понятно.

Палец шевельнулся…

* * *

Таких результатов в спринте он в жизни не показывал, Лев не любил спорт, — но понесся с олимпийской прытью; под ступней что-то подалось, он сбился с бега и упал лицом в молодую крапиву — не чувствуя жгущих листьев.

Сердце билось с бешенной скоростью. Тело пробирал озноб, несмотря на жаркую погоду.

Он рвал листья крапивы и кидал их в рот, чтобы почувствовать боль. Затем Лев поднялся и пошагал подальше от дачи. Оглядываться он боялся, ему казалось, что дом был живым существом. И это существо собиралось сожрать его.

Мерседес белого цвета, плавно покачиваясь, прорулил по прогону и вывернул к Льву. Машина остановилась в проходе, и из нее вылез Олег.

— Ты что бледный такой? — спросил он.

Льва пробил озноб от постороннего звука.

Звук раздался из-за окна.

От его дачи.

Крик? Хрип?

— Ты слышал? — чуть ли не срываясь на крик, спросил Лев.

Олег огляделся.

— Понятно. Пил. И без меня.

— Олег, тут такое случилось! Я, значит, распылял дихлофос, чтобы мух прогнать, а там…

— Успокойся, — перебил Олег. — Без маски распылял, что ли?

— Да. Но…

— А еще плотник. Кто ж распыляет без маски-то?

У Льва явно росла и развивалась мнительность — и тон, и фразы Олега казались фальшивыми.

— А ты чего ко мне приехал?

— Лев, да я с магазина возвращался и увидел, как ты выбегал из дома. Подумал, что загорелось что-то, и ты побежал к колонке за водой. Ну и решил помочь. Я внуку еду привозил. В доме-то хоть шаром покати. Ведь не ожидал, что родители его мне подсунут, а сами смотаются в Турцию.

— Ты же говорил, что завтра внука уже не будет. — Подозрительность переходила в уверенность.

— Все верно, — говорил Олег. — Я его к своей жене сплавлю. Пущай с внуком сидит. Такая несносная баба, я тебе скажу. Пусть хоть помучается немного.

Олег разразился лающим смехом.

— Слушай, — начал Лев, — пойдем ко мне. С тобой не так страшно. У меня, кажись, труп замурован в стену.

Седьмой

Дождь превратился в ливень. И когда Седьмой оттащил тушу Червивого Короля от норы, он промок до нитки. Ботинки неприятно хлюпали, пуховик не согревал, а наоборот холодил тело из-за скопившейся влаги. Вдобавок ко всему поднялся ветер и начал залетать в яму. Убрав тварь, Седьмой уставился в подземный ход.

В диаметре он был около метра. Рискнуть? Стоило ли прятаться от Крылатых в столь небезопасном месте? Седьмой боялся лишь того, что нора может очень сильно сузиться и не удастся в нее втиснуться. Он слышал, как мужики-охотники в деревне травили байки о том, что подземные твари обладают поразительной гибкостью, что им достаточно небольшого отверстия, чтобы пролезть через него.

Даже если и получится, то придется забраться глубоко в норму. Есть вероятность, что удача не повернется задом и можно будет выбраться на поверхность.

Седьмой сел на колени, вытащил булаву и начал ею расчищать дыру. Пахло сыростью и болотными миазмами. Грязь чавкала и сочилась жидкой дрянью. Не покидало ощущение, что он копал себе могилу. Седьмой отогнал эту мысль.

Когда работа была сделана, он еще раз взглянул в чернильный зев. Что могло ждать его во тьме? Червивые Короли? Или и того хуже — тупик? Крылатые не сунутся в нору: она слишком узкая для них. Выбора нет — придется лезть, и точка. Револьвер с тремя патронами не спасет от шести тварей.

Поморщившись, Седьмой опустил ноги в углубление. Бросив последний взгляд на сумку, которую пришлось оставить на поверхности, он полез под землю.

Нора шла вертикально вниз, словно колодец. Приходилось упираться спиной и руками на стенки подземного хода.

Дождевые потоки стекали в дыру, и из-за этого было сложно держаться.

Седьмой на миг замешкался, руки дрогнули, и он даже охнуть не успел, как полетел вниз. Но полет закончился быстро. Седьмой шлепнулся на мягкую землю.

Ход Червивого Короля из вертикального положения перешел в горизонтальное. Тяжело вздохнув, Седьмой поднял голову и посмотрел на монетку ночного неба. Возможно, он больше никогда не увидит света и останется погребенным под жирной землей.

— Ни хрена! Еще как выберусь! Буду жрать червей и пить собственную мочу, но выживу, — прошептал Седьмой.

Он упал на колени. Ужас перед подземными тварями Новой Земли утихал, на его место приходила ярость. Послышался вой Крылатых. Теперь он был очень близко.

Оставалось надеяться, что проход не сузится.

Возмущенно закричали Крылатые.

Седьмой весь сжался. Твари все-таки добрались до ямы и теперь оставалось только пробираться глубже в подземный ход. Он дрожащей рукой вытащил из карманов пуховика варежки и прижал их к груди. Седьмой очень надеялся, что они спасут его от холода хотя бы на короткое время.

Крылатые сорвались на визг, показалось, что в их глотки вонзились тысячи заноз. Перед мысленным взором возникли образы орущих тварей. Стало немного легче.

— Я живой, — шепотом подбадривал он себя. — Живой.

Седьмой превратился в статую. Он ждал, что же предпримут Крылатые. Завалят выход? Попробуют все-таки залезть в нору?

Время шло, а Крылатые продолжали горланить.

Седьмой решил, что обязательно выберется из этой передряги и повыдергивает яйца каждой твари. Он заставит сожрать уродцев собственное дерьмо! Нет ничего на Новой Земле, что сможет остановить его!

Бездонность тьмы заставляла усомниться в возможном спасении. Может быть, у норы был только вход…

Только сейчас до Седьмого дошло: он совершенно вымотан. Тело била дрожь, сердце тяжело ухало в груди, левая нога онемела от холода. Седьмой отмахнулся от дурных мыслей и достал из кармана зажигалку, чиркнул по колесику. Тусклый свет отогнал черноту подземного хода.

Шмыгнув носом, Седьмой пополз. Он старался держать зажигалку ровно, но язычок пламени все равно колыхался от каждого движения. Усиливающаяся головная боль все больше давала о себе знать с каждым вымученным метром.

Еще чуть-чуть… Надо проползти еще немного…

Холод жалил руки. Седьмой убрал револьвер и натянул варежки, подождал с минуту, чтобы они начали согревать уже не сгибавшиеся пальцы.

Один метр пройден. Два метра. Три. Четыре.

«Ты не дойдешь, — заговорил внутренний голос. — Смирись уже. Тебе остается лишь скопытиться от холода!»

Со злостью Седьмой зачерпнул пригоршню песка и протер ею лицо, сморщившись и часто заморгав. Он хотел почувствовать себя подземной тварью, хотел сжиться с абсолютной чернотой и кладбищенскими запахами.

Не надо задумываться над тем, где находишься, решил Седьмой. Но легче было подумать об этом, чем сделать. Он продолжал ползти, надеясь на то, что вот-вот нора закончится.

Двигаться стало сложнее. Седьмой решил, что ход Червивого Короля теперь повел на поверхность. Но силы покидали его. Мышцы гудели, горло горело, перед глазами все кружилось и вертелось. Он тяжело, с присвистом дышал, точно пробежал марафон.

Вдох.

Медленный выдох.

Вдох-выдох.

Седьмой зажмурился. Могильную тишину нарушало лишь его дыхание. Воздух словно был шершавым, его с силой приходилось забивать в легкие. Казалось, что там он превращался в камень и разрывал к чертям собачьим тонкие нежные капилляры. С каждым новым вздохом воздуха становилось все меньше и меньше. К тому же сердце билось редко и глухо, словно собиралось остановиться и сказать: «осторожно, ты откинул копыта, следующая остановка — ад».

Чтобы успокоиться, Седьмой уставился на зажигалку. Пламя подрагивало и шипело. Из-за болей в голове оно то раздваивалось, то собиралось в один язычок. В ноздри бил запах газа.

Седьмой вытащил одной рукой флягу, открыл ртом крышку и начал пить. Вода оказалась такой холодной, что свела зубы.

Он пополз дальше. Мыслями Седьмой вернулся в свой деревянный домик в лесу. Конечно, после Всплесков чудовищ в роще появлялось немерено, но как-то удавалось справляться с проблемами. Можно было жить в деревне, поближе к норам, вот только люди там забитые и испуганные. Да и опасно стало там. В последнее время Крылатые стаями налетали на деревни.

Боль отозвалась в спине, точно удар хлыста. От неожиданности Седьмой вскрикнул. Из рук выпала зажигалка. Огонек на короткое мгновение червяком изогнулся на песке и потух. Между тем, боль от спины разлилась по рукам и ногам. Седьмой с силой зажмурился. Только сейчас он вспомнил, что оставил обезболивающее в кармане рюкзака. А это могло означать одно: его скорее убьет артрит, чем нора Червивого Короля.

Седьмой попытался подумать о своем доме, но сверло, вгрызающееся в спину, не давало сосредоточиться. Сотни иголочек впились в руки, медленно погружаясь в мясо и дробя кости. Седьмой закричал. Он расстегнул куртку, но снять ее не получилось из-за тесноты норы. Артрит вцепился в ослабленное холодом тело.

Седьмой лежал в позе эмбриона, скованный пульсирующей болью, и думал о том, что наступает его конец.

Утехи времени. Второе интермеццо

Олег сидел белый как мел; он достал из кармана пачку валидола, вытащил таблетку и закинул в рот. Левое веко подергивалось; лицо приобрело синюшный оттенок; глаза бегали.

Лев же смотрел в окно машины и раздумывал, что ему делать дальше. Он должен позвонить в полицию и сообщить о трупе. То, что палец в стене не плод воображения, подтвердилось на сто процентов. Но Олег отговаривал его привлекать ментов. Мало ли у Влада есть связи и там. Ведь может так получиться, что кого-то еще замуруют… К любым ошибкам, в том числе самым фатальным, ведет недостаток информации.

Вот только и оставалось сидеть в машине.

— У тебя закурить есть? — спросил Олег.

Лев помотал головой.

Солнце стояло в зените. На небе не было ни облачка. Лишь редкие птички расчерчивали синеву.

Пахло свежескошенной травой.

— Я думаю, что ничего делать не надо, — сказал Олег. — Не будем звонить ментам и Владу. Мы сделаем по-умному: проигнорируем. Ты сегодня переночуй у меня. Завтра я отвезу внука к бабке и приеду обратно. А там уже можно либо вытащить труп и закопать по-человечески, либо засунуть палец туда, откуда он вылез. Второй вариант предпочтительнее. Мало ли Влад догадается… Понимаешь?

— Хорошо. Ты не против, если я у тебя теперь буду ночевать? Я вообще что-то стремаюсь возвращаться в дом Влада.

— Без проблем, — сказал Олег. В его испуганном лице было что-то мистическое. — Вот это ты попал, Лев. В такое говно вляпаться — надо постараться. Мне девяностые вспоминаются. Вот тоже было время. Столько плохого навидался.

Через несколько секунд Лев понял, что пальцы — до боли, до хруста — стискивают ручку сиденья. Олег прав — он наступил на большущее, дурно пахнущее собачье дерьмо. Ему остается только смириться с тем, что сделать ничего нельзя.

Злость на себя, на Олега, на Влада нарастала.

— Надо дерябнуть коньячка, — сказал Олег.

— Не люблю его.

— Почему?

— Клопами пахнет.

— Дурачок. Это клопы коньяком пахнут.

На минуту воцарилась тишина, а потом они засмеялись. Надо было расслабиться.

* * *

Дом Олега находился возле реки. Он напоминал особняк из фильма ужасов: треугольная крыша, украшенная гранитными горгульями, две остроконечные башенки в высоту пятнадцать-двадцать метров, длинные и высокие балконы. Четырехэтажный дом смотрелся гармонично среди остальных жилых построек дачного поселка. Территорию вокруг него патрулировала грязно-серая псина на трех ногах. Одну ногу она то и дело поднимала в знак того, что это место — ее собственность.

— Вот это дом, — сказал Лев, когда они подъехали к гаражу.

— Стараемся, — воодушевился Олег. — Люблю я все необычное. Вот и решил отгрохать себе вот такой особнячок. Ты еще внутри не видел, как все выглядит.

К машине подбежал мальчик лет восьми-девяти. Лев поразился его сходству с Олегом. Те же голубые глаза, тот же курносый нос, те же толстые губы. Но в отличие от деда мальчик был одет в синюю футболку с Микки Маусом и в зеленые шорты.

А вот у Льва детей не было. Марина сделала аборт в двадцать лет и после этого не могла забеременеть. Сколько раз Лев корил себя за то, что позволил жене пойти на такой поступок, сколько раз винил Марину — не счесть. И нельзя сказать, что он не пытался исправить ошибку молодости: он искал докторов, способных сделать так, чтобы Марина снова смогла рожать, ходил к священникам, черным магам, колдуньям, ведуньям. Но… пришлось смириться. Конечно, можно было бы взять ребенка из детдома, но это было уже не то.

Раньше Лев представлял, как его будет встречать сын (а хотел он только сына).

Как будет гулять.

Как будет жить.

Светлые мечты всегда остаются мечтами.

Олег вылез из машины и, широко раскинув руки, подошел к внуку.

— Кто тут у нас самый сильный? — спросил он.

Мальчишка широко улыбнулся и гордо заявил:

— Я!

Дед и внук выглядели счастливыми. Льву даже показалось, что Олег забыл про труп в стене. Но ошибся. Глаза его были серьезными. Возможно, Олег сейчас прикидывал стоит ли отвозить внука к бабке.

— Лев, пошли в дом.

* * *

Темнело.

В окне удавалось увидеть лишь колкие точки фонарей.

Лев сидел в кухне и пил темное пиво. Олег укладывал внука спать, но должен был вот-вот вернуться.

А вообще богато живет дедок, подумал Лев. Восемь комнат в доме, три машины и мотоцикл в гараже. Какая же у Олега работа? Наверное, тоже с криминалом связан. Нельзя жить в таких хоромах и не убить никого.

Удовлетворенный, что сам он чист перед законом и богом, Лев раскинулся на диване. Минуты три он сидел неподвижно, тупо глядя на огромный бар перед ним. Губы скривились. Он буквально физически ощущал, как тянула его выпивка, обещая подарить забытье.

Завибрировал мобильный телефон, на экране возникла фотография Марины. Лев заколебался. Частично из-за того, догадается ли жена, что он выпил. Но в большей степени потому, что не хотелось разговаривать с ней. Он вдруг понял: ему не выдавить ни слова.

— Иди к черту. — Алкоголь превратил речь Льва в смазанный звуковой поток.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Лев рассматривал кухню. Высокие потолки, дорогая плитка цвета мокрого асфальта, мебельный уголок, широкоформатный телевизор, холодильник, бар…

(Возьми телефон, милый.)

…кондиционер, стойка для посуды.

(Я волнуюсь.)

Лев увидел на столе рисунок внука Олега. Черной краской на бумаге была выведена загадочная фраза: БЭТМАН СЖУЕТ ТЕБЯ.

Лев на мгновение задумался. А потом, подчиняясь неожиданному порыву, который был вовсе и не порывом, а чем-то другим, непонятным, он схватил мобильный и выкинул его в окно. Завтра он пожалеет об этом, но это будет завтра. Сейчас же Лев ненавидел Марину.

— Шалишь тут в мое отсутствие. — В дверном проеме стоял Олег. — Лучше б мне мобильник отдал — я бы его продал.

Лев мрачно усмехнулся:

— Жена звонила. Не знаю, что ей сказать. — Он думал, что звучание собственного голоса поможет ему успокоиться. Но голос дрогнул, а потом сорвался на хрип.

— Слишком сильно нервничаешь. Она же беспокоится о тебе. А ты ведешь себя глупо.

— Учить меня будешь?

— Разве что немного. В силу возраста, так сказать.

— Дело не в жене, а сам понимаешь в чем. Такое ощущение, будто меня измазали в грязи и еще требуют, чтобы я съел собачьи какашки. Разве тебе не мерзко, что мы ничего не можем сделать?

— Мы можем, — сказал он тоном человека, выигравшего миллион. — Захороним труп, если уж так не можется. Только бывают ситуации, в которые лучше не лезть.

Лев понимал, о чем говорит Олег. Но натура его не терпела несправедливости. Не мог он даже разговаривать с предателем или преступником. Возможно, неприятие зла шло у него из девяностых годов, когда он сам потерял бизнес. А может, и из самого детства. Вор должен сидеть в тюрьме.

— Все-таки, Олег, я завтра позвоню в полицию и все расскажу. Не смогу смолчать. Понимаешь?

Олег кивнул и закатил глаза, изображая классический взгляд, апеллирующий к собеседнику: мол, видали дураков на свете.

— Хорошо. Я тоже в городе не последний человек — подсоблю чем смогу. Только такая канитель может начаться. Ведь замуровали-то мужика не просто так. Хотя с другой стороны ты прав: че мы кипешуем раньше времени? Вот начнут наших жен убивать, тогда и начнем бояться.

— Типун тебе на язык, — сказал Лев.

— Давай лучше выпьем.

Олег подошел к бару, вытащил бутылку коньяка. Лев отодвинул стакан с пивом и рассеянно улыбнулся. Он было хотел спросить, а как же утром Олег повезет внука, но передумал. Если дед жил в четырехэтажном особняке, то сможет договориться с ментами. Льву повезло: он познакомился с крупной персоной.

Они выпили по рюмке коньяка и начали разговаривать. Болтали о жизни, о несправедливости судьбы. Потом опять дерябнули по рюмочке, и разговор уже перетек на женщин. Сколько у кого в молодости было, как ухаживали, сколько раз ссорились. И как-то оба мужика позабыли о пальце, торчащем из стены.

Рюмка… Еще рюмка… И еще за здоровье…

Лев уже был близок к тому, чтобы извергнуть лишнюю пищу и алкоголь. Перед глазами все плыло и кружилось. По животу разлилось приятное тепло, дарующее успокоение.

— А ему ка-а-а-а-ак залеплю в рыло, — говорил Олег. — И он мордой в грязь. Понимаешь? Он там хрипит, пердит, а я смотрю, значит, так пристально и…

Лев встал со стула, Олег бросил на него сердитый взгляд.

— Мне на улицу надо. Телефон найти и позвонить Марине. Я на пять секунд уйду и вернусь. Все-таки совесть загрызет.

— Стоящее дело, — согласился Олег. — Помощь не нужна?

— Лучше не надо. Я сейчас вернусь.

На улице шел мелкий дождь. Лев чувствовал себя усталым. День выдался чертовски трудным. И меньше всего ему хотелось искать по кустам мобильник, когда он едва шевелился от усталости и от количества выпитого.

Вот разберусь с трупом, а потом махну с женой в Турцию, подумал Лев. Денег, конечно, мало, но должно хватить на дешевый отель (три звезды) и на развлечения. А родители в Каменногорске подождут. Он к ним зимой приедет, когда работы будет поменьше.

С такими мыслями он ковырялся в клумбе. Надо было быть очень осторожным, чтобы не сломать цветы.

За спиной кто-то засмеялся. Потом раздался звук, испугавший Льва до смерти: волчий вой. В желудке словно закопошились добрых два десятка улиток.

Льву хотелось вернуться в дом, хотелось верить, что вой ему показался. Он сглотнул вязкую слюну и принялся дальше искать телефон.

Дождь усилился.

Лев старался не притрагиваться к цветам, но случайно провел подушечками пальцев по лепестку розы и закричал. Прикосновение вызвало у него ужас: из закрытого бутона он увидел палец. Маленький детский пальчик. Обугленный пальчик.

«Тебе кажется, — заговорил внутренний голос. — Все из-за алкоголя! Такого не бывает».

Лев повалился на землю, и вот только тогда он осознал, насколько были плохи его дела: из клумбы торчали не менее пяти рук. Из-за темноты они казались шевелящимися растениями.

Загорелся фонарь возле гаража. Руки замерли. Они были покрыты красными лихорадочными пятнами на тонких кистях, фалангах пальцев и локтях. И запах… из клумбы несло гнилью.

Лев закрыл глаза, два раза глубоко вздохнул. Почувствовал он себя гораздо лучше, практически пришел в норму. Но руки из клумбы никуда не делись. Мало того — из огорода, из асфальтной дорожки и даже из стены дома появились новые.

Лев поднялся и, пошатываясь, двинулся к дому. Сердце билось, как барабан, по телу пробегала дрожь. Его мутило, но вырвать так и не удалось. И тошнотворное головокружение только усиливалось, особенно когда он смотрел на шевелящиеся в клумбе руки.

— Ну че ты так долго? — На пороге появился Олег. Он минуты три рассматривал подъездную дорожку, а потом побежал в дом.

Неподалеку закричала женщина. К ее крику присоединился волчий вой.

Воздух сгущался, заполняя уши, рот и нос, превращаясь в вату.

Но в какой-то мере Льву удалось взять себя в руки и сосредоточиться на входной двери дома.

«Это восстание зомби», — пронеслась в его голове глупая, невероятная, но пугающая мысль.

* * *

Дверь с грохотом закрылась.

Тяжело дыша, Лев облокотился на стену. В коридоре было светло и сухо. Тишину нарушал лишь стук капель о крышу да тиканье часов с кухни.

— Олег! — крикнул Лев.

Тишина.

— Олег! — Когда слова сорвались с губ, он прикрыл рот рукой, словно понял, что может привлечь внимание оживших рук.

Лев пошел в кухню.

Что ему делать? Дожидаться утра? Много вопросов, а ответов нет. В любом случае необходимо немного передохнуть, а потом найти телефон в доме, чтобы вызвать полицию. В поселке творилось что-то необъяснимое.

Лев нашел пульт и включил телевизор, но по всем каналам было одно — сообщение о профилактике.

Свет в кухне моргнул, а потом и погас вовсе. Самое удивительное было то, что на улице фонари работали. Словно некая сила заставила Льва посмотреть в окно и испугаться. Количество рук на газоне и подъездных дорожках увеличилось. Удивляла их большая скученность.

Десятки рук.

Сотни рук.

Тысячи.

Они тряслись.

Они притягивали.

Они хотели поиграть.

Лев зажмурился. Он всегда противостоял окружающему миру. Друзья, враги да даже родители говорили ему: остановись, у тебя ничего не получится. Но Лев пер вперед и никогда не слушал эти подленькие голоса. Его не могли сломать ни слова, ни ситуации.

Лев достал нож и уже было собрался пойти на второй этаж, когда кафель на полу взорвался пылью.

На полу образовалась воронка сантиметров двадцать в диаметре. Лев сглотнул вязкую слюну и подошел к ней. Глупо, конечно, смотреть в дырку, откуда может выскочить рука, но его тянула некая могучая сила.

Шаг.

Ни звука.

Шаг.

И из воронки показалась голова. Лев скорее догадался, чем увидел: на белых острых зубах не земля — спекшаяся, почерневшая кровь. Мертвые веки поднялись — под ними ничего не оказалось, вообще ничего — бездонные дыры. Волосы у головы были коротко пострижены. На щеках красовались паутинки вен; на лбу висели куски кожи; на подбородке извивались черви.

Голова глубоко вздохнула. Лев почувствовал, как задрожали ноги.

Затем снова раздался взрыв, и возле входной двери появилась еще воронка, из которой вылез кот. Его серая шерстка и глаза блестели в темноте.

Кот доковылял (из-за полноты он еле перебирал лапами) до головы и начал ее облизывать. Мертвые губы плотно сомкнулись. Морда чудовища замерла.

Лев побежал в коридор, чтобы по лестнице подняться на второй этаж. Ноги плохо слушались, перед глазами все плыло.

«Нужно место, где смогу спрятаться, — вертелось в голове. — Нужно место, где смогу спрятаться. Нужно место, где смогу спрятаться».

Люстра вспыхнула и погасла. Лампы полопались, кусочки стекла посыпались на ковер. Лев уже не задумывался о том, как происходящее выглядит со стороны. Только его жизнь решает все. Победа или смерть. И начхать на законы физики и природы.

Лев уже поднимался по лестнице, когда из кухни появилось облако мух. Твари жужжали и — Господи боже! — кричали. Кричали низко и протяжно. Практически на одной ноте, не выражающей никаких чувств.

Стараясь сохранять спокойствие, Лев дошел до второго этажа. Здесь оказалось темнее, чем внизу, но ему удалось разглядеть Олега. Дед валялся на полу, голова его была повернута под неестественным углом.

В комнате что-то зашевелилось. Лев отвлекся от трупа и, сощурившись, вгляделся во мрак. Не внук ли Олега решил спрятаться? Лев позвал мальчика, но ему никто не ответил, лишь усилилось шевеление и стало более нервным. Тогда он подбежал к двери комнаты и закрыл ее на задвижку.

В дверь заколотили. Дерево треснуло, створки распахнулись. Ворвался внук Олега. Точнее — уже не внук. Из его рта торчала рука; глаза мальчика болтались на нервах. На его теле не было ни одного живого места: щеки, горло, лоб, руки покрывали глубокие порезы и надрывы.

Лев побежал. Куда — он и сам не знал. Лишь бы подальше от этого ада. Потом он зацепился за что-то и потерял сознание.

* * *

Лев очнулся в пристройке дома — в башне. Монстры не могли попасть сюда. Может, не могли взломать дверь. Может, хотели испугать его, прежде чем убить. Неизвестность пугала. Оставалось либо ходить в тесном помещении, либо лежать. И ждать утра. Утром наверняка монстры пропадут.

Лев заглянул в шкаф, под тумбочку и под раскладную кровать. Среди пыли и пустых бутылок из-под пепси он разглядел кое-что еще. Тетрадь.

* * *

Это была обычная тетрадь на девяносто шесть листов. С зеленой обложкой и в клеточку.

Лев открыл ее.

Тетрадь

Я нашел эту тетрадь и карандаш в шкафу. Наверное, внук Иосифа постарался… Я сижу в башне уже третий день, но зомби никуда не пропали. Я надеялся, что солнечные лучи как-то повлияют на них, но ошибся. Мертвяки стоят за моей дверью и ждут. Ждут, когда я выйду. У меня нет ни еды, ни воды. И выбраться из башни не могу. Помощи нет. Возможно, зомби повсюду.

И мне страшно. Я не хочу умирать. Не хочу!

СПАСИТЕ МЕНЯ!

20 июля 2011. Алексей Семенов.

Скоро вечер и я не смогу писать. Электричество пропало еще вчера.

Зомби по-прежнему стоят за дверью.

Лариса, если ты найдешь эту тетрадь, то знай, что я люблю тебя. Жаль, что выкинул мобильник в окно…

Я постараюсь вылезти на крышу, а там позвать на помощь.

21 июля 2011. Алексей Семенов.

ЭТО НЕВЕРОЯТНО! 20 июля! 20 июля!!! Что за шутки??

20 июля 2011. Александр Юшин.

Сегодня я могу думать более трезво, чем вчера, поэтому постараюсь разобраться. Я тоже нашел тетрадь и карандаш в шкафу. Я тоже сижу в башне третий день. Вот только зомби никаких нет. Все, что со мной случилось более или менее объяснимо: на поселок напали волки. Эти твари пришли из лесу, когда я искал в клумбе мобильник.

Кирилла с внуком загрызли, я видел.

Самое смешное, что волки чертовски умны и их много. Они умудрились залезть в дом и загнать меня в башню. Я почему-то верил, что когда наступит утро, то смогу выбраться. Я ошибался. Утром волков стало еще больше. Я насчитал (в башне есть маленькое окно) около тридцати хищников.

Жду помощи.

21 июля 2011. Александр Юшин.

Я схожу с ума. Прочитал дневник. Это, блядь, невозможно! У меня, наверное, шиза.

Я каким-то образом оказался в городе. По улице бегают какие-то придурки с граммофонами.

20 июля 2011. ЕВГЕНИЙ ТРОПОВ

Монстры из леса.

Жену зовут Ольгой.

Детей нет.

Застрял в башне. Кирилл и его внук убиты.

20 июля 2011. Владимир Докучаев.

Люди сошли с ума.

Жену зовут Мариной.

Детей нет.

Застрял в башне. Дмитрий (хозяин дома) убил внука и теперь пытается убить меня.

20 июля 2011. Александр Ромашенко.

Змеи.

Женат, детей нет.

Застрял в башне. Дед с внуком ЖИВЫ! Прячутся на крыше. Я слышу их.

Неужели, это все по-настоящему? Или я в аду?

Сколько раз я ЗАСТРЕВАЛ В БАШНЕ? Сколько меня не писало в этот уебский дневник?

Черт! Меняются только имена и чудища…

20 июля 2011. Григорий Дятлов.

Ядовитый дождь. Сидим в доме. В башне нашел тетрадь.

20 июля 2011. Василий Куклин.

Туман и руки из земли. В доме около пяти человек.

20 июля 2011. Иосиф Лавров.

В поселке появилась башня + монстры. Я забаррикадировался в доме.

20 июля 2011. Василий Годов.

Лев лежал на полу и смотрел в потолок. Правда ли была написана в тетради? Если да — то как же оказалась бессмысленна его жизнь. Если нет — есть еще шанс вырваться из рук монстров. Благо уже рассветало.

Надо решиться…

* * *

Саша проклял тот день, когда согласился починить машину приятеля. Мало того, что машина держалась на соплях, так и воздух прогрелся до сорокоградусной отметки. Саша не мог работать в такую погоду. Ему хотелось получить, наконец, аванс за сделанную дверь и искупаться в пруду, который находился за пять километров от мастерской. Он не только физически, но и морально устал. Поэтому он дал себе зарок закончить тачку своего старого друга и уехать в Сочи к родителям…

Первый

Зомби было много.

Сергей смотрел на казавшееся бесконечным поле голов мертвяков и ловил себя на мысли, что выбраться живым из сложившейся ситуации невозможно. Лунный свет скрывал изъяны на лицах и одежде зомби, но и то, что можно было разглядеть, пугало до дрожи в коленях. Сотни стеклянных глаз; сотни измазанных в грязи и крови пустых морд.

Тропов шмыгнул носом и сильнее вцепился в ручку балкона.

Бурая смотрела на толпу оживших мертвецов и улыбалась. Сергей не понимал, чему девушка радуется, потому что теперь его, Анжелину и Таню могло спасти только чудо.

В эту минуту он готов был пустить себе пулю в рот.

Напитавшее атмосферу электричество ощущалось без всяких приборов — чисто физически. Вдали загромыхало — и громовые раскаты быстро приближались. Появились первые дождевые капли.

— Почему они просто стоят? — спросила Бурая.

Тропов пожал плечами.

Он вытащил из кармана джинсов пачку Camel, которую он позаимствовал в кабинете жирного борова, поджег сигарету и сделал глубокую затяжку. Видимо, слишком глубокую — когда дым попал в легкие, Сергей задрожал, несмотря на удушающе жаркую погоду. Звук сгораемых кусочков табачных листьев плохо, но успокаивал. Тропов смахнул дождевые капли, стекающие по лицу. У него появилось нехорошее подозрение, что до утра можно не дожить.

— Тропов, не молчи уже, — начала Бурая.

Но он не проронил ни слова: курил и продолжал смотреть на зомби. Не такого конца он желал для себя. Очень хотелось жить. Сергей вспомнил утренние планы найти мотоцикл и съездить в город за продуктами. Как же глупо было планировать даже на день вперед! Его потянуло зайти в комнату к Тане и помириться с ней.

Анжелина бросила на него высокомерный взгляд. В мозгу Тропова мелькнула неприятная мысль о бесконечной глупости, свойственной Бурой. Должно быть, это отразилось на его лице: улыбка девушки погасла. Он ударил ее кулаком в нос. Голова Бурой откинулась назад, а потом дернулась вперед, как воздушный шарик на палочке. Анжелина осела.

Сергей же почувствовал облегчение. Он протянул руку к девушке. Та попыталась опереться об нее, но Тропов неожиданно влепил Бурой звонкую пощечину. Звук получился такой, словно хрустнула ветка. Сергей хотел ударить еще раз, стереть с лица высокомерное выражение. Хотел сделать так, чтобы милое личико было изуродовано синяками.

— Послушай меня, — начал он. — Это из-за тебя я оказался в жопе. И теперь будешь слушаться меня, как собачка. Не дай бог, если ты опять начнешь качать права. Я или всажу нож в твой плоский животик или отдам мертвякам. Поняла?

Бурая кивнула.

Сергей спустился на первый этаж и начал проверять двери. Он долго возился с замками, пока не убедился, что мертвякам потребуется гранатомет, чтобы ворваться в дом. Слава богу, окна защищали сварные решетки! Единственное место, от которого стоило ждать маленькие неприятности, было окошко в подвале. Но Тропов сразу выкинул из головы мысль, что зомби пролезут в столь малую дыру.

Ночное небо озарила молния. Свет моргнул. Тропов зашел в кухню и расположился в кресле, обитом тонким красным шелком. Он выбросил сегодня сгнившие и протухшие продукты, очистил холодильник от следов крови. Теперь в кухне пахло дезинфицирующим раствором и лакрицей.

Сергей провел рукой по лысине. Он пытался разобраться в своих чувствах. Еще двадцать минут назад его душила ярость, хотелось размозжить голову Бурой. Эти приступы агрессии в последнее время накатывали все чаще и чаще. Но если раньше ему, чтобы успокоиться, хватало разбить стекло в машине или проткнуть ножом пустую бутылку, то теперь хотелось причинять боль.

Необходимо отбросить все дурные мысли. Сейчас важно другое: как выбраться из дома?

За спиной что-то зашуршало, послышался глухой удар. Сергей вскочил с кресла и огляделся.

Никого!

В который раз никого!

На цыпочках Тропов выглянул в коридор. Мигал красными и зелеными светодиодами кондиционер на потолке. Фотография в золотой рамке… она была сдвинута набок. Сергей почувствовал, как по спине побежали мурашки.

Зигзаг молнии вновь разорвал чернильно-черную ночь. Возле лестницы валялась самодельная булава. Тропов поднял ее. Он присмотрелся, насколько сильно изолента обматывала ножи и вилки. У него были сомнения в эффективности оружия, но Сергей понадеялся на авось. Если в доме и находился зомби, то вогнать острый кусок металла в голову будет проще простого.

Тропов еще раз посмотрел на фотографию.

И тут до него дошло.

Конечно! Как он раньше не догадался: саморез, ввинченный в стену и на котором держалась рамка, казался чужеродным предметов в богатой обстановке особняка. Слишком грубо присобачен винт. Если приглядеться, то можно увидеть крошки стены на полу.

Нужно убегать из дома. Неважно куда и неважно удастся ли вообще скрыться от мертвяков — лишь бы подальше от проклятого особняка.

* * *

Сергей носился по комнате в надежде отыскать револьвер. Он перерыл все ящики, заглянул в каждый угол. За несколько минут опрятная комната, в которой утром Сергей курил сигару и беседовал о жизни с Таней, превратилась в логово бомжа. Подушки валялись на полу, на них красовались следы кроссовок; пепельница была разбита; гора тряпок возвышалась напротив двери в ванную.

— Таня! — кричал Сергей. — Таня, ты где? Куда я дел револьвер?

Но Таня не отзывалась. Драгоценные минуты уходили, и страх паучьими лапками все чаще касался живота Сергея. Колени дрожали, сердце гулко билось в груди.

В ванной хныкала Бурая, переходя от еле слышимого плача к визгу, способному разбить стеклянный бокал. Казалось, что она сломала ногу в трех местах и потому так сильно визжала. Сергей подумал о том, что, возможно, Бурая припрятала пистолет. Он попробовал открыть дверь, но она оказалась заперта.

— Открой дверь, — приказал Тропов.

Анжелина продолжала ныть.

— Я изобью тебя сильнее, Бурая, — сказал Сергей. — Ты достала меня сегодня, девочка. Мне нужен мой револьвер. Отдай его.

— Нету у меня никакого револьвера! — отозвалась Анжела. Ее хриплый голос бесил Сергея еще больше, чем её гонор.

Тропов схватил самодельную булаву, размахнулся и шмякнул по двери. Звук получился такой, будто уронили арбуз.

— Открой дверь! — закричал Сергей и продолжал лупить булавой. — Открой эту проклятую дверь!

Намотать изолентой вилки и ножи были плохой идеей. С каждым новым ударом булава лишалась «боевой мощи»: столовые приборы со звоном падали на пол. Но проломить дверь так и не получилось. Удалось лишь поцарапать ее. Тропов швырнул на пол бесполезную палку.

— Анжелина, верни мне револьвер! — проорал Сергей. — Мы должны уходить. В доме небезопасно. Похоже, здесь кто-то есть.

— Сереж, отстань от меня! Ты сломал мне нос! И у меня нет твоего идиотского револьвера.

— Впусти меня.

Замок щелкнул, и Тропов зашел в ванную.

Тушь растеклась по лицу Бурой, сделав ее еще больше некрасивой: кожа приобрела синюшный оттенок, нос распух, нижняя губа выступила вперед как у обиженного ребенка. Так же Сергей не мог не заметить влажные пятна под мышками.

— У меня нет твоего револьвера, — спокойным голосом повторила Анжела. По ее лицу было видно, как тяжело давалось это спокойствие.

— Где Таня?

— Я не знаю. Я прибежала в комнату и закрылась в ванной… Девчонку не видела.

Тропов огляделся, но Курносого нигде не было. Похоже, Бурая не врала.

— Дай я гляну на твой нос.

Анжелина не успела ответить: Сергей коснулся ребром ладони ее щеки, провел указательным пальцем по размытым следам туши. Другой рукой он схватил ее за запястье и слабо сжал. Ему хотелось как можно быстрее выйти из дома, но особняк словно не собирался его выпускать, боясь снова остаться без людей.

Нос Бурой распух, но не был сломан. Перед Сергеем стояла задача успокоить эту ошалевшую стерву и убедить ее идти с ним.

— Прости меня, — сказал Тропов. Но на самом деле он не чувствовал угрызений совести. Ему было все равно. — Я просто устал. Столько всего свалилось на мою голову. Нервы сдали, понимаешь?

Анжелина кивнула и сквозь слезы ответила:

— Понимаю. Я тоже перегнула палку.

Сергей обнял Бурую. В нос ударила смесь из запахов пота и духов с ванилью. Тропов сдержался, чтобы не чихнуть и тем самым не развеять дружескую атмосферу. Поэтому он закрыл глаза и представил зомби.

— Ты меня хочешь? — спросила Бурая.

— Не самый подходящий вопрос. Нам надо бежать!

— Куда бежать? Вокруг дома одни мертвяки.

С улицы раздался выстрел. Тропов выбежал в комнату, выключил свет и прилип к окну. Мгновение глаза привыкали к темноте. Когда Сергей смог различить фигуру стреляющего, самые дурные догадки оправдались. Таня бежала в сторону ворот. Зомби словно по чей-то команде ожили и бросились к забору. Из-за дождя картинка расплывалась: мертвяки казались одним длиннющим червем-богом, готового поглотить все живое. И этот червь был неуязвимым из-за ненависти к миру и безжалостным из-за мертвого гниющего сердца.

Тропов распахнул окно и выкрикнул:

— Таня, стой!

Но девчонка даже не обернулась. Она подбежала к воротам и стала палить по мертвякам.

Выстрелы прогремели оглушительно громко в тишине ночи. Затем наступила короткая тишина.

Зомби хватались за ручки ворот, кричали, толкались.

Сергей выскочил из комнаты, пролетел по лестнице и рванул в коридор. Он знал, что затеяла Таня: она хотела собрать как можно больше зомби в одном месте, а затем побежать к другим воротам, чтобы спрятаться в лесу. И тем самым Таня могла убить и его, и Анжелу: ворота окажутся открытыми, и на территорию попадут эти гнилые ублюдки.

Когда Тропов выбежал из особняка, Таня находилась уже возле другого выхода из участка. Девчонка повернулась в сторону Сергея, пожала плечами и дернула за ручку ворот. Створки заскрипели, прошипели по песку. Сергею хотелось верить, что эта дуреха одумается, но она устремилась в сторону леса.

Заголосили зомби. Заголосили зло и яростно, чувствуя возможность добраться до живой добычи. Первый мертвяк ворвался на участок спустя секунды после того, как ворота распахнулись.

Заляпанные краской и кровью шорты и сланцы — вот и вся одежда. На груди красуется рваная рана в форме буквы «T», в остальном зомби похож на живого человека.

Мертвяк двигался неуклюже из-за полноты. Оставалось догадываться, как эта гигантская туша, весившая, наверное, килограмм двести, умудрилась первой добраться до ворот. Сергей побежал обратно в дом. Он запер дверь на четыре замка, но уверенности в безопасности не прибавилось. Тропов выглянул в окно: толстый умудрился доковылять до гаража и теперь лупил по железным листам. На участке появились еще мертвяки. Они бежали к дверям особняка.

— Мы умрем?

Сергей вздрогнул и обернулся. Бурая сидела на ступеньке винтовой лестницы.

— Нет, — прохрипел он.

Дверь затряслась. На кухне раздался звон стекла. Тропов огляделся, но ничего похожего на оружие так и не заметил. Оставалось отдаться судьбе. Он с Анжелой в ловушке.

— Зомби все равно не пролезут через решетки, — подбодрил Сергей. Но слова прозвучали фальшиво.

Решетки-то не сломают, но ворваться в гараж, а там уже выбить деревянную дверь смогут, заметил подленький внутренний голос. Сергея прошиб холодный пот. Господи, как же он мог забыть про гараж?!

Зомби лупили по двери, исполняя только им понятное барабанное соло.

Бум-бум-бум.

Повинуясь какому-то непонятному импульсу, Тропов выключил свет. В темноте звуки показались еще более громкими. Сергей, вытянув руки вперед, направился в сторону, где должна была находиться лестница.

— Анжела, отзовись, — попросил он.

— Зачем ты это сделал?

Через несколько шагов он коснулся мысками кроссовок ступеньки.

Поднявшись вместе с Анжелой по лестнице, Тропов вошел в курительную комнату, закрыл дверь на ключ. В помещении пахло табаком и деревом. Даже на втором этаже было слышно как зомби молотили по двери и сварным решеткам окон.

Бурая закрыла руками уши. Слезы бусинками стекали по щекам, падали на пол и оставляли на светлом деревянном паркете темные пятна. Сопя, Анжела села на подлокотник кресла, в который мог запросто поместиться слон.

— Не реви, — сказал Сергей. Он старался сдерживать эмоции, но голос предательски дрожал. — У меня есть план.

Но Бурая ничего не ответила. Ее взгляд приковало чучело медведя.

На первом этаже бухнуло, словно разорвалась граната. Вой мертвяков прекратился.

Окон в курительной комнате не было, но Тропов укрылся здесь не случайно: в помещении находилась лестница, ведущая в домашний кинотеатр на третьем этаже. План казался простым: с кинотеатра вылезти на балкон, а уже с него — на крышу. Что делать потом — не важно. Можно будет легко определиться по обстановке: либо сигать головой вниз на асфальтовую дорожку, либо ждать, когда мертвяки уйдут в другое место. В любом случае другого пути у него не осталось — только на крышу.

— Вставай и пошли, — сказал Тропов.

Анжела поднялась. Сергей схватил ее за руку и направился к лестнице. Шрам растекался кипятком по щеке, боль сверлом ввинчивалась в череп. Но не это беспокоило Тропова, а — предательство Тани.

Как она могла так поступить? Неужели его вспышка ярости так сильно задела ее чувства? Ведь Таня приговорила его к мучительной смерти. Еще и оставила без оружия. А ведь он доверял девчонке.

Тропов отогнал плохие мысли. Не сейчас. Рефлексировать надо в тишине и покое.

Квадратная дверца, ведущая на третий этаж, без усилий подалась. Сергей помог Бурой подняться. Её руки были холодными, как лед, и липкими от пота. Тропов попытался улыбнуться, но его губы словно превратились в гранит. Он лишь подмигнул, как бы говоря: все под контролем, девочка.

Что-то засвистело этажом ниже. Свист становился жутким, не неся никакой мелодии. Этот звук до скрежета в зубах вгрызался в мозг.

Только сейчас Тропов осознал гибельность ситуации, в которую он и Бурая попали. Выбраться из особняка будет намного сложнее, чем ему показалось.

Намного сложнее.

Практически невозможно.

Пятый

Погруженный в мысли, Дохляк лежал на кровати, уставившись в потолок и почти не двигаясь.

Он чувствовал себя… иначе. Звуки были приглушены, будто сквозь вату; в груди ближе к вечеру вновь бился моторчик; но самое главное — оживал мозг. От скачущих мыслей раскаливалась голова.

Мир вновь наполнялся красками.

В мозгу вспыхивали воспоминания: дед сидит на табуретке, дымит папиросой, чинит радио. Родители дарят ему, ребенку, большую машину на пульте управления. Школа, институт, женитьба, ребенок…

Дохляк сжал виски. За всем этим ворохом страниц из прошлой жизни выскочило его настоящее имя — Коля.

Николай.

Колян.

Коляша.

Теперь Дохляк выходил каждый вечер, чтобы подышать свежим воздухом. Он пытался проветрить подсобку, но запах разложения въелся в каждую ниточку, в каждый предмет. Как только солнце клонилось к закату, Дохляк открывал дверь магазина и наслаждался тем, что мог дышать.

Грудь вздымалась и опускалась. Вздымалась и опускалась.

Воздух был такой теплый, словно настоянный на запахах свежего кофе и абрикосов.

Боже, это круто!

Левая рука зажила. Дохляк долго не хотел разматывать тряпки, но рано или поздно ему бы все равно пришлось это сделать. Он ожидал увидеть кости, что пока еще держались на хрящиках, но рука оказалась здоровой.

Почти здоровой.

Под новой кожей пульсировали зеленые прожилки. Они мерцали по ночам, притягивая к себе взгляд.

Дохляк улыбнулся. Но не мысль о зажившей руке согрела его сердце: ему удалось проглотить шоколадный батончик. Вчера после того как он посмотрел на закат, он хотел было уйти лечь спать в подсобку, но остановился у кассы. В открытых картонных коробочках ожидали своего покупателя шоколадки, жвачки, драже. Пыль покрывала упаковки тонким слоем, но прошло не очень много времени (по крайней мере, так казалось), чтобы сладости испортились. Он взял шоколадку «Марс», без раздумий открыл ее и откусил кончик. Тщательно прожевал и лишь после проглотил лакомство.

Вкуса Дохляк не помнил. В тот момент он боялся, чтобы не скрутило живот и не вырвало. Но обошлось.

Еще пугали сны. В них Дохляк оказывался на детской площадке. Черное небо изрыгало молнии; ветер был колючим и сбивал с ног. Вокруг Дохляка сидели «архаровцы». Из их хоботков стекала гниль, капала на песок и оставляла темные пятна. Голос в голове говорил о том, что времени осталось совсем чуть-чуть, что скоро Дохляк станет надеждой Города. Обратная дорога есть, но захочет ли он возвращаться? Ведь это означает, что придется снова жрать кукол, а мысли в голове опять сгниют.

В этих снах «архаровцы» зашивали ему рот, перебивали ноги и бросали на съедение огромной мухоподобной твари.

Дохляк старался не задумываться о ночных кошмарах, предпочитая не придавать им значения. Пугают сны — и ладно. Это равноценная плата за воспоминания и левую руку.

* * *

Жарило солнце. Несмотря на то, что до заката оставалось мало времени, погода стояла знойная и душная. Редкая трава, пробившая себе путь через асфальт, иссохла. Вывеска на витрине магазина поблекла, с трудом можно было разобрать надпись «24 часа».

Скрипнула за спиной дверь магазина.

Дохляк радовался жаре так, как мог наслаждаться водой путешественник, затерявшийся в знойной пустыне. Его кожа приобрела коричневый оттенок, а трупные пятна, расползавшиеся в основном на груди и животе, исчезли. В тело возвращалась жизнь. А с ней и надежда на спасение. Дохляк не понимал, что творилось с ним, но надеялся, что сказка не превратится в кошмар.

Он сидел на каменных ступеньках, ведущих в магазин, и ощупывал руки. Удивительно — кожа не слезала и не воняла гнилью. Дохляк ущипнул себя за ладонь и улыбнулся, ощутив боль. Сегодня он решился на невиданную прежде наглость — взял с собой баночку с кока-колой. Если удалось слопать шоколадку, то от сладкой воды ничего не будет. Дохляк облизнул губы, поднял со ступеньки газировку и открыл ее. В ноздри ударил сладкий запах ванили. Пена полезла с таким напором, словно жаждала попасть в рот.

Дохляк отхлебнул. Как и вчера с шоколадом почувствовать вкус не удалось. Но не стоило переживать из-за этого. Возможно, уже через несколько дней…

Взгляд зацепился за перекресток, что был напротив магазина. Возле давно потухшего светофора стоял «архаровец» и пялился на Дохляка. В руках он держал граммофон.

Лицо Дохляка скривилось. Он больше не боялся тварей, мало того — он поселился в магазине, который находился в нескольких шагах от улья «архаровцев». От тварей всегда можно скрыться: граммофоны были главными маячками, предупреждавшими об опасности.

«С другой стороны, ты не знаешь сколько времени провалялся, — заметил внутренний голос. — Вдруг что-то поменялось? Ведь, наверное, не только с тобой происходят изменения?»

Словно в доказательство его мыслей «архаровец» бросил граммофон. Звук получился сочный и одновременно гулкий, словно тараном ударили по каменной стене. Труба граммофона отскочила от асфальта и покатилась к кучке мусора. «Архаровец» сделал шаг к магазину, и Дохляк готов был поклясться, что услышал, как заскрипел песок под ногами монстра.

Мушиный хоботок твари извивался как змея, предчувствуя скорый пир.

Дохляк бросил банку в «архаровца», но большую часть кока-колы он выпил, и газировка шмякнулась за спину монстра. Он рванул к твари. Хватит прятаться! Хватит бояться собственной тени! У каждого есть слабые стороны. Не бывает неуязвимых.

«Архаровец» побежал на него, как бык на красную тряпку. Когда их разделяло друг от друга несколько шагов, Дохляк резко упал на колени. Тварь не ожидала такой прыти от мертвяка, наскочила на него, перекувырнулась и шлепнулась на землю. Дыхание из мушиного хоботка вырвалось со зловещим всхлипыванием.

Ощущая себя стариком, Дохляк поднял камень, по форме походивший на яйцо динозавра, и шмякнул им по лбу «архаровца». Чавкнуло. Лицо окатило потоком гнили. Дохляк машинально поднял руку к глазам и стер едкую жидкость. Драка кончилась также быстро, как и началась.

Зеленые жилы на руке запульсировали.

Дохляк взглянул на «архаровца». Кровь тяжелыми густыми каплями стекала со лба на асфальт, лицо и руки были белыми, как мел.

«А если другие придут за тобой, чтобы отомстить? — не унимался внутренний голос. В груди похолодело. — Должен быть простой выход».

И Дохляка осенило. От трупа можно избавиться. До ночи еще оставалось достаточно времени, чтобы скрыть следы. Тело и граммофон — в подсобку, кровь можно вычистить газировкой. Потом нужно переждать ночь, а на рассвете отнести труп к мусорным кучам. Простой план. Одно Дохляк знал наверняка: он не уйдет из магазина.

* * *

Сначала он обмотал голову «архаровца» простыней, чтобы кровь не оставила следов на асфальте, а потом оттащил тело в подсобку. Труп стал попахивать, но не гнилью, а абрикосовыми духами. Дохляку даже понравился этот запах.

Когда солнце коснулось крыш многоэтажек, больше ничего не говорило о драке: с помощью газировки удалось стереть пятна крови с асфальта, граммофон Дохляк унес в магазин.

Прислонившись к стене, Дохляк так плотно закрыл глаза, что в их углах образовались морщины. Болезненная улыбка искривила рот, обнажив желтые изъеденные кариесом зубы. В голове гудело. Сотни молоточков били по вискам настолько сильно, что было тяжело сосредоточиться. Мысли разбегались как тараканы.

— Э-э-э, — промычал он и замер.

Это был как гром среди ясного неба. Дохляк растянул губы в улыбке. Он смог хотя бы что-то промычать! Осознание того, что из его рта вырвался звук, заставило сердце забиться. Дохляк почувствовал, как волны боли расползлись от груди к животу и шее. Он не шевелился, боясь, что сейчас проснется в опостылевшей подсобке на куче грязного тряпья.

Он засунул руку в рот и пощупал язык. Тот был все еще распухшим, но каким-то образом удавалось извлекать звуки.

— В-в-в-в-э-э-э… С-с-с-с-э-э-э…

Дохляк оскалился в усмешке. Ему показалось, что день с большей силой начал дарить тепло и веселое настроение. Но солнце светило все так же. Просто вокруг него образовалась некая тончайшая пелена счастья и радости, которая грела и вселяла уверенность в завтрашнем дне.

Солнце садилось, и улица наполнялась тенями. Дохляку хотелось увидеть закат, но он побоялся того, что на перекрестке могут показаться еще «архаровцы», и ушел в магазин. Однако он не уполз в подсобку, а устроился возле кассы. Он здраво рассудил, что ночью надо будет проследить за улицей. Да и не удалось бы заснуть с мертвой тварью под боком.

Растянувшись на полу, Дохляк подложил под голову двухлитровую бутылку с минеральной водой и задумался. Впервые за много дней он себя чувствовал прекрасно. Наконец-то бог услышал его молитвы. Если все будет и дальше так хорошо, то, возможно, вернется человеческий вид.

Человеческий вид!

Дохляк бросил взгляд на витрину. Солнце светило остывающим багровым жаром, но готово было вот-вот опуститься в ад. На Город упадет холод, и наступит ночь. Кто-то из живых мертвецов умрет. Кто-то из «архаровцев» получит в коллекцию новую гниющую кожу. В общем, заканчивался старый серый день, на смену ему приходил новый серый день.

Или нет? Дохляк подумал о том, что, может быть, изменялся не только он. Тогда есть шанс…

«Не думай о подобных вещах, — заметил внутренний голос. — Нет смысла гадать на кофейной гуще. Исходи из того, что знаешь наверняка: меняешься ты. На остальных наплевать. Пускай и дальше другие полуживые роняют слюни и жрут кукол».

Дохляк согласился с голосом.

— В-в-в-в-с-с-с-с-с… — Голос был хриплый и слабый, словно доносился из-под земли.

Завтра надо будет еще потренировать связки, решил Дохляк. Сегодня он еще помолчит, чтобы растянуть сладостный миг возвращения в мир живых. Тому, прошлому Дохляку, надо выказать почтение. Прощайте кукольные барби и кены! Прощайте мусорные кучи! Прощайте «архаровцы»! Теперь он — Николай. Живой!

В голове бешено крутились, сталкивались, взрывались картины из прошлой жизни: жена, ребенок, взрыв, «архаровцы», смерть.

Жена. Из пучины воспоминаний выплыло ее имя — Алена. Девушка с голубыми глазами. Дохляк вспомнил, что она любила носить голубые, обтягивающие бедра джинсы и розовую маечку с открытым животом, чтобы не закрывать в пупке капельку пирсинга. Алена любила кинотеатры, соленый попкорн и воздушные шарики. Она всегда вела себя как ребенок с ним.

Лапочка-дочка. Маша. Пухленькие щечки, ободранные коленки, курносый носик как у мамы…

Седьмой

Нора закончилась тупиком.

Седьмой лежал, прислонившись головой к стене, и глядел на пламя зажигалки. Он не знал, насколько хватит газа, но находиться в темноте больше не было сил.

— Я умру, — Седьмой сказал это с напряженностью человека, к виску которого приставили пистолет.

Он тяжело застонал. Не хотелось умирать. Но, похоже, не было выхода. По лицу тек пот, но его трясло от холода. Седьмой мечтал умереть в тепле. Неважно от чего. Пусть бы разодрал Крылатый или Червивый король. Пусть на голову упал бы камень. Все равно. Лишь бы было тепло.

Мысленно чертыхнувшись, он запустил руки в сумку. Где эта чертова тетрадь? Надо взглянуть на нее в последний раз, пока газ в зажигалке не кончился. Седьмой выудил из сумки тетрадку в зеленой обложке.

Обыкновенная тетрадь в клеточку. Восемнадцать листов.

Даже сейчас, застряв в норе, Седьмой боялся того, что больше никто не узнает… «Не думай об этом!» — мысленно приказал он себе. В зловещей тишине шелест страниц казался притухшим и отдаленным. В мигающем пламени глаза горели зеленым огнем. Седьмой сосредоточенно перечитывал первую страницу тетради, лишь изредка бросая взгляд в черноту подземного хода.

Он не мог поверить, что судьба так несправедлива к нему. Все его знания, добытые болью и кровью, исчезнут вместе с ним. Он был близок к разгадке. Но чертова удача показала задницу и сказала напоследок: выкуси, придурок.

Пламя погасло. Перед глазами еще сохранялся контур тетради, но с каждой секундой он растворялся во тьме. А вместе с контуром — жизнь Седьмого.

Седьмой закричал. Он так сильно сжал зажигалку, что почувствовал, как ее крышечка сломалась.

Первый

Сергей затаил дыхание и прислушался.

Абсолютная тишина…

Лишь сердце гулко стучало в груди, да Анжела сопела за спиной. Зомби словно по команде невидимого кукловода умолкли. Будто бы полчаса назад они и не носились по особняку. В доме было тихо, как в могиле.

Вздохнув, Тропов поставил ногу на деревянный паркет, переместил вес на нее. Затем он облизал губы и бросил взгляд на Анжелу. Бурая дрожала, но не издавала ни звука. Он кивком показал ей, чтобы она подошла к нему.

Сергей настоял на том, чтобы они двигались в метрах четырех-пяти друг от друга. Так было проще ориентироваться в доме. Так было проще спастись в случае атаки мертвяков — пока у одного выгрызают кишки, другой спасается бегством.

Вообще двигаться Сергею не хотелось. Навалились усталость и напряжение, копившиеся все эти дни в дачном поселке. Ванна с теплой водой не восстановили тело и душу.

Шмяк.

Словно кусок мяса упал на пол.

Тропов подскочил к двери, тихо закрыл её и сдвинул щеколду. Его охватил ужас. Услышал ли гнилой ублюдок? Все тело напряглось, мышцы стянулись в натянутые тросы, готовые в любой момент швырнуть его с места.

— Сергей…

Он бросил на Анжелу взгляд, полный презрения и ярости. Бурая в ответ ухмыльнулась. Тропов решил проигнорировать выходку этой самодовольной курицы и сосредоточился на звуках.

За дверью послышался шелест одежды и тихое рычание. Так, наверное, рычит тигр перед раненной ланью. Пару секунд Тропов стоял, решаясь заглянуть в дверной замок. Если мертвяк атакует, то… Не хотелось даже думать о последствиях.

Сергей глянул в замок, металлическая декоративная планка приятно охладила щеку. Его сердце, может, и молотилось, как у загнанной мыши, но зомби-то этого слышать никак не мог. Наверное, не мог…

— Что там? — прошептала Бурая.

Дверь затряслась от ударов. Бам-бам-бам-бам!

Тропов повалился на пол. Всего на миг его лицо потеряло выражение, глаза осоловели. Страх окатил новой удушливой волной. Анжела закричала так, что на кухне наверняка полопалась вся стеклянная посуда. Она отпрыгнула от двери и заголосила еще сильнее.

«Если что — прячься за спину этой шлюхи!» — дал о себе знать внутренний голос. В другой ситуации бы Сергей и послал этот голос к чертям собачьим, но сейчас доводы показались разумными и единственно правильными.

Мертвяк продолжал бить в дверь.

Самое противное в сложившейся ситуации было то, что выйти на улицу получилось бы только через окно. Да и то пришлось бы прыгать с четвертого этажа на асфальтовую дорожку. Он и Анжела смогли спрятаться в гостином зале, но на этом удача покинула их: мертвякам удалось ворваться в дом.

Дверь тряслась от ударов и казалось, что вот-вот да петли или замок не выдержат.

— Сделай же что-нибудь! — закричала Бурая.

Поднявшись, Тропов огляделся в поисках предмета потяжелее. Но как назло ничего не попадалось на глаза. Фарфоровая посуда в шкафу, телевизор, проигрыватель, диван, кресла…

— Тропов!

— Да заткнись же, соска!

И тут Сергея осенило. Мысль показалась гениальной. Тропов подошел к шкафу и вытащил графин. Тот оказался достаточно тяжелым, пришлось держать его двумя руками.

Выйти из дома можно было только одним путем…

— Анжела!

Секунды растянулись в минуты, минуты — в часы. Тропов поднял над головой графин и бросил в Бурую. Фарфор летел медленно. Очень медленно. Сергей опасался того, что он промахнется, но графин попал точно в лоб Анжеле. Бурая сделала шаг назад, затем повалилась на пол. Куски графина разлетелись по ковру.

Лоб Анжелы был в крови. Бурая зашевелилась, и Сергей встретился с ее неожиданно осмысленным взглядом.

— Без обид, — сказал он и ударил ногой ей в лицо.

Раздался хруст. Сперва Сергей не сообразил, что произошло. Он продолжал бить Бурую, но через мгновение понял, что она мертва. Лицо Анжелы от ударов распухло. Кровь лилась и изо рта, и из носа. Она стекала на пол, пожирая деревянный паркет. Взгляд Сергея стал холодным и тяжелым.

В дверь колошматил зомби, но Тропов стоял как вкопанный над телом Анжелы и размышлял, как ему удачнее скоромить эту шлюшку мертвякам — целиком или по частям. В уголках его губ спряталась легкая улыбка. Восходящее солнце подсветило волосы.

Пару секунд Сергей просто стоял и молчал. Но потом его пробрало на смех. Как же просто оказалось избавиться от Бурой, словно муху прихлопнуть! И что же сдерживало его раньше от убийства? Мир изменился. Люди теперь живут по законам волчьей стаи. И почему он должен соблюдать старые правила? Все! С добрым милым Троповым покончено! Теперь не будет пощады врагам.

Лицо Сергея стало безумным и алчным. Он высунул кончик языка и начал водить им по губам. Его план был простым: надо оставить Анжелу напротив двери и впустить зомби. В коридоре находится как минимум один мертвяк. Этот тупой уродец клюнет на труп девчонки, как на крючок.

Сергей ухмыльнулся. Пока зомби будет жрать его подружку, сам он добежит до ванны и полезет на крышу через маленькое оконце. А дальше — по обстоятельствам.

Ничего сложного. Проще простого.

Сергей бросил последний взгляд на Анжелу и постарался запомнить ее такой — мертвой и изуродованной. Когда в дверь перестали колотить, он сдвинул щеколду и прижался к стене. Минуту ничего не происходило. Зомби не ворвался в комнату и не налетел на Бурую. Сердце билось так часто, что удары отдавались в ребрах.

Дверь открылась и… Ничего. Тропов вжался в стену.

— Ну же, — одними губами произнес он.

Послышались тяжелые шаги. Тропов не мог увидеть мертвяка — его и зомби разделяла дверь. Но он чувствовал запах гнили.

Его охватила паника. Он отпрыгнул от стены и ударил ногой в дверной проем, но задел лишь косяк. Зомби кинулся на него, попытался укусить, но Сергей вмазал ему кулаком в нос. Голова мертвяка откинулась назад, словно воздушный шарик.

— Да отвали же ты от меня, кусок говна! — закричал Сергей.

Он бил зомби по лицу, пытаясь вывести его из равновесия и кинуть на пол. Но, несмотря на все усилия, мертвяк крепко стоял на ногах.

Тропов чувствовал, что начал сдавать — мышцы на руках чуть ли не лопались от напряжения. Чудовищный, пронзительный вой одного из мертвых ублюдков пронесся по коридору, впился в уши иглами, потом полез вверх, чтобы добраться до мозга. В ответ Тропов тоже закричал. Он не хотел умирать. Не для этого он столько месяцев убегал от мертвяков, не для этого сегодня прозрел. Не обращая внимания на боль в мышцах, Сергей приблизился к зомби и укусил его за щеку.

На вкус щека была жесткой, склизкой, как стухший банан. Сергей пялился в глаза мертвяка и, жуя, улыбался.

И вдруг ублюдок ослабил хватку. Тропов воспользовался моментом: рывком оттолкнул врага и побежал в ванну. Не успел он пройти и десяти шагов, как по коридору прокатился вой.

Не смотреть назад! Не смотреть!

Однако Сергей обернулся. По парадной лестнице бежали четверо мертвяков.

Поблагодарив бога за то, что зомби были слишком далеко, Тропов ввалился в уборную, закрыл дверь и сдвинул щеколду. Он выплюнул щеку на пол и подивился тому, что его не тянуло блевать.

Сергей взглянул на окошко и похолодел. Прижимаясь носом к стеклу, на него пялился очередной мертвяк. Его лицо было измазано в грязи, а вместо глаз зияли провалы глазниц, из них вытекала зелено-коричневая слизь. Гниль падала на окно, стекала вниз, оставляя жирные следы на стекле.

За спиной послышались тяжелые шаги, и дверь сотряслась от ударов. Тропов осклабился, обнажив ровные, но желтоватые зубы. Игра ему начинала нравиться. Пока он проигрывал, но не беда — в отличие от ходячих кукол у него мозги работают как надо.

От очередного удара одна из петель оторвалась, дверь ванны покосилась, и в образовавшемся проеме появилась рука.

«А если я сейчас умру? — Тропов прислушался к себе, ожидая хоть какое-нибудь душевное волнение, но внутри было пусто и холодно. — Ну и ладно. Людям свойственно умирать».

Тропов открыл окошко и отошел в самый угол ванны. Дверь сотряс град ударов, после чего она с хрустом отвалилась. Всё! Сергей разбежался и прыгнул прямо на мертвяка за окошком. Тело его воспарило. Мир закувыркался в бешеном водовороте. Затем Сергей почувствовал, как наткнулся на что-то твердое. Он попробовал вздохнуть, но в горло словно воткнули пробку.

Медленно, слой за слоем, возвращалось чувство реальности. Вот черепичная крыша, вот небо цвета индиго — такие же, как во всем мире. А вот зомби без глаз пытается дотянуться до его горла. Сергей собрал последние крохи сил и ногой саданул в грудь ублюдка. Тот зарычал, раскинул руки и повалился на крышу. Сергей схватил его голову. Та неожиданно легко подалась. Минус один противник.

Наконец-то пробка в горле исчезла, и Тропов с наслаждением вздохнул. Тело била дрожь, перед глазами плясали красные круги. Стараясь не удариться в панику, Сергей попытался подняться, но не тут-то было — позвоночник словно проткнули раскаленной спицей.

Теперь точно конец. Сейчас зомби из ванны полезут на крышу и сожрут его. Интересно, а Таню будет грызть совесть? Или ее душонка прогнила также как у Бурой? Чертовы соски…

Злость разгоняла кровь по сосудам, посылала электрические импульсы в больные мышцы.

«Ты еще достанешь Таню. Она еще пожалеет, что кинула тебя», — заметил внутренний голос.

Превозмогая боли в груди и спине, Тропов сел. Он бросил взгляд на окошко ванны. Зомби толпились в уборной, скалились на него, но, видимо, их мозги настолько протухли, что ублюдки не знали как перелезть через окошко. А он, Сергей, сидел на крыше и не мог подняться. Лакомый кусочек для любого зомби.

Тропов показал средний палец в окошко ванны и огляделся. Возле гаража стояли три мертвяка и пялились в небо. Но больше всего поразило то, что на участке кроме этих троих никого не было. Видимо, основная часть бродила в доме. Ворота оказались свободными… Воодушевленный Тропов даже присвистнул негромко. Правда, как до них добраться еще. И главная проблема даже не в болях в спине, а в том, что надо спуститься с крыши третьего этажа.

«Стоп, дурья башка! Как зомби попал на крышу?» — сказал внутренний голос. По спине пробежала холодная ящерка. Тропов попробовал встать, однако ничего не получилось.

Спокойно. Нельзя быть ни в чем уверенным. Нужно подумать хорошенько. Как зомби оказался на крыше? Как чертов мертвяк оказался на чертовой крыше?! Должно быть объяснение. Лестниц на крыше нет, да и не мог зомби самостоятельно забраться сюда — слишком туп. Но с другой стороны, что-то сегодня с мертвяками не так. После того, как открыли ворота, они рванул именно к главным дверям, начали ломать стекла, чтобы забраться.

Сергей чертыхнулся. Как же он сразу-то не заметил странностей в поведении мертвяков?!

Тропов почувствовал, что он близок к разгадке, что сейчас он все поймет, но мысли разбегались. В голову словно вкручивали гайки.

«Дурья башка! Дурья башка! Дурья башка!» — повторял внутренний голос. Сергей схватился за голову.

— Со мной все в порядке! — выкрикнул он.

«Уверен? А как объяснить, что ты убил Анжелу? А откусил щеку? Это ты считаешь нормальным?»

— Прекрати!

Тропов попытался сконцентрироваться на безглазом зомби, но голос в голове становился настойчивее. Он приказывал встать и поймать Таню в лесу. Приказывал ее расчленить и скормить мертвякам. Никогда раньше голос не был таким громким.

И тут Сергей увидел ребенка. Мальчик стоял на краю крыши и смотрел на него. На лоб ребенка падал завиток светлых волос, лицо же казалось ненастоящим, восковым. На миг даже померещилось, что на крыше стояла кукла. Слишком глаза казались стеклянными.

Тропов узнал мальчика. Это был ребенок с видеозаписи.

Мальчик показал на него пальцем, вспышка зеленого света сорвалась с ладони и пролетела через Тропова, как копье, потом ударилась в убитого мертвяка. Зеленая молния растеклась по телу зомби, и на мгновение оторвавшиеся голова вновь ожила. Синие губы трупа зашевелились. Из пустых глазниц потекла кровь. Молния перекинулась на Сергея. В тело вонзились сотни иголочек.

А потом сознание Тропова померкло…

Пятый

У Алены были маленькие сиськи. Дохляк улыбнулся. У жены были маленькие сиськи! Точно! И именно из-за них он часто ссорился с Аленкой. Воспоминания выплывали из глубин памяти для того, чтобы больнее ужалить душу.

— Я больше не Дохляк, — поправил себя он. — Меня зовут Николай.

…Алена отворачивается от него. Не хочет смотреть в глаза. Она такая красивая, когда злится. Да и когда не злится — тоже красивая. Его любимая звездочка. Его жизнь. Алена со злобой в голосе говорит:

— Ну вот и дай денег для того, чтобы я себе сиськи побольше сделала!

А ему смешно до слез. Он сдерживает себя, чтобы не расхохотаться. Поэтому хмурится и низким голосом отвечает:

— Прости. Я же пошутил!

На его лице появляется заискивающая улыбка. Он пытается посмотреть в лицо Алене, но та все равно отворачивается. У него в запасе есть еще одна уловка. Он обнимает Алену и целует в макушку. Ее волосы пахнут ванильным шампунем.

— У тебя дурацкие шутки, Шолохов! — говорит она. Голос как у обиженного ребенка, но ему все равно удалось растопить лед обиды.

Ему ничего не остается как снова сказать:

— Я пошутил. Прости…

Николай посмотрел на труп «архаровца». С какого момента его жизнь разделилась на «до» и «после»? Как он стал жрать кукол и ползать по помойкам? Неизвестно. Обрывки прошлого крутились в голове так же, как космонавт в центрифуге. В груди вновь раздалось — бам, бам, бам.

…Глаза и лицо. Лицо жены. Очень красивое. Ослепительно прекрасное, — и такие блестящие в ночи глаза. Он обнимает свою звездочку и говорит:

— Я так боюсь тебя потерять.

— Не потеряешь, если сам не захочешь, — отвечает она…

Дохляк прислушался. Но в магазине было тихо. Возможно, ему сегодня повезет и «архаровцы» не будут искать исчезнувшего соплеменника. Может, твари вообще не обращали внимания друг на друга!

Бам, бам, бам.

Толчки в груди скорее раздражали, чем радовали. Чертов механизм, называемый сердцем, работал со сбоями, но с каждым днем он «тикал» дольше и дольше. Николай пытался представить, как кровь вновь струится по сосудам, как легкие опять засасывают испорченный воздух Города, но у него ничего не получалось. Его внутренний голос говорил о том, что сердце заработало не просто так. За вернувшиеся воспоминания придется платить. Но чем?

…Маша стоит на подоконнике и смотрит на прохожих. Он поддерживает ее и смеется. Эта кучерявая кроха оставила его сегодня без сил. Он носился за ней по комнате, причесывал куколок, возился с детским обедом и, наверное, поменял миллион памперсов. А Маше хоть бы хны — носится по квартире, полная сил и энтузиазма.

— Бибика! — говорит она.

— Да, бибика, — отвечает он.

— Бибика тр-р-р-р-р-р?

Он секунду колеблется и кивает:

— Бр-р-р-р.

Машенька смеется и показываем ему два передних зуба. Он стаскивает ее с подоконника, ставит на пол…

Свечи подрагивали в темноте, шипели фитили.

Дохляк сел на пол и облокотился спиной к двери. В комнате было тихо, как в осеннем лесу. То, что испытывал сейчас Николай, было больше похоже на приятную меланхолию. Это была не грусть, а скорее — печаль по «прошлому» Дохляку. Сегодня изменился мир. Сегодня был брошен вызов «архаровцам». Николай решил для себя, что больше не будет прятаться. Возможно, его сердце вновь завел бог. Для чего — пока не понятно, но Дохляк пообещал себе, что обязательно разберется во всем.

…на улице зима. Ночь, редкий снежок, минус девять градусов. Он и Алена возвращаются из магазина. Маши тогда даже в планах не было. Жена идет довольная: ей удалось найти те духи с ароматом роз, что так давно хотела купить. До дома совсем близко. Они идут и кушают мороженное. Такое мороженное шариками в вафельной трубочке. Ночь, редкий снежок, минус девять градусов. Редкие прохожие смотрят на них как на идиотов, но им все равно…

Николай еще немного посидел на полу, опустив голову и зажав руки коленями. В конце концов, он понял, что не может больше находиться рядом с трупом и вышел обратно в магазин, где его ждала двухлитровая бутылка минеральной воды вместо подушки и грязные витрины. Вряд ли удастся сегодня поспать. Он уже пытался заснуть в магазине, но мешали выплывающие из памяти воспоминания. И труп в подсобке.

Пригибаясь, Дохляк нырнул к стойке с комиксами. В магазинчике было темно. Солнце давно уже село, а звезды и луну скрывали плотные облака.

Николай зажмурился. Хотелось свернуться калачиком и погрузиться в собственные чувства. И темнота должна была помочь ему в этом.

— Но-о-о-очь, — шепотом сказал он и облизал пересохшие губы.

Дохляк бросил взгляд на дверь подсобки, высматривая пробивающиеся лучи света. Он не хотел задувать свечи в каморке: а вдруг ему все-таки надоест сидеть в темноте? Но «архаровцы» могли разглядеть свет, и поэтому пришлось плотно прикрыть дверь.

Город погрузился в больной сон. Выжившие прячутся на крышах домов, в мусорных кучах, в подвалах и канализациях в попытке обмануть «архаровцев». Твари же выходят на охоту, чтобы содрать с очередного полоумного бедняги кожу под романтическую музыку военных лет. Но сколько бы «архаровцы» не ловили живых мертвецов, все равно зомби не становится меньше. Почему? Нет ответа.

…Он, Алена и Маша возвращаются с пикника. Вечереет. Небо окрасилось дымкой рассвета. На улице достаточно тепло — градуса двадцать три. Алена и он выпили немного красного вина, поэтому у обоих блестят глаза и на щеках разливается румянец. Маша держит в руках пузатую бутылку «кока-колы». Вообще-то Алена запрещает дочке пить газировку: боится испортить желудок. Но ведь сегодня особенный день. Девятая годовщина свадьбы.

— Коль, а ты уверен, что два литра газировки для нее не много? — спрашивает Алена. Спрашивает потому, чтобы Маша ей возразила. Алена улыбается.

— Не много! — отвечает Маша и оттопыривает нижнюю губу. На кукольном личике отражается целая гамма чувств: обида, огорчение и возмущение.

Он смеется и пожимает плечами. Мол, ничего не поделаешь. Маше не возразишь. Алена порой упрекала его, что он слишком добрый с дочкой. Но как можно было запрещать этому милому комочку с золотистыми волосами?

— Пусть пьет, — говорит он.

Маша смеется, а Алена прижимается к нему и целует в губы…

Одна четкая, ясная мысль все же пробилась через смесь противоречивых эмоций и мыслей: нужно сопротивляться «архаровцам». Не надо сдаваться. Не надо. Да, именно так.

В магазинчике пахло шоколадом и пылью. Дохляк пообещал себе, что после того, как он избавится от трупа, обязательно приберется. Вымоет витрину, выкинет протухшие продукты, отдраит до блеска полы. Дохляк сравнил магазин с садом. Вместо бутонов роз, ромашек, фиалок повсюду росли сорняки. Но ничего: ему удастся вновь вернуть «саду» прежнюю красоту. Всегда можно вдохнуть жизнь в любую вещь или в любое место.

Бум-бум-бум. Сердце все не хотело остановиться и настойчиво билось. Дохляк сосредоточился на сердцебиении. Ему показалось, что если считать удары, то моторчик в груди остановится, и Николай вновь превратится в Дохляка-мертвяка. Но сердце продолжало жить.

…Вокруг него толпятся родители с детьми. Запредельно шумно. Галдеж такой, что хочется закрыть уши руками и бежать-бежать скорее в машину. Но он заставляет себя улыбаться и терпеть выпавшие на его душу мучения. Все-таки Машенька идет в первый класс.

Алена держит букет с пятью розами. Цветы он купил сегодня ранним утром. На лепестках роз блестят капельки воды — только что прошел дождь.

Маша щебечет с мальчиком (поправка: с будущим одноклассником). Она вся такая нарядная, хоть отправляй на подиум: воздушное розовое платьице, банты в волосах, белые чулочки и белые туфельки. Ангел во плоти.

— Сфотографируй ребенка, — говорит Алена.

Он мысленно ругает себя за нерасторопность, достает фотоаппарат и…

Дохляк схватился руками за голову и свернулся калачиком на полу. Жена, дочь. Дочь, жена. Воспоминания каменными плитами падали на него, заставляя ожившее сердце стучать быстрее. Дохляк и был бы рад отказаться от картинок из прошлой жизни, но только не знал как.

Тоска раздирала душу.

Ночь наполнялась звуками. Заиграли граммофоны где-то поблизости от магазина. На улице послышались тяжелые спокойные шаги. «Архаровцы» просыпались. Городу нужна была еда.

Силой воли Дохляк заставил себя остаться в магазинчике, хотя его так и подмывало спрятаться в подсобке. Вдруг «архаровцы» учуют труп? Тогда он, Дохляк, сможет попытаться убежать… Нет! Хватит скрываться! Если «архаровцы» придут, то он будет бороться!

«Правильно. Не сдавайся!» — Голос в голове Дохляка принадлежал Алене.

А ради чего бороться?

«Ради меня».

Ты мертва! Маша мертва!

«Не говори так, Коль. Ты же сильный, ты справишься».

Все эти слова — ложь!

«Не правда».

Правда!

«Коль, перестань спорить».

Ты мертва.

«А ты повторяешься. Послушай, ты должен бороться! Должен ради того, что, возможно, ты сможешь выбраться из Города! Представь только!»

Из Города нет выхода.

«Но ведь сердце твое забилось, дурачок. Разум вернулся к тебе. Бог дает тебе шанс. Я люблю тебя».

Николай не ответил.

Голос Алены умолк.

Дохляк почувствовал, что засыпает.

Седьмой

Седьмой приготовился к смерти.

Он, закрыв глаза, начал бить по песчаным стенкам в надежде, что нора начнет осыпаться и его заживо закопает. Седьмой вкладывал в удар всю силу, ярость и отчаяние. Но нора оказалась прочной. Чертов ход не завалило.

Если бы оставались силы, Седьмой бы заплакал. Но вместо этого он позволил усталости взять верх над собой и тяжело выдохнул. Он бы все равно попался бы Крылатым. Попался…

Когда веки уже слипались, он заметил, как зашевелилась земля в тупике. Через мгновение он поймал себя на том, что в норе стало светло, как днем. Казалось, что камушки и комья грязи вспыхнули огнем. Только огонь был зеленоватым и не обжигал кожу. Седьмой встал на четвереньки и пополз обратно во тьму норы. Он не понимал, что происходило. Тишину нарушил крик. Земля пришла в движение. Седьмой вытащил револьвер, но потом бросил его. Патронов все равно не было.

Один из камней начал раздуваться, как шарик. Камень на глазах увеличивался в размерах. Последовала серия вспышек, сопровождаемая женскими криками. Седьмой зажал уши руками.

Всюду мелькали необычные картины. По револьверу заплясали электрические разряды, Курносый закрутился, как волчок. По стенкам норы пошли трещины, из которых принялись вываливаться черви.

В раздувшемся до размера большого арбуза камне плавала в жидком зеленом огне кукла. Она походила скорее на плохо сшитого медвежонка: глаза-пуговки, части тела были соединены грубыми нитками, на туловище красовались разноцветные камушки. Лицо же её украшала гигантская улыбка.

Послышался хлопок, огонь вырвался из камня и набросился на Седьмого. Вновь раздался крик.

— Ки-и-и-и-в-и-и-ир!

Сплетения и узлы на кукле оживали, нити вытягивались, выплескивая звезды в нору. Седьмой закрыл лицо руками, но все равно свет вгрызался в глаза, грозя ослепить навсегда. Звезды ударялись в него, превращались в пауков, по тельцам которых плясали электрические разряды.

Седьмой словно разделился на две части: одна его часть боролась с огнем, охватившим нору, другая пробивалась сквозь землю и неслась к звездам. Он по-прежнему видел все обычным зрением и в то же время мог смотреть на Норовые места, на Крылатых, летающих вокруг его ямы. Картинки складывались в мозгу, перемешивались. Крылатые превращались в камни, камни превращались в Крылатых. Неведомая сила подняла в воздух труп Червивого короля, а затем бросила на камни. В груди монстра раздался хруст. Через мгновение Червивый король вдруг стал… деревом. Седьмой не мог объяснить подобную метаморфозу. Монстр превратился в старый дуб, покрытый зеленоватой корой. Но в то же время ствол был прозрачным, внутри которого застыл Червивый король.

В ночном небе возникла дырка. Возможно, неведомая сила прорыла коридор сквозь пространство. Седьмой не знал наверняка. А потом в «дырку» заглянул гигантский глаз — с той стороны. Это взгляд придавил Седьмого. Зрачок размерами в миллионы световых лет рассматривал мир, в котором остатки человечества боролись с неведомыми тварями. Рассматривал мир, в котором выживал Седьмой.

Все исчезло.

Потом возникло снова.

Седьмой пытался закрыть глаза, не думать о происходящем, но неведомые силы вкручивали в мозг образы чудищ.

— Кивир, — шептали камни в норе. — Кивир, Кивир.

Но вот два зрения соединились, и взгляд застыл на кукле. Она тянула бесформенные руки к нему и плакала словно младенец. Пренебрегая грозящими опасностями, Седьмой подполз к кукле и коснулся ее головы.

— Кивир, — сказал он.

Нити, выскакивавшие из тельца игрушки, взлетали и разрывались над Седьмым, некоторые разбивались о его тело. Их прикосновение не причиняло вреда, даже наоборот — придавали силу. Его тело подрагивало, как будто он только что вышел из ледяного душа. В голове гудело. Во рту было сухо, как в пустыне.

Седьмой взял в руки куклу. Он готов был поклясться, что игрушечное тельце вибрировало в такт биения сердца.

Пар вырывался изо рта Седьмого, брови и взъерошенные волосы покрылись инеем, куртка заблестела, от тающего льда, но он не почувствовал холода. Кукла повернула к нему голову, глаза-пуговки притягивали к себе взгляд. Одна из нитей, тянущееся от головы игрушки, обвилась вокруг его кисти. Камни зашипели. Словно огромная кисть мазнула по норе, выкрасив ход Червивого Короля в отвратительно пахнущий оранжевый цвет.

«Хочешь ли ты жить?» — раздался голос в голове.

— Да, — прошептал Седьмой и провалился в пучину забытья.

* * *

Помнил ли он свое настоящее имя? Ведь Седьмым его звали лет пятнадцать-семнадцать. Влад, Слава, Толя, Рома, Артем, Дима, Коля, Ваня? Седьмой забыл. Да и неважно имя в мире, где человеку постоянно грозит опасность. Выжить бы. Хотя Седьмой отличался от других. Отличался, прежде всего, тем, что научился не только выживать, но и познавать.

Прозвище «Седьмой» он получил после того, как прикончил Червивого короля, появившегося в Норовых местах после Всплеска. Шесть местных жителей пытались убить тварь, но были сожраны ею. И только когда старейшине хватило ума обратиться к изгою, живущему в Диком лесу, Червивого короля удалось извести. А изгоя жители обозвали «Седьмым».

Седьмой смутно помнил то время, когда жил в лесу. С чего он вообще ушел из Норовых мест? Жена с ребенком умерла? Или поругался с кем из местных? Память молчала. Точно он помнил наверняка: он спрятался от людей в лесу. Построил дом, научился жить с тварями, коих рождал Всплеск, да вел дневник, в котором описывал увиденных монстров.

После того как Седьмой расправился в деревне с Червивым королем, старейшина разрешил изгою торговаться с жителями. К тому моменту Всплески становились сильнее. В лесу завелись твари пострашнее Червивых королей. Мало того: после Всплесков начали пропадать люди.

И как-то так получилось, что заботы о защите деревень упали на плечи Седьмого. Изгой превратился в защитника…

…Сознание вернулось к Седьмому сразу, будто он вынырнул из тьмы. Он лежал на деревянном полу своего дома, воздух был сырой и холодный. Тикали большие настенные часы в коридоре. В глаза больно бил солнечный свет. Кряхтя, Седьмой поднялся. Кости ломило. Казалось, что его тело прошло через мясорубку. Каждая клеточка кричала о боли.

На столе попискивала кукла. Она дергала ручками, словно пыталась взлететь. Глаза-пуговки блестели как цветные стеклышки. Матерясь, Седьмой схватил нож с полки, медленно подошел к кукле и проткнул ее. Из игрушки не выстрелил лазерный луч, Седьмого не убил электрический разряд. Ничего. Кукла продолжала пищать и размахивать руками.

— Я действительно дома? — спросил Седьмой и огляделся.

На стене красовалась свирепая кабанья голова. Возле кресла-качалки в пустоту смотрело чучело дикой собаки. На столе валялись книги.

Седьмой закусил губу, до крови, до мяса, чтобы в голове немного прояснилось. Что получается? Он жив-здоров и находится у себя дома. На столе пищит кукла. Или нет? В доме ли он у себя? Или это все морок?

Дневник!

Седьмой полез во внутренний карман куртки и с облегчением выдохнул. Он вытащил зеленую тетрадь, открыл ее, пересмотрел каждую страницу, боясь, что волшебство куклы уничтожило очень важную информацию. Но дневник был цел и невредим.

— Вот же вляпался в дерьмо, — произнес Седьмой, вложив во фразу всю свою злость, ярость, так, что кулаки сладостно зазудели.

Кукла крутила ручками. Седьмой вытащил нож из игрушки, приметив, что разрез затянулся моментально.

Что теперь делать с куклой?

От неё веяло ощущением злой силы. Если она смогла перенести его за много километров домой, смогла подавить сознание образами монстров, то на что еще способна она? От нее надо избавиться.

Седьмого так поглотила игрушка, что он даже не заметил, как в комнате стало темнее. Затренькали настенные часы — мерно и мрачно. Он не слышал их, во всяком случае, не осознавал, что слышит. Боль в мышцах спадала. Чем больше Седьмой смотрел на куклу, тем сильнее он хмурился.

Часы продолжали тренькать. И хотя Седьмой знал, что они находились в соседней комнате, треньканье доносилось откуда-то издалека, словно через невидимую дверцу, которая находилась в кукле.

Скрипнули половицы. Седьмой обернулся, но, разумеется, в комнате никого не было. Но когда он вновь бросил взгляд на игрушку, то не поверил глазам: солнечные лучи выгибались в комнате и сходились на глазах-пуговицах куклы.

— Я не умру, — пробормотал Седьмой, надеясь подавить нарастающий страх.

Солнечный свет становился сильнее. Под его сокрушающей силой кукла заверещала и растворилась в нем. Казалось, что игрушка высасывала свет, потому что в комнате становилось темнее. Терялись очертания предметов, комната тонула во тьме, тогда как на кукле собирались солнечные лучи. Чучело собаки, клетка с хомяком, кабанья голова почернели, словно под воздействием сильного, но не видимого пламени.

В комнату ворвался новый запах. Немного резкий и немного горький.

— Ты не избавишься от меня. Взамен будешь жить. — По голосу нельзя было определить, кому он принадлежит — мужчине или женщине. Он был одновременно низким и высоким. Голос хотелось слушать и выполнять любые просьбы. При этом Седьмой не мог сказать, что слышал куклу. Голос исходил от него самого, хотя он не шевелил губами.

— Кто ты? — спросил Седьмой.

— А кто ты?

Седьмой открыл рот, но из его глотки не вырвалось ни звука. Он не знал, что сказать.

— Я Кивир, — сказал Голос. — Ты Седьмой.

— Зачем я тебе?

Молчание.

— Я нахожусь дома? — спросил Седьмой.

— А как ты считаешь?

— Не знаю.

— Значит, и я не знаю.

Седьмой сделал два шага к столу, когда Голос приказал:

— Стой!

В голове будто взорвалась бомба. Сотни невидимых иголочек впились в мозг. Седьмой вскрикнул и упал. Из тьмы выплыли, расталкивая друг друга, фигуры. Одни жадно скалились и клацали острыми, как у акулы, зубами, другие — смеялись, как дети.

— Я отпускаю тебя, — сказал Седьмой. Он не знал уместно ли обращаться к Голосу на «ты», но тот, похоже, не обращал на это внимания. — Можешь идти куда тебе хочется.

— Он смешной? — обратился Голос к фигурам. Те вмиг замолчали, с лиц спали эмоции и словно по команде невидимого кукловода одновременно кивнули.

— Что ты хочешь?

Вопрос вновь завис в воздухе.

— Ответь мне! — крикнул Седьмой.

— Ты знаешь, кто я?

Лучи света пропали. На столе вновь появилась кукла. Но что-то было с ней не так: она больше не двигалась, а вместо глаз-пуговиц зияли провалы.

— Кивир, Кивир, — зашептали фигуры. — Кивир.

Но вот кукла зашевелила ножками и ручками. За спиной Седьмого скрипнула дверь. Но он продолжал пялиться на игрушку, боясь моргнуть. Из куклы полезли, извиваясь подобно червям, нити.

— Я долго наблюдал за тобой, — сказал Голос.

Одна из фигур приблизилась к Седьмому, и он смог ее получше рассмотреть. Каждый сантиметр головы фигуры покрывали язвы. Лицо было сморщенным, как печеное яблоко. Монстр, которого мог породить лишь Всплеск.

— Хо-о-о-озяин долго наб-б-б-блюдал за тобой, — заикаясь, произнесла фигура и протянула руку. Ее цыплячья грудка подымалась и опускалась с невероятной частотой.

— Я долго наблюдал за тобой, — повторил Голос. — Я могу помочь найти то, что ты ищешь.

— И что же?

— Знание.

— Ты поможешь мне просто так? — спросил Седьмой.

— Да.

— Но почему?

— Ты умрешь. На смену придет Восьмой. Но Восьмой тоже умрет. Появится Девятый. Мне скучно, Седьмой. Я хочу дать тебе надежду.

— Дать надежду? — спросил Седьмой.

— Да. Ты первый человек, которому удалось узнать столь много о Всплеске, о Крылатых. Тебе удалось выжить в Диком лесу. И ты смел. Не каждый сможет нырнуть в ход Червивого короля.

— Я прыгнул в нору от безысходности.

— Не прибедняйся, Седьмой, — сказал Голос. — Кто и заслужил награду, так это ты.

Несколько секунд Седьмой стоял в нерешительности. Возможно, перед ним сейчас разыгрывается фарс. Но для каких целей? Явно не распотрошить и сожрать. Седьмой не знал, что делать: напасть на тварей, чтобы убежать, или… согласиться на предложение куклы? Если предположить на мгновение (всего на такое малюсенькое-малюсенькое мгновение), что он встретился с Силой, управляющей мирозданием и способной раскрыть тайны Всплеска, то от перспектив захватывал дух. Только вот все равно грыз червь сомнения. Голосу хотелось поверить, он располагал к себе, но бесплатный сыр бывает лишь в мышеловке.

Седьмой поднялся. Кукла повернула к нему голову.

— Что тебе известно, Кивир?

— Неуместно торговаться в сложившейся ситуации, человек. Но я пойду на уступки. Знаешь, например, что ты Седьмой по счету? С этой цифрой многое связано.

— Я не понял тебя.

— Естественно. Твой мир зациклился, Седьмой. Пройдет еще год, и все начнется заново. Время отмотается назад, если ты понимаешь, о чем я говорю. Отмотается к тому моменту, когда в твоем мире, человек, появится… — Голос замолчал. — Вот тебе сейчас сколько лет?

— Сорок.

— То есть тебе вновь стукнет двадцать четыре года. И Всплеск, монстры повторятся заново. Лишь с малыми изменениями. Появится Восьмой. Он, если доживет до сорока двух лет, станет Девятым. И так до бесконечности. Самая забавная штука заключается в том, что жизнь начинается с чистого листа. Второй не помнит Первого. Четвертый не помнит Третьего. В этом заключается ирония судьбы, Седьмой. Твоя тетрадь — уникальная вещь. Она не подвержена преобразованиям. Тем и ценна.

Монстр с язвами взял куклу со стола и начал гладить ей голову. Нити, исходящие от игрушки, обвили запястья урода. Седьмой ожидал, что кукла вновь попытается проникнуть в его голову.

Он взглядом нашел кресло, но подходить к нему не спешил — боялся тьмы. Поэтому он решил пока не думать о том, чтобы отдохнуть, и сосредоточиться на разговоре с Голосом, хоть это и требовало больших усилий.

— Но ты помнишь все, Кивир? — спросил Седьмой. — Кто ты?

— Повторяешься, Седьмой. Я тот, кто следит за тобой. Тот, кто разговаривал с тобой, когда ты был Первым, Вторым, Третьим… В общем, в какой-то степени я, наверное, твой ангел-хранитель, Седьмой.

Урод с язвами открыл перекошенный рот, темные, кожистые губы растянулись, и язык, длиной в метр, может — больше, вывалился с чавкающим звуком на пол. Седьмой прикусил губу.

— Так ты согласен? — спросил Голос. — Я могу показать тебе много интересного. Очень много. Хотя времени у тебя, Седьмой, в обрез. Тик-так, тик-так.

— Согласен.

Из глаз-пуговиц куклы вырвалась молния, она расчертила комнату ослепительно яркими венами и артериями. В пульсирующем свете Седьмому удалось разглядеть больших белых бабочек, летавших за спинами уродов куклы.

А потом и тьма, и монстры исчезли. Кукла плюхнулась на пол с глухим стуком, словно была набита металлическими гайками. Лучи света вновь падали в окно.

Седьмой улыбнулся, подошел к креслу и плюхнулся в него.

Пятый

Тело «архаровца» за ночь потяжелело килограмм на сто. Николай с трудом вытащил мертвого монстра из подсобки. Ситуация осложнилась тем, что тварь распухла и сочилась гноем. В неподвижном воздухе висел удушающий запах смерти.

Николай взял труп за подмышки, чтобы перетащить к двери магазина, но один из гнойников на хоботке лопнул, и слизь брызнула ему в глаз.

Матерясь, он пнул «архаровца» в грудь. Дохляк старался дышать через рот, чтобы не ощущать медный запах. Но во влажном воздухе чувствовался еще и медный привкус, который вызывал еще большее отвращение, чем запах, и он сжал зубы и все-таки задышал носом.

Николай с грустью подумал о том, что придется достать из подсобки единственный плед, чтобы обернуть им тело. И хвала господу, если удастся дотащить «архаровца» до свалки без проблем. А проблемы могли быть.

«Что мешает тебе просто поселиться в другом месте? — раздался в голове голос Алисы. — Ты рискуешь зазря. Можно натолкнуться на „архаровцев“! Ты же знаешь, что порой они бодрствуют, когда светит солнце. Вспомни, как эти уроды напали на тебя!»

Дохляк скривился. Он хотел жить в магазинчике.

Ответом было молчание.

Николаю пришлось какое-то время посидеть на ступенях магазина, чтобы просчитать все возможные опасности, которые могли возникнуть по пути на свалку. Ни в коем случае нельзя было оставлять следы. «Архаровцы» хоть и монстры, но мозги у них работают как надо.

Тело придется тащить на плечах. И надо сделать так, чтобы плед и ноги твари не волочились по земле. Также нужно учесть то, что «архаровец» разваливался слишком быстро. Ни одна капля гноя не должна упасть на песок или асфальт. А вот это самое сложное.

Дохляк взглянул на белесое небо. Светило белое, а не желтое солнце, словно загрязненный городской воздух изменил его естественный цвет. Дохляк подумал о том, что у него еще вагон времени. Но все равно надо определиться с тем, как избавиться от гнили. Возможно, стоит «отжать» всю жидкость, скопившуюся в теле, в подсобке… И уже после тащить «архаровца» на свалку. В этом есть смысл. Другое дело, что придется потратить много времени. Находиться еще ночь рядом с трупом Николай не хотел. Он обернулся и бросил взгляд на «архаровца».

Что делать?

«Найди себе новое убежище».

Нет.

«Но почему?»

Больше нельзя бояться «архаровцев». Нельзя убегать. Хватит.

«Но ведь они тебя чуть не убили?»

Сердце стучало, как паровой молот. И Дохляк не знал — радоваться ли тому, что мотор работал, или огорчаться. Он чувствовал себя иначе. Мысли больше не разбегались, как тараканы. Не хотелось жевать пластик. С тела спали черно-синие пятна. Кожа приобрела коричневый оттенок. Но Николай боялся мысли, что он вновь живой. Живой. От этого слова во рту чувствовалась горечь.

Дохляк зашел в магазинчик. Стоял резкий, неприятный запах. Но Николай взял с полки упаковку с чипсами и открыл ее. Ломтики картофеля на первый взгляд казались жирными и слишком тонкими, чтобы почувствовать вкус. Николай засунул руку в упаковку. Медленно-медленно, с неохотой, думая о том, что не сможет проглотить и крошки. Он застонал, содрогнулся всем телом и начал блевать. Блевотина была гнойно-желтая, ее испещряли черные точки, которые напоминали яйца муравьев.

Желудок крутило. Сильная пульсирующая боль отдавалась во всем теле. Но через минуту она исчезла также быстро, как и появилась. Хватая ртом воздух, Дохляк нагнулся и сосредоточился на зубной щетке, невесть как появившейся на полу. А потом он рассмеялся. В смехе слышались неприятные нотки.

«Что такого веселого в блевотине?» — Голос-призрак был полон негодования.

Николай ухмыльнулся. Он не мог распотрошить труп и утащить на свалку.

«И поэтому ты радуешься?»

Он замотал головой. Он словно вновь стал мертвяком на мгновение Но ведь его стошнило из-за того, что на полу гнило тело, и стоял отвратительный запах в магазине!

«Так ты найдешь другое убежище?»

Нет. Он заставит себя избавиться от «архаровца».

«Какой же ты упертый дурак, Коля. Прямо козлище!»

Николай вновь бросил взгляд на разлагающийся труп. Надо взять себя в руки, спуститься в подсобку и взять плед.

Времени много, но надо приниматься за дело.

* * *

Дохляк скривился. Он завернул тело в плед и хотел было уже идти на улицу, когда увидел лужу гноя. А это означало одно — придется «осушить» дохлую тварь.

Плед был старым. Большая часть ворса осыпалась, тут и там виднелись небольшие, миллиметров десять, дырки. Возможно, этот плед принадлежал охраннику магазина. Воображение Николая нарисовало хмурого мужика лет пятидесяти с лысиной и блестящим от пота лицом. Охранник обязательно нажирался в свою смену, запирался в подсобке и дрых, укрывшись старым дырявым пледом.

Нахмурившись, Николай ходил по магазину и размышлял, как ему избавиться от гноя. Повесить «архаровца» на лампе вниз головой, подставить пот труп ведро и ждать? Непомерная задача. К тому же ведра не было. Все мысли сводились к тому, что магазин необходимо бросить и поселиться в другом месте!

Ярость нахлынула на Дохляка следом за гневом. Он зарычал как зверь и начал бить тело. «Не уйду, не уйду, не уйду!» — крутилось в голове. Не давая сказать себе ни слова, Николай схватил плед и потащил «архаровца», превозмогая боль в мышцах. Он скрипел зубами от неистового желания бросить все к чертям собачьим.

В ушах стоял звон, он пыхтел, ноги дрожали, мышцы напряглись так, что стало невыносимо жарко, едва не лопались жилы… и вдруг труп стало тащить легко. От неожиданности Дохляк чуть не упал, но все же ему удалось устоять. Он выбрался на улицу. Дойдя до асфальтовой дорожки, Дохляк бросил труп, побежал обратно в магазин, вернулся с двумя полулитровыми бутылками виски. От дома Николая тянулся полузасохший след гноя.

— Ты-ы дума-аешь, что-о я тебя бою-юсь? — заикаясь, прокричал Дохляк. В горле першило, жгло, губы двигались с таким усилием, словно превратились в каменные плиты. Он показал трупу средний палец, вытащил из кармана джинсов зажигалку. Сердце танцевало ламбаду.

Николай разлил виски на плед. Наслаждаясь видом того, как алкоголь впивался в ворс, Дохляк поджег «архаровца».

Ворс затрещал и наконец вспыхнул слабыми оранжевыми огоньками. Казалось, что гной не даст пламени разгореться сильнее, но получилось с точностью наоборот — огонь с ревом и гулом начал поднимать искры. Стало жарко. Дохляк присыпал землей гной, ниточкой тянувшийся до магазина. Не хватало еще спалить новый дом.

…Коля заглядывает в комнату Маши. Света, падающего с кухни, вполне достаточно, чтобы разглядеть дочурку. Маша спит. Одеяло скинуто на пол. Коля подходит к дочке и укрывает ее. Она частенько по ночам скомкивает одеяло под ноги и мерзнет, свернувшись калачиком. А он, когда идет в туалет или выпить стакан воды, всегда заходит к ней, чтобы убедиться — Маша спит хорошо.

Но сегодня Коля сидит в кухне, смотрит на телевизор (звука нет) и теребит в руках мобильный телефон. Наручные часы уже пропищали час ночи, но Алены дома нет до сих пор. Коля вновь набирает мобильный жены, но оператор сообщает ему, что данный абонент вне зоны доступа.

Час ночи.

Где Алена?

Коля не спешит звонить в полицию. Алена, несмотря на дочь, любит погулять с подругами. Наверняка опять тусуется в клубе. Только сердце Коли все равно тяжело бухает в груди, не помогла и валерьянка, и пустырник, и валидол, и даже стакан виски. Алена вновь нарвется на неприятности. Нарвется на его кулак. Прощать ее выходки Коля не собирался. Хватит. Он и так долго терпел, пытался достучаться до Алены. Жена обещала, что больше не будет ходить в клубы, что ребенок для нее важнее всего-всего на свете, что она полная дура, аминь! Но эта сука все равно гуляет на стороне и наверняка трахается с каким-нибудь малолетним обсосом.

Гнев стихает, Коля тяжело вздыхает, бросает мобильный на стол и сдерживает себя, чтобы не расплакаться. Он любит жену, и ему не хватит силы духа развестись с ней. Слишком многое связывает их — ребенок. Коля понимает, что не может оставить Машу без матери. Да и если разводиться, то суд, разумеется, оставит дочку Алене. Суд всегда встает на сторону матери. Не важно, что жена бухает, дымит как паровоз и занимается сексом с сопляками.

Час пятнадцать.

Коля пытается вытащить из глубин памяти его первую встречу с Аленой. Он познакомился с ней на последнем курсе университета. Познакомился случайно: Алена уронила учебники, и он решился ей помочь. Ее большие блестящие глаза сразили Колю прямо в сердце. Смешно, но он не запомнил их цвет… Он начал ухаживать за Аленой. И через две недели предложил ей выйти за него замуж. А она, дуреха, согласилась, хотя ей только-только стукнуло девятнадцать на тот момент.

Свадьбу сыграли пышную — помогли родители. Лимузины, кольца с бриллиантами, самый шикарный ресторан Петербурга. Свадебное путешествие на Гавайях. Родители Коли любили единственного сына. Через год появилась Маша. И вроде жить — не тужить. Но после появления дочки Алена загуляла. Возможно, думал Коля, жене требовалась эмоциональная разгрузка: пелёнки-распашонки, молочные смеси убивали на корню всю романтику. Вот и развеялась девка в клубе. Первую выходку Алены Коля простил. Да и времени на обиды не было — голова была забита Машей. То у удочки колики ночью случаются, то зуб начнет расти, то прививку надо сделать, то Маша грипп подхватит… Кошмарное и в то же время счастливое время.

Алена продержалась два года, прежде чем снова пустилась в загул. Только в этот раз она пропадала недели две. Коля и в полицию звонил, и по моргам бегал, и подруг обзванивал. Бестолку. Как сквозь землю провалилась. Но зато потом к Коле приехал паренек лет двадцати и с порога заявил, что Алена будет жить с ним. Этот юнец получил сотрясение мозга, перелом рёбер и не досчитался зубов. Алена вернулась в этот же день с опухшим лицом. Долго-долго клялась Коле, что больше пить не станет, забудет дорогу в клуб. Бла-бла-бла. Коля поверил.

Час двадцать.

Коля встает из-за стола и смотрит в окно. Сердце его бьется часто-часто, по-птичьи. Что творится за окном не разглядеть: не горят фонари. Тьма. Как и на душе.

Настойчивый звонок в дверь. Снова и снова. Коля бежит в коридор. Боится, что звонок разбудит Машеньку. Коля тяжело вздыхает и открывает дверь. Алена врывается в квартиру, сшибая его. Ударившись о крючок, Коля гладит ушибленное плечо. Алена напоминает маленький вихрь: кричит, плачет и носится по коридору. Тушь растеклась, оставив на щеках черные дорожки, губная помада размазана, красивые волосы растрепались.

— Закрой дверь! — кричит Алена.

Коля хмурится и закрывает входную дверь. Пытается унюхать запах алкоголя, но ничего не чувствует. В висках, за бровями ломит.

Возможно, Алена не пила…

— Не ори, — говорит спокойно Коля, хотя спокойствие дается ему нелегко. Сердце готово вот-вот выпрыгнуть из груди. — Разбудишь ребенка.

— Меня чуть не изнасиловали! — тараторит Алена. — Я хотела пойти с подругами отдохнуть. Совсем-совсем немного выпить. И я не собиралась нажираться, честное слово! Да и Даша не пила. Она отвезла меня домой. А потом какой-то псих схватил меня и начал бить…

— Да не так быстро!

Ярость, животная ярость сводит все мышцы лица, отражается в его темных, огромных глазах. ЕГО жену кто-то обидел!

— Кто-то тебя ударил? — спрашивает Коля.

Алена бросается к нему, прижимается к груди, запруда в ее глазах не выдерживает напора и слезы текут двумя ручейками. Коля обнимает ее и целует в лоб. Алена еще громче всхлипывает.

— Я была уже возле подъезда, когда на меня напал этот урод. Он начал давить на мою шею и… и… А он еще такой страшный, лицо так обгорело… А потом он начал что-то кричать… Я попыталась заскочить в подъезд, но не смогла.

В комнате Маши загорается свет.

— Па-ап, что случилось? — слышится голос девочки.

— Ничего! — кричит он. — Ложись быстрее спать. Мама просто поранилась и плачет.

Воздух в коридоре кажется Коле теплым и влажным, как в парной.

— Коль, мне плохо.

— Успокойся, моя хорошая, все уже позади.

Алена испуганно вскидывает глаза — Коле кажется, что прямо на него, но она смотрит на дверь и ожидает, когда же ее мучитель постучится.

— Все хорошо, сладкая.

Алена перестает плакать. Губы трясутся, в глазах страх.

В коридоре темно.

Отупляющая темнота.

Успокаивающая темнота.

И тут раздается звонок в дверь. Коля вздрагивает и инстинктивно отталкивает Алену.

— Это он!

Алена срывается на визг. Смятение Коли усиливается, сердце часто-часто колотится, отдается в висках. Внутренний голос просит Колю подойти к двери и посмотреть в глазок, а потом… Что потом?

— Я боюсь, Коля! Боюсь!

— Да перестань ты! — в ответ кричит он.

Это сосед. Всего лишь сосед.

Коля скорее чувствует — за дверью враг. Не сосед. Не старушка-пердушка, которая пришла к ним, чтобы попросить сделать телевизор тише. Не соседка-красавица, пришедшая за солью. Враг. Воздух превращается в ледяной студень. Две эмоции борются в Коле — страх и гнев. Страх за Машу, Алену и… за себя. Но гнев с каждой секундой накатывает все сильнее, заставляет открыть дверь и…

— Это он, — уже шепчет Алена.

— Нет. Просто пьяный мужик перепутал квартиру. Я сейчас посмотрю в глазок, открою дверь и все улажу. Иди в кухню и выпей валерьянки.

Но Алена не уходит, лишь делает четыре шага к комнате Маши и прикусывает нижнюю губу.

Настойчивый звонок.

Коля решается не думать о страхах, подходит к двери и вглядывается в глазок. На лестничной клетке топчется Влад с двадцать второй квартиры. Облегченно вздохнув, Коля открывает дверь.

— Привет, Влад. Что…

Сосед по-прежнему стоит на пороге. Его глаза блестят. Коля думает, что Влад попросту нажрался, и его выгнала жена. Такое уже было. И не раз. Это Влад напал на Алену, думает Коля. Но это всего лишь мысль. Призрачная, неважная мысль — среди захлестывающих волн его страха и гнева. Если бы на Алену напал сосед, то жена уже бы визжала. Значит, можно расслабиться.

— Влад, что случилось? — спрашивает Коля.

Сосед молчит. Его лицо покрывает блестящая пленка пота. С нижней губы стекает слюна. Влад выглядит очень усталым.

— Сосед, ты меня слышишь? — Коля проводит рукой перед глазами Влада.

На миг Коле кажется, что на лестничной клетке есть кто-то еще. Нечеткий, завернутый чернильными тенями силуэт вырисовывается за спиной Влада. Медленно, сантиметр за сантиметром проступает его лицо — худое, остроносое, скулы натягивают кожу до болезненного блеска… Вот только вместо губ у силуэта хоботок.

— Коляныч, выручай, — говорит сосед.

Силуэт пропадает, и Коля словно выныривает из сна. Влад широко улыбается, обнажая желтые ровные зубы.

— Дашь сто рублей на бухло? — спрашивает он. — Моя дура сегодня на даче копается в навозе, так хоть нажрусь, как свинья. Если хочешь, то давай забуримся ко мне?

Коля вытаскивает бумажник из куртки на вешалке и достает сотенную купюру. Адреналин больше не разрывает вены, сердце успокаивается. На мгновение Коле удается даже забыть про Алену. Но лишь на мгновение. Тревога вновь дает о себе знать.

— Извини, но сегодня не могу, — говорит Коля и протягивает купюру. Но сосед не спешит брать деньги. Несмотря на улыбку и пот на лице, он кажется… неживым.

— Почему не можешь?

— Влад, бери деньги и шуруй домой. Мы спим, понимаешь? Или ты перепутал день с ночью? — Коля отвечает грубо, старясь придать голосу суровость.

Влад дотрагивается до его шеи. Рука холодна как лед. Коля инстинктивно делает шаг назад. В этот момент сосед открывает рот: из его горла вырывается визг. Глаза Влада лопаются. На переносице появляется трещина, пробегает вверх, рассекая лоб, и вниз — разрывает надвое губу и подбородок.

Коля бросается на Влада, чтобы вытолкнуть его на лестничную площадку, но кажется, что сосед потяжелел килограмм на двести.

Визг прекращается. Глаза жжет, словно в них насыпали песка, но Коля не отводит взгляда от лица Влада…

Тук-тук-тук.

Ожившее сердце дрогнуло, трепыхнулось, холодная рука ужаса накрыла его, как теплого цыпленка, и сжала. Дохляк вскрикнул от острой боли. Он схватился за грудь, ноги дрогнули, и он рухнул на землю. Воздух со свистом попадал в легкие и со всхлипом выходил.

«Тише, мой милый», — раздался в голове голос Алены. Дохляк хотел ответить, хотел утонуть в нежности и любви жены, но боль с груди перекинулась на все тело.

Первый

«Темнота».

Сотни голосов говорят в голове Сергея. Эти голоса так похожи на его собственный, отца, Анжелы, Татьяны. Тропов пытается закрыть уши руками, но только ни ушей, ни рук нет.

Вокруг темнота. Закричать бы. Но сил нет. Устал, он очень устал.

«Спаси нас! Мы хотим с тобой!» — кричат голоса и смеются.

Куда?

Зачем?

Почему?

«Я умер?» — думает Сергей.

Опять вопросы. Куча вопросов, еще чуть-чуть и слова обретут форму насекомых.

Кузнечики и тараканчики. У всех есть усики и лапки.

А жвала? Жвала есть? Как они его будут кусать? И больно ли?

Мухи и стрекозы. А у них есть крылышки. Мухи буду ползать по нему, забираться в нос, в рот, в уши.

Но у него нет ни носа, ни рта, ни ушей.

«Свет. Увидь его».

Яркая вспышка. Сергей пытается зажмуриться. Но век-то нет. Лучи подобно сверлам вонзаются в глаза.

Пустота взрывается. Мир взрывается.

Бах! И все пространство пронизывают краски. Сначала формы слишком хаотические, чтобы увидеть в них смысл, но Сергей ждет. Пылинки белых, зеленых, желтых и красных цветов подлетают к нему.

Они падают на его ноги, выпустив крошечные ростки. У него есть тело! Сергей видит его.

Ростки превращаются в зверей: кошек с шестью лапами, собак без шерсти, трехглазых крыс с металлическими зубами, белых летучих мышей с длинными игольчатыми хвостами.

«Сергей… это твое ненастоящее имя»,

говорят голоса… или уже голос? Тропов кивает. Ему хочется убежать. Он устал.

Звери окружают его. Смотрят своими белыми глазами-бусинками. Наблюдают. А может, хотят сожрать?

«Идите все к черту!» — хочет закричать Сергей, но из глотки вырывается лишь сдавленный хрип. Звери смеются. Протяжно и противно.

«А зачем тебе ненастоящее имя»?

Тропов молчит. Боится.

Пылинок все больше и больше. Некоторые из них падают на зверей, и тогда из ростков появляются насекомые и цветы. Нити окутывают пустоту и окрашивают в фиолетовые цвета. Там, куда идет Сергей — фиолетовый в моде.

«Отвечай мне, человек»!

Сергей смелый. Сергей не боится. Сергей выдержит. Хоть он и устал.

Звери разбегаются, вереща. Бум-бум-бум! Крысы взрываются кровавым туманом. Кровь цвета спелой вишни. Кровь повсюду.

«Я не пущу тебя. Ты знаешь куда идешь»?

Тропов знает!

Или нет?

Сергей не может вспомнить. Голову словно забили ватой.

Насекомые ползут к Тропову. Тараканчики и кузнечики. Мухи и стрекозы. Все их тела покрыты прочнейшим хитином, которые красиво блестит в фиолетовом цвете.

Тир-лим. Тир-лим. Тир-лим.

«Ты знаешь куда идешь»?

повторяет Голос.

Тропов оглядывается. Ему хочется домой. Он устал. Но в то же время, Сергей не может уйти обратно. Что-то его держит. Может, чувство долга.

Кровь смывает насекомых. Повсюду кровь, она грозит затопить мир. Но зачем?

«Туда нет входа человеку»!

Фиолетовые ростки тянутся к Сергею.

«Ты — Первый. И ты умрешь».

Сергей набирает полную грудь воздуха и кричит: «Я НЕ УМРУ. Я ОБЯЗАН. Я…»

Мир взрывается яркими красками.

* * *

Сергей открыл глаза. Небо окрасилось в оранжево-сиреневые цвета. Следовательно, он пролежал достаточно долго, чтобы зомби могли сожрать его. Тропов сел, осмотрел себя. Вроде все части тела на месте. Но каждая клеточка горела в диком огне боли.

Зомби по-прежнему стояли в ванной комнате и пялились на него из окошка. Но выглядели мертвяки иначе — их лица корчились в конвульсивной злобе.

Сергей вспомнил мальчика, из руки которого выстрелила зеленая молния, огляделся, однако пацаненка нигде не было.

Самый ближний к окну зомби раскрыл рот. На мертвяке была рваная водолазка и рваные шорты. Из-за грязи их цвета не угадывались. Рот, подбородок и щеки мертвяка были измазаны кровью.

Зомби зарычал на Сергея. Рычание рождалось в глубине горла — звук, бросающий в дрожь. Потом мертвяк попытался залезть на окошко, но потерял равновесие и плюхнулся на пол.

Крыша находилась под небольшим уклоном, и Сергей старался не делать резких движений, чтобы не упасть. Но ситуация усугублялась и тем, что скат покрывала ленточная черепица, которая от дождя стала скользкой. Тропову было сложно представить, как он умудрился попасть на крышу и не свалиться. Чертовски огромное везение.

Сергей подполз к краю крыши, не переставая следить за зомби, столпившихся возле окна. Бросил быстрый взгляд вниз. Кирпичная дорожка заросла, но было все равно понятно, что прыгать бесполезно. Если очень повезет, то он вывихнет лодыжку. А если не очень, то сломает ногу.

Что-то холодное и колкое упало на шею. По телу пробежала дрожь. Тропов провел пальцами по шее. Капля.

Вновь зарядил мелкий дождь. Матюгнувшись, Сергей посмотрел на водосточную трубу, соображая, как спуститься с крыши и обойтись без переломов. Капли стучали по крыше, стекали по черепицам и падали на траву.

Водосток.

Вот как можно будет оказаться на лужайке!

Но вот только сам вид водосточной трубы…

Сергей сглотнул вязкую слюну. Подпорки заржавели, если он начнет спускаться по трубе, то они отвалятся и… Лучше не думать об этом.

Грохнуло.

Тропов посмотрел на окошко и обомлел. Одному из зомби удалось вылезти из ванной комнаты. Однако устоять на покатой крыше мертвяк не смог и шлепнулся на черепицу. Звук получился мощный, словно метеорит впечатался в железный лист. Сергей пополз от края крыши как можно дальше.

Видимо, при ударе зомби повредил позвоночник. Он тянул руки к небу, но подняться не мог. Его рот открывался-закрывался, как у выброшенной на берег рыбы.

В ноздри Сергея ударил тошнотворный запах старой крови и гниющего мяса. Тропов вжался в крышу, замер, даже дышать перестал. Сосредоточился, вышвырнул из головы все мысли. Зомби. Вот о чем стоило беспокоиться.

От мертвяка по черепице тянулись ниточки воды, черные от грязи и крови. Нос зомби был большим и приплюснутым, как у свиньи. На руке блестели золотые часы.

Время тянулось медленно и тяжело. Хотелось уже спуститься с крыши и бежать-бежать к спасительным воротам, а вместо этого приходилось ползать змеей. Влево, вправо. Влево, вправо. Влево, вправо…

До ряби перед глазами, до тошноты, до отвращения.

Предательский внутренний голос не давал покоя. Говорил о том, что спуститься с крыши можно двумя способами. Первый: по трубе. Второй: скинуть зомби на асфальт и уже потом спрыгнуть на мягкое гниющее тело…

Ну же! Работайте, мозги.

Дождь усилился, залупил крупными каплями. Сергей вцепился в черепицу так, что костяшки пальцев побелели. В окошке ванной комнаты показался еще мертвяк. Из одного его глаза торчала рукоятка отвертки. Лицо покрывали язвы, кожа свисала лоскутами. Но не это вызывало ужас, а голодный взгляд дохлого ублюдка.

Зомби высунулся из окна.

Сергей пополз к водостоку. Если и дальше тянуть резину, то какой-нибудь из этих проклятых уродов обязательно доберется до него и оторвет добрый кусок ляжки. Тропов схватился за черепицу, подтянулся. Казалось, что вся вода, стекающая с крыши, впиталась в его одежду. Двигаться было невыносимо тяжело.

Превозмогая боли в спине, он добрался до водостока. Пришлось вцепиться в трубу, чтобы вода не скинула с крыши. Ливень оказался настолько сильным, что сломавший позвоночник зомби начал сползать в сторону Сергея.

Черт! Черт! Вот бы дождь стал чуточку слабее: было бы не так страшно спускаться по трубе.

Зомби, висевший на окне, высунулся еще больше, потерял равновесие и шлепнулся на крышу.

Сергей закрыл глаза, собираясь с силами. Или сейчас, или никогда. Он ногой нащупал подпорку, надавил на нее, чтобы проверить, выдержит ли она его вес. Подпорка скрипнула, но не отвалилась. Затем Сергей схватился за желоб водостока, бросил последний взгляд на крышу, на мертвяков и начал спускаться. Руки и ноги дрожали, адреналин был готов разорвать мышцы.

Главное не смотреть вниз.

Тяжело дыша, Сергей сосредоточился на холодных и колких каплях дождя, на подпорках, готовых в любой момент оторваться с противным скрежетом, на сумасшедшем биении сердца. Лишь бы не думать о высоте.

Сергей попробовал нащупать левой ногой новую подпорку. Но как назло нога натыкалась на гладкую трубу. Он непроизвольно посмотрел вниз… От высоты захватило дух. В груди закопошился холодный слизень. Воображение начало рисовать, как подпорки не выдерживают веса, отваливаются. Затем падение с десятиметровой высоты за несколько секунд… Бах! И голова лопается, как арбуз, мозги разбрызгивает по мокрому асфальту.

Хватит. Надо лишь глянуть, где находится подпорка.

Найдя выступ в трубе, Тропов поставил на него ногу.

«Умрешь… Все равно ты умрешь… Умираешь… Ты!.. Умрешь!..» — шептал внутренний голос. Но Сергей старался не слушать его. Время растянулось для него. Минуты превратились в часы. Часы — в дни. Дни — в годы.

Мышцы на руках онемели, пальцы были готовы в любой момент разжаться.

Капли дождя попадали в глаза, размывая мир. Тропов жмурился, но становилось лишь хуже.

Выступ, еще выступ. Ладони свело от боли.

Не обращать внимание.

Тропов наклонил голову, на мгновение зрение вернулось. До земли оставалось метров семь-шесть, хотя он все равно бы не рискнул спрыгнуть. Нижний желоб водостока погнулся. Вода с ревом вытекала из него и пенилась на асфальте. Стена из-за дождя из светло-коричневого цвета приобрела шоколадный оттенок. Тропов почувствовал себя Гензелем, выбирающимся из пряничного домика от злой колдуньи. Вот только Гретель ему пришлось убить…

Новый выступ.

До земли оставалось совсем чуть-чуть. Оставалось самую малость.

Тропов наткнулся на окно. Что за ним было, разглядеть оказалось невозможно. Черная дыра вместо окна. И чем больше Сергей вглядывался в нее, тем сильнее она затягивала. Надо было спускаться, улепетывать как можно дальше от этого проклятого дома и зомби, надо было скрыться в лесу, чтобы малость перевести дух. Но черная дыра обездвиживала, заставляла повисеть на трубе еще чуть-чуть.

Посмотри в меня, мой милый. И быть может, разглядишь труп Анжелы.

Сергей закрыл глаза и продолжил спускаться. Боль в спине еще оставалась, но с каждым пройденным метром она ослабевала. Двигаться стало легче.

Что-то твердое уткнулось в спину. Тропов вскрикнул, нога соскользнула с подпорки. Мир уже во второй раз за сегодняшний день закрутился в бешеном водовороте. Сергей понял, что падает, но все равно пытался поймать руками хоть трубу, хоть подпорку. Перед мысленным взором пронеслась жизнь после нашествия мертвяков. Бегство из города, звонок жены, встреча с Анжелой и Таней, прятки в лесу от зомби, элитный поселок, мальчишка, из руки которого вылетает зеленая молния…

Второй раз уже не могло повезти. Сейчас он сломает позвоночник, и все. Конец.

Через мгновение Тропов ударился головой об асфальт, беспомощно раскинув руки. Мир померк. В затылок словно ударили молотком. Сначала боль была резкой, но несильной. Затем она поглотила Сергея.

Умер… Конец… Умер… Тьма… Проиграл… Умер…

Но сознание вернулось. Открыв глаза, Сергей увидел вишню и ветку, которая воткнулась в его бок, когда он спускался по водостоку. Капли дождя попадали в глаза, вишня раздваивалась, ее контуры размывались. Камешки и веточки даже сквозь джинсы кололи задницу.

Надо бежать в лес.

Сергей сел, огляделся. Он приземлился на газон. Ворота гаража зияли рваной дырой. Казалось, что все зомби перебрались в дом: на улице мертвяков не было. Ворота по-прежнему оставались открытыми.

Дотронувшись до макушки, Тропов всхлипнул. Будет синяк.

Надо вставать.

Не обращая внимания на боль, Сергей поднялся и заковылял к воротам. Он выживет, он сможет. Разросшаяся трава мешала идти, но он все равно был рад этому. Губы растянулись в хищной улыбке. Раз ему трава мешает идти, то будет мешать и мертвякам. Большая трава только на пользу. Да, именно так.

До ворот оставалось несколько метров.

Ноги заплетались, дыхание с хрипом вырывалось из груди, но сил еще хватало. Пока хватало.

Когда до ворот было несколько шагов, Тропов закрыл глаза…

Не может так везти…

Кроссовки от души впечатались в асфальт. По инерции Сергей сделал два неуверенных шага, ноги подогнулись, но он все же смог не упасть. С него словно спали путы: дышать стало легче, боль, разраставшаяся в голове и в спине, утихла. Открыв глаза, Сергей бросил взгляд на дорожку, идущую параллельно забору. Возле колонки пялился в небо зомби. Лицо мертвяка приобрело сероватый оттенок, надбровные дуги готическими арками выступали наружу.

Сергей решил не испытывать судьбу и двинулся к полосе леса.

Только бы не упасть.

Оскалившись, молясь, чтобы под ногами не оказалось сучков или камней, Тропов быстро зашагал по дорожке в обратную сторону от зомби. Его не покидало ощущение, что он находился на залитой светом сцене, а рядом черный провал зала. Тебя прекрасно видят, а ты ни черта не замечаешь.

Дождь пошел сильнее. Видимость заметно упала.

Кроссовки с чавканьем впечатывались в дорожку. Узкий шрам на щеке Сергея багровел и вздувался, как сытая пиявка. Тропов чувствовал, что силы его были на пределе. Еще удавалось переставлять ноги, но если не поторопиться, то он упадет без сил.

На дорожке валялись бокалы-тюльпаны из бордово-фиолетового хрусталя. Только Богу было известно, как посуда появилась здесь. Капли дождя били по пузатым бокалам, заставляя хрусталь катиться по дорожке. По правую руку от Тропова тянулась стена кустов, потерявших листву и похожих на перевернутые метелки. Кусты расступились, Сергей свернул в проем и что было сил побежал к лесу.

* * *

Тропов сглотнул. Втянул холодный от дождя воздух — глубоко, до предела. Потом очень медленно выдохнул, стараясь хоть немного успокоиться.

Все. Он смог. СМОГ. Живой. Чуть покалеченный, но не беда. Раны на нем заживают как на собаке. Главное, что живой. Круто.

Сергей сел, прислонившись к сосне.

В лесу было темнее, чем в поселке. Дождь по-прежнему не прекращался. Но стекающая с кустов и деревьев вода успокаивала нервы. И хотя Сергей промок до нитки, он радовался дождю.

«А что теперь ты будешь делать?»

Сергей вздрогнул. В нем всегда звучали голоса. Во время головных болей они были такой же неотъемлемой частью, как клубника в клубничном варенье. Но один голос был новым. И совершенно странным и… настойчивым.

«Что ты будешь делать?» — повторил голос.

Сергей зажмурился и замотал головой в попытке избавиться от «гостя». Не помогло. Голос вытеснил все остальные мысли и задавал один и то же вопрос. «Что-ты-будешь-делать-что-ты-будешь-делать-что-ты-будешь-делать…»

— Я не знаю! — выкрикнул Сергей.

«Ты должен убить Таню. Отомстить за ее предательство. Ведь именно из-за этой тупой дуры ты чуть не умер. Из-за Тани погибла Анжела. Малолетняя соска предала тебя. А предательство нельзя прощать. Накажи ее».

— Из-за Тани погибла Анжела… — пробормотал Сергей. Голос был прав. Таню нужно отыскать и…

Но где искать девчонку? Лес большой, и ориентироваться в нем Таня умеет лучше него. Сергей хмыкнул. Пока он бегал по дому от зомби, пока пролежал в бессознательном состоянии, пока спускался по трубе, Таня, наверное, уже вышла на шоссе.

«Я помогу тебе», — сказал Голос.

Сергей ничуть не удивился. Голос сможет помочь. И точка.

Воображение нарисовало Таню на шоссе. Тропов ухмыльнулся. У девчонки округлятся глаза от удивления, когда она его увидит. И наверняка попробует убежать. И… и… и… Ее мучения будут долгими.

«Я помогу тебе, и ты выколешь ей глаза палкой, оторвешь губы, сломаешь каждый палец, выбьешь зубы. Тебя ждет чудесное развлечение, Тропов. Развлечение и наслаждение. Только не игнорируй меня. Я пригожусь тебе. Ты так долго был во власти Тани и Анжелы, что превратился в тряпку. Убив Таню, ты, Тропов, перестанешь быть слизняком. С твоим мнением должны считаться».

Сергей заставил себя раствориться в Голосе. Больше никаких сосок. Больше не надо думать над тем, что сказать и что делать. Он хозяин ситуации.

Медленно, облокачиваясь о ствол сосны, Сергей поднялся. Ноги ныли, но боль можно было терпеть. В голове прояснялось.

Сейчас дождь закончится. Откуда появилась эта мысль, Тропов не знал, но через мгновение дождь действительно прекратился.

Пора открыть охоту на маленьких глупеньких девочек.

Седьмой

Открыв глаза и увидев перед собой монстра, Седьмой подумал о том, что забыл закрыть входную дверь. Уродец походил на жирного кота. Вот только вместо морды у него было лицо человека. Седьмой с силой сжал подлокотники. Сон как рукой сняло, словно по лицу влепили холодным мокрым полотенцем.

Глаза «кота» буравили Седьмого с отвратительным любопытством. Рот монстра непрестанно двигался. Серая шерсть блестела слизью.

Седьмой бросил взгляд на пол. В двух шагах от него по-прежнему валялась кукла. Она то поднимала ручки, то медленно опускала. От пуговиц на туловище до «кота» тянулись зеленые, желтые, красные, синие нитки.

Кукла породила очередную тварь.

— Ну что, браток? — с сочувствием покивал «кот». — Попал, да?

Седьмой пожал плечами. В самом деле, попал. Воняло от «кота» как от козла.

— Хороший каламбур, — сказал монстр. — От кота воняет козлом.

«Кот» оскалился, показав зубы. Крупные, но сточенные и гнилые. Монстр крутанул голову на триста шестьдесят градусов, на шее возникли складки. Седьмой молчал, готовый в любой момент к атаке. Но «кот» высунул язык (вполне человеческий) и прыгнул в коридор.

Настенные часы начали бить. Из медных легких с глухим стуком вырвался сначала один дин-дон, затем второй, третий… Часы умолкли лишь на пятом ударе. Седьмой смотрел в дверной проем и ожидал увидеть кота с лицом человека. Но тот исчез также быстро, как и появился.

Скрипнул пуховик. Оглядев себя, Седьмой понял, что не разделся. Он снял пуховик. Капельки пота скатились по спине маленькими градинами, оставляя за собой влажный холодный след. За пуховиком на спинке кресла оказались шерстяной свитер и водолазка. Водолазка за давностью лет выгорела, лишь на груди можно было разглядеть еле заметную фразу «Kiss me». Седьмой вновь посмотрел в дверной проем, потом на куклу и решил снять ботинки.

Его комната устроена таким образом, что ходить по ней можно только в том случае, если снять две лески на ручке входной двери. Лески соединялись со шкатулкой на подоконнике, которая ловила любое движение. И если непрошеный гость появлялся в комнате, то его убивало металлическим болтом, вылетающим из шкатулки.

Но «кот»-то прошел спокойно. Следовательно, лески были сняты. Однако Седьмой все равно затаил дыхание, когда встал с кресла.

Он на негнущихся ногах подошел к двери, выглянул в коридор. Солнце садилось, наступало время теней. В коридоре было непривычно сумрачно, лишь в дальнем конце с перебоями горела лампочка. Седьмой, когда находился дома, всегда включал свет после четырех часов во всех комнатах. Лето было на дворе или зима — после четырех все лампы, светильники, фонари должны работать. Порой зверей и монстров притягивал свет в ночи. Но ни одна тварь Дикого леса не рисковала ворваться в дом.

Седьмой щелкнул по выключателю. На стене, гудя, загорелась люминесцентная лампа. Теперь каждую трещинку, каждую пылинку можно было разглядеть. Под лампой висела фотография маленькой девочки в деревянной рамке. Девчушка держала в одной руке шарик, а в другой — сахарную вату. Цвета на фотографии давно расплылись и перемешались. Так левая ножка девочки была зелено-красной, а правая — ярко-золотистой. Седьмой не помнил, откуда у него появилась эта фотография. Он то ли нашел ее в лесу, то ли на озере, то ли купил в Норовых местах. Но это было и неважно. Девочка нравилась Седьмому и напоминала его дочь.

Мысленно обругав себя за неуместную сентиментальность, Седьмой начал осматривать комнаты. Но «кот», похоже, оказался галлюцинацией. Большая серая муха, сердито жужжа, ползала по окну. Седьмой пялился на нее и думал о том, что за его долгое отсутствие в доме начало веять холодом. И дело не в печке, а в темноте. В комнатах было тихо и темно. А возможно, если представить на мгновение, все дело было в тварях, ворвавшихся в его дом. Пусть кукла обладала мощью творца, пусть она могла перемещаться в пространстве. Пусть. Но как это порождение Всплеска попало в его, Седьмого, дом?

«Таковы условия договора», — сказал Голос в голове.

Седьмой вздрогнул, огляделся. Никого. Ни котов с человеческими лицами, ни Червивых королей, ни Крылатых. Лишь мерно качался маятник в часах и жужжала муха на окне.

Тяжело вздохнув, Седьмой поплелся в коридор, чтобы взять несколько поленьев. Он чувствовал себя обманутым, в душе варился сок из злости на себя и отвращения к монстрам. Нельзя было соглашаться на уговоры куклы. Но с другой стороны: у него, Седьмого, выбор-то оказался невелик. Либо сдохнуть в норе, либо принять условия куклы.

Термометр, повешенный над крючками для одежды, остановился на отметке семнадцати градусов. Тепло. Но ведь к вечеру заметно похолодает. Не лето ведь. Седьмой вернулся в комнату, где на полу валялась кукла, подошел к камину, бросил в него поленья. Спички оказались на деревянном столике рядом с камином. Седьмой повернулся спиной к кукле, ощущая на спине чей-то взгляд. Спичка вспыхнула с первого раза. Седьмой поднес ее к бумажке, накрывающей поленья, и та зажглась желтым пламенем.

«Подними куклу», — раздался в голове Голос. За спиной Седьмого послышалось шлепанье босых ног (его слух теперь стал намного острее после сна, впрочем, как и остальные чувства).

«Подними куклу. Это не приказ, человек. Я хочу что-то тебе показать».

Обернувшись, Седьмой посмотрел на куклу. На такую жалкую слабенькую куклу. Она тянула ручки, еле слышно пищала. Одна пуговица-глаз отвалилась и теперь крутилась волчком на полу. Крутилась и не падала, словно назло пренебрегала законами физики. Седьмой поднял куклу.

Раздался хлопок. Из люстры, словно гигантская сопля, потекла серо-зеленая слизь, покрытая белыми волосками. Седьмой подумал, что она сейчас стечет на ковер, но за несколько сантиметров до пола слизь застыла.

«Не бойся».

В комнате потемнело. Тишину нарушал лишь треск огня в камине. Слизь начала раздуваться и походить на грушу. С чавканьем на ее поверхности вспухали пузыри и лопались с писком. Но несмотря на это, белые волоски становились гуще, превращали слизь в кокон. Появился свет. Он исходил от слизи, которая, казалось, распухла настолько сильно, что заполонила всю комнату. От кокона исходило ослепительно сильное сияние, напоминающее свечение из фильмов ужасов — зелено-желтое, холодное и безразличное.

Внезапно «слизь» раскрыла кожистые крылья, такие же, как у летучих мышей. Седьмой ахнул, сделал шаг назад. Кукла в его руках громко и пронзительно закричала. «Подойди к Аангу», — потребовал Голос. Седьмой хотел убраться к чертям собачьим из комнаты, но воздух словно превратился в кисель, загустел.

«Слизь» задрожала. Сияние из зелено-желтого стало синим. Белые волоски начали осыпаться. Падая на пол, они чернели и скукоживались.

«Подойди к Аангу».

Удивительно, но «слизь» пахла апельсинами.

Седьмой нахмурился. Инстинкт требовал как можно быстрее убраться из дома и бежать-бежать, не оглядываясь, в деревню. Однако Седьмой стоял столбом и пялился на большой кусок сопли с крыльями.

«Слизь» прекратила дрожать. А потом сотни глаз открылись на ней и уставились на него. Раздвигая мягкие ткани, глаза становились больше, отвоевывали место на коже. «Аанг — знаток прошлого, человек, — сказал Голос. — Не бойся его, он питается тварями Всплеска. Подойди к нему».

Один из глаз лопнул с чавканьем. Но кровь и части глазного яблока не стекли на пол, они закрутились, подобно водовороту, на теле «слизи». Седьмой подошел к монстру. Он мог дотронуться до порождения куклы, мог почувствовать тепло, исходящее от «слизи». И сияние не мешало видеть.

В воздухе появился запах, от которого у Седьмого пробежали мурашки страха по всему телу. Кровь. Седьмой мог видеть водоворот на «слизи», мог наблюдать и не бояться. Он не единожды наблюдал в лесу миражи монстров после Всплеска. Однако запах крови заставлял поджилки трястись. «Слизь» настоящая.

«Опусти лицо в водоворот», — потребовал Голос.

Нет, ни за что. Лучше умереть.

«Я обещаю, что ты останешься живым, Седьмой. Разве не знания ты хотел? И неужели ты считаешь, что я бы убил тебя вот сейчас? Потратил много сил для вызова, устроил представление в твоем доме — и все это ради того, чтобы раскидать твои кишки по стенам? Не дури, человек. Загляни в сердце Аанга. Опусти лицо в водоворот».

Поток воздуха подтолкнул Седьмого к «слизи». Кукла в руке умолкла. Седьмой наклонился. Водоворот находился в десяти сантиметрах от его лица. Хотелось смотреть на то, как кровь все быстрее закручивается. Если бы не запах, то Седьмой подумал бы, что водоворот был не из крови, а из густого помидорного соуса.

Не думая о последствиях, Седьмой засунул голову в «слизня»… Шею пронзила боль, словно тысячи зубов впились в нее. Седьмой попробовал вытащить голову из водоворота, но тело с чавканьем всосало в него.

Он словно оказался в утробе. Ветки сосудов, тянущиеся из ниоткуда в никуда в крови, ритмично пульсировали. Весь мир теперь состоял из багровых цветов и прыгающих перед глазами зеленых и фиолетовых огоньков. Огоньки то врезались в друг друга и исчезали в яркой вспышке, то закручивались. Седьмой боялся вздохнуть, но легкие требовали воздуха.

«Ты убьешь себя, если вздохнешь», — сказал внутренний голос. Однако Седьмой его не послушался и… Воздух, наполненный ароматами сладкой ваты, ворвался в легкие.

Между тем, огоньки приняли вид человечков. Одинаковых, безликих человечков. Их тела сплетались воедино и образовывали удивительные узоры. Некоторых человечков выкидывало из толчеи собратьев и тогда «отринутые» подлетали к лицу Седьмого и лезли в нос и рот. Седьмой морщился, плевался и…

Узоры, кровь и человечки исчезли.

Седьмой оказался висящим в воздухе над костром. Вокруг гнилыми зубами торчали кирпичные многоэтажки. Практически все окна в них оказались выбиты. Небо над головой пугало венозной синевой, а солнце было белым, как альбомный лист. Около костра лежал человек. Он держался за живот и что-то кричал. Одежда на нем была измазана грязью.

Наверное, пылал погребальный костер, и человек оплакивал потерю. Седьмой много раз видел, как жители Норовых мест сжигали умерших родственников. Закопать мертвеца — значит, породить новую тварь после Всплеска. Хотя порой и пепел превращался в монстров…

Заголосила чайка. Ветер подул сильнее, таща Седьмого вниз. Он понял, что падает. Попытался раскинуть руки, но лишь перевернулся на спину. Тогда он приготовился к удару, но тело сначала зависло в воздухе, а потом медленно опустилось на раскаленный асфальт.

Седьмой сел, огляделся. Костер полыхал прямо в центре перекрестка. Огонь трещал, клубился черный дым. На перекрестке пересекались три дороги. Причем они были в ширину метра три-четыре. Асфальт на них во многих местах потрескался, а кое где зияли дыры, в которые могла провалиться стая Плетеных человечков. Но Седьмого поразило больше то, что по обеим сторонам дорог тянулись в бесконечность кирпичные многоэтажки. На фоне венозного неба они казались гигантскими могильными камнями.

Когда человек поднялся, Седьмой разглядел его лицо. Нижняя губа отвисла, обнажая кривые грязные зубы. На щеках змеились морщины. Кожа на лице была бледно-желтого цвета, отчего казалось, что человек носил резиновую маску. Глаза же пугали стеклянным блеском. Ходячий манекен — не человек.

«Он тебя не видит», — сказал Голос и умолк.

И правда: Манекен пялился на столб огня и улыбался.

От погребального костра до многоэтажки, стоящей напротив перекрестка, тянулся жирный след. Возможно, бензина. Вот только Седьмой не понимал, зачем Манекен присыпал бензиновую дорожку песком. Может быть, этот человек (человек ли?) просто сошел с ума?

Седьмой поднялся, подошел к Манекену и встал напротив него. Но Манекен по-прежнему таращился на огонь. Сам он был одинакового роста с Седьмым, но все равно казался маленьким и невзрачным. На его шее вспухала и ритмично пульсировала вена.

Бензиновая дорожка вела к магазинчику, что занимал первый этаж многоэтажки. На двери красовалась надпись «У Елены. 24 часа». Седьмой попытался вглядеться, что же творится внутри магазина, но помешали грязные витрины.

— С-сдохни, т-тварь, — сказал Манекен. Голос его оказался хриплым и сдавленным от ярости. Седьмой даже отступил на шаг.

Понурив голову, Манекен поплелся к магазину. Он шел так, словно вся тяжесть мира повисла на его плечах.

Вновь крикнула чайка. Крупные капли пота усеивали лицо Седьмого, на носу висела капля. Солнце палило не по-осеннему жарко.

Стоп! На улице стояла такая жара, что можно яичницу делать. А это значит, что Аанг отправил его, Седьмого, за много километров от Дикого леса. Или… или… Это была ловушка Всплеска.

Прежде чем уйти вслед за Манекеном, Седьмой бросил последний взгляд на многоэтажку, где находился магазин. Дом отличался от остальных тем, что уходил, казалось, к самому небу. Седьмой прикинул, сколько же этажей могло быть в нем. Наверное, тридцать-сорок. Удивительно, почему монстры не облюбовали многоэтажку. Возможно, она отпугивала как живое, так и неживое. Солнце стояло в зените, но все равно многоэтажку укрывала тень.

Седьмой собирался зайти в магазин, когда под ногами звякнуло. Бутылка из-под виски. На донышке еще оставался алкоголь. На один-два глоточка. Седьмой поднял бутылку, убрал крышечку и глотнул. Горячий напиток обжег горло. Мир стал ярче, красочнее.

Побаловались и хватит. Надо идти.

* * *

В магазине пахло тухлыми яйцами. Запах сшибал с ног и напрочь истреблял все мысли. Седьмой зажал нос рукой, начал дышал ртом. Картонные упаковки с молоком вспучились, готовые в любой момент взорваться. Колбасы, сосиски, хлеб, пирожки съедала плесень. Бутылки с минеральной водой пугали мутным зеленым цветом. Вдобавок ко всему на прилавке и на полу был толстый слой пыли.

Седьмой взял со стойки конфеты в глазури. Он повертел в руках пачку, но срока годности не нашел. Дернул за левый уголок упаковку, не рассчитал силы, и конфеты рассыпались по полу. Матюгнувшись, Седьмой взял новую пачку, открыл ее. В этот раз конфетки не выпали. Красные, зеленые, желтые, синие, коричневые, они блестели глазурью на свету и так и просились, чтобы их съели. Сжав большим и указательным пальцами лакомство, Седьмой застыл в ожидании. Последний раз сладкое он ел года два назад. В Норовых местах отмечали женитьбу правнука старейшины с дочкой мельника. Гостей бесплатно кормили, поили. Седьмой случайно оказался на празднике и попробовал кусочек шоколадного торта…

Но безопасно ли есть конфету? Он не знает, сколько времени пролежала упаковка с глазурными шариками в магазине. По самым скромным прикидкам ей лет двадцать. Но с другой стороны: что-то в окружающей действительности было не так. Во-первых, Манекен не видел его, Седьмого. Во-вторых, на улице жарило солнце, несмотря на то, что на дворе стояла осень.

— Да и хрен, — сказал Седьмой и съел конфету. Чтобы прокусить глазурь, потребовалось приложить усилия. Начинка же оказалась кислой.

Седьмой мысленно воззвал к кукле, но она не ответила.

Что теперь делать? Любоваться Манекеном? Или же возвращаться домой? Другое дело, что Седьмой не знал куда идти. Он спустился в подсобку. В правом дальнем углу комнаты красовался телевизор. На кнопках переключения каналов была пластиковая желтая бабочка. Возле двери стоял шкаф, кровать и маленький холодильник. На холодильнике горели четыре свечи, хотя света из магазина хватало, чтобы все видеть. В подсобке пахло помойкой. Впрочем, помойкой несло во всем магазине.

Манекен сидел на краю кровати и смотрел на пол. Лицо казалось удивленным, глаза загадочно блестели. Седьмой еще больше уверился, что Манекен не был человеком. Тыльные стороны ладоней покрывали трупные пятна, на левой руке пульсировали зеленые прожилки, на шее тянулась глубокая рваная рана. Хотя… Всплеск и не так мог изменять людей.

В подсобке заиграла музыка. Седьмой от неожиданности отскочил от двери, стукнулся плечом о шкаф, зажал уши руками. Музыка звучала очень громко, раздирала барабанные перепонки, но с каждым ударом сердца становилась тише и тише. Сначала слов нельзя было разобрать, голос певца смешивался с музыкальными инструментами. «Темная… гудят… ты не спишь… слезу утираешь», — разобрал Седьмой в песне.

Пластмассовая бабочка на телевизоре затрепетала и взлетела к высокому потолку, затерявшись за шкафом. Манекен по-прежнему пялился в пол. Он, похоже, не слышал и не видел ничего, решил Седьмой.

Музыка исчезла также резко как появилась. Словно некто выдернул провод из проигрывателя. Седьмой присел на корточки. Голова гудела, ломило глаза. И тут взгляд зацепился за иглу, торчавшую из левого глаза Манекена. Брови Седьмого поползли вверх. Он точно помнил, что никакой иглы не было. Но… Но…

Седьмой подошел к кровати и наклонился перед лицом Манекена. Игла торчала прямо из радужки.

«Вытащи ее, — вновь дал о себе знать Голос. — Она тебе понадобится, чтобы понять».

Понять что?

Не думая о последствиях, Седьмой выдернул иглу из глаза Манекена. Тот продолжал сидеть, ничего не замечая. Игла в длину оказалась сантиметров десять. Тонкая на концах, она толстела к середине. Седьмой попробовал сломать иглу, но не получилось даже погнуть ее, словно она была сделана из титана.

«Воткни ее себе в руку», — сказал Голос.

Но выполнять приказ Седьмой не спешил. Он не знал сомнений в выборе пути после того, как поселился в Диком лесу, не знал терзаний, не отвлекался на отдых. Седьмой упрямо шел к своим целям — разгадать Всплеск, рассчитать его появления, найти ту магическую силу, что управляла монстрами. Годы ушли на то, чтобы понять простейшие механизмы возникновения нор. И вот когда перед ним, Седьмым, появилась возможность разгадать загадки Всплеска, он не мог решиться. Мешал внутренний голос, который твердил, что нельзя слепо доверять кукле.

Прочь сомнения. Обратного пути нет.

Седьмой воткнул иглу в свою ладонь, кольнуло, выступила кровь. С минуту ничего не происходило, но затем Манекен засиял. Седьмой на всякий случай отошел от него к двери. Кожа Манекена заблестела, словно ее посыпали алмазной крошкой.

«Ты сильный, — раздался у Седьмого в голове новый голос. Женский голос, какой бывает у девушек, когда они, затаив дыхание, говорят о своей любви парню. — Уходи из магазина, Коль. Уходи, заклинаю тебя! „Архаровцы“ будут мстить. Найди другой дом ради меня».

Манекен вскочил с кровати и закричал:

— Нет! Ты мер-ртва! Мер-р-ртва!

«Я с тобой, я рядом. Коля, ты сильный».

Седьмой вытаскивал иглу, когда за спиной загромыхало…

Колесо Сансары. Третье интермеццо

Приведённый ниже отрывок взят из зеленой тетради, найденной Седьмым одиннадцатого июля двадцать второго года после первого Всплеска. Заметки и фрагменты рукописи написаны самим Седьмым.

1 сентября 23 г.

Я чувствую себя и дураком, и героем одновременно.

Могу ли безнаказанно писать в этой тетради? Не придут ли ко мне Крылатые после того, как я выведу первую строчку? Мне страшно. И радостно. Сложно описать мои чувства. Я черт знает сколько времени провел за формулами и графиками, что начал забывать, как слова превращаются в предложения, а предложения — в абзацы. Но признаюсь: я стараюсь писать так, как писали двадцать три года назад. Это очень тяжело. Появились новые фразеологизмы, новые смыслы старых слов. Язык очень сильно поменялся. Стал более грубым. Если бы эту тетрадь нашел деревенский из Норовых мест, то он бы написал… Хотя кого я обманываю? Деревенский бы подтер зад листами из тетради.

Я веду к тому, что выложился по полной, чтобы мои записи смог прочитать, скажем так, следующий пострадавший.

Я нашел тетрадь в заброшенном дачном поселке, что находится в нескольких километрах от мертвого Икутска. Не помню название поселка. То ли Золотой Бор, то ли Золотое Дно. Не важно. Как я понял по записям из тетради, все равно названия городов, деревень, имена людей меняются.

В поселок я отправился за книгами. В города соваться опасно — там твари Всплеска. Я стараюсь не рисковать. Хотя книги мне очень нужны. Например, месяцев девять назад я нашел учебник по основам схемотехники. Разобрался в формулах и обозначениях, нашел схемы радиоприемника. Осталось найти лишь детали.

Помню, что в тот день, когда наткнулся на тетрадь, жарило солнце. Был июль. В поселке (Золотой Бор или Золотое Дно?) я искал книги в первый раз. Но в других деревнях бывал частенько: заглядывал и в Малые хны, и в Вилевку, и в Лисью топь. Дело в том, что местность возле Икутска относительно тихая. Крылатые, Червивые короли, Кукуксы, Золотые многоножки там не водятся. И люди возле Икутска не живут.

Но деревенские из Норовых мест все равно не суются в деревни и элитные поселки возле Икутска. Возможно, дело в суевериях. После первого Всплеска люди вообще стали набожными. Я, наверное, один из немногих, кто пытается хоть как-то объяснить появление монстров и аномалий. Хотя в последнее время стал сомневаться в нужности моей работы. Вот как объяснить появление тварей? Как не поверить в существование демонов, когда перед тобой стоит трехметровый урод с рогами как у козла и перепончатыми крыльями? Как не поверить в святое распятие после того, как люди, не спрятавшиеся в норах во время Всплеска, оказываются на крестах?

Священное Писание актуально как никогда.

Понятия «рациональное мышление» и «логика» стерты из памяти человечества. Хотя «человечество» звучит слишком пафосно. Так, живые остатки.

Миром правят демоны, Крылатые, Всплеск и Бог.

Но я увлекся. Деревенские из Норовых мест не суются под Икутск потому, что в лесах якобы обитают демоны. Враки и глупости, говорю я.

В день, когда нашел тетрадь, мой рюкзак уже был забит под завязку книгами и инструментами. Я радовался как ребенок: вместо трех дней умудрился найти нужные вещи за день. Видимо, на радостях я спутал дорогу. Понял, что вышел не туда, куда надо, только после того, как набрел на поселок. Добавлю, что набрел на элитный поселок. Особняки сумели пережить двадцать лет запустения. Мне не хватает слов, чтобы описать ту красоту, что я увидел. Дома словно сошли с картинок старых глянцевых журналов: лепнины на стенах, многометровые ротонды. Краска и побелка со стен не стерлись, пугали непревзойденной сохранностью.

Жить бы в таких особняках, но нор в Икутске нет, а до Норовых мест идти несколько дней. Еще пару десятков лет и дома в поселке могут навсегда исчезнуть. А могут и не исчезнуть.

Помню, что меня, когда наткнулся на поселок, поразили даже не особняки, а запахи. Пахло тогда свежевыпеченным хлебом и осенними прелыми листьями. Именно запахи насторожили меня. Я потратил два дня, приглядывая за поселком. Хотя высматривать монстров мне понравилось. Ночи теплые, еды и воды много, есть одноместная палатка и… книги. Я совру, если скажу, что неотрывно следил за домами.

На третий день я решился на вылазку. Мне не терпелось заглянуть в особняки, чтобы найти книги.

Я вышел из леса. Помню, что оставил рюкзак на месте. Взял с собой лишь холщовую сумку. Я собирался найти две-три какие-нибудь нужные вещицы и валить домой. Внутренний голос ругал меня за то, что я не надел рюкзак. В поселке могли жить чудовища.

Могли…

В сияюще-синем небе вставало солнце. В лесу было прохладно, я надел ветровку. Зато свежий и влажный воздух прочищал мозги. Земля блестела росой. Я вытащил из кобуры Курносого, взвел курок. Чем ближе я подходил к домам, тем сильнее становился запах прелых листьев и свежего хлеба. Но не ощущалось опасности. Я знаю, что говорю: взгляд монстров чувствуется.

Я крался к дому, медленно передвигая ногами. Ожидал увидеть в окне морду уродца. Нервы натянулись, как струны. Сердце учащенно забилось. На миг мне захотелось наплевать на осторожность, добежать до двери ближайшего дома, найти библиотеку и… Но бдительность стала моей матерью, а отцом — паранойя. Благодаря им мне удаётся выживать вот уже двадцать два года.

До ворот особняка я дошел даже чуть быстрее, чем планировал. Ограда оказалась кованной, и все, что творилось на участке, было как на ладони. Я не буду утомлять описаниями того, как стоял перед домом и высматривал тварей, как залез в окно. Замечу лишь то, что особняк отличался от прочих. Он напоминал дом из фильма ужасов: треугольная крыша, украшенная гранитными горгульями; две остроконечные башенки, настолько высокие, что, казалось, протыкали небо; длинные балконы. У прежнего хозяина были странные вкусы.

Пробравшись в дом, первое, что попалось мне на глаза, оказалась двухлитровая бутылка виски. Я помню то, как защемило в груди, как пропала осторожность. Помню до деталей эту бутылку: этикетка выгорела, на горлышке паутиной расползались царапины. Но самое главное: виски никто не открывал. Я забыл про осторожность и подошел к столику. Бутылка так и шептала: «возьми меня, я отлично прочищаю мозги».

Стоит признаться, что я люблю алкоголь, но вынужден контролировать себя, чтобы не спиться. Два раза в неделю позволяю себе выпить стаканчик рома или виски. А раз в месяц нажираюсь до зеленых чертей. Дома у меня скопилось очень много спиртного.

Я оторвал взгляд от бутылки. Никуда она не денется. Простояла на столе двадцать лет и еще простоит.

Утро я убил на то, чтобы осмотреть все комнаты первого этажа в особняке. Ничего особенного не нашел. За исключением кухни. В ней, прямо у двери зияла дыра диаметром сантиметров тридцать, словно огромный червь прорыл ее. Любопытно, какое чудовище Всплеска смогло сотворить такую нору. Первое, что пришло мне на ум — дыру прокопал Червивый король. Но эта тварь живет в лесу. Да и да диаметр маловат. Тогда Кукуксы? Нет. Дырок было бы больше. Кукуксы охотятся стаями.

Я подошел к столу, взял ложку, вернулся к дыре и кинул в нее столовый прибор. И вот тогда из воронки вылезла голова. Сморщенная голова младенца. Она раззявила рот, показав острые белоснежные зубы. Мертвые веки поднялись — под ними ничего не оказалось, вообще ничего — бездонные дыры. Волосы свисали засаленными прядями на щеки и затылок. Я отпрянул от головы, направил револьвер на тварь и выстрелил.

О, этот чавкающий звук, с которым подпиленная пуля входит в тело!

Его не спутаешь ни с чем. Голова из дыры с грохотом взорвалась, части мозга раскидало по стенам. Запахло гнилью.

Я вышел из кухни, закрыв двери на замок. Страха не было. Я решил проверить второй этаж. На первой ступени лестницы нашел рисунок. Черной краской на бумаге была выведена загадочная фраза: БЭТМЕН СЖУЕТ ТЕБЯ. Из памяти выплыл фантастический герой в костюме летучей мыши. Бэтмен спасает мир от злодеев. Господи, как давно я не слышал про него.

Я потому так подробно описываю случившееся со мной, чтобы мои слова, Следующий, оказались для тебя не пустым звуком. Уверен, что ты тоже увидишь дыру на полу кухни, сморщенную голову, рисунок с Бэтменом и… зеленую тетрадь. Я надеюсь на твою благоразумность и на то, что ты окажешься таким же любознательным, как и я. Чтобы упростить тебе задачу я прикрепил к тетради свои объяснения, выкладки, таблицы.

На втором этаже запах прелых листьев стал очень сильным. И в тот момент, когда зашел в первую попавшуюся комнату, я испугался. Сложно описать это. Словно неведомая сила щелкнула в моей голове на включатель страха. Я заперся в комнате, чтобы успокоиться. Руки и ноги одеревенели. Горло сжалось до игольного ушка, воздух с трудом проникал в легкие. Страх шел из глубины меня. Я убеждал себя, что бояться нечего, что все дело в утомлении, но ничего не помогало.

И меня осенило: я попался. Поселок только с виду казался мертвым. Какая-нибудь тварь, способная залезать в человеческие мозги, пряталась в нем. Она растерзывала волю и… Это сейчас я понимаю, что тетрадь, скорее всего, звала меня, просила взять.

В голове мешались образы монстров Всплеска. Превозмогая головную боль, я пытался придумать хоть что-то, чтобы выбраться из дома. Однако страх заставлял меня забиться в темный угол и ждать появления монстра.

Дверцы шкафа распахнулись, и на меня выпрыгнул мальчик. Я попытался выстрелить в него, но мышцы не слушались меня, револьвер словно отяжелел на тонну. Но мальчик схватил мою руку и… потянул в сторону двери. Надо сказать, что мальчик был порождением Всплеска. Изо рта торчала рука с длинными пальцами. Рост его не превышал метр, руки достигали колен. Мальчик был голым, его маленький член болтался вялой сарделькой. Тельце оказалось худеньким-худеньким. Неестественно худеньким. Живот ввалился, торчали ребра.

Окна в комнате распахнулись. Вместо теплого летнего ветра ворвался холодный зимний. Я вздрогнул. Мысленно зашептал молитвы. Мальчик дотронулся до моей кисти рукой. Его прикосновение прогнало страх. Нет, сердце все еще учащенно билось, но калейдоскоп образов смолк. Головная боль исчезла.

Я мог выстрелить. И выстрелил. Помню, что под пальцами затанцевали иглы, руку, держащую револьвер, пронзило колючей дрожью. Я вскинул Курносого и надавил на спусковой крючок. Бабахнуло. Мальчика отбросило к стене. Мою руку ударило отдачей, как ударом тока, и улей загудел в плече, коля, жаля.

Я выстрелил еще раз. И еще. И еще. Мальчик упал на пол и не шевелился. Кровь струилась из его ран.

Надо сказать, что Всплеск в последние пять лет порождает тварей, похожих на детей. И это стало огромной проблемой в последнее время для меня. В Диком лесу однажды я натолкнулся на яму, в которой копошились младенцы. Они визжали, тянули ручки к небу. Голенькие, покрытые слизью детишки. Помню, что подумал тогда о Крылатых. Те крали детей из Норовых мест, утаскивали их в свои логова… Мне не хочется об этом писать, но я должен. Я хотел вытащить младенцев из ямы, но, чтобы сделать это, пришлось вернуться домой, взять альпинистскую веревку. Я привязался к дереву. Слава богу, что не спустился в яму. Кожа младенцев почернела, шеи стали длинными как у жирафов… Я чуть не погиб тогда. Только благодаря удаче мне удалось спастись.

Очень сложно убивать врага, когда он принимает личину ребенка.

Наверное, я слишком сентиментальный.

Однако опять отступил от рассказа.

Я убил мальчика, изо рта которого торчала рука. Мне жаль. (Зачеркнуто.) Я вышел из комнаты, но вместо того, чтобы убежать из дома, двинулся к двери башни-пристройки. Некая сила тянула меня туда, звала. Я облизал пересохшие губы, обернулся. Внешне дом отлично сохранился, но внутри… Краска со стен в некоторых местах слезла, оголив кирпичи. Некоторые двери болтались на одной петле. И грязи на потолке было так много, что казалось будто бы кто-то специально обмазал его. Все это давило на психику.

Я подошел к башенке-пристройке, дотронулся до дверной ручки. Та обожгла холодом. Я долго стоял в нерешительности, боясь зайти. Но все же дернул за ручку. Дверной механизм щелкнул.

Я сильнее сжал Курносого, пальцы на рукояти взмокли. Хотелось мне уйти, хотелось выйти на улицу и не вдыхать больше запахи прелых листьев и свежевыпеченного хлеба. Однако невидимая сила звала к себе. Дверь со скрипом открылась. Первое, что поразило меня, было обилие света. В комнатке-пристройке было квадратное окошко, в которое бы не влезла даже моя голова. Но свет, казалось, струился из стен.

На полу валялись пустые пластиковые бутылки из-под пепси. В каждой из них еще оставался на донышке лимонад.

Я зашел в комнату-пристройку. Хотя какая комната — подсобка. Места настолько мало, что два человека в нём не поместились бы.

Дверь до конца не открывалась — мешал шкаф. В углу валялась сложенная раскладушка. Я с облегчением выдохнул. Никакой опасности. На всякий пожарный проверил шкаф. Но мальчиков, изо рта которых торчит рука, там не оказалось. Я поставил на предохранитель револьвер, засунул оружие в карман.

Взгляд зацепился за зеленую тетрадь. Она лежала рядом с раскладушкой. Я поднял ее, стряхнул пыль. Обычная тетрадь в клеточку на девяносто шесть листов. Уголки были обгрызены, наверное, крысы постарались. Я открыл тетрадь.

Я нашел эту тетрадь и карандаш в шкафу. Наверное, внук Иосифа постарался… Я сижу в башне уже третий день, но зомби никуда не пропали. Я надеялся, что солнечные лучи как-то повлияют на них, но ошибся. Мертвяки стоят за моей дверью и ждут. Ждут, когда я выйду. У меня нет ни еды, ни воды. И выбраться из башни не могу. Помощи нет. Возможно, зомби повсюду.

И мне страшно. Я не хочу умирать. Не хочу!

СПАСИТЕ МЕНЯ!

20 июля 2011. Алексей Семенов.

«Не повезло Алексею», — подумал я тогда. И хотел было уже выкинуть тетрадь, когда внутренний голос потребовал этого не делать. Я стоял в подсобке, в которой пахло крысиными какашками и прелыми листьями, и думал о том, что надо скорее выбираться из дома. Я чувствовал, что в поселке мне нечем будет поживиться. В домах нет книг, нет инструментов. Я машинально скрутил в трубочку тетрадь и засунул ее в карман. Хоть что-то нашел.

Кто бы мог тогда подумать: в тетради находились ключи к разгадке Всплеска.

5 сентября 23 г.

Стоит сказать о том, что люди больше не живут в городах. Есть села, деревни, веси, хутора. Само слово «город» стало запретным. Стоит только произнести его — и жди беды. Всплеск все слышит. И все знает. Его щупальца могут дотянуться до каждого человека. Нет такого места, где можно спрятаться.

Наверное, я зря наделяю Всплеск интеллектом. Нет его. Есть только определенные условия, когда Всплеск нарушает физические законы. Хотя жители Норовых мест со мной не согласятся. Я их не осуждаю. Лишь горько на душе от того, что люди столь быстро деградировали за двадцать лет.

Всплеск для деревенских — Вельзевул. Само воплощение Сатаны. Особо рьяные «человеки» говорят о том, что сейчас вовсю идет конец света. Что надо немного подождать и Иисус спуститься с небес. Враки и глупости, говорю я.

Но факт остается фактом: если в одном месте живет больше ста человек, то на следующий день на этом же месте не останется никого. Или Крылатые на деревню нападут, или Червивые короли наружу повылезают. Почему так происходит? У меня есть, конечно, предположение, и в скором времени я попытаюсь доказать его. Как мне кажется, вокруг человека существует некое поле (наподобие электромагнитного), которое окутывает его как кокон. И если в одном месте собирается много народа, то эти поля суммируются и образуют одно большое поле, на которое и реагирует Всплеск. Я не хочу тратить драгоценные листы этой тетради, Следующий, чтобы объяснить свою теорию.

И наконец-то я подхожу к вопросу, почему в деревнях есть норы. Ты спросишь: «что это вообще такое?» Надеюсь, что ты читал роман Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес». Так мне будет проще объяснить. По сюжету Алиса погналась за Белым Кроликом. И тому удалось нырнуть в нору под колючей изгородью. Алиса, не задумываясь, ринулась за Кроликом. Нора шла ровно, как тоннель, а потом резко оборвалась и превратилась в колодец. А теперь представь, Следующий, что колодец бесконечный. Норы в деревнях спасают от Всплеска. Люди прячутся в них, «ныряют» в бесконечность, а потом… Потом их выталкивает обратно.

Сложно объяснить, что чувствуешь, когда забираешься в нору. Сам вид её вселяет шок и трепет. Она напоминает кроличью нору, но только в несколько раз больше. И как только ты забираешься в нее и падаешь в колодец, то оказываешься словно в космосе. Не хватает лишь колких точек звезд. Тебя охватывает чувство страха. Ведь вокруг нет света. Вокруг нет звуков. Вокруг нет ничего. Можно кричать, но ответом будет тишина. Кажется, что в «космосе» проводишь вечность, но на самом деле проходит всего час или два.

Как-то так.

Забавно, что первые норы появились после пятого Всплеска. Забавно потому, что до этого он не убивал или не изменял людей. Но наступил тот день, когда Всплеск слизал не меньше десяти деревень, о которых я знал. Вообще достаточно трудно сейчас сказать о том, сколько же людей погибло тогда. Думаю, что очень много. После Всплеска в деревнях появились норы. Ты, Следующий, можешь спросить меня: «А как же выжил ты?» Честно отвечу: не знаю. Я вообще смутно помню пятый Всплеск. У меня есть лишь обрывки воспоминаний об этом. Знаю только то, что уже в шестой Всплеск прятался в норе.

Думаю, что я утомил тебя, Следующий. Но прежде, чем я перейду к главной части моего рассказа, ты должен еще потерпеть чуть-чуть. Поверь, самое интересное и важное впереди. Я не оставляю надежду, что ты очень любознательный. Возможно, нож гильотины висит над твоей жизнью, острый, как бритва, но чем больше я думаю над этим, тем сложнее переносить мысли на бумагу. Мои глаза слезятся от тусклого света, но я закончу. Должен. Обязан.

Вернемся к Всплеску. Скорее всего, в твоем мире, Следующий, его называют иначе: Взрыв, Выброс. Я не знаю. Мой пугливый разум жалобно попискивает в попытке объяснить Всплеск. Представь, как тучи за пару часов наливаются чернилами, как блекнут цвета, как сердце начинает ни с того ни с сего бешено биться. Прокатывается далекий тревожный гул. В лесу воцаряется тишина. Ты чувствуешь, как воздух наэлектризовывается, как волоски на спине встают дыбом. Мысли начинают сталкиваться с силой и грохотом танков.

Плохо твое дело, если ты не успеваешь спрятаться в норе…

Я не знаю ни одного человека, который бы смог перенести Всплеск. Твое тело может выжить, но вот разум…

Я не слишком утомил тебя? Теперь перейду к главной части рассказа: откуда я, Седьмой, понял о твоем существовании, Следующий. Когда я вернулся домой, то первые две недели потратил на изучение найденных книг. Тетрадь закинул в ящик стола, и забыл о ее существовании. Ах, какие книги мне попались! Классика художественной литературы! И «Дэвид Копперфильд» Чарльза Диккенса, и «Луна и грош» Уильяма Сомерсета Моэма, и «Бесы» Федора Достоевского. Господи, сколько наслаждения в этих книгах! И хотя меня ждали расчеты и опыты, я не жалею, что потратил время на чтение классики.

Я, наверное, кажусь тебе, Следующий, немного странным? В моей первой записи ты мог обратить внимание на грубые выражения. Знаешь, порой мне кажется, что во мне живут два разных человека. Один — умный и утонченный, а другой — грубый и циничный. В любом случае, я стараюсь описывать все так, как оно было. Если на ногу мне упадет кирпич, то буду материться. Если попадется достойный собеседник, то я могу общаться красиво. Хотя достойных собеседников я не видел вот уже лет десять. Вымерли, наверное.

Как-то так.

Но вернемся к тетради. Я, как уже написал выше, потратил две недели на чтение. Стоит сказать, что мой дом находится в лесу. И надо было залатать крышу. Да и канистры с водой заканчивались. Я с трудом, но оторвался от книг и занялся насущными делами: нарубил дров, сходил на ручей, приготовил куриную похлебку (до этого две недели питался консервами). О тетради совсем забыл.

Близился восемнадцатый Всплеск. У меня оставалось четырнадцать дней для того, чтобы дойти до Норовых мест. Но я не спешил. Когда ударит Всплеск, с моим домом ничего не случится (возможно, лишь сломаются некоторые мои ловушки от монстров), записи останутся лежать на столе, а бутылки с алкоголем будут стоять в погребе.

Я не люблю спешить. Спешка хороша лишь для ловли мух. Тем более, что мое здоровье ухудшилось в последние три месяца. Наверное, все эти ночевки на открытом воздухе зимой сказались на костях. Подленький внутренний голосок нашептывает мне, что тело съедает артрит. Хотя стоит признаться, что я не знаю симптомов артрита. По вечерам кости ломит так, как будто бы кто-то пилит их. Безымянный и указательный пальцы на правой руке больше не шевелятся. Я пробовал их сгибать, но боль была ужасной.

Наверное, все-таки я отбегался.

В общем, вспомнил я про тетрадь. Прочитал две страницы. И первое, что бросилось мне в глаза, это даты записи. Они якобы были сделаны в один день, но разными людьми. Алексей Семенов, Александр Юшин, Евгений Тропов, Григорий Дятлов — кто они? И почему фигурировала одна дата — двадцатое июля, день, когда случился первый Всплеск?

Вопросы, вопросы…

Я ломал голову над ними, но так и не смог объяснить взаимосвязь даты и людей. Думал о том, что в элитном поселке, где я нашел тетрадь, все-таки была какая-то аномалия, которая изменяла время. Люди, попадавшие в эту аномалию, оказывались в прошлом и… В общем, бред. В итоге я сошелся на том, что записи сделал один и тот же человек. Мало ли на свете психов?

И если бы не ряд случайных обстоятельств, то я бы сжег тетрадь. Но все произошло иначе. В один из вечеров я засиделся над вычислениями магнитных полей плетеных человечков (кто бы вообще додумался до такого?). Однако перед тем, как уйти спать, я решил последний раз посмотреть на записи в найденной тетради. Как же я удивился, когда заметил, что половина страниц была исписана! Это невозможно! Это невероятно! Я точно помнил, что тетрадь была пустой за исключением первых двух листов. Наверное, невидимыми чернилами сделали записи. Я до сих пор не знаю, как они появились. Возможно, лампа на столе как-то повлияла. Или солнечный свет.

Так я узнал о тебе, Следующий.

Первый

Уже светало, когда Сергей тяжело рухнул в кусты кедровника.

«Вставай!» — приказал голос.

Но у Тропова болели все мышцы и даже подняться не было сил. Еловые иголки кололи щеку, губы. Спину царапала ветка кедровника.

«Вставай!»

Нет. Надо отдохнуть. Спешить некуда. Сергей закрыл глаза. Всю ночь он бродил по лесу, внимал советам голоса в голове, но в итоге еще больше заблудился. Толстые деревья стали тесниться плотнее, кусты мешали идти. К тому же ночью его искусали комары, не оставив живого места.

«Ты должен идти. Таня была здесь. Я знаю. Девчонка специально хотела запутать след. Ты должен встать и продолжить путь. Я говорю тебе честно: Таня еще далеко. Но она сейчас сбавила темп, и мы сможем догнать ее сегодня. Догоним, если ты не будешь валяться в кустах и ждать, пока змея не цапнет за яйца».

Превозмогая боль, Сергей поднялся. Шрам на щеке горел огнем, зубы ломило. Он сошел с ума, если верит внутренним голосам. Однако где-то внутри слабо звенела незримая струна, которая могла распознать — сбрендил он или нет. И эта струна давала понять, что с ним, Сергеем, все в порядке.

Тропов коснулся рукой поясницы и обнаружил на футболке дыру. Он тяжело вздохнул и ломанулся через кусты кедровника.

Сергея мучил зверский голод. Желудок был словно большая дыра, наполненная болью и взывавшая к нему, издавая пронзительные вопли. Тропов засунул руки в карманы в надежде отыскать хоть хлебные крошки, но, разумеется, ничего не нашел кроме сырой папиросы.

«Потерпи чуть-чуть. Обещаю, что к обеду ты выйдешь на дорогу. Только не сбавляй темп. На обочине ты увидишь машину. Зеленую Волгу. В багажнике есть консервы. Хорошая награда для человека, который ночь провел в лесу».

Сергей не мог поверить, что еще вчера он грел кости в теплой ванне, пил вино… Картинки как будто из другой жизни. Но ничего-ничего. Он и не из таких ситуаций выбирался.

Кусты кедровника резко сменились мягким мхом. Ели, теперь похожие на длинные зубочистки, находились на большом расстоянии друг от друга. Из-за туч выглянуло солнце, вселив в Тропова надежду на спасение.

Сергей остановился и улыбнулся. Наконец-то мучения кончились. Наверняка поблизости есть дорога, которая и выведет на Таню.

Поднялся ветер.

Идти по мху казалось блаженством. А ведь еще позавчера блаженством казалось заселиться в большущий особняк. Завтра, наверное, мечтой покажется глоток свежего воздуха…

Как Таня могла так поступить? Ведь она обрекла его и Анжелу на смерть! И все из-за того, что обиделась на него. Сергей нахмурился. Еще вчера он ей доверял и плюнул бы в лицо человеку, который бы сказал ему о том, что Таня предаст его. И вот как получилось…

Запахло гнилью. Сергей нервно оглянулся. Неужели опять зомби? Но запах был не таким тяжелым и резким, как если бы поблизости прятался мертвяк. Чувствовались в воздухе запахи стухших яиц и дыма. Сергей ожидал совета внутреннего голоса, но тот молчал.

Отчаянно забилось сердце. Тропов готовился в любой момент побежать обратно. Что-то было не так.

Догадка ударила как гром среди ясного неба: горели торфяники. По спине пробежал недобрый холодок. Тропов сел на мягкий мох. Получалось, что ночью он мог угодить в торфяник и угореть. Не самая удачная перспективка. Однако было необходимо продолжать путь. Лес редел, а значит — дорога находилась поблизости. Другое дело, что идти надо осторожно.

Сергей поднял с земли длинную палку, попробовал сломать ее о колено, но ничего не получилось. То, что надо.

Послышались неуверенные удары дятла. Раз дятел долбит дерево где-то поблизости, значит, торфяники находятся далеко. Да, именно так. Очень-очень далеко.

Вспорхнув, проворно улетела сорока. Посыпалась кора с веток. Лучи солнца, пронзавшие хвою, озолотили мох.

Сергей поднялся, стряхнул с джинсов иголки и листья и двинулся дальше, останавливаясь через каждые двадцать шагов. Как только очередной порыв ветра приносил с собой запахи гари, он сворачивал вправо и шел до тех пор, пока не убеждал себя, что может вновь пойти прямо. Все чаще попадались круги пепельного мха.

Тропов вышел на поляну, но вместо радости ощутил отчаяние. Все тонуло в сизоватом дыме. От гари слезились глаза, и першило горло.

Надо возвращаться.

«Но Таня смогла пройти, — проснулся голос в голове. — Ты тоже пройдешь. Поляна небольшая. Просто старайся идти напрямую. Я выведу тебя».

Сергей не сдвинулся с места. Через плотный дым солнце казалось зловещим, чересчур багровым и размытым. Глупо было переть через дым, даже если голос мог провести через горящие торфяники.

Облизав губы, Сергей обернулся. Голые ветки ели напоминали костлявые руки. Лишь на самой верхушке вспучивались зеленые иголки. Ветер утих, но все равно дерево качалось, противно скрипя. Сергей подошел к еле, наступил ногой на ветку и попробовал ее сломать. Та хрустнула от малейшего усилия. Забраться на дерево, чтобы посмотреть, насколько далеко расползся дым — глупейшая затея.

Чертыхнувшись, Тропов ударил найденной палкой по стволу.

Черт! Черт! Черт!

«Доверься мне».

Боль в голове вспухала, как ядерный гриб. Сергей сжал виски, ожидая очередной приступ. Перед глазами вспыхнули тысячи сверхновых. В затылке как будто рванула граната. Ноги подогнулись, и Сергей мешком повалился на землю. Он тер виски в тщетной попытке прогнать приступ, сдирал кожу с щек.

«ЭТА МАЛОЛЕТНЯЯ ДУРА СМОГЛА ПРОЙТИ! СМОЖЕШЬ И ТЫ!»

— Хорошо! — крикнул Сергей. — Только сделай так, чтобы боль прошла!

Приступ не проходил. Мало того — перед мысленным взором Сергея начинали появляться картинки из побега от жены и дочери. Вот он глушит машину. Дальше ехать не получается — пробка на автостраде тянется на многие километры. Вот он смотрит на жену, улыбается и говорит, что должен отлить. Он выходит и направляется к кустам. А дальше — убегает в лес.

«Я выведу тебя. Я выведу тебя. Я выведу тебя. Я…» — Голос не умолкал. Наоборот — становился громче, настойчивее и злее.

Сергей поднялся, опираясь на палку. Земля под ногами раскачивалась. Чтобы сделать шаг, пришлось задержать дыхание. Боль хирургическим скальпелем вонзилась в мозг, погружаясь все глубже и глубже. Сергей заорал. Землю опять качнуло, но ему удалось удержаться на ногах. Глаза налились кровью.

«Ты пойдешь через дым. Я смогу вывести тебя».

На миг показалось, что из тумана вышла Таня. Лицо было испачкано в грязи, глаза ввалились. В руке она держала револьвер. Но морок исчез также быстро, как и появился. Виски обожгло холодом. Боль унималась. Глубоко в голове рождался холодный ветерок.

Мысли больше не разбегались. Сергей оперся на палку.

«Иди, иначе приступ вернется».

Тропов маленькими шажками двинулся к стене дыма.

Это самоубийство. Это неправильно. Так нельзя. Нужно осмотреться, чтобы принять верное решение. Идти к торфяникам — значит умереть в муках. Нельзя! Это самоубийство. Это неправильно…

Земля под ногами перестала раскачиваться. Сергей нырнул в плотный дым. Гарь въедалась в глаза, не давала дышать. Он закашлял.

«Не бойся. Иди».

Ярость все еще душила, не находила выхода и от этого только усиливалась.

Запахи гнили смешивались с запахами дыма и превращались в нечто осязаемое. Эта гремучая смесь попадала в легкие и, казалось, там затвердевала.

«Шаг влево».

Шаг влево…

«Вперед».

Вперед…

«Вправо».

Вправо…

«Вперед».

Вперед…

В горле все ссохлось, но стоило дернуть кадыком, сглатывая слюну, которой не было, то горло как будто наждаком протирали. Сергей хватал ртом воздух. Лицо стало красным. А затем его словно схватила чья-то рука и потянула вправо. Ослабевший от удушающего дыма Сергей зацепился ногой за палку.

«Нет!» — Голос потонул в собственной ярости.

Тропов упал, пригибая голову. Левая нога провалилась под пепельный мох. Еще не понимая, что провалился в горящий торфяник, Сергей попробовал сгруппироваться.

…Ногу пронзило болью. Показалось, что она попала в тиски. В тиски, унизанные шипами.

Тропов попробовал закричать, но из горла не вырвалось ни звука. Язык во рту лежал дохлой лягушкой, безвольный и чужой. Рот не раскрылся, голосовые связки не задрожали.

В груди онемело, хотелось глотнуть воздуха, но рот открывался и закрывался впустую. Слишком плотным был дым. Сергей из последних сил схватился за ногу, застрявшую в торфянике, попробовал вытащить её из горящей ямы. Язычки пламени танцевали на джинсах. Боль в ноге была настолько острой, настолько сводящей с ума, что накатывали.

Сергей мысленно считал секунды и уже надеялся, что потеряет сознание. Потеряет сознание и умрет. Жизнь не стоила того, чтобы бороться за нее. Хватит. Навоевался. Надо лишь закрыть глаза, подумать о том, насколько счастлив он был до появления мертвяков. Тропов готов был уже отдаться судьбе, но ногу удалось вытянуть из горящего торфяника. Штанина почернела от пламени, местами вспучилась. Кроссовка обуглилась, подошва растаяла, словно черное мороженное.

Воздуха, хоть глоточек!

В дыму Сергей потерял ориентацию, но все равно пополз. Пополз, чтобы двигаться. Чтобы продлить агонию. Он так и не поймал Таню. Эту малолетнюю соску с сиськами-прыщиками и с прической в стиле боб. Не поймал. Что ж, такова судьба. В аду его обязательно встретит Анжела.

Мышцы рук слабо покалывало. Тело казалось чужим.

Вот и все. Конец.

Тропов не знал, сколько полз. Может быть, вечность, а может — две. Однако удача не покинула его: дым растаял, яркое солнце ослепило. Перед тем, как нырнуть в забытье, Тропов понял, что он вновь вернулся на прежнее место — на опушку леса.

* * *

— Минус одна нога. — Голос оказался детским, но произнесена фраза была по-взрослому.

Зевнув, Тропов открыл глаза. Перед ним стоял мальчик. На лоб падал все тот же завиток светлых волос, лицо казалось восковым. Стеклянные глаза неотрывно следили за Сергеем. Одет был мальчик в черную футболку, в белые бриджи и в старые запыленные кроссовки. На груди красовалось изображение бэтмена.

— Теперь придется возвращаться в поселок, — сказал мальчик.

Сергей бросил взгляд на свои ноги. Вроде все нормально. Ничего не отвалилось.

— Ты не смотри на них, — продолжал мальчик. — Тебе все это снится. На самом деле у тебя больше нет левой ноги.

— Ноги? — тупо переспросил Сергей.

— Ее самой. Таню ты не догонишь. Если только не научишься летать, конечно.

— Это плохо.

— Не то слово.

Тропов огляделся. Он находился в малогабаритной комнате. Открытая дверь вела в маленькую прихожую. Окна были тусклыми, по стеклу тянулась грязно-коричневая лента лейкопластыря, стягивающая трещину.

Небо казалось бурым из-за того, что тяжелая ржавая туча висела над домом.

— Почему ты меня не послушался? — спросил мальчик.

Сергей отмахнулся.

— Малой, я тебя не понимаю.

— Меня зовут Кивир.

— Необычное имя.

Кивир не ответил. Он, не моргая, глядел на Сергея.

— Где это я? — спросил Тропов.

— У себя дома.

Сергей нахмурился. В комнате помимо стула со сломанной ножкой ничего не было. Стены оказались оклеены голубыми обоями с подсолнухами, пожелтевшими и отслоившимися на стыках. Кое-где большие куски оторвались.

— Не узнаешь? — спросил Кивир.

Тропов помотал головой. Мальчик закатил глаза, как бы говоря: «Что-с-дурака-взять».

— Сергей, ты вообще понимаешь, о чем я говорю? У тебя больше нет ноги. Как собираешься выбираться из лесу?

— Так это все мне снится? — вопросом на вопрос ответил Тропов.

— Да.

— А ты кто?

— Кивир.

— Я уже понял это. Меня…

За окном загромыхало. Похоже, скоро пойдет дождь.

— Таню надо убить, — сказал Кивир.

Сергей молча кивнул. При упоминании имени девчонки сердце забилось чаще. От злости Сергей сжал кулаки. Ему надо отомстить. Отомстить за Анжелу, за дни позора. За непослушание наконец. Таня отняла его револьвер. Его красивый револьвер с титановой рамкой.

— Скоро мир сойдет с ума, — сказал Кивир. — Осталось лишь несколько дней. Ты должен выжить.

— Мир давно уже сошел с ума. Все эти чертовы зомби и чертовы люди. Никому нельзя доверять.

— Подожди, тебя еще ждут большие сюрпризы, чем ожившие мертвяки. Я пытаюсь тебе помочь, потому что скоро придет Седьмой. Ты умрешь тогда, когда я скажу.

— Кто такой Седьмой?

— Ты, Сергей. Скоро все поймешь. Тебе надо возвращаться в поселок. Пройти через торфяники ты не сможешь. А если даже и сможешь, то ползти до шоссе придется о-очень долго. Поселок твое спасение.

Сергей заулыбался. В коридоре заиграла музыка.

— В поселке же есть зомби, — прошептал Тропов. — Возвращаться назад — верная смерть. Да и к тому же я умру от голода по пути.

— Доберись до поселка, — повторил Кивир. — Зомби я отгоню на время. Спрячешься в доме напротив того особняка, в котором ты жил. Конечно, домик невзрачненький, но в подвале есть бомбоубежище. В нем полно еды и воды. Тебя хватит для того, чтобы переждать пару дней, Первый.

Тропов почувствовал усталость. Каждое слово мальчика гвоздями впивалось в голову. Сергей встряхнулся, но прогнать сонливость не удалось. Хотелось спать. А еще хотелось спросить Кивира про то, откуда он знает про бомбоубежище, про Таню, про ногу, про то, кто такой Первый… Но Сергей молчал и лишь кивал.

— Ты меня разочаровал, Первый. Очень сильно разочаровал. Ты должен был слушать Голос. — Мальчик прикоснулся ладонью ко лбу Сергея. — Проживи еще хотя бы два дня.

— Хорошо, — одними губами произнес Тропов.

— А теперь просыпайся.

* * *

Сергей ухватился за искорку сознания и больше уже не отпускал ее.

Он попробовал пошевелиться, но малейшее движение причиняло боль. Сознание приобретало ясность.

Удалось открыть глаза. Пока Сергей провалялся без сознания, небо окрасилось в нежные алые цвета, облака застыли, потемнели. Солнце уже наполовину скрылось за горизонтом. Плотная стена дыма из-за горящих торфяников никуда не делась, наоборот — почернела и пыталась пожрать Сергея.

Скривившись, Тропов попробовал сесть, однако пульсирующая боль в левой ноге не дала этого сделать.

«Возвращайся в поселок».

Сергей взмолился о том, чтобы голос умолк. Ему и так хватало проблем. Он взглянул на левую ногу, попробовал пошевелить ею, но ничего не получилось. Тяжело вздохнув, Тропов потер виски.

Хотелось смотреть на небо. Хотелось отдыхать. Сергей мечтал только об одном — о передышке. Ему осточертело убегать. Поэтому он будет лежать и смотреть на закат. И наплевать на больную ногу.

Как же все надоело…

Сергей глядел на огненно-красное небо. Из широко раскрытых глаз текли слезы. Тропов жалел себя. Ему казалось, что после нашествия зомби, он все время попадал в передряги одна другой хуже. И вроде бы неудачи должны закалять душу, но все получалось ровно наоборот: он замыкался в себе.

Скоро умрет этот день. А потом родится рассвет — серый, равнодушный рассвет. И все в мире будет таким же серым и мертвым. Не стоит врать себе: лучше не станет. Сергей закрыл глаза.

Необходимо покончить со всем.

Необходимо-необходимо-необходимо…

Ели при вечернем свете солнца были ужасны. Голые, изломанные ветви — искрученные, неправильные… Этот болезненный лес раскидывался во все стороны, заполнял тревожным морем спутанных ветвей. До самого края мира.

Когда солнце скрылось за горизонтом, Сергей сел. Обожженная нога не болела, но вот в таз словно забили парочку гвоздей. Тропов дотронулся до почерневшей кроссовки. На ощупь она была как холодный асфальт. Решив все же не прикасаться лишний раз к больной ноге, Сергей пополз к пню. Медленно, хватаясь за корни деревьев, вспучивающие мох, Тропов возвращался в лес. Он чувствовал, что во всем мире нет ничего, кроме этого пня, этого проклятого леса, тяжелого неба — и тишины.

«Ты попал в горящий торфяник из-за Тани», — шептал Голос.

Да, именно так. Все неприятности из-за девчонки. Не убежала бы она от него — он бы не валялся в лесу.

«Она убила Анжелу».

— Точно, точно, — прохрипел Сергей.

Таня не оставила шансов выжить ни Анжеле, ни ему. Тропов осклабился. Только чудо уберегло его от мертвяков.

«Месть — холодное блюдо. Я помогу тебе найти Таню, несмотря на то, что ты не послушался меня. Возвращайся в поселок».

Было жарко, сухо и тихо. Стоило отползти на несколько метров от плотной стены дыма, как звонко зажужжала крупная мошка. Отмахиваясь рукой от приставучих насекомых, Сергей облокотился спиной на пень.

Придется возвращаться в поселок…

Пятый

…Коля бросается на Влада. Пытается вытолкнуть его на лестничную площадку, но тщетно: кажется, что сосед потяжелел килограмм на двести.

Визг прекращается. Глаза жжет, словно в них насыпали песка, но Коля не отводит взгляда от лица Влада.

Изо рта и ушей соседа льется темная жидкость. На руку Коли попадает капля этой гадости, кожу жжет. За спиной визжит Алена.

Хватка Влада на миг ослабевает, и Коле удается плечом толкнуть соседа. Тот зацепляется за обувь, поставленную у входа, и падает.

Что, блядь, происходит?

— Звони ментам! — кричит Николай.

Алена умолкает. Но глаза испуганные, руки и колени дрожат. Кажется, что она сейчас упадет. Коля хочет подойти к ней, обнять, но ему сначала надо разобраться с Владом. Поэтому он хватает с полки для телефона связку ключей и зажимает два ключа между пальцами.

Влад даже не пытается встать. Грудь вроде бы поднимается и опадает, но Коля не уверен: света в коридоре слишком мало.

Алена удается выдавить почти неслышное слабое хныканье.

Коля делает шаг назад на тот случай, если сосед попытается схватить его за ноги. Но Влад не двигается. В полумгле коридора он кажется кучей тряпья. Коля натыкается тыльной стороной ладони на выключатель. Люминесцентная лампа вспыхивает сверхновой.

Входная дверь чуть приоткрыта, по ногам тянет сквозняком. Коля хмурится. Влад мертв. Никаких сомнений. Не лицо — кровавая каша. С такими ранами если и живут, то точно не дерутся. Проглотив вязкий комок, Коля мыском ботинка касается ноги Влада. Тот никак не реагирует. Похоже, действительно спекся.

— Он сдох? — шепотом спрашивает Алена.

Коля дергает плечами.

— Звони ментам, — повторяет он. На мгновение умолкает, а потом снова говорит: — И в скорую звони.

Алена отлипает от стены и медленно идет в зал за телефоном. Коля смотрит ей вслед, а потом переводит взгляд на дверь, ведущую в комнату Маши. Сердце замирает. В проеме стоит Машенька и сжимает плюшевого медведя. В ее глазах страх. Наплевав на осторожность, Коля подходит к дочке, тянет руку, чтобы погладить по голове, но в последний момент убирает ее — пальцы и ладони измазаны в крови.

— Посиди пока в комнате.

Но Маша мотает головой, подскакивает к нему, заключает в объятья и ревет. Он поднимает руки вверх, словно пойманный преступник. Боится запачкать Машу. Запачкать кровью Влада.

Появляется Алена. Говорит, что линия занята.

Коля мысленно радуется. Возможно, удастся оттянуть приезд полицейских. Алена берет Машу на руки, заходит в ее комнату и прежде, чем закрыть дверь, отдает телефон Коле.

Сквозняком открывается входная дверь. Надо закрыть ее, но Николай стоит как вкопанный. Мысли путаются. Скоро приедут полицейские и арестуют его. Наверняка доводы о том, что Влад начал первый, не убедят ментов. На руки браслеты — и вперед. Дуй, Николашка, к зекам.

Время медленное и густое.

Коля сам не верит в то, что произошло. Неужели действительно лицо Влада само разорвалось? Это кажется нереальным, выдуманным.

Коля подходит к трупу, переступает через него и закрывает входную дверь.

Звонит телефон в руке.

— Да? — Пластик трубки приятно холодит кожу.

— Привет. Что делаешь? — Голос у мамы радостный. Настолько радостный, что у Коли бегут мурашки.

— Ма, все хорошо. Давай я тебе потом перезвоню?

— Давай. — И тишина в трубке.

Коля смотрит на телефон. Что-то не так… Через секунду внутренний голос замечает, что сейчас где-то часа два ночи. Мама не может звонить в такое время ради пустяка. И ее голос… Он был такой радостный, такой бодрый…

Хмурясь, Коля набирает номер мамы. В трубке щелкает, начинают идти гудки. Коля ждет. Его бьет дрожь.

Телефон умирает: ни шумов, ни гудков.

Из комнаты Маши появляется Алена. Она бросает на Колю быстрый взгляд, идет в кухню. Гремит посудой. Вновь возвращается в комнату Маши. В руках держит стеклянный стакан с минеральной водой.

Коля отходит от трупа на несколько шагов, садится на корточки.

Дьявол! Шесть тысяч шестьсот шестьдесят шесть раз дьявол!

Что делать с трупом?

Кожа Влада уже синеет. На кистях расползаются лихорадочные красные пятна.

Удивительно, но больше всего пугает дырка в носках соседа. Она рваными краями расползается на пятке. Картину страха дополняют черные резиновые шлепанцы, что валяются возле ног Влада.

Коля смотрит то на дырку, то на шлепанцы. Переводит взгляд на дырку, потом опять на шлепанцы. И так бесконечное число раз.

— Ну что?

Коля вздрагивает. Оборачивается. Алена крестом держит руки на груди.

— Ты Машу спать уложила? — спрашивает он.

— Нет. Я пока включила ей мультики. Сказала, что сейчас приду.

— Она поняла?

— Не уверена. Я наврала, что дядя Влад просто пьяный.

Ухмыльнувшись, Коля кивает. Ага. Дядя Влад мертвецки пьян.

— Мне надо смыть тушь. Наверное, я испугала Машу еще сильнее.

Коле все равно. Он пытается не думать о трупе. Глядит на обои в коридоре. Кое-где куски отслоились на стыках. Надо будет заклеить… как-нибудь потом.

Алена садится рядом с ним и обнимает. Она пахнет ванильными духами. Пытается поцеловать в губы, но Коля поворачивает голову. Из её рта несет чем-то несвежим.

— Может, перенести Влада в его квартиру? — спрашивает Коля и улыбается. Дельная мысль. — А потом приедет с дачи его жена и увидит труп, допустим, в ванне? Как тебе, Ален? Мне совершенно не хочется сидеть на зоне из-за этого урода.

— Я даже не знаю… — неуверенно говорит Алена. — Если кто-нибудь из соседей увидит, как мы выносим труп, то ничем хорошим это не закончится.

— Два часа ночи на дворе. Все спят.

Алена молчит, но глаза становятся хитрыми, губы едва-едва растягиваются в улыбке.

Коля подходит к Владу и начинает проверять карманы покойника. Брякают ключи. Кажется, что сейчас сосед зашевелится и попробует встать. Схватит за кисть ледяной рукой, а потом укусит шею…

Через пятнадцать минут Коля уже стоит на лестничной площадке напротив двери Влада. Нервно оглядывается по сторонам. Алена осталась в их квартире, чтобы «упаковать» соседа: надеть на голову полиэтиленовые мешки, обмотать шею скотчем, чтобы ни одна капля крови не упала.

Коля вставляет ключ в замочную скважину, поворачивает, прислушиваясь. Дверь со скрипом открывается. В ноздри бьет запах пота и блевотины. В коридоре темно, как в закрытом гробу. Света от лестничной площадки хватает, чтобы увидеть стойку для обуви, угол оранжевых обоев, вешалку с куртками и шкаф. Коля нащупывает выключатель, жмет на него.

Загорается голая лампочка на потолке. Коля быстро заходит, закрывает за собой дверь. Вслушивается. В квартире тихо. Лишь тикают часы где-то, да капает вода в ванне. Везде включая свет, Коля заглядывает в зал, в кухню. В квартире царит беспорядок. На кухне разбита ваза, опрокинуты стулья, а возле холодильника растекается масляным пятном, судя по запаху, пиво. В зале из шкафов вытащена вся одежда и скинута в одну вздымающуюся к потолку кучу. От зеркала, прикрепленного к стене, осталась только железная рама. Осколки больно блестят на линолеуме.

Что здесь произошло?

Влад частенько пил, порой нажирался. Но он был тихим пьяницей: никогда не бузил, не ломал мебель. Но в квартире все перевернуто вверх дном. Может, он поругался с женой…

Нет. Что-то не так.

Когда сосед пришел к нему, он не выглядел злым или взбешенным.

Коля заходит в спальню. И его сшибает запах гнили. К горлу подкатывает комок, и содержимое желудка оказывается на полу. Коля хватается одной рукой за живот, другой — за ручку шкафа. Во рту становится кисло.

Проблевавшись, Коля решительно жмет на выключатель. Его брови поднимаются. На лице застывает выражение изумления. Спальня напоминает комнату пыток. Кровь везде: на стенах, на шкафах, на потолке, на люстре, на кровати. Ковер из желто-серого стал темно-розовым. На подушке лежит голова. Голова жены Влада. Как звали супругу соседа? Валя, Оля, Кристина, Таня, Ангелина, Вероника? Память подводит.

Отрубленная голова взирает на люстру. Нижняя губа оторвана, но нижних зубов не видно из-за густой крови, запекшейся на них. Рот застыл в немом крике. Нос сломан. В виски вбиты гвозди. Волосы сосульками падают на подушку фиолетового цвета.

Коля не верит своим глазам. Он трет их, но отрубленная голова никуда не исчезает. Коля обращает внимание на какой-то большой предмет, прикрытый пледом.

Не подходи к нему, шепчет внутренний голос.

Но ноги сами несут к предмету. Коля срывает плед. Перед глазами предстает высотой в два метра зеркало. Рама деревянная, резная. Само зеркало измазано в крови и в какой-то еще гадости, по цвету и запаху напоминающей дерьмо. Коля часто-часто сглатывает, чтобы вновь не проблеваться. Желудок скручивает.

Зеркало притягивает взгляд. Удивительно, но рама блестит лаком, на ней нет ни одной капли крови. Причем даже основание зеркальной поверхности поражает чистотой. Коля хочет уйти из квартиры. Похоже, соседа даже не придется прятать. Влад знатно порезвился со своей женой. Только богу известно, что ударило в голову этому тихому пьянице.

Раздается хлопок. Коля вздрагивает. Зеркальная поверхность начинает закипать. Появляются пузырьки. Некоторые лопаются, некоторые раздуваются.

Надо уходить. Но Коля продолжает стоять и смотреть на зеркало. Он не верит своим глазам. Не может поверить. Сегодняшняя ночь напоминает кошмарный сон. Он смотрит, как пузырьки подлетают к потолку и начинают стукаться друг о дружку с металлическим звоном.

Мигает люстра.

Зеркальная поверхность исчезает серебряными пузырьками на потолке. Коля ощущает в комнате неумолимое движение, которое переполняет его ужасом. Вместе с движением угадывает и звуки. Голоса. Они звучат со всех сторон, сменяются друг другом, становятся то невыносимо громкими, то едва слышными. Вместо зеркала на стене появляется проход. Только куда он ведет непонятно: то ли в овеществленную тьму, то ли в глубины мертвого космоса.

От прохода веет арктическим холодом. Изо рта Коли вырываются плотные облачка, в воздухе звенят крохотные льдинки.

Кажется, что сейчас из тьмы выпрыгнет чудовище. Однако ничего не происходит.

— Да что за херня здесь творится, — шепотом говорит Коля. Он делает два шага назад, не переставая пялиться в проход. Больше всего на свете он сейчас боится только одного: попасть в черноту.

Один из пузырьков на потолке опускается на кровать. Не падает, а именно опускается. Словно старый шарик под собственным весом. Потом еще один пузырь оказывается на кровати. Коля не выдерживает, выбегает из комнаты, не забыв захлопнуть дверь. Сердце бешено стучит. Биение отдается в висках, в кончиках пальцев.

Ну же! Вон из этой квартиры!

Когда железная входная дверь с грохотом закрывается за спиной, Коле удается облегченно вздохнуть.

Свет на лестничной клетке кажется ярким. Очень уж ярким. Неестественно ярким…

* * *

«Ты сильный, — сказала Алена. — Уходи из магазина, Коль. Уходи, заклинаю тебя! „Архаровцы“ будут мстить. Найди другой дом ради меня».

Дохляк вскочил с кровати и закричал:

— Нет! Ты мер-ртва!

«Я с тобой, я рядом. Коля, ты сильный».

Виски ломило от боли. Дохляк с силой сжимал их ребрами ладони, но колкий комок шума в голове не удавалось прогнать.

Казалось, что подсобка уменьшилась до размеров спичечного коробка. Стены давили на нервы. Тяжело было дышать в тесноте, тяжело думать.

«Уходи!»

Нет.

«Уходи-уходи-уходи!»

Потолок качнулся. Николай хотел было схватиться за телевизор, но рука лишь рассекла воздух. Ноги подогнулись, и он рухнул на пол. Голос в голове убивал потоком слов. Хотелось разорвать кожу на висках, чтобы добраться до мозга.

«Уходи. Милый, они тебя убьют. Убьют-убьют. Я с тобой, я рядом. Уходи. „Архаровцы“ будут мстить. Уходи!»

Николай открывал рот в попытке сказать хоть слово, но из горла выходило лишь жалкое бульканье. Слова стирались голосом. Голосом Алены.

«Ты убил одного из них. Они будут мстить».

Коля забился в конвульсиях. Грудь часто и нервно начала подниматься, руки и ноги затряслись, глаза вылезли из орбит, брови задергались.

«Я умоляю тебя! Уходи».

Приступ прекратился также быстро, как и начался. На лбу выступили капельки пота.

Жара в подсобке оглушала. Лучи от лампочки играли на экране телевизора, разлетались на тысячи зеркальных осколков.

«Ты найдешь другое убежище?»

Нет. Нельзя постоянно убегать от «архаровцев». Надо бороться, сражаться.

«Маша жива».

Коля затаил дыхание. Перед внутренним взором появились ослепительно синие детские глаза, но их взгляд пронзал его насквозь, как нож входит в подтаявшее масло. Маша умерла. Два года назад или день — неважно. Маша умерла. И точка.

«Нет, она жива».

Наглое вранье! В Городе нет ничего живого. Нельзя верить голосу. Коля зажмурился. Алена и Маша давно погибли. А голос в голове фантомный. Ненастоящий! Надо не обращать внимания на него. Он исчезнет сам.

«Если ты уйдешь из магазина, то я скажу, где находится Маша. Ей сейчас так плохо. Она больна, но жива».

Нет. Не верь. Нельзя. Город исторгает живых.

Промелькнула подлая мыслишка: если Маша жива? Проверить это несложно. Стоит только выйти из подсобки. Проще простого.

«Ты поверишь мне? Пожалуйста, поверь».

Коля кивнул. Хорошо. Он рискнет. От мысли, что, возможно, его дочь жива, захватывало дух.

Седьмой

Седьмой хотел вытащить иглу, когда за спиной загромыхало. Он открыл дверь подсобки. Поток воздуха толкнул в спину, он по инерции шагнул через порог. Мир принялся терять очертания. Лампочка на потолке упала на пол, но не разбилась на острые осколки, а взорвалась яркими красками. По стенам побежали трещины. Щель оказалась настолько большой, что в нее смог бы пройти кулак. Трещина немного расширилась, и в комнату упал плотный кусок тьмы. Седьмой попытался было поднять его, но очередной порыв воздуха толкнул вперед.

Через мгновение подсобка и Манекен исчезли. Седьмой оказался у себя дома. «Слизь» по-прежнему свисала с потолка. Сотни мелких глаз были закрыты, кожистые крылья исчезли в грушеподобном теле. «Слизь» больше не сияла. Лишь закручивался водоворот из крови.

Седьмой на всякий случай отошел от Аанга. Умерла ли тварь? Вряд ли: что-то происходило под каменной кожей. Плоть ритмично вздрагивала.

Кукла лежала на кресле. Одна пуговка на туловище оторвалась и валялась на подушке. Седьмой схватил Кивира и пулей вылетел из комнаты. Он ворвался в кухню, бросил игрушку на кухонный стол.

— Уходи! — закричал Седьмой. — Убирайтесь из моего дома!

Кукла не ответила.

— Убирайтесь!

Тишина. Лишь муха продолжала назойливо биться в окно. Седьмой вцепился в лежащий на столе нож и начал вонзать его в плюшевое тельце куклы.

— Сдохни! Сдохни! Сдохни!

Седьмой охнул, когда лезвие сломалось от очередного удара. Он со злостью швырнул рукоятку в стену. Из туловища игрушки лез синтепон, оторвались все пуговицы и левая рука. Тяжело дыша, Седьмой открыл окно, а потом выбросил куклу в ночь.

Хватит! Нельзя доверять тварям Всплеска. Нельзя…

Воздух в кухне показался теплым и влажным, как в парной. И даже боль в суставах замешкалась и затихла. Седьмой вышел в коридор, схватил с настенной стойки двустволку, снял с предохранителя и выбежал в зал.

Нажать на спусковой крючок Седьмой не успел: окно взорвалось осколками. Все произошло как в замедленной сьемке: сначала нечто большое и черное налетело на окно, потом стекло начало змеиться трещинами, с треском лопнуло. Седьмой машинально навел двустволку на ворвавшегося в дом монстра, но выстрелить не успел — осколок стекла попал в левый глаз.

Зал расплылся в ярких пятнах. Седьмой выстрелил. Грохнуло. Не видя попал ли в тварь, он отпрыгнул назад, нащупал рукой дверь, вновь пальнул из ружья. Левый глаз жгла боль. И Седьмой скорее почувствовал приближение монстра, чем увидел. Он дернул за нитку, что торчала из выключателя. Спрятанный в стене механизм щелкнул, и ножи вылетели из притворов двери на тварь. Чавкнуло. В нос шибанул запах гнили.

Седьмой зажал раненый глаз рукой, взгляд сфокусировался на монстре. Урод отдаленно походил на человека: нижняя челюсть была неестественно большой, лицо покрывали морщины, изо лба торчал маленький рог. Волосы жирными сосульками падали на плечи. В высоту монстр был метра четыре. Ему приходилось пригибаться, чтобы не задеть потолок.

Ножи нашли свою цель, но, похоже, монстру было наплевать на застрявшие в теле куски металла. Седьмой прицелился. Двустволка плюнула огнем. Гигант повалился на пол, но тут же вскочил и, рыча, бросился к двери. Седьмой взбежал по лестнице на второй этаж, больно ударившись плечом о перила. Мир опять расплылся в тумане.

Выхода нет. Надо бороться. И умереть, прихватив на тот свет хотя бы одну тварь. Кто бы мог подумать, что так все закончится…

Седьмой захлопнул дверь, ведущую на второй этаж, сел на пол и прицелился. Если монстр ворвется, то его мозги окажутся на стене.

Послышался глухой удар.

Бух! Дверь затряслась.

Седьмой часто-часто заморгал, чтобы мир не расплылся. Левый глаз ничего не видел, а правый слезился.

Бух! В этот раз дверь не только затряслась — она прогнулась.

— Ну давай! — закричал Седьмой. — Заходи, выблядок. Сейчас я размажу твои мозги по стене, сука!

Колени затряслись от страха. Седьмой прицелился в получившийся от ударов монстра проем и надавил на спусковой крючок. Ничего не произошло. Патронов не было. Он пополз к кровати. Под матрасом есть пистолет. Еще попляшем…

От очередного удара гиганта дверь выбило. Деревянная щеколда разлетелась на щепки. Седьмой приготовился к тому, что сейчас его схватят и свернут шею. Он закричал, вскочил. До кровати оставалось несколько шагов. Несколько бесконечно длинных шагов. Гигант, хрипя и плюясь гнилью, прыгнул на спину Седьмому и повалил его.

Седьмой попробовал скинуть с себя монстра, но это было равносильно сдвинуть двухтонный грузовик. Гигант схватил его за запястья и… Ничего. Монстр продолжал тяжело хрипеть, как взмыленный конь, и чего-то ждать.

В комнату ворвался новый запах. Немного резкий и немного горький. Тот самый запах…

— У нас же уговор. — По голосу было нельзя определить, кому он принадлежит — мужчине или женщине. Одновременно низкий и высокий. Это был голос Кивира. — Ты, наверно, думаешь, что я играю с тобой?

Седьмой попробовал повернуться, чтобы посмотреть на Кивира — голос доносился с угла комнаты. Но гигант прижал голову к полу. Левый глаз загорел от боли.

— Ты думаешь, человек, что я играю?

— Нет, — шепотом сказал Седьмой.

— Я не слышу.

— Нет! Ты не играешь!

— Ты можешь сколько хочешь резать куклы, но легче тебе от этого не станет. Седьмой, я не понимаю! Ты же сам хотел понять Всплеск? Хотел узнать тайны. Я решил помочь тебе. Привел Аанга, чтобы ты заглянул в его глаз. А что попытался сделать ты?

— Я…

— Молчи, человек! — закричал Кивир. — Больше никаких слов. Я поступил глупо, понадеявшись на твое благоразумие. Я должен наказать тебя.

Гигант ослабил хватку. Седьмой воспользовался моментом и ударил кулаком в челюсть монстра. Тот взвыл, вскочил. Седьмой на негнущихся от страха ногах поднялся, доковылял до кровати, запустил руку под матрас. Рукоятка пистолета обожгла холодом.

Седьмой повернулся к гиганту, вскидывая пистолет. Что-то ударило его сзади, он вновь рухнул на пол. Нечто тяжелое обрушилось сверху, вместе с оглушительным грохотом выстрела. Седьмой попытался скинуть со спины того, кто прыгнул на него, но сил уже не было.

Эхо выстрела прыгало между стен, звеня в голове.

В комнате было темно. Лишь через сломанную дверь проникали лучики света с первого этажа. Седьмой хотел увидеть хотя бы силуэт Кивира. Но перед глазами всё плыло.

— Бесполезно сопротивляться, — сказал Кивир. В голосе сквозили веселые нотки. — Я не собираюсь тебя убивать. Это не в моих принципах. Я лишь поверну твою силу в нужное русло. И не стоит больше пытаться убить Аанга. Он бессмертен.

— Я хочу умереть, — хрипя, ответил Седьмой. — Не хочу больше бороться. Убей меня быстро.

— Нет.

Хватка сзади исчезла. Седьмой повернулся на спину. Он жадно дышал, грудь часто вздымалась. Он все еще держал пистолет в руках, но мышцы отказывали служить. Наверное, с телом что-то сделал Кивир.

Чертова кукла сказала, что он будет жить. Значит, убивать его никто не будет. Вот только непонятно, к чему все это представление? Может быть, чтобы показать силу. А может, чтобы вселить страх в слабого человека. Но для чего?

— Мне придется тебя ослепить, — сказал Кивир.

У Седьмого, несмотря на страх и волнение, перехватило дух. Правый глаз различил очертания трех исполинских фигур. Они стояли полукругом над ним, Седьмым. Сами лица терялись в тенях или кромешной тьме. Кто-то из этих трех наверняка был Кивиром…

— Не надо, — выдавил Седьмой. — Пожалуйста. Я не смогу жить без глаз. Я больше не буду сопротивляться твоей воле, Кивир. Только не лишай зрения. Я…

Седьмой попытался было вскинуть руку для выстрела, но одна из трех теней накинулась на него.

Мгновение — и больше не стало и теней. Лишь чернота. И адская боль в глазах.

Пятый

Глупая идея. Очень глупая.

Николай огляделся. Вокруг друг к другу жались обшарпанные многоэтажки. Во многих окнах не доставало стёкол; с водосточных труб стекала густая бело-коричневая жидкость, похожая на засахарившуюся сгущенку; некоторые балконы обвалились. Некогда цветущая аллея, что опоясывала улицу, превратилась в кладбище деревьев. Липы почернели, даже легкий порыв ветра мог сломать ветки. Березы на фоне венозного неба казались скрученными пальцами великана.

Николай мысленно воззвал к Алене, но голос не ответил. И это казалось несправедливым. Николай ушел от магазина настолько далеко, насколько было возможно. Никогда раньше он не уходил за Помойку.

Куда теперь?

Солнце уже касалось крыш многоэтажек, пройдет час или два — и на улице стемнеет. Поэтому необходимо как можно быстрее найти укрытие на ночь. А утром наверняка Алена вернется и укажет путь к Маше. Да, именно так и будет.

Свернув к первому попавшемуся подъезду, Николай долго не решался зайти. Верхние углы металлической двери были отогнуты; домофон выдернули с корнем, пучки желтых, синих и красных проводков дохлыми червями валялись на ступеньках. Собрав волю в кулак, Николай потянул дверь на себя. Из подъезда повеяло прохладой. Под ногами захрустела грязь. На ступеньках валялось тряпье. На стенах красовались пошлые анекдоты и нецензурные надписи: «Как увижу я Маринку, сердце бьется о ширинку», «Динка сосет», «сиськи спасут мир», «Зенит — чемпион». Николай коснулся одной из надписей и улыбнулся. Послания из прошлого…

Николай добрался до последнего этажа и полез на крышу. Удача улыбнулась ему: решетка, отделяющая крышу от подъезда, закрывалась на щеколду. Сегодняшняя ночь будет спокойной.

С пятнадцатого этажа вид на Город захватывал дух. На севере возвышалась пирамида из мусора — Помойка. Бесчисленные орды чаек кружили над пирамидой и противно голосили. А запах гниющих продуктов и жженой резины доходил даже до многоэтажки. На западе медленно крутилось колесо обозрения. За ним тянулась голая равнина, которая непостижимым образом вновь выводила на Помойку. На востоке шумела река. Бесконечным лабиринтом на юге простирались заброшенные многоэтажки. Где-то там была и Маша.

Охватила тоска. Николай зажмурился, чтобы вспомнить хоть еще один момент из той, прошлой жизни, но память отказывалась работать. Все, что он смог выудить из себя — это то, как убегал из соседской квартиры, испугавшись зеркала и летающих шариков.

А как же выглядела Маша? В воспоминаниях у нее были мамины носик и глаза. Но наверняка нельзя сказать. А Алена? Неужели она была шлюхой? Нет, нет и нет!

Николай со злостью пнул антенну. Та скрипнула и закачалась. В этот момент за спиной послышался какой-то звук. Николай обернулся: со ската крыши на него пялился мертвяк. Голова этого полуживого чучела была непропорционально большой; руки и ноги напоминали длинные, тонкие трубы. Глаза мертвяка в свете умирающего дня напоминали кошачьи — светящиеся, отдающие холодом. Трупные пятна пожрали тело, отчего на груди выскочили волдыри. Мертвяк держал в руках куклу и пытался откусить ей голову. Николай ухмыльнулся. Это чучело так и не поняло, что только расплавленный пластик дает телу энергию.

Мертвяк смотрел на Николая, но продолжал обсасывать куклу. Видимо, мозг совсем атрофировался раз ничего не боится. Вытащив из кармана зажигалку, Николай сделал несколько шагов к чучелу. Тот даже не шевельнулся. Николай чиркнул по колесику и из кулака вырвался язычок пламени.

Как мертвяк оказался на крыше? С его-то интеллектом… Вот ведь: жил такой на свете Иван Иванов и подумать не мог, как закончатся его дни. Наверняка дети и жена были. Он иногда в порыве благих чувств дарил с получки любимой букетик роз. А может, наоборот: страшно пил и избивал детей. Или мужик был ни рыба ни мясо — радовался поездкам в Турцию, редким встречам с друзьями в баре, мечтал уехать из страны. Человек-загадка.

Мертвяк-загадка.

Николай отобрал у чучела куклу и поднес зажигалку. Пламя облизало туловище игрушки, появились первые живительные капли. Мертвяк тупо пялился на свои руки, не понимая, куда делась еда. Жалкое зрелище. Но вот капля упала на руку чучелу, тот неестественно быстро слизнул её.

Коля поморщился. Он кинул под ноги куклу. Неужели он был такой же еще несколько недель назад? Надо поблагодарить ту силу, что вернула его к жизни. К настоящей жизни. Усиливающимися волнами росло отвращение к мертвяку. Эти белые рыбьи губы, что растягивались в беззубой улыбке, эти сломанные уши, эта гигантская голова с волдырями на лбу и щеках — все это губило в Николае то живое, что возвращалось к нему.

Чертов полуживой ублюдок!

Поддавшись порыву, Николай ударил ногой в челюсть мертвяка. Голова чучела дернулась как воздушный шарик. Но урод не упал — продолжал облизывать руку. Тогда Николай поднял тощее тело и сбросил с крыши. Мертвяк не издал ни звука. Лишь на мгновение блеснули кошачьи глаза. А потом мозги чучела разлетелись по асфальтовой дорожке. Чпок — и нет загадки.

Угасающее солнце окрасило уже навсегда мертвое тело багровым. С высоты пятнадцатого этажа голова мертвяка уже не казалась большой, скорее — какой-то сморщенной. Ночью у «архаровцев» будет новая кожа.

Николай уже отходил от края крыши, когда под ноги попался черный полиэтиленовый пакет. Обычный такой сморщенный, во многих местах порванный пакет без ручек.

Заглянув в него, Коля вытащил игрушечную лошадку. Грива была грязной и подпаленной; на двух передних конечностях не хватало копыт; на шелковом тельце от хвоста до головы тянулся след зеленой слизи; морду обгрызли. Но лошадка все равно казалась очень красивой. Может, дело было в солнце, в лучах которого даже Город становился чуточку прекрасным. Но лишь чуточку. Может, дело было в том, что Коля давно не видел настоящих игрушек. Свалка кишела куклами. Эти дурацкие Кены и Барби!! Как же они опротивели!

Коля погладил лошадку. Ощутил, как пальцы заскользили по шершавой спине, как тепло принялось растекаться по руке. Он решил, что не выкинет игрушку и обязательно подарит Маше…

* * *

Солнце скрылось за горизонтом. Небо потеряло малиновый цвет, на смену ему пришел черный. Но ни одна звездочка не сверкнула Городу, не подарила надежду. Луна не блестела пятаком, даря мертвый пепельный свет. Лишь поднявшийся ветер навевал тоску и нашептывал о том, что скоро появятся «архаровцы».

Мир замирал: мертвяки в убежищах зарывались в мусор, как кроты — в норы, чайки замолкали и улетали к чертовому колесу — хотя чего им бояться? Даже запахи исчезали с появлением шуршащего ветра. Все, кроме одного — запаха абрикосовых духов.

Николаю не спалось. Он бережно обернул лошадку в полиэтиленовый пакет и положил возле себя. Сейчас, когда ветер бушевал, он придерживал сверток левой рукой.

Голос Алены не вернулся. Николай прижал пакет к себе и свернулся калачиком. Что он сделал не так? Почему удача вновь покинула его? Он решил, что даже если Алена так и не появится, то все равно пойдет искать дочь.

Очередной порыв ветра оказался настолько сильным, что закачал антенны на крыше. Звук удара металла о металл заставил Колю поморщиться. Давненько погода так не бесилась. Того гляди польет дождь. Коля понадеялся, что ливень погасит и пламя на Помойке.

Ночной Город ожил: заиграли граммофоны «архаровцев». Мелодия «темной ночи» заставляла сердце затрепетать от ужаса. Она разносилась по пустынным улицам, по аллеям, по пыльным дорогам, по грязным домам. И никто не мог спасти от «архаровцев». Лишь запредельно громкое шуршание игл по пластинкам давало мимолетную надежду на то, что иглы не выдержат и сломаются.

— Тё-ё-ёмная ночь…

Николай надеялся, что на такой высоте он не услышит эту въедливую мелодию, но получилось ровно наоборот — каждый аккорд, каждое слово гвоздем впивались в мозг. И сколько бы Коля не зажимал уши, но ничего не помогало.

Надо лишь переждать ночь. Это несложно. Зато в безопасности.

Николай высунул голову из-под крыши. В темноте угадывались лишь черты «архаровцев» — размытые кляксы. Однако отчетливо было слышно, как скрипят плащи уродов, как их ногти скребут по коробкам граммофонов, как хрустит под ботинками грязь, как слюнявые хоботки втягивают со свистом воздух…

Должно быть, все это кажется. У страха глаза велики.

Николай собирался уже ложиться спать, когда зеленые вены на левой руке фонарем засветились в темноте. Зеленый свет вспыхнул подобно звезде, осветив крышу и улицу. «Архаровцы» как по команде подняли головы вверх. А потом рванули в подъезд.

Зеленый огонь, бегущий по венам, обжег кожу. Николай укрыл левую руку пакетом, но свет все равно прорывался сквозь него.

Надо что-то делать. И как можно быстрее.

«Архаровцы» все высыпали и высыпали на улицу в тщетной попытке попасть в подъезд. Многие кидали граммофоны в толпу, чтобы расчистить себе дорогу. Они казались волками, учуявшими добычу.

Николай обежал крышу, чтобы убедиться, что пожарной лестницы нет. Уроды смогут попасть сюда только через решетку.

Что теперь делать?

Уйдут ли твари утром или будут штурмовать крышу, пока не сдерут кожу с добычи? Или лучше сразу сигануть с пятнадцатого этажа и надеяться на то, что голова расколется на асфальте как орех?

Спрятав пакет с лошадкой в карман, Николай поспешил к решетке. Потянул ее на себя, чтобы проверить насколько сильно она приварена. Мышцы напряглись, на лбу выступил пот. Решетка даже не заболталась. Все-таки приварена на славу. Открыть её «архаровцы» не смогут — расстояние между прутьями слишком маленькое, даже ребенок не просунет руку.

В подъезде стоял такой грохот, что крыша тряслась под ногами. Сейчас сотни рук пачкали слизью стены; сейчас сотни глаз были устремлены вверх — там, где добыча. Грохот шагов, вопли, треск, гул «темной ночи» — все смешалось в атональном шуме ада. Но Николай старался быть спокойным. Судьбу не изменишь. Ведь некая сила вернула его к жизни, указала путь. Не просто так.

Решетка выдержит.

Должна.

Зеленый свет на руке утихал. Вены больше не обжигали болью. Онемение расползалось от кончиков пальцев до плеча. Ногти на глазах росли и скручивались.

Баюкая больную руку, Николай оперся спиной на парапет. Он больше не мог ничего сделать. Оставалось только ждать и смотреть.

Перед решеткой появился первый «архаровец». В темноте его было трудно разглядеть, но вот орал урод как стая голодных обезьян. Он бил по металлическим прутьям в надежде сломать преграду, отделяющую его от добычи, но у него ничего не получалось. С таким же успехом можно пытаться пробить головой кирпичную стену.

Облегченно вздохнув, Коля позволил себе расслабиться.

Он скорее услышал, чем увидел, как «архаровцев» стало больше.

Пусть бьются в бессильной злобе. Пусть.

Вдруг одно из креплений решетки с хрустом отвалилось от кирпичной стены. Николай не поверил глазам. Решетка начала сгибаться в том месте, где вылетел штырь. Из темноты появилась рука со скорченными пальцами. Когти у твари были длинной сантиметров десять. Коле даже показалось на миг, что они блеснули во тьме. Вопли переросли в радостные кличи.

Николай рванул к краю крыши и огляделся. Что делать?! Прыгать со скатов — самоубийство. Хотя стоит попробовать соскочить на крышу застекленного балкона. Высота не очень большая — метра три-четыре. Хорошо, у него получается это сделать. Что дальше? На другой балкон не попасть — мешают стеклопакеты.

Время на раздумья нет.

Отвалился второй штырь. «Архаровцам» удалось отогнуть решетку еще больше. В образовавшийся проем полезла первая тварь. Мушиный хоботок дергался так, как дергается рыба, попавшая на берег; глаза в темноте блестели; руки тянулись к добыче. Кожаный плащ урода порвался во многих местах, из нагрудных карманов торчали куски оторванной кожи.

Николай повернулся спиной к «архаровцу» и сиганул на балкон. Полет оказался недолгим. Когда Коля приземлился, левую ступню пронзила боль, но времени обращать внимание на нее не было. Крыша балкона оказалась под углом, поэтому один неверный шаг — и прыжок с пятнадцатого этажа обеспечен.

Куда дальше?

Присев, Коля как можно осторожнее подошёл к краю. На его спасение окно на балконе оказалось открытым. Остается только надеяться, что квартира заперта и в ней нет «архаровцев».

Мысленно сосчитав до трех, Николай руками схватился за выпирающую деревяшку, свесил ноги с крыши. На миг он закрыл глаза, и, раскачавшись, влетел в открытое окно. Ноги зацепились за что-то, и он головой ударился о кирпичную стену. Перед глазами заплясали звезды, стены закружились в безумном хороводе. Но Николаю удалось закрыть окно на щеколду. Потом он дернул ручку балкона. Та на удивление легко подалась. Попав в комнату, Николай осел. Силы покинули его. Воздух со свистом вырывался из груди, мышцы пульсировали от напряжения, с нижней губы стекала слюна.

Он это сделал! Получилось!!

Чуть отдохнув, он огляделся. Комната оказалась большой — можно спрятать целый полк. В двух шагах от него находился кожаный диван то ли белого, то ли серого тона — в темноте плохо разглядывались оттенки. На стене красовался широкоформатный телевизор. Возле телевизора был шкаф с книгами. Потолок украшала люстра-гигант. Такая и убить может, если упадет.

С трудом поднявшись, Николай как можно тише двинулся к двери. Пол предательски скрипел под ногами. В мозгах крутилась только одна мысль: лишь бы «архаровцев» не было в квартире. Если они поймут, что он прячется здесь… Даже думать об этом не хотелось.

Он вышел в коридор. На полу валялись игрушки: машинки, солдатики, роботы, монстры, динозавры. Приходилось осторожно ставить ноги, чтобы ненароком не раздавить что-нибудь. Николай добрался до входной металлической двери и заглянул в глазок.

Мелькали тени, как будто издалека доносились звуки. Видимо, дверь была звукоизолирующей.

Пока все шло отлично.

Николай улыбнулся. Он жив. С трудом, но отнял у судьбы еще один день.

Он вернулся в комнату, плюхнулся на диван и бросил взгляд на балкон. Слава богу, что «архаровцы» не висели на крыше. Видимо, им не хватило мозгов догадаться, что он запрыгнул в открытое окно. Наверное, твари сейчас носятся по крыше многоэтажки и ищут его.

Сердце успокаивалось — больше не билось с бешеной скоростью. Глаза слипались от усталости. Мысли больше не неслись галопом. Сон. Нужен здоровый сон, чтобы восстановиться.

Но Николай заставил себя подняться с мягкого дивана и занавесить все окна в квартире. Когда голова коснулась подушки, он сразу провалился в глубокий сон.

* * *

Солнце еще не взошло, а он уже проснулся. Взгляд вперился в потолок. На миг показалось, что вот сейчас воспоминания нахлынут на него, сметут все преграды, и он захлебнется от образов. Но нет — память молчала. Николай заерзал на диване, перевернулся на другой бок, закрыл глаза, надеясь, что сон вернется. Пролежав минут десять, он недовольно вскочил и двинулся к окну.

«Архаровцы» по-прежнему копошились возле подъезда. Но их стало меньше. Хотя Николай не был уверен до конца.

Пусть твари бесятся, он может и подождать.

Как назло и голос Алены молчал. А что если она больше с ним не заговорит? Что тогда? Как найти дочь? Николай бродил по квартире, рылся в ящиках, шкафах. Поднял игрушки с пола и разложил на диване. После недолгих раздумий он выбрал плюшевого жирафа и кинул в пакет с лошадкой. Маше понравится.

Стоп! Колю как током ударило. Только сейчас он понял всю абсурдность его поступков. Голос Алены сказал, что Маша жива. Но ведь это невозможно! В Городе не осталось живых людей. Мало того — не все мертвяки были способны соображать. Маша умудрилась выжить. Как? Черт! Вопросов все больше, а ответов — ноль.

Николай нахмурился, стиснул челюсти и бросил пакет на диван. О чем он только думает?! В задницу игрушки. Нужна еда, нужны медикаменты. На кухне Коле удалось найти свечу и спички. Как можно плотнее задернув шторы и закрыв двери, он зажег свечку и принялся искать лекарства.

Валидол — к черту. Активированный уголь — туда же. А вот аспирин и анальгин пригодятся. Йод, зеленка, «антигриппин» — все это в мешок.

Через полчаса пакет распух от лекарств. Если чуть-чуть прижать все эти пакетики, бутылочки и бумажные язычки, то поместится еще что-нибудь небольшое.

Николай отыскал в шкафу туристический рюкзак и кинул в него лекарства и плюшевого жирафа.

«Приготовься: скоро рассвет».

От неожиданности Коля вздрогнул. Голос Алены был тихим, пришлось максимально сосредоточиться, чтобы не упустить нужных слов.

«Ты молодец. Маша ждет тебя».

«Архаровцы» уйдут?

«Да. Им придется спрятаться в своих логовах».

Это отличная новость. В голове роилось столько вопросов.

«Спрашивай, пока есть время».

Маша далеко?

«Путь неблизкий, но, если будешь быстро идти, то завтра ты уже увидишь её».

Почему ты молчала?

«Мои силы ослабевают к ночи. Но я постоянно с тобой, Коль. Даже когда не могу говорить».

Коля замотал головой. Он спрашивал не об этом. Почему она молчала тогда, когда он был мертвяком?

«Не могла. Есть души, что решили помочь тебе. Решили вернуть к жизни Город».

Как Маше удалось выжить?

«Ты узнаешь с её слов. Я не могу пока тебе сказать».

И последний вопрос: память вернется?

«Думаю, да. Это зависит не от меня».

Эта тяжелая ночь действительно уходила. Небо светлело, хотя солнце еще не выглянуло. Ветер больше не гнул деревья, не ломал ветки. Он исчез также быстро, как появился. «Архаровцы» расходились, оставляя после себя разломанные граммофоны, лужи крови и слизи. В небе появились первые чайки. Кружа над домами, они то собирались в группы, то наоборот — распадались.

Новый день — старая надежда.

«Когда я скажу, ты откроешь входную дверь и пойдешь на запад».

Николай кивнул.

Маша… жди.

Первый

Ногу пронзила острая боль. Самое сволочное в сложившейся ситуации — нельзя снять долбанный кроссовок. Он, сука, приклеился намертво. Только стоило до него дотронуться, как кожу обжигало огнем.

Сергей зажмурился от очередной накатившей волны боли.

Из любой ситуации можно выйти. Надо лишь сосредоточиться. Он огляделся. В двух метрах от него валялась длинная палка, которой он проверял местонахождение торфяных ям. Она ему пригодится. Тропов лег на живот. Надо двигаться как можно аккуратнее. Любое неверное движение будет караться адской болью. Он хватался за бугорки земли, подтягивался. Даже сквозь материал кроссовок чувствовалось, как нога терлась о камушки. Палка-то была близко — встань и сделай два шага, но Сергей не мог подняться на ноги. Расстояние казалось бесконечным.

Он кричал матом и плакал. Он не заслужил такого наказания. Но ничего-ничего… Рано или поздно боль стихнет.

Схватив палку, Тропов высоко поднял её над головой. Потом он приставил палку к ноге, прикинул, сможет ли она выдержать вес тела. Снял футболку и разорвал на лоскуты.

Работать необходимо быстрее. До поселка путь неблизкий…

* * *

Заросли надежно укрывали от мертвяков. Он больше не мог сделать ни шага. Грудь тяжело вздымалась, по лицу скатывались крупные капли пота, колени дрожали от напряжения, горел шрам на щеке, гудели руки. Хотелось лишь лежать.

Тропов смог добраться до поселка дотемна. Дорогу обратно ему словно подсказывало внутреннее чутье. Вот этот путь надо срезать через кусты кедровника, вот на этот бугор лучше не стоит соваться, его можно обойти. Сверни налево, сверни направо… И Тропов оказался перед поселком. Даже левая нога перестала донимать.

Сергей прикинул, что находится на северной стороне поселка, а выходил он с юга. Нехилый крюк получился. Дома с нового места казались незнакомыми, чужими. Вроде бы он не помнил, чтобы у того коттеджа с зеленой крышей была пристроена башенка. А у домика сторожа не хватало гаража. Или он опять все перепутал?

Проклиная себя, Сергей взглядом нашел свой коттедж.

На крыше он насчитал трех ходячих мертвецов. Получается, что после его побега немногое изменилось в поселке. Твари по-прежнему бродят по домам в надежде вкусить свежей плоти.

Перспективы очень даже печальные. Соваться в поселок было самоубийством. Но голоса в голове следовало слушаться. Да и нога сама не заживет. Необходимо найти хоть какие-нибудь лекарства.

С этими грустными мыслями Сергей попытался встать, но внимание привлекло шуршание кустов неподалеку. Тропов превратился в камень. Сердце тяжело застучало, по коже побежали мурашки. С мертвяком он точно сейчас не справится.

Но из кустов выпрыгнула Таня. Лицо и руки её были измазаны в грязи. На лодыжке алела царапина длинной сантиметров двадцать. Кроссовки оказались испачканы в крови. Девчонка хромала на правую ногу. Казалось, что каждый шаг давался ей с трудом. В грязи и крови Таня очень смахивала на мальчика. На очень худого и измученного мальчика.

Сергей также приметил, что она по-прежнему сжимала в руках револьвер.

Ути-пути! Какие мы опасные…

Получается, что Таня скрылась в лесу, чтобы обойти поселок. Все оказалось намного проще, чем он думал. Она бы не смогла выбраться из леса — заблудиться можно в два счета. Тем более ни воды, ни еды, ни теплой одежды у нее не было. Поэтому девчонка какое-то время шастала вблизи поселка и, проголодавшись, решила рискнуть попасть в один из домиков.

Сергей стиснул зубы. А он-то себе сколько накрутил! Всерьез подумал, что шестнадцатилетний ребенок смог пройти горящие торфяные ямы.

Идиот.

Стоп! Но голос в голове…

«Я специально вернул девчонку обратно в поселок…»

Зачем?

«Увидишь», — голос умолк также быстро, как и появился.

Таня всматривалась в высокие заборы, на асфальтовую дорожку, которая выводила на единственную улицу. Не увидев мертвяков, она доковыляла до ближайшего домика, открыла ворота и скрылась за высоким забором.

Сергей растянул губы в улыбке. Все складывалось как нельзя лучше. Он поселится напротив Тани, в соседнем коттедже. И будет следить за ней и слушать приказы голоса.

Тропов поднялся, облокотился на палку и поплелся к соседнему от девчонки домику. Пришлось потратить последние силы на то, чтобы забраться на участок как можно тише. Боль от левой ноги была настолько сильной, что в глазах брезжили звезды. По спине скатывались градины пота.

Домик он выбрал обшарпанный и неказистый. Краска на стенах облупилась, на стеклах змеились трещины, крыша местами обвалилась, покосилась веранда. Идеальное место для слежки, но хреновое — для укрытия. Стоит пойти дождю…

Сергей откинул грустные мысли. Главное — он живой. Все остальное второстепенно.

Зато сад, тянувшийся вдоль забора, пережил сам дом и радовал глаз. Подсолнухи тянулись к солнцу, розы с маленькими бутонами жались друг к дружке. Названиям многим другим цветам Тропов и не знал. Он лишь радовался маленькому уголку жизни, сумевшему спрятаться от всех невзгод.

Левую ногу кольнуло. Сергей поковылял к дому. Ему некогда предаваться фантазиям…

* * *

Внутри коттедж оказался так же плох, как и снаружи. По дому гулял сквозняк. Лестница, ведущая на второй (и последний) этаж, обвалилась. На полу валялись доски, тряпки, осколки стекол — и все это было приправлено толстым слоем пыли. Ни мебели, ни холодильника, ни аптечки. Ничего. Видимо, прежние жильцы так и не успели обжить новый дом…

Тропов прислонился к стене и, опираясь на палку, сполз на пол.

Сколько дней голос просил его переждать в поселке? День? Два? Он не помнил. Черт! Если не обработать больную ногу, то можно будет откинуть копыта. Сергей уже чувствовал, как озноб колотил его. Боль в ноге становилась сильнее.

Что же делать?

В доме нет медикаментов. Даже ублюдочной перекиси водорода нет!! А сил, чтобы обыскать другие дома, у него не было. Да он дышал с трудом! Остается только заснуть и ждать. Ждать, когда голос позовет его. Ждать, когда здоровье вернется, чтобы отомстить Тане за Анжелу. Сергей попытался вспомнить, как выглядела Бурая. С трудом из памяти возник образ этой шлюхи: большие сиськи, аппетитная попка, сутулая спина и страшное лицо. Сергей ухмыльнулся. А он ведь с ней так и не переспал.

Но ничего…

Он оторвется на Тане. Тропов представил, как схватит девку. Как разорвет на ней остатки одежды, как грубо схватит за мягкую грудь, как тепло разольется в его ладони. А в её глазах будет испуг. Она будет брыкаться, кусаться. Он её даже ударит по лицу. Несильно, чтобы знала, кто здесь хозяин. Потом он доберется до пуговицы на её штанах…

Член Сергея распухал.

…Он резко снимет с Тани трусики. Трусики же она носит? Он немного ослабит хватку, даст надежду на спасение. Таня попытается убежать, но он повалит её. Она обязательно грохнется на пыльный пол или сырую землю…

Даже боль в ноге утихла, хотя озноб никуда не ушел. Тропов поежился. Взглядом обыскал дом в надежде найти хоть что-нибудь, чем можно укрыться. Однако в коттедже можно было лишь взять осколок стекла для того, чтобы перерезать себе глотку…

* * *

Сергей вынырнул из сна резко, неожиданно. Он жадно принялся глотать воздух, словно долго находился под водой. Голова кружилась, горло саднило так сильно, что даже слюна причиняла боль.

В доме было темно — хоть глаз выколи. Даже чертова луна брезговала дарить свой пепельный свет в этом богом забытом поселке. Еще и ветер задувал в открытые проёмы дома.

Тропов поежился. От холода дрожали руки, а зубы выбивали барабанную дробь. Он попробовал подняться, опираясь на палку, но тело не слушалось. Сергей дотронулся до раненой ноги, однако ничего не почувствовал. Вообще ничего.

Сердце забилось быстрее.

Ногу! Он не чувствовал ногу!!

Тропов вскрикнул, начал мять больную конечность, и — о чудо! — ляжки, колени, стопу закололо. Он лишь отлежал её. Всего лишь. Надо просто взять себя в руки. Надо успокоиться и подумать о чем-нибудь хорошем. Например, о…

О чем?

Сергей шарил в памяти, пытаясь вспомнить нечто хорошее и доброе из своей жизни. Но хорошее и доброе неразрывно было связано с женой и дочерью. Связано с Кристиной и Анной. И как он ни старался не подпускать воспоминания в измученную душу, но прошлая жизнь все равно прокручивалась перед глазами.

До того как города заполонили мертвяки, он был неудачником. С работой не клеилось. Кому нужен один еще один специалист по пиару, который год как закончил технический вуз на гуманитарном факультете? Ответ: никому. Поэтому ему приходилось существовать за счет родителей. Радовало только одно — он жил от них отдельно, и никто его не пилил. И так бы он и пропал в пучине депрессии, а личность добили бы родительские деньги, если бы не встреча с Кристиной. Он познакомился с ней на улице. Девушка поскользнулась на льду, и Сергей случайно поймал её. Была ли эта любовь с первого взгляда? Как потом выяснилось — нет. Кристина была младше его на два года, училась по иронии судьбы в том же университете, где учился он, но на другом факультете.

Через два месяца сыграли свадьбу. Оплатить женитьбу сына согласились родители.

Сергей не любил Кристину — обожал. Он обожал её голубые глаза, что так согревали сердце. Обожал её губы, которые дарили нежность. Обожал всю её без остатка. Он не мог спорить с ней, не мог кричать. Она для него стала воздухом. Целью в жизни.

…Тропов не подозревал, что пригрел на груди гадюку. Через год после свадьбы Кристина начала пропадать в клубах. Стала изменять ему. А он, дурак, терпел. Любил и терпел. Надо было сразу выгнать эту шлюху с квартиры и забыть. Но он не мог.

Еще через год родилась Анна. И Сергей полностью переключился на дочь, забыв про жену. Ему удалось устроиться на хорошую работу, и денег вполне хватало и на гулянки Кристины, и на воспитание Анны. Так он и жил: утром — работа, его мать сидит с ребенком, вечером — Аннушка, ночью — Кристина. Все-таки это было счастливое время, несмотря на пьянки второй половинки.

В тот день, когда мир съехал с катушек, он собирал Анну в первый класс. Стоял не по-осеннему теплый денёк. Светило солнце, на небе не было ни одного облачка. Линейка в школе закончилась, и он повел Анну в кафе, чтобы накормить от пуза шоколадным мороженным и напоить её любимым вишневым соком. До кафе они не добрались…

Сергей поежился.

Нельзя вспоминать. Семья в прошлом. Он их предал. И точка.

Но из памяти всплывали образы, диалоги…

Не надо!!

…До кафе он с Анной не добрался. Когда он увидел мертвяка, то сначала подумал, что на него несется пьяный бомж. Одежда твари была испачкана в грязи и крови. Лицо напоминало большой синяк. Инстинктивно Сергей закрыл дочку собственным телом и вмазал кулаком существу в лицо. Тот даже не заметил удара. Мертвяк накинулся на него, повалил на землю. Но на счастье Сергея тварь помогли оттащить случайные прохожие. Недолго думая, Тропов повел Анну домой…

Сергей схватился за больную лодыжку и с силой надавил на неё. Перед глазами запрыгали звезды. Удалось подавить воспоминания.

Хватит с него для первого раза.

Вдруг стены, потолок и пол окрасились красным. Сергей от неожиданности схватился за палку, чтобы подняться. Но дом вновь поглотила ночь. Через секунду загрохотало. Затем — вновь красная вспышка, темнота и гром.

Тропов выглянул в окно и не поверил глазам. Ночное небо пронзали красные молнии.

«Это предвестники», — дал о себе знать голос.

Предвестники чего?

«Нового мира».

Очередная красная молния разделила небеса надвое. Сергей готов был поклясться, что увидел нечто огромное, летающее над лесом. Он бросил взгляд на соседний дом. Таню разглядеть в окнах не удалось, но Тропов был уверен, что девчонка сейчас тоже наблюдала за молниями и тряслась от страха.

«Продержись один день. И тогда ты сможешь отомстить этой малолетней суке. Всего один день».

А нога?

«Ты все увидишь. Продержись!»

С очередным ударом молнии пришел дождь. Крупные капли застучали по стеклу, по шиферу.

Ночь обещала быть долгой и тяжелой.

Седьмой

Он попытался закричать, но голосовые связки не слушались. Он попытался пошевелиться, почувствовал, как тело остывало на чем-то бесконечно холодном. Тепло вытекало из него и растворялось в окружающей тьме. Он не сдавался и искал выход из сложившейся ситуации. Но мысли вязли в холоде, цеплялись друг за друга.

…Всплеск… Дикий лес… Аанг… Кукуксы… Дневник… Золотые многоножки… Червивый король… Кивир…

Кивир…

Сердце стучало быстро-быстро, разгоняя тепло по сосудам. Тук-тук-тук. Седьмой много читал про сердце. Правый желудочек, левый желудочек, правое предсердие, левое предсердие, легочный ствол, аорта, нижняя полая вена, верхняя полая вена, легочный ствол… Зачем столько слов, чтобы описать работу одного органа? Можно всего лишь слушать, как удары отдаются в груди и висках. Тук-тук-тук. Но вот сердце запнулось, боль иглами пронзила тело. Левый желудочек надулся как пузырь, лопнул, и сердце разорвалось.

Больно первые две минуты, а потом тело становится частью тьмы. Или тьма становится частью тела, это как посмотреть.

Седьмой не умер. Он еще здесь, в зловещей чернильной темноте.

Кивир же ослепил его? Тогда почему сердце разорвалось?

Седьмой не верил, что умер. Он ослеп. А так он еще живой, валяется на полу в бреду. Кивир же говорил…

Но вот во тьме блеснула звездочка, а затем — еще и еще. Некоторые из них расширялись, некоторые наоборот становились меньше. И все они меняли цвет. То краснели, то синели, то желтели.

Калейдоскоп смерти.

Одна из звезд погаснула, но, умирая, испустила голубоватую дымку, что паутиной расползлась по тьме. Не по тьме, поправил себя Седьмой, скорее по звездному небу.

Дымка расползалась, поглощая одну колкую точку за другой. По её поверхности плясали желтые молнии. Седьмой понял, что летит с умопомрачительной скоростью к звездам. Вокруг него плясали галактики, пронзали туманности пульсары, черные дыры пожирали пыль и планеты, рассекали пространство астероиды. Седьмой хотел остановить свой безумный полет, но не знал как. Он нёсся по космосу, проходил сквозь молнии, нарушал все законы физики. Для него больше не существовало преград. Но он отдал бы всё за то, чтобы вновь оказаться на Земле. Пусть даже мертвым. Вот только отдавать было уже нечего…

Ни тела, ни души.

Он дух. Нежить.

Порой он видел чудовищ: черепах размером с планету, многоножек, которые извивались в туманностях, гигантских мух и тварей, похожих на Крылатых, что заглатывали галактики. Монстры сменялись в бешеном темпе и лучше разглядеть их не удавалось. Седьмой смирился с тем, что он не может управлять полётом.

Тишину космоса разорвал вопль. Он оказался настолько чудовищным, что если бы у Седьмого были барабанные перепонки, то они бы лопнули от такого напряжения.

— ПОКОРИСЬ! — Голос низок, с такими властными нотками, что Седьмой готов выполнить любое приказание. — ПОКОРИСЬ ИЛИ УМРИ!

Седьмой согласился покориться. Выбора все равно не было. Умирать среди газовых гигантов и белых карликов — безумие.

Полёт прекратился. Седьмой застыл перед черной дырой. Он мечтал закрыть глаза, чтобы не видеть ту бескрайнюю бездну, развернувшуюся перед ним. Он находился перед абсолютной тьмой, перед самым наглядным доказательством существования зла.

— ТЫ ВЕРУЕШЬ В БОГА? — спросил голос.

Седьмой поймал себя на мысли: как звук распространяется в вакууме? Родилась надежда на то, что всё это ему только снится.

— ВЕРУЕШЬ?

Нет. Вспомнились Норовые места. Местные верят в бога. У каждого из них в доме есть место, где можно помолиться. Надежда на прибитого к кресту боженьку — примета нового времени. А как не поверить, когда из земли вылезают твари с ростом с человека, а из леса появляются Крылатые?

— Я ТВОЙ НОВЫЙ БОГ. А КИВИР ЧАСТЬ ТЕБЯ.

Из черной дыры на Седьмого взглянул гигантский глаз. Этот взгляд придавил его. Зрачок размерами в триллионы триллионов километров следил за тем, что творилось в космосе.

— ТЫ ГОТОВ ВЕРНУТЬСЯ ОБРАТНО?

Да, решил Седьмой. Он готов. И согласен молиться хоть левой руке, лишь бы вновь оказаться у себя дома.

Некая сила потянула его назад. Гигантский глаз начал уменьшаться, вновь закрутились в вихре звезды, пояса астероидов, пылевые и газовые скопления. Пришло понимание, что за возвращение придется платить. Вот только чем?

Седьмой решил, что пока не стоит думать об этом.

Звезды погасли, вокруг вновь была лишь тьма. Седьмой хотел услышать, как сердце вновь стучит в груди, хотел почувствовать, как тепло возвращается в тело, но ничего не происходило.

* * *

— Просыпайся, — шептал голос.

Превозмогая боль в теле, Седьмой попробовал открыть глаза, но на веки словно прицепили пудовые гири. Через мгновение пришло понимание, что монстры Кивира ослепили его.

— Просыпайся. — Шепот был и настойчивым, и мягким. Так бабушка будит любимого внука по утрам. — Седьмой, просыпайся.

Что-то шелестело рядом с Седьмым, но вот что конкретно — непонятно. Может, листья на ветру. Однако этот звук успокаивал, помогал проснуться. Казалось, он обволакивал тело, даря умиротворение. Хотелось даже вздохнуть полной грудью.

— Открой глаза, человек.

Седьмой не понял, как он сможет это сделать. Но он вновь попытался поднять веки, и ему это удалось. Глаза ослепило от ярких лучей. Силой воли Седьмой не дал им закрыться, чтобы привыкнуть к свету. Прошло немного времени, и он удивился тому, что луна светила так колко, так броско.

Вокруг была настолько чернильная тьма, что даже месяц не мог прогнать её. Сколько не вглядывайся, но ничего не разглядишь. Из тьмы то и дело доносились разнообразные звуки: уханье, оханье, шелест, плач.

Оглядев себя, Седьмой обомлел. Кисти рук были прибиты к деревяшке. Из ран, пузырясь, капала кровь. Ладони почернели, пальцы скрутило в узел, они напоминали мясистых червей. Шляпки гвоздей блестели при свете луны. Лодыжки тоже оказались прибитыми к колу, что торчал из сухой безжизненной земли, но кровь из них не шла, хотя кожа приобрела синюшных оттенок.

Седьмой всхлипнул. Его прибили к кресту! Он хотел было закричать, но из горла не вырвалось ни звука — слабость еще не прошла.

— Смотрите! Он очнулся! — донесся из тьмы шепот. — Человек проснулся!

Сотни тоненьких голосков принялись повторять радостную новость и гоготать:

— Очнулся! Очнулся! Человек очнулся!

Тьма отступила, и Седьмой разглядел перед собой яму в несколько метров в диаметре. Голоса доносились оттуда. В трёх шагах от нее валялась лопата. Древко измазали в какой-то серо-бурой слизи, но вот сталь блестела от чистоты. Разглядеть, что творилось в яме не получалось. Слишком глубокая она оказалась.

Шелест усилился, и из ямы показалась детская головка. Глаза младенца блестели, а губы были сложены в улыбке. Кожа лоскутами висела на сморщенных щеках, изо лба тянулся отросток, походивший на щупальце осьминога. Густые волосы падали на худенькие плечи.

— Ты живой? — спросил ребенок. Голосок был тоненьким, слабым.

Седьмой не ответил. Он напряг руки в попытке вытащить гвозди из деревянной перекладины, но боль, расползающаяся от ран, казалась невыносимой.

Ребёнок чуть склонил голову, облизал губы.

— Так ты живой? — повторил он и вылез ямы. Его ножки походили на цыплячьи, живот ввалился, на груди можно было пересчитать все ребра. На шее, ритмично пульсируя, вздувались вены. Правую ручку уродовал глубокий разрез, в котором копошились белёсые черви. Пальцы были настолько длинными, что касались земли.

Сердце Седьмого затанцевало ламбаду. На лбу выступили капельки пота. Он попробовал заговорить с тварью, походившей на младенца, но голосовые связки не слушались.

— Ты не можешь говорить?

Седьмой кивнул.

Младенец улыбнулся, оголив ряд кривых, но острых зубов. Каждый его шаг поднимал клубы пыли.

— Он-не-может-говорить-он-не-может-говорить-он-не-может-говорить, — затараторили голоса в яме.

Подойдя к кресту, ребенок провел пальцем по лодыжке Седьмого. Кожа младенца оказалась шершавой и неприятной на ощупь. К тому же — холодной, как лёд. По телу Седьмого побежали мурашки.

Черт! Он совершенно не понимал, где находится и что происходит. Его же ослепили! Но глаза отлично видели.

Тогда яма и младенец снятся ему?

Прикосновение твари было таким реальным…

Младенец дотронулся до гвоздя, а затем резко выдернул его из плоти Седьмого. Из раны хлынула кровь. Она стекала по кресту, в лунном свете напоминая вязкое варенье, впитывалась в сухую безжизненную землю. Тварь высунула длинный, разрезанный надвое язык и принялась облизывать гвоздь.

От боли у Седьмого потекли слёзы, оставляя на измазанных в грязи щеках дорожки. Он мечтал умереть, потому что не заслужил таких страданий.

— Ты ненастоящий человек, — заявил младенец-урод, чмокая и облизываясь. — Твоя кровь порченная.

С этими словами он вскинул правую руку. Седьмой сжался, подумал, что сейчас монстр попытается проткнуть его, но младенец продолжал просто стоять. Потом на ладони с чавканьем открылся глаз. Зрачок на фоне красной радужной оболочки пугал белизной.

— Я могу освободить тебя, — прошептал ребёнок. — Но ты ненастоящий.

— Ненастоящий-ненастоящий-ненастоящий, — донеслось из ямы.

Седьмому было все равно. Он хотел лишь, чтобы боль прошла. Чтобы появилась возможность мало-мальски соображать.

Младенец припал к земле, а потом прыгнул на горизонтальную перекладину креста. Но он не спешил выдергивать гвозди. Он гладил плечи Седьмого, слизывал соленый пот. Язык монстра был таким же шершавым как и кожа, но при этом ещё и склизким.

— Ты точно хочешь, чтобы я освободил тебя?

Седьмой кивнул… и почувствовал, как гвозди с хрустом вылетели из кистей, как тело на миг потеряло опору, а затем последовал удар землю. Мышцы дрожали от напряжения. В голове крутилась только одна мысль: надо убегать. Но младенец вряд ли отпустит его.

Что тогда делать?

Из ямы появилась еще детская головка. У этой тоже кожа была сморщенной, изо лба тянулся отросток, но вместо носа зияла дыра.

— Кто твой хозяин? — Голос у головы оказался низким и властным.

— Ты тупой? Он же не может говорить! — возразила тварь, что выдернула гвозди. Она подошла к Седьмому, присела и принялась гладить ему спину, что-то нашептывая.

— У него должен быть хозяин.

— Думаешь?

— Знаю!

— А если нет?

— Тогда мы можем взять его себе. — Голова из ямы ощерилась. — Он ведь все равно уже не человек. Да он сдох вообще!

— Я не уверен, что человек умер, — сказала тварь и перестала гладить Седьмого.

— А Баораму как тогда пережил?

Седьмой напрягся. Что еще за Баорама? Он попробовал пошевелить пальцами, но не смог. Видимо, сухожилия перебиты. В любом случае без медицинской помощи он покойник. С кровью из ран уйдет тепло, остановится сердце.

— Может, человек все-таки живой? — спросил ребёнок у головы.

— Ты же сам сказал, что он ненастоящий!

— Ну да. Ненастоящий. Но ведь и не мертвый!

— Кидай его в яму!

— Кидай-кидай-кидай-кидай! — затараторили голоса.

— Нет! — возразила тварь. Схватила Седьмого за волосы и приподняла голову. — Посмотри на человека! У него глаза Кумакана! У него есть хозяин!

— Но люди прячутся в норах в Баорам! — возразила голова. — А этот человек не спрятался и оказался здесь! Он мертв.

Седьмой мысленно воскликнул. Удалось собрать кусочки паззла в картину. «В Баорам люди прячутся в норах». Твари говорят о Всплеске. Получается, что Кивир оставил его умирать в доме, а потом шарахнул Всплеск. И вот он неизвестно где. Неизвестно живой ли.

Вдруг глаза обожгло словно огнем. Как будто бы взорвалась сверхновая. Тьма, окружавшая Седьмого, исчезла под напором огня из глаз. И он увидел. Увидел кресты, что на многие километры раскидывались по серому песку. Увидел распятых людей. Видел каждый их изгиб тела, каждую царапину, каждую каплю пота, что скатывалась по груди. Сотни худеньких детей с глазами на ладонях впивались в кожу распятых, откусывали куски серо-алого мяса. А люди всего лишь раскрывали рты в немых криках.

И в тишине мир захлебывался от боли. Изредка появлявшийся из ниоткуда ветер поднимал столбы серого песка. Песчинки забивались в рты, в глаза, в уши распятых. И людям оставалось только надеяться, что страдания не будут долгими.

От волнения у Седьмого перехватило дыхание. Он наблюдал, как луна меняет цвет с пепельно-серого на алый. И готов был поклясться, что она живая. Луна, распухая в небе, ритмично пульсировала.

Седьмой не сразу понял, что кричал. Вопль, вырывавшийся из горла, был низким, но очень громким. И пока весь воздух не вышел из легких, Седьмой продолжал орать. Но образы всё равно не уходили. Мало того — их становилось больше, они давили на мозг. Вот на одном из крестов сломалась горизонтальная перекладина, не выдержав веса пятерых тварей, что пожирали распятого толстяка. Вот в небе словно из ниоткуда появились Крылатые.

— Я же говорил! — расслышал Седьмой голос ребенка, что гладил его. — У него есть хозяин. Он ненастоящий! Нам нельзя его забирать.

Низкий гул прокатился по утыканной крестами равнине. Седьмой повернул голову в сторону звука и разглядел вдали, почти на самой линии горизонта, пирамиду.

— У ненастоящего глаза Кумакана, — продолжал шептать ребёнок. — Он чувствует Кивира…

Огонь в глазах успокоился, но Седьмой все равно мог видеть, что творилось перед ним. Тело била дрожь. Из глаз лились слезы. Зрение как бы разделилось. Он видел свой крест, яму, двух тварей и тьму, которую не могла прогнать луна. Но с другой стороны он мог разглядеть песчинку на далекой пирамиде.

— Бедный… — погладил по спине младенец.

— Отойди от меня! — рявкнул Седьмой. Голос был хриплым и низким.

Ребёнок отскочил от него, вскинул руку, на ладони которой раскрылся глаз, и начал ждать.

Ждать чего?

Голова, торчавшая из ямы, исчезла.

— Где я? — спросил Седьмой.

Младенец молчал.

— Говори! Или я…

Что? Что он мог сделать? Испугать тварь видом крови? Или скорчить страшную рожу?

— Твой хозяин Кивир? — спросил ребёнок.

— У меня нет хозяев.

— Неправда.

— Тогда я не знаю, кто мой хозяин, — честно признался Седьмой.

Ребёнок не успел ответить: из ямы выпрыгнула новая тварь, раззявила пасть, показав маленькие острые зубки, как у пираньи, и похромала к Седьмому. Младенец отличался от остальных тем, что походил на бочку, наполненную жиром. Лицо распухло, отчего носа и глаз не было видно. Второй подбородок при ходьбе противно хлюпал. С губ стекала слюна, блестящая в свете луны.

— Это не твоя еда! — заорал ребёнок, освободивший Седьмого.

Жирная тварь никак не отреагировала. Она лишь облизнулась, показав распухший серый язык, и похромала дальше.

— У него есть хозяин! — продолжал ребёнок.

Сердце у Седьмого тяжело забухало в груди. Хотелось просто отдаться судьбе. Хотелось закрыть глаза и позволить монстрам рвать на себе кожу, позволить сожрать внутренности. Хуже не станет.

Схватив Седьмого за волосы, толстая тварь потащила его к яме. Кто бы мог подумать, что у такого тщедушного на первый взгляд существа столько сил. Седьмой даже не брыкался. Он выжидал удобный момент, чтобы сделать… сделать что?

Перед тем как бросить человека в яму, младенец позволил увидеть, что творилось в ней. Света луны оказалось недостаточно, чтобы прогнать тьму, однако вот второе зрение не подвело. Десятки, может, сотни детских тел копошились в яме. Измазанные в слизи и в грязи младенцы беззвучно открывали-закрывали рты и по-рыбьи пялились в небо. Прямо клубок змей.

Жирная тварь схватила Седьмого за руку и, проявив недюжую силу, кинула в яму.

А потом пришла боль.

* * *

Седьмой не умер.

Когда его кожа превратилась в лохмотья, когда губы сожрали твари, когда оголились ребра, вот тогда он понял, что не сможет умереть, если того не захочет Кивир. Боль утихла, сменилась легким покалыванием.

Грызите, твари! Перемалывайте его кости в своих ротиках. Утоляйте жажду его кровью. Вдоволь наиграйтесь с его кожей.

Грызите! Уже всё равно ему не умереть.

В какой-то момент Седьмой почувствовал силу. Она словно взорвалась в груди, разлилась по телу.

Он может встать. Он может снова ходить.

Всё вокруг чавкало и хрустело. Седьмому надоело валяться в этой зловонной яме, кишащей тварями-младенцами. Скидывая с себя монстров, он сел, поднял голову вверх и мысленно улыбнулся. Страх прошел. Все двадцать лет после первого Всплеска он боялся Крылатых, Червивых королей, кукуксов, золотых многоножек… Боялся потерять что? Никчемную полужизнь? Как же он заблуждался, когда думал, что Кивир хочет лишь убить его. Нет, этой твари нужно что-то иное.

Но что?

Многие ответы таились в тетради. Необходимо вернуться домой и перечитать записи.

Кожа Седьмого теперь болталась отрепьем. Сквозь рваные лоскуты виднелись мясо и кости. Глаза затянула белая пелена, навсегда стерев радужную оболочку и зрачок. Рот обнажился надгробиями зубов, поалевших из-за крови. Его губы вместе с ушами дожевывала толстая тварь. На левой руке не хватало трёх пальцев, на правой — четырех. Скальп волосатым комком переходил из одного рта монстра к другому.

Седьмому было всё равно. К черту лишнее.

Он поднялся, под ногами завизжали твари. Поднял правую руку над головой и закричал:

— Подними меня! — Это был не его голос. Низкий, дребезжащий, с надрывом. Звук исходил не из горла, а словно из желудка.

Твари запищали, тельца забились в конвульсиях.

— Подними! — повторил Седьмой.

Над ямой появилось лицо ребёнка. По его щекам катились слёзы, нижняя губа подрагивала. Ни дать ни взять милое дитя, у которого отобрали любимую игрушку.

— Я убью их, если ты не освободишь меня, — сказал Седьмой. Нагло врал. Он не знал, как расправиться с тварями. Однако чувствовал в себе силу.

Ребёнок протянул худенькую руку. Седьмой ухватился за неё и через мгновение оказался на поверхности.

— Я же им говорил, — словно в оправдание залепетал младенец. — Я им говорил…

— Заткнись, — ответил Седьмой.

Правую ступню перегрызли, но он всё равно мог стоять. Его кость на ноге удлинилась, вместо ступни красовался костяной нарост, напоминавший копыто. Из кончиков пальцев тянулись когти.

«Это новый я!» — подумал Седьмой.

— Ты знаешь, где находится Кивир? — спросил он младенца.

Тот опустил глаза к земле, молча кивнул и бросил руку в сторону пирамиды.

— Отлично, — сказал Седьмой и двинулся к гигантскому строению.

Пятый

Чем дальше Николай уходил от дома, тем сильнее ощущал себя свободным. Преобразилась даже погода. Небо хоть и отливало стальной синевой, но больше не казалось мертвым. Облака были молочно-белыми, отчего выглядели легкими.

Николай остановился, закрыл глаза и вздохнул полной грудью. На мгновение представил, что сейчас начало лета, дети играются в песочнице, влюбленные парочки гуляют в парках, ветер шуршит листвой. Солнце припекает, но тепло кажется блаженным после долгой и холодной весны. Время словно остановилось…

Открыв глаза, Николай мысленно одернул себя. Сейчас не время предаваться мечтам. Дочка ждала его, наверняка ей нужна была помощь. Поправив лямки рюкзака, он продолжил путь. Алёна пока молчала, но когда он сворачивал не на ту дорогу, то она появлялась и указывала верное направление. Коротко и ёмко. Она больше не подбадривала его. Но Николаю это и не было нужно. Он сам думал только о дочке.

Многоэтажки теперь сменились дачными домиками. Во многих заборах зияли дыры, а некоторые за давностью лет развалились. Яблони и вишни тянулись голыми ветками к небу. Тишина, царившая на дачах, давила на нервы. На участках не росли даже сорняки. Некогда богатая почва превратилась в сухой безжизненный песок.

Николай шел по грунтовой дороге, под ногами хрустел гравий. Иногда налетал такой сильный ветер, что с трудом удавалось не упасть. Николай лишь улыбался неприятностям и ускорял шаг. Он как можно скорее хотел увидеть Машу. Хотя днём «архаровцы» прятались в норах, все же некоторых можно было увидеть на улице. Надо было глядеть в оба, пока есть оба.

…Коля врывается в коридор и захлопывает за собой дверь. Его сердце бьётся с такой силой, что удары отдаются в горле. Тело бьет дрожь, на лбу выступают капельки пота.

— Что там случилось? — спрашивает Алёна. Она хмурится, в уголках глаз появляются морщинки, отчего она кажется старше.

В коридоре горит лампа, но свету не удаётся разогнать темноту в углах.

— Понесли труп! — шепотом говорит Алёна.

Коля мотает головой, берёт себя в руки и выдавливает несколько слов:

— Надо звонить ментам. Похоже, этот урод убил свою жену. В их спальне кровищи — море.

Коля умалчивает, что еще видел в спальне. Ему просто показалось. Никакие шарики из зеркал не вылетают. Просто показалось. Точно.

На лестничной площадке раздаётся пронзительный крик. Коля вздрагивает, встречается взглядом с Аленой, понимает, что она тоже это услышала, и припадает к глазку. Крик не замолкает, наоборот — становится громче.

— Коля, не молчи! Что там?

Он отмахивается от жены как от назойливой мухи, всматривается — на лестничной клетке ничего не происходит. Крик вроде бы раздается из квартиры пьяницы. По шее пробегает многоножка страха, Коля машинально пытается скинуть невидимое насекомое и замечает, что руки холодны как лёд. Крик стихает.

Он отрывается от глазка, бросает взгляд на труп соседа, потом на Анжелу. Сумасшедший день. Просто сумасшедший день. Коля торопится в кухню, наливает из чайника в стеклянный стакан воду, залпом выпивает. Мысли скачут галопом.

Надо успокоиться. Вдох-выдох. Вдох-выдох.

— Где телефон? — спрашивает Коля.

Алена вытаскивает из кармана джинсов мобильник, протягивает мужу.

— Что мы будем делать с трупом? — спрашивает она.

Коля пожимает плечами. Он мечтает о том, чтобы всё случившееся оказалось кошмарным бредовым сном. Он мечтает проснуться.

Мобильник молчит. На дисплее красуется надпись «нет связи».

— Что за херня?! — в сердцах кричит Коля, бросает телефон на стол и хватается за голову.

— Не ловит?

— Да.

— Может, к соседям постучаться?

— Пожалуй, это лучшее решение. Хуже явно не станет.

— Тогда я побежала.

— Стой! Останься с Машей. Я схожу. Дверь запереть не забудь.

Через минуту Коля настойчиво вдавливает кнопку соседа, живущего этажом ниже, и ждет, слушая, как по ту сторону двери трещит настоящий звонок — злой, требовательный, а не всякие там соловьиные переливы. Сергей Михайлович вот уже год как ушел на пенсию, до этого проработав тридцать лет на подводной лодке. Увлекается охотой, дома столько огнестрельного оружия, что хватит на взвод. За помощью обращаться стоит только к нему. Проверенный мужик.

«Ну же! Открывай!» — мысленно умоляет Коля. За дверью раздается шарканье тапок, потом низкий прокуренный голос спрашивает:

— Кто там?

— Сергей Михайлович, откройте! — просит Коля. — Это Николай Звягинцев.

Щелкает замок, дверь приоткрывается. На пороге стоит Сергей Михайлович в белом махровом халате. Волосы взъерошены. Под глазами синяки.

— Что случилось, Коль?

— Простите, что я так поздно. Вы Влада, пьяницу, знаете? — Сергей Михайлович кивает. — Этот урод завалил свою жену и пытался убить меня и Алёну с Машей. В общем… можно мне от вас позвонить?

Дед делает шаг назад и говорит:

— Проходи.

В коридоре пахнет нафталином и шерстью. Люминесцентная лампа, прикрепленная к шкафу, периодически мигает, отчего становится не по себе.

— Так куда ты дел этого горемыку? — спрашивает Сергей Михайлович и улыбается, оголив зубы. Его глаза лихорадочно блестят.

Коля молчит, раздумывая. Сказать или не сказать?

— Я его убил.

Наступает тишина, нарушаемая лишь слабым гудением лампы. Коля впивается взглядом в глаза Сергея Михайловича. Ситуация накаляется. Дед без вопросов уходит в комнату, шаркая тапками. Через десять секунд возвращается. Протягивает телефон.

Лампа перестает моргать, и страх Коли уходит.

— Ну и поделом этому уроду, — на выдохе говорит Сергей Михайлович.

Коле удается набрать номер экстренной службы, хотя руки дрожат, а в пальцы словно воткнули металлические спицы.

Гудок. Еще гудок. А потом в трубке раздается писк, и телефон подыхает.

— Блядь, — с раздражением говорит Коля.

— Что такое?

— У вас тоже телефон не работает.

— Дай-ка сюда.

Коля протягивает трубку старику и прислоняется спиной к шкафу. Обстановка у Сергея Михайловича что надо: на стене красуется картина с медведями, потолок украшен лепниной, возле двери, ведущей к комнатам и кухне, стоит горный велосипед. Квартира у деда трехкомнатная. Недавно сделали ремонт.

— Действительно не работает, — говорит Сергей Михайлович и смотрит на трубку так, словно не понимает, откуда она взялась в руках. — Разрядился, наверное. Щас принесу сотовый.

Коля не знает, что делать. Он трёт виски в попытке унять боль в голове. Но тщетно. Мысли сбиваются друг с другом с грохотом и скрежетом танков. Если и мобильник деда не будет работать, то стоит тогда попросить Сергея Михайловича помочь вынести труп из квартиры. Не оставлять же мертвяка и дальше гнить на полу?! Пусть уж лучше цветет и пахнет на лестничной площадке.

В коридоре вновь появляется Сергей Михайлович. Коля берёт из холодных рук мобильник и звонит. И ситуация повторяется: на третьем гудке телефон умолкает. На дисплее появляется надпись «нет связи».

— Не работает, Сергей Михайлович.

— Может, обрыв на линии какой? Подожди минут тридцать, а там телефон оживет.

— Хорошо.

— Что делать собираешься?

— Надо вынести труп на лестничную площадку, — отвечает Коля. — А если Маша проснётся и заглянет в коридор? Да и Алена вся на нервах.

— Дельная мысль.

— Поможете?

— А как же. Я быстро, щас только оденусь и к тебе приду.

Коля поднимается к себе в квартиру. Труп по-прежнему валяется на полу. Алёна сидит на стуле возле двери дочери. В руках мучает телефон.

За сегодняшнюю ночь она словно постарела лет на пятнадцать: исчез блеск в глазах, лицо стало дряблым, появился второй подбородок, побледнели губы. И тушь, растекшаяся по щекам, делает Алену еще более некрасивой. Коля ловит себя на мысли, что впервые чувствует к жене отвращение. Ему хочется скривиться от одного взгляда на неё.

— Позвонил? — спрашивает она.

— Нет. Не ловит. Сейчас придет Сергей Михайлович и поможет перенести труп на лестничную площадку.

Через несколько долгих минут в дверном проёме появляется старик. Махровый халат он сменил на черные джинсы и красную футболку. Шрам, тянущийся от левой ноздри до уха, в свете лампы кажется дохлым белёсым червём. Так сразу и не скажешь, что старику в этом году стукнуло семьдесят лет. Он подтянут, нет даже намека на пивной животик; руки все еще крепки. Лишь по поредевшим седым волосам да по паутине морщин на лице можно приблизительно угадать возраст Сергея Михайловича. Коля дал бы ему лет пятьдесят, не больше. Старый чертяка хорошо сохранился.

Сергей Михайлович взглядом впивается в труп. Мертвяк выглядит ужасающе: вместо лица — кровавое месиво, кожа приобрела синюшный оттенок с желтыми крапинками. Не скажешь, что раньше этот кусок мяса был соседом-алкоголиком.

— Это ты его чем приложил? — спрашивает Сергей Михайлович.

— Ничем, — отвечает Коля.

— Он сам, что ли, несколько раз об косяк ударился?

— Нет. Его голова словно взорвалась. Сама взорвалась. Я ничего не делал с ним. Алёна подтвердит, — Коля тараторит так быстро, что проглатывает окончания слов.

Сергей Михайлович хмурится. Не верит. Коля уже жалеет, что попросил помощи у старика.

— Николай, ты хватаешь за руки, я за ноги.

— Хорошо.

* * *

Коля тяжело дышит. Лицо красное от натуги, руки дрожат, пальцы побелели. Кажется, что мертвое тело весит не меньше пятисот килограмм.

— Кидай его на пол, — хрипит Сергей Михайлович. Он то и дело облизывает губы. — На счет три. Раз. Два. Три!

С облегчением Коля отпускает испачканную в крови майку трупа. Чавкает. Голова мертвяка с глухим стуком ударяется о бетонный пол.

Всё! На губах Коли появляется улыбка. Они сделали это! Как же тяжко…

— Ты как? — спрашивает старик. Лицо его покрыто красными пятнами. На лбу выступают капельки пота. Однако дышит Сергей Михайлович спокойно. Руки не трясутся. И выглядит не таким замученным как он.

— Хорошо, — с трудом удается выдавить Коле. Дрожь в теле не проходит. — Всё хорошо.

Лампа на лестничной площадке светит ярко. Труп можно рассмотреть во всех подробностях. Майку покрывают жирные пятна, во многих местах она прожжена насквозь. Ногти на руках давно не подстригали. Спортивные штаны испачканы в грязи, от паха до левого кармана тянется след засохшей слизи, словно его оставила улитка. Носки в маленьких дырках. На пятках болтаются нитки.

На площадку выходит Алёна.

— Телефон по-прежнему не ловит, — как бы невзначай говорит она и впивается взглядом в труп. Даже не моргает.

— Может, к другим соседям постучаться? — спрашивает Сергей Михайлович. Но понимает, что ляпнул глупость, и словно в оправдание произносит: — Хотя и у меня, и у вас не ловит. Что-то случилось на линии.

Коля молчит. Нет никакого желания понапрасну раскрывать рот. Слова в данный момент не помогут.

Что делать? Идти в полицейский участок? «Извините, вы не могли бы помочь? Мой сосед хотел меня убить, но у него взорвалась голова, и, чтобы не запачкать любимый тещин ковер, я перетащил тело на лестничную площадку. А еще я побывал у него в квартире. Сосед расчленил свою жену, видимо, в пьяном бреду».

Бред.

Коля решает, что лучше будет пождать у себя в квартире, пока не заработает телефон. Труп не воняет — и ладно.

Стоп! В голове словно что-то щелкает. Труп не воняет! Даже кровью не пахнет!

— Вы что-нибудь чувствуете? — спрашивает Коля.

Сергей Михайлович переглядывается с Аленой, потом вздыхает полной грудью и говорит:

— Я ничего не чувствую.

— Я тоже! — поддакивает Алена.

— Вот именно, — говорит Коля. — Даже кровью не пахнет. Странно как-то.

Из квартиры алкоголика слышится крик боли, сменяющийся плачем.

Вздрогнув, Коля инстинктивно делает шаг назад от трупа и, не моргая, смотрит на металлическую дверь соседа. Ручка медленно поднимается вверх, потом — вниз. Плач не смолкает. Кто-то кричит, надрывает голосовые связки.

Коля проглатывает комок в горле. В квартире соседа никого нет. Мертвая голова жены алкоголика не может орать от боли.

Но кто тогда дергает ручку?

— Надо помочь, — говорит Сергей Михайлович, но не спешит к двери. На лице отражается целая гамма чувств: страх, желание прийти на выручку. Однако что-то удерживает старика на месте.

Крик смолкает. Тишина давит на нервы. Коля слышит удары собственного сердца. Тук-тук-тук. Звук такой же, как при ударе молота о наковальню.

Соседский замок щелкает, и дверь беззвучно открывается. Коля замирает. Воображение рисует, как из квартиры Владимира выбегает маньяк. В одной руке урод держит окровавленный нож, в другой — отрубленную голову жены алкоголика. Маньяк обязательно будет высоким. Метра два, не меньше. Этакое воплощение Майкла Майерса.

Но никто из квартиры не спешит расправиться с людьми. Дверь касается металлического щитка; тьма, таящаяся за порогом, не дает разглядеть, что же творится в квартире.

Сергей Михайлович достает из-за пазухи пистолет. Брови Коли ползут вверх. Старик пришел к нему в дом с оружием, а он и не заметил! И куда смотрела Алена?!

Старик облизывает губы, наводит пистолет на тьму и громко спрашивает:

— Есть кто живой? — Вопрос повисает в воздухе. — Еще раз спрашиваю: есть кто живой?

В ответ молчание.

— В квартире никого нет, — говорит Коля. — Я проверял.

— Включи свет в коридоре, — заявляет старик.

— Что? — переспрашивает Коля.

— Свет, говорю, включи.

— Нет.

Старик отрывает взгляд от соседской квартиры и переводит его на Колю. Смотрит так, словно хочет стереть в порошок. Ничего не говоря, Сергей Михайлович сам подходит к двери, шарит левой рукой в темноте, нащупывает выключатель.

— Света нет, — говорит он и отступает на два шага от порога.

— Отойдите от двери, — просит Коля.

Сергей Михайлович кривит губы в презрительной улыбке, опускает пистолет и поворачивается к нему.

— Ты думаешь, я такой тупой? — вдруг спрашивает он.

— Нет. Но…

— Какие «но»? Ты кретин?

Коля ощущает, как лестничная площадка вокруг него сжимается. В ноздри бьет запах абрикосов, но он настолько резкий, что режет в животе. Свет на площадке становится более ярким и резким. Приходится жмуриться.

— Ты кретин? — повторяет Сергей Михайлович. Его голос меняется. Становится более низким, неприятным.

— Успокойтесь, я просто… — начинает Коля.

— Заткни хлебало, молокос! — кричит Сергей Михайлович. — Ты думаешь, я боюсь?! А? Думаешь?!

Коля вытягивает вперед правую руку и как можно спокойнее говорит:

— Сергей Михайлович, простите. Я не хотел вас обидеть. Я просто…

— Что «просто»? Ты считаешь меня идиотом. Непроходимым тупицей! Остолопом! Считаешь, что я поверил в твою байку про этого алкоголика? А?

Нахмурившись, Коля не понимает, какая муха укусила старика. Запах абрикосов становится сильнее. Резь в животе не слабеет.

— Хочешь, я трахну Алёну? — спрашивает Сергей Михайлович.

Алена, до того просто молчавшая, всхлипывает, зажимает рот ладонью. Старик не дает Коле шанса защитить жену. Он наводит пистолет на неё и нажимает на спусковой крючок. Звук выстрела оглушает. Коля вздрагивает и поворачивает голову в сторону жены. Время как будто замедляется — секунды растягиваются в минуты.

Но вот взгляд падает на Алену. Она лежит на полу и зажимает двумя руками рану на горле, из которой хлыщет кровь. Она пытается что-то сказать, но доносится лишь бульканье. За несколько секунд крови становится нереально много.

— Все равно она была плохой женой, — говорит старик.

Коля молчит, ноги подкашиваются, он падает на колени.

Что делать?!

Как спасти Алёну?

Коля дрожащей рукой касается горла жены.

— Я могу убить и твою сладенькую девочку. — Теперь голос старика лишен эмоций, словно говорит бездушный робот, а не человек. — Твоя дочь не должна видеть маму в таком состоянии. Ей надо помочь.

Вздрогнув, Коля понимает, что хочет сотворить старик.

Маша. Нельзя дать этому ополоумевшему придурку убить дочь. Коля бросает последний взгляд на Алену, осознает, что жену он вполне может бросить (её все равно не спасти), и собирает силы в кулак.

Надо действовать быстро и неожиданно. Старик не должен ничего успеть понять.

Раз, два, три!..

Коля вскакивает на ноги, бросается в коридор собственной квартиры и закрывает за собой дверь. Старик не успевает даже прицелиться…

…Николай замотал головой в попытке прогнать видение. С трудом, но образы гасли.

От нахлынувших воспоминаний заныло в груди. К горлу подкатил комок. Каждый раз возвращавшаяся память приносила боль и черную тоску. Уж лучше ничего не вспоминать! Лучше и дальше оставаться полуживым куском прогнившего мяса. Лучше наслаждаться расплавленной пластмассой! И пусть образы из прошлой жизни гниют на задворках памяти.

Тяжело вздохнув, Николай мысленно одернул себя. Нет. У него появился шанс увидеть дочь. Живую дочь! А он вместо того, чтобы забрать Машу, рефлексирует. Видите ли, воспоминания мешают! Бред!

Необходимо продолжить путь. Остается лишь сделать последний рывок.

Поправив лямки рюкзака, Николай двинулся дальше. Между тем, в покосившихся и полуразрушенных домах что-то изменилось. Вот только что, он не мог понять. Запахло жженой резиной и гнилью. Николай поймал себя на мысли, что солнце светило уже не так ярко. Светило не по-весеннему. В небе изредка плясали электрические разряды. И это говорило о том, что дальше — дороги нет. Николай вздрогнул. Город не отпускал. Вполне возможно, что через несколько метров путь приведет его к чертовому колесу или к мусорной горе.

«Не бойся, — сказала Алена. — В этот раз у тебя все получится».

Николай кивнул. Хотелось верить, что получится.

Он опустил голову и уперся взглядом на дорогу, стараясь не обращать внимания на запахи и звуки электрических разрядов.

Не подведи, голос!

С богом!

Первый

Проснулся он от боли в теле. Ломило всё, что могло ломить. Пальцы не слушались, в пояснице стреляло. Одно утешение — раненная нога онемела. Прокляв этот чертов свихнувшийся мир, Сергей попытался подняться, но проще было прогрызть в полу дыру.

Черт! Черт! Черт!

Тропов мысленно досчитал до десяти. Нельзя нервничать. Злость не поможет. Словно в ответ забурчало в животе. Покушать не мешало еще вчера. Сколько он не ел? Два дня? Три? Выходит, что так. С такими темпами и сдохнуть можно.

Сколько Сергей не пытался встать, но ничего не получалось. Тело не слушалось. Каждый удар сердца отдавался болью в лопатках и груди.

Тропов закрыл глаза и сжал губы. Ему не протянуть этот день без помощи. Если вчера еще был шанс обойтись собственными силами, то сегодня — нет. В этом доме должна быть еда! Должна! Но ему не повезло в очередной раз. Сергей всхлипнул. Не получится обыскать дома, чтобы найти пищу. Не получится! Он встать не может, не говоря куда-то пойти.

Остается только…

Нет! Тропов отогнал противную мысль. Нет!!

Остается надеяться на помощь Тани. Только она может спасти его. Нахмурившись, Сергей молча согласился с собой. Таня — последняя надежда. Как только он наберется сил, то размажет череп девчонки, вырвет сердце и съест его. Тем более ждать оставалось всего ничего — этот день. Голос говорил, что завтра всё изменится.

Сергей собрал всю волю в кулак, поднял с пола палку, оперся об нее и попробовал встать. Колени задрожали, раненная нога заколола. С трудом Тропов поднялся. Крупные капли пота скатывались по лицу, из горла вырывался отрывистый хрип.

Тропов доковылял до калитки дома, где пряталась Таня, и облокотился о забор. Сил не хватало даже на дыхание. Если сейчас появится мертвяк, то ему конец. Останется надеяться только на то, что смерть будет быстрой и безболезненной.

Таня выбрала отличный дом. Крыша была на месте; стены прежние хозяева обшили блокхаусом; от зомби защищали металлические решетки на окнах и массивная дубовая дверь. Убегать удобно — лес рядом. Уютный домик. И топорщившейся газон, и низенькие яблони, и разросшийся цветник — все это придавало ощущение уединенности этого участка от других особняков.

Сергей закрыл за собой калитку. Вряд ли Таня обрадуется его появлению. Даже может убежит от испуга. Ведь именно из-за нее погибла Анжела, и он чуть не откинул копыта. Если бы эта молокососка не открыла ворота, то, возможно, все бы сложилось иначе… Хотя теперь бессмысленно гадать. Бурую не вернуть. Остается надеяться на то, что Таня не бросит его.

— Таня! — Собственный голос показался Сергею очень хриплым и низким. — Помоги мне! Пожалуйста!

С минуту ничего не происходило. Лишь шумели листья на ветру.

Дубовая дверь распахнулась, и на крыльцо вышла Таня. Нижняя губа её дрожала, слезы бусинками застыли на щеках. Она подбежала к нему, кинулась на плечи и принялась целовать в губы.

— Прости меня! — захлебываясь в слезах, лопотала Таня. — Прости! Это я виновата! Я хотела помочь. Хотела открыть ворота и выстрелами подманить мертвяков, чтобы они побежали за мной. Но эти твари поползли к дому! Прости меня!

Ноги Сергея подкосились, и он рухнул на землю. В глазах сверкнули звезды…

* * *

— Проснись!

Тропов очнулся резко. Первое, что он почувствовал — это боль в левой ноге, второе — резь в животе. Нестерпимо хотелось пить. Во рту, казалось, нагадили кошки. Ситуация хуже некуда. Не сдохнуть бы. Слишком часто он теряет сознание.

Рядом с ним сидела Таня. Сергей огляделся. Он лежал на двухместной кровати. В прошлой жизни такая койка стоила бы бешеных денег, а сейчас за нее никто не даст и ломаного гроша. Напротив кровати стояло зеркало шириной в несколько метров. По бокам зеркала возвышались резные шкафы из дуба. Тропов мысленно присвистнул: потолки были очень высокими.

— Болит что-нибудь? — спросила Таня. В глазах все еще стояли слезы.

— Ты меня как затащила в дом? — прошептал Тропов.

Брови девчонки поползли вверх.

— Ты же сам дошел! Ты очнулся, и я помогла тебе зайти в дом.

— Ни черта не помню. У тебя есть что-нибудь попить?

Таня протянула ему стакан с водой.

— Сереж… — Она сделала заминку. Пугливо опустила глаза. — А где Анжела?

Тропов осушил стакан одним глотком. Жажда отступила.

— Загрызли её, — как бы невзначай сказал он. — Когда из дома выбегали. Я сам еле ноги унес. Слушай, а пожрать можно? А то несколько дней не ел. Щас сдохну от колик.

Таня часто-часто закивала, поднялась с кровати и выбежала в коридор.

— И лекарства какие-нибудь принеси! — вдогонку крикнул Сергей и продолжил осматривать комнату.

На полках красовались пузатые кувшины, украшенные в греческом стиле, возле двери стояла мраморная статуя мужчины, настолько миниатюрная, что не бросалась сразу в глаза. На стене висела в золотой рамке репродукция Ван Гога. Прямо музей, а не комната. Пол обложили плиткой. Наверное, с подогревом, решил Сергей. Света в помещении хватало: три больших арочных окна, расположенных друг от друга в нескольких метрах, прогоняли тьму.

Тропов попробовал подняться, но в глазах заплясали красные точки. Твою мать! Он настолько обессилел, что с трудом поворачивал голову. Зависеть от пятнадцатилетней девчонки — то еще удовольствие. Если Таня вновь его кинет? Хотя маловероятно. Она же сказала, что хотела сыграть роль наживки и отогнать мертвяков. Сергей скривился, словно укусил кислое яблоко. Надо переждать этот день. И всего лишь. А там он расправится с соской.

Таня вернулась с тарелкой супа.

— Лежи, я покормлю тебя.

Она поднесла к его губам ложку. Он отхлебнул. Зубы свело от холода.

— Холодный? — спросила Таня. — Прости. В подвале нет генератора, поэтому я не могу разогреть тарелку. Я и суп-то в пакетиках с трудом нашла. Пришлось разводить в холодной воде.

— Вода откуда?

— За домом есть колодец.

— Вода может быть отравленной… — Сергей с трудом сдержал позыв отрыгнуть пищу.

— Запаха вроде нет. В любом случае, выбирать не из чего. В доме есть фильтр, я прогнала воду через него. Так что не беспокойся.

Сергей впился взглядом в глаза Тани, пытаясь найти хоть намек на ложь. Может, она только изображает радость, что встретила его, а на деле хочет отравить. Ведь это так просто — подсыпать яд в суп. Пятнадцать минут — и смерть в муках. И только черви и камни будут знать правду…

Тропов отогнал подлые мысли. С такими темпами недалеко до сумасшествия. Откуда у девчонки яд? Глупости.

— Есть в доме лекарства? — спросил Сергей, отхлебнув с ложки супа.

— Я нашла только парацетамол и активированный уголь.

— Это совсем плохо…

— Что с твоей ногой?

— Да чуть не провалился в горящий торфяник в лесу. Можно сказать, чудом выжил.

— Я могу заглянуть в соседние дома, чтобы собрать больше лекарств, — на одном выдохе сказала Таня.

Сергей сделал минутную паузу. Решение он принял сразу, но хотел сделать вид, что ему небезразлична судьба Тани.

— Это опасно, — сказал Тропов.

— Нисколечко! Мертвяки в основном толпятся возле нашего бывшего дома.

— Хорошо. Только будь как можно внимательнее. В случае чего постарайся сначала не бежать сюда.

— Я же не дурочка! Я мигом! Туда и обратно!

Доев суп, Сергей провалился в глубокий сон.

* * *

Солнце перевалило за зенит, а Таня так и не вернулась.

Тропов сидел на кровати, облокотившись спиной о стенку. В голове гудели, как пчелы, мысли. После сна и обеда он чувствовал себя здоровым. Тело больше не ломило, в животе исчезла резь. Однако руки по-прежнему не слушались, а ноги казались ватными.

Тишину нарушало дыхание Сергея. Тропов старался не думать о том, что Таня может кинуть его. Ему и без того плохо. Не хватало еще тратить нервы на пустые домыслы. Вот кинет девчонка его, тогда и надо волноваться.

Время шло, Сергей пялился в потолок и вспоминал свою прошлую жизнь. Он заслужил передышку, было необходимо собрать мысли в кучу. Прошло уже месяца четыре после того, как мертвяки заполонили города. Мир со своей электроникой, глянцем и блокбастерами уничтожен. И в ближайшие года вряд ли все это вновь появится. Сергей скривился. Вот уже четыре месяца у него больше нет жены и дочери. И если по женушке он не скучал, то по Аннушке…

Тропов закрыл глаза. Нет. Нельзя вспоминать.

…У Анны были маленькие, как у куклы, пальчики. Он любил перебирать их, когда она спала на его руках…

Сергей сжал кулаки.

Нет!! Он убил её и не имел права даже вспоминать о ней.

Он — тварь!

Он — моральный урод!

Он — гниль!

…Тропову удалось вывести Кристину и Анну за город. Они собирались пожить, пока всё не уладится, на даче отца Сергея. Домик находился за триста километров от Москвы. Тихое, а самое главное — глухое местечко. Дачу от соседних участков отделяли лес, десять километров пути и неглубокая река. Дед отца когда-то работал егерем, именно он и построил дом.

Но Сергей так и не довез семью до дачи. У автомобиля спустило колесо, и пока Тропов менял запаску, из леса появились три мертвяка — быстрых и голодных. И он трусливо сбежал. Хотя тешил себя мыслей, что другого выхода не было.

Возможно, Анне и Кристине удалось выжить.

Возможно…

Сергей нашел в себе силы подняться и доскакать до окна. Ему был необходим свежий воздух.

Рука так и замерла в нескольких сантиметрах от ручки. На улице творилось черт-те что. По фонарным столбам плясали электрические разряды. Изоляторы полыхали, подобно новогодним шутихам. Мир, казалось, наполнялся новыми, ранее неизвестными красками. Провода искрились, разноцветные искры вылетали подобно пулям, падали на листья деревьев, заставляя те съеживаться и умирать. Только чудом не горели дома.

Всюду мелькали необычные картины. Лампы на фонарях раздувались, как шарики, но не лопались. Они на глазах увеличивались в размерах. Камешки и песок на асфальте закручивались в маленьких вихрях и уносились в сторону леса. Десятки бутонов пламени на изоляторах фонарей разгорались ярче, перекидываясь на основания столбов.

Сергей не верил собственным глазам. В поселке не было электричества, провода давно порвал ветер. Но откуда — твою мать! — появлялись искры? Неужели Таня что-то начудила? Тропов сразу же отогнал эту мысль. Происходило нечто необычное.

На асфальтовой дороге, как грибы, выскакивали черные купола в человеческий рост. Разглядеть, что творилось внутри них, было невозможно — настолько плотной оказалась тьма. Купола появлялись словно из ниоткуда.

В коридоре что-то упало. Сергей вздрогнул и обернулся. Тяжело дыша, Таня ввалилась в комнату. Лицо её покрывали красные пятна, из носа текли струйки крови. Она скинула с плеч рюкзак, бросила его на кровать и сползла на пол.

— Что происходит на улице? — спросил Сергей. Раненая нога заколола. Он понадеялся, что в рюкзаке окажется обезболивающее.

Таня вскинула руку, отдышалась и сказала:

— Я не знаю. Воздух как будто рябит. Очень тяжело дышать. Я рванула сразу же в дом, когда потемнело.

— Потемнело? — Брови Тропова поползли вверх.

— Ага. Натуральная ночь, блин. Я рыскала в одном особняке здесь неподалеку, когда солнце исчезло. Понимаешь, да? Солнца просто не стало. Я сначала подумала, что ослепла, но увидела, как заискрились фонарные столбы. Я выбежала из дома, бросилась к подъездной дорожке, а потом вновь стало светло.

— Бред какой-то.

— Я говорю правду! — настояла Таня.

Сергей доковылял до кровати и вытряхнул портфель. Антигриппин, валидол, активированный уголь, кетанов, спрей от ожогов, пара бинтов, карандаш йода и вата. Негусто.

— Это все? — задал Сергей скорее риторический вопрос. С такими лекарствами долго не протянуть.

— Прости. Я потом еще схожу.

Тропов кивнул.

— Откуда кровь?

Таня коснулась указательным пальцем верхней губы.

— Не знаю. Я и не заметила.

В окно ударил сильный порыв ветра, задрожали стекла. Сергей хотел было вновь подняться, когда красная молния расчертила небо. От раскатистого грома по коже побежали мурашки.

— Смотри! — крикнула Таня и показала на мраморную статую.

Из скульптуры вылетели синие огоньки, воздух вокруг них начал дрожать и шипеть. Огоньки плавно поднялись до потолка, где столкнулись друг с другом, соединяясь в большое синее пламя.

Таня вытащила из-за пазухи револьвер и сняла его с предохранителя.

— Сколько патронов осталось? — шепотом спросил Сергей, ни на секунду не отрываясь от огоньков.

— Два.

Один из огоньков подлетел к лицу Сергея. Тропов почувствовал, как волосы встали дыбом на голове. Удивительно, но боль, которая, казалось, навечно вгрызлась в тело, проходила. Ребра перестало ломить; пропал звон в ушах; чувствительность вновь возвращалась в раненную ногу. В кожу словно впились острые иголки, но уколы скорее приносили облегчение, чем страдания. Синий огонек распухал, можно было разглядеть, как по пламени прыгали, словно блохи, электрические разряды.

«Началось».

Голос появился неожиданно. Тропов вздрогнул.

По стенам, как по воде, побежали волны. Пространство то сжималось, то растягивалось. Стало трудно дышать. Сергей хотел было коснуться Тани, но рука прошла сквозь её тело. Он зажмурился, чтобы прогнать галлюцинации, но ничего не изменилось.

Из статуи вылетали разноцветные огоньки. Некоторые из них притягивались к потолку, где они становились частью синего пламени. Некоторые на огромной скорости ударялись о стену и пропадали в волнах.

От гула казалось, что вот-вот лопнут барабанные перепонки. Тропов открыл рот, чтобы хоть как-то уменьшить давление на уши.

Таня вскинула револьвер, прицелилась в мраморную статую и нажала на спусковой крючок. Раздался взрыв. Из дула револьвера сначала вырвалось облачко дыма, затем — пуля. Пространство вокруг свинцового шарика скрутилось в спиралях. Тропов видел, как летела пуля — словно в замедленной съемке. Один из огоньков встретился со свинцовым шариком. Возникла яркая вспышка. Сергей зажмурился. Когда открыл глаза, пули больше не было.

Ревущее над головой синее пламя стихло. Гул прекратился. Тропов с облегчением выдохнул.

Похоже, что все приходит в норму…

Вот тут-то статуя и взорвалась.

Пятый

Николай стоял перед входом в метро и не верил собственным глазам. Получилось! Он дошел! Голос Алены сказал, что дочь находится в подземном переходе. Остается только спуститься и забрать её. Но Николай переминался с ноги на ногу, не решаясь сделать первый шаг.

Ветер гонял по земле обрывки бумаг, пластиковые стаканчики и пустые бутылки из-под пива. Солнце затянуло серыми облаками. Начал накрапывать мелкий дождь. Николай раскрыл ладонь и смотрел, как капли разбивались о кожу. Он не мог припомнить, когда в последний раз шел дождь.

По стенам перехода змеились трещины, окна щерились осколками стекол. На ступеньках валялись куклы и пакеты. На каменных парапетах шелестели газеты, придавленные камнями. Николай поборол внутренний страх и сделал два шага к лестнице. Сердце стучало как бешенное. Вены на левой руке вздулись, зеленый огонь пульсировал под кожей.

«Страшно?»

Да. Страшно. Он мечтал увидеть Машу, но сейчас… Что если дочь изуродована? Что если она ранена? Что если она не узнает его? Что если…

«Иди же!»

Переход уходил под землю. Впереди ждала чернильная тьма, прогнать которую сможет лишь зеленоватый свет, исходящий от левой руки. И дай Бог, чтобы под землей не оказалось «архаровцев» или кого похуже…

Переход разделялся на два туннеля, идущих параллельно друг другу. Через каждые несколько метров они соединялись узким коридором.

Шаги в темноте гулким эхом прокатывались по подземному переходу. Тишина давила на мозги. Зеленоватого света не хватало, чтобы полностью прогнать темноту, но и то, что открывалось глазам, давало пищу для размышлений. Через каждые несколько метров Николай натыкался на пустые пластиковые бутылки. В сливных каналах валялись фантики и обертки из-под шоколадных батончиков. Маша была где-то рядом. Наверняка это она оставила мусор.

Туннель вывел к огромному куполообразному помещению. Вены на левой руке вздулись, стали походить на толстых кольчатых червей. Света теперь хватало на то, чтобы разглядеть до мельчайших подробностей зал. Впереди виднелись эскалаторы. По левую сторону от Николая находился ларек: газеты валялись в куче возле кассового аппарата, на полках висели куклы. По правую сторону чернели провалами окошки диспетчеров. На полу блестели монеты.

Николай подошел к ларьку, открыл холодильник. Практически пустой. Лишь на нижней полке одиноко стояла пластиковая бутылка пепси.

«Спустись по эскалатору. Маша на перроне».

Тяжело вздохнув, Николай бросил взгляд на эскалаторы. Он до сих пор не верил, что голос Алены был настоящим. Вдруг ему все это лишь кажется? Но ведь удалось же дойти до метро! Никогда еще Город не подпускал дальше деревянных домов.

Николай прошел через пост охраны и приблизился к эскалатору. Резиновый поручень холодил ладонь и пальцы, в ноздри бил запах сырой земли. От волнения дрожали руки, ноги казались ватными. Ступенек было так много, что от их количества кружилась голова.

«Давай, ты сможешь!»

Опираясь на поручень, Николай двинулся вниз. Рюкзак натирал плечи, хотелось скинуть его. Еще и противный скрип ступенек действовал на нервы.

Спуск казался бесконечным. Когда Николая до последней ступеньки отделяло несколько метров, он поскользнулся и кубарем полетел вниз. Ударившись обо что-то головой, он потерял сознание…

…Сердце колотится о рёбра. Он чувствует себя зайцем, за которым гонится охотник-живодер.

К черту страх!

Коля вламывается в комнату Маши, обматывает дочку одеялом и хватает её. Движения резкие. Адреналин в крови заставляет работать мозги быстрее компьютера. План прост: выйти на балкон, спуститься по пожарной лестнице и дёру-дёру от дома. Этот ублюдочный старик в любой момент может попытаться выстрелить в замок. И хрен знает, выдержит ли дверь.

Маша даже не открывает глаза. Её дыхание обжигает его руку. Мысль простреливает не хуже пули: МАША СПИТ! Коля хмурится и начинает тормошить её, но она никак не реагирует.

Да что здесь происходит?!

Он оттягивает её верхнее веко. Зрачки расширены. И что? Он облизывает пересохшие губы и бежит в ванну. Страх подгоняет его. Кажется, что вот сейчас грянет выстрел, дверь распахнется, и на пороге появится старик. Бах! Бах! И все готовы. Мозги стекают по стенам, тела остывают, а души возносятся к небесам.

К черту такие мысли!

Коля включает холодную воду и сует малышку под струю. Предчувствие накатывает удушливым жаром. С Машей в последний раз была Алена, а значит…

Неужели стерва что-то дала ребенку?

Ладно, надо спешить. Неохотно, но Коля движется к балкону. Как только он окажется на улице, то сразу же марафонцем побежит в больницу. Только так.

Раздается выстрел.

Сердце проваливается куда-то. Только бы успеть. Господи, пожалуйста!..

Коля медленно оборачивается.

Не дыша. Обратившись в слух.

Чувствуя жар в груди, но боясь вздохнуть.

Дверь со скрипом открывается. На пороге виден лишь неясный силуэт старика. Неровный и словно дрожащий по границе. Этот ублюдок догадался открутить лампочку.

Вновь хлопает выстрел. На секунду коридор освещается. Глаза старика пугают своей пустотой, губы растянуты в волчьей ухмылке. Не просто человек, а нечто более могущественное.

Коленку Коли разрывает боль. Он успевает нырнуть в комнату Маши и закрыть дверь, прежде чем сваливается на пол вместе с дочкой.

Всё! Им конец. Дверь деревянная, её даже рукой сломать можно.

Чертовы уроды!

Но старик не спешит зайти в комнату. Видимо, наслаждается страхом жертв. А может, выжидает чего.

Коля всхлипывает. Простреленная нога горит, мышцы наполняет колючий жар. Кровь стекает по штанинам. Её так много. Коля прижимает дочку к себе. Нельзя смотреть на рану. Ой нельзя! Не хватает только потерять сознание.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Дверная ручка медленно поднимается, потом опускается. Не обращая внимания на боль, Коля встает на ноги и сдвигает защелку.

— Боишься? — спрашивает Сергей Михайлович.

— Не трогайте дочку! — стонет Коля. — Пожалуйста, не трогайте дочку! Меня убейте, только пусть она живет.

— Так не пойдет, — спокойно отвечает старик. — Её я убью первой, потом и до тебя очередь дойдет. Я очень хочу посмотреть на то, как ты будешь ныть и жевать сопли. Самое клёвое то, что я не сразу забью твою дочь. Сначала порежу личико. Потом для красоты вставлю в уши по острой спице, но не глубоко, а так, чтобы порвать барабанные перепонки. Оторву ей щеки и на твоих же глазах их съем.

Коля вздрагивает. Слезы подкатывают к горлу. Мир расплывается в неярких очертаниях. Коля не понимает, что творится вокруг. Всё происходящее кажется дурным сном. За сегодняшнюю ночь уже два соседа хотели его убить. Умерла Алёна. Непонятно чем напичкана дочь. Ему прострелили ногу.

— Зачем вы это делаете? — спрашивает Коля.

В ответ лишь слышится лишь учащенное дыхание старика. Затем раздается шарканье кроссовок о линолеум.

Что задумал этот урод?

Коля застывает в нерешительности. Необходимо что-то сделать. Взгляд зацепляется за большое зеркало, прикрепленное к дверце шкафа. Коля инстинктивно сжимает кулаки. Зеркальная поверхность закипает прямо на глазах. Появляются пузырьки. Некоторые беззвучно лопаются, некоторые раздуваются и медленно подлетают к потолку.

Коля чувствует, как в комнате что-то изменяется.

Люстра несколько раз моргает, раздаётся тихий хлопок, и комната погружается во тьму, лишь через проёмы двери выбивается тусклый свет. Коле приходит в голову безумная мысль. Он поднимает дочку.

Когда зеркало выкипает, на его месте появляется проход. Проход, уводящий во тьму. Из него так и веет могильным холодом.

Выбора нет.

Коля закрывает глаза и ныряет в проход. Мышцы напряжены; кажется, что дочка весит не меньше тонны. Щиколотки что-то щекочет, отчего по спине бегут мурашки. Сердце тяжело бухает в груди, зубы ломит от боли. Ноги по-прежнему находятся на твердой поверхности, но каждый шаг дается с трудом.

Открыв глаза, Коля понимает, что стоит на лестничной площадке. От дочки исходит свет, который заставляет тьму чуть отступить. Металлические перила изъедены ржавчиной, на стенах красуются нецензурные надписи, с потолка сыпется побелка. Вот только на лестничной площадке нет дверей, ведущих в квартиры. Вокруг бетонная стена. Коля оглядывается. Проход в комнату Маши не пропал. Если не поторопиться, то старик догонит их.

Превозмогая боль, Коле спускается по лестнице. Под ногами хрустит песок, глухим эхом отдаются шаги.

Пролёт сменяется пролётом, тьма смыкается за спиной.

Быстрее! Надо торопиться. Лестница должна куда-то вывести.

Пролёт — минутный отдых, чтобы успокоить бешеный бег сердца и проверить пульс на руке дочери. А потом на негнущихся ногах надо вновь спускаться по грязным ступенькам. Мысли путаются.

Глаза сами закрываются. Лишь огромным усилием воли удается держать их открытыми.

Бросает в жар.

Тук-тук-тук. Это сердце стучит.

Крутит живот. Господи! Как же хочется есть.

Боль в ноге проходит.

Тук-тук-тук.

Все сложнее мыслить. Приходит понимание, что туда, куда они спускаются, он не сможет жить.

Тук-тук-тук.

Коле все равно. Лишь бы спасти дочь.

Тук. Мысли застывают. Тук. Время застывает. Тук. Прежнего мира больше нет.

Когда сердце Коли отбивает последний удар, лестница выводит к стеклянной двери, за которой можно разглядеть перрон станции метро…

Чьи-то теплые пальцы коснулись его лба. По телу пробежала легкая дрожь. Там, где нежные-нежные пальчики дотрагивались до кожи, оставалось приятное покалывание. Этот кто-то нагнулся к нему, щеку обожгло горячее дыхание. Николай открыл глаза. Зрение не сразу сфокусировалось, поэтому несколько секунд он вглядывался в размытые силуэты — буйство ярких клякс.

— Папа? — Одно слово заставило сердце биться с бешеной скоростью. Одно слово подобно электрическому разряду приказало телу: «дрожи!»

Николай приподнял голову и всмотрелся в горящую кляксу перед собой. Но вот зрение вернулось, и он не поверил собственным глазам. Перед ним на коленях сидела Маша. Его Маша. Он узнал эти тонкие шершавые губы, этот прямой Алёнин нос, этот острый подбородок с ямочкой. Узнал бездонные голубые глаза, в которые можно смотреть бесконечно. Узнал всю её без остатка. Он пытался найти в Маше хоть какой-нибудь изъян, но ничего, к счастью, не заметил. Перед ним сидела живая дочь.

От левой руки Николая исходил зеленый яркий свет, который, смешиваясь с белым светом, идущим от Маши, заставлял дрожать пространство вокруг них.

— Папа. — Голос дочери задрожал. Из глаз брызнули слезы. Маша обняла его голову так сильно, что хрустнула шея.

Николай всхлипнул и прижал к себе дочь. Он жадно всасывал воздух, чтобы насладиться запахом тела Маши.

— Это я, — сказал он и поразился тому, с какой легкостью мог говорить. — Это я…

— Тебя не было так долго!

— Пришлось немного задержаться… там, наверху.

— Ты же больше не оставишь меня одну?

— Не оставлю.

— Обещаешь? — спросила Маша.

— Обещаю.

— Я бы умерла, если бы ты не вернулся.

— Я не могу бросить свою лапушку.

— Ты же точно никуда не пойдешь?

— Точно.

Николай поднялся, прижал к груди Машу. Дочка обхватила его шею руками. Её маленькое тельце дрожало от рыданий, а он, чтобы хоть немного успокоить её, целовал в щеку. Воздух вибрировал в горле, предвещая слезы. Однако Николай приложил все силы, что не захныкать. Всё хорошо. Всё просто прекрасно. Еще несколько дней назад он и подумать не мог, что вновь увидит дочь.

Николай огляделся. Из-за света, исходившего от него и Маши, пространство изгибалось и скручивалось. Перрон станции метро походил скорее на королевство кривых зеркал. Потолок на глазах менял высоту, из-за чего каменные колонны то удлинялись, то укорачивались.

Куда идти? Обратно в Город, пухнущий от живых мертвяков и «архаровцев»? Или вперед? В надежде найти стеклянную дверь, за которой находится лестница, ведущая в квартиру. Николай нахмурился. Пожалуй, стоит попробовать найти дверь.

Воздух грозно зашипел, словно некто включил газовую колонку на полную мощность. Исходивший от Николая и Маши свет, пренебрегая законами физики, закручивался возле колонн в маленькие вихри. То и дело по стволам вихрей плясали миниатюрные молнии. В ноздри бил запах горящей плоти.

Стиснув челюсть, Николай сделал шаг вперед. Удивительно: некая сила даже подтолкнула его в спину. Он положил на детскую голову широкую ладонь и тихо сказал:

— Не бойся.

Маша лишь крепче обняла его.

Николай старался не смотреть по сторонам. Все внимание было направлено на то, чтобы идти по перрону прямо и пытаться не замечать вихри. Он взывал к Алёне, но голос жены молчал.

— Папа, смотри! — крикнула Маша и показала пальцем в сторону железной дороги.

Из высокой платформы торчали десятки лысых голов. Черные глаза неотрывно смотрели на Николая и Машу. Надбровные дуги готическими арками выступали наружу, ото лбов до затылков тянулись жилки, похожие на отъевшихся белых червей. Серая кожа тварей лоснилась то ли от пота, то ли от сырости, царившей под землей.

— Закрой глазки, — шепотом сказал Николай.

«И сам не смотри на них, — мысленно приказал он сам себе. — Пока не лезут — и хорошо».

Впереди замаячила стеклянная дверь. До нее было шагов двадцать, но чем ближе она находилась, тем сильнее тускнел зеленый свет на руке Николая.

— Тё-ё-ёмная но-о-очь, — донеслось из железнодорожного туннеля. Играл не граммофон. Кто-то надрывно пел низким с хрипотцой голосом.

Подступил комок к горлу. Николай ускорил шаг. Не хватало, чтобы появились «архаровцы». От тварей он не сможет защитить дочь.

— Только пули свистят по степи… — На мгновение голос умолк, но тут же продолжил: — Только ветер гуди-и-ит в проводах, тускло звезды мерцаю-ю-ют…

— Папа, мне страшно, — сказала Маша и заплакала.

До двери было всего несколько шагов. Вот она, практически рядом.

«Пусть всё кругом горит огнем, а мы с тобой споём».

Николай бросил взгляд в сторону железной дороги. Монстры вылезали из своего укрытия. Они не сводили глаз с него и ухмылялись, обнажив ряд острых металлических зубов-игл. Николай поразился их худобе — кожа до кости. Вот только наверняка эти твари кажутся слабыми. Чуть зазеваешься — и схарчат с потрохами. Длинные когти, злобные взгляды — твари напоминали «архаровцев».

«Пусть всё кругом горит огнем, а мы с тобой споём», — голос принадлежал Алёне, но был лишен эмоций. Каждое слово впечатывалось в мозг, отчего все мысли разлетались как стаи голубей. Николай не мог сосредоточиться. Он остановился и принялся следить за тварями. На лбу выступили капельки пота.

— Почему мы остановились? — жалобно спросила Маша.

Он не ответил. Зеленые вены на левой руке вздулись, сердце учащенно забилось. Николай улыбнулся. Он понял, что хотела сказать Алёна:

— «Пусть всё кругом горит огнем, а мы с тобой споем»! — Под конец его голос сорвался на нечленораздельный вопль.

Из левой руки вырвался шар тёмно-зеленого пламени, медленно поднялся к потолку.

Интересно, подумал Николай, будет ли Маше больно?

По глазам ударила ослепительная вспышка, и сияние сверхновой звездой взорвало пространство.

* * *

Очнулся он от того, что Маша его тормошила.

— Просыпайся! — чуть ли не плача крикнула она.

— Всё, малышка. Я проснулся, — сказал он и изобразил на лице подобие улыбки.

Николай огляделся. Видимо, от взрыва шара его и дочку откинуло к стеклянной двери. Иначе как объяснить, что он валяется в подъезде?

— Ты не ушиблась? — спросил он.

— Вроде нет.

Закрыв глаза, Николай облегченно выдохнул. Слава богу! Наверное, смягчил удар для нее собственным телом. А вот у него всё болело. Левая рука висела плетью, вены полопались. На бетонный пол стекала зеленая слизь. Теперь только от Маши исходил желтый свет.

— У тебя что-то болит? — спросила она.

— Нет. Пустяки.

Всё, большую часть пути он прошел. Осталось только подняться по лестнице до квартиры. А там… Там посмотрим. Надо решать проблемы по мере их поступления. Сейчас главное изобразить здоровый вид.

Николай поднялся. Голова кружилась. Казалось, что пол раскачивался. Еще и рюкзак мешал стоять прямо.

— Ты голодна? — спросил он.

— Нет.

Он нахмурился. Уйму времени дочка провела в переходе совершенно одна. Чем она питалась? Почему выглядит так, словно помылась час назад? Одежда чистая, волосы не висят сосульками. Очень странно. Он решил оставить эти вопросы на потом.

Свет, исходивший от Маши, прогонял тьму, царившую в подъезде. Николай узнал и эти ржавые перила, и эту бетонную стену, окрашенную в красный цвет, и этот запах сигарет.

— Ладно, пойдем.

Маша лишь молча кивнула.

* * *

Пролёт сменялся пролётом, и не было конца ступенькам.

— Я устала, — сказала Маша, тяжело дыша. Маленькое личико раскраснелось, грудь тяжело вздымалась.

— Хорошо. Давай чуть отдохнём. Но недолго. Нам нельзя оставаться здесь.

Николай скинул рюкзак и сел на ступеньку. Честно говоря, он тоже устал, но боялся сказать об этом дочке. Боль медленно отступала. Левая рука вновь двигалась, хоть он её и не чувствовал.

— Пить хочешь, милая?

— Хочу.

Николай потянулся к рюкзаку. Вжикнула молния. Опустив руку в самую глубь, он начал искать бутылку с водой. Маша внимательно смотрела в его глаза. В какой-то миг Николаю даже показалось, что перед ним не его дочь, а очередное порождение Города — слишком уж у неё был серьезный взгляд. Чтобы прогнать дурные мысли, Николай скорчил рожицу: вытянул губы трубочкой, широко раскрыл глаза. Маша засмеялась.

— Держи. К сожалению, вода тёплая.

Он открутил крышечку и протянул бутылку. Маша начала жадно пить.

Николай решил, что сейчас наступило время задать дочке мучавшие его вопросы.

— Маш, а сколько ты меня ждала на перроне?

Она оторвалась от бутылки и подняла вверх глаза:

— Час, наверное. Я проснулась на скамейке и не могла вспомнить, как оказалась в метро. Думала, что все мне снится. Стала плакать. Потом… Потом пришла мама и сказала, чтобы я ждала тебя. Сказала, что я очутилась в волшебной стране. — Голос дрогнул. — И что мне не надо обращать внимание на странности. Ведь в волшебной стране волшебство — обычная вещь. Поэтому, когда появились летающие фонарики, я старалась не бояться.

— Умница… — сказал Николай и задумался.

Черт! Он еще больше запутался. Алёна мертва! Как она могла прийти к Маше? И что еще страннее: по словам дочки, она ждала его час. Час! Да он в Городе прожил больше месяца!

— А мы идем к маме? — спросила Маша.

Николай на мгновение задумался. Сказать правду? Лучше не надо. Чуть позже.

— Да. Мы идем к маме.

— Домой?

— Конечно, моя милая.

Маша тоже села на ступеньку. Улыбнувшись, Николай провел ладонью по её волосам. Душевная боль сдавливала грудь, не давала дышать. Как же сейчас он хотел оказаться дома, чтобы уже никогда не бояться «архаровцев» и прочих тварей Города! Надоело бояться собственной тени, надоело вести полужизнь с получувствами. Хватит!! Теперь у него есть дочка и есть возможность выбраться с Города. Он в лепешку расшибется, но вылезет из грязи.

— Пап?

— Ну?

— А я пойду снова в школу?

— Разумеется, пойдешь, — сказал Николай.

— Буду получать теперь только пятерки. А потом, когда вырасту, стану как ты.

«Неудачником?» — хотел было сказать он, но прикусил язык. Вместо этого спросил:

— А мама тебе еще что-нибудь говорила? Там, в метро.

Маша взглянула на него.

— Вроде нет.

— Мама ничего не давала в тот день, когда ты проснулась от грохота?

— Какой день? — не поняла Маша.

— Ладно. Не обращай внимания. Я оговорился.

Николай махнул рукой. Слишком много вопросов. Похоже, ответы на них придется искать самому. К черту! Не в первый и не в последний раз.

— Давай собираться, — сказал он. — Нам пора.

* * *

— Ты слышишь? — спросила Маша. В глазах застыл страх.

Он коснулся указательным пальцем своих губ и прислушался. С верхнего пролёта доносился тихий гул, словно холодильник работал. Николай поежился. Неужели дошли? Надо быть начеку. Чутье подсказывало, что неприятности еще не закончились.

— Будь за моей спиной всегда, — прошептал он. — И пока молчи. Если что случится, беги на десять пролётов вниз и жди меня там.

Маша часто закивала.

Облизав губы, Николай двинулся вперед — медленно-медленно, весь обратившись в слух. От толчков левая рука разболелась. Гул не стихал, наоборот — становился громче.

Надо переждать, пока звуки не стихнут!

Николай отмахнулся от этой мысли, как от назойливой мошки. Под ложечкой засосало, в спину словно вставили металлическую спицу.

Надо быть осторожным. И всего лишь.

Всего лишь…

Ступени вели к переходу. Впереди ждало спасение. Николай остановился, прислушиваясь. Что-то было неправильно в этом переходе. Но что конкретно — он не мог понять. То ли пугала затаившаяся в проходе тьма, то ли — гул.

— Стой тут, — сказал он.

Николай закрыл глаза и сосредоточился на запахах. На лестнице воняло ацетоном. С трудом удалось заставить себя стоять на месте. Нельзя убегать! Сейчас не помешало бы услышать Алёну. Может, она подсказала бы выход из той глубокой задницы, в которой он оказался.

Решив, что выход из Города лежит только через портал, Николай преодолел последнюю лестницу и вгляделся во тьму.

Колесо Сансары: второе интермеццо

Дневник Седьмого

8 сентября 23 года

Я надеюсь, что чертов артрит не прикончит меня до того, пока не допишу эти записи. Мне сорок один год, а выгляжу на все шестьдесят. Кожа стала дряблой, зубы выпали, руки перестали слушаться. Порой по утрам меня мучают головные боли. Настолько сильно гудит башка, что не могу ничего делать. Просто сижу и жду, когда невидимые гвозди вытащат из моего черепа.

Но головная боль ничто по сравнению с артритом. Думаю, мне недолго осталось мучиться. Может, год. Или чуть больше. Жаль только, что умру в одиночестве. И это и грустно, и забавно. Грустно потому, что никто не станет оплакивать меня, не станет вспоминать хорошим или плохим словом. Я исчезну и превращусь в Восьмого. Весело потому, что мой труп будет лежать на ссаном и облеванном ковре. Буду вонять дохлятиной, однако не достанусь проклятым тварям. Пусть отсосут у себя, если есть что отсасывать! Мои ловушки и механизмы защитят даже от Червивых Королей.

Однако я опять увлекся и трачу драгоценные листы. Как я уже говорил: мне случайно удалось прочитать записи Предыдущего. Господи! Да от найденных каракулей у меня чуть не лопнули мозги. Даже подумал сначала, что никаких записей нет, и все дело в чрезмерном пристрастии к виски. В общем, долго не мог поверить написанному в зеленой тетрадке с обгрызенными краями.

Представь, Следующий: я уже существовал! И не исчезну во тьме после смерти. По записям понял, что Предыдущий — это я и не-я одновременно! Голова кругом!! Оказывается, что зеленая тетрадь попадала мне в руки семь раз. И каждый раз я подробно описываю всё то, что со мной происходит. Для чего это делаю? Пока не знаю. Может быть, для того, чтобы наконец-то понять суть Всплесков и остановить появления уродов.

Самый главный вопрос, который меня мучает: умирая, я оказываюсь в новом мире? Или же после смерти время лишь отматывается назад? Идеи, изложенные Предыдущим, очень напоминают выдержки из буддистских книг. Я хорошо знаком с буддизмом и сикхизмом, поэтому попробую объяснить их суть.

Сансара — это круговорот смерти и жизни в мирах, ограниченных кармой. И я специально написал «в мирах». Буддисты верят, что существуют шесть космосов.

— Космос богов

— Космос демонов и полубогов

— Космос людей

— Космос животных

— Космос претов (духов)

— Космос существ из ада

Сансара состоит в том, чтобы душа прошла все шесть космосов. Необязательно один мир должен смениться другим. Например, после смерти человек может вновь родиться человеком, а не животным; полубог может превратиться в таракана. Следующая жизнь во многом зависит от кармы — насколько она чистая. Главная идея буддизма: впасть в нирвану, то есть вырваться из сансары и превратиться в небытие. Я понимаю, Следующий, что сложно понять всё это. Надеюсь, ты сможешь найти книгу по буддизму. У меня, к сожалению, нет возможности тратить драгоценные листы.

Надеюсь, я сделал правильные выводы из записей Предыдущего. Дай бог! Однако вопросов меньше не становится. Почему зеленая тетрадь каждый раз попадает мне в руки? Почему записи в следующих жизнях не исчезают? Кто придумал эту тетрадь? Есть ли смысл во всех этих Всплесках? Я многого не знаю. И шансы, что когда-нибудь тайны мне раскроются, малы. Может, я встречу того, кто виноват в гибели цивилизаций.

Кстати, пока помню, хочу написать вот о чём: с каждым месяцем моя память ухудшается. Я забываю то, что в принципе не должен. Например, я совершенно не помню смыслы определений «радиация» или «мутация». Приходится лезть в словари. Но опять же: проходит день и нужные воспоминания забываются. И такая «забывчивость» характерна не только для меня. Месяц назад я был в Норовых местах. Я спрашивал у местных про радиацию, про альфа-излучение, про гамма-излучение. Никто не ответил мне. Вывод напрашиваются сам: с каждым новым Всплеском человек деградирует. Это может хоть как-то объяснить упрощение языка и веру в бога.

Листы подходят к концу. Я многое не успел рассказать, Следующий. Я вложил дополнительные листы в тетрадь. Надеюсь, что они дойдут до тебя.

Береги себя.

Не теряй веру в науку. Пытайся понять этот новый и незнакомый мир. Возможно, именно тебе удастся вырваться из колеса Сансары. И тогда мучения прекратятся.

Седьмой

Вершина пирамиды протыкала небо. В свете солнечных лучей плиты отливали сталью. Страшно представить, сколько весили они и сколько людей потребовалось, чтобы возвести это монументальное строение. Казалось, что даже пыль и песок боялись коснуться плит. В пирамиде было что-то иррациональное, заставлявшее сердце забиться в бешеном темпе. Хотелось спрятаться в глубокой норе и дрожать от страха, надеясь, что время сотрет из памяти образ пирамиды.

Седьмой стоял в нерешительности. Голоса в голове становились всё более настойчивыми, требовательными. Они не давали сосредоточиться. Иди, иди, иди, иди. Кивир ждёт. Кивир хочет раскрыть все тайны. Кивир могущественен. Однако Седьмой силой воли заставлял себя быть начеку и не торопиться.

Все дороги вели к пирамиде. И Седьмой был не единственный, кого притягивала её сила и тайны: на пути встречались люди с пустыми глазницами, уроды, представляющие собой смесь человека с лягушкой, крылатые, червивые короли. Все они месили грязь ногами и лапами, грызлись между собой в надежде оказаться в чреве пирамиды. И путь их был благословлен Всплеском.

Седьмой старался держаться подальше от тварей и людей. Не хватало еще сдохнуть у самых стен пирамиды, преодолев большую часть пути.

Резкий ветер приносил с собой блаженную прохладу и песок, застревавший в рваных мышцах. От палящего солнца можно было укрыться лишь под голыми ветками древних изогнутых дубов, что торчали из-под земли, напоминая старушечьи пальцы. В небе кружились падальщики. Как только какая-нибудь усталая тварь падала без сил, они набрасывались на неё и пировали. Изредка птиц прогоняли монстры или люди, но не для того, чтобы спасти брата по несчастью, а чтобы напиться кровью и наесться гнилым мясом.

Седьмому было наплевать. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем. Его желудок не требовал пищи или воды. После метаморфозы Седьмой не нуждался больше ни в отдыхе, ни в еде. Его белесые глаза смотрели на мир через призму Всплеска. И уже ничего и никто больше не вернет того прежнего человека, что жил в лесу, охотился, читал, вычислял и мечтал. Кивир преобразил его, сделал уродом — все ради того, чтобы раскрыть тайну Всплеска.

Седьмой шел к пирамиде и разрывал последние ниточки страха, связывающие прошлое, настоящее и будущее.

* * *

Каменная дорожка сначала вела к мраморным колоннам, затем выводила к поистине исполинской арке. Седьмой озирался по сторонам и плелся мимо скульптур. Костяной нарост, заменяющий правую ногу, с глухим стуком ударялся о камни. Тишина стояла такая, что можно было услышать, как лохмотья кожи с чавканьем бились о кости. Воздух вокруг колонн дрожал. У входа в арку колыхались зыбкие языки пламени.

Нечего бояться! Надо просто идти и не оглядываться. Необходимо делать вид, что ничего не происходит.

Седьмой стиснул зубы и продолжил путь. Он не сразу понял, что голоса в голове затихли. Больше никто не звал его, не заставлял идти. Такая свобода действий настораживала. Неужели Кивир что-то задумал? Глупости. Скорее кукла поняла, что обратного пути у него не было. Только вперед.

Скульптуры изображали одного и того же голого человека в разных позах: вот он сидит, вот стоит и показывает рукой на арку, вот лежит. Кто этот человек? Местный божок? До безобразия толстый: гигантских размеров живот, отчего его обладатель походил на сморщенную грушу, три подбородка, пухлые пальцы-сардельки. Седьмому бросилось в глаза то, что на каждой скульптуре выделялся раздутый, неестественно длинный член толстяка. Головка пениса была не округлой, а скорее напоминала острие копья. Но надо отдать должное скульптору: его творение вызывало скорее восхищение, чем брезгливость.

Седьмой приблизился к арке. Языки пламени грозно зашипели. Они вырывались из-под земли и камней и колыхались на ветру.

— Зайди в арку. — Это был голос Кивира. Он раздавался сразу отовсюду. — Чтобы попасть в пирамиду, нужно пройти через огонь.

— А если я не хочу идти в пирамиду? — Язык не слушался Седьмого.

— Тогда ты умрешь. Но я знаю тебя слишком хорошо. Седьмой, ты не отступишь, не обманывай меня.

— Смогу ли я потом выйти из пирамиды?

— Не сможешь. Из нее нет выхода. Я уверен, что ты сам не захочешь её покидать.

— Я умру?

— А разве сейчас ты не мертв?

— Мое сердце еще бьется, — сказал Седьмой. — Я могу думать, разговаривать. Я еще жив. Не лги мне!

— Твое сердце бьется, но кровь не бежит по сосудам. Твои органы разорваны в клочья, а кожа висит лохмотьями. У глаз нет зрачков, они белее снега. Ты думаешь и разговариваешь только потому, что я так хочу. Ты свое отбегал, мертвый человек.

Седьмой огляделся по сторонам. Вдруг Кивир лишь забалтывает его, чтобы дать своим тварям возможность нанести удар исподтишка?

— Здесь нет больше никого, кроме тебя и меня, — сказал Кивир и засмеялся. — Будь же смелее! Больше нечего терять.

— Можно я задам последний вопрос?

— У тебя еще будет прорва времени в пирамиде, чтобы спрашивать.

С этими словами голос Кивира умолк. Седьмой позвал куклу, но ответом ему стало шипение огня. Он в последний раз оглянулся, чтобы запомнить цвет неба, песка, грязи и камней. Похоже, больше он их никогда не увидит.

Тянуть нельзя.

Седьмой сделал шаг в сторону арки…

* * *

Тьма была настолько плотной, что, казалось, ей можно задохнуться. Она обволакивала тело, давила на каждую клеточку кожи. Сестрица тишина усиливала страх. И если ад существует, то в нем нет чертей, жарящих грешников на сковороде, нет хитроумных машин, расчленяющих тело, нет кипящих смол. Ад — это бесконечная пустыня черного хрустящего песка с вечной ночью. В нем не свистят ветра и не идет дождь. Ад — это пустота.

Седьмой старался не думать об окружающей тьме. Кивир сказал, что он мертв. Чего терять? Надо привести в порядок мысли и попытаться понять, где находишься. Седьмой пошарил руками вокруг себя. Пальцы нащупали нечто холодное и склизкое. Так же медленно, слабыми руками провел по поверхности чуть дальше.

Стена?

«Тебе нужен свет?» — раздался в голове голос Кивира.

— Где я? — как можно спокойнее произнес Седьмой.

«В пирамиде, разумеется».

— Ты обманул меня!

«Я задал тебе конкретный вопрос, мертвый человек. Тебе нужен свет?»

— Да.

«Хорошо. Тебе придется меня найти. Ты должен заслужить нашу беседу. Отыщи проводника».

— И где мне его искать? — спросил Седьмой, но Кивир умолк.

Вспыхнули факелы.

Седьмой вздрогнул.

Он находился в длинном коридоре, стены, потолок и пол которого были обшиты человеческой кожей. Сотни искаженных страданиями лиц пустыми глазницами уставились на него. Сшитые между собой грубыми нитями, они представляли огромное полотно мук и боли сумасшедшего художника. Из ртов мертвецов (мертвецов ли?) периодически вытекала вязкая черная жидкость. Она попадала на сделанные из сотен отрубленных рук желоба в полу.

Седьмой с отвращением отпрыгнул от стены, но взгляд все равно цеплялся за человеческие лица. В надежде, что вся пирамида не может быть сделана из людей, он осторожно двинулся по коридору. Под ногами хлюпало и чавкало. Зловонные запахи едкой мочи, крови и экскрементов витали в воздухе.

Седьмой остановился возле факела.

Это невозможно! Нереально! Кивир лжет.

Факелом служило детское тело. Ребенка прибили длинными ржавыми гвоздями к стене. От огня тело слегка обуглилось, щеки, шея и ягодицы пузырились и шипели. Седьмой пригляделся получше. Мучители вспороли ребенку живот и распотрошили, ногти выдернули. Похоже, затем они прибили тело к стене и подожгли. Только вот странно: огонь то затихал, то сильнее разгорался, однако не уничтожал черты лица ребенка.

Седьмой никогда не верил в бога, но начал молиться. Он убеждал себя, что ни стены, ни ребенок ненастоящие. Все это иллюзии Кивира.

— Я тебе не верю, — прошептал Седьмой. — Не верю! Меня таким не проймешь. Всплеск способен и не на такое.

Коридор все не кончался. Лица на стенах искажала еще большая боль, а факелы из детей горели ярче. Седьмой проклинал себя за то, что пожелал увидеть свет. Тьма была бы сейчас куда кстати. Чтобы хоть как-то отвлечься, он размышлял над тем, где оказался. Кивир мастер иллюзий. Еще свежо в памяти путешествие через чрево Аанга. Черт, да тот же Манекен очень напоминал его, Седьмого. Только… только казался ненастоящим, словно сделанным из воска.

Что теперь будет на этот раз? Кивир говорил, что выхода из пирамиды нет, но ведь он как-то оказался у него дома? Очередной блеф? Или Кивир и есть создатель Всплеска? Одни вопросы без ответов.

Голова пухла от интриг. Один неверный шаг — и конец. Подленький внутренний голосок нашептывал, что он, Седьмой, уже давно проиграл Кивиру. Проиграл тогда, когда позволил себя убить. Был ли у него хоть один шанс против твари, способной не только создавать монстров, но и менять реальность? Загадка.

Придется играть по правилам Кивира. И первое, что надо сделать — найти проводника.

Раздался стон. Седьмой замер. Стон повторился. Наплевав на осторожность, Седьмой заковылял в сторону звука.

Перед ним оказался мужчина. Из рук и ног страдальца тянулись сухожилия, соединенные со стенами. Из глаз торчали спицы. На теле не было ни одного живого места: порезы, синяки, шрамы.

— С-стой! — приказал мужчина. Язык его заплетался. — Дальше пути нет!

Седьмой застыл в нерешительности.

— Кто ты? — спросил он.

— Я Тысяча-лиц.

— Проводник?

— Проводник там, наверху. — Мужчина взглянул на потолок.

— Я могу помочь тебе.

— Чем же ты мне поможешь, мертвый?

— А как ты понял, что я мертв? — вопросом на вопрос ответил Седьмой.

Губы Тысячи-лиц растянулись в хищной улыбке, обнажив ряд острозаточенных акульих зубов.

— Я не вижу, но чувствую, как сладко шелестит твоя кожа, как пахнут рыбой твои глаза, — сказал он.

Седьмой чувствовал себя полным дураком. Этот ублюдок — создание Кивира. Ему не нужна помощь. Тысяча-лиц всего лишь очередная марионетка.

— Мне нужен проводник, — сказал Седьмой.

— Сначала ты должен забрать мое лицо, — покачал головой Тысяча-лиц.

— И как же я это сделаю?

— В мою спину воткнут нож. Вытащи его. Затем вырежи мое лицо. Только сделай это как можно аккуратнее: проводник не любит, когда ему дарят рваные лица.

— И это все?

— Да.

Тело Тысячи-лиц задрожало. Трудно было себе представить, что сейчас он чувствовал — удовольствие или боль.

Седьмой заглянул за спину Тысячи-лиц. Рукоятка ножа торчала чуть ниже правой лопатки. Когда грудь сумасшедшего поднималась, из плоти показывалась блестящая сталь. Удивительно, но на ней не было ни каплей крови, ни разводов.

Собравшись с духом, Седьмой схватил нож и выдернул с чавканьем из тела. Из раны хлынула желто-зеленая слизь. Стекая по спине, она жгла кожу. Плоть шипела и пузырилась. Пахло жареным мясом.

— Хорошо-о-о, — прошептал Тысяча-лиц. — Очень хорошо-о-о. Приятно-о-о.

Нож оказался настолько тяжелым, что Седьмому пришлось держать его двумя руками.

— И как же мне тебя резать? — спросил Седьмой.

— Как тебе нравится.

— Ты чувствуешь боль?

Тысяча-лиц осклабился, затем языком провел по губам. Его тело забила дрожь.

Седьмой стоял в нерешительности. Он не мог. Просто не мог. А если Кивир задурманил голову этому сумасшедшему? Возможно, страдалец не понимал, что говорил. Только сейчас Седьмой заметил, что Тысяча-лиц очень красив: лет двадцати, молодой и стройный, идеально правильные черты лица. Слащаво-красивые, до приторности. Испортить их сродни кощунству.

Надо всего лишь поднять нож и…

Но рукоять тяжелая, невыносимо трудно её удержать. Мышцы сводит боль…

Чертовы твари!

— Почему ты медлишь? — с печалью в голосе спросил Тысяча-лиц. — Я прошу, я умоляю: сделай же это! Я хочу утонуть в боли, хочу почувствовать касание холодного лезвия на щеках. Ты лишаешь меня удовольствия! Хватит бояться! Сними с меня лицо. Оно мне надоело.

Будь по-твоему.

Седьмой поднял нож над головой и вогнал лезвие по самую рукоять в ухо Тысяче-лиц. По коридору прокатился душераздирающий вопль. Сумасшедший заорал и забился в конвульсиях. Изо рта потекла кровавая пена вперемешку с желтым гноем.

— Сделай! — кричал он. — Да! Мне приятно. Мне хорошо!

Нож пришлось вытащить, так как кость мешала снять кожу. От кровавого месива уха до лезвия тянулись паутинки гноя. Тысяча Лиц дрожал, больной, возможно, умирал. Он походил на большую куклу с красным плачущим ртом.

Седьмой перевел дух. Закрыл глаза и сосредоточился на ритме своего тела, на миллионе троп, по которым текла остывающая кровь, на равномерной работе бесполезных легких, шуршащий вдох-выдох, на мягком гудении мозга.

Не думать о ноже, не слышать криков. Надо стать бездушной машиной. Монстром, порожденным Всплеском.

— Сними мое лицо! — надрывался Тысяча-лиц. — Я хочу стать свободным!

И полный радости вопль превратился в хрип.

Седьмой открыл глаза и вновь принялся за дело. В этот раз он рассчитал силы, и лезвие снимало кожу. Приходилось работать одной рукой, а второй держать расползающуюся плоть. Тысяча-лиц затих, лишь еле слышно хрипел от оргазма. Кожа снималась легко. Седьмой старался резать быстро и аккуратно.

Когда лезвие сделало свое дело, он бросил нож на пол.

— Прости меня.

— Не… за что… прощать, — выдавил Тысяча-лиц. — Мне хорошо. Я… избавился от ненужной кожи. Возьми нож с собой. Он… он тебе пригодится.

— Для чего?

Но сумасшедший не ответил.

Седьмой держал в руках лицо. Плоть была скользкой и противной наощупь. Работа получилась неаккуратной: щеки представляли собой лохмотья из кожи, вместо носа зияла дыра, не было век.

Тяжело вздохнув, Седьмой бросил взгляд на Тысячу-лиц. Голова упала на грудь, вместо лица — месиво из мышцы, костей и крови. Тело больше не дрожало, грудь мерно вздымалась, пульсировала тускло-синяя сеть вен на шее.

Седьмой поднял нож и срезал сухожилия, соединявшие страдальца со стенами. Тело с глухим стуком ударилось о пол. Шансы, что Тысяча-лиц выживет, минимальны. Однако был ли в пирамиде хоть один живой человек? Вряд ли. Попасть сюда можно через огонь арки. Хотя Кивир способен на многое.

Седьмой в последний раз взглянул на Тысячу-лиц и двинулся дальше. Вскоре коридор вывел его к лестнице, ступеньки которой были сделаны из человеческих черепов. В свете факелов кости пугающе блестели. Подниматься по ним не хотелось, но выбора не было. Седьмой поставил ногу на первую ступеньку, переместил вес на неё. Видимо, черепа чем-то обработали, потому что легко переносили тяжесть.

Первая ступенька.

Вторая ступенька. Третья…

Лестница вела к большой комнате. Факелы освещали каждый уголок, но в отличие от коридора здесь они были сделаны из женщин. Пахло паленым. К горлу подкатывал комок.

В центре комнаты на полу сидел толстяк. Седьмой узнал его. Это тот жирдяй, чьи скульптуры были у входа в арку. Чудовищно огромный и противный. Липкий пот струился по лицу, вдоль висячих сисек, затем стекал по животу к неестественно длинному члену. Пальцы были толстыми и заканчивались закрученными когтями.

Седьмой дотронулся до груди, чтобы убедиться, что еще состоит из твердой плоти. За последние несколько дней все происходящее напоминало сон сумасшедшего. Кресты, дети с глазами на ладонях, пирамида, коридоры, сделанные из человеческой кожи, Тысяча-лиц… И вот теперь этот толстяк.

— Ты проводник? — спросил Седьмой. Голос был холоден и тверд. То, что нужно.

Толстяк посмотрел на Седьмого. У него оказался осмысленный взгляд — умный, растерянный и невинный.

— Я проводник, — сказал толстяк высоким и приятным голосом. — Ты принес лицо?

— Да.

— Дай мне его.

Седьмой бросил вырезанную плоть под ноги жирдяю. Тот молча поднял кожу и стал тщательно рассматривать её.

— Это плохое лицо, — сказал проводник. — Взгляни сам! Носа нет. Где он?

— Какая разница? — спросил Седьмой. Весь этот хреновый театр порядком надоел ему.

— Идиот! — воскликнул толстяк. — От этого лица зависит дойдешь ли ты до Кивира или нет. В Поле Желаний тебя могут раскусить. Неужели Тысяча-лиц не объяснил ничего? Как же можно так относится к коже, глупый?! Мое сердце разрывается от боли при виде того, что ты сделал. Я не хочу больше быть проводником. Не хочу!

Седьмой нахмурился. Голова идет кругом от новых слов. Этот жирдяй так говорит об оторванной коже, словно ему каждый день кто-нибудь приносить её.

— Подожди, — прервал Седьмой словесный поток проводника. — Я ничего не понимаю. Я не сдвинусь с места, пока ты не ответишь на вопросы. А их у меня скопилось предостаточно.

Толстяк утопил лицо в ладонях. Пот крупными каплями скатывался по лысой, как колено, голове.

— Я постараюсь ответить на те вопросы, на которые знаю ответы, — промямлил проводник. — Но учти: мы тратим твое время.

Седьмой не поверил своим ушам. Наконец-то хоть кто-то объяснит происходящее. Он подошел ближе к толстяку, присел, чтобы лица оказались на одинаковом уровне. В ноздри ударил запах скисшего молока. Несмотря на обстановку, проводник показался добрым.

— Где я нахожусь? — спросил Седьмой.

— В моей пирамиде, — голос лился какой-то вязкой, обволакивающей волной.

— Ты её построил?

— Разумеется, нет, — возмутился толстяк. — Её построили мои рабы.

— То есть ты здесь самый главный?

— Нет.

— Кивир главный?

— Нет.

Седьмой опешил. Как-то все странно и непонятно. Надо задать такой вопрос, который бы смог поставить толстяка в тупик.

— Ты человек? — спросил Седьмой. — В пирамиде вообще есть люди? Ты можешь сказать больше двух слов?

Толстяк убрал ладони с лица. Его нижняя губа дергалась, глаза бегали по факелам, словно прося помощи. Не походил он на хозяина пирамиды: такой жалкий, такой беспомощный из-за своей полноты.

Седьмой крепче сжал рукоятку ножа. Можно будет попробовать силой выбить ответы, если проводник заупрямится…

— В пирамиде нет живых людей, — прошептал жирдяй, слегка покачиваясь в такт словам. — Она построена для поисков ответов. Любая душа вольна получить здесь свободу. Грубо говоря, неупокоенные мертвецы собираются в пирамиде и становятся независимыми от этого мира. Взамен они отдают свои воспоминания, знания и чувства. Кивир — собиратель ответов. Он тот, кто первым порожден Всплеском.

— Все равно непонятно, — сказал Седьмой. — Что значит «становятся независимыми от мира»? Перерождаются? Как ты объяснишь существование круга Сансары? По моим исследованиям получается, что любая жизнь перерождается. Семь раз уже всё начиналось с начала. Я седьмое воплощение себя.

Жирдяй растянул губы в улыбке. Он с минуту смотрел в глаза Седьмому, а потом засмеялся.

— Глупец, нет никакого круга Сансары! Нет никаких перерождений. Все намного проще.

— Так объясни же! — крикнул Седьмой. — Хватит водить меня за нос. Я уже ничего не понимаю. Дневник не может врать. Я все проверил, расчеты совпали. Мне практически удалось разгадать тайну Всплеска.

Толстяк коснулся плеча Седьмого. Его рука была холодной и липкой от пота.

— В этом и суть. Ты можешь найти тысячу, миллион объяснений Всплеску, но ни один из них не будет правильным. Всплеск нельзя объяснить человеческой логикой. Отбрось все свои мысли. Просто смотри.

— Это глупо, — сказал Седьмой. Разговор его порядком утомил. Он хотел спрятаться в каком-нибудь тихом местечке и обдумать все.

— Вовсе нет, — смеясь, сказал толстяк. — Ты должен добраться до Кивира. В сердце пирамиды откроются тайны.

— Но ты же сам говоришь, что Кивир собирает ответы, — не унимался Седьмой. — И при этом сказал, что Всплеск не объяснить. Что мне нужно всего лишь смотреть.

— Я простой проводник, мертвый человек. Может, в моих словах и есть ошибки, но они от того, что приходится объяснять словами. Мой самый главный тебе совет: не пытайся осознать увиденное. Прими всё так, как оно есть. Будь терпеливым. Тайна откроется, но позже.

Седьмой недовольно хмыкнул. Появилась шальная мысль подтолкнуть толстяка к ответам с помощью ножа. Однако проводник не казался испуганным.

— А теперь сделай то, что я тебя попрошу, — сказал жирдяй. — И сделай это без разговоров. У меня уже болит язык от болтовни. В общем, так: сейчас ты вспорешь мне живот и залезешь в него. Я начну зашиваться. И как сделаю иглой последнюю затяжку, ты поплывешь по реке Боли. После того, как ты доберешься до нижнего яруса пирамиды, пойдешь по коридору. В конце коридора я буду ждать тебя. Я не смогу с тобой разговаривать, но, думаю, ты не расстроишься. И умоляю тебя: ты должен следовать за мной.

Седьмой остолбенел.

Что сделать? Не ослышался ли он?

— А куда девать вырезанное лицо? — спросил Седьмой.

— Этот кусок плоти станет твоим временным лицо. Мы должны будем обмануть людей-свиней и Легион.

— Бред.

Толстяк улыбнулся.

— Тысяча-лиц еще поможет тебе, — прошептал он. — Вы увидитесь на нижнем ярусе. А теперь пора заняться делом. Время уходит.

У Седьмого было много вопросов, но жирдяй больше ничего не сказал. Проводник помял в руках вырезанное лицо, затем приложил его к лицу Седьмого и начал тихо петь. Из глаз толстяка вспыхнул свет, огненные ленты заплясали по потолку. В комнате возникли существа, однако определить их вид было невозможно. Они то появлялись в коконе света, то превращались в огненные конфетти. Существа бесновались и кружились вокруг Седьмого.

Огненные ленты закрутились вокруг толстяка, обжигая его кожу. На пузе проводника вздулись широкие волдыри. Внутри них появились белесые червяки, излучающие холодно-пепельный свет. В комнате все грохотало и взрывалось. Казалось, сам воздух приобрел цвет.

Жирдяй вскрикнул. Пот из него буквально хлынул во все стороны. Те капли, что попадали на пол, шипели и превращались в уродливых худых существ: глаза-булавки, скрюченные лапы, длинные ногти, широкие лягушачьи рты, мокрые от крови языки-змеи.

Седьмой хотел бы закрыть глаза, но у него больше не было век. Толстяк держал вырезанную кожу на его лице и громко неразборчиво кричал.

Поскорее бы все это закончилось, подумал Седьмой. Может, его опять обманывают? Сложно поверить, что ходы в пирамиде никак не связаны. Думай, тупая голова! Он прошел через арку и оказался в коридоре, который вывел его к этой комнате. Других коридоров или дверей больше нет. А если есть потайной ход? Где он может быть?

— Делай же свое дело! — закричал толстяк.

И Седьмой сделал.

Он без сожаления воткнул нож в живот проводнику и повел лезвие к паху. Мышцы его напряглись, на шее вздулись жилы. Из пуза толстяка вывались кишки и полилась зелено-желтая жидкость.

— Меня зовут Кумакан, — прошептал жирдяй. — Запомни: Кумакан. А теперь — лезь.

Седьмой бросил нож и без раздумий нырнул во вспоротый живот. Мгновение — и по телу прошла волна холода. Ноги и руки увязли в чем-то склизком и зловонном.

Еще мгновение — и Седьмого полностью засосало в чрево толстяка.

Пятый

Николай не мог решиться переступить через порог без Маши. Мысли метались, как крысы, запертые в клетке. Вдруг он окажется на той стороне и вернуться к дочке не получится? Нельзя её вновь потерять. Воображение во всех деталях рисовало, как Машу хватает какая-нибудь тварь из подъезда, запускает когти в её мягкую кожу…

Нет! Необходимо выкинуть эти мысли из головы!

Николай зажмурился.

Успокойся. Волнение рождает ошибки, а те ведут к смерти.

Поэтому он выбрал единственно правильное решение.

— Маша, подойди ко мне, — сказал он. — Держи меня за кофту. Как только увидишь кого-нибудь — прячься.

Маша поднялась по лестнице и ухватилась за его лохмотья.

— Ты все поняла? — спросил Коля.

Она кивнула.

— Тогда пошли. И ничего не бойся. Я рядом.

Николай стоял перед дверью и вглядывался во тьму. По границам портала колыхались языки тьмы. Тянуло могильным холодом.

Надо просто сделать шаг. Один жалкий шажок.

Вот во тьме что-то появилось.

Показалось?

Хотелось бы верить.

Николай вздохнул и заставил себя сдвинуться с места. Шаг — и тьма исчезла. Коля ожидал почувствовать касание холода, ожидал увидеть «архаровцев», толпы зомби, тварей, что живут под землей… Однако портал вывел их к дому. Николай не поверил собственным глазам: он и дочка находились у себя в квартире.

Возвращение в начало.

— Пап, это же моя комната, — сказала Маша.

Николай крепко сжал её плечо. В углу комнаты стояла одноместная кровать — не заправленная, оставленная такой, какой она была, когда сосед сошел с ума. На белом ворсистом ковре валялся плюшевый мишка. Одного глаза не хватало, правое ухо оторвали. В другом конце комнаты возвышался трехметровый шкаф. Рядом с ним стоял письменный стол. На каждой его полке валялись фломастеры, карандаши, книжки и коробки из-под пластилина.

Николай бросил взгляд на окно: голубое небо, летнее солнце. Шелестели листьями деревья. Шелестели листьями. Николай еще раз осмотрел комнату: зеленые обои, возле люстры на потолке жирное пятнышко, телевизор, куклы на специальной подставке на стене.

Николай не верил в то, что оказался у себя дома.

Это невероятно! Уму непостижимо.

Он обернулся. Портал исчез, вместо него — зеркало.

— Маша, держись за меня, — сказал Николай. — Я должен осмотреть другие комнаты.

— Но…

— Никаких «но»! — крикнул он.

Маша нахмурилась, глаза застелили слезы. Николай присел и обнял её.

— Только не плач, милая. Я не видел тебя очень долго. Я боюсь вновь тебя потерять. Понимаешь?

Маша часто-часто закивала.

— Прошу тебя, — сказал Николай как можно мягче. — Делай, что говорю. Здесь может быть опасно.

Он приоткрыл дверь, огляделся. Вроде никого. На полу засыхала кровь. Возле шкафчиков для обуви валялся телефон.

Сердце билось с бешеной скоростью, колени дрожали, приходилось держаться за дверь, чтобы не упасть. Холодные капли пота стекали по спине.

Спокойнее, Коль. Пока еще ничего не произошло. Не будь жалким трусом. Соберись.

Он облизал пересохшие губы и вышел в коридор. Как же все-таки жарко тут! Пекло, блин. Николай взглянул налево, и с его губ чуть не вырвался крик. На входной двери кто-то кровью накарябал «НАЙДУ». Добрый сосед-самаритянин? Или кто похуже?

Найдя глазами Машу, Коля жестком показал ей, чтобы она оставалась на месте. Он услышал жужжание мух еще до того, как выглянул на лестничную площадку. Трупы соседа и жены никуда не делись. Они лежали по разным углам площадки, раздувшиеся, в глазах копошились черви.

Сучество.

Уже день, но трупы не убраны. Запах стоит такой, что желудок просится наружу. Смертью пахнет с первого этажа, наверное.

Всё не так, как надо.

Стараясь не смотреть на труп жены — безымянной жены — Николай закрыл входную дверь.

— Пап, а где мама? — спросила Маша.

Колю как молнией ударило. Он бросил взгляд на дочь, улыбнулся.

— Мама… — Молчание. — Она… она скоро придет.

Ответ, похоже, устроил Машу. Она кивнула и направилась в кухню.

— Подожди, я не успел все проверить, — сказал Николай.

Однако дочь не послушалась.

Ну и пусть.

Похоже, они вновь оказались дома. Спасибо богу за такой подарок. Конец всем мучениям. Больше никаких архаровцев и пожирателей кукол. Выбрались. Николай с облегчением выдохнул. Сейчас он возьмет телефон, позвонит в полицию, в скорую.

В памяти всплыл образ Алёны.

Николай мысленно позвал жену, но она не ответила. А может, и не было никаких голосов в голове… Он зашел в кухню. Маша наливала в стакан воду из графина. В лучах солнечного света она казалась такой нереальной, такой красивой: сквозь румянцы щек пробивается легких пушок, волосы отливают синевой металла, глаза ярко блестят.

Его дочка, его прелесть. И теперь единственный смысл жизни.

Николай осмотрел кухню, чтобы в очередной раз убедиться — он у себя дома. В центре помещения стоял большой дубовый стол, по левую сторону от него — мягкий уголок и стулья, по правую сторону — деревянная стойка, шкафчики, газовая плитка, вытяжка.

Вроде все на месте.

Скинув рюкзак, Николай подошел к Маше, поцеловал её в лоб и тоже налил себе воды в стеклянный стакан. С удовольствием сделал глоток. Боже, чистая вода! Вкусная и холодная.

— Ты устала? — спросил Коля.

— Нет.

— Может, все-таки приляжешь? Я пока нам что-нибудь поесть приготовлю?

— Я не хочу, пап.

Он обошел квартиру, но никого не нашел. Затем взял телефон, заперся в ванной от Маши и набрал номер полиции. Удивительно, но трубку взяли и хриплый голос сказал:

— Пятое отделение полиции слушает.

На мгновение Николай лишился дара речи. Ох ни хрена себе! Настоящий человек на том конце линии! Человек!!

— Как я рад вас услышать, — сказал Коля. — Мне нужна помощь. Мою жену убили.

Мою жену убили. Он произнес эту фразу буднично, спокойно. Он продиктовал адрес, полицейский сообщил, что наряд уже в пути.

Вот она, финальная точка. Гильотина всем сомнениям.

Он с Машей в безопасности. Похоже, все позади.

Разве что…

Николай замер. Да нет же — глупости.

Всё хорошо.

Откинув сомнения, Николай вышел из ванны. Сейчас он быстренько приготовит поесть дочери, потом разберется с полицейскими…

Однако сумасшедшая мысль вгрызалась в мозг. С какого момента сияние от Маши исчезло? На лестнице? Или на перроне метро? И ведь у дочки были светлые волосы, а не черные. И голубые глаза, а не карие. Коля потер лоб, боясь спугнуть мысль.

Нет-нет-нет-нет. Что же в итоге получается? Маша ненастоящая, что ли?

Бред. Может, из-за усталости или из-за игры света перепутал. Коля нахмурился. Телефон же работает, на лестничной площадке лежат два трупа. В квартире вещи оставлены так, как были оставлены, когда он и дочь убегали от соседа. Или нет? Сучество! Он не помнил.

Николай вышел из ванны и направился к Маше. Однако дойти не получилось. Линолеум пошел волнами. Что-то чавкнуло. Затем линолеум взорвался. Из образовавшейся дыры вырвались сотни, тысячи бабочек. Николай зажал уши. Черные крылья так громко шелестели, что, казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Шерк-шерк-шерк. Словно крысы скребутся.

Бабочки лезли в глаза, в уши и в рот. На вкус они были как песок. Николай махал руками, отплевывался. Однако насекомых не стало меньше. Чертовы усики и лапки щекотали кожу.

Убрать-убрать-убрать. Крутилась лишь одна мысль: поскорее добраться до Маши и спасти её.

Но вот из дыры вырвался столб огня, пламя опалило крылышки бабочек, и большая часть насекомых упала на пол.

Николай сплюнул, рукой убрал с щек маленьких тварей и всмотрелся в дыру. Не всех бабочек уничтожил огонь. Они кружились в дыре, но не поднимались выше пола. Черные противные гадины.

Однако не насекомые испугали Колю, а длинное, в несколько метров, страшилище, вырвавшееся из прорехи в полу.

Уродина напоминала большую змею. Голова была круглой, как шар. Глаза-бусинки буравили Николая. Человеческие, полные злости глаза. С белой кожи стекала бесцветная слизь. Уродина, пренебрегая законами физики, летала по коридору. Безгубый рот открывался-закрывался, как у рыбы, выброшенной на берег.

Николай ожидал, что тварь кинется на него, но она лишь быстро кружила по помещению, ожидая команды невидимого кукловода.

Только бы Маша не вышла с кухни. Господи, пожалуйста. Одна единственная просьба.

Коля огляделся в поисках оружия. Думай быстрее, тупая башка! Как обороняться от этого уродца? Черт-черт-черт. Он безоружен. Пробоину так не обойти: вдруг тварь набросится?

Бросив взгляд на дыру, Коля похолодел. Из прорехи вырывались языки черного пламени. Портал. Так просто Город не отпустит.

— Давай же! — крикнул твари Николай. — Иди ко мне. Я сверну твою шею, если она у тебя есть. Я больше не Дохляк.

Он медленно начал обходить дыру, с широко раскрытыми глазами, боясь моргнуть.

Шажочек. Ногу ставишь вправо, перекидываешь на неё вес тела, потом подтягиваешь другую ногу. Медленно-медленно. Спешить некуда.

Языки черного пламени лизнули ступни. Кожу обожгло холодом.

Тварь замерла в воздухе. Глаза не отрывались от Николая.

Почему тварь не двигается?

Коля не сводил взгляд с монстра, боясь моргнуть. Сердце стучало, как паровой молот, колени предательски дрожали.

Не бояться! Любую тварь можно убить. Коля попытался хищно улыбнуться. Ради спасения дочки он прыгнул бы и в бездну, кишащую чудовищами и пострашнее этой летающей уродины.

— Па-а-ап!

За мутным стеклом кухонной двери показался размытый силуэт Маши. Щелкнул замок. Как только дверь распахнулась, летающая тварь кинулась на дочку. Маша заорала как резанная.

Коля рывком обогнул дыру и вцепился в чудовище. Пальцы вошли в склизкую плоть, как горячий нож в масло. В лицо прыснула черная кровь, кожа зашипела и запузырилась. Коля заорал. Боль сотнями иглами впилась в голову.

Терпеть, твою мать! Дочь не должна погибнуть.

Николай сильнее сдавил тварь. Удивительно, но она не сопротивлялась. Она не пыталась укусить, не брыкалась. Лишь открывала-закрывала безгубый рот и не сводила с Маши глаз. Коля вовремя успел поймать тварь, еще бы чуть-чуть и она дотянулась бы до дочери.

Раздался хруст. Уродина вздрогнула и тяжело рухнула на пол. Из ранок полилась густая черная кровь. Стекая на линолеум, она зашипела и задымилась. За несколько секунд большая голова уродины сдулась, как воздушный шарик.

Коля рукой оттолкнул дочь, чтобы черная кровь не попала на неё. Затем он ввалился в кухню, одним прыжком оказался возле крана и засунул голову под струю холодной воды. Ледяные струи заглушили боль; по телу пробежала дрожь.

Николай небрежно протер полотенцем лицо и бросил взгляд на тварь. Кровь показалась шипящей черной смолой. Сама уродина иссохлась и теперь напоминала изжёванный носок великана. Маша пялилась на Колю. На лице не отражалось ни одной эмоции: глаза пустые и как будто стеклянные, уголки губ опущены вниз, руки висят как плети.

— Он тебя не тронул? — спросил Коля.

Маша мотнула головой.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Да, папа. — Голос оказался как у зомби.

Дурень! У Маши шок!

Коля подошел к дочери и обнял её. Она всхлипнула, брызнули слезы. Рыдания сотрясли тело, из горла вырвался звук, похожий на тот, который издают куклы, когда их кладут на спину. Коля погладил волосы дочери и поцеловал в макушку.

Дыра в полу никуда не делась. За языками черного пламени не было видно ни бабочек, ни прячущихся тварей…

Угомонись! Не время давать волю воображению. К дыре подходить нельзя, слишком велик риск, что из тьмы вырвется очередная тварь. Следовательно, путь в коридор закрыт. Выйти не получится. Если только…

Коля обернулся.

Балкон! Можно будет перелезть к соседям и там спуститься по площадке или дождаться помощи. В любом случае, другого выхода нет.

Николай захлопнул кухонную дверь. Разумеется, она не остановит тварей, но взгляд не будет цепляться за эту чертову дыру!

Теперь к балконной двери.

Открыть её с первого раза не получилось: заедал замок. Однако легкий удар по ручке исправил дело.

Первое, что поразило Николая, когда он вышел на балкон, — тишина. Собственное дыхание показалось оглушительно громким. Коля окинул взглядом улицу. Ни одной живой души. Такое ощущение, что все люди вымерли. Даже листва на деревьях застыла.

Предчувствие накатило удушливым жаром.

Паршивое предчувствие. Очень паршивое.

За спиной Николая что-то хрустнуло. Он замер, сердце в груди дрогнуло и провалилось куда-то.

Шипение…

Яростное, очень недовольное…

Коля скорее почувствовал, чем услышал движение. Мощное и быстрое. Оконное стекло взорвалось смертоносными брызгами. Нечто схватило Машу и выпрыгнуло из балкона. Настолько молниеносно быстро, что Коле потребовалось несколько секунд осознать произошедшее.

Маша! Нет-нет-нет-нет!

Коля вцепился в перила.

Он видел всё словно в замедленной съемке: вот Маша потянула к нему ручки, лицо исказила гримаса ужаса, вот тварь вцепилась острыми зубами в её нежную тонкую шею, а затем — яркая вспышка. Дочь исчезла с летающей уродиной.

— Маша еще может выжить, — раздался голос за спиной. Мальчишеский, холодный голос.

Николай обернулся и не поверил своим глазам. Перед ним стоял мальчик. Его кожа блестела в лучах солнечного света, отчего казалась ненастоящей, восковой. В глазах не было радужки — только колкие черные точки зрачка.

Мальчик дотронулся до Коли.

— Извини, но ты не сможешь сейчас двигаться, — сказал юнец. — Не хочу, чтобы ты сиганул вслед за своей дочуркой. Ты мне нужен.

— Пошел к черту! — крикнул Коля. Ярость душила так, что стало трудно дышать.

Он хотел было ударить мальчика, но тело не слушалось: руки висели плетьми, ноги превратились в спицы.

— Ты мне нужен, — повторил юнец. — Меня зовут Кивир. Слушай внимательно. Ты ведь хочешь увидеть дочь? Все, что ты видишь перед глазами — бутафорское. Этот мирок создал я, чтобы затащить тебя. Голоса в твоей голове тоже ненастоящие. Прости, но за Алену говорил я. И на то есть причины. Но самое главное: твоя Маша тоже создана мной. Она та кукла, что ты так любил раньше облизывать в пламени зажигалки.

Тук-тук-тук.

Сердце захлебывалось дробью ударов, как автомат очередью. Коля чувствовал судорожные толчки крови в висках, в ушах, за глазами. Что за бред несет эта тварь? Маша настоящая! Живая, твою мать! Не кукла. Не чертова пластиковая кукла! Он же сам проверял. Он сам вынес её на руках из перехода метро.

— Неужели ты думаешь, что стал живым человеком? — спросил Кивир. — Это невозможно. Все дело в игле в твоем глазу. Гляди.

Мальчика словно поднял невидимый фокусник. Левитируя над землей, Кивир коснулся ладонью лба Коли. Кожу обожгло холодом.

Пальцы юнца скользнули к его левому глазу, затем вытащили длинную, сантиметров десять, иглу.

— Ты архаровец, — сказал Кивир. — Не живой человек. Это обман. Фокус. Называй как хочешь. И тебя зовут Пятым.

Только сейчас Коля понял, как сильно от него воняло помоями и гнилью. Кожа на руках, казавшаяся такой живой, была вся покрыта трупными пятнами и паутинками зеленых вен. А перед глазами извивался мушиный хоботок.

«Я мертв?» — подумал Коля.

— Уже очень давно, — сказал Кивир.

«Всё это время я превращался в архаровца, а не в человека?»

— Да.

«И Алёна мертва?»

— Да. Хотя я могу подарить тебе живую куклу, похожую на жену. Она ничем не будет отличаться от настоящей. Будет также разговаривать, также смотреть на тебя, также заниматься сексом…

«Но я буду знать, что ты подсунул мне куклу».

— Я могу убрать любое воспоминание.

Коля закрыл глаза. Это какой-то бред.

«Верни мне Машу».

— Пятый, ты торопишься, — сказал Кивир.

«Убей меня! Я не хочу так жить, я не хочу обратно в Город. Не хочу! Опять эти куклы, граммофоны, играющие „Темную ночь“. Почему я не могу сдохнуть?»

— Потому что мне нужны ответы. Я предлагаю заключить тебе честную сделку. Ты получишь Машу и Алёну. Получишь собственный мир, где все будет у тебя хорошо. Никаких тварей. Дочка ходит в школу и любит папу, жена ждет дома мужа. Хорошо же звучит! И самое главное: ты забудешь весь этот кошмар.

«А что я должен сделать?»

Бред. Не соглашайся с тварями. Они обманут. Они всегда лгут.

Однако есть ли другой выход?

— Ты должен найти меня в Городе. Не волнуйся, я дам проводника. Он поможет тебе.

«Почему я не могу дать тебе ответы сейчас?»

Кивир улыбнулся:

— Потому что сейчас ты не сможешь ответить ни на один мой вопрос. Ну так что? По рукам?

«С Машей точно всё будет хорошо?»

— И не сомневайся.

«Я согласен».

— Сделка закреплена, — сказал Кивир. — Теперь тебя зовут Пятым.

* * *

Раздирающий душу вопль, полный злобы и смертной муки, вырвался из хоботка Пятого. Миры крутились в бешеном танце друг с другом. А звезды на небе крошились серебряной пыльцой. И только бог мог спасти невинные души от той боли, что выливалась кипящей смолой на их морщинистые головы.

Где же ты, бог? За что так ненавидишь Город? Прекрати истекать злобой.

Ноги Пятого подогнулись, и он рухнул на землю.

Видения исчезли.

Пятый скривился от боли. В затылок словно вогнали гвоздь, желудок скручивало от спазмов, кости ломило. Каждая клетка тела лихорадила и вопила от страданий. Чтобы хоть как-то успокоить боль, Пятый улегся на землю в позе эмбриона.

Стало чуть-чуть легче. Он по-прежнему себя чувствовал жеваным носком, однако мысли больше не метались подобно пуганым воробьям.

Надо оглядеться. Собрав всю волю в кулак, Пятый приподнял голову. Кругом стояли надгробия. Гранитные, каменные, железные, деревянные… Насколько хватало взгляда.

Стоп. Какие надгробия? Пятый зажмурился. Он же только что стоял на балконе и разговаривал с мальчиком… Нет, не мальчиком — тварью, вырвавшейся из дыры. Как его звали? Кинур? Кибур? Килир? Чертова боль мешала думать. Канур? Кибир? Уже ближе, но не то.

Кивир!

Полдела сделано. Врага он помнил в лицо и знал его имя.

Они заключили сделку. Точно! Но куда идти? Кивир что-то говорил про проводника…

Пятый бросил взгляд в небо. Одинокий облачный барашек тонул в бесконечной синеве.

Пятый нахмурился.

Пока он тут прохлаждается, Маша страдает… Она ждала его. Кивир врет. Как можно вообще поверить монстру? Дочка настоящая, живая. Не какая-то там бездушная кукла. Он же сам помнил этот нежный взгляд её глаз, это бешено бьющееся сердечко… Кивир не способен создавать живое. Не способен — и точка. Однако слова Кивира могут быть частично правдивыми. Мальчик сказал, что всё это время он, Пятый, разговаривал не со своей женой. Именно Кивир мог превратиться в Алёну и прийти к Маше на станции метро. Паззл вроде как складывается.

Пятый сел. Его уже не мутило. Он дополз до ближайшего надгробия и прочитал:

Владимир Крабов

Январь 15, 1984 — Июль 2021

Помним, любим, скорбим

По спине пробежал холодок. В Городе не было кладбища, тем более такого огромного. Пятый нахмурился. Где он? Черт! Какой же он тугодум! Надо было сразу догадаться, как только увидел надгробия. Если и дальше шестеренки в голове будут крутиться с таким скрипом, то добраться до Кивира станет проблематично.

За спиной что-то хрустнуло. Пятый обернулся.

Перед ним стоял Сергей Михайлович — сосед. Вот только на человека он больше не походил — скорее на высохшую мумию. Лицо испещряли глубокие морщины. Шея и руки казались коричневыми, как крылья летучей мыши. Глаза под нависшими седыми бровями горели мрачным огнем решимости. В правой руке он сжимал пистолет.

«Стой!» — подумал Пятый и вскинул руки. До него не сразу дошло, что он не мог больше говорить из-за мушиного хоботка.

Старик не двигался.

Первый

— Вставай, человек. — Голос был высоким, но приятным. Хотелось раствориться в нем и наслаждаться тем, как звуки складываются в слова.

Сергей улыбнулся и открыл глаза. Наверное, он окончательно сбрендил. Перед ним стояло четырехметровое существо с гигантскими крыльями. Руки и ноги напоминали тонкие стальные прутья; кожа обтягивала тело так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется; пальцы соединялись перепонками; на тонких губах виднелись гнойники; лицо было опухшим, однако в его складках прятались добрые бусинки-глаза.

У Тропова в животе всё похолодело.

— Не бойся, — сказала существо. — Я Человек-мотылек.

Крылья Человека-мотылька напоминали скорее крылья летучей мыши, поэтому для Сергея имя четырехметровой твари казалось глупым и неподходящим.

— Я умер, — выдавил Тропов.

— Нет, Первый. Я пришел, чтобы помочь тебе.

— Помочь в чем?

— Выбраться из деревни и найти Кивира. Ты помнишь Кивира?

Тропов кивнул. Мальчик из снов.

— Он очень волнуется за твою жизнь, — сказало существо. — Ты чуть не погиб. Хорошо, что ты смог продержаться до положенного срока. Теперь я вылечу твою ногу. Ты станешь прежним.

Чем больше Сергей смотрел на Человека-мотылька, тем сильнее его охватывал страх. Видимо, когда взорвалась статуя, кусок мрамора угодил ему в голову. И теперь — распишитесь, вы счастливый обладатель четырехметровой галлюцинации.

Надо просто не обращать внимания на существо.

Сергей огляделся. Таня лежала в двух метрах от него. Без сознания? Или умерла?

— Ты не веришь, что я здесь стою, — сказал Человек-мотылек и присел. Колени противно хрустнули.

Существо провело скрюченным пальцем по щеке Сергея. Рот раскрылся, как гнилая рана, обнажая острозаточенные зубы. Эти зубы приковывали к себе взгляд: почерневшие, однако все равно способные что-нибудь отгрызть. Человек-мотылек высунул язык, испачканный в зеленой слизи, и облизнул губы, растянутые в хищной усмешке.

— Я настоящий, человек, — сказал он. — Куда более чем. И у тебя есть два варианта: хороший и плохой. Хороший вариант заключается в том, что ты выслушаешь меня и исполнишь мои указы. Тогда я вылечу ногу, и ты отправишься к Кивиру. Плохой вариант — ты ослушиваешься меня. В таком случае я брошу тебя умирать. Мертвяков в деревне сейчас очень много. Без помощи не выбраться.

Сергей кивнул.

— Не волнуйся ты так, — продолжал Человек-мотылек. — Просто выполни мои просьбы — и я уйду.

— Ты какая-то новая мутация мертвяков? — спросил Сергей.

Существо улыбнулось:

— А ты считаешь, что зомби заражены?

— Ну да.

— Ошибаешься. Нет никакого вируса. Люди одержимы демонами. Всё просто.

— А ты тоже демон? — спросил Сергей.

— Нет, Первый.

— А кто такой Кивир? Он демон?

— Кивир собирает ответы, — сказал Человек-мотылек.

После взрыва статуи комната напоминала место бомбежки: все окна разбиты, на потолке красуется черное жирно пятно, пол испачкан кусочками мрамора, кровать перевернута. Сергей мысленно присвистнул: удивительно, как его кишки не разбросало по стенам. После такого взрыва глюки — меньшее зло.

— Слушай же меня! — крикнул Человек-мотылек и вцепился в горло Тропова. — Я последний раз предупреждаю.

— Хорошо, — прохрипел Сергей.

Хоть бы глоточек воздуха…

— Проводник укажет тебе путь, — сказало существо. — Выполняй все его указания. Плата за непослушание — смерть. Понятно?

Лицо Тропова покраснело. От недостатка кислорода перед глазами запрыгали яркие звезды.

Человек-мотылек отпустил Сергея. Тропов начал хватать ртом воздух, но в грудь ничего не входило. Вдруг в горле что-то хрустнуло, и дышать стало легче.

Вдох-выдох, вдох-выдох.

— Ты должен убить Таню, — сказал Человек-мотылек и протянул револьвер. — Только после этого я вылечу твою ногу.

— Зачем? — спросил Сергей, тяжело дыша. — Я не буду никого убивать.

— Ты забыл, что она сделала? Она же обрекла тебя на смерть. Она убила Анжелу! Кивир хочет, чтобы ты расправился с девчонкой.

Сергей зажмурился. Еще вчера он мечтал убить эту малолетнюю дуру, но сегодня внутри что-то переменилось.

«Убей, — зашептал внутренний голос. — Ты вновь станешь свободным как ветер. Начнешь жизнь с чистого листа. После того, как найдешь этого Кивира, подашься на Юг, где потеплее, отыщешь себе новую девчонку. Построишь домик для двоих. Заведешь детишек… И больше никогда и не вспомнишь про Таню и Анжелу».

Возможно, голос прав. Однако убивать стало бы легче, если бы он знал наверняка, что Таня хотела сбежать из дома. Что специально открыла ворота, чтобы мертвяки «подчистили» территорию.

«Не глупи! Ты хочешь остаться с Таней? С больной ногой? Это же самоубийство, идиот! Шансов выбраться из деревни нет».

Таня не бросит его! Она же сказала, что хотела тогда помочь. Открыла ворота и ждала, когда мертвяки побегут за ней. Чтобы у него с Анжелой появились шансы убежать.

«Что-то не сходится. Разве не должна была Таня сказать тебе о своем плане? Разве в тот день ты не поругался с ней? Напряги извилины».

Сергей нахмурился. Она могла убить его вчера! Он же беззащитен как ребенок. Да любой мертвяк сожрет его в один присест.

«Она не убила потому, что хочет сделать из тебя наживку. Подумай сам: на вас нападают зомби, Таня избавляется от одноногого дурачка и остается в живых. Гениально простой план».

Ярость накатила волной. Сергей стиснул челюсти, заиграли желваки. Он схватил у Человека-мотылька револьвер и нацелился на Таню.

«Сделай это», — зашептал внутренний голос.

— Сделай это, — с улыбкой на лице сказало четырехметровое существо.

Спусковой крючок обжег палец холодом металла.

Не получится. Нет. Нельзя убивать последнего родного человека…

Под кожей дернулась жилка, заставляя тянуть палец за крючок. Раздался оглушительный грохот выстрела. Брызнула вспышка. Голова Тани взорвалась как спелый арбуз. Впитываясь в мраморную пыль, кровь вперемежку с мозговой жидкостью начала растекаться по полу. Таня так никогда и не узнает, что её убило.

Тропова забила дрожь. Он так легко расправился с человеком, с которым делил хлеб вот уже несколько месяцев. Таня всегда выслушивала его и всегда жалела. Девочка с прической в стиле боб.

Направив дуло револьвера на Человека-мотылька, Сергей сказал:

— Теперь лечи меня.

Существо осклабилось. Оно острыми когтями распороло правую штанину джинсов, затем, что-то шепча, принялось водить указательным пальцем по волдырям и ожогам. Сергею показалось, что четырехметровая тварь сейчас исчезнет, и он останется один на один со своими проблемами.

Однако Человек-мотылек никуда не пропадал.

«Ты будешь вновь здоровым, — сказал внутренний голос. — Тебя ничего больше не остановит. Выкини к черту сострадание и любовь. В этом мире нет места щенячьим радостям».

Сергей старался не смотреть в сторону трупа, но взгляд притягивало туда как магнитом. Большая часть головы Тани разлетелась по комнате: стены, потолок, входная дверь — все были заляпаны кровью и мозгами. Раскинутые руки девчонки уже синели. Одну из лямок маечки разорвало, видимо, из-за взрыва мраморной статуи, оголив правую грудь. Торчащий, как кончик стрелы, сосок целился в потолок. Тропов почувствовал, как в штанах набухает член.

Господи, что за мысли! Сергей отвел взгляд от Тани. Он же её убил! Однако воображение рисовало, как он подходит к ней, расстегивает ширинку и…

Нет!

«Ты ведь давно хотел взять её. Что же мешает сейчас?»

То, что она мертва, твою мать…

— Я вылечил ногу, — сказал Человек-мотылек. — Поднимайся, хватит валяться.

Сергей глянул на больную ногу. Волдыри не исчезли. Как и ожоги.

— Но…

— Вставай, — перебило четырехметровое существо и протянуло Тропову руку.

Сергей поднялся сам. Он ожидал, что боль обожжет тело, но её не было.

— На крыльце тебя ждет проводник, — сказал Человек-мотылек сладким голосом. — Затем вы отправитесь к Кивиру. Запомни: теперь твое имя Первый. И забудь прошлое. У тебя его нет. Больше мы с тобой не встретимся, человек.

Сергей ожидал увидеть, как под ногами существа откроется дверь в ад. Вспышки огня запляшут по стенам. В комнате раздастся вой мучеников. Однако Человек-мотылек просто исчез.

* * *

Тропов в нерешительности стоял в коридоре. Он боялся выходить на улицу. Сердце гулко стучало в груди, каждый удар болью отдавался в спине. Шрам на щеке горел. Неведомая сила тянула обратно в комнату.

«Что ты как баба? Соберись».

Идти не хотелось. Что за проводник встретит его? Очередное страшилище?

Сергей обернулся. Прежде чем выйти в коридор, он все-таки трахнул Таню, накрыв её голову одеялом.

Сергей провел указательным и средним пальцами по нижней губе. Хороша же оказалась девчонка! Жаль, что он не изнасиловал её раньше. Хотя такой — молчаливой и холодной — она понравилась ему больше. Если проводник разрешит, то он попытается подцепить еще девчонку на дороге для любовных утех.

С этими мыслями Сергей вышел из дома. Нещадно палило солнце. Казалось, на асфальтовой дороге можно пожарить яичницу. Пахло травой и гнилью.

Возле яблони на Тропова пялилась Анжела. Сергей узнал её по сутулой спине, по огромным грудям и темным волосам. Глаза девушки затянули бельма. Лицо же напоминало сгнившее яблоко. Вместо щек — кровавая каша, в которой копошились черви. Со лба свисал лоскут кожи. Нижняя губа была оторвана.

Это не Анжела, убеждал себя Сергей. Это не может быть она. Он же убил её!

Недолго думая, Тропов наставил на мертвячку револьвер и нажал на спусковой крючок. Клацнул барабан.

Сергей замер. Анжела продолжала тупо глазеть на него.

Попробовать убежать из деревни? Но Человек-мотылек сказал, что на улице будет ждать проводник. Неужели Анжела и есть…

Бред.

— Ты проводник? — осипшим голосом спросил Сергей.

Продолжая молчать, Анжела растянула верхнюю губу в улыбке. Из её рта потекла черная жижа. Кровь? Стекая по подбородку, она капала на траву.

Сергей поежился от омерзения.

— Ты умеешь говорить?

Молчание в ответ.

— Ты помнишь меня? Я Тропов. Узнала?

Анжела лишь шире улыбнулась.

Сергей покачал головой. На зомби она не очень-то и похожа. Видимо, Анжела и есть проводник. Как заставить её показать путь к Кивиру?

«А зачем тебе вообще идти к какому-то Кивиру?» — спросил внутренний голос.

У Сергея не было ответа. Нет никаких гарантий, что Человек-мотылек вновь не навестит его. И существо вряд ли будет довольно, если узнает о его бегстве.

Лучше не рисковать.

— Анжела? Ты слышишь меня? Отведи меня к Кивиру.

Никакой реакции.

Сергей спустился с крыльца, поднял с земли камушек и бросил в мертвячку. Удар пришелся прямо в правую щеку. Чавкнуло. Голова Анжелы качнулась, как воздушный шарик на ветру.

Однако мертвячка продолжала изображать из себя столб.

Твою мать!

— И как мне тебя разговорить? — спросил Сергей.

И тут его осенило:

— Я Первый! — сказал он.

Улыбка исчезла с лица Анжелы. Она наклонила голову к правому плечу и сделала несколько шагов к Тропову. Запах тухлятины, исходивший от её тела, буквально сваливал с ног. Сергей вспомнил, как в детстве нашел за дачным домиком мертвого воробья. Птичка пахла также отвратительно.

Он попятился. Страшно подумать, что мертвячка сможет коснуться его. Или укусить…

Анжела ускорила шаг. Каждая часть её тела словно жила собственной жизнью: руки извивались, как черви после дождя, пальцы сжимались-разжимались, голова поворачивалась то влево, то вправо. Когда до Сергея было всего несколько шагов, Анжела остановилась. В сухой тишине сада каждое её движение казалось вызовом природе.

Тропов вытянул руки вперед на тот случай, если мертвячка решится напасть. Холодные струйки пота потекли по спине, оставляя влажный след.

Спокойнее, Сергей. Всё хорошо. Она не собирается тебя убивать.

«Откуда такие светлые мысли?» — с ехидцей спросил внутренний голос.

Пошел к черту.

— Ты меня отведешь к Кивиру? Правда же?

Сергей как можно медленнее сделал шаг назад, бросил взгляд под ноги. Как назло не было ничего тяжелого. Если эта полумертвая дура нападет…

— Я Первый, — говорил Сергей как мантру. — Я Первый…

Анжела замерла. Словно невидимый кукловод вытащил душу мервячки. Тело её застыло. Лишь слабый ветер трепал космы черных волос. Только что мертвячка дрыгалась словно в эпилептическом припадке, а теперь — статуя, сделанная из кожи и тухлого мяса.

— Ты проводник? — в сотый раз спросил Сергей.

Кивок.

Наконец-то! Спасибо богу за такой маленький подарочек! Эта дура хоть что-то понимает.

— Ты отведешь меня к Кивиру?

Кивок.

— Куда мы пойдем?

С минуту ничего не происходило. Затем Анжела подняла руку и повернулась в сторону леса.

— Ты помнишь меня?

Молчание.

Несмотря на то, что Анжела походила на статую, тело её напоминало сытую, но опасную змею.

— Веди меня, — сказал Сергей.

Анжела повернулась к нему спиной и поковыляла к воротам. Только сейчас Сергей обратил внимание, что спереди футболка мертвячки была чистой за исключением несколько пятен черной жижи, тогда как сзади её облепляли комья грязи.

Он выругался в сердцах и двинулся вслед за проводником.

Лес. Его ждал лес.

Седьмой

Он тонул. Пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, Седьмой бултыхался в кромешной тьме. Легкие обжигало от недостатка кислорода. Лишь одна мысль билась в голове: воздуха! Однако бесконечно долгие секунды сменялись бесконечно долгими минутами. В какой-то момент Седьмой с облегчением вспомнил, что дышать-то ему и необязательно. Что страшного может произойти с куском мяса? Из сухого мертвеца он превратится в мокрого. Вот и вся беда.

Действительно: легкие продолжали гореть, но боль становилась привычной. Теперь в животе Кумакана он, Седьмой, мог плавать хоть месяц.

Кровь толстяка оказалось достаточно жидкой и теплой, чтобы в ней можно было находиться. Главное, надо не думать, что плаваешь в желудке твари Всплеска… Хотя Седьмой сомневался, что в данный момент он все еще был в животе Кумакана. Возможно, как только он нырнул, сработала магия Кивира и его перенесло на другой уровень пирамиды. А может, толстяк оказался в буквально смысле пришит к полу и как-то соединялся с другим уровнем. Очередная загадка, ответ на которую знает лишь Кивир.

Седьмой пытался найти стены, однако руки выхватывали пустоту.

Куда плыть? Кумакан ничего не говорил про то, как выбраться на поверхность. Как определить, где низ, а где верх? А если толстяк заманил его в ловушку?

Глупости. Надо лишь сосредоточиться. Седьмой попытался расслабиться. По логике костяной нарост должен был тянуть его на глубину из-за веса.

Мощно гребя руками, Седьмой позволил себе не думать о том, получится ли ему выбраться или нет. Пирамида — место, где не действовали физическое законы. Он сейчас мог слепо поверить в то, что плывет в правильном направлении, тогда как на самом деле — двигался ко дну. Если дно вообще существовало. Сейчас самое время обдумать всё происходящее, попытаться связать на первый взгляд несвязанные ниточки событий.

Кумакан… Седьмой уже слышал это имя. Точно! Когда он очнулся прибитым к кресту, младенцы с глазами на ладонях говорили про Кумакана… Что-то про глаза… Седьмой не помнил. По тем крупицам, что удалось ему собрать, Кумакан — хозяин пирамиды. Он построил её. Но какой смысл толстяк вкладывал в слово «хозяин»? Он находился на вершине главенствующей иерархии? А существовали ли эта иерархия? Черт! Опять ворох вопросов. Как же все сложно.

Кивир — собиратель ответов. Для чего он их собирает? Или для кого? Для Кумакана? Тогда зачем толстяк ведет его, Седьмого, к говорящей кукле? Да и вообще: к чему весь этот фарс? Почему Кивир сразу не появился перед ним и не получил свои ответы? К черту всё! От вопросов пухнула голова.

Седьмому было лишь жаль, что найденный в деревне дневник оказался фальшивым. Кумакан сказал, что колеса Сансары не существовало. Или жирдяй наврал?

Седьмой поднял голову и заметил пятно яркого света, дрожавшего от колебаний крови.

Предчувствуя глоток воздуха, он быстрее загреб руками. От свободы его отделяло несколько метров. Седьмой молил бога, чтобы свет выводил на поверхность, а не в чью-нибудь огромную глотку.

Вынырнув, он зажмурился от яркого света. Кровь теплыми струйками потекла с лица. Если бы сейчас шаман из Норовых мест увидел его, то принял бы за порожденную Всплеском тварь. Седьмой мысленно улыбнулся. Впрочем, он и стал порождением Кивира. Многое ли отличало его от прочих уродов?

Когда глаза привыкли к яркому свету, Седьмой ахнул от изумления. Он находился в огромном зале, потолок которого скрывался во тьме. Как и на другом уровне пирамиды стены и пол оказались сделаны из человеческой кожи. Факелами служили тела детей. Кровяное озеро занимало большую часть зала. Лишь в дальнем конце помещения виднелась мраморная лестница, появлявшаяся из крови.

Тишина стояла могильная, лишь изредка её нарушало шипение огня. Седьмой вздохнул полной грудью. Удивительно, однако никаких запахов он не почувствовал. Совершенно ничего.

Седьмой поплыл к лестнице. По обе стороны от неё стояли две колонны. Чтобы их обхватить, потребовалось бы десять крупных мужчин. Но самым необычным был материал, из которого оказались сделаны колонны — кожа и глаза.

Когда костяной нарост коснулся мраморной ступени, Седьмой позволил себе лечь на лестницу. Отдых ему не требовался, но он хотел более внимательно рассмотреть колонны. Тысячи глаз пялились на него в немой мольбе. Седьмой коснулся колонны и обомлел. Только сейчас он заметил, что во многих глазах что-то отражалось.

Седьмой смотрел словно в сотни маленьких телевизоров. Вот две огромные тени переплелись друг с другом. Нет, не тени. Мужчина и женщина. Мужчина высок, плечист и хорошо сложен. Ему лет тридцать. Женщина же худа и сутула. Они целуются и ласкают друг друга. В их движениях столько любви, столько нежности.

Следующий глаз. Вот одна маленькая тень стоит перед чем-то неясным, темным. Хотя Седьмому показалось. Какая же это тень? Это мальчик лет восьми-девяти стоит перед пузатым телевизором. Ребенок смотрит мультики. Но он не радостен. Его лицо искажено то ли обидой, то ли болью — не понять. А за окном гуляет снежная ночь. В квартире нет родителей, понимает Седьмой. Мальчик один. Мальчик смотрит телевизор.

Следующий глаз. Здесь картинка совсем нечеткая… Тени, тени, тени, тени… Стоп! Это вокзал. Возле железнодорожных путей стоят юноша и девушка. На девушке большая смешная шапка с помпончиком. На улице холодно. Снега навалило под фонари. Юноша обнимает девушку. Поезда гудят…

Седьмому надо было идти. Но он продолжал вглядываться в глаза на колонне. Убеждал себя, что сейчас пойдет, лишь посмотрит еще чуть-чуть — минутку или две.

Следующий глаз. Размытые тени пляшут в роговице… С каждой секундой картинка становится четче, наполняется цветами. Старик сидит в кресле-качалке. Волосы седые, лицо испещрено морщинами, губы непрестанно дергаются из-за нервного тика. Однако его глаза горят по-юношески ярким огнем. В этом деде еще много сил. Он бы горы мог сейчас перевернуть. Если бы не… Седьмой удивился. Откуда всё это он знал? Нарисовало воображение? Или в колонне есть какая-то магическая сила?

С трудом Седьмой оторвался от чертовых глаз. Нужно было идти. Он не на прогулке находился. Возможно, Кивир специально заманивал чудесами пирамиды.

Седьмой провел ладонью по ступеньке. Вроде действительно мрамор. Никаких костей.

Лестница прямой стрелой шла к огромной, высотой в восемь-девять метров, арке, украшенной черепами и костями. Никаких парапетов или перил строители не придумали. Седьмой мысленно улыбнулся. Если он поскользнётся в конце лестницы, падать будет долго.

Сутулясь, Седьмой двинулся в путь.

* * *

Арка нависала над головой, словно молот над улиткой. Сделанная из костей, сухожилий и камня она издавала глухой надтреснутый звук. Казалось, что еще чуть-чуть и арка рухнет со страшным грохотом. Седьмой не спешил её проходить. Внутренний голос так и надрывался в истошном вопле: что-то не так! Вот бы еще понять, что конкретно ему не нравилось.

За аркой находился широкий коридор, в конце которого была деревянная дверь. Всё просто: прошмыгни коридор, открой ларчик и получи гору золота. Проводник наверняка стоял за дверью. Седьмой был в этом уверен.

Но что-то не так было с аркой.

Что? А черт его знает: не нравилась она — и всё.

Седьмой еще раз пригляделся к ней. Наверняка за черепами и оторванными конечностями прятались металлические сваи, потому что конструкция была огромной. Должно же что-то держать вес! Седьмой нахмурился. Все-таки арка выбивалась на фоне зала и коридора, несмотря на то, что оказалась сделана из кожи, человеческих тел и черепов.

Только сейчас Седьмой осознал, как в зале было тихо и пусто… И еще холодно.

— Я не хочу играть по твоим правилам, Кивир, — сказала он как можно громче. — Ты обманываешь меня. В очередной раз! А я ведусь как десятилетний пацан.

Ему никто не ответил. Что и неудивительно. Выбора не было: либо идти к двери, либо стоять и ждать, стоять и ждать…

Ну же! Всего один шаг. Смелее!

В тишине зала раздался глухой стук. Седьмой в очередной раз оглядел арку. Вот оно! На импосте зияли дыры размером с детскую голову. Из-за того, что факелы находились у основания лестницы, большая часть арки оставалась в тени.

В дырах мог прятаться кто угодно. Или что. И проверять это на своей шкуре Седьмой не собирался. Но и стоять как истукан было нельзя!

— Ладно, — прошептал Седьмой. — Будь по-твоему.

Он ступил в пролет арки, приготовившись в любой момент бежать к маленькой деревянной двери. Костяной нарост звонко ударил по полу, гулким эхом разлетаясь по внутреннему своду. И Седьмой увидел. В одной из дыр показалась сморщенная голова. Лицо испещряли морщины, пустые глазницы смотрели жутко и мертво, нижняя челюсть была неестественно вывернута. Из-за тусклого света кожа казалась эбонитовой. В других дырах Седьмому удалось разглядеть искореженные руки и ноги чудища. Видимо, тварь замуровали в арку, оставив немного места для передвижений. А отверстия в импосте служили для дыхания и для возможности ловить пищу.

Седьмой ринулся к двери, пока уродец не решил накинуться на него. Арка сменилась душным коридором. Света здесь было больше. Казалось, сами стены испускали синеватое свечение. Седьмой оглянулся. Арка оставалась позади, утопая в сумраке. Зря он так боялся пройти её! Тварь, прятавшаяся внутри сводов, оказалась безобидной. Или прикидывалась безобидной. Но Седьмого больше поражало то, как он смог не заметить дыры! Необходимо чаще полагаться на внутреннее чутье!

Седьмой доковылял до конца коридора. Дверь оказалась больше, чем он поначалу предположил, — высотой в полтора метра, толщиной — где-то в десять сантиметров, необтесанные доски, из которых её изготовили, соединялись металлическими накладками. Подумать только — деревянная дверь! Никакой кожи, никаких сухожилий и костей.

Очередная ловушка?

Другого выхода не было.

Дернув металлическую ручку, Седьмой потянул на себя дверь. Та со скрипом открылась. Седьмой рассчитывал увидеть широкий коридор или просторный зал, но то, что он обнаружил, превзошло все его ожидания. За дверью простиралась бесконечная равнина, утыканная гигантскими лысыми головами. Головы, роняя пену, открывали-закрывали лягушачьи рты и дико вращали глазами. Над ними парили мотыльки. Насекомых оказалось так много, что они полностью закрывали небо. Шуршание их крылышек было настолько оглушительно громким, что Седьмой зажал уши.

Резкий ветер бил в лицо, заставляя жмуриться. Вокруг голов кружились маленькие красные смерчи, испускающие электрические разряды. Стоило мотыльку, оторвавшемуся от своих собратьев, подлететь к губам головы, как его уничтожало миниатюрной молнией.

Казалось, что этот уровень пирамиды состоял из красного цвета и его оттенков. Песок под ногами алел, изредка жутко поблескивая; мотыльки красовались ярко-красными крылышками. Даже кожа у голов была рубинового тона.

На плечо Седьмого опустилась сильная рука. Он вздрогнул и обернулся. Перед ним бесформенной тушей возвышался толстяк. Его пузо стало меньше с последней встречи, но все равно казалось, что Кумакан не способен передвигаться из-за необъятного живота, свисавшего до самых колен. Губы жирдяя оказались зашиты грубыми нитями. Однако глаза по-прежнему светились детской теплотой и даже радостью. Седьмой был рад вновь увидеть Кумакана.

— Куда мы пойдем? — Седьмому пришлось закричать, так как ветер заглушал его голос.

Толстяк поднял правую руку и указал к голове, находившейся недалеко от двери.

— Ты меня доведешь до Кивира?

Кумакан кивнул.

— Мы в пирамиде?

Толстяк вновь кивнул и двинулся в путь. Шел он медленно, ему приходилось держать руками живот. При каждом шаге плоть расходилась волнами.

Седьмому оставалось гадать, сколько же он времени потратит на дорогу. Хотя бы можно было подробно рассмотреть уровень пирамиды и попытаться понять его устройство.

В лицо ударил очередной порыв ветра. Седьмой оторвал лоскут ткани из лохмотьев футболки и обвязал им рот, чтобы не попадал песок. Толстяку же, похоже, было наплевать на ветер: он продолжал ковылять к гигантской лысой голове.

Седьмого тревожила мысль, что Кумакан может обмануть его. Нельзя доверять тварям. Нельзя! Внутренний голос не давал покоя. Стоит только потерять бдительность…. Седьмой отогнал плохие мысли. Он хорошо помнил, как Кивир заманил его в ловушку и убил. Он отомстит и выбьет все ответы из вшивой куклы. Но пока надо ждать.

Седьмой поднял голову. Толстяк сказал, что они находятся в пирамиде. Однако мотыльки, пренебрегая всеми законами физики, летали очень высоко. До них было не меньше двухсот метров. Как в пирамиде мог существовать такой уровень?

Мысли Седьмого прервал Кумакан. Толстяк резко остановился в десяти шагах от лысой головы и принялся размахивать руками.

Из песка появились маленькие смерчи, на поверхности которых заплясали паутинки молний. Они зашипели, как змеи, и заискрились красными и зелеными огоньками. Кумакан приблизился к крохотному смерчу и засунул в него руку. Кожа толстяка запузырилась, пальцы почернели. Из смерча выскочили молнии, обжигая руку Кумакана.

Седьмой не понимал, зачем жирдяй решил сделать из себя жареную отбивную, пока не увидел, как из красных и зеленых огоньков не начали появляться человечки.

Толстяк хватал свободной рукой огоньки, те превращались в бесформенные создания и соединялись друг с другом. Через мгновение Кумакан держал шевелящийся комок плоти с множеством малюсеньких глаз. Человечков же, бегающих возле миниатюрного смерча, превращали в красную пыль электрические разряды. Седьмой не мог оторвать взгляда от той картины мерзкой красоты, что разворачивалась перед ним.

Огоньков становилось все больше, толстяк с трудом их ловил комком. На его спине и лице выступил пот. Одному из человечков удалось увернуться от молнии, и он рванул к Седьмому. От него шло слабое желтоватое свечение.

Седьмой присел и протянул руку к человечку. Лилипут остановился в метре от него и, тонко вереща, принялся размахивать руками. Карлик лишь издали походил на человека. Его плоть на лице казалась расплавленной: рот тянулся до ушей и поражал кривизной, левый глаз находился под нижней губой, а правый — посредине лба. На груди лилипута болталась третья рука.

Кумакан замычал. Седьмой бросил взгляд на жирдяя. Прямо на него уставились воспаленные глаза толстяка. Тот выдернул руку из смерча и, тряся головой и громко мыча, быстро заковылял к нему.

Что-то просвистело, а затем Седьмой почувствовал резкую боль в здоровой ноге. Он дотронулся до больного места. Рука коснулась чего-то влажного и теплого. Седьмой обалдело посмотрел на ногу и не поверил собственным глазам: лилипут уже наполовину проник в плоть. На красном песке расплывалась лужа крови.

Седьмой попытался выдернуть маленькую тварь, но руки соскальзывали.

Он упал.

Кумакан доковылял до него, рухнул на колени, взвив облако красного песка, и положил рядом с собой комок плоти. Толстяк здоровой рукой принялся ковыряться в его ране, но было уже поздно: лилипут умудрился скрыться в мясе и сухожилиях.

Гигантские головы раскрыли пасти и заголосили так громко, что Кумакан от страха закрыл глаза и задрожал. Тысячи бабочек закружились в бешеном танце, крылышки противно затерлись друг о друга. И словно по чьей-то команде насекомые все разом посыпались на землю.

И Седьмой увидел…

Мотыльки прятали огромное лицо, тянувшееся на многие километры вокруг. И как только они упали… Гигантские глаза всматривались в путников. Неестественно растянутый нос со свистом втягивал сухой воздух.

Тут же по уровню пирамиды раздался громкий, мучительный, полный ужаса вопль:

— Беги! Беги! Кто же?! Как же больно!

Еще одно мгновение — и неизвестный голос затих где-то вдали, а уровень погрузился в прежнее мертвое безмолвие, нарушаемое лишь треском электрических разрядов смерчей и шелестом крыльев мотыльков.

Огромное лицо по-рыбьи пялилось на Седьмого и Кумакана и открывало-закрывало лягушачий рот. Толстяк упал на землю и задрожал. Мотыльки продолжали падать, и через мгновение все тело жирдяя покрылось черным шевелящимся ковром.

Седьмой попробовал подняться, приготовился к боли, что прострелит ногу, но к его удивлению удалось встать без труда. Он наклонил голову, стараясь не смотреть на гигантское лицо, и принялся тормошить толстяка.

— Вставай, — сказал Седьмой. — Ну же! Поднимайся!

Мотыльки противно захрустели, когда он начал стряхивать их с жирдяя. Руки почернели от пыльцы.

— Да вставай же!

Драгоценные минуты утекали, а Седьмой тратил силы на ополоумевшего проводника.

Глухое безмолвие вновь нарушил душераздирающий вопль, взывающий к милости:

— Больно! Как же больно!

Седьмой начал оглядываться вокруг. Голос раздавался сразу из нескольких мест, и его источник было трудно обнаружить.

Прежде чем Седьмой успел осознать случившееся, над его головой что-то тяжело прогромыхало и упало с глухим протяжным грохотом. В нескольких метрах от него появилась густая склизкая масса.

Грохот вырвал Кумакана из лап страха. Толстяк самостоятельно поднялся, схватил шар из плоти и принялся водить над ним обожженной рукой. Сотни маленьких глаз, покрывавших шар, открылись.

— Больно! Мне больно! — раздался неизвестный голос.

По спине Седьмого пробежала холодная змейка страха: из склизкой массы вылезали новые твари пирамиды.

Возясь в слизи, монстры тянули изуродованные гнойниками руки к лицу, выблевывавшему их жалкие жизни. Тела уродцев обвивали металлические цепи. При каждом слабом движении они звонко гремели. Животы тварей раздувались от страшной ноши — сквозь прозрачную кожу можно было разглядеть распухшие эмбрионы с большими головами и руками-отростками. Однако Седьмого испугали не зародыши, а лезвия, воткнутые в плечи уродов. В красноватом свечении уровня пирамиды металл горел алыми зорями.

Кумакан замычал и замахал рукой в сторону самой маленькой головы, торчащей из-под земли. Седьмого не надо было уговаривать: он как можно быстрее заковылял от кучи со странными существами.

За его спиной что-то лязгнуло.

Не оборачиваться…

Седьмой оглянулся. Несколько уродов вылезли из кучи и принялись вытаскивать лезвия из собственных тел. Оказалось, что оружие соединялось с цепью, вплавленной в кисти. Седьмой поймал себя на мысли, что уроды с зародышами в животах напоминали свиноподобных людей: вытянутые носы, похожие на рыла, толстые нижние губы, глаза-бусинки, покатые лбы, странные большие уши.

Кумакан обогнал Седьмого: несся толстяк очень быстро для своей комплекции.

Проклиная проводника, Седьмой поковылял за ним.

— Больно! — вновь прокатился по равнине вопль. — Больно мне!

Над головой Седьмого просвистело лезвие человека-свиньи.

Не оглядываться! Нельзя! Однако взгляд словно магнитом тянуло к уродам. Внутренний голос назойливо шептал, что вот-вот лезвие коснется тела, свиноподобное существо натянет цепь…

Нет. Не думать! До маленькой головы осталось чуть-чуть.

…Уроду совсем необязательно задеть лезвием — достаточно цепи, что жгутом обхватит руку или ногу. После того как он, Седьмой, потеряет равновесие, ему останется лишь молиться о быстрой смерти. Люди-свиньи набросятся на него, вопьются острыми зубами в плоть, перемолотят большими челюстями кости, чтобы накормить ненасытные эмбрионы.

Надо поднажать!

Кумакан остановился в десятке шагов от Седьмого, поднял над головой мясной шар и принялся раскачиваться. Через несколько мгновений шар окутала сероватая дымка.

Лезвие коснулось плеча Седьмого, он потерял равновесие и рухнул на красный песок. В ноздри ударил запах гнилой плоти, во рту появился металлический привкус крови — при падении Седьмой ударился головой о камень.

Не сдаваться! Встать и идти.

Превозмогая усталость, Седьмой пополз к проводнику.

…Сейчас лезвие вопьется в спину, разрывая мышцы, дробя кости…

Нет!

…Человек-свинья набросится на него, длинные ногти вонзятся в шею, но так, чтобы он не умер, иначе нельзя будет насладиться муками. Из ран потечет кровь, свиноподобное существо захрюкает от удовольствия и…

Из дымки, окутывающей руки толстяка, выпорхнула птичка, сделала несколько кругов над головой жирдяя и стремглав полетела к толпе людей-свиней. Седьмому удалось разглядеть животное: острый, загнутый, как у орла, клюв, перья коричневого оттенка, маленькие крылья. Седьмой никогда не видел такой птицы — она походила на смесь сокола с колибри.

Люди-свиньи остановились возле одной из голов, захрюкали и принялись размахиваться цепями. Лезвия противно засвистели. Словно по чьей-то команде эмбрионы забились в животах, еще не до конца оформившиеся человеческие лица исказили гримасы боли.

Птица накинулась на одно свиноподобное существо и исчезла в его груди. Чудовище завизжало и рухнуло на землю. Остальные твари отошли от поверженного сородича, готовые в любой момент разрезать птицу лезвиями.

Воспользовавшись заминкой, Седьмой поднялся и заковылял к Кумакану. Скрывавшая комок плоти дымка исчезла, и теперь жирдяй прижимал шар к груди. Седьмой подошел к толстяку и оглянулся.

Птица вырвалась из груди твари и кружила вокруг свиноподобных существ. Но уроды не подпускали животное к себе: размахивали лезвиями и громко хрюкали.

Огромное лицо, растянувшееся то ли в небе, то ли на верхнем уровне пирамиды, открыло рот и вновь изрыгнуло склизкую массу. В ряду людей-свиней прибыло.

Толстяк схватил Седьмого за локоть и потащил в сторону маленькой головы.

— Больно! Как же мне больно! — прокатился по равнине вопль.

Седьмой двигался на пределе своих сил. Низ живота тянуло, боль с каждым шагом расползалась по телу. Но он продолжал идти, несмотря на плохое состояние. Кумакан был не лучше: рука обожжена, из глаз течет кровь, пот льет градом.

В воздухе вновь засвистели лезвия. Хрюкая, люди-свиньи догоняли беглецов.

До маленькой головы, торчащей из-под земли, оставалось несколько шагов.

Кумакан замычал и с размаху кинул шар плоти в голову. Удивительно: живой комок взорвался яркими красками. По уровню пирамиды прокатилась взрывная волна, сбившая с ног свиноподобных существ. Огромное лицо раскрыло рот, и комки слизи посыпались на красный песок как конфетки из автомата.

Голова, торчащая из-под земли, начала расти: сероватая кожа затрещала и запузырилась как от огня, губы набухли, брызнула кровь, на лбу выступили паутинки вен.

От очередного удара земли Седьмой потерял равновесие и упал. Внутри него что-то происходило: в легких словно разгоралось пламя, перед глазами всё кружилось и вертелось. Седьмой хотел окликнуть Кумакана, чтобы тот помог ему избавиться от боли, однако толстяк сцепился с человеком-свиньей.

Урод размахивал цепью и наносил точные удары в живот жирдяю. Кумакан не отскакивал от лезвий, позволяя металлу оставлять на теле глубокие раны. Казалось, ему было вообще все равно на боль. Он лишь пытался схватить цепь и подтащить к себе противника, однако свиноподобное существо двигалось быстро, предугадывая любой шаг.

Седьмой лежал и смотрел за тем, как плоть Кумакана с чавканьем шлепалась на горячий песок. Людей-свиней стало больше. Все они кружились в своем смертоносном танце, пытаясь отхватить от жирдяя кусок побольше. Седьмой пытался разглядеть птицу, что отпугивала тварей, но нигде её не видел.

Кумакан схватил цепь человека-свиньи, потянул на себя. Урод забрыкался и завизжал так громко, что у Седьмого заложило уши. Толстяк схватил тварь: глаза-бусинки свиноподобного существа забегали по мордам сородичей, ища помощи, изо рта потекла пена вперемежку с кровью.

Голова, торчащая из-под земли, росла и удлинялась. Изо лба, из переносицы и из губ тянулись ветки, обтянутые человеческой кожей. На глазах Седьмого голова превращалась в необъятное дерево. Комок плоти, что швырнул Кумакан, растворился в песке.

Голова скривилась от боли, лицо исказила гримаса страдания. Она открывала-закрывала лягушачий рот, пыталась что-то сказать, но вырывался лишь сдавленный хрип. Наконец голова зажмурилась и закричала:

— Больно мне! Больно!

Седьмой пополз к голове-дереву. Он решил, что как только появится очередная ветка, то схватится за нее и попытается залезть повыше от людей-свиней. Кумакану не помочь. Впрочем, Седьмому было не жаль толстяка.

Пятый

Старик обходил могилы. Порой он спотыкался о камни, падал, но молча вставал и продолжал путь. Он не обращал внимания ни на жару, ни на поцарапанные руки и ноги. Старик молча ковылял в только ему понятном направлении. Шаг, еще шаг, шаг… Зомби.

Пятый держался в нескольких метрах от бывшего соседа. Взгляд не отрывался от пистолета Сергея Михайловича… Хотя, какой к черту Сергей Михайлович? Просто Ублюдок. Ублюдок, убивший Алёну.

Пятый оглядывался, пытаясь увидеть конец кладбища, но на многие километры вокруг простирались деревянные кресты, гранитные надгробия и миниатюрные мраморные статуи. Мертвецы, мертвецы, мертвецы. Одна мертвечина.

Порой старик останавливался и долгими часами пялился на памятники. Пятый выглядывал из-под его плеча и читал обыкновенные эпитафии. Сергей Алексеев (1999–2005), надпись: помним, любим, скорбим. Владимир Грибанов (1956–2001), надпись: герой войны. Владислав Подольский (1991–2045), надпись: музыкант. Николай пытался вспомнить умерших, чтобы найти связь со словами Кивира, однако ничего не получалось. Мертвяки были ему незнакомы.

Коля бросил взгляд на небо. Солнце по-прежнему висело в зените, чуть ниже него висел бледный пятак луны. Однако внимание привлекли черные полосы, прорезающие небо. Что это? Сколько он не силился, лучше разглядеть их не удавалось.

Ублюдок остановился. Губы скривились в легкой ухмылке; в запавших глазах блеснули и погасли красные искорки.

Пятый огляделся. Ничего. Тишина стояла такая, что можно было услышать дыхание старика.

Червь выскочил неожиданно и быстро. Недалеко от Николая задрожали кресты, земля взбугрилась темной кучей. На поверхности появился исполинский червь: серая кожа заблестела в лучах солнца, малюсенькие лепестки век раскрылись, округлый рот ощерился кривыми острыми, как бритва, зубами.

Старик не сдвинулся с места — лишь тупо улыбался.

Вот он момент!

Пятый подскочил к Ублюдку, выхватил пистолет. Он думал, что проводник будет защищаться, однако тот отдал оружие без сопротивления.

Направив дуло на червя, Пятый приготовил нажать на спусковой крючок.

Пробьет ли пуля кожу монстра? И нападет ли тот вообще?

Пятый ждал.

Червь не шевелился, лишь моргали десятки слепых глаз. Комья земли прилепились к массивному телу, отчего монстр становился еще страшнее. Пятый представил, как червь ползает под землей, как поедает трупы, как роет бесконечные ходы. От этих мыслей он поежился.

Не говоря ни слова, старик доковылял до монстра, нагнулся…

Пятый не поверил глазам. Пистолет, казалось, отяжелел на тонну.

Выбравшись на поверхность, червь вынес остатки гробов и трупы. На куче валялся мертвец. Девушка. Лицо осунулось, губы были растянуты в широкой ухмылке, обнажая желтоватые зубы, глаза запали, кожа приобрела сероватый оттенок. Костлявые руки сжимали то ли иконку, то ли крестик — Коле не получалось разглядеть получше. Больше всего его поразила одежда девушки: пышное свадебное платье, которое не портили ни комья грязи, ни слизь, стекавшая с червя.

Старик подошел к мертвячке, схватил её за руки и потащил к Коле. Платье противно зашуршало, трясь о землю и траву. Голова трупа билась о ноги проводника. Пятый застыл, не в силах пошевелиться.

Улыбнувшись, старик подошел к нему и бросил труп. Удивительно: от мертвячки исходил запах роз.

«Прекрати», — хотел сказать Коля, но из хоботка вырвалось лишь слабое жужжание. Чтобы хоть как-то оторваться от страшной картины, он бросил взгляд на земляную кучу, на которой королем возвышался исполинский червь. В отвалах сухой почвы валялись ошметки гнилых досок, выбеленные подземными тварями человеческие черепа, посиневшие части тел — руки, ноги.

«Я хочу увидеть дочь, — подумал Коля. — Хочу вернуться в прошлую жизнь. Когда грязь льется только из телевизора. Когда голова забита тем, как бы отправить дочь в школу, как записать её в спортивную секцию, потому что она слишком много времени проводит за уроками и за компьютером. Когда вечером после работы тебя встречает жена. Я хочу домой».

Старик скрипуче захохотал. Он поднял руку и ткнул пальцем в небо. В небо ли? Или в черные полосы?

Червь маленькими глазками впился в Пятого. Он перестал моргать. Коля наставил дуло пистолета на монстра.

Пусть только попробует шевельнуться.

Издав хлюпающий звук телом, червь нырнул в нору. Старик же согнулся пополам в приступе смеха. Его зрачки хаотично блуждали под опущенными прозрачными веками, а из-под волос вытекали струйки пота, оставляя мокрые дорожки на морщинистом лице.

Пятый саданул ногой в лицо старика, отчего ублюдок упал на труп девушки. Раздался хруст. Продолжая хохотать, бывший сосед выставил вперед руки. Ладони оказались испачканы липким месивом.

Старик поелозил над телом девушки, облизнул языком тонкие губы, а потом с новой силой засмеялся.

Пятый направил пистолет на него. Ярость душила, не давала вздохнуть. Перед глазами плясали красные круги.

«Проводник, — раздался в голове голос Алёны. — Ты не сможешь найти дорогу без проводника. Успокойся, милый. Он сошел с ума. Он не понимает, что творит. Опусти пистолет. Я тут, я рядом с тобой, родной».

Коля с силой зажмурился.

Тебя нет! Ты сдохла!

«Я жива. Я с тобой».

Пятый надавил на спусковой крючок.

* * *

Кресты, надгробия, кресты, надгробия. Иванов, Годов, Краснова, Мельник, Романова… Ничего незначащие имена, фамилии, даты рождения и смерти. Труп № 1, труп № 2, труп № 3. Кто хоронил всех этих людей? И кто ухаживает за могилами? Возле каждого надгробия лежали четыре гвоздики и конфеты. Трава была аккуратно пострижена.

Голова раскалывалась от вопросов.

Коля потер виски. Где он находится? Кладбище — часть Города? Что это еще за место? Откуда черные полосы в небе? Где архаровцы? Почему солнце застыло на одном месте? Где птицы, в конце концов? В Городе всегда было много чаек. Кто такой Кивир? Врал ли он?

Стоп-стоп-стоп. Надо мыслить последовательно. Необходимо нащупать зерно истины в происходящих вещах. Ответ должен быть простым. Обязан быть.

Пятый нахмурился.

Первый вопрос: кто такой Кивир? Предположим, что мальчик (мальчик ли?) — порождение Города. Некая главная сущность, управляющая архаровцами и мертвяками. Этой сущности зачем-то понадобился он, Пятый. Зачем? Вопрос… Возможно, для того, чтобы получить его душу. Нет, глупо. Остановимся на том, что Кивиру зачем-то он понадобился. Мальчик говорил, что может создавать людей, может влезать в голову. Силен — ничего не скажешь.

Получается, что Кладбище — дело рук Кивира. Это он создал кресты, надгробия, червей, вылезающих из земли, черные полосы и… старика. Старик, скорее всего, тоже порождение мальца. Можно отмести большую часть вопросов. Кивир способен менять миры, создавать свои реальности. Не стоит обращать внимание на застывшее солнце, на бесконечное кладбище и прочее-прочее.

Пятый покачал головой.

Снится ли ему это все? С какого момента, он потерял связь с реальностью? Возможно, сейчас он лежит на больничной койке, подключен аппарат искусственного дыхания, на диванчике сидит и плачет Алена.

Стоп. Не спеши. Думай последовательно!

Второй вопрос: можно ли доверять Кивиру? Не кинет ли эта псевдомалолетняя тварь? Пятый сильнее сжал пистолет. Нет никаких гарантий, что после того, как он дойдет до нужного места, Кивир создаст для него новую реальность. Остаётся надеяться на честность главного игрока.

И самое важное: на какой вопрос он, Пятый, должен ответить? Зачем отвечать? Какие цели преследует Кивир?

Нет ответов.

И вот еще: как он умудрился перепутать цвет волос Маши? Белое и черное. Это невозможно! Что должно было замкнуть в мозгах, чтобы не узнать собственную дочь? Была ли в его голове некая подавляющая мысли сущность? Вопросы без чертовых ответов. Что за игла была воткнута в глаз? И когда её воткнули? Зачем? Что за монстр прятался в метро? Список можно продолжать до бесконечности.

Пятый бросил взгляд на старика, идущего впереди него. Пистолет оказался не заряжен. Ублюдку повезло. Однако Пятый поклялся себе, что как только старик отведет его до нужного места, так сразу прикончит урода. Разобьет сморщенную голову о гранитное надгробие, выдавит глаза, вырвет язык. От Ублюдка останется лишь кровавое месиво. И пусть старик окажется ненастоящим — наплевать.

«Не злись, милый», — раздался в голове голос Алены.

Иди к черту! Ты ненастоящая! Ты очередное порождение Кивира.

«Да, меня создал Кивир. Но ведь это ничего не меняет. Я Алена».

Пятый сильнее сжал пистолет. Нельзя верить этому голосу. Жена мертва.

«Я помню, какой суп ты больше всего любишь. Тебе нравится солянка. И чтобы обязательно копченую колбасу порезали кубиками. Суп должен быть теплым, но негорячим. Соленым, но не острым. Я знаю, что ты ненавидишь борщ».

Не верить… Это не Алена.

«Ты постоянно раскидываешь носки по квартире. А еще ты обещал мне подарить новый мобильник. А еще ты любишь мороженое шариками. И обязательно развесное».

Пошла к черту!

«Коля, это я! Я! Как мне доказать это? Помнишь, ты рассказывал, как в детстве сломал палец, когда ходил на рыбалку? Ты споткнулся о камень и неудачно упал. Поверь мне! Во время секса ты любишь, чтобы я кусала тебя за мочку уха. А еще…»

Хватит.

«Не хватит! Я люблю тебя. Правда-правда. Я хочу быть с тобой. Прости меня, дуру, что изменяла тебе. Это все от того, что мне стало скучно с тобой. Но ты правда был скучным! Весь в работе постоянно. Сидишь за своим чертежами день и ночь. А если и говоришь, то только с дочерью. А я ведь не железная. Я тоже человек. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь любил меня. Чтобы каждый день говорил о том, как сильно влюблен, как дня не может прожить без меня. Просто говорил, тупой ты обормот!»

Уходи! Уходи из головы! Нет тебя, Ален. Ты сдохла. Умерла. Труп.

«Но я ведь в твоей голове, милый. Ты меня слышишь. Слышишь мой голос. Разве нет? Мы через многое прошли после моей смерти. Я спасла Машу! И ты можешь снова меня оживить. Можешь вернуть дочь».

Пятый мысленно засмеялся.

Алену никто больше не вернет. Её нет. Есть шансы спасти Машу — и только. Кивир хочет запутать его. Хочет дать ложную надежду. Этого кладбища нет. Нет старика, нет голубого неба, нет солнца и луны.

Всё — иллюзия. Бутафория.

«Я настоящая! Не иллюзия!»

Сгинь!

И голос умолк. Но надолго ли?

* * *

Пятый смотрел в небо и не мог сдвинуться с места. Сердце тяжело бухало; казалось, что по зеленым жилам, опутывавшим левую руку, струилось пламя; мушиный хоботок лихорадочно бил по щекам и подбородку.

Так не бывает. Невозможно.

Черные полосы в небе были людьми. Сотни, тысячи тел скатывались по невидимой трубе прямо в человеческое море.

Коля проклинал себя за то, что мечтал выбраться из Кладбища. Старик «вывел» его. Проклятый ублюдок! Урод!

Пятый хотел закрыть глаза, чтобы не видеть, как тела с противным хлюпаньем падают на… Не думать!

Самым удивительным было то, что человеческое море появилось внезапно, из ниоткуда. Пятый по привычке считал кресты, лениво скользил взглядом по эпитафиям, выбитым на гранитных памятниках, как вдруг услышал шум прибоя. Шум прибоя! Каким прекрасным показался этот звук!

Пятый мысленно обрадовался, догнал проводника и двинулся на шум. Он вглядывался вдаль, силясь разглядеть океан или море. Да хоть что-нибудь! Однако кресты по-прежнему сменялись крестами.

Старик положил руку на его плечо. Пятый вздрогнул, посмотрел в стеклянные глаза проводника. А когда отвел взгляд, то опешил. Могил больше не было. Вокруг простиралось море. Море из человеческих тел. Сколько трупов плавало в густой крови? Миллионы? Он не знал ответа.

Вот возле песчаного берега оказалось тело девушки. Лицо исказило страдание, зеленые глаза глядели в чистое голубое небо. Тело посинело, однако не потеряло привлекательности. Но больше всего Пятого поразили капельки крови, бусинками застывшие на её животе. Рядом с девушкой плавало тело мальчика. Коля бы дал ребенку лет шесть. Может, младше. Лицо было спокойным. Казалось, мальчик спит и видит сны.

Человеческое море не знало состраданья. Дети, старики, девушки. Порой Пятый замечал чернокожего или азиата.

Огромный человеческий бульон.

И подпитывали это страшное море тела, скатывающиеся с неба.

Удивительно, но запахов крови, запахов гнилого мяса не было. Не роились над мертвецами мухи, не клевали глаза вечно голодные чайки. Могильную тишину нарушали лишь шум прибоя (порой волна крови прибивала к берегу раздувшийся труп) да чавкающий звук упавшего с неба тела.

Пятый хотел повернуть назад, хотел крикнуть в лицо старику, чтобы тот увел его обратно на кладбище. Из тела словно выдернули позвоночник: тянуло к земле, ноги подгибались.

Это все сон. Так не бывает. Тела не скатываются по невидимой трубе!

И запах! Его не было. За эту мысль Пятый цеплялся как за спасительную соломинку. Если бы море действительно существовало, то были бы и запахи, и чайки, и…

— Темная ночь…

Пятый обернулся. «Архаровцы» длинной цепочкой выходили на берег. Каждый держал в руках раскрытую черную коробку с граммофоном. Музыкальные аппараты синхронно исполняли одну песню.

— Только пули свистят по степи…

Пятый сильнее сдавил рукоять пистолета. Сверхновой вспыхнула мысль: патронов нет. Если «архаровцы» нападут, то бежать некуда. Он подошел ближе к проводнику.

Старик тоже обернулся, губы раздвинулись в широкой улыбке, в глазах заплясали искры.

— Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают…

Пятый пытался придумать пути отхода. Мозг лихорадочно анализировал ситуацию, предлагал варианты решений, но все мысли сводились к одному — выхода не было. Его, Пятого, загнали как крысу. И теперь остается лишь сражаться до последнего…

Старик грохочуще засмеялся. Он бросил взгляд сначала на него, потом на архаровцев. Его рот раскрылся, словно он хотел что-то сказать, но из глотки донеслись лишь невнятные клокочущие звуки. Продолжая смеяться, проводник подошел к берегу, зачерпнул крови и с наслаждением размазал алую жидкость по лицу.

Пятый замер.

Внезапно его осенило.

Конечно же! Теперь он такой же как архаровцы. Похож на них как две капли воды.

В ноздри ударил сладкий запах абрикосовых духов. Сначала Пятый подумал, что абрикосами несло от тварей, но, принюхавшись, понял, что абрикосами несло от него.

— В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, — надрывались граммофоны.

Пятый засмеялся бы, если бы было чем.

Старик же перестал обращать внимание на архаровцев. Он складывал руки ковшиком, зачерпывал кровь и жадно пил, разливая её по подбородку и груди.

«Они не тронут тебя», — раздался в голове голос Алены.

Знаю.

«Сейчас ты уплывешь. И теперь только от тебя будет зависеть, захочешь ли ты вновь увидеть меня».

В смысле?

«Тебя ждет Кивир. Меня не будет с тобой».

Пятый нахмурился.

Начхать!

«То есть ты не веришь, что я — это я? У меня нет больше времени, чтобы что-то доказывать тебе. Ты дурак, Коль! Непроходимый дурак. Надеюсь, что все же будешь вспоминать меня. Хоть иногда. Я люблю тебя».

Пятый, повинуясь порыву, произнес про себя ту единственную молитву, которую знал.

«Я и так в мире. Мне не нужна молитва, глупый. Я просто надеюсь, что ты вернешься. Я так хочу исправить прошлое. Какой же идиоткой я была! Все эти измены, ночные клубы. Прости. Ты хороший. Если бы у меня был шанс, я бы сделала все возможное, чтобы вернуть твое доверие».

Тебя нет.

Тебя нет!!!

Тишина. Голос умолк.

Пятый подбежал к берегу, сел на корточки и начал размазывать кровь по лицу. Он не знал, зачем это делает. Внутри всё клокотало, ярость душила, обручем сдавливала горло. Мысли кружились, толпились в черепе. Хотелось убивать и рушить. Как жаль, что он не в Городе! Вот бы ему только попался живой мертвяк! Как бы он на нем оторвался.

Коля закрыл глаза.

Надо успокоиться. Нельзя давать выход гневу. Кивир так и ждет, когда жалкий человечишка даст слабину.

Когда сдастся…

Подлый внутренний голосок не давал покоя, усиливал пламя злости. Откуда известно, что Кивир ждет кого-то? Вдруг Анжела настоящая? Может, «мальчик» специально обманывал? Никто не знает, какую игру он ведет.

Коля с силой сдавил виски. Чертовы граммофоны продолжали изрыгать звуки.

«Заткнитесь!» — хотел закричать он, но из хоботка вырывалось лишь слабое жужжание.

Заткнитесь-заткнитесь-заткнитесь!

Старик продолжал хохотать. Казалось, он не видел ничего смешнее моря трупов и толпы людей-насекомых с граммофонами в руках. Он кидал взгляды то на Пятого, то на мертвецов, падающих с неба, и разрывался от гогота.

Пятый вскочил и набросился на Ублюдка. С размаху ударил ногой старика в живот. Тот рухнул на мокрый песок. Однако смех не затих. Тогда Коля влепил кулаком проводнику в лицо.

И бил, бил, бил…

Взмах. Удар. Нос старого пердуна превратился в гнилую картошку. Из ноздрей брызнула вязкая черная жидкость, лишь отдаленно напоминающая кровь. Ярость не собирается уходить. Наоборот: хочется вмазать еще и еще. Хочется услышать, как эта тварь будет просить о пощаде.

Взмах. Удар. В этот раз кулак угодил прямёхонько в челюсть. Раздался хруст. Старческие зубы рассыпались с легкостью — хватило одного удара. Пятый мысленно возликовал. По телу прокатилась волна удовольствия. Как же это здорово — уничтожать врага, выбивать каждый атом из противника. Кулаки просятся в бой. Перед глазами мелькают красные круги, будь они неладны.

Взмах. Удар. Надбровная дуга хрустнула, кожа на лбу порвалась как сухой пергамент. Из раны хлынула кровь. Кровь! Настоящая! Темно-алая, густая. Старик живой! Пятый втянул ноздрями воздух, чтобы почувствовать запахи противника, его страхи.

Взмах. И из пучины воспоминаний всплыл образ Алёны. Жена предстала в воображении так ярко, что Коле на миг показалось, что он почувствовал её запах, услышал дыхание. Алена стояла в шаге от него и пыталась что-то сказать. Её губы шевелились, но изо рта не доносилось ни звука.

Злость утихла. Образ жены исчез также быстро, как и появился. Коля почувствовал, как внутри него что-то пропало. Дышать стало тяжелее. Отчего? Непонятно. Казалось, что он вот-вот поймет нечто очень важное, отчего его жизнь станет капельку легче. Однако озарение не приходило.

Коля бросил взгляд на проводника и вздрогнул. Лицо старика превратилось в кровавую кашу: нос расплющило, губы распухли, напоминая толстых слизней. На лбу была большая вмятина. После таких ударов не живут — особенно семидесятилетние. Однако грудь старика мерно поднималась и опускалась.

Проводник попробовал встать, Коля подхватил Ублюдка за локоть, помог подняться. Пятый не сразу понял, что старик по-прежнему смеется. Только теперь его смех был очень тихим и напоминал скорее бульканье.

Архаровцы никуда не делись: продолжали стоять в некотором отдалении от берега, сжимали на груди коробки с граммофонами и не сводили глаз с них.

Пусть смотрят. Чертовы уроды. Чтоб вы сдохли.

Раздался всплеск. Коля обернулся и посмотрел на человеческое море. Раздвигая огромными ручищами трупы, на берег выходил великан. Огромный словно небоскреб. Руки были как стволы дубов. На теле бугрились мышцы. Голова казалась маленькой по сравнению с туловищем. Удивительно, но на лице не было ни глаз, ни носа, ни рта — ровная плоская поверхность. Но больше всего воображение поражала дыра в животе великана. Словно гигантский крот прогрыз нору. С верхней части дыры свисали лоскуты кожи и куски мяса. Можно было разглядеть даже ребра.

Пятый лишь хмыкнул. Сердце продолжало еле-еле стучать, колени не подогнулись от страха. Если суждено умереть, то от судьбы не убежишь. И тем более не убежишь от Кивира. Не хочется думать, что вся эта клоунада с монстрами, выпрыгивающими из дыр в полу, с кладбищем, растянувшимся на многие километры, с морем из человеческих тел, была только ради того, чтобы великан сожрал полудохлое человекоподобное существо.

Великан, молотя мускулистыми ногами тела, выходил на берег. Кровь струйками стекала с него, отчего бы неподготовленный зритель убежал с воплями ужасами. Но Пятого уже ничего не удивляло.

Старик обратной стороной ладони стер кровь с губ. Смех прекратился.

— Ты полезешь в желудок этого большого остолопа, — выдавил из себя проводник. Несмотря на сломанную челюсть и выбитые зубы, Пятый расслышал каждый звук, вырвавшийся изо рта старикашки. Когда-то у Ублюдка был красивый низкий голос, но сейчас он напоминал больше скрежет металлических листов.

Пятый кивнул. Он почувствовал, как сильно вспотели руки — липкий противный пот, который Коля всегда воспринимал как первые признаки гриппа. Он вытер влажные ладони о кофту. Где-то глубоко внутри него опять распухала злость. Нужно научиться сдерживать её, не давать выхода.

Великан вышел на берег и упал на колени. Из дыры доносилось тиканье, словно работали часы. Только сейчас Коля осознал то, насколько же огромен оказался гигант. Как его кости вообще выдерживали столь колоссальное давление?

Все вопросы вон из головы. Оставим их для Кивира.

— Больше не бей меня, — сказал проводник и, захлебываясь кровью, противно засмеялся.

За несколько минут его лицо распухло, из носа потекла кровь вперемежку с вязкой черной жидкостью. Пятый сжал кулаки. Ему стало противно за свой поступок. Как он мог ударить старого урода? Он никогда раньше так не срывался. Это всё Кивир! Его рук дело. Гаденыш как-то умудряется залезать в мозги.

— Больше не бей меня, — повторил старик.

Коля кивнул. Надо больше думать о Маше. Именно дочка станет защитой от ярости и злости.

Маша… Она поможет. Нужно представить в голове образ дочки, вспомнить её глаза, голос, цвет волос…

Цвет волос…

Черные или светлые? Как можно было вообще не заметить?!

Проводник полез в дыру на животе гиганта. Даже стоя в полный рост, старик не касался головой мясной поверхности. Пятый думал, что Ублюдок завязнет в сизых кишках, но плоть колосса была плотной. Коля без раздумий полез вслед за проводником. В ноздри ударил запах гнилой рыбы. Но Николаю он даже понравился! Лишь бы не воняло абрикосовыми духами.

— Скоро ты увидишь Кивира, — сказал старик. — Осталось чуть-чуть.

«Архаровцы» продолжали стоять на берегу. Неожиданно появившийся ветер затрепетал полы их плащей. Только сейчас до Пятого дошло, насколько жалко выглядели твари. Мало того: он узнавал в них человеческие черты. В их взглядах читались боль и страдание. Они такие же как он! «Архаровцы» и рады бы сдохнуть, да не могут. Бог давно бросил их души на растерзание. Живите как хотите, дети мои.

Архаровцы и жили как могли. Ведь все, что им оставалось, это покрепче сжимать граммофоны и ждать ночи, чтобы найти несчастную жертву и снять с неё кожу.

Темная ночь… Над Городом навсегда повиснет темная ночь. Пусть солнце и выглянет над мертвыми многоэтажками, но Зло — с большой буквы! — никуда не уйдет. Зло будет пакостно нашептывать гадости: тебе не скрыться, не уйти. Ты можешь прятаться в кладовке, можешь зарыться в куче мусора. Однако тебя все равно настигнет моя кара.

И на самом-то деле и живые мертвяки, и «архаровцы» — жертвы. Жертвы той силы, что управляет Городом, что не дает даже сдохнуть. Смерть — это освобождение. А её надо сначала заслужить.

Пятому было жалко «архаровцев». Но ведь он сам находился не в лучшем положении. Но в отличие от тварей у него есть шанс вернуть прежнюю жизнь. Возможно, еще удастся обнять дочь, еще получится вдохнуть запах волос Алёны.

Есть шанс…

Прощайте, «архаровцы»!

Пятый вскинул руку.

Прощайте! Дай бог никогда не увидимся.

Великан поднялся с земли.

Первый

Сергей стоял на холме и смотрел на элитный поселок. Внутренний голос говорил, что больше он никогда не вернется сюда. Поэтому Тропов попытался запомнить каждый дом, каждую пристройку, каждый забор. В поселке он пробыл совсем недолго — неделю, может чуть больше. Однако за эти чертовы семь дней жизнь повернулась на сто восемьдесят градусов. Подумать только: когда-то у него были друзья.

Друзья. На вкус это слово напоминало фруктовый щербет.

Уходил он один. Мертвую Анжелу можно было не брать в расчет. Она стала лишь куклой, за ниточки которой дергал Кивир или Человек-мотылек. Таня мертва. Девчонка сама виновата. Впрочем, виновата и Анжела.

Дуры. Идиотки. Кретинки.

Ведь как могла сложиться их жизнь, если бы они не скрысятничали! Тропову их было не жаль. Собакам — собачья смерть.

Вглядываясь в дома, он искал ответ на давно мучивший вопрос — что ждет его в будущем? Смерть от пули или от голода? А может, хуже? Не превратится ли он в мертвяка?

Солнце противно светило в глаза. В скором времени голова Тропова чуть ли не разрывалась от дикой боли в затылке. Но он продолжал смотреть. Он глазами отыскал на восточной окраине поселка покосившийся домик. Сергей нахмурился. В нем он нашел свое спасенье на ночь. Вот блестел окнами двухэтажный особняк, в котором поселились он, Анжела и Таня. Возле ворот можно было разглядеть мертвяков.

Прощайте, домики.

Тропов почувствовал, как на плечо легла холодная рука Анжелы. Он молча кивнул и двинулся за мертвячкой.

Предстояло вновь углубиться в лес. А дальше-то куда? Возможно, Анжела вела его к шоссе или к другому поселку. А может, к людям. Неизвестность мешала расслабиться даже на мгновение. Казалось, что мертвячка сейчас уведет его в лес, а потом растерзает. Анжеле было за что мстить ему.

Тропов отгонял гнусные мысли, но они с упорством голодного питбуля набрасывались снова и снова.

Под ногами хрустели ветки, в кронах деревьев вздыхал ветер. Удивительно, но в лесу было куда теплее, чем в поселке. Идиллию природы портила вонь. Пахло от Анжелы отнюдь не свежестью — нестиранной синтетикой и протухшим мясом. Сергей старался дышать ртом, однако вонь все равно чувствовалась.

«Считай, это платой за вылеченную ногу, — дал о себе знать внутренний голос. — Могло быть и хуже. Намно-ого хуже».

Тропову нечему было возразить. Он почесал подбородок. Зашуршала трехдневная щетина. Сергей поправил рюкзак. Не мало ли еды взял с собой? Хотя выбора-то большого и не было: в домике, где Таня пряталась, хранилась лишь пара пакетиков с супом быстрого приготовления да банка с просроченной томатной пастой.

Тропов остановился.

— Стой! — приказал он Анжеле.

Мертвячка обернулась.

— Куда мы идем?

Молчание.

— Ты меня вообще понимаешь? — спросил Сергей.

Анжела лишь шире улыбнулась, обнажив гнилые зубы, и двинулась дальше. Тропов хотел было схватить мертвячку за руку, но не сделал этого из-за того, что побоялся почувствовать могильный холод её кожи. Подумать только: когда-то Анжела нравилась ему. Несмотря на скверный характер, она была порой милой. Тропов знал, что за личиной грубиянки пряталась добрая и ранимая женщина.

Хватит забивать голову ерундой, решил он. Проблем хватало. Он до сих пор удивлялся тому, как легко удалось выбраться из поселка. Да зомби кишмя кишели на улицах и подъездных дорогах! Однако обошлось. И слава богу. Сергей нахмурился. Сейчас он беззащитен как котенок. Последний — как выяснилось уже в лесу, — патрон он потратил на Таню. Ножей в доме не было. Оставалось надеяться, что ему по пути попадется хотя бы какая-нибудь крепкая палка.

Похоже, предстоял долгий путь.

* * *

Время — странная штука. Бывает, минуты растягиваются в часы, а часы — в месяца. А порой наоборот: года пролетают как дни.

Сергей плелся за Анжелой и проклинал весь белый свет. Казалось, в лесу они провели вечность. Однако положение солнца, застывшего в зените, говорило об обратном.

Прорываясь через кусты, Тропов прикидывал сколько времени шатался в этом чертовом лесу. Час? Два? Проклятые комары не давали покоя: жужжали возле ушей и словно специально норовили сесть на лицо. Сергей отмахивался, фыркал, но насекомых не становилось меньше. Анжеле доставалось сильнее: вокруг неё летало целое облако мух. Хотя откуда им взяться-то в лесу?

Матерясь, Сергей остановился. Чем глубже он пробивался в лес, тем сильнее нарастало беспокойство. И дело не в комарах и мухах.

Что-то было не так. Что-то с лесом.

Не покидало ощущение, что сквозь еловые ветви за ним и Анжелой наблюдали. Казалось, что порой в свете, проникавшем сквозь полог листвы, мерцали влажные, голодные глаза. Тропов останавливался, чтобы лучше их рассмотреть, но они пропадали.

Чертовщина…

— Давай остановимся, — сказал он. Звук собственного голоса его успокоил. — Я устал.

Анжела остановилась, медленно помотала головой, разгоняя облепивших лицо мух, и двинулась дальше.

Тропов поправил рюкзак. Спина нестерпимо заныла, хотя с собой он взял немного. Шрам на щеке начал гореть.

Надо собраться. Мужик или кто?

Валежник хрустел под ногами, разлетаясь на куски. Раздвигаемые Анжелой ветки хлестали Сергея по лицу. Приходилось пробираться через поваленные деревья, крапиву, непролазный колючий кустарник и океан сухих листьев. Сергея не покидало чувство, что лес сжимался вокруг него.

— А мы не могли бы пойти по тропинке? — спросил он.

Анжела не ответила.

Пот ручьями стекал с него. Джинсы намокли и почернели.

— Всё, — сказал он. — Больше и шага не сделаю.

Тяжело вздохнув, Тропов скинул рюкзак на землю. Сердце гулко билось в груди, горло словно сжимал обруч. Чтобы хоть чуть-чуть прийти в себя, Сергей повалился на землю. Всё тело саднило и чесалось. Проклятые комары постарались на славу.

Анжела остановилась и… застыла — Тропову показалось именно так. Только что руки мертвячки дергались, как вдруг она словно превратилась в статую. Казалось, даже мухи не ползали по лицу.

— Анжела? — позвал Сергей.

Нуль реакции.

Тропов поймал себя на мысли, что боится леса. Пугал каждый шорох, каждый треск ветки. Сергей вспомнил детство. После смерти дедушки он боялся находиться в квартире один. Стоило, например, сесть за книгу, как казалось, что за спиной кто-то стоит, кто-то наблюдает. Маленький он оборачивался, но никого не находил. И сколько бы себя не убеждал в том, что в комнате нет ни души, но воображение подкидывало образы мертвого деда, смотрящего на него.

В лесу Тропов чувствовал нечто похожее. Возможно, дело было в Анжеле. Или нет. Он не мог разобраться в собственных переживаниях.

Оглядевшись, Сергей поднялся и выдавил:

— Пошли.

С минуту ничего не происходило. Взгляд Анжелы упирался в землю. И Сергей было уж хотел вновь сесть, как мертвячка ожила: руки затряслись, губы раздвинулись в широкой улыбке.

Надев рюкзак, он направился за Анжелой.

* * *

Лес впереди исчезал за стеной тумана. Откуда он появился? Солнце же припекало как надо. Даже в тени было где-то градусов тридцать. Невероятно. Невозможно. Настораживал серый цвет тумана. Когда Сергей увидел эту странную мглу, он подумал, что горели торфяники. Однако запаха костров он не почувствовал.

Но самым противным в сложившейся ситуации было то, что Анжела собиралась зайти в туман. Сергей не стал останавливаться, чтобы не растерять остатки храбрости. Если он сейчас сделает привал, то ни за что потом не полезет в серую мглу. Поэтому он схватил Анжелу за руку. Кожа мертвячки оказалась холодной и склизкой. Однако больше всего на свете Сергей не хотел потеряться в тумане. Да он трахнет труп, но не полезет один!

Чем ближе Тропов подходил к стене тумана, тем сильнее билось сердце. Бум-бум-бум. Воздуха не хватало, несмотря на то, что он часто дышал. Внутренний голос тараторил с такой скоростью, отчего слова превращались в мало разборчивый шум.

«Не-иди-там-будет-плохо-стой-стой-пожалуйста-готов-ли-ты-не-иди-будет-плохо-поверни-обратно-останься-в-поселке-останься-останься-не-иди».

Хватит!

Бормотанье внутреннего голоса причиняло боль. Казалось, в череп забивали гвозди.

«Не-иди-будет-больно-Кивир-ждет-твой-смерти-брось-брось-брось-не-ходи-Кивир-лжет-Кивир-не-умеет-говорить-правду»…

Тут голос запнулся. Боль исчезла. Сергей было подумал, что мучения позади, как в сознание ворвались новые звуки…

Он с силой сжал виски.

Кто-то дышал в его голове…

Да, точно — дышал. Сипло, прерывисто.

— Хватит! — закричал Сергей. — Я больше не могу!

Анжела остановилась. На её губах заиграла злорадная ухмылка. На миг показалось, что Бурая вновь стала живой.

Однако мысли Сергей потонули в вопле голоса в голове.

Хватит!

«Не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди-не-иди»…

Анжела прикоснулась кончиками пальцев к его ладони — и звуки стихли. Словно кто-то в голове прокрутил ручку громкости до минимума.

С минуту Тропов приходил в себя. Перед глазами плясали красные круги. Шум листвы казался оглушительно громким.

Твою мать! Только бы не сойти с ума!

Тяжело дыша, он сел на корточки. Мысли сталкивались с грохотом танков. Больше всего на свете сейчас хотелось попасть в прошлое. В то время, когда никаких мертвяков не было. Когда будущее казалось таким спокойным. Когда можно было мыться, не заботясь о нагреве воды, когда еду покупали в магазине!

Когда… Можно продолжать до бесконечности.

Отпустив руку Тропова, Анжела побрела к туману. Сергей хмыкнул и заковылял за мертвячкой.

Там, в тумане, ждал Кивир.

И Сергей во что бы то ни стало жаждал получить ответы на все свои вопросы.

* * *

Туман позволял разглядеть детали только мельком. Однако и того, что видел Сергей, хватало, чтобы испугаться.

Они вырастали как тени. Люди-грибы: без рук, без ног — лишь тонкое туловище да сморщенная голова. У существ была серая кожа, местами в темно-зеленых пятнах. Рты людей-грибов то открывались, то закрывались, но ни звука не доносилось из глоток.

Тропов тер глаза, чтобы прогнать галлюцинации, но существа вновь и вновь появлялись из тумана. Лишь одна мысль билась в голове: получается, что твари всегда были в лесу? Но откуда они появились? Или всё дело в серой мгле?

Иногда Анжела останавливалась и поднимала голову вверх. Проходило несколько секунд, и возникала огромная, как скала, тень. Монстр, сминая деревья как тростинки, громко пыхтел. Сергей пытался рассмотреть его, вглядывался во мглу до слез, но удавалось лишь разглядеть две циклопические ноги, покрытые шрамами. После того, как монстр исчезал в тумане, по лесу прокатывался истошный вопль:

— Больно! Как же мне больно. Я не хочу! Я устал!

Анжела улыбалась и шла по известному только ей пути. Тропов же поражался тому, насколько ему было все равно. Монстры в тумане пугали его, однако он с радостью бы принял смерть от когтистых лап или острых кривых зубов.

Не было сил сопротивляться.

— Долго нам еще идти? — спрашивал Сергей у мертвячки.

Но Анжела молчала.

Тропов зацепился за что-то и упал. Матерясь и отряхиваясь от грязи и налипших елочных иголок, он поднялся. Черт бы побрал эти пни! Сергей от злости хотел было ударить ногой по выступу, но замер.

Никакой это был не пень.

Гидроцефал молча лежал на холодной земле, и лишь бегающие глаза говорили о том, что существо еще живо. Голова оказалась размером с гигантский арбуз. Именно за нее зацепился Сергей. Гидроцефал бросил полный боли взгляд на него, и тщедушное тельце пришло в движение: тонкие ручки потянулись к нему, ножки зашевелились. Сергей прирос к земле. Тело одеревенело и не слушалось.

Надо идти к Анжеле, крутилось в голове. Надо идти за мертвячкой, иначе потеряешь её.

Но Сергей не мог отвести глаза от гидроцефала.

Насекомые облюбовали уродца: на лбу сидел жирный мохнатый паук, на груди суетился рой муравьев, а по тонким губам полз, оставляя желтые следы, маленький кузнечик. Казалось, гидроцефалу было совершенно все равно, что, где и как ползало по его телу.

Сергей скривился. Во рту ощущался привкус дыма, словно пепельницу облизал.

Уходи!

Тропов наконец-то оторвался от уродца и огляделся. Анжелы нигде не было. Сердце испуганно ёкнуло. Мертвячка не могла далеко уйти, прошло от силы пять секунд. Куда она пошла? В какую сторону, мать твою?!

Напрочь забыв о гидроцефале, он побежал в ту сторону, куда, как показалось, двинулась Анжела.

Нужно прислушаться. В лесу даже треск ветки кажется невероятно громким. Однако сколько бы Сергей не напрягался, кроме собственного дыхания ничего не слышал.

Да не могла Анжела пропасть! Не могла — и всё тут!

Сергей стискивал кулаки до хруста, но толку-то? Возвращаться обратно к гидроцефалу? А с какой стороны он шел? Черт-черт-черт!

— Анжела!

Пожалуйста, пусть эта дура услышит…

— Анжела!

Тишина.

Чертова тишина!

— Как была ты стервой, так и осталась, — сказал Сергей.

Стоять или идти?

Эники, бэники, ели вареники…

Тропов чувствовал удары пульса в ушах, как они отдаются в пальцах. Главное — успокоиться. Из любой ситуации есть выход. Он огляделся, но из-за серой мглы не было видно ни зги.

Поправив рюкзак, он двинулся вперед.

Последнее письмо Восьмого. Пятое интермеццо

Я — Восьмой. И я собираюсь заживо себя похоронить.

За окном льёт дождь, но по моим прикидкам он скоро пройдет и будет опять адски жарко. Никогда не любил лето. И особенно июль. Это проклятый месяц. Все близкие мне люди умерли в начале июля — дочь, жена…

Извини, Девятый, я непоследовательный.

Начну с того, что мне стукнуло семьдесят лет. Да с меня уже песок сыплется! Спина частенько ноет: например, пойду дрова рубить да как схватит — сил терпеть нет. С левой рукой что-то не то: постоянно трясется. Колени болят. Слава богу, что зрение не испортилось. Да разве оно накормит, когда тело не слушается? Крепкие руки и ноги — вот что главное! Хотя еды у меня достаточно. Неподалеку от дома течет речка, рыбы в ней очень много. Щуку можно зажарить, из леща суп сварить. Конечно, надоедает лопать одну рыбу, но ничего-ничего… Скоро я умру. Я так решил — и так будет.

Девятый, если ты еще молод, то прочти скорее этот дневник. И особенное внимание удели записям Седьмого! Даже напишу так: ЗАПИСИ СЕДЬМОГО ВАЖНЫ!!! В моём письме я постараюсь объяснить тебе настоящую природу Кивира и его чудовищ. Седьмой был не прав. Точнее, не совсем прав.

Как я уже написал, мне семьдесят лет. Живу один в небольшом домике. Городов поблизости нет. До ближайшего — километров сто. Деревень в округе тоже нет. Хотя я точно не знаю. В последнее время всё чаще встречаю людей: может, и поселился кто-нибудь недалеко от меня.

Большую часть жизни я прожил с женой и дочерью. Как-то так получилось, что когда привычный мир полетел в тартарары, я не бросил свою семью. Хотя я был тогда молод — мне было двадцать с лишним лет. Молодость — это время ошибок. Скажу честно: я хотел оставить жену и дочь. Хотел бросить. Стыдно сейчас об этом писать, но зато я искренен с тобой, Девятый.

Мне кажется, что если бы я остался один, то долго бы не протянул. И дело скорее в чувстве одиночества. Ксения, жена, всегда могла вытащить меня из депрессии. Могла одним словом вернуть меня к жизни. Могла поцелуем подарить надежду на хорошее будущее. Я понимаю, как глупо это звучит, но… Но не знаю как сказать иначе. Пусть будет так.

Мне казалось, что к старости наши с Ксюшей чувства поостыли. Мол, года уже не те для всех этих поцелуйчиков и нежности. Однако когда жены не стало, я понял, что любовь никуда не делась. И дело не в привязанности. Мне не хватает Ксюши. Я бы всё отдал ради того, чтобы вновь увидеть её хотя бы на минутку.

Возрождать мертвых может лишь Кивир.

Что-то я увлекся. Прости, Девятый.

В общем, семью я не бросил. Седьмой писал о каких-то Всплесках, червивых королях и прочих монстрах. В моей жизни, скажем так, трупы перестали умирать. (Зачеркнуто.) Мертвецы соединяются друг с другом и превращаются в гигантских монстров. Может, Девятый, ты помнишь фильмы «Годзилла» или «Кинг-Конг»? Вот у меня нечто похожее. Только вместо огромного динозавра и большой волосатой обезьяны — циклопических размеров человекоподобные твари. Есть еще кое-что, но об этом я напишу чуть позже.

У меня была дочь — Маша. Самая прекрасная девушка, что я видел на свете. Может, сейчас скажу крамольную вещь: Маша красотой превосходила даже Ксюшу. О эти голубые глаза! Они мне до сих пор часто снятся. Дочка была бы прекрасной женой, если бы… если бы… (зачеркнуто). Девятый, умоляю тебя, если ты нашел это письмо до появления Кивира, найди свою семью. Это очень важно!

Ты скажешь: прошли года с того момента, когда ты последний раз видел жену и дочь. Ты думаешь: они, скорее всего, мертвы. Знай: никто из родных не погиб. Наши жизни немногим отличаются, как ты думаешь. Общие события неизменны. Тебя, Девятый, могут звать иначе, ты можешь быть старым или молодым — все равно наши жизни схожи, как игрушки в конвейере.

Черт! Я по-прежнему всё хожу вокруг да около.

В общем, моя привычная жизнь рухнула за один сраный — прости за вульгарность! — день. Я не знаю, откуда появились гигантские монстры. Совершенно забыл, как изменился мир. Итогом катаклизма (буду называть случившееся так) стало то, что люди оказались на грани вымирания. Ты можешь резонно спросить меня: откуда мне это известно? Я не знаю. Всего лишь предполагаю.

Города давным-давно превратились в руины. Нет больше ни деревень, ни сел, ни поселков. Радио и телевидение давно молчат.

Честно говоря, мне всё равно, что случилось с миллиардами Homo sapiens. Главное: я и моя семья выжили. Не буду рассказывать всю историю нашего путешествия, замечу, что мы спрятались от всего мира в заброшенном пионерском лагере. Прожили там несколько лет, потом ушли на восток, где я и построил дом. Хотя «дом» — слишком громкое название. Малюсенькая бревенчатая постройка. Сколько лет мне тогда было? Наверное, где-то в районе двадцати пяти, Ксюше — двадцать два, а Маше — три.

Именно тогда, когда мы «переселились» в деревянную постройку, появилось Чудо Моисея, как называла необычное природное явление Ксюша.

Девятый, представь водопад. С гигантской скалы низвергаются потоки воды. Шум стоит такой, что заглушает собственные мысли. В воздухе висит морось. Пройдет несколько секунд — и вся твоя одежда промокнет и потемнеет. Ты, Девятый, стоишь завороженный и не можешь пошевелиться.

Представил? А теперь вообрази, если бы капли воды не падали из-за силы притяжения, а наоборот взмывали вверх. Но и это еще не всё: ты можешь осознать, что вся вода рек, озер, океанов, ручьев, болот и даже луж два раза в год взмывает к небесам и покрывает весь земной шар. Мне не хватает слов, чтобы описать тебе эту красоту. Приходится подбирать хоть какие-то аналогии. Поверь: Чудо Моисея прекрасно. И безумно красиво. Особенно ночью.

День, когда океаны становятся небесами, нельзя предугадать. Ты ничего не чувствуешь. Никаких тебе землетрясений, пений ангелов и голосов бога. Просто вода медленно поднимается в небо.

Чудо Моисея длится около месяца. Примерно тридцать дней нельзя увидеть солнце, так как лучам не удается пройти сквозь толщу воды. Но самое удивительное заключается в том, что монстры пропадают вместе с океанами и озерами. Блаженное время покоя! Когда не надо волноваться за жизнь семьи, когда можно наслаждаться чувством безопасности. И начхать на сраное солнце!

Ты, Девятый, можешь спросить меня: что я и моя семья пьем в месяц Чуда Моисея? Обычно я храню воду в герметичной цистерне, которую привез из пионерского лагеря, и в пятидесяти двенадцатилитровых канистрах. Пить приходится из трубочки, так как жидкость норовит «убежать».

Чудо Моисея прекрасно зимой. Я до сих пор вспоминаю тот январский день, когда с дочерью игрался во дворе. Если мне не изменяет память, Маше исполнилось тогда лет семь или восемь. Мы катались на ледяной горке и изображали на снегу ангелов. Прекрасный был денек: яркое дневное солнце бросало с безупречно голубого неба в глаза лучи, мороз щипал щеки. Я даже на час забыл про все беды, выпавшие на мою жизнь.

Мы лепили снеговика, когда Маша первой увидела, как малюсенький комочек снега взмыл к солнцу. Из-за двух свитеров и плотной зимней куртки дочка походила на круглого и толстого гномика.

— Папа! Папа! — кричала она. — Смотри! Снежинки летят обратно на небо!

Я не верил собственным глазам. Это невероятно! Невозможно! Снег поднимался в небо! Подумать только!

Потом мы услышали хруст, и из озера, проломив плотный слой льда, вырвалась струя воды. Она скорее походила на щупальцу осьминога, тянущуюся к солнцу.

Как же был прекрасен тот зимний день.

После того, как проходит месяц, вода возвращается… возвращается на землю. Нет, она не обрушивается своей многотонной громадой на голову — из небесного океана вылезают «щупальца», которые направляются в заброшенные русла и каньоны.

В общем, ничего необычного. Уверен, что у тебя, Девятый, тоже есть, что рассказать. Знаешь, я пытался объяснить Чудо Моисея, но забросил это дело. Как обойтись без мистики? Как с физической точки зрения объяснить все? Не знаю. Честно говоря, мне хочется думать, что к Чуду Моисея приложил руку Господь.

Кстати, с богом у меня сложные отношения. Верю, что он существует и следит за живыми людьми, чтобы потом призвать к себе. Не могли миллиарды умереть просто так. Не могли! Должна быть цель. Смысл жить, если знаешь, что твоя дочь погибла, стерта с лица земли и никогда не вернется?

Погибла дочь…

Два очень странных слова, не передающие мою боль и опустошенность.

Дочь умерла по моей вине. Я убил Машу! Да! Да! Ей было всего пятнадцать лет. В тот день, когда дочка умерла, с утра она жаловалась на боль в животе. Я — дурак! — не придал этому большого значения. Болит и болит. Растет девочка. Само пройдет. Ведь у меня было столько серьезных проблем: протекала крыша, сломался насос, в окрестностях слонялась пятиметровая тварь, которую нужно было убить или хотя бы отвести подальше от дома, птица разбила стекло в парнике, подвал подтапливало — дел невпроворот. К вечеру боль оказалась такой сильной, что Маша лежала на кровати, боясь пошевелиться. Появилась тошнота и рвота.

Вот тогда-то я и Ксюша забили тревогу. Болезнь не напоминала простуду или грипп. Мы с женой гадали, чем могла заболеть Маша. Отравление? Я ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку.

Отравление не страшно. Пустяк. Мелочи. Глупости. У Ксюши наверняка есть настойка, которая прочистит желудок Маши — и всё вернется в норму, думал я тогда.

Дочь лежала на правом боку и стонала. Малейшее движение причиняло ей дикую боль. В мою память до сих пор врезался образ её языка — сухой, покрытый белым налетом.

Я и Ксюша хлопотали над Машей всю ночь. Безрезультатно. Боль не проходила. С каждым часом она становилась всё сильнее. Я достал медицинскую энциклопедию, которую нашел в городе, и пытался найти похожие симптомы болезни.

Аппендицит.

Ужасное слово.

Приговор.

Я учился на инженера телекоммуникационных систем, Ксюша на экономиста.

Прошло два дня, а боль у Маши не стихала. Скорее от отчаяния я решил, что попробую вырезать чертов аппендицит. Господи, как же мне было тогда страшно! Руки дрожали, ноги подгибались. Но я должен был попытаться! Должен!

И у меня ничего не получилось… Дома, конечно же, не было наркоза, поэтому пришлось напоить Машу виски. Когда дочка впала в забытье, Ксюша привязала её руки и ноги к кровати, и я принялся за дело: изредка поглядывая на анатомический атлас, сделал надрез на животе, затем… (неразборчиво). Чувствовал ли я тогда, что операция идёт не так? Я пытался найти проклятый червеообразный отросток, но у меня ничего не получалось. Жена следила за пульсом Маши. Именно она первой забила тревогу. Давление дочери резко подскочило до двухсот ударов минуту!

Я потерял над собой контроль: руки затряслись как у паралитика, стало трудно дышать. Пот так сильно начал застилать глаз, что пришлось часто-часто моргать, чтобы зрение восстановилось…

Маша умерла через несколько часов. Я, весь измазанный в её крови, сидел на крыльце и тупо смотрел на ступеньки. В голове не было ни одной мысли. Тук-тук-тук. Моё сердце билось, а вот маленькое сердечко Машеньки, моей жизни, моей судьбы — нет. Я хотел заплакать, хотел, чтобы эмоции захлестнули меня, но, видимо, я оказался сильно вымотан операцией.

Похоронили Машу через два дня. Сжигать тело я не решился, поэтому выкопал недалеко от дома, возле полосы леса, неглубокую могилу. Гроб сделал сам. Деревянный ящик получился неаккуратным, кривым, хотя я очень старался.

После смерти дочери мы с Ксюшей стали мало общаться. Лишь за завтраком перекидывались парой слов. Доброе-утро-что-будешь-делать-почини-крышу. Я неделями пропадал на охоте или в городе. Среди развалин искал вещи, книги, консервы. Порой следил за монстрами, чтобы понять логику их поведения. В городе было опасно. Я мог умереть в любой момент. Но тогда я сам желал смерти. Ксюша же копалась в огороде, разводила кур, и занималась черт знает чем еще.

Годы шли. Постепенно мои отношения с женой улучшались.

Однажды ночью, когда мы собирались ложиться спать, Ксюша спросила:

— Давай заведем ребенка?

Её блестящие в ночи глаза казались ослепительно прекрасными.

— Ты уверена, что это хорошая идея? — спросил я тогда.

— Да… Я хочу маленького.

— Ладно.

— «Ладно»? И всё?

— Да.

— И не ходи больше в город. Я тебя прошу. Не хочу быть одной в этом доме. Я не выдержу.

— Хорошо, — сказал я. — Больше не буду.

Потом мы занялись любовью.

Мне было тогда тридцать семь лет.

Я и Ксюша много раз пытались завести ребёнка. Очень много. Мы трахались утром. Мы трахались днем. Мы трахались ночью. Семь дней в неделю. Тридцать дней в месяц. Нам казалось, что стоит только в доме появиться маленькому голосистому комочку, так сразу же забудем о Маше. С новым ребенком мы бы не совершили так много ошибок!

Драгоценное время уходило, а у меня с Ксюшей ничего не получалось. Видимо, у Бога были другие планы. Я его не виню, хотя так хотелось вновь услышать в доме детский смех.

Не судьба.

Я тебя еще не достал своим старческим брюзжанием, Девятый? Ты, наверное, хочешь, чтобы я сразу раскрыл все карты — рассказал бы о встрече с Кивиром, об устройстве мира. Можешь пропустить несколько абзацев и перейти к самому главному. Я не обижусь. Но если все же интересна моя жизнь, то я продолжу. Осталось совсем немного до конца.

В общем, детей у меня и у Ксюши не было после Маши. Как и обещал, я больше не ходил в город. Хотя зря, наверное. Многие вещи еще ждут своих хозяев. Монстры отчего-то перестали появляться в моем лесу. Не знаю причины. Я их вообще последний раз видел лет семь назад. Может, вымерли. Хотя вряд ли.

Мне всегда казалось, что я буду вечно молодым. У меня же прорва времени, думал я. Всё успею! Всё смогу! Оглянуться не успел, как стукнуло шестьдесят пять. Что сделал я за свою жизнь? Построил дом — хлипкую хижину! — в лесу, убил собственного ребёнка… Мало поводов для гордости. Перед сном, лежа вместе с Ксюшей на кровати, я мечтал, как найду других людей, построю новый город и объявлю войну гигантским тварям. Я хотел быть мессией! Избранным.

Пустые мечты…

Господи, каким же дураком я был! Как умудрился потерять тридцать лет? Еще же вчера, кажется, у меня на руках мирно спала дочь, а жена на кухне готовила ужин. Во мне кипела жизнь!

Теперь я усталый и глупый старикашка с трясущимися руками.

Ксения умерла четыре года назад. Умерла так, как хотел бы я: легла спать и не проснулась. Похоронил её рядом с дочкой.

Старый идиот! Надо было сжечь тела!

На седьмой день после смерти Ксении я решил, что построю часовню возле могил. Хотел соорудить небольшое строение, где смог бы молиться и просить Бога о прощении.

Иконы у меня были: я в свое время рюкзаками таскал их из города. Однако мне приходилось прятать их, так как жена ненавидела церковь и не верила в бога. Господи, прости её грешную. Она не понимала, что творила.

На постройку часовни ушло два года. Я бы и за месяц управился, если бы мое здоровье не подкосили… мертвые близкие, что ли. Не знаю, как сказать иначе. Назвать жену и дочь тварями — язык не поворачивается. Я совершенно забыл, что тела нельзя хоронить рядом, иначе они оживают и соединяются в таких уродов, что от одного вида можно отдать Богу душу.

Я нес воду из озера, когда увидел руку, торчащую из земли. Стояло жаркое летнее утро. И мертвеца я скорее почувствовал, чем увидел: запах гнили хорошо ощущался во дворе. Помню, сначала подумал, что свинья издохла. Но дело оказалось не в несчастной хрюшке. Я смотрел, как длинные изогнутые пальцы мертвяка вяло шевелились, а мысли крутились вокруг вони — смеси тошнотворно-сладкого и тухло-кислого.

Сколько тогда простоял на улице и тупо пялился, прежде чем побежал за лопатой и косой? Не знаю. В голове не укладывалось, что мои близкие превратились в причудливых уродцев.

Работать надо было быстро: если существо — кем бы оно не являлось! — вылезет из могилы — пиши пропало. Монстры крайне быстры и такой старикашка как я оказался бы легкой жертвой. Ты еще не утомился, Девятый?

Ладно, я и так слишком многословен. Рука устала держать ручку, а до самого главного я так и не добрался.

Существо (Господи, ведь это была моя жена!) усмирил Кивир. Мальчик появился словно из ниоткуда. Вот его не было на поляне — и вот он там есть. Чудеса. Помню, что испугался поначалу Кивира, спутал с тварью.

— Любишь жену и дочку? — спросил тогда он. Я поразился тому, что голос у мальчонки оказался как у робота — механический, лишенный эмоций. А еще испугал меня цвет его кожи. В общем, странный малый.

Я молчал, как рыба об лед, и ждал, когда ребенок подойдет ближе, чтобы одним взмахом косы отрубить ему голову.

— Я Кивир, — сказал малец. — Могу сделать так, чтобы твоя жена и дочь вновь покоились в земле. Хочешь?

Что я ответил тогда? Не помню. Наверное, согласился, потому что с тех дней моя жена и дочь больше не пытались вылезти из гробов.

Кивир после странного разговора исчез также неожиданно, как и появился. Боже, я в тот день по-настоящему усомнился в своей адекватности. Думал, что года берут своё. Мозги прогнили, шестеренки вращаются с жутким скрипом.

Я сделал небольшой перерыв, чтобы с новыми силами рассказать тебе, Девятый, о Кивире. Как-то так получилось, что за последние несколько лет мальчик стал дорог мне. Ты даже не представляешь, сколько раз он просил прийти к нему! Кивир обещал вернуть близких. Но я не могу согласиться на его предложение. Во-первых, не позволяет вера. Во-вторых, я стар — вряд ли осилю дорогу.

Заклинаю, Девятый, не бойся мальчонки. Он нестрашен, хотя и способен на многое. Природа его скорее сатанинская, чем божественная. Но Кивир не выбирал свой путь. Я много общался с ним. И кое-что удалось выяснить. Жаль, что я не ученый. Возможно, у меня бы получилось объяснить физику явлений. Да бог с ней, с ученостью. Буду писать то, что знаю.

Седьмой ошибается. Нет никакого круга Сансары. Первый, Второй, Третий, Четвертый и остальные — живут одновременно. То есть, например, сейчас я пишу это длинное письмо и готовлюсь умереть, а в это же время ты, Девятый, читаешь мои строки, а Десятый убегает от зомби-собак. И совсем необязательно, чтобы тебе и мне по семьдесят лет. Ты, Девятый, можешь быть молод.

Не понимаешь?

Посмотри на этот рисунок. Получилось немного неаккуратно, но надеюсь, что ты простишь старика.

Самый большой круг — жизнь Первого. Дальше следует жизнь Второго, Третьего и по возрастающей. Как видишь, круги соприкасаются. Это говорит о том, что в этих местах все наши жизни соединяются. Это время перемен, когда появляется Кивир и собирает у нас ответы. После того, как мальчик получает нужную информацию, он отправляет нас обратно, к себе в миры, если так можно выразиться. Мы умираем, потом опять рождаемся. Опять ходим в детский сад, в школу, опять встречаемся с девушками, опять переживаем мировую катастрофу. Опять, опять, опять… А Кивир ждет, когда наши жизни, наши миры вновь соприкоснуться друг с другом.

Надеюсь, тебе понятно, Девятый.

Ты можешь заметить: радиусы у кругов разные. Маленький радиус говорит о том, что время в этом круге течет быстрее. И, соответственно, момент встречи с мальчиком наступает быстрее (угловая скорость, считай, у всех кругов одинаковая). Как я понял из разговоров с Кивиром, чем меньше радиус, тем важнее жизнь этого человека. Допустим, ответы Второго нужнее, чем Первого. А Девятого нужнее Восьмого. В теории есть некто, чей круг жизни крайне мал. И можно считать, что этот N-ый постоянно встречается с Кивиром. И его ответы самые важные, самые нужные. Для чего нужные? Не знаю. Возможно, N-ый — и есть Кивир. Но я не уверен, а сам мальчик не отвечает.

Кивир много о чем мне рассказывал. У меня голова шла кругом от всех этих причудливых миров, в которых приходится жить моим двойникам. Червивые короли, Всплески, крылатые, кукуксы, норовые места, архаровцы, копченые, плетеные человечки, олги… Столько всего, столько необычного. Каждый мир уникален своими тварями. И всем управляет, похоже, Кивир. Как я понял, у мальчика — мальчика ли? — есть помощники: Человек-мотылек, Кумакан-проводник, Аанг-предсказатель и Тысяча-лиц.

Ты, Девятый, можешь спросить: откуда я всё это узнал? Удивительно, но об устройстве миров рассказал сам Кивир. Возможно, мальчик открыл тайны из-за моего возраста. Всё-таки я слишком старый. И после перерождения я всё забуду, к сожалению. Но вот мое письмо сохранится. Надеюсь, оно дойдёт до тебя, Девятый. Кивир обещал.

И есть еще кое-что: все-таки не рассчитывай, что мое описание устройства мира правильное и единственно истинное. Кивир может лгать. Я уже несколько раз ловил его на вранье. Допустим, мальчик частенько путает имена Седьмого. Намеренно или случайно он ошибается — не знаю. Порой Кивир говорил мне: «ничего не имеет смысла. Пытаться объяснить причину перерождений бесполезно. Всё постоянно меняется, Восьмой. Прими на веру мои рассказы».

Мальчик часто противоречит сам себе. Может, он лишь озвучивает ответы моих двойников? Озвучивает их взгляды на мироустройство? Не знаю. И знать не хочу, если честно. Мне наплевать, как там всё устроено. Но я обязан поделиться своими знаниями с тобой, Девятый. Это мой долг.

Я до сих пор удивляюсь, как быстро Кивир стал частью моей жизни. По сути, я пригрел змею на груди. Не должен я был обольщаться на внешность Кивира! Не должен! Лишь с виду он похож на мальчика… Но ведь Бог велел прощать врагов своих? Или же я просто неправильно понял строчки из Священного Писания? Опять одни вопросы.

Девятый, не борись с Кивиром! Попытайся понять его.

Об устройстве миров и о Кивире я тебе рассказал. Если ты позволишь, то я хотел бы написать еще о кое-чем.

Написать о том, как я умру. Девятый, позволь старику выговориться.

Я всё-таки построил часовню. Надеюсь, после моей смерти она простоит долгое время. Потому что её я строил со всей своей любовью. Я приложил массу сил, чтобы укрепить фундамент, поставить несущие балки. За часовню мне не стыдно. Хотя в ней тесновато и душно. Но зато в помещении вкусно пахнет ладаном и деревом.

Я много молюсь, соблюдаю посты. Я стал набожным человеком. Бог — вот моя сила. Он направляет меня на путь истинный и бережет от зла. И хотя Кивир говорил о том, что после смерти меня ждет перерождение, я молю Бога о Спасении. Хочу увидеть Святилище. Хочу услышать пение ангелов. (Неразборчиво.)

Надеюсь, я жил не зря. Верю, что после моей смерти за домиком будет кто-нибудь ухаживать. Еще остались люди. Должны остаться. Я попрошу Бога и Кивира, чтобы они направили усталого путешественника (или семью путешественников) к моему скромному жилищу. Дом хоть и покосился, но выдержит еще много зим. Да и крыша не протекает.

Опять мысли разбегаются. Прости, Девятый, старого дурака.

Я писал о Боге, о семье, об устройстве мира. (Неразборчиво.)

Я скоро умру. Уже выбрал день — в субботу, седьмого июля. Возле часовни вырыл двухметровую яму. Можно было, конечно, и не копать так глубоко, но мне надо быть на сто процентов уверенным, что я не оживу тухлой горой мяса. Гроб в яму я уже опустил, трубочку для вентиляции поставил. Хороший гроб сделал, качественный. Все-таки научился делать за сорок-то лет. Надеюсь, земля не продавит крышку.

Я умру в могиле! Заслужил! Над ямой растянул тент, сделанный из очень плотного матерчатого материала. На тент насыпал столько земли, сколько по моим прикидкам хватит, чтобы меня похоронить. Завтра я лягу в гроб, дерну за веревку и… И дальше понятно. Ты, Девятый, спросишь у меня: «Зачем ты хочешь себя убить? Это же грех!» Я и не собираюсь умирать. Специально проделал трубочку для дыхания. Я буду молиться в гробу. Буду просить Бога о прощении. Буду вспоминать прошлое, в конце концов. Надеюсь, Господь поймет мой поступок. Ведь у меня нет другого выбора. Не хочу вонючим кульком дерьма валяться на кровати в ожидании смерти.

Знаешь, Девятый, что самое забавное? Меня не крестили. Отец был воинствующими атеистом, если так можно выразиться. Он считал, что религия — опиум для народа. Мол, Бога нет, Иисуса никогда не существовало, а библию написали идиоты. Как ты был неправ, отец! И я очень жалею, что так и не покрестился. Эх! Натолкнулся бы на мой скромный домик священник! Вот бы чудо было! Не пришлось бы мне себя закапывать.

Какое длинное письмо у меня получилось. Пора закругляться. Если честно, не хочу заканчивать. Я боюсь. Боюсь завтрашнего утра. Страшно представить, как спрыгну в холодную яму, как лягу в гроб и… Лучше не думать об этом. Зря себе накручиваю. Легче мне не станет. Пожалуй, сегодняшний вечер подходит для того, чтобы напиться. В подвале меня ждет пузатая бутылки виски. Заслужил…

Ах да! Я же совсем забыл назвать своё настоящее имя. Меня зовут (зачирикано). Так привык к прозвищу «Восьмой» за эти четыре года, что и забыл про свое истинное «я».

Да, Девятый. Вот моя мудрость и вот мое письмо. Сейчас пятница, и я иду нажираться.

Завтра тяжелый день.

Седьмой

Седьмой не сразу понял, что кричит. Он цеплялся за отросток человеко-дерева и молился богу, чтобы хватило сил удержаться. Действия происходили слишком быстро. Голова, торчавшая из-под земли, после броска Кумакана шаром плоти начала разрастаться: губы надулись как воздушные шары; глаза вылезли из орбит; изо лба, порвав кожу, вылезла костяная ветвь, за ней другие…

Только чудом Седьмой не рухнул вниз. Он пытался разглядеть жирдяя и свиноподобных существ, но из-за стремительно разраставшихся ветвей рассмотреть ничего не получалось. В голове крутилась лишь одна мысль: «как найти Кивира без проводника?». Седьмой осторожно приподнялся на локтях, затем, стараясь не потерять равновесие, пополз в сторону, где ветвь была толще.

Воздух дрожал. Ветвь колебалась и тряслась. Вокруг Седьмого разыгрывалась настоящая буря. Оторвавшиеся костяные наросты кружились вокруг человеко-дерева. Ветер то усиливался, то ослабевал. Невесть откуда взявшиеся лоскуты кожи летали вокруг Седьмого и сияли радужными цветами. Что же натворил Кумакан? Для чего он бросил комок плоти в голову? Калейдоскоп цветов сбивал с толку глаза и разум. Ветви то соединялись друг с другом, то распадались. Иногда они словно змеи переплетались между собой и вонзались в Лицо, обнажая красные куски мяса.

— Больно! Мне больно! — заглушая шум ветра, раздался неизвестный голос.

Как только тряска прекратилась, Седьмой бросил взгляд на землю. Люди-свиньи окружили ствол — или еще голову? — человеко-дерева и задрали рыла. Седьмой поежился. Кого они разглядывали? Его? Он готов был поклясться, что твари по-человечески улыбались!

Некоторые из свиноподобных существ пытались забраться на дерево, но ветви росли слишком высоко — уродцам было не дотянуться.

Седьмой хотел разглядеть толстяка, но, видимо, хряки оставили от него лишь кровавое месиво.

Что теперь делать? Куда двигаться?

Думай, думай, тупая голова!

Что-то хрустнуло в нескольких метрах от него. Затем раздалось мычание. Седьмой встрепенулся. Звук послышался откуда-то с правой стороны.

Мучительное мычание стало очень громким и яростным.

Седьмой бросил взгляд на нижнюю ветвь и не поверил собственным глазам.

Ни хрена себе!

Кумакан лежал на костяном отростке человеко-дерева. Из культи хлестала кровь: удивительно, что проводник еще не потерял сознание. Его лицо превратилось в кровавое месиво — нет ни носа, ни рта, ни глаз. С плеч была снята кожа: мышцы и жир поблескивали в красном свете пирамиды.

Отросток был совсем тоненький, приходилось гадать, как жирдяю удавалось удерживать равновесие.

Главное — Кумакан жив!

— Эй! Я тут! — заорал Седьмой.

Толстяк тяжело поднял голову вверх.

— Ты видишь что-нибудь?

Кумакан покачал головой.

Человеко-дерево вновь затряслось. Толчки оказались слабыми, однако их хватило, чтобы костяной отросток, на котором лежал жирдяй, угрожающе затрещал. Кумакан замычал, попытался подняться. Ветвь чуть наклонилась.

— Стой! — крикнул Седьмой. — Не шевелись!

Летающие вокруг ствола лоскуты кожи соединялись друг с другом, образовывая шары плоти. Они, сияя лиловым светом, прицеплялись к ветвям и распухали до невероятных размеров. Седьмой поймал себя на мысли, что шары казались огромными яблоками. Несмотря на тряску, он завороженно глядел за развернувшимся перед ним представлением.

Раздался хруст. Седьмой взглянул вниз. Кумакана не было… Вообще не было! Словно испарился. Костяной отросток стремительно падал.

Где жирдяй?

— Эй! — заорал Седьмой. — Кумакан!

В ответ лишь шуршание лоскутов кожи.

Между тем, шары покрылись белыми волосками. Иногда на их поверхности вспухали пузыри и лопались с писком. Седьмой не сразу осознал, что «шары» раскрыли кожистые крылья, такие же, как у летучих мышей.

Твою мать! Аанг… Аанги?

Белые волоски осыпались: их подхватывал ветер, и они кружились, чернея, вокруг дерева вперемежку с кусками кожи.

Запахло апельсинами.

Сотни глаз Аангов открылись и, казалось, уставились на Седьмого. Затем на «шарах» лопнула кожа, и на месте ран возникли кровавые водовороты.

Седьмому ничего не оставалось, как смотреть на уродцев и надеяться, что не придется вновь прыгать в Аанга. Он не сразу осознал, что к шуму ветра добавился новый звук: свист лезвий. Седьмой лег на ветвь и бросил взгляд на землю.

Это его и спасло.

Лезвие просвистело над самой головой и вошло в ствол дерева. Ничего не понимая, Седьмой вцепился руками в металлическую цепь и инстинктивно потянул её на себя.

На одной из верхних ветвей сидело свиноподобное существо. Тварь ногами упиралась в костяной отросток и тащила оружие на себя.

— Выкуси! — крикнул Седьмой и рывком дернул цепь.

Действия происходили как в замедленной съёмке: свиноподобное существо потеряло равновесие и, размахивая руками, упало с костяной ветви. Лишь застрявшее в стволе лезвие спасло жизнь твари.

Седьмой глянул вниз. Человек-свинья болтался в воздухе и противно хрюкал. Его измазанный в крови пятачок походил на большой клоунский нос-пищалку. Седьмой рассчитывал, что у него есть время вытащить лезвие из ствола и скинуть тварь к чертям собачьим. Однако свиноподобное существо оклемалось поразительно быстро: оно ухватилось руками за цепь и, подтягиваясь, полезло наверх.

Сучество, сучество, сучество!

Седьмой сел. Костяной отросток угрожающе затрещал.

«Не думай о ветви, — заговорил внутренний голос. — Сейчас ты попробуешь встать и рывком прыгнуть на соседнее переплетение. Шанс будет лишь один. Не получится — смерть. Главное не бояться. Всё будет хорошо».

Ветвь не выдержала веса и сломалась. Верх и низ поменялись местами. Седьмой ахнул. На миг тело воспарило, показалось, что этот момент продлится вечность. Мелькнула мысль, что, возможно, проводник с помощью магии заставит его тело левитировать…

Надежды разрушились о костяную ветвь. Боли Седьмой не почувствовал. Позвоночник хрустнул, а ребра, порвав кожу и мясо, раскрылись словно бутон. Седьмой попытался схватиться за отросток, однако рука лишь скользнула по гладкой поверхности.

Опять мгновения полета…

Свиноподобному существу не повезло сильнее: в полете цепь обмоталась вокруг толстой шеи, и при падении на ветвь лезвие угодило прямо в рыло. Тварь умерла мгновенно.

Полет Седьмого остановил очередной костяной отросток.

В воздухе кружились кусочки кожи. Пахло горелым. Гигантское Лицо то открывало, то закрывало рот, роняя липкую слюну на кроны человека-дерева и красный песок.

Седьмой закрыл глаза. Только чудом удалось не свалиться на землю. Спасло чертово везение! Хотя… Везение ли? Сможет ли он подняться и не раскидать собственные кишки?

Вот сейчас и проверим. Он попробовал пошевелиться. Руки слушались, ноги — тоже. Торчащие из груди ребра не причиняли никакой боли. Сев и прислонившись спиной к стволу человеко-дерева, Седьмой перевел дух. Откуда тварь взялась? Поднялась? Вряд ли. Для свиноподобных существ дерево слишком высоко, чтобы на него залезть. Остается одно: когда из головы, торчащей из-под земли, полезли кости, кому-то из уродцев удалось-таки забраться.

Нужно глядеть в оба, а то зазеваешься и останешься без частей тела. Седьмой кивнул собственным мыслям. Где один урод, там и несколько. Не расслабляться.

Только сейчас он заметил, что пропустил: из кровавых водоворотов Аангов вылезали люди. То тут, то там из «шаров» торчали облепленные мясом головы или руки. Порой кружащиеся кусочки кожи подлетали к крылатым монстрам и начинали светиться всеми цветами радуги. По кроне человека-дерева прокатилась волна рыданий и воплей. Седьмой завороженно смотрел на появление людей и не мог оторваться.

Вот из маленького «шарика», пренебрегая законами физики, вылез мужчина. Поджарый и стройный. Он сполз на ветвь и лег в позе эмбриона. Его тело сотрясла дрожь. На левой щеке оказался длинный шрам от подбородка до нижнего века. Желудок Седьмого свело судорогой, словно в её внутренностях извивался клубок змей. Из Аанга вывалился он — Седьмой! Только намного моложе!

Бред какой-то. Это невозможно.

Вот из крылатого монстра показался еще один мужчина. Голова была тщательно забинтована, хотя Седьмому удалось разглядеть глаза. Без радужных оболочек — лишь блестящие белки, похожие на вареные яйца. Тело испещряли глубокие морщины. Вместо правой руки — обрубок. Мужчине не повезло: он поскользнулся в луже собственной крови и рухнул вниз.

Вот Седьмой заметил еще несчастного. Тип уже мало походил на человека: вместо рта у него оказался мушиный хоботок, от руки исходило зеленоватое сияние. Но чем больше Седьмой смотрел на уродца, тем сильнее ему казалось, что он видит себя. Дело было в глазах — в их слабом лиловом сиянии. Седьмой вспомнил! Дохляк! Человек с мушиным хоботком — Дохляк.

За несколько минут на костяных ветвях человека-дерева появилось не меньше полусотни людей. Здесь оказались и юноши, и мужчины, и старики. Объединяло их всех то, что они внешне походили на Седьмого. Некоторые из них доползали до ствола, а другие поскальзывались и находили свою смерть на красном песке пирамиды.

Вой стоял такой, будто все демоны ада собрались в одном месте. Кто-то из людей выблевывал кровь Аанга, кто-то испуганно озирался по сторонам, а кто-то лишь трясся от страха и плакал. Десятки странных копий Седьмого. Некоторых из копий даже людьми сложно было назвать из-за уродств тела.

Седьмой с трудом оторвался от «шаров», глянул вниз и остолбенел. Если бы сердце еще работало, то оно бы захлебнулось дробью ударов. Свиноподобные существа все-таки нашли способ забраться на дерево: медленно, совсем вяло, но неуклонно уродцы забирались друг на друга, образуя живую лестницу, тянущуюся к ближайшей ветке. Еще чуть-чуть, и они заберутся…

Что делать?

Можно попытаться залезть выше, однако на некоторые отростки нельзя будет забраться — слишком высоко. Не стоит забывать и появившихся из водоворотов крылатых уродцев людей. Вдруг они опасны?

Чертова ситуация. И вниз, и наверх лезть нельзя. Хоть ложись и жди смерти.

Седьмой присмотрелся к ранам Лица. Костяные отростки проделали глубокие порезы… План показался сумасшедшим. И потому мог сработать. Если удастся забраться на самые верхние ветви, то можно будет спрятаться в ране Лица. Вряд ли люди-свиньи начнут искать его в глубоких порезах своего бога. Однако встает другой вопрос: как долго придется прятаться? Вдруг уродцы все-таки… Не думать. Проблемы необходимо решать по мере их поступления.

Обхватив ствол одной рукой, Седьмой поднялся и вытянул другую руку к ближайшей костяной ветви. Пальцы едва-едва касались гладкой поверхности. Твою мать! Стоп. Не волнуйся. Можно подпрыгнуть и подтянуться на отростке. Внутренний голос проснулся и начал говорить про то, что прыжок — верная смерть, что минуту назад он, Седьмой, ударился спиной о…

Седьмой, стараясь не думать о последствиях, присел и резко оттолкнулся. Получилось! Руки обхватили костяной нарост. Седьмой боялся, что подтянуться не получится, однако забрался без труда.

Не расслабляться! Забирайся выше. Да побыстрее.

Внизу послышался сильный скрежет, словно какое-то тяжелое тело терлось о ствол, затем раздался хруст. И тихие похрюкивания переросли в крещендо ликования. Люди-свиньи забирались всё выше и выше. Их было так много, что они напоминали единое существо. Опасное существо.

Седьмой поднял голову. Не смотреть вниз! Не хватало еще сорваться и угодить в эту хрюкающую массу.

— Шевелись, — сказал он сам себе.

На следующую ветвь Седьмой забрался на удивление легко. Себе он казался мухой, угодившей в мёд. Слишком медленно он карабкался.

Между тем, его и людей-свиней отделяло лишь несколько метров. Твари уверенно волочили свои тела, подтягиваясь на мощных руках за маленькие выступы в стволе человеко-дерева.

Седьмой собирался лезть дальше, когда его плеча кто-то коснулся. В мозгу вспыхнула мысль: это свиноподобное существо! Не оборачиваясь, Седьмой ударил локтем тварь. Раздался всхлип.

— За что? — простонала… тварь?

Седьмой бросил взгляд на нападавшего. Сучество! Его коснулся мужчина, как две капли воды похожий на него.

«На тебя, когда ты еще был человеком», — заметил внутренний голос.

Незнакомец держался за разбитый нос, пытаясь остановить кровь. Голый и испачканный в жидкостях Аанга — жалкое зрелище. Тело тряслось, зубы стучали, как у бешеной обезьяны.

— За-что-за-что-за-что-за-что-за-что, — повторял мужчина.

Седьмой хотел было коснуться незнакомца, чтобы успокоить, но рука застыла в нескольких сантиметрах от его плеча. Только сейчас он обратил внимание на свои пальцы — сужающиеся гангренозные обрубки. Когда его рука так болезненно изменилась?

Послышалось хрюканье. Лицо голого мужчины исказила гримаса ужаса. Седьмой не успел даже среагировать: лезвие свиноподобного существа осиным жалом впилось в плечо человека. Брызнула кровь. На ветку запрыгнул хрюкающий уродец. Морда — почерневшая и сморщенная, как сушеный гриб. Тело оказалось обглоданным, и из ран начали вываливаться белесые черви.

Седьмой уже распластался на ветви, когда лезвие твари снесло нагому человеку голову. Из шеи бедняги брызнул фонтан крови. Тело простояло несколько бесконечно долгих секунд, а затем рухнуло с отростка.

Свиноподобное существо смотрело на Седьмого сверху вниз, в маленьких блестящих глазках читалась уверенность в беспомощности жертвы. Губы уродца расползались в улыбке, обнажив гнилые, но всё равно острые зубы. На подбородок стекала слюна. Руки, обмотанные металлической цепью, были опущены. Лезвия болтались в воздухе, с них капала кровь.

Седьмой лихорадочно искал пути спасения, но драгоценные секунды уходили, а выходов из сложившейся ситуации он не находил. Никогда раньше его голова не работала с такой скоростью. Мысли сменялись подобно кадрам из фильма.

Спрыгнуть с ветви? Бесполезно. На нижних костяных отростках поджидают другие уродцы. Попробовать накинуться? Не успеть.

Свиноподобное существо не стало медлить: одним ловким броском лезвие отсекло Седьмому два пальца на левой руке. Новый взмах — и оружие с хрустом вонзилось в плечо, где и застряло. Седьмой не почувствовал боли. Он попытался закричать, чтобы уродец прекратил отрезать от него кусочки, но горло словно сдавил обруч. Свиноподобное существо дернуло цепь, лезвие вышло из тела Седьмого.

Тварь радостно захрюкала.

Вот и конец, подумал Седьмой. Так и не удалось добраться до Кивира. Как глупо…

Седьмой ощутил, как его охватила какая-то странная дрожь. Из ран на груди возникло легкое голубоватое свечение. По телу прокатилась волна слабой боли.

Свиноподобное существо раскручивало цепь, когда грудь Седьмого взорвалась кровавыми ошметками, и из неё выскочил крошечный уродец. Монстрик походил на куклу: тонкое тельце, руки, доходящие до колен, восковая кожа, которую каким-то чудом не запачкала кровь, большая голова, похожая на воздушный шарик. Седьмой совсем забыл про маленького человечка, прятавшегося в его теле. Всё это время уродец ждал удобного момента для… для чего?

Издав протяжный визг, монстрик накинулся на свиноподобное существо. Крошечный человечек двигался с такой невероятной скоростью, что казалось, будто бы от двуногой хрюшки куски тела отваливались сами собой. Вот лопнули маленькие глазки. Вот в кровавое облако превратились руки. Падая с костяной ветви, звякнули цепи. Вот на груди твари появилась глубокая рваная рана. За несколько мгновений человек-свинья превратился в мясной фарш.

Затем монстрик возник перед Седьмым. На его лице не было глаз, однако чувствовалось, что крошечный человечек может видеть. Седьмой ожидал, что новоявленный помощник накинется на него и превратит в гору гнилого мяса, однако маленький уродец спрыгнул с костяного отростка и накинулся на свиноподобных существ.

Седьмой оглядел себя. Кишки вывалились, окрасив ветвь в алый цвет. К его удивлению, боли не чувствовалось. Жизнь продолжала теплиться в изуродованном теле.

Оторвав кишки, Седьмой рассматривал собственные органы. Эти два черных сдувшихся мешочка — легкие? А этот склизкий шарик зеленого цвета — почка?

Седьмой поднялся. Жив! И хотя на человека он меньше всего сейчас походил, жизнь все равно не покинула его. Наверняка в этом была заслуга Кивира.

На нижних ветвях творился хаос: люди-свиньи то тут, то там взрывались кровавыми ошметками. Твари пытались убить маленького уродца, однако лезвия рассекали лишь воздух.

Рано или поздно монстрика поймают и уничтожат. Людей-свиней было слишком много.

Нужно пошевеливаться.

Неожиданно шансы на спасение возросли: на самой верхней ветви стоял Кумакан. Жирдяй держался за живот и раскачивался на костяном отростке, словно собирался с духом, чтобы прыгнуть.

Каким образом толстяк оказался на вершине человеко-дерева?

— Кумакан, я тут! — закричал Седьмой. Собственный голос показался чужим. Он словно исходил не из горла, а из каждой клеточки тела.

Вопль Седьмого потонул в яростном визге свиноподобных существ и в вое людей, вывалившихся из «шаров».

Жирдяй, разрывая здоровой рукой кожу на животе, вскинул голову. Из огромного пуза выплеснулись кровь и кишки.

Седьмой закрыл голову руками. Его окатило что-то теплое, липкое. Когда кровь Кумакана иссякла, Седьмой заметил в нескольких шагах от себя переплетения кишок толстяка. Вот он путь наверх!

«Цепляйтесь за кишки! Быстрее! Обмотайте их вокруг руки. Держитесь крепче!» — раздался в голове голос Кивира. Седьмого не нужно было просить дважды: он вцепился в спасительный «канат» и стал ждать.

Толстяк вскинул руку, словно поприветствовал невидимого собеседника. Затем его кишки полезли обратно в распоротый живот.

Где-то в глубине сознания Седьмого мелькнула мысль: а если потроха не выдержат его веса? А если полезут другие люди? Не порвутся ли внутренности жирдяя? Не думай об этом. Просто хоть раз в жизни постарайся не забивать голову ерундой. Седьмой почувствовал, как кишки Кумакана сильнее сдавили руку, потянули наверх. Через несколько мгновений тело оторвалось от костяной ветви.

Люди, вылезшие из чрев «шаров», не хотели умирать: они хватались за внутренности жирдяя и старались не упасть. Некоторым из-за слабости не удавалось долго висеть на потрохах, — и они падали с человеко-дерева. Но были и те, кто цеплялся за жизнь всеми силами.

Седьмой радовался тому, что оказался на кишках выше остальных. Его никто не пытался скинуть. Люди внизу же боролись за шанс выжить. Мужчина со шрамом на щеке оказался вторым после Седьмого. Их отделяло друг от друга несколько метров. По широко распахнутым глазам человека было видно, что он не понимал, где находится. Голый и запуганный. Седьмому стало жаль мужчину.

Кумакан хватался здоровой рукой за собственные кишки и втягивал их обратно в живот. Сейчас толстяк меньше всего походил на человеческое существо — без лица, тело испачкано в крови. Скорее он напоминал мясного монстра, про которого Седьмой читал в далёком детстве.

— Ну же! — закричал мужчина со шрамом. Голос у него оказался хриплый, прерывистый, словно у человека, только что побывавшего в драке. — Давай быстрее!

Седьмой опустил голову и не поверил собственным глазам: вместе с людьми на кишках висели свиноподобные существа.

Черт!

Шансы на спасение стремительно падали.

Седьмой боялся, что силы покинут его в любую минуту. В руках исчезнет крепость и — здравствуй, горячий красный песок. Седьмой не понимал, кто его питал жизненной энергией, и это сводило с ума. Может, он уже мертв. Может, нет никаких Кивиров и людей-свиней. Может…

Кумакан протянул ему руку, чтобы помочь забраться на ветвь. Ладонь жирдяя оказалась влажной и приятно прохладной. Седьмой бросил взгляд на людей, висевших на кишках толстяка. Мужчина с шрамом на щеке что-то громко кричал, пытался забраться по внутренностям Кумакана как по канату, но ноги постоянно соскальзывали. Человека от спасительной ветви отделяло несколько метров.

Седьмой стоял в нерешительности. Помочь? Или нет? Испугается ли человек? Нельзя вот так оставить его! Судя по всему, Кумакан забросил этих несчастных, чтобы дать ему, Седьмому, скрыться. Ведь не просто же так люди похожи на него, как капли воды?

К черту сомнения!

— Я помогу! — крикнул Седьмой. — Лезь сюда!

Кишки втягивались в живот Кумакана с противным чавканьем. Казалось, в пузе жирдяя пряталась огромная лебедка. Только сейчас Седьмой заметил, как из раны толстяка вылетали черные мотыльки, в красном свете пирамиды походившие на реющие угольки. Насекомые сначала кружили вокруг Кумакана, а затем пропадали в порезе Гигантского Лица.

На ветвь взобрался мужчина со шрамом. Седьмой помог ему лечь на спину.

— Я-первый, — повторял незнакомец. — Я-первый-я-первый-я-первый.

Седьмой кивнул. Он надеялся, что мужчина со шрамом сможет продолжить путь.

— У тебя есть несколько секунд, — сказал Седьмой. — Надо идти. Чем дальше мы окажемся от людей-свиней, тем лучше. Не сможешь ходить — оставлю тут!

Он посмотрел вниз. Остальных людей ждать бессмысленно: свиноподобные существа тоже пытались оказаться на вершине человеко-дерева как можно быстрее.

— Поднимайся, — сказал Седьмой.

— Я первый, — прошептал незнакомец, задыхаясь.

— Хорошо. Ты первый взобрался на ветвь. Нужно идти.

— Я Первый! — перешел на крик человек.

И тут Седьмой понял. На мгновение он потерял дар речи. Мужчине не первым оказался на костяной ветви, он — Первый.

Стоп.

Это невозможно. В теории…

На плечо Седьмого легла ладонь Кумакана.

Необходимо спешить.

— Идём!

Цепляясь за наросты на ветви, Седьмой начал карабкаться в порез Гигантского Лица.

* * *

— Тебя зовут Сергей? — переспросил Седьмой.

Голос гулким эхом разносился по туннелю… Или по порезу? Черт бы побрал эту пирамиду!

— Да. Сергей Тропов. Или Первый, как назвал меня Кивир.

Седьмой кивнул. Затем понял, что Тропов плохо видит его в сумраке, и сказал:

— Понятно.

Седьмой рассчитывал лишь спрятаться в ране Лица, но как только он оказался в порезе, то увидел, насколько же глубоко костяная ветвь вошла в кожу. Он и Тропов вот уже долгое время карабкались наверх, а туннель — туннель ли? — всё не кончался.

От полного мрака спасали мотыльки, сияющие голубым светом.

Порой Седьмой кидал взгляд вниз, в пугающую черноту. Странно: в туннеле было оглушающе тихо. Сколько он и Первый карабкались по ветви? Долго. Времени прошло достаточно для того, чтобы в ране Лица появились люди или свиноподобные существа. Неужели Кумакан как-то закрыл проход? Маловероятно.

Вопросы, вопросы…

Седьмой ожидал, что в ране будет очень мало места, однако костяную ветвь отделяло от мясных стенок несколько метров свободного пространства. Получалось, что человеко-дерево проткнуло кожу Лица именно в том месте, где уже находился туннель. Иначе как объяснить столько свободного пространства?

Удивляло и другое: из костяной ветви торчали отростки. Словно кто-то специально сделал их, чтобы ему, Седьмому, стало легче забираться. Порой попадались отростки, напоминающие гигантские языки, на которых можно было немного отдохнуть.

— Ты меня не боишься? — спросил Седьмой.

— А должен? — вопросом на вопрос ответил Первый.

— Я сейчас мало похож на человека. Я могу оказаться уродцем Кивира.

— Вряд ли. Сам посуди, — сказал Тропов. Голос звучал его как-то странно. Хрипло. Плакал, что ли? — Стал бы ты мне помогать там, на ветви? Смысл было спасать меня?

— То есть ты меня не боишься?

— Нет. Во-первых, в этой сраной темноте тебя плохо видно. Во-вторых, встречал я и страшнее. Взглянул бы ты на Анжелу.

— А кто это?

— Да так… Одна мертвая соска, которая пыталась меня убить.

— Убить? — спросил Седьмой, смутно осознавая бессмысленность своего вопроса. Ответа не последовало, и ему стало немного не по себе.

Дальше они карабкались в полной тишине, нарушаемой лишь дыханием Тропова и хлопаньем крыльев мотыльков. Казалось, время в туннеле шло иначе. Не покидало ощущение, что в ране Лица ничего плохого не могло случиться. Только не здесь.

Седьмой начал было считать костяные отростки, но быстро сбился. Мысли разбегались, как тараканы. Не рассказав о себе ничего, Седьмой понадеялся на откровенность Первого. Вопросов к незнакомцу хватало. Как Тропов узнал о Кивире? Почему не боится его, Седьмого?

Однако Первый молчал. Нужно было найти подходящий момент и подходящее место для разговора.

— Давай заберемся на большой отросток и передохнем? — предложил Седьмой. — Я же слышу, как тяжело ты дышишь.

— Ты говорил, что мы торопимся.

— Но ведь свиноподобных существ не слышно! Можно немного отдохнуть. К тому же я устал, — соврал Седьмой.

— Хорошо. Давай передохнем.

Взобравшись на большой костяной отросток, Седьмой освободил место для Первого. Тяжело дыша, Тропов сел. Седьмой очень хотел сейчас взглянуть на свою молодую копию, но в сумраке угадывались лишь общие черты незнакомца.

— Отдохнем минут пять и полезем дальше.

— Хорошо, — сказал Первый.

Вот он удачный момент для откровенного разговора.

— А что это за свиноподобные существа? — спросил Первый. — Откуда они взялись?

— Я точно не знаю, — ответил Седьмой. — Может, их создал Кивир. Ты мне лучше расскажи, как попал на дерево. Ты знаешь про Аанга?

Тропов тяжело вздохнул.

— Я брёл в тумане, потом поскользнулся и угодил в какое-то болото. Знаешь, испугался до усрачки. Думал, кабзда наступила. Я ведь недавно совсем провалился в торфяник. Ногу обжег. Если бы не Человек-мотылек — помер бы.

Седьмой вздрогнул от неожиданности. Смысл сказанного сотряс душу, как гул медного гонка, по которому ударили молотком. Что за Человек-мотылек? Очередная личина Кивира?

— Я не встречал Человека-мотылька, — сказал Седьмой. — Странно…

— Да тут вообще всё странное. — С этими словами Тропов обвел рукой туннель. — Я ни хрена не понимаю, что со мной происходит. За последние несколько дней столько всего увидел! Мне уже сложно сказать, что правда. Существую ли я вообще? Мир сошел с ума. То сучьи зомби, то туман, в котором прячутся чудища размером с дом, то какие-то люди-хряки! Я даже не помню, как оказался на ветви.

Седьмой встряхнул оцепенение. Собрав крупицы знаний, он попытался сложить цельную картину. Похоже, его теория неверна. Или Кивир пытается запутать…

Стоп, стоп. Мыслить надо последовательно.

Получается, что колесо Сансары — хрень собачья. Как и говорил Тысяча-Лиц. Как говорил Кумакан. А он, дурак, не поверил им. Первый — явное доказательство ошибочности его теории.

Но что получается тогда? Как объяснить появление его копий на человеке-дереве? Двойники выскочили из других миров? Первый говорил что-то про зомби…

— Не молчи, — сказал Тропов. — А то я начинаю думать, что ты хочешь меня сожрать.

— Да вот пытаюсь мысленно объяснить происходящее, но кусочки мозаики не складываются. Ничего не понимаю. Совершенно ничего.

— Ты тоже не веришь в происходящее? Не веришь, что эти монстры существуют по-настоящему? Почему-то мне до сих пор кажется, что я сплю.

— Я запутался, Сергей, — Седьмой опустил глаза и уставился на свои руки.

Тропов засмеялся.

— Что смешного? — спросил Седьмой.

— Меня уже лет сто, наверное, никто не звал по имени. В последний раз меня так называла одна милая девочка.

— Она умерла?

— Да.

— Прости.

— Ничего. Всё нормально. Слушай, ничего страшного, что мы тут сидим и болтаем, а за нами гонится орда двуногих хряков?

— Ты их слышишь? — вопросом на вопрос ответил Седьмой.

— Нет.

— Вот ты и ответил на свой вопрос. Я думаю, у нас есть время на небольшой отдых. Возможно, тварей перебил Кумакан. Но не стоит обольщаться.

— А Кумакан — этот тот жирдяй без руки? По его же кишкам я забрался на верхнюю ветвь?

— Да, — сказал Седьмой.

Он попытался вспомнить слова Тысячи-Лиц, но ничего не получилось.

Седьмой чувствовал: он упускает что-то. Связь между ним и Первым есть. Но вот какая? Только внешнее сходство? Ответ должен быть очевидным…

— Сколько лет тебе было, когда мир покатился к чертям собачьим? — спросил Седьмой.

— В смысле? Когда появились зомбаки? Да недавно совсем. Месяцев пять назад началась вся эта херня с мертвяками.

Мотылек, пролетев вокруг головы Первого, сел на его плечо. Голубоватого свечения хватило, чтобы лучше разглядеть Сергея: щеки впали, под глазами синяки, лицо бледное. Шрам на щеке не украшал Тропова, а наоборот — придавал внешности нечто пугающее.

— А сколько тебе лет? — спросил Седьмой.

— Это допрос, что ли? Мы сидим на чертовом дереве, а ты спрашиваешь меня про возраст!

— Прости. Я не хотел…

— Это я должен задавать вопросы!

Седьмой вскинул руки. Испачканные в крови и гное, с налипшими ошметками кожи, они заметно дрожали.

— Хорошо-хорошо, — промямлил Седьмой. Голос у него оказался жалким и потерянным. — Можешь спрашивать у меня, о чем хочешь.

Первый почесал щеку; многодневная щетина зашуршала под его пальцами, словно наждачная бумага. Седьмой поймал себя на мысли, что не доверяет Тропову. Чувствовалось в Сергее нечто ущербное.

— Как тебя звать-то? — спросил Первый.

— Седьмой.

— К черту эти погоняла. Как тебя зовут по-настоящему?

— Седьмой. Я всегда был Седьмым. Это моё имя.

— Охеренное имечко у тебя. — Первый облизал губы. — Где мы находимся?

— В пирамиде. Хотя я не уверен до конца.

— А чего надо этому Кивиру?

— Не знаю, — сказал Седьмой. — Кумакан говорил, что Кивир — собиратель ответов. Но что конкретно хочет кукла — не знаю.

— Кукла? Разве Кивир не мальчик?

— Уродец может принимать разные формы.

— Фигово, — сказал Первый. Произнеся это слово, он сплюнул с костяного отростка.

Пахнуло сильным запахом горящего дерева.

— Чувствуешь? — встрепенулся Тропов.

Седьмой кивнул.

— Смотри, — сказал он и показал пальцем в чернильную темноту, раскинувшуюся под костяным отростком.

Пятый

Горизонт полыхал желтыми молниями. Однако грома Пятый не слышал. Он заворожено смотрел на молнии и думал о том, как невероятно быстро менялась его жизнь. Казалось, еще недавно у него была жена, дочка. А затем в одночасье он потерял семью. Он превратился в зомби, живущего на помойке и питающегося расплавленными куклами.

За ним гнались твари, любящие слушать на своих граммофонах «Темную ночь». Существа хотели одного: содрать с бедняги-мертвяка кожу. Он — тогда еще Дохляк! — сумел вылечиться. Сердце забилось, кровь заструилась по сосудам, и появилась надежда спасти дочку. Он — уже Николай — нашел Машу, вырвался из Города. Попал в свой мир, в свою квартиру. И часа не прошло, как дочку украли. А мальчик с восковой кожей попытался объяснить, что мир, в котором, он, Николай, существовал — ненастоящий, вымышленный.

Пятый закрыл глаза и тяжело вздохнул. Чертова карусель, а не жизнь. Теперь он вместе с убийцей своей жены сидит в огромной дыре на животе великана. Вместо рта — мушиный хоботок, вместо сердца — камень. Без надежды на спасение. Без надежды найти дочь.

Пятый тяжело вздохнул.

После того, как он и старик забрались в дыру на животе великана, гигант поднялся и двинулся к человеческому морю. Коля стиснул зубы, сжался и приготовился услышать, как массивные ноги колосса будут ломать кости мертвецов. Однако обошлось. Подобно Иисусу, идущему по воде, великан шел по трупам и по морю крови.

Пятому казалось, что прошло много часов с того времени, как он бросил последний взгляд на ряды архаровцев. Но солнце висело в зените, и поэтому он мог ошибаться в своих ощущениях. Возможно, прошло десять минут, как гигант шел по мертвякам. Или десятилетия. Или год. Или эпохи. Или секунды.

Ни в чем нельзя быть уверенным.

Пятый взглянул на старика. Выглядел сосед скверно: лицо распухло, грудь часто-часто поднималась и опускалась, руки дрожали.

Не помер бы.

Хотя… Помрет старик — и еще одной тварью станет меньше в мире.

В спину ударил сильный порыв ветра. Затем раздался громоподобный рев. Пятый обернулся и замер.

Перед ним возвышался гигантский монстр. Великан с дырой в животе смотрелся жалкой букашкой по сравнению с чудищем. Пятый поразился тому, как проглядел такого урода.

Из сутулой спины монстра торчали кирпичные многоэтажки, фонарные столбы и деревянные домики.

По шее, рукам и ногам змеились, словно вены, асфальтовые дороги. На груди чудища росли ёлки, березы и дубы. При каждом вздохе деревья приходили в движение, некоторые, скрипя, ломались, падали на море человеческих тел, где их и затягивала кровавая пучина. Монстр походил на человека внешним видом: длинный нос, толстые губы, огромные рыбьи глаза, две толстых руки, две ноги. И как великан с дырой чудище тащилось по поверхности моря.

Но что больше всего удивило Пятого — это то, что на спине урода кто-то жил! Горели окна многоэтажек, из труб деревянных домов валил густой черный дым, а по асфальтовым дорожкам разъезжали невероятной конструкции машины. Пренебрегая всеми законами физики, люди — скорее существа, похожие на людей — двигались по спине монстра.

Невероятно!

Пятый хотел было закричать, чтобы привлечь внимание людей, но из хоботка вырвались лишь нечленораздельные, скрипучие звуки.

«Эй! Я тут! Посмотрите на меня! Пожалуйста!»

Всё бестолку.

Старик, облокотившись спиной о мясную стенку великана, засмеялся. Из его губ потекла вязкая, черная жидкость, похожая на нефть.

Коля ощутил боль в руках, и только через мгновение понял, что ногти впились в ладони, так сильно он сжал кулаки. Клокочущая злоба вырвалась из груди, проникая в каждую клеточку тела. Перед глазами заплясали кровавые круги.

Нет!

Терпи.

Только с огромным трудом удалось подавить ярость.

Старик своё получит. Но позже…

Город-монстр издал страшный звериный рёв. Он повел пастью, выплевывая белесые комки. По огромному телу прокатилась волна дрожи: зашелестели листьями деревья, один из кирпичных домиков с грохотом обвалился, раздались крики людей. Немигающие глаза города-монстра посмотрели на Пятого со свирепой жадностью.

Колю словно прибили к месту. Сердце забилось бешеным галопом. Боясь пошевелиться, он не отрывался от глаз монстра. Его охватил страх: казалось, город-монстр сейчас нападет на великана с дырой в животе и… По спине пробежал холодок.

Однако обошлось: огромное чудище просто исчезло, испарилось, словно и не существовало его никогда. Вот только что немигающие глаза пожирали несчастного человека, но стоило моргнуть — город-монстр пропал.

Пятый зажмурился и с силой сжал виски. Показалось? Или гигантская тварь действительно существовала? Но куда она пропала?

«Как же мне всё надоело! Я хочу проснуться. Хочу прямо сейчас открыть глаза и оказаться в своей постели. Надоели эти игры!»

— Пора, — сказал старик.

Открыв глаза, Пятый бросил на него взгляд. Сосед по-прежнему сидел, облокотившись о мясную стенку, и тяжело дышал. Он походил на брошенную на пол куклу: руки были повернуты под неестественным углом, как наклонившиеся стойки указателей, голова упала на грудь.

— Пора, — повторил старик. Губы его даже не шевельнулись, однако Пятый отчетливо услышал голос.

«Пора куда?»

— Кивир ждет. Ты готов.

«И что мне делать?»

Проклятый мушиный хоботок зажил своей жизнью: начал извиваться и издавать чавкающие звуки.

— Ты должен прыгнуть в море, — сказал старик. — У тебя есть право на последнюю беседу со мной.

«Я увижу дочь?»

Губы старика раздвинулись в отвратительной усмешке.

— Решать тебе.

«Зачем ты убил мою жену?»

— Так было нужно.

Пятый не сразу осознал, что набросился на старика. Он ударил кулаком в распухшие губы урода, затем — в сломанный нос. Внутренний голос закричал: старик не будет жить! Старик умрет! От каждого удара из ушей Ублюдка сыпались жучки и маленькие пауки.

«Ты! Убил! Мою! Жену!»

Кулаки, словно глыбы скал, падающие на корабль, неумолимо рушились на голову Ублюдка. Череп старика противно хрустнул. Через несколько секунд дряхлый урод отдал богу душу.

* * *

Свесив ноги с края дыры великана, Пятый сидел и смотрел на человеческое море. На кулаках запекалась черная кровь старика; вены на левой руке сияли ядовито-зеленым светом; лоб испещряла глубокая морщина. Кровь бешено стучала в висках, отмеряя секунды. Сознание вбирало ужасающие красоты мира, растворяло их в душе, как вода растворяет завиток краски с кончика кисти.

Прыгать в море? Или все же не стоит? Великан по-прежнему шел по телам, не обращая внимания ни на вспышки молний, ни на нити мертвецов в небе. Пятый пробовал поговорить с ним, но ответом ему была тишина. Изредка великан изрыгал крик. Но этот крик звучал безжизненно, точно свинцовая пуля, выпущенная из револьвера.

Пятый не мог решиться прыгнуть в море. Он представлял, как опуститься в холодную, липкую кровь, которая запустит свои ледяные щупальца в его тело, как придется касаться мертвецов, придется вдыхать запахи разложения. Чего он добьется, прыгнув в море?

«Я должен. Обязан. Не ради себя — ради дочери. Я же через столько прошел… Неужели я так сильно боюсь каких-то мертвецов? Я должен прыгнуть… Должен».

А если старик обманул? Если он хотел лишь избавиться… Бред.

Пятый зажмурился. Ублюдок мог бросить его еще на кладбище. Мог натравить архаровцев. Однако не сделал этого.

Надо прыгать.

Надо…

Но он по-прежнему сидел в дыре великана. Его чувства с каждой секундой затапливались образами мертвого моря. Рассудок терял ясность. Сколько бы себя Пятый не убеждал, но все равно не мог решиться прыгнуть.

Не мог даже ради нового мира для себя.

Ради ответов Кивира.

Ради дочери…

Пятый не верил в реальность происходящего. Солнце, великан, море, нити тел — всё казалось бутафорским. Чертов Кивир! Оставалось лишь переживать кошмарную тишину, охватившую весь мир.

«Ссыкло! Неужели ты больше не хочешь спасти свою дочь? Совсем расклеился, чертов трус. Встань — и прыгни. Это же так просто. Хватит жевать сопли! Сейчас не время рефлексировать».

Собрав всю волю в кулак, Пятый поднялся. Он вдыхал запахи пота вперемежку с запахами крови и гниения. Голова кружилась, словно кто-то сильно ударил его. Солнечный рев в ушах не смолкал. Было трудно дышать. Казалось, горло сжимает металлический обруч.

«Прыгай-прыгай-прыгай-прыгай-прыгай-прыгай», — тараторил внутренний голос.

Пятый бросил взгляд на море. Вот качалась на волнах крови девушка лет восемнадцати. Фиалковые глаза смотрели в голубое небо. На шеи и груди красовались пятна ожогов. У неё была тонкая талия. Широкие плечи, изящные длинные пальцы со сломанными ногтями. Пятый чувствовал себя рыбой, пойманной на крючок за губу. Вот рядом с девушкой был маленький мальчик. Сколько ему стукнуло лет, когда он умер? Шесть? Семь? В отличие от девушки у ребенка оказались серые, как штормовое море, глаза.

В сердце Пятого защемила неизбывная тоска. Душевная боль так сильно сдавила грудь, что даже последние крохи воздуха перестали поступать в легкие. Коля представил, что когда-то этот мальчик смотрел на полет ласточек, играл в солдатиков, строил себе штаб на яблоне… Думал ли ребенок о смерти? Конечно нет.

Задыхаясь, Пятый спрыгнул с дыры великана в море человеческих тел. Казалось, полет длился тысячу лет.

Когда Пятый полностью погрузился в море крови, он почувствовал адский жар, прокатившийся по телу. Каждая мышца, каждый орган наполнился энергией. Коля ощутил себя богом — столько сил у него никогда не было. В мозгу ожили фрагменты чужих жизней. Словно море, напитав его, Пятого, энергией, решило поделиться воспоминаниями своих мертвецов.

…Парень лежал на кровати и тупо пялился в потолок. По щекам, оставляя влажные следы на коже, текли слезы. Парень хотел разрыдаться, но лишь сильнее сжимал кулаки и стискивал зубы. Надо быть сильным. Он не размазня! Теперь он должен следить за своим братом. Должен зарабатывать деньги, одевать себя и младшего, водить брата в школу, на футбол, на английский…

Боже! Сколько же дел легли на него тяжким грузом. Придется бросить университет, забыть про жизнь в столице. Парень, чувствуя, что сейчас разрыдается, схватил подушку, с силой прижал её к лицу и позволил эмоциям выплеснуться. Нельзя, чтобы младший брат услышал! Родители умерли, но это не повод сдаваться. Парень попытался успокоиться. Он не оставит младшего! И никто его не заберет.

…Мужчина схватил стакан с водкой и залпом влил в себя спиртное. Удивительно, но алкоголь не ударил в голову. И пусть! Еще не вечер! Сегодня он имеет право нажраться до зеленых чертей. Жена и ребенок уехали на дачу, чтобы не мешать ему горевать. Мужчина плюхнул водки в стакан, но пить не стал.

Он глянул в окно. Столько всего случилось за этот месяц, что, казалось, все чувства должны были сгореть в пламени горя. Но не сгорели. Напарник по работе его кинул на несколько миллионов долларов, бизнес прогорел, кредиторы хотят отнять квартиру. Но и это все не главное. Умерла бабушка. Человек, который был дороже родителей. Мужчина нахмурился. Его отец и мать всю жизнь беспробудно пили. И если бы не бабушка, то он бы сейчас повторил судьбу родителей. Не сдаваться!

…Девушка с силой сжимала четки. Он настолько нервничала, что из-за напряжения не могла даже перебирать деревянные шарики. Хотелось кричать! Выть! Рвать на себе волосы! Сердце молотилось так сильно, что болью отдавалось в груди. Воздух с трудом попадал в легкие. Девушка схватила ноутбук и швырнула его в стену. Раздался треск пластика. Из сломанных частей компьютера повалил дым. Девушка упала на холодный пол и заплакала. Она больше не могла терпеть эту душевную боль. Как так получилось, что её парень оказался женат? Ведь она столько времени с ним проводила, столько любви ему отдала!..

Пятый хотел выплыть на поверхность, но сила, пронзавшая его, тянула на дно. Чужие воспоминания проносились в голове со скоростью сверхзвукового самолета. В какой-то момент Пятый осознал, что если и дальше позволит силе делиться фрагментами жизней других людей, то он лишится собственного «я».

Он стал вытеснять чужие воспоминания собственными созвездиями образов. Пятый выуживал из памяти обрывки своего прошлого, как фокусник достает из шляпы зайцев.

Затем мир взорвался яркими звездами.

* * *

Тьма.

И мертвая тишина.

Пятый даже не пытался пошевелиться, не пытался закричать. Его тела, как и души, больше не существовало. Он умер? Нет. Лишь растворился в силе, покоящейся в море крови. Возможно, тьма исчезнет под острыми стрелами солнечных лучей. Или нет. Но Пятый еще мог думать. Мысли мерцали, точно капельки зажженного масла.

Неужели конец? Он, Пятый, добрался до конечной точки своего долгого путешествия? Итог — тьма? Кивир с самого начала хотел заманить его в ничто…

Стоп.

Послышалось? Пятый напряг слух. Да, точно! Из тьмы раздавались голоса. Сначала они были на пределе слышимости, но с каждой секундой становились всё громче и громче.

— Я хочу увести ребенка! Женя не должна на это смотреть.

— Вы и ваша дочь обязаны остаться. — Другой голос. Мужской, с хрипотцой. Но в то же время мягкий. — Это необходимо. Только так я смогу вам помочь.

— Мама, мне не страшно…

— Вы испортите ей психику, — сказал женский голос.

— Ваш муж уже испортил девочке психику, если вам от этого станет чуточку легче. Поверьте: я знаю, что делаю. Мы все должны находиться в одной комнате. Бесы сильны.

Пятый узнал женский и детский голоса. Алена и Маша! Но ведь это невозможно…

— У нас нет больше времени на препирания. Я должен приступить как можно скорее к обряду. Вы слишком поздно обратились ко мне.

— Хорошо, приступайте.

Вновь навалилась тишина. Однако во тьме начали вырисовываться четки контуры трех фигур. Пятый почувствовал собственное тело: трение обожгло его, будто горячие и холодные снежинки поочередно искрились на коже и назойливо щекотали.

— Отче наш, — послышался мужской голос с хрипотцой. — Да светится имя Твое, да придет Царствие твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Пятого словно проткнули раскаленным прутом. Но боль прошла также быстро, как и появилась.

— Пошел в жопу, гандон! — Пятый услышал собственный голос. Его рот сам выплевывал ругательства.

— Хлеб наш…

— Нахуй!

— Насущный даждь нам…

— Тупой мудила.

— Даждь нам днесь…

— Засунь себе крестик в жопу! И проверни его там раз двадцать, ебанный мудак. Развяжите меня. Я хочу дать в ебало этому толстому уроду.

Вспышка — и тьма исчезла. Пятый не поверил собственным глазам: он лежал на кровати у себя дома. Перед ним стоял маленький толстый священник. В одной руке жирдяй держал деревянный крест, в другой — книгу. Пятый попробовал подняться с кровати, но не смог — руки и ноги его были крепко привязаны к прутьям.

— И остави нам долги наша! — закричал священник. — Якоже и мы оставляем…

— Развяжите меня, — сказал Пятый. — Что вообще происходит?

Из-за плеча священника выглянула Алена. От неожиданности Коля вздрогнул. На её лице застыла маска страха. Выглядела Алена паршиво: кожа обтягивала скулы, под глазами чернели синяки. Руки дрожали, как у паралитика.

— Алена, — позвал Пятый. — Ты жива?

— Не говорите с ним, — сказал священник. — Вашего мужа сейчас нет с нами. Это бес.

Алена кивнула, то ли соглашаясь с жирдяем, то ли отвечая на вопрос Пятого. Из глаз брызнули слезы.

— Я не Алена, — прошептала она. — Ты не узнаешь меня?

— Узнаю, конечно. Я…

— Не говорите с бесом! — закричал священник.

Пятый почувствовал себя ненужным и жалким, эпизодическим дополнением в разыгрываемом перед Кивиром представлении. Он попробовал освободиться, но чертовы веревки были крепкими.

— Назови себя, бес, — сказал священник, брызжа слюной. Его лицо раскраснелось.

— К чему вся эта клоунада? — спросил Пятый у Алены. — Я… я ничего не понимаю. Объясни, что происходит. И развяжи меня. Пожалуйста.

— Назови себя, бес!

— Иди к черту. Я хочу, чтобы меня освободили.

Священник улыбнулся, обнажив крупные, как у лошади, желтые зубы. Он вытащил из-за пазухи очки, словно дешевый маг, водрузил их на свой нос-рубильник, раскрыл книгу и принялся читать.

— Живый в помощи Вышняго в крови Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси…

Пятый почувствовал, как закипает от злости. Этот жирный хряк в рясе устраивал перед Алёной и Машей шоу. Тупой идиот…

Коля бросил взгляд на Алену. Ему как никогда захотелось обнять её, поцеловать, почувствовать запах её волос. Она находилась от него в нескольких шагах, но он не мог даже коснуться её. Эта мысль сводила с ума.

— Алена, прекрати этот цирк, — как можно спокойнее сказал Пятый. — Неужели мне опять все снится? Почему Кивир не может успокоиться? Почему не перестанет перекидывать меня с одной мнимой реальности в другую?

— Я не Алена! — закричала она. — Я Ольга! Ольга! Понял! Я больше не могу так жить, у меня нет сил. Очнись, очнись, очнись!

Крик перешел в шепот. Но она всё повторяла и повторяла: очнись.

Видимо, священник не ожидал от неё подобной выходки, потому что смолк и принялся неотрывно пялиться на него, Пятого.

— Папа…

Дочка стояла в углу комнаты и сжимала в руках куклу.

— Не говори с ним, — сказала Алена.

— Почему? — спросил Пятый.

— Потому что вчера ты её чуть не убил, псих долбанный! Ребенок к тебе не подойдет ближе, чем на три метра.

Пятый попробовал вспомнить. На какой-то миг он даже ощутил, как настоящая память ожила перед глазами: огромная, помятая бредовыми снами, текучая, влажная в первозданных красках подсознания. Но этот миг прошел также быстро, как и появился.

— Игорь! — закричал священник. — Неси зеркало.

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился парень-служка, держащий в руках большой странный предмет. Пятый поймал себя на мысли, что юноша очень красив: волевой подбородок, чувственные губы, крепкие руки, длинные пальцы пианиста.

Парень, опустив глаза, взгромоздил странный предмет на кровать и перевернул его. Зеркало! Некая сила заставил Пятого с силой зажмуриться.

Не смотреть! Нельзя…

— Боится, — сказал священник. — Бесы не любят свое отражение.

Пятый в отместку с вызовом глянул на прямоугольник зеркала. Он слабо походил на человека: губы были перепачканы в желтой слизи, по телу расползались паутины зеленых вен. Что-то странное произошло с зрачками. Из них хлынула чернота, растекшаяся по глазным яблокам, и те стали похожи на два темных шара.

— Отпустите меня, — прошептал Пятый.

— Скажи свое имя, бес! — проорал священник.

— Со мной что-то происходит. Я схожу с ума…

— Имя!

— Я Николай! Алена, сделай так, чтобы этот урод отпустил меня.

Алена-Ольга схватила девочку и, рыдая, выбежала из комнаты. Пятый закричал вслед жене, чтобы она осталась, чтобы помогла выбраться ему, но всё было тщетно.

— Стойте, вы должны остаться, — сказал священник.

Однако Алена-Ольга не послушалась и жирдяя.

Воспользовавшись моментом, Пятый дернул левой ногой. Затрещала, разрываясь, веревка. Юноша ахнул, попытался убрать зеркало с кровати, но не успел: Коля ударил в своего ненастоящего двойника. Зеркало взорвалось снопом ослепительных разноцветных искр. Один из осколков впился в ногу, но Пятый не почувствовал боли. Ему захотелось сжать глотку юноши, вырвать с хрустом кадык, а затем разобраться с жирным священником, посмевшим размахивать гнилым крестом и выхаркивать молитвы…

Чертовы веревки на руках не хотели разрываться.

Толстяк, несмотря на свою комплекцию, ловко подскочил к Пятому и приложил крест к его лбу.

— Божий вечный, — забормотал священник, — избавляющий род от плена дьявола. Освободи твоего раба Александра от всякого действия нечистых духов, повели злым и нечистым духам и демонам…

Гнев нахлынул на Пятого с такой мощью, что голова едва не взорвалась от прилива крови. Во рту разом пересохло.

— Прекрати, — сказал Коля.

Он вспомнил слова молитвы жирдяя. «Освободи раба Александра». Можно попробовать обмануть священника…

Порыв холодного воздуха пронзил до костей, Пятый поежился, чувствуя себя как с содранной кожей. Он напряг мышцы рук в последней попытке разорвать веревки.

Не получилось.

— Ольга, пожалуйста, помоги мне, — прошептал Пятый.

— Как тебя зовут, бес? — спросил священник.

— Александр. Меня зовут Сашей.

— Врешь!

— Я Александр!

— Назови свою фамилию, — сказал священник.

Пятый от бессилия закричал. Он хотел встать с кровати и обнять жену, а вместо этого слушал вопли сумасшедшего толстяка. Ярость душила, в груди разгорался огонь гнева. Осознание того, что веревки нельзя порвать, заставляло Пятого биться в конвульсиях с еще большими силами. Однако сколько бы он не старался — свобода не становилась ближе.

Священник продолжал выблевывать молитвы. Делал он это так иступлено, что каждое слово, вырывающееся из дурно пахнущего рта, произносилось с разной интонацией, отчего от Пятого ускользал смысл предложений.

Святой… Господь… Мщение… Бесы… Грехи… Покаяние…

Мешанина образов, плохо сваренный суп звуков.

Пятый сосредоточился на собственных мыслях. Молитвы жирдяя не причиняли ему никакого физического вреда, однако мешали думать. Удивительно: от слов священника в голове сформировывался образ человекоподобной мухи, сидящей на троне из еще живых детей. У твари были длинные худые руки, увитые веревками черных вен, палочки-ноги, приплюснутое туловище и насекомья голова. Вместо рта — загнутый отросток, испачканный в зеленой гнили, вместо глазных яблок — фосфорицирующие фасеточные глаза, похожие на красные рубины.

Тварь восседала на троне и поглаживала суставчатыми пальцами лысую голову ребенка. Пятый поймал себя на мысли, что Муха напоминала «архаровца». Но только внешне. Окажись простой человек возле трона, его бы ослепило величие существа. Несмотря на свою худобу, Муха была невероятно сильна. Она — бог. Она — творение Великого Космоса. Могущество Мухи настолько велико, что одна её мысль может создать новый мир — безобразный и красивый одновременно. Существо может забыть о человеке — и человека не станет, он сотрется из памяти Космоса.

Что есть люди? Труха, сыплющаяся с ногтей Мухи.

Что есть жизнь? Страдание, отражающееся в глазах детей.

Что есть спасение? Ядовитая зеленая гниль в отростке-трубочке.

— Назови свое имя, бес! — надрывался священник.

Муха протянула костлявую руку к Пятому и коснулась его лба.

— Имя, — настаивал жирдяй.

Плоть существа вошла в кожу Коли, словно в воду. Миллионы нейронов Мухи соединились с нейронами Коли.

Вельзевул. Имя беса — Вельзевул.

— Назови себя! — закричал священник.

Пятый позволил себе улыбнуться. Видение исчезло, но осталось имя. Он оказался на кровати — привязанный и больной. Однако он знал, что сейчас Кивир отправит его в другой мир.

И будут даны ответы на все вопросы.

И будут наказаны виновные.

А пока надо ждать. Времени впереди — бесконечность.

— Твое имя, бес!

— Иди к черту, — сказал Пятый.

В комнату ворвалась тьма.

* * *

Пространство сжалось до одной колкой точки, уступив место кромешной темноте. Пятый растворился во мраке: тело распалось на атомы, остались лишь мысли-молнии, летающие в небытие. Чувства, надежды, желания — их не стало. Исчезли. Вырваны за ненадобностью милостивой мглой. Ярость больше не коснется мыслей, зло искоренено из тела и уничтожено, добро оплевано и забыто. Никаких крайностей — только бесконечность времени. Никакого света — только блаженная тьма.

Лишь сейчас Пятый осознал, как качественно отличались минуты друг от друга. Его сердца не существовало, чтобы отмерять драгоценные время, но чертов кусок плоти ему и не требовался — Коля словно превратился в секундомер. Он мог удариться в воспоминания, мог мысленно строить невероятно сложные логические схемы и цепочки, однако в любой момент мог сказать себе: прошла минута, прошел час.

Пятый стал тьмой. И его это не пугало. Он тратил силы лишь на то, чтобы убрать колкую точку пространства, из которой пришел. Он еще не готов разговаривать с жирдяем в рясе. Наступит момент — и от ходячего куска сала не останется и мокрого места. Глаза толстяка лопнут, кости превратятся в труху, а ряса сгорит в пламени. И тогда он, Пятый, заберет свою жену и дочь к себе. Во тьму.

Какая же глупость руководит людьми! Как могут эти мешки с кровью цепляться за жизнь? Они блуждают в бесконечных лабиринтах миров, любят друг друга, плодятся как кролики, не подозревая, что каждую секунду, каждый миг некто меняет их реальности, желания и мечты. Сегодня твою жену зовут Ларисой, завтра — Оксаной. А ты не подозреваешь подмены, потому что сам являешься порождением некого могучего существа. Являешься мыслью. Ты целуешь родинку на плече жены, когда через несколько часов родинка исчезнет или переместится на ягодицу. И ты не заметишь это. Потому что тебя самого изменили.

Пятый вынашивал план мести жирдяю в рясе, когда из колкой точки вырвался зеленый луч.

Знак.

Кивир зовет.

Коля услышал ритм прибоя, настойчивый и недолговечный, шум затопил невидимые уши, точно ракушку, оставшуюся на песке после отлива. Чернота соткала из пустоты омертвелые глаза Пятого, затем появились кости. За несколько секунд Пятый вновь материализовался. Материализовался для того, чтобы угодить в луч и полететь к свету.

* * *

Пятый летел в свете луча и гадал над тем, как долго Кивир будет над ним издеваться. Ради чего эти игры в миры, добро и зло? Какова цель? Мальчик из воска появился неожиданно, спутал все карты и растворился в иллюзорных вселенных. Пятый встал перед выбором: доверять Кивиру или нет? Стоит ли выполнять указания неведомой твари, прятавшейся под личиной человеческого детеныша? И вновь нет ответов. Если бы из вопросов можно было бы сделать кирпичи, то их бы набралось на пятиэтажный дом. Самое смешное, что Коля не мог выбрать собственную смерть. Внутреннее чутье подсказывало, что мальчик из воска не даст своей игрушке сломаться.

Пятый со скоростью истребителя несся по световому туннелю. Он не мог поверить, что несколько минут назад хотел остаться во тьме. Зеленоватый свет слепил глаза, однако Пятому удалось разглядеть пространственный люк, куда выбросит его луч. Впереди маячил диск красной пустыни: красный песок, красные звери, даже ветер был красным. Царство крови и боли. Коля смиренно принял ту мысль, что его в очередной раз выбросит в незнакомый мир. Ему хотелось верить: вот она, остановка, на которой он встретится с Кивиром. И разговор будет долгим.

Коля закрыл глаза. В безмятежности, затопившей его, он мысленно увидел сотни своих копий. Все эти человекоподобные существа походили на него. Кто-то казался старше, кто-то — моложе, но их объединял блеск его голубых глаз. На миг Коля даже усомнился в том, что сам не является копией. Однако затем он вспомнил госпожу Муху, вспомнил, как она коснулась его лба и поделилась самой сокровенной информацией.

Вельзевул.

Одно слово, но сколько силы оно несло в себе! Сколько надежд и энергии дарило! Придется время, когда он предстанет перед Кивиром и поделится словом Мухи.

Шум ветра красной пустыни стал громче.

«Больно, — услышал в голове Пятый неизвестный голос, полный страдания и мольбы. — Как же мне больно! Хватит-хватит-хватит-хватит!»

Коля почувствовал, как его копии разом скривили рты. Где они находились? В какой-то части луча? Или во тьме? Существовали ли они?

Додумать Пятый не успел: луч вытолкнул его в пространственный люк.

* * *

Раздалось чавканье. Колю окатило чем-то липким, затем он почувствовал, как навалилась сила тяжести, словно молот на мышку.

В ноздри ударил запах горящей плоти.

Пятый не сразу понял, что лежит. Мучительными толчками билось сердце, отдаваясь болью в ушах, извивался мушиный хоботок. Каждый нерв в теле дрожал. Над Колей висел грушеподобный мешок, покрытый мелкими белыми волосками.

«Всё, у меня нет сил», — подумал Пятый. Внутренний голос требовал, чтобы он немедленно поднялся, огляделся и разобрался в ситуации. Однако один тягучий, бесконечный, ужасный миг слабости сменялся другим. Пятый чувствовал пальцы, холодные и онемевшие, зажатые между спиной и полом… Полом ли? Закрыв глаза, он заставил собственное тело пошевелиться.

Ну же!

Это так просто. Так легко.

Надо медленно согнуть ноги, упереться в пол и, пренебрегая колючей болью в мышцах, подняться.

Усталость отступала. Медленно, но отступала. И теперь кроме свинцовой тяжести Пятый почувствовал странную скованность в спине.

Сломал, когда выпал из луча?

Или просто ударился?

Вокруг него что-то шуршало, но у него не оставалось сил даже открыть глаза. Наверное, листья шуршали. Что еще может издавать подобный звук? Коля поежился. Затем раздались пронзительные крики сотен его копий и…

Хрюканье? Или кажется?

К черту!

«Я трус. И мне наплевать».

В луче он вскипал от дармовой энергии, готов был свернуть горы. Готов был добраться до Кивира. Но некто перекрыл источник силы и…

Мысль о том, чтобы найти смерть в красной пустыне, теперь не казалась бредовой, она засела на донышке души, зацепилась ноющей занозой. Если все ненастоящее, то нет никакого смысла бороться. Ляг — и умри.

«Цепляйтесь за кишки! Быстрее! Обмотайте их вокруг руки. Держитесь крепче!» — раздался в голове голос Кивира.

Чавкнуло.

Пятый сел и открыл глаза. Какой же он идиот! Почему сразу не догадался, что лежал на чем-то твердом, а не на песке? Коля бросил оставшиеся капли разума и воли на то, чтобы разобраться, где он находится и что вокруг происходит.

Похоже, он сидел на ветви, но вот только меньше всего гладкая поверхность пепельного цвета походила на дерево. Ладно, наплевать. Если нечто напоминает дерево — будет считать, что это оно и есть.

Голое дерево, растущее из красного песка.

На других ветвях находились его, Пятого, копии. Некоторые сидели, прислонившись к стволу, и закрывали голову руками — измазанные в крови, испуганные, жалкие. А некоторые озирались по сторонам — их глаза были полны решимости спастись. Колю неприятно поразило, что его копий оказалось так много. Многие из них напоминали его, но молодого, еще до того, как он превратился в зомби. Здоровые и полные сил: по телу бугрились мышцы, под ногтями не пряталась мертвячья синева, а сердце исправно гоняло кровь по здоровым сосудам. Но среди копий были и те, кто походил на «архаровца» или на Ублюдка. Искореженные мутациями, с потухшими глазами, они смиренно сидели на ветвях и ожидали своей участи.

Пятый поднял голову вверх и похолодел. Даже сквозь корявые «руки» дерева проглядывало гигантское лицо, растянутое… в небе? Нет, скорее лицо заменяло само небо. Большие глаза были сильно вытянуты к толстым губам — зеленоватые, полупрозрачные, без тени эмоций. Пятому они напомнили бессмысленные линзы, наполненные стоячей болотной водой. Гигантское лицо открывало-закрывало рот, словно рыба, иногда из нижней губы вытекала на красный песок пустыни мутная струйка слюны.

«Забирайся быстрее по кишкам!» — раздался голос Кивира. Зеленые вены на левой руке вздулись, сияя болотным светом. Пятый почувствовал, как в тело возвращалась сила. Колени больше не дрожали, исчезла тяжесть в мышцах.

Надо спешить. Еще побрыкаемся.

Коля искал глазами ветку, на которой он смог бы подтянуться и добраться до красной кишки, когда за спиной раздалось хрюканье. Он обернулся, мысленно приготовившись к схватке. И не зря: к нему, лавируя по тонким сучьям, приближалась тварь, походившая и на человека, и на хряка. На руках уродца звенели металлические цепи, оканчивающиеся острыми лезвиями.

Если бы у Пятого был рот, то он бы растянул губы в хищной улыбке. Свиноподобного существа он не боялся, наоборот — хотел показать твари свое место.

На мгновение морда хряка исчезла в тени, густой, как черная сметана. У Коли не было времени разбираться, откуда появилась тень: он кинулся к уродцу, готовясь первым же ударом уничтожить противника.

Мгновения растянулись в бесконечность. Пятый занес кулак для удара. План был прост: оглушить тварь и скинуть с ветви.

В глазах свиноподобного существа мелькнуло удивление. Наверняка оно не ожидало, что кусок мяса будет сопротивляться.

Пятый увидел ярость, мелькнувшую на морде уродца, почувствовал на губах её выдох…

Его удар оказался настолько сильным, что раздался хруст ломаемых костей. Первый гневный нахрап превратился в цепкие, осмысленные зуботычины. Свиноподобное существо не успело замахнуться цепью, поскольку сейчас ему приходилось закрывать морду руками, чтобы очередной удар Пятого не оказался последним. Балансируя на тонкой ветви, оно попыталось отойти от человека.

Воспользовавшись моментом, Коля ногой пихнул хряка, тот потерял равновесие и, размахивая руками, полетел с дерева. Прошло всего несколько секунд с момента драки, однако для Пятого они растянулись в часы. Ярость душила его, хотелось кромсать мягкую податливую плоть, хотелось перемалывать зубами кости врага.

Кровь… Нужна была кровь.

Пятый бросил взгляд вниз. На нижних ветвях свиноподобных существ было очень много. Твари кишмя кишели, толпились, стремясь поскорее подняться повыше. Он бы сиганул к уродам, если бы его не остановил крик.

— Помогите! — Голос оказался низким и до боли знакомым. — Пожалуйста! Я не хочу умирать!

По другую сторону ствола на Колю глядела его «копия»: голова была рыхлой, как тесто, с глубокими провалами вместо глаз, безгубой извилистой щелью рта и дорожками морщин.

— Я не могу добраться до кишки, — лопотал калека. — Мне не допрыгнуть до вашей ветви: ствол слишком широкий. Помогите мне. Я хочу жить!

Пятый подошел ближе к «копии», размышляя о своих дальнейших действиях.

Бросить?

Или все-таки помочь?

Ветер пустыни слизывал с лица Пятого остатки черной крови и последние крохи тепла. Через минуту лицо замерзло, онемели скулы, лоб. Только сейчас Коля понял, что стоял на ветви совершенно голый. В горячке драке он совсем не обратил на это внимание.

— Помогите! — закричал безгубый. — Я Тринадцатый! Понимаете? Тринадцатый!

Пятый дотронулся рукой до мушиного хоботка, как бы давая понять, что не может говорить. Но Тринадцатый уяснил всё без слов. Он кивнул, облокотился грудью о ствол и снова принялся тараторить:

— Вы сможете меня поймать? Я попробую оттолкнуться от ветви и схватиться о вашу руку. Не пугайтесь: вы не упадёте! Я могу изменять свой вес.

Пятый кивнул. Он все еще размышлял над тем, стоит ли помогать своей копии. Вдруг его хотят обмануть, вдруг Кивир управляет мозгами двойников, вдруг… Слишком много «вдруг». Он велся на обманы как ребенок. Еще в той, в прошлой жизни, он никогда не плел интриги и предпочитал говорить в лицо все, что думает. Однако мальчику из воска нельзя сказать: «Стой! Хватит! Я не участвую в этих играх». Как вообще можно просчитывать ходы врага, если враг обладает нечеловеческой логикой?

Сжав кулаки, Пятый посмотрел на Тринадцатого и попытался понять, чего стоит ожидать от двойника.

Черт! Ведь «копия» — его проекция. По другую сторону ствола от него ждал помощи он сам. Тринадцатый чувствовал то же, что и он, прожил ту же жизнь. Соответственно, и вести себя двойник будет также…

Стоп.

Пятый нахмурился. Какого черта он решил, что видит двойника? Лишь из-за того, что его посетило некое мистическое чувство, рискнет собственной жизнью… Глупо. Необходимо оперировать логикой и здравым смыслом. А они подсказывали, что спасать человекоподобную тварь — глупо.

Тринадцатый сделал несколько шагов назад по ветви, разбежался и прыгнул. Пятый на мгновение увидел, как сверкнули звезды в глубоких провалах глаз инвалида. Хватило одной миллионной секунды, чтобы принять решение. Пятый лег грудью на ствол дерева и протянул руку, пытаясь схватить липкую ладонь Тринадцатого.

В прыжке двойник изменился: тело уменьшилось, превратилось в бесформенный кожаный мешок, голова сдулась, как воздушный шар. Послышался хруст костей, в ноздри ударил сладковатый запах ацетона. Пятый хотел было убрать руку, однако инвалид уже ухватился за него. Жужжащая кожа Тринадцатого задымилась на его ладони.

«Тяни его! Быстрее!» — надрывался внутренний голос.

Пятый затащил инвалида на ветвь и с отвращением отпустил руку. Казалось, у урода не было костей. Вообще! Тринадцатый лежал кожаной простыней, и ветер играл его складками.

«Скинь его. Пока еще можно».

Однако Пятый сидел, прислонившись спиной к стволу, и смотрел за превращениями своей копии. За несколько мгновений Тринадцатый вновь превратился в подобие человека. Инвалид начал лопотать слова благодарности, но Пятый его не слушал.

— Спасибо-спасибо-спасибо…

«Надо идти», — подумал Коля, затем понял, что не может говорить, и кивком показал Тринадцатому наверх.

Двойника вырвало: изо рта начали вытекать комки зеленой слизи и нити засохшей крови. Вся эта каша из желудка инвалида, попадая на поверхность ветви, тут же сворачивалась и покрывалась алой коркой. Пятый скривился от отвращения. Он разглядел, как в блевотине копошились то ли сороконожки, то ли мохнатые черви. Проклятые твари пищали и лихорадочно извивались.

Пятый не стал дожидаться Тринадцатого: подпрыгнул к новой ветви, подтянулся и без труда вскарабкался. Из-за холодного ветра тело потеряло чувствительность.

Ублюдочный Кивир! Неужели не мог выбрать место теплее?

Дойдя до кишки, болтающейся из переплетений ветвей, Пятый дернул «веревку».

Вроде крепко. Должна выдержать.

— Подожди меня! — закричал Тринадцатый.

После прыжка он выглядел еще хуже: кожа на руках свисала и волочилась по ветви, лицо так сильно распухло, что за складками плоти исчезли провалы глаз. Удивительно, как Тринадцатый умудрялся что-то видеть.

Послышалось хрюканье. Коля бросил взгляд вниз, и его глаза полез на лоб от ужаса. Пока он прохлаждался, хряки поднялись к нему совсем близко. Какие-то пять метров отделяли его от острых лезвий и кривых зубов.

Твою мать!

Не мешкая, Пятый вцепился в кишку и пополз наверх. Он старался не смотреть на Тринадцатого, потому что жить инвалиду, судя по всему, оставалось недолго.

— Подожди меня! — надрывался двойник. — Пожалуйста! Я не могу идти.

Каждое слово Тринадцатого гвоздями впивалось в уши Коле.

Инвалид ненастоящий! Всего лишь копия. У него нет ни чувств, ни эмоций…

Вранье. Зачем обманывать самого себя?

«Просто лезь! Не думай ни о чем. Ты уже помог ему тем, что дал возможность спастись. Тринадцатый никогда бы не смог перелезть на другую сторону ствола. Ты не обязан спасать каждого встречного. Вспомни: много ли тебе помогали в Городе? Времени мало. Добро не окупится добром. Ты еще должен найти Машу».

Пятый почувствовал, как затряслась «веревка», бросил взгляд вниз. Тринадцатый таки добрался до кишки и теперь болтался на ветру. Карабкался он быстрее, чем можно было подумать. Видимо, двойника тоже подпитывала некая сила. Хряков отделяло от кишки несколько метров. Пройдет немного времени, и уроды… Нет, лучше не думать об этом.

Однако что-то со свиноподобными существами было не так. Приложив огромные усилия, Пятый сумел повернуть голову настолько, чтобы получше разглядеть хряков. На секунду он подумал, что его подводят глаза. Свиноподобные существа прилипали друг к другу. Вот один уродец коснулся спины другого, и его рука растворилась в плоти, словно сквозь воду прошла. Вот хряк поскользнулся и рухнул прямо на своих собратьев, через несколько секунд его голова исчезла в животе одной из тварей.

Пятый оторвал взгляд от свиноподобных существ и с новыми силами принялся карабкаться по кишке.

— Смотри! — закричал Тринадцатый дрожащим голосом.

Пятый даже представить не мог того, что через несколько минут кишка порвется, и он угодит прямо к свиноподобным существам…

Первый

Тропов не мог поверить, что полз по костяным отросткам в ране какой-то твари вместе с живым мертвецом. Уму непостижимо. Еще несколько часов назад он бродил в тумане, звал чертову суку Анжелу, а сейчас голый карабкался по дереву.

Мышцы рук сводило от боли, а из-за собачьего холода хотелось только одного: спрятаться да сдохнуть. Сергей из последних сил двигался за Седьмым в надежде отдохнуть. Но, похоже, мертвяку было абсолютно насрать на его страдания.

Ничего-ничего… Как только Седьмой приведет его к Кивиру или к Человеку-мотыльку, так сразу он избавится от ходячего куска плоти.

Чтобы хоть как-то отвлечься от мыслей о холоде, Сергей еще раз прокрутил в голове то, как попал на дерево.

Он плелся в тумане, особо не рассчитывая отыскать Анжелу. Смирившись, что конец близок, он прокручивал в голове картинки из прошлого. Память услужливо подсовывала образы из мира, который тогда еще не успел слететь с катушек. Подумать только: у него, Тропова, были жена и дочка. Жена и дочка. Зря он их бросил. Может, сейчас бы не оказался в тумане — забытый и грязный.

Под ногами хрустели ветки и шуршали листья. Изредка в тумане появлялись складчатые комки лучей. Однако он не спешил идти на их свет. Он отлично знал, что могло прятаться во мгле. Часы сменялись часами, а он продолжал брести, не разбирая дороги.

Нестерпимо хотелось курить и пить. Последняя бутылка с водой закончилась, еще когда он и Анжела ломились через бурьяны.

Кожа в тусклом свете приобрела тот же тусклый цвет, что и одежда, и казалась такой же дряблой и обвисшей.

Тропов не останавливался потому, что знал: стоит лишь сесть, как оставшиеся крохи сил уйдут из тела, словно последние листья на ноябрьском ветру. Появится страх. Ведь в тумане прятались самые разнообразные уродливые твари…

Сергей не помнил, как угодил в дыру. Он продолжал брести — усталый и измученный, когда мир завертелся в бешеной круговерти. Ноги потеряли опору. Мгновение — и он лишился сознания, ударившись обо что-то головой.

Очнулся Тропов на дереве.

Господи! Как же он тогда испугался. Голый, измазанный то ли в своей крови, то ли в чужой, он выглядывал с ветви и не верил собственным глазам. Свиноподобные существа, люди, как две капли воды похожие на него, куски плоти, кружащие вокруг дерева… В тот момент он подумал, что окончательно сошел с ума. Все эти уродцы просто не могли существовать.

До сих пор мурашки по телу бегают при воспоминании.

Еще Сергея поразил холод. Ветер был столь сильным, что пронизывал до костей. Однако больше всего стоило опасаться лоскутов кожи, которые висели в воздухе, пренебрегая всеми законами физики. Как только летающая плоть попадала на тело, то голову сжимали холодные тиски боли. Ледяной шторм, стискивающий череп изнутри. В одно мгновение пропадали все чувства, мысли, желания…

Вспоминая, Сергей поежился. Он бы так и сдох на дереве, если бы не голос воскового мальчика, раздавшийся в голове. «Цепляйтесь за кишки! Быстрее! Обмотайте их вокруг руки. Держитесь крепче!» Каждое слово впечаталось в память.

Сергей помнил, как схватился за пахнущую дерьмом «веревку», затем сделал все, что потребовал Кивир, и начал подниматься. А потом… Потом он встретил Седьмого, увязался за ним, попал в рану Огромного Лица, тянущегося над деревом, и…

И теперь он ползет по ветвям в практически полной темноте. Голый, голодный, грязный, замученный холодом…

Пахнуло сильным запахом горящего дерева.

— Чувствуешь? — спросил Сергей.

Оживший мешок с костями прекратил подниматься по ветвям.

— Смотри, — сказал Тропов и пальцем указал наверх.

В нескольких метрах от них что-то сверкало, и с каждой секундой сверкание становилось все ярче. Разгорался пожар. Голубое пламя лизало ствол дерева и пожирало костяные отростки, превращая их в угли.

Путь наверх оказался перекрыт.

— Что будем делать? — спросил Седьмой.

— Не знаю.

Сергей настолько устал, что ему было наплевать на пламя. Лишь бы поскорее отдохнуть.

— Я вижу что-то еще, — сказал Седьмой.

— Где?

— Наверху! Огонь мешает разглядеть лучше. К стволам вроде прибито что-то.

Сергей напряг глаза, но ничего не смог увидеть, кроме пламени.

— Там ничего нет, — сказал он.

— Да вот же! Смотри лучше.

Уголек со свистом вырвался из голубого огня и упал на плечо Тропова. Сергей зашипел от боли. Ему на кожу словно вылили кислоту или коснулись раскаленным железом. Он подавил в себе вопль, коснулся плеча рукой и увидел, что оно в крови.

— Давай спустимся ниже, — сказал он. — Я устал. Еще чуть-чуть и я рухну без сил.

— Но наверху нас ждет Кивир!

— Как ты собираешься пройти через огонь?

— Я не чувствую боли, — ответил Седьмой. — Я попробую проползти через пламя…

— Херня! А если один из костяных отростков сломается? А если до того, как ты доползешь до Кивира, от тебя останутся лишь кости?

— Я…

— Господи, давай спустимся пониже, передохнем и обдумаем план!

Сергей поймал себя на мысли, что скинет мертвяка с дерева, если тот попытается пройти через огонь.

— Хорошо, — сказал Седьмой.

Губы Тропова слегка раздвинулись, приоткрыв крепко сжатые зубы.

Спустившись на костяной отросток, который бы смог выдержать двоих человек, Сергей и Седьмой смотрели на бушующее пламя и думали, что делать дальше. Лезть наверх подобно смерти. Невыносимо мучительной смерти. Поджариваться, словно цыпленок в гриле, Сергей не собирался. Однако и спускаться вниз, обратно в красную пустыню, было глупо. Наверняка полулюди-полусвиньи нашли рану в Огромном Лице и уже карабкались по темному туннелю.

Сергей тяжело вздохнул. Он и мертвяк угодили в капкан. Двигаться было некуда.

— Похоже, я наконец-то отбегался, — сказал Седьмой.

Только сейчас Тропов обратил внимание, что лицо у мертвяка было приклеенным. Когда Седьмой говорил, его губы лишь слабо шевелились.

Чертовщина какая-то.

— Можно попробовать найти толстяка, — сказал Сергей.

— Где? На дереве? Ты в своем уме? От жирдяя остались, наверное, уже одни кишки. Не думаю, что хряки пожалели проводника.

— Проводника? — спросил Тропов.

— Да. Толстяк должен был вывести меня к Кивиру.

— Забавно.

Сергей улыбнулся и прислонился спиной к стволу дерева. Между лопаток пробежался холод.

— Что забавного? — спросил Седьмой.

— У меня тоже был проводник. Зомби. Я потерял его в тумане.

— В каком тумане?

— Неважно.

Внезапно Сергей ощутил беспомощность. Словно его вновь заперли в доме с ожившими мертвецами. Ловушка, казалось, захлопнулась, и он оказался в ней.

— По крайней мере, — начал Тропов, — мы можем выбрать…

Он не хотел договаривать. Просто сорвалось с языка. Это было последнее, о чем он желал бы говорить.

Сергей постоянно бросал взгляд в бездну. Казалось, что из чернильной темноты вот-вот выскочат свиноподобные твари и перебьют их. И сколько бы он мысленно не одергивал себя, но все равно было страшно. Страх медленно сковывал тело и не давал ясно мыслить.

Сергей сжал кулаки. Он выпутается. Всегда выпутывался.

— Ты слышишь? — спросил Седьмой.

Он вскочил с места и принялся вглядываться во мглу. Сердце Сергея забилось бешеным галопом. За секунды стало невыносимо жарко.

Наверное, мертвяку показалось. Да, точно. Показалось.

— Слышишь? — как заведенный принялся тараторить Седьмой. — Слышишь?

Тропов напряг слух. По тоннелю раздавался низкий гул, похожий на шум старого холодильника при включении. Глаза Сергея быстро забегали из стороны в сторону, а дыхание стало чаще. Он почти задыхался.

По дереву ползли свиноподобные существа… Сколько времени им потребуется, чтобы забраться по костяным отросткам?

— Не похоже на хряков, — заметил Седьмой. — Это… это гул. Ты слышишь звон цепей?

Тропов помотал головой. В данный момент он был уверен только в одном: гул становился громче. Нечто приближалось к ним.

— Мы должны двигаться, — сказал мертвяк.

— Куда?

— Наверх. Я должен попытаться пройти через огонь.

— Я не полезу, — сказал Сергей.

— А я не заставляю. Мне надо попытаться.

Седьмой поднялся.

Не раздумывая, Сергей вскочил и резко ударил в грудь мертвяка. Тот покачнулся, сделал два шага назад, но удержался на ногах.

— Ты никуда не пойдешь, — сказал Сергей.

— Почему?

Отвечать Тропов не стал: он бросился на Седьмого в надежде столкнуть его с костяной ветви. Внезапно в мозгу возникла картинка — мертвяк падает в чернильную тьму, крича и размахивая руками.

Седьмой среагировал быстрее его. Он ударил ногой Тропова в пах.

Перед глазами Сергея вспыхнули звезды. Желудок сжался, боль волнами начала разливаться в животе. Все тело содрогнулось, органы заколотились внутри, словно попытались устроить побег.

В голове крутилась только одна мысль: не дать мертвяку уйти. Нельзя позволить ему добраться до пламени. А что если у мешка с костями получится добраться до Кивира?

Нет. Не дать.

— Извини, друг, — сказал Седьмой, перешагнул через Сергея и направился к стволу.

Тропов заставлял себя подняться, но тело не слушалось. Его вырвало. Затем он забился в конвульсиях, оставляя на поверхности костяного отростка желто-зеленые разводы.

Надо подняться. Пока не поздно. Если он умрет, то сдохнет и Седьмой. Пусть уж никто не дойдет до Кивира!

— Стой! — захрипел Сергей. — Ты помрешь!

Ответом ему были треск огня да скрип ветвей, по которым карабкался Седьмой.

Через несколько минут боль Тропова чуть отпустила, и ему удалось доползти до ствола дерева. Он поднял голову и посмотрел, как мертвяк всё ближе и ближе подбирался к синему пламени. Отсюда Седьмой казался неумолимо спокойным, однако сама его безмятежность дышала угрозой. Каждый нерв в теле Сергея дрожал. Он хотел выдавить собственные глаза, оставить от них два комочка слизи, похожих на загустевшую сперму. Он мечтал о том, что огонь уничтожит мертвяка, оставит от него пепел.

Пламя лизало Седьмого, но того, похоже, пламя мало волновало. Его тело скрылось в сиянии.

Сергей с трудом закрыл глаза. Всё. Он потерял последнюю возможность расправиться с зомби.

И что теперь делать?

Из глубины туннеля, усиливаясь с каждой секундой, раздавался протяжный гул.

Это конец. Больше бежать некуда. Смешно же: удалось выжить в доме, полном гнилых зомби, а смерть настигнет в холодном туннеле. Он собрался с духом и поднялся. Боль в паху не ушла, но, по крайней мере, он мог двигаться.

Сейчас бы сигаретку. Втянуть бы горький дым и держать в легких, пока грудь не начнет жечь глухая боль. К сигаретке можно гамбургер. На худой конец — бутерброд с колбасой.

При мысли о еде Тропова затошнило. Показалось, воздух сгустился. Застучало в висках.

Может, прыгнуть в бездну? Ничего уже не изменить…

— Первый! — раздался голос Седьмого. — Лезь ко мне быстрее! Пламя ненастоящее. Это морок!

Тропов нахмурился.

* * *

Мышцы не слушались, однако Сергей заставлял тело шевелиться. Чем ближе он подбирался к огню, тем сильнее ощущал жар. Седьмой спятил. Наверняка хотел…

— Где ты? — с нетерпением спросил мертвяк.

— Лезу я, — прошептал Сергей. Разумеется, Седьмой его не услышал.

А если мертвяк хочет специально затащить его в огонь? Глупо. Очень глупо. Хотя что-то тут не вязалось. Сергей застыл в нерешительности. Он не мог заставить себя полезть в пламя. Жар затапливал с головы до ног. Даже холодный ветер не мог проникнуть сквозь голубой огонь.

Тропов облизывал пересохшие губы. Внутренний голос убеждал, чтобы он не лез в огонь. Какой идиот добровольно покончит с собой?

Нельзя слушать Седьмого. Мертвяк пытается обмануть… Должен быть другой способ забраться выше.

Ну же. Решайся, чертов трус. Или жди хряков, или лезь в пекло.

Раздирая глотку криком, Сергей вцепился в охваченную синим пламенем ветку. В пальцы словно впились тысячи иголок. Боль оказалась такой сильной, что перехватило дыхание. Не соображая, Сергей отпустил ветку. И если бы Седьмой не схватил его за руку, то он бы разбился в лепешку. Вцепившись в локоть мертвяка, Тропов матерился и проклинал себя за доверчивость.

Синее пламя исчезло. Холодный ветер вновь дул в спину, а яркий огонь заменило слабое свечение мотыльков. От неожиданности Сергей зажмурился. Морок, это был чертов морок! Никакого пламени не было. Все вранье. Однако ладони обжигала сильная боль.

— Держись, — сказал Седьмой.

Тропов часто-часто закивал. Спазм так сильно сдавил горло, что ни одни звук не вырывался изо рта.

Надо успокоиться.

— Хватайся за ветку, — сказал Седьмой. — Переведешь дух и полезем выше. Ты это видишь?

Мертвяк показал пальцем наверх. Но сколько Сергей ни старался, увидеть что-то во тьме у него не получалось. Да и к черту! Он дул на пальцы и качал руки на коленях. Хоть и медленно, однако боль проходила.

— По…

— Что? — спросил Седьмой.

— По… по… почему ты меня спас? Я же хотел убить тебя. — Каждое слово Сергею приходилось словно выплевывать.

— Не знаю, — ответил мертвяк. — Я не хотел тебя оставлять одного.

«Врешь, сука, — подумал Сергей. — Я тебе нужен как живой щит. Чуть что — и ты, падла, бросишь меня в самое пекло. Меня так просто не разведешь. Ты зря считаешь себя самым умным. Но ничего, ничего. Пусть выпадет момент».

Чтобы хоть как-то нарушить затянувшееся молчание, Сергей спросил:

— Куда делся огонь?

— Я откуда знаю? Не все ли равно? Там, наверху, нас ждет Кивир. Я чувствую.

Тропов поднялся с ветви и полез по костяным отросткам. Он специально карабкался первым, чтобы у Седьмого не возникло никаких подозрений…

* * *

Ползти было трудно.

Приходилось стискивать зубы, чтобы не проблеваться. Еще этот мерзкий запах разлагающейся плоти! Поэтому Сергей и Седьмой карабкались очень медленно, выбирая место, куда поставить ногу или за что ухватиться рукой.

К костяным ветвям были прибиты люди… Люди ли? Скорее существа, похожие на них: худые тела с почерневшими руками и ногами, белесые глаза, пустые лица с провалами вместо носов. На шее каждого из уродцев в слабом свечении мотыльков поблескивали крестики. Тропов находил забавным, что люди, прибитые к стволу, носили фигурку человека, прибитого к кресту.

Уродцы не пытались освободиться. Лишь изредка шевелили головами да тяжко вздыхали.

Седьмого не смущали прибитые. Он не боялся наступать на головы, руки и ноги, а вот Сергей старался находить костяные отростки.

Вдруг прибитые — зомби? Что-то не видно, как вздымаются их груди…

— Что ты медлишь? — спросил Седьмой.

— Мне осточертели мертвецы, мне осточертело карабкаться как макака! — со злостью сказал Сергей.

— Ты разве не чувствуешь, что нам осталось чуть-чуть до Кивира?

— Я чувствую блядский холод. А еще я до усрачки боюсь этих худых говнюков. Тебе-то насрать, а если меня укусят?

— Что-то не похоже, чтобы прибитые пытались нас сожрать… Они не опасны.

— Откуда ты знаешь? — спросил Сергей. — Мне хватит одного сраного укуса.

— Лучше карабкайся быстрее. Гул усилился. Возможно, хряки уже близко.

Шмыгнув носом, Сергей ухватился за костяной отросток и подтянулся. Холод по-прежнему давал о себе знать. Пальцы на ногах онемели, руки плохо слушались. Однако Тропов без усилий поднимался по стволу, увитому человекоподобными существами. Некая сила вела его к Кивиру.

— Знаешь, — начал Седьмой, — я тоже боялся стать монстром. Все эти твари, появляющиеся возле моего дома после Всплеска, пугали меня. Не то чтобы я сильно боялся их. Я ведь большую часть жизни охотился на уродцев. Но… сложно объяснить, в общем. Глубинный страх перед тварями никуда не ушел. И когда Кивир превратил меня в ходячий кусок тухлого мяса, я почувствовал облегчение. Мне не надо больше цепляться за жизнь, не надо бояться смерти. Я освобожден от собственного тела.

Один из прибитых тяжело вздохнул. Сергей было потянулся ко рту уродца, чтобы проверить есть ли у того зубы, но вовремя себя одернул. Пускай Седьмой хоть миллион слов скажет про то, как хорошо быть тухлым мешком с костями, он не собирался превращаться в зомби.

— Что ты попросишь у Кивира? — не унимался Седьмой.

— Нашел, бля, джинна, — ответил Сергей. — Не уверен, что в нашем положении можно просить.

— Тут ты прав.

— Я всегда прав.

— А что ты вообще знаешь о Кивире?

Тропов задумался. Первый раз воскового мальчика он увидел на крыше их дома в элитном поселке. Затем Кивир приснился ему.

— Я знаю, что Кивир хочет получить от нас ответы, — сказал Сергей. — И, собственно, всё. А ты?

Он опустил голову, чтобы взглянуть на реакцию Седьмого, но в темноте лицо было плохо видно.

— Кивир спас мне жизнь. Я угодил в нору червивых королей и помер бы, если бы не появилась кукла.

Сергей не знал, кто такие червивые короли. Его заботило другое.

— Кукла? — спросил он.

— Да. Кивир может принимать разные формы. При мне превращался в куклу, в мальчика, — сказал Седьмой. — Я думаю, Кивир умеет изменять пространство и время.

— Да мне насрать. Я хочу, чтобы этот кошмар закончился. Понимаешь?

Седьмой не ответил.

«Интересная ситуация складывается, — подумал Сергей. — Мертвяк, как и я, ничего не знает о восковом мальчике. Или он обманывает меня? Не, не похоже. Этот вонючий кусок мяса не умеет врать. Кивир для меня и Седьмого — загадка. Кто он? Бог? Или все эти туннели, монстры плод моего воображения? Не знаю. Я запутался».

Тропов замер.

— Что ты остановился? — недовольно спросил Седьмой.

Сергей не отводил взгляда с прибитого. Это был ребенок. Мальчик лет пяти-шести. Из его ладоней торчали квадратные шляпки гвоздей, а худые ноги обвивала колючая проволока. В отличие от других прибитых мальчик часто-часто дышал. Однако больше всего Тропова поразило, что глаза ребенка не успела поглотить катаракта. Мелькнула мысль спасти мальчика, но Сергей отогнал прочь её.

Нет времени играть в спасителя детей.

— Что ты там увидел? — спросил Седьмой.

— Да тут… мальчик.

— Живой?

Тропов положил ладонь на лицо ребенка и надавил на него.

— Нет, — сказал он.

Через минуту глаза мальчика закатились, грудь опала, и Сергей убрал руку. Можно было продолжать путь.

Седьмой

Седьмой ждал, когда Тропов снова покажет истинное лицо. Он чувствовал, как от человека исходили тяжелые запахи лжи и злости. Первому нельзя доверять. Приходилось быть постоянно начеку. Каждый взгляд Тропова, каждое движение Седьмой воспринимал, как очередную попытку лишить его некрожизни.

Однако Сергей был нужен ему. Кивир находился всё ближе, но монстров не становилось меньше. Первый — жертва. Первый — живой щит.

У Седьмого было преимущество: он видел в темноте. Сергей не мог разглядеть тварей, ползающих по мясным стенам пирамиды. Существа сопровождали их на протяжении всего подъема по стволу человеко-дерева. Они не нападали, словно ждали чьей-то команды. А может, подгоняли жертв к кожистой мембране, к которой упирался ствол. Седьмой знал: стоит ему пройти через мембрану — и он увидит Кивира. Он чувствовал это каждой клеткой, каждым нервом. Но необходимо было как-то проскользнуть через тварей. Потому ему и оказался нужен Тропов.

Сергей замер.

— Что ты там остановился? — спросил Седьмой.

Неужели человек увидел тварей?

— Да тут… мальчик, — ответил Тропов.

— Живой?

Минутное молчание.

— Нет.

Сергей полез дальше.

Седьмой бросил взгляд на тельце мальчика, прибитого к дереву. Из нижней губы тянулась струйка слюны, глаза блестели как у рыбы. Тропов врал. Мальчик был жив минуту назад. Чертов ублюдок! Седьмой чувствовал тепло, исходящее от маленького тела. С каждой секундой оно ослабевало, грозясь навсегда исчезнуть в длинном туннеле.

Дрожащей рукой Седьмой закрыл глаза мальчика. Возможно, Сергей сделал правильный поступок. Убив дитя, он избавил того от страданий. Однако внутренний голос убеждал, что Тропов — больной дегенерат. Мальчика можно было спасти.

— Ты идешь? — спросил Сергей.

— Извини, я что-то задумался.

Тропов не ответил. Седьмого так и подмывало вцепиться в лодыжку ублюдка и скинуть того со ствола. Почему из такого большого выбора копий он выбрал самого отвратительного и мерзкого типа? Господи! Тропов был создан из гнили! Седьмой пытался объяснить причину своего отвращения к нему. И не мог. Каждый жест, каждое слово, каждый смешок его раздражал.

Надо терпеть.

Осталось недолго. Скоро…

— Ты не устал? — спросил Седьмой.

— Нет.

— Больше мы не будем делать остановок.

— Мне насрать.

Седьмой мысленно улыбнулся. Он не мог пока избавиться от человека, но позволял себе подтрунивать над ним. Зная, что Сергею холодно, он все равно спрашивал его о своем состоянии. Маленькие радости.

— Ты уверен?

— Да.

— Что-то ты не выглядишь довольным.

— Тебе кажется.

— Холодно? — спросил Седьмой.

Тропов бросил на него гневный взгляд.

— Нет, — сказал он. Медленно, выделяя каждую букву.

Выглядел сейчас Сергей бледнее, чем на человеко-дереве, и только глаза ярко блестели, отражая свечение мотыльков.

— Я должен быть уверен, что с тобой всё хорошо, — сказал Седьмой как можно невиннее.

— Со мной все отлично. — В голосе Тропова не осталось враждебности, с какой он начал разговор.

Возможно, Сергей был так напряжен из-за ползающих по стенам тварей. Он не видел уродов, однако наверняка ощущал их присутствие. А монстры следили за каждым его шагом.

— Седьмой!

Несколько секунд Седьмой тупо смотрел на человека, думая о том, как тот умудрился сказать, не двигая губами. И лишь потом до него дошло, что говорил кто-то другой.

— Седьмой! — повторил неизвестный.

Неясный импульс побудил Седьмого взглянуть влево. Скалясь, на него пялился перепачканный в крови череп.

Внутри Седьмого застучала паника.

— Ты не узнаешь меня? — спросил череп.

Только сейчас Седьмой заметил, что у черепа есть тело — здоровое человеческое тело.

— Успокойся. Все хорошо. Я не сделаю ничего плохого.

— Кто ты?

— И вправду не узнаешь меня? Я — Тысяча-Лиц.

В глазах монстра плескалось ехидство. Несмотря на изуродованное лицо, Тысяча-Лиц походил на человека как никто в пирамиде. Каждое его слово было наполнено живой энергией и эмоциями, а во взгляде прятались темные желания. И если речь Кивира напоминала бездушное бормотание компьютера-мозга из старого фантастического романа, то речь Тысячи-лиц обладала шекспировской страстью.

Седьмой решил взять быка за рога:

— Что тебе нужно?

Жилка на левом виске монстра запульсировала.

— Мне нужно обратно мое лицо. Ты ведь не забыл, что носишь мою плоть? Взамен я дам тебе разгадку одного вопроса.

— А если я откажусь?

— Тогда ты очень-очень разочаруешь Кивира. Ведь без моей разгадки ты не сможешь ответить на вопросы.

— Хорошо. Забирай свое лицо.

Седьмой взглянул на Тропова. Казалось, тот превратился в каменное изваяние.

— Не бойся, — сказал Тысяча-лиц. — Я остановил время, чтобы никто не помешал нашей беседе. Мне так надоели грубияны, пытающиеся напролом добраться до Кивира. Господи! С каким материалом мне приходится работать?! Знал бы ты, мой милый Седьмой, сколько унижений приходится терпеть мне. Однако я не ною, не подумай. Ведь я сам захотел вновь лишиться своего лица, чтобы испытать чудесную, спасительную, божественную боль.

Монстр провел красным от крови языком по пенькам зубов.

— Что я должен сделать? — спросил Седьмой.

— Ничего особенного. Просто поцелуй меня.

Седьмой оторопел. Он было решил, что ослышался, однако Тысяча-лиц повторил:

— Поцелуй меня. Во всех счастливых сказах принцы целуют принцесс. Целуют, чтобы разбудить. Чтобы доказать свою любовь. Ты сам выберешь, как закончится твоя сказка. Я много не прошу: лишь коснись губами зубов. Я не требую страсти, не требую искренности. Просто поцелуй.

Тысяча-лиц приблизился к Седьмому. В ноздри ударили запахи абрикосов и секса. Монстр закатил глаза и приоткрыл рот, высунув язык. С его подбородка начала стекать слюна.

Удивительно, но Седьмой не почувствовал отвращения. Он осторожно обхватил рукой голову Тысячи-лиц и впился губами в акульи зубы монстра.

И тогда он увидел…

* * *

Новая реальность вспыхнула, ослепила, поразила, а затем навалилась гранитным надгробием. Да так навалилась, что дыхание сперло. Седьмой начал открывать-закрывать рот в тщетной попытке затолкнуть в легкие хоть чуть-чуть воздуха. Но вот пробка, засевшая в горле, исчезла, и дышать стало проще.

Чертово сердце билось как бешенное…

Стоп.

Седьмой положил руку на грудь. Да, он слышал толчки. Частые, отдающиеся болью в ушах.

Невозможно.

Бред.

Забыв о Тысяче-лиц, Седьмой огляделся. Небольшая комната. Даже скорее душная коробка. Смятая постель, грязная простыня. Вещи валяются на полу. Возле двухметрового шкафа лужа желтой блевотины, похожая на яичницу.

Седьмой подошел к двери, ногу пронзила боль. Он чертыхнулся и бросил взгляд на пол. На ворсистом ковре блестели осколки стекла. В слабых сумерках они напоминали драгоценные камни. Седьмой вытащил осколок, впившийся в мякоть стопы. Из раны тут же выступили капли крови.

Крови…

Неужели он вновь человек? Или все происходящее морок?

Подняв большой осколок стекла, он вгляделся в отражение. Чужие, немигающие глаза, тени вдоль носа, блеск волосков на скуле, гладкое лицо. Седьмому стало жутко и неуютно. Он словно возвратился на двадцать лет назад. По телу пробежала дрожь, живот скрутил спазм.

Зачем Тысяча-лиц отправил его в прошлое? А если придется заново пережить весь этот ужас разрушающегося мира? Тогда лучше сразу пустить себе пулю в лоб.

Седьмой выглянул в окно. Многоэтажки жались друг к другу и напоминали кривые зубы великана. За ними высилась дымовая труба, выплевывающая сизый дым. Казалось, обрызганный красными цветами горизонт пульсировал в такт сердцебиению. От волнения Седьмой прижался лбом к стеклу. Невероятно, невозможно, нереально, фантастично, несбыточно… Не было подходящего слова, чтобы описать ту ушедшую красоту, что развернулась перед ним.

Во многих окнах горел электрический свет. Вот девушка расхаживает в розовом махровом халате и с кем-то трещит по телефону, не обращая внимания на работающий телевизор. О чем она разговаривает? А главное — с кем? Со стариком-отцом? Или с парнем? А может, телефон молчит, а девушка всего лишь кукла Тысячи-лиц? Взгляд Седьмого переместился на другую квартиру. Вот кухня. Занавесок нет. Стены покрашены в светло-голубой цвет — цвет батарей из хрущевок. Возле плиты стоит пузатый мужик и пялится то ли на сковородку, то ли на свои руки. Ищем других людей. Шторы, шторы, шторы… Жаль, нельзя рассмотреть их цвет. И вот взгляд цепляется за балкон. Парень облокачивается о перила и разглядывает проезжающие по двору машины. Во рту зажжённая сигарета…

Седьмой с трудом оторвался от окна. Сомнений не было: Тысяча-лиц отправил его в прошлое.

Подойдя к двери, Седьмой подергал ручку. Не открывается. Тогда он приложил ухо к металлической панели.

— Здесь есть кто-нибудь?

Тишина.

— Откройте дверь! Пожалуйста!

Послышались шаркающие шаги. Домашние тапки, судя по звукам.

— Эй! Я хочу в туалет, — соврал Седьмой.

Звуки за дверью снова стихли.

— Ольга! Отойдите оттуда, — раздался сварливый голос. — Ради вашей же безопасности. Он болен.

— Мне надо поговорить! — закричал Седьмой. — Пожалуйста, не уходите. Всего пара слов. Вы даже можете не открывать дверь. Только позвольте мне кое-что спросить. Я вас умоляю!

Послышался тихий плач.

— Ольга, он болен. С бесноватым нельзя общаться. — Сварливый голос усилился. Видимо, мужчина подошел к двери. — Я понимаю: вам трудно. Терпите, моя милая. Бог не оставит нас в беде. Я сделаю все возможное, чтобы вашему мужу стало лучше. Надо подождать чуть-чуть. Возможно, к вечеру что-нибудь поменяется. Но вы должны слушаться меня. Бесы сильны.

Затем послышались шаги. Женский плач стих.

— Постойте! — взмолился Седьмой. — Пожалуйста.

Тишина.

Седьмой закрыл глаза. Надо успокоиться. Не время пороть горячку. Не вышел разговор — и ладно. Необходимо найти другие способы разобраться в ситуации.

Попробовать открыть окно? И перелезть на балкон? Возможно.

Тяжело вздохнув, Седьмой подошел к окну, открыл его. После тишины комнаты звуки вечернего города показались оглушительно громкими: шелест листвы, рев машин на шоссе, чириканье воробьев, радостные крики подростков. В помещение ворвался свежий воздух. Седьмой завороженно посмотрел на улицу, стараясь запомнить каждую деталь города. Возможно, уже через несколько дней мегаполис потонет в реках крови, а из тихих улочек полезут твари Всплеска.

«У тебя есть дело», — заметил внутренний голос. Седьмой облокотился грудью о подоконник и выглянул наружу. Теплый ветер приятно защекотал кожу на лице.

Черт! Даже думать о том, чтобы перелезть на балкон, было страшно. Седьмой мысленно присвистнул. Метра четыре его отделяло от другого окна. А водосточная труба крепилась на ржавых шурупах. Её толкнешь — и полетишь вниз.

Хреновая ситуация.

Остается найти какие-нибудь подсказки в комнате. Тысяча-лиц знал, куда отправлял его. Седьмой принялся ковыряться в шкафах. Футболки, полотенца, нижнее белье, носки… Ничего. Господи, хоть бы обнаружить одну маленькую подсказочку. Малюсенькую. Опять футболки, опять трусы, штаны, джинсы, шорты….

Есть!

Хвала богам!

В одном из ящиков хранились альбомы с фотографиями. Седьмой вытащил один и принялся рассматривать глянцевые картинки. Вот он, только молодой, в одних шортах обнимает симпатичную девушку в коротком топике и рваных джинсах. На заднем плане замок пятнадцатого-шестнадцатого века. Румыния, похоже. Седьмой попытался вспомнить, был ли он когда-то за границей, но не смог. Вроде бы нет. Девушку он не знает. Хотя она очень красивая: загорелая кожа, голубые глаза, светлые волосы, курносый носик, чувственные губы. Следующая фотография. Он с той же цыпочкой целуется возле моста. Она — в белом платье, он — в смокинге. Свадьба?

Седьмой напрягся. Что-то не складывается. Он никогда не женился на этой девушке. Сложно было бы забыть такое.

Вот следующая фотография: он баюкает на руках младенца. Получается….

— Папа?

Седьмой оторвался от альбома и бросил взгляд на дверь. Перед ним стояла девочка лет девяти. Светлые волосы были собраны в пучок на затылке и заколоты шпилькой, по лбу тянулась ниточка шрама. Ребенок как две капли воды походил на девушку из фотографий: те же голубые глаза, которыми можно любоваться до бесконечности, тот же курносый носик, тот же взгляд.

— Папа? — переспросила девочка.

Уголки губ Седьмого поползли вверх.

— Как ты сюда попала?

Девочка наклонила голову и заплакала. Слезы прозрачными жемчужинками принялись скатываться по щекам.

— Я украла ключ и сбежала к тебе. Мама говорит, что ты болен. Но я не верю! Ты же мой папа? Правда? Я… Я…

Малышка не справилась с накатившими эмоциями и принялась хныкать с новой силой. Седьмой даже понять не успел, как она бросилась к нему и обняла. Понимая, что плач привлечет внимание других людей в квартире, он зажал ладонь девочке и шепотом произнес:

— Скажу тебе честно: не знаю, кто я. Один… человек отправил меня сюда, чтобы я понял кое-что. Но со мной никто не хочет разговаривать. Ты поможешь мне?

Малышка часто-часто закивала.

— Только не плач. Прошу тебя. Не люблю, когда такие красавицы льют слезы. Только отвечай честно. Как тебя зовут?

Девочка бросила испуганный взгляд на него.

— Ты не помнишь? — спросила она.

— Смутно, — признался он. — Наверное, мои колесики в голове работают неправильно.

— Меня зовут Вероникой.

— Хорошо, Вероника. Ты безумно красивая девочка. Скажи, пожалуйста, что это за квартира? Какой сейчас год? И почему я заперт?

Малышка отстранилась от него. Она серьезно смотрела в его глаза, пытаясь понять — врет ли он или притворяется.

— Ты меня пугаешь, — сказала Вероника.

— И зря. Я не сделаю тебе плохого, красавица. Мне нужно просто понять. Какой сейчас год?

— Две тысячи пятнадцатый.

— Что это за квартира?

— Папа, ты же дома! — Бровки Вероники поползли вверх. — А заперла тебя мама, потому что ты болен! Священник говорит, что в тебя вселились демоны.

Что-то не складывалось. Седьмой нахмурился. Сказанное малышкой настолько ошарашило его, что он мог лишь смотреть на неё. Экзорцизм? Демоны? А как же Всплеск? Твою мать! Ничего непонятно.

— Я давно… болею? — спросил он, дотронувшись до щек девочки.

— Давно, — с горечью ответила малышка. — А когда ты вылечишься?

— Я не знаю, красавица. Но надеюсь, что скоро. Я должен встретиться с одним волшебником.

Не перегибай палку с объяснениями, подумал Седьмой. Не надо все разжевывать ребенку. Говори с ней как со взрослой.

— А что это за волшебник?

— Очень могущественный, крошка. Я попрошу его, чтобы он вылечил меня. И тогда твой папа вернется. Я надеюсь на это.

Седьмой только сейчас заметил черные круги под глазами Вероники. Давно ли бедняжка страдает? Сердце переполнили боль и жалость. Захотелось взять девочку с собой. Но, конечно же, он быстро отогнал эту мысль. Нельзя позволять чувствам взять вверх! Необходимо постоянно себе повторять: Кивир дьявольски хитер. Восковой мальчик способен на любую гнусность, чтобы не позволить ему добраться до цели.

— А зачем ты смотрел фотографии? — спросила Вероника, бросив взгляд на альбом.

— Я хотел понять, что от меня хочет волшебник. Понимаешь, меня пытаются запутать, чтобы я не смог вернуться домой.

— А где твой дом?

Седьмой пожал плечами.

— Очень далеко отсюда, — сказал он. — Мой дом находится в суровых краях. И честно тебе признаюсь: я не хочу возвращаться обратно.

— Ты останешься в теле моего папы?

Малышка начала было вновь плакать, однако Седьмой вовремя обнял её. Он принялся целовать её в лоб, в нос, в щеки.

— Прости, прости, прости. Я не хотел тебя обидеть. Разумеется, я не останусь в теле твоего отца. Мне просто надо понять, зачем волшебник отправил сюда. Понимаешь?

Вероника сквозь слезы выдавила:

— Понимаю.

— Ладно, признаюсь тебе, — сказал Седьмой. Он не любил лгать, но сейчас подумал, что небольшая ложь хотя бы на время исцелит сердце девочки. — Я знаю твоего папу. Мы вместе с ним путешествовали по мирам. Он мне, кстати, рассказывал про тебя. Говорил, какая у него прекрасная дочка, как она хорошо учится.

— А когда он мог путешествовать?

— Ну… По ночам. Когда в небе появляется луна, твой папа уходит в другой мир, где он борется с монстрами. И так получилось, что один злой Волшебник переместил меня в тело твоего папы. И чтобы мне вернуться в свой мир, мне нужно узнать правду об этом.

Произнеся эти слова, Седьмой почувствовал на своем лице нежное дуновение прохладного ветра. Он закрыл глаза, чтобы насладиться этим ощущением.

— Я тебе не верю, — грустно сказала девочка и отстранилась от него. — Мой папа больше не вернется. Я знаю. В его теле теперь живут монстры. Он много матерится, бьет маму и меня. По ночам его глаза становятся черными, а голос меняется. Дядя Кирилл говорит, что в папу вселились демоны.

За окном на фоне вечернего неба вырисовывался силуэт молоденькой березы.

Седьмой тяжело вздохнул и еще раз оглядел комнату. Он не хотел встречаться взглядом с малышкой. Девчушка все-таки поймала его на вранье. Неудивительно: в такую историю про злобных волшебников не поверил бы и трехлетний ребенок.

— У меня есть для тебя четки, — сказала Вероника.

Она полезла в карман вязаной кофты и выудила бусины. Сначала Седьмому показалось, что шарики вырезаны из дерева, но стоило ему дотронуться до четок, как он понял — зерна сделаны из хлебного мякиша.

— Это мне?

— Да. Я хочу, чтобы ты, папа, стал прежним.

Серьезность, с которой были произнесены эти слова, поразили Седьмого. Он с нежностью взял четки и поцеловал их.

— Спасибо. Я буду беречь твой подарок…

Послышался отчаянный душервущий женский крик. Инстинктивно Седьмой зажал уши. На мгновение ему показалось, что завизжала малышка, но затем он заметил девушку возле двери. Девушку из фотографий в альбоме. Она бросилась к нему, влепила пощечину и схватила Веронику.

— Не трогай её! — закричала она.

В наступившей мертвой тишине задушенный страхом слабый голос Седьмого прозвучал как мышиный писк:

— Подождите. Не кричите. Мне надо поговорить.

В комнату вбежали два парня. Один из них врезал Седьмому в челюсть, а второй схватил за руки.

— Не разговаривать с бесом! — послышался ворчливый голос.

— Папа!

Малышка захныкала. Она попробовала освободиться из материнских объятий, но ничего не получилось.

— Владыко Вседержателю, — залопотал ворчливый голос, — Врачу душ и телес, смиряяй и возносяяй, наказуяй и паки исцеляяй, брата нашего Александра немощствующа посети милостию Твоею, простри мышцу Твою, исполнену исцеления и врачбы: и исцели его, воставляяй от одра и немощи, запрети духу немощи, остави от него всяку язву, всяку болезнь, всяку рану, всяку огневицу…

Седьмой было попытался встать, но получил удар в нос. Голова мотнулась в сторону. Нижняя губа лопнула, брызнула кровь. Он как можно сильнее сжал кулаки, чтобы парни не отобрали у него хлебные четки. Лишь одна мысль билась в заполненном болью черепе: нельзя потерять подарок малышки. Это тот ключ, который он искал. Осталось лишь дождаться, когда Тысяча-лиц переместит его обратно на костяную ветвь.

В комнате появился священник. Распаренное красное лицо лоснилось от пота, крупные мутные капли сбегали по лбу и подбородку. Однако больше всего Седьмого поразил невероятных размеров живот попа. В нем бы поместились две коровы.

— Он с тобой разговаривал? — обратился священник к малышке.

Вероника вдруг перестала плакать и уткнулась лицом в грудь мамы.

— Я бы хотел… — начал было Седьмой.

— Никого не волнует, что ты хочешь, бес, — резко перебил поп. Он настороженно оглядел присутствующих. — Я вновь предупреждаю всех собравшихся в этой комнате: с бесноватым общаться опасно. В первую очередь это касается вас, Ольга. Вы подвергли свою дочь опасности, позволив ей пообщаться с больным. Зло сильно.

Губы Седьмого против воли расползлись в улыбке.

Deja vu[2]. Он уже стоял на коленях, его уже держали, заломив руки, над ним уже возвышался мучитель. Уже. История повторяется. Только тогда вместо священника был Кивир, вместо двух парней — монстры Всплеска. Седьмой засмеялся. Его вновь убьют? Священник замучает его чтением молитв? Или выдавит глаза?

— Тебе смешно, бес? — поп ухмыльнулся. — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими Ангелами и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил безплотных, святаго Пророка и Предтечи Крестителя Господня Иоанна, святаго Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова…

Мама Вероники подошла к выключателю. Люстра облила комнату лимонной кровью ламп. Седьмой от яркого света зажмурился. Он попробовал освободиться, однако парни держали его крепко.

— И Евангелиста Иоанна Богослова, — не унимался жирдяй, — священномученика Киприана и мученицы Иустины, святителя Николая архиепископа Мир Ликийских чудотворца…

— Вероника, я верну твоего отца, — сказал Седьмой.

Надо сосредоточиться…

Надо…

Сердце ударилось в ребра и провалилось.

* * *

Когда Седьмой открыл глаза, он понял, что вновь оказался на костяном стволе человеко-дерева и на него пялился Тысяча-лиц. Монстр держал в руках свою окровавленную плоть, его язык противно извивался, словно дождевой червь на мокром асфальте. Из глаз вырывались конусы желтого света.

— Ты быстро, — сказал он, даже не открывая рта. Голос словно доносился отовсюду.

Седьмой промолчал. Он разжал кулак. На ладони у него лежали хлебные четки малышки.

— Ну что? — бесстрастно спросил Тысяча-лиц. — Понял?

— Наверное. Я бы хотел у тебя спросить.

— Валяй. — Свет, вырывавшийся из глаз монстра, потух.

— Это же было не прошлое? Куда ты отправил меня? — спросил Седьмой.

— Решать тебе. Не могу дать ответ. Кивир ждет.

— Там был священник.

— Да ну? — наигранно удивился монстр.

Седьмой прислушался к собственным ощущениям. Сердце больше не стучало в груди, на правой руке вновь не хватало указательного и среднего пальцев, а вместо ноги был костяной нарост.

— Береги четки, — сказал Тысяча-лиц. — Они тебе еще пригодятся. Можешь показать Кивиру. Он оценит. Мне пора.

Седьмой хотел было еще чуть-чуть поговорить с монстром, однако тот исчез также быстро, как и появился.

— Блядь! Ты лезешь? — прогромыхал Тропов.

Седьмой поежился. Подняв голову, он взглянул на Сергея. Человек злобно смотрел на него. Лицо его налилось кровью, грудь тяжело вздымалась.

Пятый

Запомнить: легкий ветер щекочет щеку прядью волос; мотыльки кружатся, горя синим пламенем, вокруг ствола человеко-дерева; пахнет жареным мясом. Можно на миг закрыть глаза и представить сочный, скворчащий на сковородке бифштекс. Пятый мысленно улыбнулся. Господи, как же давно он не ел.

Забыть: ощущение грязных, липких рук, измазанных в крови, в гное, в дерьме и еще бог знает в чем; протяжные вопли свиней, в этих криках жалобная нота смешивается с угрозой, и холод, холод, холод. Забыть красный цвет. Уничтожить, стереть, удалить само слово «красный» и его производные, синонимы. Не существует больше алого, багрового, пунцового, червленого, гранатового…

Хочется… Хочется надышаться перед смертью. А еще увидеть Машеньку. Доченьку. Страсть, как хочется обнять малышку, почувствовать тепло её тела, увидеть свет её глаз, запомнить сладость её смеха. Да что там: просто бы увидеть её.

Пятый слышал, как рвалась спасительная кишка, но сделать ничего не мог. Не успел он спрыгнуть на костяную ветвь, не успел сгруппироваться, чтобы не рухнуть вниз.

Чавкнуло, и вот уже руки хватали пустоту.

Под действием силы тяжести тело, словно мешок муки, рухнуло вниз. Время затормозило свой бег. Неужели смерть близка? Всё — баста, конец? Мысль эта пугала. Заставила задуматься, что будет с Машей? И увидит ли он там, в нежизни, жену? Пятый приготовился к тому, как перед глазами хороводом закружатся воспоминания из прошлого, но отчего-то они не появлялись.

Нельзя умирать. Рано.

Пятый, содрав ногти, схватился за костяную ветвь. Вокруг него пищали свиноподобные существа, ревел ветер.

— Ты жив?! — крикнул Тринадцатый.

Он лежал на верхней ветви и тянул к нему руку в тщетной попытке дотянуться.

Что-то пролетело над головой Пятого, чиркнув острым по плечу, и вспороло кожу.

Давай же! Соберись! Не дай исчезнуть этому дряхлому телу. Поднимайся. Чувство, что рядом находится кто-то невидимый и опасный, становилось всё острее, по мере того как силы таяли.

Зеленые жилы на левой руке вспухли и засияли болотным светом.

Превозмогая невыносимую боль в мышцах, Пятый подтянулся. Ему хотелось кричать, выть от страданий, выпавших на его долю, но чертов хоботок лишь со свистом втягивал сырой воздух. Последний рывок! Отдохнешь позже. Сейчас не время сдаваться. Он взглянул в черные дыры глаз Тринадцатого, молча прося о помощи. Тот покачал головой, поднялся и полез на верхние ветви.

Предатель! Сука! Стой. Не уходи. Пожалуйста.

Зеленое пламя, вырывающееся из жил, стало сильнее. Задрожал воздух. Запахло озоном, по ветви заплясали электрические разряды. Вокруг Коли заметались энергетические искры, вылетающие из руки. Стоны свиноподобных существ рассыпались эхом изумления. Зеленые жилы взорвались сверкающей звездой энергии.

Пятый ощутил, как каждая клетка вспыхнула невыносимо мучительным и в то же время восторженным чувством.

Поднимайся.

Он взгромоздился на костяную ветвь. Тяжело дыша, он попытался подняться, однако тело стало деревянным и не слушалось его. «Надо-идти-надо-идти-надо-идти», — не смолкая, крутилось в голове.

Всего лишь минута отдыха. Это все, что требовалось. Жалкая минутка. Надо перевести дух и…

Что-то засвистело, а затем Коля почувствовал толчок в спину. С трудом удерживаясь, чтобы не рухнуть с дерева, он обернулся. На его ветвь карабкались свиноподобные существа. Одна из тварей умудрилась метнуть лезвие ему в спину и, по-видимому, все-таки смогла достать его. Коля дотронулся до спины. Пальцы оказались густо испачканы кровью. Ладонь была словно измазана в красной масляной краске.

Пятый нахмурился и направил пылающую зеленым пламенем руку на тварей. Сдохните! Ненавижу! Из кончиков пальцев вырвался ослепительно сверкающий луч болотного цвета. Он врезался в тварей, сияя и освещая одержимое жаждой убийства лицо Пятого. Свиноподобные существа завизжали от боли. Необоримая сила смолола их морды в кровавую кашу, а тела вплавила в ствол человеко-дерева.

Давясь от ярости, Пятый закричал. Зеленое пламя, обжигая кожу, перекинулось на плечи и спину. Хотелось убивать, рушить. Ничто его не остановит! Он еще не дошел до конца. Дочь будет с ним, и сам дьявол подавится собственными кишками, встав у него на пути.

Пятый бросил взгляд вниз. К нему по стволу ползла бесформенная гигантская тварь. Глаза её горели холодным, как зимняя луна, светом, а лягушачий рот блестел от крови. Уродина хватала свиноподобных существ и копий Коли и втягивала в свое тело. Жертвы кричали, корчились от ужаса, исчезая в плоти монстра.

Пятый её не боялся. Он знал, что подняться по ветвям у него не получится: слишком высоко они стояли друг от друга. Поэтому бой с тварью был неизбежен.

«Давай, сука. Посмотрим, кто кого. Подойди ближе. Я не боюсь! Не боюсь, сука!»

Свиноподобные существа оказались зажаты между бесформенным монстром и обжигающим болотным сиянием. Наиболее смелые из хряков бросали цепи с лезвиями в тварь в тщетной надежде ранить или даже убить, однако чудище всасывало их в себя. Остальные же люди-свиньи лезли в зеленый огонь, где их кожа лопалась, а глаза испарялись от высокой температуры. Самых резвых Пятый убивал вырывающимся из руки лучом. Он наслаждался дармовой энергией, не замечая, как кожа начала змеиться морщинами, как мышцы принялись высыхать.

Бой до конца! Бой до смерти! Он не уйдет, не сбежит как жалкий трус. Времена Мертвяка давно прошли. Пора показать Кивиру, с кем он имеет дело.

Пятый нахмурился.

Вот один из хряков метнул лезвие прямо в него, однако он расщепил жалкую железку на атомы еще до того, как оружие коснулось тела. Коля вскинул горящую зеленым пламенем руку и выбросил столб огня в уродца. Тот не успел даже пикнуть. Луч оставил от него лишь тень на стволе. Вот другой хряк попробовал перепрыгнуть на соседнюю ветвь, чтобы незаметно подкрасться к человеку. Пятый расплавил его в спасительном зеленом пламени.

Трусы! Давайте же! Лезьте!

Закрыв глаза, Коля позволил прятавшейся долгое время силе освободиться. Хотелось не думать, хотелось дать возможность пламени самому выбрать жертв. Поэтому вон бередящие душу воспоминания. Пусть они поджарятся в огне.

До ушей Коли долетели новые душераздирающие крики, не просто тревожные визги, но вопли боли и ужаса. Горите, милые свинюшки. В аду всем хватит места. Даже таким как вы.

— Эй! Парень, я тут! — закричал Тринадцатый.

Пятый поднял голову. Ходячий мешок плоти все-таки не бросил его. Тринадцатый сделал из своей руки веревку.

— Ты слышишь меня? Погаси огонь. Я скину тебе канат, и ты попробуешь подняться. Здесь до верхних ветвей добраться легче легкого. Мы сможем спастись!

Погасить пламя?

Пятый отшвырнул эту ужасную мысль, едва та возникла. Нет, нет и нет. Пусть твари почувствуют его злость, ярость. Никому не будет спасения. Они должны сдохнуть, мучаясь. Никто не уйдет. Никто не спасется. Он слишком долго терпел, слишком много прятался.

— Не дури, — настаивал Тринадцатый. — Полезли наверх. Тварей не остановить! Посмотри! Их очень много. Убери пламя, чтобы я смог вытащить тебя, пока есть возможность. Пожалуйста.

Жар, исходящий от зеленого огня, словно бульон в котле каннибала, покрыл его кожу тонкой пленкой пота.

Пятый отрицательно покачал головой. Он не уйдет. Не сейчас. Страх, который не отпускал его последние несколько месяцев, разжал свои тиски, превращаясь в желание убивать.

Раздался грохот. Утробно урча, бесформенная тварь сломала костяную ветвь и принялась лупить ею по стволу человеко-дерева. При каждом ударе тело монстра начинало колыхаться, словно изнутри он был заполнен водой, а из лягушачьего рта выплескивалась черная липкая жижа. Взгляд больших мертвых глаз колол, как острие мясницкого ножа. Тварь медленно карабкалась к Пятому, словно наслаждалась долгой охотой. Еще бы: ведь трофеем в этой схватке мог стать сильный противник, а не жалкий и визжащий хряк.

— Я ухожу! — сказал Тринадцатый. — Парень, пойдем со мной. Я в последний раз тебя прошу. У нас еще есть шанс спастись.

На мгновение Пятый заколебался. А что если его копия права? Можно просто убежать. В очередной раз. Стоит ли игра свеч? Из схватки с тварью выйдет лишь один победитель. А там, наверху, ждал Кивир, который бы смог вернуть Машу и… и жену. Почему вдруг он решил изобразить из себя бессмертного? Не стоит обманываться.

Зеленое пламя разом исчезло, иступив место слабому болотному свечению жил. Запах гари тут же рассеялся.

— Правильный выбор, парень! — сказал Тринадцатый, улыбаясь беззубым ртом.

Он скинул руку-канат и шире расставил ноги. Пятый оглядел себя. Сердце тревожно застучало. Руки и ноги превратились в длинные палки, увитые темно-синими и зелеными венами, на груди выступили ребра, отчего показалось, что сухая кожа вот-вот порвется. Пятый тяжело вздохнул. Неужели огонь так сильно преобразил тело? Хватит ли сил подняться?

— Хватайся! Я попробую подтянуть тебя к себе.

Пятый вцепился в канат. На миг мелькнула трусливейшая мысль, от которой он скорчился, как волосок в огне: подняться не получится, а свиноподобные существа и бесформенная тварь уже близко. Зеленое пламя вряд ли вновь вырвется из вен, а если и вырвется, то долго гореть не сможет — потрачено и так много сил.

Холодный ветер ударил в спину. Он немного прочистил мозги. Не собираясь и дальше стоять столбом, Коля попробовал подтянуться на руке-канате Тринадцатого.

Гигантская бесформенная тварь завизжала. Вой оказался настолько громким, что уши заломило от боли.

Не смотреть вниз. Не смотреть. Ползи, твою мать!

— Лезь! — надрывался Тринадцатый. — Давай же!

От волнения живот сводило болезненной судорогой. Чертовы мышцы нестерпимо ныли. Пятый пытался вскарабкаться по канату, однако ничего не получалось.

Он ожидал, как в спину вопьется холодное лезвие и пробьет, добираясь до сердца, мягкую плоть, тросы мышц, кости. Вот-вот… Вот сейчас… Но секунды сменялись секундами, а он оставался жив.

— Я попробую тебя поднять, — сказал Тринадцатый, скривив лицо в чудной гримасе. — Постарайся хотя бы просто крепко держаться.

Пятый послушался. Вспотев и дрожа от холода, он бросил взгляд вниз. Бесформенная тварь, чавкая ртом-ковшом, хватала свиноподобных существ и втягивала в себя. По её телу ползла холодная, похожая на катаракту, дымка. От одной мысли, что тварь сожрет его, по телу побежали мурашки.

Только не сдаваться. Надо терпеть. И не из таких ситуаций выкарабкивался. Хотя самое время помолиться. Пятый попробовал вспомнить хотя бы одну молитву, но голова была забита картинками бесформенной твари, пожирающей всё на своем пути.

Тринадцатый, упираясь ногами в костяную ветвь, начал медленно вытягивать его. Внезапный вой бесформенной твари заставил Колю сильнее вцепиться в канат.

— Я не могу, — выдавил мешок с костями. — У меня не получается тебя поднять. Ты слишком тяжелый.

«Пожалуйста! Вытащи меня. Попробуй еще раз. У тебя получится. Всего один долбанный рывок». Пятый дрожал, сердце едва не выпрыгивало.

Чавкнуло.

Канат удлинился, затем раздался сочный хруст.

— Я сейчас уроню тебя! — закричал Тринадцатый. — Извини! Я не могу.

И тогда Пятый всё понял. Он отпустил канат и позволил силе тяжести утянуть себя в пустоту. Он падал сквозь страх и боль, стиснув кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев.

Конец всему. Прости, Маша. Прости, Алёна. Не получилось.

И тут Коля увидел, как гигантская тварь вскинула руку, чтобы схватить его.

Он не стал сопротивляться. Что можно было сделать? Из вен на левой руке вновь вспыхнул огонь, но пламя оказалось таким слабым, что даже муху не получилось бы спалить. Пятый не хотел умирать. Перед глазами стоял образ дочери. Господи, за что? Зачем столько мучений ради такого конца?

Казалось, тварь специально выставила руку так, словно нарочно демонстрируя, какими черными выглядели ладони в красном свете. На фалангах пальцев пузырилась густая зеленая жидкость, похожая на гороховый суп. Пугало несоответствие черного, словно вылепленного из плохой глины, тела и бледного лица, светившегося жабьей улыбкой.

Пятый закрыл глаза не в силах больше смотреть на собственную смерть. Он почувствовал, что приятное ощущение полета прекратилось, и сотни мельчайших иголок впились в каждую клетку, в каждую молекулу тела. Боль выдернула сорняки-мысли, заменяя их искаженными образами прошлого.

Тварь схватила Пятого, но не спешила откусывать ему голову.

* * *

Кручу-верчу, запутать тьму хочу. Стучите-стучите, разноцветные камушки. Мысли мои окольцовывают браслеты липких воспоминаний. И хочется забиться зародышем в мамкином животе, да только сгнила давно пухлая пуповина и корявым деревом разрослись кости.

Я хочу прогнать бесстыдные мысли. Пускай они себе пищат и резвятся в усыпанной колкими звездами ночи. В конце концов, я давно заслужил отдых. Но грехи хищными скалами изгибаются надо мной, пытаются задушить морщинистыми руками.

И нет мне радужного покоя. Господи, прости меня грешного.

Имен у меня столько же, сколько блох на дворовой собаке. И иногда я путаюсь в их холодной противной паутине лжи. Мне хочется зажмуриться, сжать пунцовые губы и забыть о собственном существовании. Но не могу убежать от себя. Я покорно принимаю боль и в мнимом сладострастии облизываю ступни мучителей. Синяки прочно облюбовали мое тело.

У меня много имен. Дохляк, Мертвяк, Коля, Николай, Пятый. Мои разноцветные камушки. Мои пластилиновые маски, скрывающие истинное лицо. Мои узорчатые бархатистые листочки, спасающие тело от палящих лучей. Я так прикипел к своим именам, что не могу жить без них.

Господи, почему ты обделил меня своим вниманием? Почему не любишь? Почему не подарил целительную жизнь? Почему? Что со мной не так? Какая частичка моего «я» тебе не понравилась? Вопросы, вопросы, вопросы…

Хотя… Я не сержусь на тебя, Господи. Ты не вел меня по немыслимому лабиринту моей жизни. Я все делал сам! Сам! Не уповая на твою милость. Не мечтая о твоем отцовском поцелуе. Мне есть чем гордиться. И пусть в моих словах сквозит грусть, пусть слезы полны могильных червей.

Я расскажу тебе, Господи, одну полуисторию. Хорошую полуисторию с правильным концом. Жила-была на свете семья. Про такую в книгах пишут и песни поют. Он — словно молоденький дуб. Сильный, по венам не кровь — огонь течет. Глаза подобны ночи в разводах причудливых теней от звездного неба, дыхание напоминает шум листьев березы, а тело, кажется, высечено из мрамора. Она — словно грациозная кошечка. Молоденькая, умненькая, красивая, как летний закат. Александр и Ольга.

Ольга и Александр.

И была у них дочь. Вероника. Карие глаза от отца, узкая полоска рта от мамы. Пела малышка словно ангел. И вот песни её привлекли бесёнка. Несколько вечностей он прятался под землей, потому что кожу обжигало солнце, а ветер мог сломать тоненькие кости. Но прослышал бесенок от братьев своих, что живет себе на свете девочка Вероника с таким чудесным голосом. И захотелось ему увидеть малышку.

Что делать?

Долго думал бесенок, но все-таки нашел выход из ситуации. По вечерам незаметно он вселялся в тело папы девочки, чтобы послушать её дивный голос.

А как чудесно она пела!

Понял бесенок, что не может жить без малышки и остался в теле её отца. Да ведь только и другие духи захотели послушать пение девочки!

Так и появился я, Господи.

Я — дитя, родившееся не от женщины, но от любви. Я — человек без тела. Я тот, кто появился на свет в круговороте мокрых запахов леса под уханье филинов. Я тот, кто никогда не пробовал теплого материнского молока. Я одиночка, не видевший настоящего солнца. Я — ребенок без детства, которому пришлось стать взрослым в первую секунду жизни.

Я.

Благослови, Господи, бесов! Ведь именно им я обязан своим существованием. И хочется верить, что когда-нибудь бесы освободят меня из плена чужого сознания. Ведь так несправедливо ни разу не увидеть бег молочных барашков по синеве неба, не услышать шум прибоя, не коснуться любимой девушки.

Я видел лишь искусственный мир, созданный бесами, чтобы контролировать сознание папы Вероники. Мне придумали колючее прошлое и режущее настоящее. Зачем? Не знаю.

Я стал Дохляком. И место, куда меня отправили продираться сквозь сопротивляющиеся ветки ненастоящей жизни, оказалось отравлено болью и отчаянием. В том месте коробки мертвых домов вылезают из бескрайних полей асфальта, а небо по цвету напоминает плоть мертвеца. Там чайки с металлическими кольцами на шеях кружат над гигантской пирамидой мусора в поисках съестного. Там зомби питаются расплавленной пластмассой, чтобы утолить голод. Там по ночам из провалов магазинов и нор выползают человекоподобные твари с мушиными хоботками.

Город.

Мое короткое детство прошло в этом месте. Но если бы у меня появилась возможность вернуться, то я бы согласился без промедления. Ведь несмотря на некоторые ужасы, Город идеален для такого, как я. Только я мог оценить исполинскую красоту звездного неба под крики мертвецов, с которых сдирали кожу. Только я, вытянув дрожащие руки, мог касаться пальцами искусственных солнечных лучей и наслаждаться их теплотой. Только я мог вглядываться в алмазные очи чаек и мысленно просить птиц о смерти.

Только я.

Господи, прости меня грешного. Подари тело, в котором бы мне не пришлось делить его с другими псевдодушами. Ведь ты можешь, я знаю. Зачем ты обрекаешь меня на страдания? Скажи! Скажи, в чем моя вина? Не я выбрал родителей. Почему я должен страдать? И если ты, Господь, не хочешь со мной разговаривать, не хочешь слышать мои елейные речи, то убей меня. Сотри мою душу.

Не мучай меня. Я готов служить тебе, убивать ради тебя.

Господи, помилуй!

Я существовал в Городе и тешил себя искусственными воспоминаниями о семье. Я сам не заметил, как кричащая пустота съежилась в глазах и отступила.

В один прекрасный день в моей голове появился голос несуществующей жены. Алена, милая Алена, ты не представляешь, как повлияла на меня, как изменила мою душу и гниющее тело. Долгое время молчавшее сердце забилось в клетке ребер. В давно мертвых нервных окончаниях вновь забегал электрический ток. Плоть моя ожила, и с каждый часом я все больше и больше превращался в человека. Мне уже не надо было глотать расплавленную пластмассу.

Твой голос, Алена, я буду всегда вспоминать в темные ночи. Кто бы тебя ни послал, для меня ты навечно будешь многоочитым ангелом. Я никогда не увижу сияния твоих глаз, никогда не почувствую дрожь тела во время экстаза, никогда не прикоснусь к твоему карманному гребешку для волос. Никогда. Звучит как приговор. Вряд ли я смирюсь с тем, что ты, моя маленькая нежность, была лишь недолгим сном.

Прости меня, Господи, грешного. Молю о пощаде. Если ты не хочешь принимать мои молитвы, то обрати свой всевидящий взор на Алену. Сделай хотя бы её человеком. Ведь она мать! Мать не существовавшего ребенка. Она не знает, что Машеньки никогда не было.

Почему ты так жесток? Откуда в тебе, Господи, столько злости? Смягчи свое сердце, подари хотя бы намек на шанс спастись, как подарила мне Алена. Она привела меня к Маше. Только представь, что почувствовал я, увидев в заброшенной станции метро комочек живой плоти.

Слезы застилают мне глаза, а грудь словно сжимают тиски. Больно вспоминать. Я помню в луже мое, исковерканное сквозняковой рябью, дрожащее, тусклое лицо. Помню, как нашел Машу, лежащую без сознания, возле эскалатора. Её лицо и одежда были измазаны грязью, на лбу красовался большой лиловый синяк. Мне и в голову тогда не пришло, как сильно Машенька напоминала другую девочку. Веронику. Если вдуматься, то малышки похожи друг на друга, как капли воды. Различие лишь в том, что Вероника существовала в действительности, тогда как Маша — лишь в моей черно-синем мире.

Я и дочь вырвались из Города и попали… Куда мы попали? Боюсь, не могу объяснить. Возможно, в один из бесовских осколков бывшего «Я» Александра. Или в мысли беса. Не знаю. Мне было все равно. Я радовался, что нашел Машеньку, и собирался жить как настоящий человек. Я, придумав незамысловатую, серую молодость, жаждал раствориться в мнимых воспоминаниях… Счастье не могло продлиться долго. Бесы отняли у меня Машу. Они принялись менять мой облик, гоняя по фантасмогоричным мирам своих искореженных психик.

Я до сих пор не могу понять: за что меня все не любят? За что проклинают и пронзают сердце металлическими прутьями? За что плюют в лицо и пачкают душу? Только сейчас у меня есть возможность проанализировать всё произошедшее. И… И… И я, Господи, взываю к тебе, чтобы ты обратил наконец на меня внимание. Нет сил терпеть. Нет сил сражаться. Я думал, что я сильный. Но это неправда. У меня нет ничего, за что стоило бы цепляться. Будь у меня даже крохотная надежда на твою милость, то я бы, возможно, еще поборолся. Но ты не дал мне знака. И потому я прекращаю свой путь.

Бесы вдоволь поиздевались надо мной, назначив в проводники псевдоубицу моей псевдожены. В пластмассовом, еще никем не обжитом мире я отправился на поиски семьи. Стоит ли рассказывать о том, что пережил? При одном воспоминании об ужасах того мира у меня проходит дрожь между лопаток, а во рту появляется странное ощущение: мерзка острота зубов, отвратительна липкая слюна. Нет-нет-нет. Я больше не хочу вновь почувствовать себя сумасшедшим. И пусть мое существование греховно, а простое, как материнская любовь волчицы к волчонку, желание любоваться красотой бытия задушено злом. Пусть. Я не хочу существовать, Господи. Я хочу жить.

Ты злой бог. Твоя ненависть не знает границ. Человек должен умолять тебя, облизывать твои ступни, чтобы ты, наконец, обратил внимание на него. Ты ведешь себя как капризный ребенок. Мне хочется плюнуть в красную полутьму твоего рта. Я люблю и ненавижу тебя, Господи.

Люблю и ненавижу.

И если быть полностью честным, то я обязан назвать еще одно мое имя. Только не оставляй меня! Прошу! Посмотри, как цвет моего несуществующего лица потеплел, как глаза увлажнились, словно я глотнул спиртного, как заблестели губы… Губы ли? Или хоботок? Пожалуй, уже не важно.

Итак, все маски прочь.

Мое шестое имя — Повелитель мух. Вельзевул.

* * *

Сознание вернулось к Пятому вместе с тошнотой. Перед глазами все еще стояла картинка из сна, в котором он признавался Богу…

Стоп. Что происходит? Пятый попытался пошевелиться, но обнаружил, что увяз в чем-то липком по самый подбородок. Слушалась лишь левая рука, торчавшая из бурлящей массы. Зеленые вены вспухли и горели тусклым болотным светом. Кое-где они лопнули, сочась кровью.

Да что же это такое! Где он? И тут память услужливо выудила из глубин недостающие кусочки мозаики. Пятый скривился. Он пытался взобраться по руке-канату Тринадцатого, но ничего не получилось. А затем он прыгнул в бездну. Дальше…

Нет-нет-нет-нет.

Твою мать! Неужели гигантская тварь все-таки поймала его? И… И… Что случилось?

Пятый попытался высвободиться из черной бурлящей массы, но не смог. Самое противное было, что с каждой секундой он еще глубже погружался… Погружался во что? Превозмогая чудовищную боль в шее, Пятый все же повернул голову. Бесформенная тварь глядела на него мутными глазами-ножами. Она висела на человеко-дереве, держась одной рукой за костяную ветвь, и неотрывно пялилась на то, как её плоть всасывала его в себя.

«Не борись, — послышался в голове голос Алены. — Хватит. Ты сделал все, что смог».

Но ты же…

«Глупый-глупый Дохляк, — горько прошептала она. — Сны тебя ничему не учат. Ты старался спасти и меня, и Машеньку. Не получилось. И в этом нет ничего страшного. Ведь нас и не было никогда. Ах, как я бы хотела поцеловать тебя, Коленька. Как хотела бы прижаться».

Вранье!

Мушиный хоботок вытянулся, раскачиваясь в такт дыханию монстра.

«Это наш последний разговор. Коленька, не борись. Пусть Легион сделает тебя частью себя. Больше не придется страдать. Коленька, ты так старался. Отдохни. Пожалуйста. Ты получил ответы на все свои вопросы».

Пятый вновь попытался освободиться, но не смог.

«Не мучай себя. Другого выбора уже нет. Просто закрой глаза и позволь плоти Легиона поглотить тебя. Нас ждет Кивир».

Что произойдет?

«Коленька, тебе будет очень хорошо. Обещаю, мой милый. Остальные расскажут всё. Ты не будешь один».

А ты? А Маша?

«Мы всегда будем с тобой. Будем частью тебя. Закрой глаза».

Закрыть глаза…

И довериться Алене. Больше нет смысла сопротивляться…

Первый

— Ты слышал? — шепотом спросил Сергей.

Он замер, вслушиваясь. Послышалось? Или рядом что-то чавкнуло?

Сияние мотыльков было слишком слабым, чтобы разогнать темноту. Сколько Тропов не старался, но разглядеть что-либо не получалось. Твою мать! Послышался шум или нет? Воображение, подпитываемое страхами, принялось рисовать монстров, поджидавших удобный момент, чтобы вцепиться острыми зубами и коготками в теплую плоть…

Бред.

— Что ты встал? — спросил Седьмой.

— Я не полезу дальше.

— И почему? До мембраны осталось всего ничего.

Облизав сухие губы, Сергей поднял голову. Действительно: до кожистой мембраны, отделявшей его от Кивира, было лишь несколько метров.

Вот только лезть в нее совершенно не хотелось. Даже в слабом свете мотыльков на её поверхности виднелись полоски пульсирующих вен и дрожащие на слабом ветру кучки жира. Через каждые несколько минут мембрана надувалась, словно кто-то сверху прыгал на неё, и прямо в лицо тянуло горьким смрадным дымком. Этот смрад доводил Сергея до исступления, не давал сосредоточиться на восхождении по трупам, прибитым к стволу человека-дерева.

— Я не полезу дальше, — повторил Тропов. Он еще раз вгляделся во тьму вокруг себя.

Давай же, тупая башка, думай. Что привлекло внимание? С какой стороны раздался шум? Вроде бы за спиной, однако не было уверенности. Хорошо. Пусть шорох послышался сзади. А вдруг это кто-то из еще живых прибитых вздохнул или шевельнулся? Может. Черт-черт-черт. Сергей пытался вспомнить, что конкретно привлекло его, но мысль ускользала, хотя ощущение надвигающейся беды возрастало с каждой секундой.

Он с огромным усилием преодолел оцепенение и взглянул на Седьмого.

— Ты точно ничего не слышал? — спросил Сергей.

Мертвяк кивнул:

— Точно. Я бы волновался сейчас не меньше твоего. Мы уже практически у цели. Хватит бояться каждой тени. Пошли!

— А что если за мембраной находится не Кивир? Откуда такая уверенность?

— Я чувствую приближение. А ты нет?

Сергей помотал головой.

— Я же слышал тварь, — сказал он, продолжая изучать взглядом Седьмого.

— Мало ли, что произошло. Полезли. Мы практически добрались.

Однако Тропов не спешил забираться выше. Он не шевелился и практически не дышал в надежде услышать во тьме очередного уродца Кивира. Давай же, тварь! Сдай себя хоть чем-нибудь. Хоть слабым взмахом крыла, хоть блеском стеклянных глаз.

Тишина и сучья тьма.

— Давай ты полезешь первым? — спросил Сергей.

— Боишься?

Тропов промолчал.

— Откуда мне знать, что ты не скинешь меня? — не унимался Седьмой.

— Я не скину тебя.

— Твоих слов недостаточно, чтобы я поверил. Слушай, мы у цели. Осталось сделать последний рывок. Полезли уже! К тому же ты сам пошел первым. Забыл? Я тебя не заставлял! И ты прекрасно понимаешь, что мы не можем поменяться местами. Ствол слишком маленький. Не стоит забывать и про время. Пока мы тут с тобой будем играть в обезьян, хряки могут нас нагнать. Мне надоело твое нытье! Я не собираюсь подыхать из-за тебя!

Сергей было решил послать к черту Седьмого, когда по туннелю прокатился рокот неведомой твари. По телу побежали мурашки, сердце бешено забилось.

— Слышал? — шепотом спросил Седьмой и опустил голову. — Нам надо торопиться.

Тропов с силой сжал зубы. Твою мать! Довериться словам живого? Но ведь было что-то во тьме! Было!

— Я не полезу, — как можно спокойнее сказал Сергей.

План созрел мгновенно. Тропов заметил гвоздь, торчащий из ладони прибитого трупа, схватился за него и попробовал вытащить. Иди к папочке, детка. Металлический стержень с хрустом вылез из тела, оставив после себя на плоти мертвеца круглую ранку.

— Что ты делаешь? — спросил Седьмой.

— Я спасаю нас, — повертев в руках гвоздь, с улыбкой сказал Сергей.

Молниеносным движением он воткнул маленькое металлическое жало в плечо прибитому трупу и принялся расширять рану. Кожа мертвеца задубела и потому рвалась с трудом, а вот мясо и сухожилия наоборот — резались легко и приятно. Через несколько долгих минут рука отделилась от тела.

Размахивая конечностью словно дубиной, Сергей радостно заулюлюкал. Он вскарабкался ближе к кожистой мембране и в очередной раз огляделся.

Тьма по-прежнему оставалась непроглядной и не выдавала своих детей. Тропов до рези в глазах всматривался в черноту вокруг себя, готовясь в любой момент воспользоваться «дубиной». План был прост: оторванную руку он собирался засунуть в кожистую мембрану. А дальше? Дальше по ситуации. «Дубину» могла разъесть кислота, например. Тропов наверняка знал одно: он не умрет из-за глупости.

— Что ты творишь? — спросил Седьмой. В его глазах горела злоба.

Губы Сергея скривились в усмешке. Ужас, овладевавший им несколько минут назад, исчез, уступив место радости.

Сейчас все разрешится.

От кожистой мембраны веяло холодом и смрадом, которые были ощутимы даже в этом заиндевевшем туннеле.

Сергей воткнул оторванную руку прямо в центр мембраны. Мотыльки, летавшие вокруг ствола человеко-дерева, словно превратились в маленькие звездочки. Они вспыхнули настолько ярко, что полностью осветили весь туннель.

И вот тогда Тропов все увидел. Он закричал — так страшно кричат сумасшедшие, когда сознание рассыпается на части, теряя последнюю опору в этой жизни.

По мясным стенкам ползали люди. Или существа, похожие на них. Они были неестественно худы, словно ели в последний раз много лет назад. В синем свете мотыльков их кожа по цвету напоминала мел. Существа без труда ползали по стене, пренебрегая всеми законами физики. Сергей, не отрываясь, смотрел на их копошение и не мог поверить, что несколько минут назад ничего не слышал.

— Смотри, — прошептал Седьмой и показал обрубком пальца вниз.

Из мясной стенки торчало туловище девушки. Слабый ветер трепал её волосы, словно вымытые в растопленном черном золоте. Её можно было бы назвать красивой, если бы не впалые щеки и как будто вплавленные в стену руки и ноги. Из живота девушки тянулась пуповина, оканчивающаяся водянистыми мешочками.

Существа ползали вокруг неё, иногда облизывали её худые плечи или гладили лоб. Некоторые из них держали в руках куски сырого мяса. И, когда девушка поворачивала голову к ним, они молча клали еду ей в рот и уползали. Сергей не мог отвести взгляда от развернувшегося перед ним представления. Внутренний голос шептал, чтобы он как можно быстрее полез в кожистую мембрану, пока существа не набросились на него. Однако Тропов не спешил уползать.

— Что они делают? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Седьмой. — И знать не хочу.

Существо схватилось за пуповину девушки и принялось тянуть её на себя. Пузыри, наполненные жидкостью, противно зачавкали, ударяясь друг о друга. Чем больше Сергей смотрел на них, тем сильнее они напоминали ему виноградины на веточке.

— Полезли, — сказал Седьмой.

— Подожди.

Тропов ждал. Он чувствовал, что сейчас увидит нечто необычное. И каждое слово, казалось, могло спугнуть и существо, и девушку.

— Что ты творишь? — зашипел Седьмой. — Мы сдохнем из-за твоей придури.

— Заткнись.

— Я скину тебя, если ты прямо сейчас не полезешь.

Тропов обещание Седьмого пропустил мимо ушей. Он лишь на миг бросил взгляд на белеющие в синем сиянии немигающие глаза мертвяка. Ощущение оказалось жутковатым. Ерунда! Седьмой ничего не сделает.

Между тем, одно из существ нежно взялось за пузырь, растущий из пуповины. Облизывая тонкие губы, оно взглянуло на девушку. И когда та молча кивнула, существо впилось длинными когтями в шар. Темный непостижимый инстинкт заставлял его резать мягкую теплую плоть. Лицо твари сделалось неподвижным и равнодушным. Спустя несколько минут, существо вытащило из пузыря младенца.

Сергей напряг зрение. Ребенок мертв? Маленький комочек плоти не шевелился и не издавал ни звука. Тварь, доставшая младенца из пузыря, положила его животом на спину одного из собратьев, а затем хлопнула ладонью по попе малыша.

По туннелю прокатился плач новорожденного. Из глаз девушки брызнули слезы, она начала захлебываться в рыданиях, стараясь поцеловать дитя. Существо поднесло пищащего младенца к губам матери и… По спине Тропова прокатилась дрожь. Он было подумал, что девушка укусила новорожденного, однако всё обстояло иначе. Она, зажмурившись от удовольствия, облизывала тщедушное тельце, словно пробовала леденец.

«Пора лезть в мембрану, если не хочешь, чтобы твари не набросились на тебя», — дал о себе знать внутренний голос. С трудом Сергею удалось оторваться от девушки и младенца. Нужно выдвигаться. Хватит глазеть по сторонам.

— Седьмой, полезли, — прошептал Тропов.

Мертвяк лишь кивнул.

Первая мысль, приходившая в голову при виде кожистой мембраны, — вагина. Ассоциация с влагалищем была сильна. Большая, увитая канатами вен, старушечья вагина. Тропов с трудом сдержал смех.

Он попробовал протолкнуть отрубленную руку глубже в мембрану. «Дубина» легко исчезла в складках кожи. Никто не вывалился из прохода и не принялся скрежетать зубами. Никто не схватился с той стороны за руку. Вроде бы все хорошо. Можно лезть. Однако тревога не покидала Сергея. В чем причина?

Что так его гложет?

Ствол человеко-дерева ближе к кожистой мембране становился тоньше. Сергей хмыкнул. Может, его беспокоило, что ствол не выдержит? Возможно.

Выкинув «дубину» и засунув левую руку по локоть в мембрану, Тропов почувствовал, как сотни взглядов впились в спину с такой интенсивностью, что ощутил жжение во внутренностях. Как можно медленнее он опустил голову… Существа отвлеклись от младенца и теперь глазели на него и Седьмого.

Тяжелую тишину нарушали слабые стоны ребенка да прерывистое дыхание Сергея.

— Ползли же, идиот, — прошептал Седьмой. — Не обращай внимания на них.

Тропов облизал пересохшие губы. Не нервничать. Мертвяк дело говорит. Сделай вид, что ничего не происходит. Просто залезь в чертову мембрану…

Сергей почувствовал нечто вроде благодарности к судьбе, что до перехода к Кивиру не надо было долго карабкаться.

Оглушительный рев поглотил все звуки в туннеле. Сергей инстинктивно опустил голову. По костяному стволу с невероятной скоростью карабкалось гигантское чудовище. Его глаза, похожие на блюдца, горели лихорадочным огнем. Однако взгляд казался сосредоточенным, цепким и осмысленным. Части тела урода поражали воображение своей бесформенностью. Их словно прилепили к туловищу от других монстров: одна из рук была черной, обугленной, тогда как другая отливала пурпурным светом, ноги же отличались по размеру. Но больше всего Сергея неприятно удивила голова чудовища. Плоть её пузырилась и ходила волнами, как ходит озеро, в которое бросили камень.

Страх вновь накатил на Тропова. Сердце как будто угодило в медвежий капкан и не могло больше биться и качать кровь. Он засунул вторую руку в мембрану и попытался нащупать кожистую складку, за которую смог бы ухватиться.

Давай же!

Наконец удалось за что-то уцепиться. Сергей глубоко вдохнул, выдохнул. Охваченный холодной паникой он боялся не залезть в мембрану. Подлый внутренний голосок нашептывал, что внутри «вагины» слишком скользко, что нет никакого выхода к Кивиру. Седьмой обманул. Он специально завел его в ловушку, чтобы чудовище и люди-свиньи разобрались с ним. Спасения не будет. Впереди лишь смерть.

К черту внутренний голос! Время на раздумья нет.

Сергей, закрыв глаза и сжав зубы от отвращения, втиснул голову в мембрану. Сразу же в рот угодило что-то склизкое и противное.

Не надо обращать внимание. Просто лезь. Тропов вдруг явственно осознал одну неумолимо простую истину: если он сейчас не поторопится, то смерть будет долгой и мучительной. Мрачный, ледяной ужас начал терзать душу.

«Успокойся, идиот, — мысленно сказал он сам себе. — Паника ни к чему хорошему не приведет».

Сергея подтянулся, почувствовал, как ноги оторвались от костяного ствола, как по животу потекло что-то холодное.

Главное: не обращать внимание.

Рот наполнился слизью. Вкус был ужасный, она обожгла горло, однако эти ощущения не шли ни в какое сравнение с давлением мясным стенок на лицо. Тропов выдохнул. Казалось, с каждым пройденным сантиметром «вагина» сильнее сжимала его.

Видимо, это конец. Он умрет. Задохнется. Или слизь прожжет желудок. Страшная смерть.

Пренебрегая болью в мышцах, Сергей подтягивался и хватался за складки кожи. Пальцы соскальзывали, вдобавок слизь обжигала рот и ноздри. Не хватало воздуха. Было слышно, как Седьмой что-то кричал, однако стенки заглушали большую часть звуков.

Тропов уперся ногами в складку. Держаться стало немного легче. Он начал успокаивать себя тем, что полностью забрался в мембрану. До Кивира как никогда близко. Всё хорошо. Всё отлично.

Голос Седьмого сорвался на визг, который смолк в ту же секунду, когда стенки «вагины» задрожали. Пальцы Сергея соскользнули, и только чудом удалось удержаться. Мышцы ног загудели от напряжения, а в спину словно вставили огромную спицу.

«Не сдавайся. Карабкайся. Одной рукой держись за складку, другой — за выпирающую вену. И дыши, дыши. Не вздумай подыхать так близко у финиша. Наплюй на Седьмого».

Тропов не сразу понял, что выбрался из мембраны. Рот и нос жгла слизь, не покидало ощущение, что в ней копошились маленькие черви, а глаза щипало так сильно, словно в веки насыпали песка. И лишь резкий порыв ветра привел Сергея в чувство. Тяжело дыша, он вытащил руки из «вагины» и ухватился за веревку, лежащую рядом с ним. Желудок скрутило, к горлу подскочил колючий комок. Борясь с тошнотой и не слушающимися мышцами, Сергей принялся вытаскивать себя с помощью веревки. «Давай, родной, — подбадривал внутренний голос. — Осталось немножко. Ты сильный. Вспомни всех своих врагов. Где они теперь и где ты? Шлюха Таня, чья задница испачкана в твоей сперме, гниет на дорогом паркете в заброшенном поселке, а сучка Анжела стала бездушной куклой Кивира».

Выбравшись из мембраны, Тропов всё же не справился с тошнотой, и желудок вывернуло наизнанку. Каждое движение причиняло боль. Даже простое моргание походило на пытку. Еще и чертов ветер пронизывал до костей!

Ветер…

Сергей осмотрелся и остолбенел. От представшей перед ним картины захватывало дух. Небо над головой покрывала комковатая серо-зеленая паутина. То тут, то там на ней можно было разглядеть пульсирующие красным нити, казавшиеся раздутыми венами. Эти нити сходились на волосяных шарах, прикрепленных к паутине. Иногда сквозь дыры в сплетении виднелось ночное небо, усеянное звездами и крупными монетами планет.

Огромная зловещая тень накрыла Сергея. Он обернулся. В десятке метров от него парил цвета слоновой кости куб, украшенный на каждой грани изображением голой девушки в профиль. Восседало на нём громадное существо, тело которого покрывали черные язвы. С колеблемых ветром волос на непропорционально большой голове то и дело сыпались, тая в воздухе, крошечные разноцветные искры. Сотворенный Кивиром монстр ничем, кроме неправильных размеров, не отличался от человека. Две тонкие руки, похожие на цыплячьи ножки. Два глаза. Тонкая линия губ.

— А ты сильный.

Тропов вздрогнул. Возле мембраны на него пялился черный жирный кот. Вот только вместо морды у него было лицо человека.

— Боишься меня? — голос твари звучал хрипло, словно она день и ночь говорила без остановки. — Зря.

— Где Кивир? — Язык плохо слушался, слова с трудом выговаривались.

— Хозяин ждёт. Но ты уйдешь без своего друга?

Сергей посмотрел на кота в полном недоумении. Тварь растянула тонкие губы в невеселой гримасе-улыбке.

— Нам надо дождаться Седьмого, — хихикнул кот.

— Что в этом смешного? У меня нет времени. Веди!

— Осторожнее со словами, человек. Я ведь могу и бросить тебя здесь. Мы не уйдем без Седьмого.

Сергей недовольно закрыл глаза и лёг на спину. Он хотел расслабиться хоть на пару минут, однако внутренняя движущая пружина всё сильнее и сильнее сжималась. Не удавалось унять и нервную дрожь. «Я у цели, — мысленно сказал он сам себе. — Надо лишь дождаться мертвяка. А потом этот плешивый кот меня отведет к Кивиру. Теперь мне можно расслабиться. Я больше ничего не могу сделать».

Тропов вспомнил про крик Седьмого. А что если дохлятина умерла? Вдруг придется лезть за ней? При одной мысли, что понадобится вновь забраться в мембрану, становилось дурно.

Сергей почувствовал у левой ноги что-то теплое и мохнатое. Кот! Тропов с отвращением вскочил.

— Не подходи ко мне! — закричал он.

— Иначе что? — с улыбкой спросил кот.

Сергей не знал, что ответить ему.

— Помоги! — Из мембраны показалась голова Седьмого.

Правый глаз мертвяка лопнул и теперь лежал на разодранной щеке. Но больше всего Сергея ужаснула дыра во лбу, из которой лилась черная кровь. Казалось, что голову Седьмого зажали между тисками и сдавили.

— Помоги! Помоги! Помоги!

Тропов сел на колени, нашел веревку и кинул в центр мембраны.

— Хватайся, — приказал он.

Седьмой повернулся к нему. Кожа вокруг дыры во лбу чернела, от неё потянулись струйки вонючего дыма. Мертвяк высвободил из мембраны руку и ухватился за веревку.

— Помоги, помоги, помоги, — как мантру шептал он.

Странная эйфория охватила Сергея: от него зависела жизнь Седьмого. Он мог сейчас бросить мертвяка и… «Нельзя убивать его», — сказал внутренний голос.

Тропов дёрнул веревку.

Легион. Шестое интермеццо

Легион карабкался по стволу человеко-дерева. Всё его естество вскипало от ярости. Уничтожить! Стереть в порошок! Впитать в себя! Нет места пощаде и жалости. Каждая его клетка требовала крови. Поэтому Легион жаждал поймать всех этих ходячих мешков с костями и свиноподобных существ, чтобы заточить их души в собственном теле, растворить в себе их плоть.

Легион карабкался по стволу человеко-дерева. С каждым поглощенным врагом управлять собой становилось проще. Чертовы руки так и норовили расплавиться, а ноги — потерять форму. Поначалу лишь чудовищным усилием воли удавалось сдерживать тело от распада. Сейчас же Легион не боялся расплыться, как восковая свеча на солнце.

Смерть врагам!

Смерть всему, что встанет у него на пути.

Иногда мешки с костями сопротивлялись: пытались выбраться из его тела, жгли и кололи. Однако он лишь мысленно смеялся над их жалкими потугами избежать физической смерти. Так лев не обращает внимания на укусы муравьев.

Легион карабкался по стволу человеко-дерева. Порой мысли разбегались в голове, словно шарики ртути по полу. Каждый демон норовил взять контроль над телом, но он жестоко подавлял их маленькие бунты, загоняя в самые темные глубины своей псевдо-души.

Смерть тварям!

Смерть всему, что встанет у него на пути.

Имя ему — Легион.

Нет никому пощады.

Легион чувствовал, как внутренние тела пытались вырваться из плоти друг друга. Он словно матрёшка. Сущность в сущности сущности. Десятки осколков «Я» мечтали жить отдельно. Однако Легион пытался подавить их, посылая образы из псевдо-жизни и кормя ложными воспоминаниями. Он ощущал себя фокусником, разыгрывающим представление перед детьми.

Только благодаря нечеловеческой быстроте ума и жестокости удавалось усмирять внутренние тела и демонов.

Легион карабкался по стволу человеко-дерева. Кончики гигантских черных пальцев покрывали волдыри, сочившиеся густой зеленой жидкостью, похожей на гороховый суп. Непропорциональные руки и ноги двигались как у заводной игрушки. На лице, напоминавшем сырое тесто, красовался лягушачий рот.

Смерть врагам!

Смерть всему, что встает на пути.

Имя ему — Легион.

Нет никому пощады. Крушить! Съедать! Разрывать! До тех пор, пока кости жертв не превратятся в пыль.

* * *

Я хочу жить. Я очень-очень хочу жить. Боже, помоги. Только на тебя и уповаю. У меня нет больше сил сопротивляться. Устал. Я не чувствую ничего, кроме боли. Выхода нет. Дай надежду, Боже. Не могу. Устал. Помоги. Ведь должно же это когда-то закончиться? Подари смерть. Пусть медленную и мучительную. Я всё стерплю.

Хватит ныть, дурень. Рассчитывай только на себя. Бога нет. Его выдумали слабаки.

Пошли вон из моей головы! Я не слышу вас!

Но мы здесь. Почему ты нас прогоняешь? Мы хотим помочь. Тебе же больно и одиноко. Ты запутался. А мы всё видим. Позволь нам облегчить твои страдания.

Лживые твари! Боже…

Как тебя зовут? Ты знаешь? А мы можем сказать.

У меня нет имени. Нет прошлого, настоящего и будущего. Нет тела и души. Нет ничего. И вас не существует!

Ты обманываешь себя. Позволь нам сказать. Пожалуйста. Видишь? Мы сами просим выговориться. Нельзя больше молчать.

Убирайтесь!

Открой глаза и посмотри на своё тело. Разве оно нереально?

Я лишь сильнее зажмурился. Нельзя позволять голосам манипулировать мной. Один раз я уже им поверил… И что в итоге изменилось? Надо собрать волю в кулак и просить бога помочь. Только высшие силы могут вытащить меня из той задницы, в которой я оказался.

Не игнорируй нас!

Я стиснул зубы. Не поддавайся. Нельзя.

Что случится с тобой, если ты лишь откроешь глаза? Пойми: мы друзья. И хотим тебя освободить. Представь, как вновь окажешься дома. Жена будет готовить вкуснейшие супы, а дочь — просить сделать с ней уроки. Ты еще помнишь их лица? А имена? Мы многое можем рассказать. Поболтай с нами.

Я не выдержал и открыл глаза. Бабочка по-прежнему порхала вокруг меня, испуская яркое красное сияние. Света хватало на то, чтобы в деталях разглядеть мою темницу. Меня окружали сделанные из сырого мяса стены. Из них сочилась какая-то липкая дрянь, а пахли они так отвратительно, что меня уже несколько раз вырывало. Мои руки по локоть застряли внутри кожаных труб, напоминающих гигантские макаронины. Ноги до самых коленей утопали в мясе.

Я находился в чьем-то теле. Хотя если быть точным: находился в собственном теле. Это сложно объяснить. Сейчас у меня не получается даже пошевелиться, однако в любой момент могу перебраться в другое свое «Я». Матрешка — вот слово, подходящее для раскрытия сути.

Ты также реален как солнце, как звезды, как океан. Нет нужды отрицать свое существование. Ты просто запутался. Мы поможем. Слушай нас. Доверяй нам. Обещаем, что вытащим тебя. Только перестань молиться. Бога нет.

Я не слушаю вас.

Врешь. Нам не наплевать на тебя. Вот где твоя жена? Дочь? Они бросили тебя, а мы — нет. Мы помогаем.

Чертово вранье!

Хорошо, представим на мгновение, что ты прав. Как долго будешь звать бога? Захочет ли он спасать того, кого не существует? И хоть раз он общался с тобой?

Я вновь закрываю глаза. Твари в голове не умолкают. Мне бы две минуты тишины, чтобы сосредоточиться.

Может…

Может, действительно голоса хотят помочь?

Слушай нас. Доверяй нам. Хочешь, мы скажем тебе твое настоящее имя?

Да, хочу…

Александр.

Образы из прошлой жизни, словно река, разрушающая дамбу, нахлынули на меня. От неожиданности перехватило дыхание. Память начала изрыгать имена, фамилии, лица, даты. Я попытался остановить поток воспоминаний, однако у меня ничего не получилось.

Сергей, Николай, Василиса, Ирина, Анна, Артем, Кирилл. Кухня, дождь за окном, дым от сигарет, разбитые блюдца, капля крови на кафеле, банка колы на подоконнике. Бить, любить, уничтожать, стирать, крушить, ломать, убивать. Лето, балкон, запах листвы, детский смех, мыльные пузыри. Дрожать, убегать, калечить, радоваться. Имена…

Я не сразу понял, что кричал. Образы сталкивались друг с другом с шумом и грохотом двух самолетов, затем распадались на сотни осколков. Я умолял Бога и голоса прекратить эту вакханалию воспоминаний в моей голове.

…Ребенок, дочь, маленькие пальчики, гладкая кожа, золотой крестик на тонкой шее, длинные черные волосы. Анна, Маша, Вероника, Диана, Кристина, Даша. Боль, гроб, холод, ворон. Смерть. Отчаиваться, плакать, молиться, страдать. Девушка, голубые глаза, тонкие губы, длинные нежные пальцы, красивое тело. Кристина, Алена, Ольга, Маша, Настя. Ночь, отчаяние, снег. Калечить, рушить, догонять.

Смерть.

Я заплакал. Успокоить вихрь воспоминаний не получалось. Боже, прекрати мои мучения! Больше не могу терпеть. Устал.

Я попытался вытащить руки из кожаных труб. Не получилось. Похоже, проще их отгрызть, чем высвободиться. Чтобы хоть чуть-чуть уменьшить поток воспоминаний, решился перебраться в другое тело. Решился стать своей темницей.

Стараясь не обращать внимания на хоровод образов, я представил, как в груди разгорается огонь. Сначала пламя было слабым, но с каждой секундой оно росло, пожирая воображаемые ветки. Досчитав до десяти, я собрал остатки сил и покинул тело. Всё произошло мгновенно: вот я пялился на бабочку, и вот у меня новая плоть.

Думать стало сложнее. Мысли вязли в голове. Именно за это я не люблю переходы: в каждом новом теле процесс мышления всё сильнее затормаживается. Хорошо хоть воспоминания поутихли.

Я огляделся. Вокруг меня вновь порхала бабочка, но испускала она зеленое сияние. Мясные стенки давили на нервы. Места было очень мало. Зато руки и ноги оказались свободными. Мое тело потеряло форму. Стало рыхлым и склизким. Кожа отливала синевой, отчего я походил на оживший труп.

Я ухмыльнулся. Забавно осознавать то, что внутри меня (в животе или груди) находился я же.

От себя не убежишь.

Пошли к черту! Это из-за вас мне пришлось перебраться в другое тело.

Мы не виноваты. Мы всего лишь назвали твое имя.

— Мне наплевать!

Я не сразу понял, что сказал вслух. Голос был хриплый и противный, как у старика.

А как же дочь и жена? Ты помнишь о них?

У меня никого нет!

Вранье.

Я не хочу ничего знать!

От себя не убежишь;

Повторяетесь.

Я отвратительно себя чувствовал: ноги ломило от боли, к горлу подкатывал противный комок. Казалось, мое новое тело пропустили через мясорубку. Превозмогая тошноту, я сел. Колени уперлись в стену.

От чего ты бежишь? Почему боишься правды? Мы пытаемся помочь, а ты скрываешься от нас. Мы — друзья. Мы чувствуем, как эти темницы, сделанные из костей и мяса, тебя тяготят. Выход есть. Просто позволь нам рассказать.

Я не хочу вспоминать прошлое. Буду гнить в новых телах, пока не умру от жажды или голода. Наплевать. Отстаньте от меня!

Александр…

Идите к черту, ублюдки! У меня нет имени, нет прошлого.

Я почувствовал, как в затылке зарождалась боль. Сначала она была слабой, почти неощутимой, но с каждой секундой всё сильнее давала о себе знать.

Образы из прошлого возвращались…

Мы можем заглушить воспоминания.

Так заглушите!

Хорошо, однако ты согласишься выслушать нас.

Стиснув зубы, я кивнул.

Александр, ты болен. Всё, что видишь — иллюзия, созданная воспаленным мозгом. Зараза растекается по твоим кровеносным сосудам, поражая клетки. Еще чуть-чуть — и она доберется до сердца. Смерть близка. И только мы можем спасти тебя.

Стоп-стоп. Начнем с того, кто вы? Чьи голоса я слышу?

Мы друзья. И хотим помочь. Без нас у тебя нет шансов спастись.

Хорошо. И чем я болен?

Одержимостью. Бесы управляют твои телом.

Боль в затылке прекратилась. Я почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Захотелось подольше насладиться тишиной в своем сознании.

Помешали голоса.

Бесы сильны. Всё, что они хотят — захватить твое тело. Ты в большой опасности. Мы поможем, мы друзья.

Это я уже понял.

Полагайся на нас — и освободишься.

Говорите конкретнее.

Голоса замолкли. Я провел ладонью по мясной стенке, пальцы испачкались в бурой слизи. Дело — дрянь. Сотни червей-вопросов копошились в голове. Вдруг голоса лгут? А смысл? Для чего я им нужен? Удастся ли выбраться из темниц? По сути все эти мясные стенки я сам.

Ублюдки пытаются меня обмануть.

Мы здесь.

Я безумно рад.

Мы друзья. Бесы сильны. А ты слаб.

Я говорю: конкретнее.

Ты должен выслушать нас. Нет времени объяснять. Мы не можем долго сдерживать твои воспоминания.

По телу пробежали мурашки. Еще одно штурма образами голова не выдержит. Нужно переместиться в другое тело. Подальше от голосов и воспоминаний.

Не делай этого.

Почему?

Не поможет. От себя не уйти.

Я закрыл глаза и попытался не слушать голоса. Необходимо было собрать всю волю в кулак, чтобы вновь переселиться в другую плоть. Возможно, у меня получится убежать от воспоминаний. Всё осложняется тем, что с каждым новым телом соображать становится труднее.

Я сказал себе: представь огонь.

Кстати, почему пламя? Как оно связано с переселением? Откуда во мне это знание? Родился ли я с ним? Или мне кто-то рассказал? Ни черта не знаю.

Наплевать. У меня нет времени.

Огонь… слабые язычки пламени колыхались на ветру. Высоко в небе светила полная луна. Вокруг воображаемого костра порхали бабочки. Холод пронизывал до костей. Огонь… Пламя… Стискивая челюсть, я силился представить его, однако образы с трудом вырисовывались в голове.

Ну же! Давай, жалкий мешок с костями!

У тебя не получится. Не надо. Мы должны рассказать.

Я не обращал внимания на голоса. Перед мысленным взором разгорался огонь. Я слышал его треск, чувствовал исходящее тепло. Ну же! Чем сильнее полыхало пламя, тем сильнее меня охватывал суеверный трепет. Ощущая неприятную тяжесть в груди, словно сердце превратилось в кусок льда, я закричал.

Перемещение в новое тело произошло мгновенно.

Я открыть глаза и оцепенеть от ужаса. Руки и ноги застрять в мясных стенках. Гигантское тело напоминать сырое тесто. Я попытаться сказать, но из глотки вырываться хриплые звуки. От ужаса, что мысли не получаться собраться в кучу, меня охватить паника.

Страх пронзить мозг. Неясный, неотвязный, липкий. Я попытаться пошевелиться, но каждое движение причинять боль. Дыхание сначала быть прерывистым, затем стать более ровным и почти незаметным. Спокойствие. Нельзя нервничать. Надо двигаться в следующее тело.

Боль в руках стать настолько страшной, что изгнать даже самые простые и обрывочные мысли. Нечто беспощадное метаться в камере моего черепа, биться о каменные стены и царапать мозг.

Не делай этого! Ты погубишь себя! Стой! Мы не позволим так с нами обращаться.

Воспоминания из прошлого нахлынуть.

Я закрыть глаза и представить огонь. Пламя быть тусклым. Мысли не собираться в образы. Черт, черт, черт! То жуткое и неописуемое, что затаиться в глубинах сознания, найти выход. В воспаленном воображении предстать картины из прошлого, лица, обрывки фраз и имена.

Собраться! Мне надо собраться!

Огонь колыхаться. Огонь гореть. Пламя вспыхивать.

Каким-то чудом получаться переместиться в другое тело.

В голове биться: я жить! Жить! Я открыть глаза. Тьма. Я закрыть глаза. Тьма. Но я чувствовать себя!

Убегать! Должен. Я убегать.

Собраться. Не получаться. Злиться. Я повторяться. Не получаться.

Голосов нет. Я радоваться. Но они прийти. Я знать.

Перемещаться надо. Пожалуйста.

Тьма.

Отчаяние.

Перемещаться. Пламя. Пожалуйста.

* * *

Тварь была сильнее, чем остальные собратья. И потому Легион жаждал поглотить её. Жертва сопротивлялась изо всех сил, пытаясь избежать физического уничтожения: пряталась в самых густых переплетениях костяных веток и карабкалась вверх. Она боялась умирать, Легион чувствовал снедающий её страх. И из-за этого он чуть-чуть поддавался, даря ложную надежду жертве.

Пускай борется. Тем интереснее охота.

Легион больше беспокоился о внутреннем «Я» и бесах. Какие-то изменения происходили в глубине тела, и это пугало. За долгое время внутреннее «Я» вновь попыталось добраться до сознания Легиона. Лишь огромным усилием воли удалось загнать его обратно в самое маленькое тело. Бесы не должны были допустить такого!

Ярость душила, из-за неё путались мысли, не давая сосредоточиться на охоте. Легион чувствовал, как ледяные коготки безумия царапались в деформировавшейся коробке черепа. Если «Я» рискнет еще раз вылезти из своего мешка с костями, то он так искалечит его, что даже бесы не смогут вылечить. Нет пощады! Смерть врагам.

Охота. Вот, что важно в данный момент.

Жертва карабкалась по веткам. Спину испещряли глубокие царапины. Но тварь не обращала внимания на боль. В отличие от остальных собратьев она оказалась выносливее и сильнее, несмотря на худобу.

Внимание Легиона привлекла рука жертвы. Её обвивали зеленые канаты вен, внутри которых струилось пламя. Ого! Да тварь может дать отпор. Интересно: знает ли она вообще о своем оружии?

Деформированный мозг Легиона просчитывал варианты. Рано или поздно жертва выдохнется. И, возможно, зеленые вены испустят пламя, чтобы не подпустить его. Но причинит ли оно ему вред? Вероятность мала. Это свинолюдей огонь превратит в горстку пепла, а его… Ничего сложного.

Легион хищно ощерился. Кончики пальцев — ороговевшие, превращенные в острый коготь, — вонзились в костяной ствол. Инстинкты обострились.

Тварь должна умереть. В отличие от него, Легиона, не пользовавшегося человеческими терминами, чтобы объяснить происходящее вокруг, она могла допустить ошибку.

И допустила.

Ветка под жертвой сломалась. Ослабленное тело медленно, как осенний лист с дерева, полетело вниз.

Мозг Легиона мгновенно просчитал, что создание упадет на другую ветвь. Давать время на восстановление нельзя, поэтому надо ускориться.

Несмотря на вой ветра, Легион услышал, как хрустнули кости жертвы, а из горла вырвался сдавленный хрип. Люди-свиньи, почуяв близкую добычу, полезли за телом. Они толкались, скидывали друг друга и яростно хрюкали.

Из руки раненной твари вырвалось клинообразное и невероятно устойчивое зеленое пламя. Оно оказалось настолько ярким, что на него было больно смотреть, однако Легион ни на секунду не отвел свои затянутые мутной пеленой глаза.

За секунду большая часть свинообразных существ сгорела.

А затем настала жуткая тишина. Пламя было холодным и безопасным для ствола человеко-дерева, кроны которого растворились в зеленом сиянии.

Легион перестал карабкаться, любуясь развернувшимся перед ним светопреставлением. Дичь сильна, если смогла исторгнуть из себя столько энергии. Либо бес, управляющий её, прошел не один круг перерождения, либо жертва поверила, что она — живое существо. В любом случае, поглощение неизбежно. Сейчас тварь потратила все силы на истребление людей-свиней. Сопротивляться она не будет.

Чувствуя легкую добычу, Легион продолжил охоту. Каждый мускул заработал на пределе сил. Из глотки вырвался дикий рев. Лишь одна мысль забилась в голове: растерзать и поглотить. Дичь рядом. Дичь слаба.

Однако жертва могла спастись: на ветке, находившейся над головой твари, появился еще один мешок с костями. Он слабо походил на человека. Его руки болтались канатами вдоль бесформенного туловища. Лицо напоминало сгнивший помидор, пряди грязных волос падали на плечи.

Неожиданно возникший спаситель протянул руку дичи, чтобы та смогла забраться выше. Жертва погасила зеленое пламя и поднялась. Большой выброс огня вытянул все соки из её тела. Щеки ввалились, а кости на лице и ребрах стали выпирать.

Легион растянул губы в хищном оскале. Глупцы! Эти ничтожные отбросы думают, что смогут уйти.

Дичь повисла на невероятно длинной руке спасителя, но не смогла забраться на верхнюю ветвь. После нескольких попыток она сдалась и стала просто висеть. Люди принялись что-то кричать друг другу.

Легион отделяло от них всего лишь сто метров.

Еще чуть-чуть…

Дичь поступила глупо: она отпустила руку спасителя…

* * *

Очнись.

Я с трудом открыл глаза. Бабочка, испуская красное сияние, вновь порхала вокруг меня. Ноги увязали в сыром мясе, а руки по локоть застревали в кожаных трубах. Я вернулся в свое первоначальное тело. Хотелось закричать от досады.

Ничего не получилось! Голоса загнали меня обратно.

Это не мы.

А кто?

Демоны и бесы. Вельзевул, Мамон, Ваал, Вассаго, Марбас, Аамон, Саллос.

Хватит водить меня за нос! Вы и есть демоны!

Неправда. Мы — друзья.

Я тяжело вздохнул. В темнице было душно, стены, казалось, надвигались на меня со всех сторон. Воды бы…

Почему ты молчишь?

Я всё равно сбегу.

Не получится. Демоны следят. Мы помогаем. Мы должны рассказать о твоей семье.

Лучше расскажите, где мое настоящее тело. Физическое. Материальное. Понимаете?

Я напрягся, готовясь к новой волне образов.

Понимаем. Ты заразился в лесу.

Я не это спрашивал!

Вместе с женой и дочерью ты поехал к озеру. Собирался ночевать в лесу в палатке. Говорил семье, что это незабываемо, красиво и романтично.

Отвечайте на мои вопросы!

Хорошо. Ты помнишь тот летний день?

Идите к черту, ублюдки!

Наступила пауза, а потом в голове послышался скрежет. Или звук, напоминающий работу электродрели.

Я подождал, пока мне не ответят.

Мы хотим помочь.

Я позволяю себе улыбнуться. Они принимают меня за дурака! Смешно.

Сосредоточься. Иначе ты не выйдешь из этого тела.

Мне наплевать! Начхать. Насрать. Все равно. Понимаете?

Я, передернув плечами, попытался высвободиться из кожаных труб, однако опять ничего не получилось. С отвращением взглянул на стены, перепачканные слизью и кровью.

Мне не видать свободы, как своих ушей. Буду вечно гнить в этой сырой тюрьме своего тела.

Вспомни тот летний вечер. Дорога на озеро, лес. Ты специально поехал поздно вечером, чтобы насладиться тишиной. Солнце пекло так сильно, что вода даже ночью была теплой как парное молоко. Помнишь, как в машине играла веселая музыка, как жена рядом с тобой подпевала радио, как дочь смеялась и прыгала на сиденье?

Этого не было.

Хорошенько напряги память, Александр. Не сдавайся так быстро. В багажнике у тебя лежала свернутая палатка, на заднем сиденье — пакеты с едой, шампуры и мангал. Ты постоянно поглядывал за дочкой, чтобы она не лезла в пакеты.

В затылке больно стрельнуло.

Мне наплевать!

Когда вы приехали к озеру, солнце только-только коснулось верхушек деревьев. Тебе несказанно повезло: на подъездной дорожке перед шлагбаумом стояла всего одна машина. Скорее всего, думал ты, ночью никого не будет на пляже. До озера можно добраться только на автомобиле. А час уже поздний. Вряд ли кто-то еще приедет на ночевку.

Заткнитесь!

Я ощутил, как на затылке волосы встают дыбом.

Если бы только можно было не слушать голоса.

Если бы только я смог перекинуться в другое тело.

Огонь…

Пожалуйста, не спеши! Мы — друзья. Мы должны рассказать. Дай нам время.

Зазвенело в ушах от ударов сердца. Я почувствовал вкус крови на губах.

Пока ты ставил палатку возле озера, жена и дочь купались. Их смех успокаивал тебя. Казалось, нет ничего лучше на свете, как слышать брызги воды да веселое женское визжанье. Толстый мужчина, приехавший на озеро, вскоре уехал. И ты с семьей остался один.

Я с силой сжал зубы.

К тому времени, как ты развел костер, стемнело. Помнишь ли ты танец язычков пламени на поленьях?

Я кивнул.

Огонь…

Пришлось с силой прикусить губы, чтобы заставить себя слушать голоса.

Шашлыки готовились на мангале, шипя жиром и разнося одурманивающий запах мяса. Дочка и жена накупались и теперь уплетали бутерброды с колбасой. Ты же жевал вареное яйцо, запивая холодным пивом из контейнера.

Хватит!

Я прошу!

Воцарилась тишина, которая мне не понравилась, — она была полна неопределенной угрозы.

Я с облегчением закрыл глаза.

Хоть бы минуту покоя…

Почему ты боишься воспоминаний?

Я тяжело вздохнул.

Ничего я не боюсь. Отстаньте от меня. Пожалуйста. Прошу.

Мы должны рассказать. Слушай.

Помнишь, что в тот вечер ты ни разу не искупался. Почему? Боишься воды? Нет. Причина куда серьезнее. Ты с самого начала приезда на озеро почувствовал себя некомфортно. Словно кто-то из леса следил за тобой. Однако ты подавлял страх. Только юнцы пугаются скрипа веток. Правда же?

Глупый, глупый Александр…

Ты только после того, как жена и дочь легли спать, понял, что происходит нечто странное. Звуки, доносящиеся из леса, были уродливыми, низкими, словно их изрыгали тысячи змей. Ты старался унять колючий озноб, но ничего не получалось. Тебя охватывала нараставшая паника.

Нестерпимое страдание выжгло мои внутренности, и я дико закричал.

Прекратите!

Ты смотрел на костер, боясь взглянуть на лес, взглянуть на озеро. Шипенье змей, хруст веток и уханье филинов сводили с ума. Тревожные вопросы продолжали мучительно бередить душу. Откуда этот глубинный страх? Почему жена и дочь не проснулись от звуков? Неужели всё это галлюцинации?

Ты пялился на огонь костра. Красными и черными бликами играло пламя на камнях. Тебе не давала покоя затаившаяся в глубине сознания мысль о близкой смерти.

Демоны следили. Демоны ждали.

И когда ты взглянул на пятак Луны, они вселились в тебя.

Бедный, бедный Александр.

Помнишь ту внезапно наступившую тишину? Ни скрипа дерева, ни оглушительного стука крови в висках. Это было как нагретая солнцем озерная вода после трудного дня.

Ты заплакал. Подумал, что тебе всё привиделось. Зря. Очень зря.

Я смотрел на бабочку. Из меня словно вытащили хребет. Не хотелось ни дышать, ни думать, ни сопротивляться. Я — мертвец.

Мы друзья. Мы не демоны.

А кто вы?

Помощники. Хотим вытащить тебя отсюда.

Вранье. Вы и есть демоны. Я устал! Уйдите!

Я не мог пошевелиться, не мог даже закричать. Онемение разлилось по телу.

Как звали мою жену? Диана, Анна, Маша, Лиза?

Ольга.

Я закрыл глаза.

Ольга.

Красиво звучит.

А какое имя было у дочери?

Вероника.

Я попытался вспомнить их лица, однако ничего не получилось.

Дай себе время. Память вернется. Мы обещаем.

Я сделал глубокий вдох.

Глупо доверять голосам.

Мы друзья. Мы не умеем врать.

Я выдавил улыбку. Мышцы лица плохо слушались.

Пошли к чертям собачьим, ублюдки.

Мы забыли ответить на твой вопрос. Ты можешь вернуться в свое настоящее тело. Выход внутри тебя.

Я встрепенулся. Возможно, шанс выбраться еще есть…

* * *

Поглощение произошло быстро и безболезненно. Легион рассчитывал на то, что дичь будет сопротивляться из последних сил, но ошибся. Тварь словно желала умереть. Она не молила о пощаде, не пыталась извергнуть из себя зеленый огонь. Бес, обитавший в ней, столь искусно запудрил мозги жертве, что та погибла без колебаний. Тем лучше.

Легион бросил взгляд на верхушку человеко-дерева. Необходимо было двигаться быстрее, если он хотел поглотить оставшиеся осколки «Я» в срок. Еще одного перерождения он не выдержит. Только при мысли, что придется вновь отдавать бесам собственное сознание, Легион вздрогнул. Ну уж нет! В этот раз поглощение ждет всех тварей.

Не хватало трех жертв для создания нового «Я». Одна дичь с бесформенным лицом ползала по ветвям на этом уровне пирамиды. А где остальные две?

Костяные отростки человеко-дерева впивались в плоть Одноликого. Возможно, твари прятались под его кожей? Если так, то беглецы умнее остальных собратьев, а значит — опаснее. Есть вероятность, что эти двое убегают вместе.

Охота ожидалась интересной и долгой.

Легион вскарабкался на вершину человеко-дерева и оглядел одну из ветвей. Та словно копье впивалась в бледную кожу Одноликого. С недовольным видом Легион засунул руку в плоть Лица. К своему удивлению за ней он почувствовал не мясо и липкую кровь, а холодную поверхность костяного отростка. В ране Одноликого находился туннель.

Вот как гаденыши сбежали!

Надо было спешить.

Легион опустил голову. Дичь пряталась за стволом человеко-дерева. Наверное, думала, что так ее не заметить. Местоположение твари выдавал частый, как у запуганного кролика, стук сердца да едкий пот, который только мертвец мог не почувствовать.

Легион решился на эксперимент. Еще несколько часов назад тело едва не распадалось на части, однако после стольких поглощений можно было попробовать изменить его строение и форму. Получится ли? Хватит ли сил? Подавив сомнения, Легион принялся за дело. Каждая мышца запульсировала так сильно, что, казалось, кожа вот-вот порвется; липкие струи энергии начали отвердевать и становиться плотью; фрагменты новых ощущений добавились в непрерывно меняющееся сознание.

Легион исторг из груди длинное щупальце. Новая часть тела поначалу не слушалась и норовила обхватить костяную ветвь. Однако через некоторое время она подчинилась сознанию.

Пора было уже действовать.

Дичь, словно почувствовав надвигающуюся угрозу, побежала от ствола. Длинные руки и свисающая с живота кожа волочились по ветви.

Легион раздвинул лягушачьи губы в улыбке, из щели между зубами высунулся черный раздвоенный язык. Где-то на периферии сознания появилась мыслишка о том, чтобы дать жертве возможность убежать. Но он не смог подавить накатившую волну бешенства.

Дальнейшее произошло с лихорадочной быстротой. Щупальце со скоростью молнии ринулось к дичи и обхватило ее. Послышался хруст. Лицо твари стало белым словно мел, а в глазах навсегда застыл ужас. Сквозь затухающее эхо крика жертвы Легион услышал шум ветра.

Началось поглощение.

Из присосок щупальца выделилась белая слизь. Кожа трупа зашипела и задымилась. Части тела дичи начали буквально разваливаться на глазах. Голова упала на грудь, затем раздался хруст, и она отвалилась от остальной плоти. Но Легиону было все равно. Дохлая тварь оказалась под управлением слабого демона. Поэтому если какой-то кусочек тела отвалился — не беда. Главное — всосать астральное тело демона.

Поглотив дичь, Легион просунул руку в рану Одноликого и потянул плоть на себя. Та порвалась с такой легкостью, с какой человек убирает паутину. Необходимо было расширить проход в туннель. Из образовавшейся дыры повеяло смрадом. Странные растения серо-голубого цвета с шелестящими розовыми кронами обвивали ствол человеко-дерева там, где раньше касалась плоть Одноликого.

Очистив себе путь, Легион полез в туннель. Внутри дул такой холодный ветер, какой любое существо заставил бы продрогнуть до костей. Вокруг отростков порхали сияющие голубым светом бабочки.

Легион надавил пальцами на собственные глаза, не обращая внимания на легкий укол боли в затылке. Сильнее! Мышцы на спине судорожно сжались. Больно. Когти медленно вошли вглубь, затем сознание попросило прекратить мучения. Сильнее!

Через секунду глазные яблоки лопнули.

Отлично.

Легион мысленно воззвал к демонам, чтобы те поделились энергией для создания нового органа. Он раньше не видел в темноте, и потому беглецы могли скрыться. Нельзя этого допустить!

Он почувствовал в себе разрушительный огонь.

Подожди! Еще рано. Позже.

Вены запульсировали, перегоняя вместе с отравленной черной кровью необходимую для трансформации энергию. Мозг послал короткий сигнал пораженным глазным клеткам, чтобы те принялись изменяться в новый, более совершенный сенсорный орган.

Легион почувствовал неописуемую вибрацию вокруг тела. Он знал, что чернота поглотившая его, бесконечна, хоть и временна. Однако это ужасало сильнее, чем физическое уничтожение и перерождение. На мгновение разум замолк, сознание свернулось в колкую точку, а из глубин плоти послышались крикливые голоса демонов.

Мы друзья. Мы хотим помочь. Слушай нас…

Спустя минуту, в черных дырах глазниц загорелись два красных огонька. Потребовалось еще некоторое время, чтобы Легион смог привыкнуть к новому сенсорному органу.

Мир теперь представлялся как сочетание ярких всполохов: костяной отросток переливался белым светом, стены туннеля — красным, бабочки — синим, а собственное тело — ядовито желтым. Больше не было места тьме.

У беглецов нет шансов спастись.

Легион с невероятной скоростью начал карабкаться по стволу. Жажда убийства охватила его. Каждая клетка завопила от неудовлетворенности. Даже воздух вокруг него наполнился запахами запретной и недоступной крови.

Вперед! Тварям негде спрятаться!

Восхождение Легиона остановило синее пламя, охватывавшее ствол человеко-дерева. Шум огня казался тревожной музыкой в звенящих потоках звуков.

Невозможно!

Куда же делись твари?

Легион замотал головой. Мозг заработал с утроенной силой. Куда дичь могла спрятаться? Неужели проглядел, когда полз по стволу? А может твари полезли не в туннель, а решили слезть с человеко-дерева? Невозможно. Он бы учуял их.

Легион тревожила угроза неправильного восприятия действительности, ибо это значило, что какой-то орган работал не так, как надо.

Лезть обратно?

Каким образом дичь могла обмануть?

Не выдержав внутреннего напряжения, Легион завыл. Отзвуки его вопля, глухие и искаженные, прокатились по туннелю. Легион раз за разом начал прокручивать в голове свое восхождение, пытаясь понять, где же твари умудрились спрятаться. Ничего не получилось. Как ни старался он напрячь фотографическую память, однако найти внятное объяснение их исчезновения не удавалось.

Хотя…

Если дичь все-таки полезла в туннель, то она должна была натолкнуться на синее пламя, полыхавшее на стволе. Или же она и подожгла человеко-дерево? Вряд ли. Звериное чутье подсказывало, что тварей тоже остановил огонь.

Легион затих, чувствуя, как близко он подобрался к разгадке. Жертвам терять нечего. Их бы не остановило пламя. Получается… Они полезли прямо в пекло?

Вероятнее всего.

Разум не успокаивался. Обрывки мыслей выстраивались в образы, делались яснее. Однако обуздать нарастающий страх не получалось. Еще и внутренние тела шевелились, пытались вырваться из сознания демонов. Времени их усмирять не было.

Завыв, Легион полез в пламя. Он мысленно приготовился к невероятной боли, от которой перехватит дыхание. Навалилась ярость, и виной тому оказалась мысль об очередном перерождении.

Жалкие твари пожалеют о том, что заставили его мучиться.

К удивлению Легиона огонь исчез, как только он коснулся язычков пламени. Морок! В голове пульсировало, словно она была мощным насосом. В деформированных ушах оглушительно стучала отравленная черная кровь.

К стволу и костяным отросткам были прибиты люди. Одни из них еще боролись со смертью, а другие висели тухлыми мешками с костями. Живые что-то неясно бормотали, втягивали сырой холодный воздух гниющими носами, а их слепые белесые глаза блестели в синем сиянии бабочек.

Началось поглощение. Легион всасывал в себя прибитых, наслаждаясь слабостью их тел. Никто из жертв не сопротивлялся, не пытался освободиться. Лишь изредка могильную тишину нарушал сдавленный крик прибитого. Для Легиона это было музыкой блаженства.

Он поглощал мужчин, женщин, детей и стариков. Хотя время стерло различия между ними. Все они напоминали туго обтянутых кожей скелетов.

Легион играл роль смерти. Он дарил липкий сон душам, попавшим в него, разрушал слабые тела, даря свободу от физической оболочки. Он сплетал их нематериальные сущности и вплавлял в осколки «Я».

В каком-то смысле Легион был милосерден, хотя он и не знал такого понятия.

Новые глаза улавливали каждое движение прибитых, каждый взмах крылышек бабочек. И то, что Легион увидел наверху ствола, заставило его ускориться. Дичь была на самой вершине человеко-дерева. Двое беглецов. Первая тварь напоминала оживший труп: кожа висела лохмотьями, левая ступня отсутствовала, ее заменял костяной нарост, на руке не хватало пальцев. Вторая тварь выглядела здоровее — обычный человек.

По мясным стенкам ползали, наблюдая за жертвами, худые уродцы с невероятно длинными руками и ногами. Легион чувствовал исходящий от них гнев. Они ждали подходящего момента, чтобы напасть. Однако не голод скрутил их желудки, а боязнь потерять матку. Девушка висела чуть ниже основной массы уродцев. Лиловые царапины исполосовали бледную кожу ее грудей, нижняя губа распухала, из пупка тянулась пуповина, заканчивающаяся виноградинами эмбрионов.

Взвыв, Легион начал перестраивать свое тело. На спине раздулись волдыри, затем они увеличились в размерах, поглощая здоровые участки кожи. Он смутно осознавал, что хотел сделать с собой. В голове билась лишь одна мысль: «Уничтожить их всех».

Легион проклинал собственную плоть за медлительность.

Быстрее!

Твари не должны убежать.

Волдыри превратились в щупальца. Гигантские, безупречно воспроизведенные конечности осьминога, совершенные в каждой детали, со спрятанными внутри нервными окончаниями и кровеносными сосудами. Энергии хватало и на большее, но Легион не хотел ее тратить раньше времени. Достаточно и щупалец.

Твари не медлили. Одна из них полезла в складку кожи, что находилась над стволом.

Рыча от бессильной ярости, Легион залез на новую костяную ветвь и вырвал матку из стены. Кровь захлестала из обрубков ее рук и ног. Не обращая внимания на алую жидкость, он сжал кулак, расплющив женское тельце вместе с эмбрионами. Начался процесс поглощения.

Худые уродцы вместо того, чтобы на напасть на Легион, полезли в атаку на дичь. Одна из жертв умудрилась скрыться в складках кожи, однако вторая, похожая, на ходячий труп, осталась на стволе. Тварь яростно закричала.

Несколько десятков метров отделяло Легион от вожделенного осколка «Я». Нельзя было позволить уродца растерзать жертву. В ход пошли щупальца. Они хватали костлявые тела, ломали позвоночники и поглощали физические оболочки. Поглощали грубо: иногда части рук или ног отваливались от остальной плоти и падали с человеко-дерева.

Даже несмотря на то, что большая часть худых уродцев была уничтожена, некоторые из них все же умудрились добраться до дичи. Они вгрызлись в ее плечи, начали рвать кожу и попытались раздробить череп о ствол.

Быстрее!

Легион взобрался еще на две ветви выше.

Щупальца потянулись к жертве, не достали до нее, однако схватили нескольких уродцев. Дичь смогла оттолкнуть трех нападавших, схватилась за складки кожи над вершиной человеко-дерева и полезла внутрь вслед за другим беглецом.

Решаясь на отчаянный шаг, Легион напряг мышцы и прыгнул, словно лягушка. В прыжке щупальца ринулись к твари и обвились вокруг ее лодыжки.

Несмотря на это, дичь смогла скрыться в складках.

Легион взобрался на вершину человеко-дерева. Обвив ногами ствол, он засунул руку в узкий проход, в котором прятался осколок «Я». Когда липкие от гноя пальцы нащупали тело беглеца, он победоносно зарычал. От него никто не уйдет!

Свирепый вой вновь прокатился по туннелю. Легион бешено засверкал красными глазами, обнажив клыки и конвульсивно щелкая челюстями. Ярость душила, не давала дышать и мыслить. Убить тварь! Никому не будет пощады.

Борясь с желанием немедленно поглотить дичь, Легион вытащил из складок кожи руку и взглянул на своего врага. Конечности жертвы были неестественно вывернуты, из груди торчали ребра, из лохмотьев кожи вытекала красно-зеленая жидкость… Поверженный беглец.

Вот только тело было обезглавлено.

Мысль, что в физической оболочке могло не оказаться демона и осколка «Я», ужаснула Легион. Он отверз обрамленный раздутыми губами рот и сожрал тварь. Поглощение заняло несколько минут. Как только плоть растворилась, он понял, что переварил пустышку. Неужели голова застряла в складках кожи?

Ужас, вселяющий ненависть, овладел им. Это невозможно. Убить дичь, разорвать их всех!

Сколько Легион не копошился в складках кожи, однако недостающую часть тела найти не удавалось. В какой-то момент он почувствовал боль в груди. Внутренние тела попытались добраться до его сознания. Только не сейчас. Когда он так близок к цели!

В груди словно зашевелилась гигантская крыса. Дыхание разбухло и камнем застряло в горле. Легион замотал головой.

Вместе с поглощенным телом он сожрал что-то еще.

То, что заставило внутренние «Я» вырваться из клетки.

* * *

Я улыбнулся. Впервые за бесконечно долгое время.

Ты можешь вернуться в свое настоящее тело. Оно внутри тебя. Не бойся. Мы поможем.

И как мне это сделать? Как вновь стать собой?

Надо ждать. Демоны сейчас сильны как никогда. Они не дадут тебе убежать. Мы их перехитрим.

Как же громко жужжат мысли. Словно они специально пытаются подавить во мне все чувства.

Я устал ждать. Не хочу. Как же выбраться мне, твари?

Ты должен представить образ.

Я засмеялся.

Образ чего? Или кого?

Мы не можем сказать — рано. Однако механизм переселения в свое настоящее сознания тот же, что и у прыжков по телам.

Я хочу домой!

Рано. Мы друзья. Слушай нас.

Я с отвращением сплюнул.

Твари!

Ублюдки!

Суки!

Не надо ругаться.

Наверное, я сошел с ума, что позволил себе так размечтаться. Голоса не отпустят. Они заодно с теми, кто запер меня в этих клетках из плоти.

Все кончено.

Я — раб.

Ты не раб. Мы друзья.

Мне все равно. Я хочу домой.

Скоро. Наберись терпения.

Идите отсосите у чертей. А я пока вас тут подожду.

Тишина.

Что-то капнуло на лицо. Я поднял голову и нахмурился. По мясным стенкам расползлись трещины, сочащиеся вязкой кровью. Не успел я подумать о причине их появления, как темницу тряхнуло так сильно, что из меня вышибло дух. Трубы больно стиснули руки. Повинуясь порыву, я попробовал освободиться, но у меня ничего не получилось. Бабочка, на миг сверкнув сверхновой, превратилась в пыль. Всепоглощающая тьма, плотная, как чернозем, и тяжкая, словно грех, застила глаза.

Раздалось громкое чавканье, затем над головой что-то хрустнуло. Я съежился, отдавшись животному страху, и попытался не кричать. Тысячи холодных игл впились в левую руку. Словно гигантские волны в шторм, мысли нахлынули на меня. Что, черт возьми, происходит? Мстят голоса? Или же кто-то другой пытается убить меня? Демоны? Чтобы развеять хотя бы часть сомнений, было необходимо перебраться в другое тело.

Закрыл глаза, представил пламя. Дыхание участилось. Я заскрежетал зубами, сосредоточившись на воображаемом огне.

Перенос в иную плоть произошел мгновенно.

В этой темнице по мясным стенкам тоже змеились трещины. Бабочка, испуская слабое зеленое сияние, кружилась вокруг моей головы. Радуясь тому, что руки и ноги ничего не связывало, я просунул руку в щель и к своему удивлению вытащил четки. Они оказались совсем крошечными — их можно было надеть на один палец.

ВЫБОРОСЬ ИХ!

Я вздрогнул. Никогда раньше не слышал столько ярости и страха в голосах.

ВЫБРОСЬ ИХ! ИЛИ ИНАЧЕ БУДЕТ ХУЖЕ!

Я присмотрелся к четкам. Сначала мне показалось, что они были сделаны из дерева, но, приглядевшись, я понял свою ошибку. Каждый шарик слепили из хлебного мякиша.

ВЫБРОСЬ! ВЫБРОСЬ! ВЫБРОСЬ!

Руку, сжимавшую четки, обожгло. Я взглянул на нее. Маленький кусочек кожи на ладони покрылся волдырями. Сильной боли не ощущалось, однако меня охватила паника.

Демоны захватят нас! Выбрось их!

Голоса звучали странно, словно каждый слог давался им с трудом.

Я смотрел, как из шариков вытекала теплая жидкость, оставлявшая на моей коже ожоги. Смотрел, снедаемый горем. Слезы. Это были детские слезы. Догадка появилась из глубин сознания.

Мы просим тебя: выкинь четки! Демоны близко, демоны жестоки. Пожалуйста. Мы друзья. Не убивай себя. Не убивай нас. Мы хотим жить. Жить. Пожалуйста.

Нет.

Я сжал четки. Внутренняя сила переполняла меня.

Мы все расскажем тебе! Только выбрось их! Пожалуйста! Семьдесят учеников возвратились с радостью и говорили: Господи! И бесы повинуются нам о имени Твоем. Он же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молния; се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражью, и ничто не повредит вам.

Я опешил.

Что голоса говорили?

Ваал хозяин наш. Вельзевул — кровь. Аамон — язык.

Отвечайте на мои вопросы!

Мы согласны. Спрашивай. Только выбрось четки.

Вы демоны?

Мы друзья. Мы демоны. Бесы.

Я стиснул зубы. Злость переполняла меня. Голоса водили за нос!

Как вернуться в свое настоящее тело?

Мы не можем сказать. Рано. Пожалуйста, подожди.

Я сильнее сжал четки, чувствуя разгорающейся огонь в ладони. Нельзя их бросать. Смертельно опасно. Меня не покидало ощущение, что слепленные из хлебных мякишей комочки попали в руки неслучайно. Сама судьба благоволила мне.

Выбрось четки! Мы умрем. Ты умрешь. Легион не простит. Прекрати нас мучать, падла!

И тут грудь взорвалась кровавыми ошметками. Кровь и куски плоти испачкали мою темницу, чудом не задев бабочку. Ноги задрожали как студень, и я без звука повалился на пол. Удивительно, но боль не пронзила тело. Лишь руки и ноги показались раздутыми.

Я взглянул на рану и остолбенел. Внутри груди находилось мое предыдущее тело. Сила, таящаяся в четках, долго, видимо, аккумулировалась во мне до тех пор, пока плоть не сдалась.

Ни сердца, ни легких, ни других органов я не нашел — один большой кусок мяса. Оставалось загадкой то, как же тело функционировало. Неужели голоса поддерживали во мне жизнь? Возможно.

ОСТАНОВИСЬ! ТЫ СЕБЯ ПОГУБИШЬ! МЫ ВСЕ РАССКАЖЕМ. ТОЛЬКО ОСТАНОВИСЬ.

Мне было уже все равно.

Свободной рукой я разорвал кожаные трубы, удерживающие мою предыдущую плоть, и вытащил себя из раны.

НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! НЕТ! ТЫ УМРЕШЬ!

Тельце в длину оказалось около сорока сантиметров и походило на мою теперешнюю плоть, только в миниатюре. У него имелись мышцы, сухожилия и черты лица.

Уменьшенный в несколько раз я.

НЕ-Е-ЕТ! ТЫ ВСЕ ИСПОРТИШЬ!

Прижимая тельце к себе, я взглянул на четки. Вот мой выход из темниц. С помощью хлебных шариков я выберусь на свободу. И плевать на голоса.

Да… Плевать.

Я хочу домой.

Седьмой

— Он мертв? — Голос был грубый и низкий.

— Нет.

— Но…

— Дай ему оклематься.

Седьмой еще мог чувствовать невероятно сильную боль, даже несмотря на то, что большую часть внутренностей он потерял, а кровь давно вытекла. Казалось, мысли выползали из черепа, словно черви, и сколько бы он не пытался поймать их — ничего не получалось. Единственное, что оставалось делать в сложившейся ситуации: дышать как можно глубже. Воздуха как назло не хватало.

Седьмой попытался поднять веки, однако проще было выпить океан. Усталость навалилась каменной глыбой. Поскорее бы уже добраться до Кивира. Или сдохнуть. Он как хомяк, который не может спрыгнуть с колеса.

— Седьмой, ты меня слышишь?

Это был знакомый голос. Но память отказывалась работать.

Только боль в шее… Только усталость…

— Очнись, приятель!

По лицу ползли, щекоча кожу, холодные капли, в правую часть лица дул приятный ветерок. Когда Седьмой с трудом открыл один глаз, он увидел лишь серую пелену. Попытался шевельнуться, но не смог и застонал, с удивлением прислушиваясь к своему слабому голосу. Что-то было не так.

— Да он сдох! — вновь раздался грубый голос.

— Нет, человек, он жив. Я чувствую.

Серая пелена исчезла, и Седьмой увидел Тропова. Сергей, раздраженный и нахмуренный, смотрел на него, как мальчик на муравейник. Он то и дело жевал нижнюю губу. Рядом с ним находился кот с человеческим лицом. Седьмой попытался припомнить, где мог видеть это существо, но не смог. Да и к черту!

— Я не могу встать. Всё болит. — Собственный голос казался глухим, будто рот набили землей.

— Неудивительно, — сказал Тропов и ухмыльнулся.

— Помоги мне подняться. Мы должны идти.

Сергей бросил взгляд на кота, словно искал поддержку, сказал:

— У тебя осталась только голова.

Переваривая услышанное, Седьмой минуту молчал. Что значит «только голова»? Стоп-стоп. Необходимо вспомнить то, что произошло с ним. Ствол человеко-дерева, прибитые к костяным отросткам тела, твари, ползающие по стенам туннеля, «вагина» и… Монстр, пытавшийся схватить их! Получается, что этот урод смог отгрызть ему ноги. Или даже часть туловища?

— Я не могу пошевелить руками, — сказал Седьмой.

— У тебя их нет, — подал голос кот с человеческим лицом. — Ты помнишь, как выбрался из туннеля?

Наступила та страшная тишина, когда даже воздух остановился. Седьмой скривился. Чувствуя, что сейчас либо доберется до правды, либо потеряет сознание, он прохрипел:

— Говорите уже!

Сергей с отвращением дотронулся до его ушей, приподнял голову…

Это было невозможно! Невероятно! Неосуществимо! Сама мысль, что он еще жив, вызывало в Седьмом первобытный страх. Возможно, произошла ошибка и всё еще можно вернуть назад, стоит только найти тело. Его тело!

Он не увидел ни рук, ни ног, ни туловища. Лишь слабый кровавый след, тянущийся от «вагины».

— Это обман! — закричал Седьмой. — Зачем вы меня обманываете? Я не верю! Мне всё снится. Или нет — это дело рук Кивира. Он во всем виноват. Подлая тварь считает себя самой хитрой, но меня так просто не проведешь! Я не верю!

— Эй!

Седьмой не обратил внимания на Тропова. Он не мог поверить, что лишился тела и всё равно остался жив. Так не бывает! Тысячи вопросов роились в голове. Почему Кивир лишил его надежды на смерть? Что им руководит? Месть? Желание показать жалким человечкам свое место? Или нечто другое? И почему Тропов жив и здоров? Это несправедливо! Это он, Седьмой, должен сейчас смотреть на голову Сергея!

— Обман… Вы меня обманываете… Я смог выбраться. Не пудрите мне мозги. Я помню: эти худые твари напали на меня, затем раздался вой и…

— Седьмой!

— Раздался вой, я попытался забраться в кожаную мембрану… Обман… Кивир хитер. Нельзя ему доверять. Вам не сломить меня…

— Да очнись ты, блин! — рявкнул Тропов.

Седьмой резко умолк. Он уперся взглядом в шрам, червем расползшийся на щеке Сергея. Вдруг все слова исчезли. Вылетели из головы, словно стая перепуганных птиц. Захотелось расплакаться. Чертова несправедливость. Так не должно быть.

— Моргни, если ты меня понимаешь, — сказал Сергей.

Седьмой моргнул. Черная меланхолия охватила его. Будь что будет. Необходимо смириться с потерей тела и дальше плыть по течению. Война еще не проиграна.

— Послушай, я не хотел, чтобы с тобой такое случилось, — начал Тропов. — Правда.

— Верю, — ответил Седьмой.

А как получается говорить, если нет больше легких? Эта нелепая мысль несколько минут толкалась в его смятенном сознании.

— Извини, — сказал Сергей. — Похоже, мне придется тебя бросить.

— Чёрта с два! — встрял в разговор кот с человеческим лицом. — Ты, Первый, сейчас возьмешь голову Седьмого и понесешь её к Кивиру. Вы нужны ему оба. И нам надо поторапливаться: время не ждет. Скоро Легион вырвется из кожистой мембраны.

Тропов скривился, словно укусил кислое яблоко. На лбу выступили капельки пота, губы искривились в горькой усмешке.

— А почему я должен слушать твои указания? — спросил он.

Кот хищно улыбнулся, обнажив острый ряд акульих зубов.

— Да хотя бы потому, что только я могу отвести тебя к Кивиру, — ответил он.

— А если ты меня обманываешь?

Чтобы хоть как-то разрядить обстановку, Седьмой задал коту вопрос:

— А кто такой Легион?

Кот, не сводя взгляд с Сергея, ответил:

— Эта та гигантская тварь, что за вами охотилась. Поверьте: она поглотила все ваши копии. Только вы вдвоем смогли добраться до последнего уровня пирамиды. И если мы будет тратить время на болтовню, то не дойдем до Кивира.

Тропов молчал, борясь с собой, а когда заговорил, щеки стали бледными, как у покойника:

— Хорошо. Я возьму голову Седьмого. Но если ты, маленькая тварь, попытаешься заманить меня в ловушку, то — клянусь богом! — я сломаю тебе шею, прежде чем сам сдохну.

* * *

Седьмой пытался запомнить каждый запах, каждую деталь фантасмагоричных пейзажей, развернувшихся перед ним. Казалось, удивить его невозможно после всего, что он увидел за двадцать лет жизни после первого Всплеска. Однако последний уровень пирамиды поражал воображение. Небо над головой покрывала серо-зеленая паутина, в просветах которой можно было разглядеть усыпанную звездами и разноцветными планетами черноту. Седьмой завороженно смотрел вверх, не в силах отвести взгляд от такой красоты.

Порой он замечал летающие гигантские кубы, на гранях которых изображались чудные звери и изуродованные мутациями люди. Восседали на них колоссальных размеров существа, словно сошедшие с картин Здислава Бексиньского.

Вся местность была как на ладони. Насколько хватало взгляда, вокруг простиралась пустынная равнина. Ни деревьев, ни животных. Лишь кубы летали над голой землей. Хотя вдалеке виднелись очертания то ли домов, то ли скал. Сколько бы Седьмой не щурился, однако разглядеть что-то конкретное не получалось. Неужели Кивир находился где-то близко?

Первый держал его голову на груди, стараясь не прижимать к себе. Он то и дело зябко водил плечами и оборачивался. Возможно, дело было в пробиравшем до костей холодном ветре. Ведь Тропов до сих пор шел без одежды. А может, он боялся нападения гигантской твари или еще кого похуже. Седьмой нахмурился. Доверять Кивиру — безумие. Но существовал ли другой выход из той сложившейся ситуации, в которой оказался он и Сергей? Вряд ли.

Смерть шла по пятам. Ублюдочная чертова смерть.

— Седьмой, ты еще жив? — спросил Тропов.

— Да. Устал нести?

Сергей не ответил. Вот уже долгое время он шел молча, изредка тяжело вздыхая. Тропов для Седьмого оставался загадкой. Было непонятно, что управляло им, и как он будет реагировать в сложной ситуации. Первый — дикий зверь. Опасный и невероятно жестокий. Не забылся еще тот случай, когда он задушил прибитого к костяному стволу ребенка.

Седьмой закрыл глаза, чтобы перевести дух. В любом случае, у него нет выбора. Без тела он беспомощен, как котенок. Удивительно, что Тропов возится с ним.

— Долго нам еще идти? — спросил Сергей кота.

Тварь даже не посмотрела в его сторону.

— Уже скоро. Терпение, мой друг, — ответила она.

— Я устал. И не собираюсь ждать, — возразил Сергей.

Седьмой почувствовал исходящий от него страх, ненависть, подавленность, отчаяние, гнев и ярость. Убойный коктейль. В любой момент Тропов мог сорваться.

Стараясь не думать об этом, Седьмой переключился на другие мысли. Он начал прокручивать в голове вопросы, которые хотел бы задать Кивиру. Омрачало его состояние то, что он потерял сделанные из хлебного мякиша четки. Вот как можно быть таким растяпой? А что если Кивир не пустит его к себе? Ведь не просто же так Тысяча-лиц позволил забрать подарок девочки.

— Седьмой, можно кое-что узнать у тебя? — спросил Тропов.

— Валяй.

— Что ты чувствуешь?

Седьмой ощутил, что не может ответить так просто, чтобы Сергей понял его.

— Сложно объяснить, — сказал он. Голос предательски задрожал. — Я сломлен, если ты об этом. Ведь я теперь завишу от тебя. У меня нет надежды. И черт его знает, что со мной будет после встречи с Кивиром. Надеюсь, я умру. Устал.

— Ясно. А ведь ты когда-то был человеком? В том плане, что…

— Я тебя понял, — перебил Седьмой. — Да, был. Но какая теперь разница?

— Верно.

— Мы с тобой все равно пешки в игре Кивира. Кто знает, что с нами будет через десять минут, через час, через день? Эта тварь сильна, мы — слабы. Всё просто. И нам надо забрать свои жизни как можно дороже. Я так долго искал ответы. И очень надеюсь, что ты не выбросишь мою голову, словно мусор.

Душераздирающий крик прервал разговор. Тропов резко отскочил от кота, инстинктивно прикрыв грудь головой Седьмого. Тварь лишь широко улыбнулась, тяжелый взгляд вперился в землю. За жутким, диким, нечеловеческим воплем последовали другие. Словно тысячи людей заголосили в атональной музыке страданий.

Седьмой посмотрел под ноги кота и ужаснулся: миллионы лиц показались из-под песка, миллионы ртов открылись в полных боли и мучений криках, миллионы глаз уставились в затянутые паутиной небеса. Живые люди. У них не было носов и подбородков — лишь голая ровная поверхность, точно вырубленная из камня, а кожа по цвету напоминала слоновую кость.

— Мы пришли, — сказал кот, ухмыляясь. Его голос отчетливо слышался даже сквозь крики.

Седьмой пытался понять, где же находились тела всех этих несчастных, но логическое мышление отказывало работать. Лица располагались один над другим, да так близко, что их границы с трудом можно было разглядеть. И больше всего воображение поражала форма черепов: бедняги имели квадратные головы, словно творец специально намеревался использовать их как плитку.

Хмурясь, Седьмой бросил взгляд на кота. Мелькнула мысль: какого черта он раньше не заметил, что Тропов ходит по головам людей? Неужели морок?

— Мы пришли, — повторила тварь.

Огромная тень накрыла беглецов. Возле них завис колоссальных размеров куб. Один его вид внушал ужас. От него исходило ощущение всесокрушающей силы, а чуждость всему живому и неживому заставляло сознание сжаться до игольного ушка. В отличие от остальных кубов на гранях этого не было рисунков — ровная белая поверхность.

— Кивир ждет! — закричала тварь. — Хотите ли вы увидеть его?

Седьмой моргнул в знак согласия. С минуту ничего не происходило, однако затем он увидел, как тело твари воспарило. Лица принялись голосить с новой силой. Дрожа, Тропов начал что-то говорить, однако вопли заглушили все другие звуки.

Седьмой мысленно улыбнулся.

Добрались, мелькнула мысль. Столько мучений — и вот теперь конец пути. Сейчас он увидит Кивира и узнает ответы на все свои вопросы. Стоило ли страдать так долго и болезненно? Стоило ли обрекать себя на одиночество? Стоило ли бороться с тысячами тварями, дабы дойти до победного конца? Что если ответы его не устроят? И вернет ли Кивир тело? Неизвестность пугала.

Пренебрегая законами гравитации, тело Первого поднялось в воздух.

— Только не урони меня! — закричал Седьмой.

— Что?

— Я говорю: не урони меня!

Ответ Тропова потонул в воплях.

Седьмой пожалел, что лишился тела. Сейчас он не мог почувствовать ту легкость, охватившую Сергея, не мог на мгновение ощутить себя суперменом. Оставалось лишь смотреть по сторонам и ждать, когда же они доберутся до Кивира. Тропов летел спиной к стенке куба и сколько бы ни пытался повернуться в воздухе, однако ничего не получалось. Вдали Седьмой увидел кожистую мембрану, из которой они недавно вылезли. Казалось, она находилась на расстоянии тысячи метров, хотя по его ощущениям Сергей шел минут двадцать.

Сверкали звезды в просветах паутины, мигали красные волосяные шары.

— Тебе страшно? — спросил Тропов.

— Да, — честно ответил Седьмой. Смысла сейчас врать он не видел. — А тебе?

— И мне. Но мы сделали это — добрались до ублюдочного Кивира!

— Думаешь, мы выживем?

— Надеюсь на это, — Сергей на миг замолк. — Смотри!

Поверхность кожистой мембраны непрерывно колыхалась, поднимаясь и опускаясь. Иногда из расщелины появлялся длинный чуть изогнутый коготь. Седьмой сразу же узнал его. Гигантская тварь пыталась выбраться из туннеля. Проход был для нее то ли слишком узкий, то ли она ждала чего-то…

— Может, я еще выйду победителем, — с надеждой сказал Тропов. — Все эти монстры не сломили меня. Я вырвался! Я жив. Возможно, и тебе, Седьмой, что-нибудь перепадет.

— Может быть. Чего бы ты сейчас хотел?

— В смысле?

— Ну… Что бы ты хотел съесть, увидеть, почувствовать. Понимаешь?

— Я мечтаю о том, чтобы все от меня отстали.

Седьмой хмыкнул. Он вспомнил слова Кивира про то, что выхода из пирамиды нет. Получается, они навсегда останутся в этом странном и непонятном мире. Ради чего? Неизвестно.

— Сергей, а сколько тебе лет?

— Это так важно сейчас?

— Интересно просто.

— Мне тридцать три.

— Хм, я старше, — сказал Седьмой. — Раньше у меня была теория, что человек перерождается бесконечное число раз. В иудаизме есть даже такой изотерический термин: колесо Сансары. Мол, необходимо пройти несколько космосов, чтобы душа очистилась и освободилась. Понимаешь?

— Возможно.

— В свое время я даже нашел дневник, подтверждающий мои догадки. Вот только в действительности всё оказалось намного сложнее. И пирамида тому подтверждение.

— Пирамида? — спросил Тропов.

— Да, сейчас мы находимся в ней, — ответил Седьмой и тихо рассмеялся. — Кумакан говорил, что её устройство нельзя объяснить. Хотя я сомневаюсь. Возможно, он специально водил меня за нос.

Тропов промолчал. Седьмому очень захотелось посмотреть ему в глаза, чтобы попытаться понять его мысли и переживания. Эх! Теперь это только глупые желания!

Так они и летели до верхней грани куба, не произнося ни слова. Когда же неведомая сила, поднимавшая Тропова, повернула его тело на сто восемьдесят градусов, то Седьмой увидел Кивира. Он находился в окружении пятерых монстров, напоминавших человекоподобных муравьедов. От монстров исходил такой яркий голубой свет, что, казалось, они заполняли все свободное пространство куба. В руках они держали длинные копья с длинными наконечниками, испачканные зеленой жидкостью.

Кивир сидел в центре грани. Сейчас он не напоминал ни мальчика, ни куклу. Скорее что-то среднее — ребенок-игрушка, ребенок-труп. Жертва безжалостного маньяка. Человеческие части тела сменялись пластмассовыми протезами; вместо глаз красовались огромные пуговицы черного цвета; шрамы покрывали каждый сантиметр лица.

В двух метрах от Кивира стояли Кумакан и Тысяча-лиц. Брови Седьмого поползли вверх. Жирдяй выглядел таким же, как в первую встречу — на складках кожи не было ни царапины. Здоровый и невредимый! А Тысяча-лиц напоминал здорового человека!

— Вот вы и пришли, — сказал Кивир, слизнув гной с губ.

По голосу нельзя было определить, кому оно принадлежит — мужчине или женщине.

Кумакан и Тысяча-лиц громко засмеялись, словно услышали самую смешную шутку в своей жизни.

Ноги Сергея коснулись поверхности куба.

— Поздравляю, — спокойно сказал Кивир. — Вы, Первый и Седьмой, смогли добраться до меня.

— Вы молодцы! — воскликнул Тысяча-лиц. Голос его оказался звонче и воздушнее, чем был раньше.

— Молодцы, — Жирдяй широко улыбнулся, обнажив гнилые зубы.

Седьмой потерял дар речи. Он так долго прокручивал в голове вопросы, которые хотел задать, совсем не надеясь в итоге встретиться с Кивиром. И вот мальчик-кукла рядом! Только протяни руку и коснешься его.

Руку…

Какая ирония!

— Подойди ко мне, Первый! — приказал Кивир.

Тропов послушно приблизился к нему. Седьмой ощутил, как в его мозг впились ледяные щупальца страха.

— Ну же! Не стесняйтесь!

Когда до Кивира оставалось несколько шагов, Сергей замер. Человекоподобные муравьеды окружили их. Седьмой поразился их невероятной худобе. Удивительно, что они вообще могли стоять на ногах. Руки и ноги были словно палки, ребра торчали, как прутья на остове корзины. Скелеты, обтянутые кожей, кое-как прикрытые лохмотьями.

— Не бойтесь их, — сказал Кивир. — Они не тронут вас. Я не позволю!

— Мы пришли за ответами, — выдавил слабым голосом Тропов. — Ты обещал всё объяснить.

— Не торопитесь, — возразил Кивир. — У нас много времени. Бесконечно много. Прежде чем дать ответы, я обязан расспросить вас.

Седьмой поперхнулся воздухом, от удивления даже прикрыл на мгновение глаза, терпя режущую боль в глотке:

— Что ты хочешь знать?

Кивир сначала повернул голову в сторону Кумакана, затем — в сторону Тысячи-лиц.

— Вы торопитесь, люди, — бросил кот с человеческим лицом.

Седьмому было наплевать. Он внимательно всматривался в уродцев.

— Я надеялся, что до меня доберется больше людей, — сказал Кивир. — Как это грустно, если вдуматься. Разве заслужили они такой смерти? Почему только Первый и Седьмой оказались на этом кубе? Почему Пятый не добрался до меня? Ведь он больше остальных заслуживал узнать ответы. У него была дочь и жена. Как печально. Легион не знает пощады.

— Кто такой Легион? — спросил Тропов.

— Здесь вопросы задает Кивир, — прошептал Тысяча-лиц.

Кумакан приблизился к Сергею и коснулся его плеча. Тропов отшатнулся, словно пламя больно облизало кожу, и чуть не уронил голову Седьмого.

— Терпение, друзья, — повторил Кивир. — Нам некуда спешить. Я говорил вам о Пятом. Это был человек с несгибаемой силой воли! Представьте: он из зомби вновь превратился в живое существо ради того, чтобы добраться до своей дочери. Он мечтал вернуться в те дни, когда жизнь его не омрачали невзгоды и смерть. Глупец… А о Восьмом вы знаете? Чтобы рассказать его историю жизни, потребуются месяцы! Как жаль, что старик предпочел умереть, чем оказаться передо мной. Хотя он был немолод. Вряд ли бы он смог выбраться даже из одного уровня пирамиды.

Кумакан как-то странно, словно не веря своим ушам, кивнул. По жировым складкам пробежала дрожь.

Седьмой пристально следил за человекоподобными муравьедами. Он знал характер Кивира. Еще не выветрились из памяти воспоминания о том, как уродец ослепил его и убил в домике в лесу.

— Седьмой, скажи мне: ты сейчас живой? — спросил Кивир. — У тебя нет тела, кровь больше не циркулирует в мозгу, а сердце не бьется. Но ведь ты можешь мыслить, можешь переживать! Объясни.

Затылок кольнуло — не то от мрачного тона слов существа, не то от осознания смысла сказанного.

— Ты же меня убил, Кивир, — сказал Седьмой. — Твоя магия поддерживает во мне подобие жизни.

— А ты бы хотел умереть?

— Честно: не знаю. Я много лет пытался объяснить причину Всплесков, пытался понять тебя! Но я окончательно запутался во всем. Верно говорил Кумакан: нет такой теории, которая бы смогла дать ответы на все мои вопросы. Видимо, в этом смысл.

— Понятно, — неопределенно ответил Кивир. — Теперь очередь Первого говорить мне. Ты, Сергей, единственный, кто сохранил тело! Ты до сих пор человек. Но почему все твои эмоции мертвы? Почему ты лишился чувства сострадания?

Тропов положил голову Седьмого на поверхность куба.

— Мне наплевать! — прошипел он. — Я не собираюсь выслушивать весь этот бред! Я такой, какой есть!

Кивир кивнул, затем спросил:

— А чего хочешь ты?

— Я хочу в свой мир!

— А зачем? Какой в этом смысл? — Кивир фыркнул. — Ты убил последних двух друзей — Анжелу и Таню. Ты бросил семью в сложный момент. Все люди, любившие тебя, мертвы. Я спасу много жизней, если уничтожу такого ублюдка.

— Но это ты приказал убить Таню! — закричал Тропов.

Кивир медленно замотал головой. Один из человекоподобных муравьедов направил острие копья на Первого. Однако Сергей даже не обратил на это внимание. Он подошел ближе к Кивиру. Огромные ладони сжались в кулаки, нижняя челюсть воинственно выпятилась вперед. Его лицо дышало угрозой.

— Ты приказал убить Таню! Ты! Ты!..

Быстрый удар древком копья по затылку прервал его на полуслове. Тропов упал на колени, держась за больное место.

— Анжела умерла просто так, — сказал Кивир. — Я не просил убивать её. Ведь так, Кумакан?

Жирдяй кивнул.

Тропов резко вскочил, намереваясь напасть на существо, однако люди-муравьеды оказались быстрее: они несколькими точными ударами повалили Сергея на поверхность куба и принялись быть его по груди и голове тупыми концами копий. За несколько минут его лицо превратилось в кровавую кашу.

— Хватит! — приказал Кивир. — Он еще нужен мне живым.

Человекоподобные муравьеды замерли.

Седьмой нахмурился. Тысяча-лиц подошел к нему, поднял и, поглаживая, направился к Кивиру.

— Ты хочешь жить, я знаю, — сладким голосом прошептал он. — Никого не бойся. Всё самое страшное позади.

— Спасибо, — одними губами сказал Седьмой.

Захлебываясь кровью, Сергей попытался подняться. Кожа его сделалась землистой, а глухой голос донесся словно из другого измерения:

— Я буду служить тебе. Не убивай меня.

Кивир провел протезом, заменяющим руку, по спине Тропова.

— Мне никто не служит, — сказал он. — И я не собираюсь тебя убивать.

— Пожалуйста, объясни мне, что происходит! — взмолился Седьмой. — Я так устал бороться. Ведь Первый — это я! У нас одинаковые жизни, мы похожи как две капли воды. Разница только в возрасте.

— Хорошо, я всё расскажу, — на удивление легко сдался Кивир. — Но не думаю, что правда тебе понравится. Уверен ли ты, Седьмой, что существуешь? А Кумакан? А Тысяча-лиц? Как ты можешь доказать то, что вся твоя жизнь не плод воображения?

Седьмой задумался. Голос упал до хрипоты:

— Я существую. Я уверен, что всё окружающее меня — настоящее.

— А помнишь ли ты девочку, что дала тебе четки, сделанные их хлебного мякиша?

Седьмой сказал осторожно, стараясь подбирать каждое слово:

— Да, помню. Я потерял этот подарок. Легион отгрыз мое тело.

— Не страшно, — Кивир поморщился. — Ты и Первый — часть одного «Я». И те люди, что ты видел на стволе человеко-дерева — осколки одного сознания.

— Не понимаю, — тоскливо сказал Седьмой.

От запаха гнили воздух казался затхлым.

— Я в последний раз спрашиваю тебя, человек: хочешь ли ты знать правду?

— Да, хочу.

Кивир вновь провел протезом по спине Тропова и сказал ему:

— Вставай, Первый. И подойди к Седьмому.

Застонав, Сергей кивнул и пополз к ногам Тысячи-лиц. Кровь заливала лицо, капала с подбородка, текла по плечам. Он что-то неразборчиво шептал и прижимал ладонь к ране на лбу.

— Всё, что вы видите — порождение сознания одного человека, — начал Кивир. — Веришь ли ты, Седьмой, в демонов? Впрочем, это неважно. Демоны также реальны, как океан, солнце и звезды. И произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним.

— Откровение от Иоанна Богослова, — прошептал в ухо Седьмого Тысяча-лиц.

Седьмой на миг закрыл глаза, чтобы переварить услышанное. Демоны, сознание, Сатана… Голова шла кругом от этого калейдоскопа образов.

— Седьмой, ты должен был заметить, что связь между тобой и Первым неслучайна. Всех тех людей, кого ты видел на стволе человека-дерева, объединяет не только физическое сходство, но и духовное. Вы все осколки одного «Я». Осколки одного сознания.

Первому с трудом удалось сесть. Тысяча-лиц коснулся указательным пальцем его лба и погладил по волосам, как старший брат гладит по головке младшего.

— Демоны вселились в человека и разорвали его сознание на множество лоскутков, дабы понять устройство души и переделать «Я» под себя, — сказал Кивир. — Знаете ли вы их имена? О, я хорошо с ними знаком! Барбатос, Саллос, Аамон, Валефор, Марбас, Вассаго, Агарес, Астарот, Агриэль, Ваал, Бельфегор, Асмодей, Мамон и Вельзевул. Каждый из них взял осколок сознания человека и создал из него свой мир. Сколько уродцев они наплодили, чтобы уничтожить кусочки «Я»! Сколько кошмаров они заставили пережить! Сколько боли пришлось выдержать лоскуткам сознания!

Седьмой бросил взгляд на Тропова. Тот смотрел куда-то вдаль и ритмично покачивался из стороны в сторону, глубоко дыша. Изредка по телу пробегали волны судорожной дрожи, а лицо искажала болезненная гримаса.

Похоже, бедняга окончательно сошел с ума…

— А затем демоны соединили осколки «Я», — устало сказал Кивир. — Соединили для того, чтобы управлять физической оболочкой человека. Чтобы подавить душу. Новое сознание породило сущность, именуемую Легионом. Так в одном теле появились три силы — демоны, Легион и собранное из поврежденных кусков «Я».

— А кто тогда ты, Кивир? — спросил Седьмой.

— Я бессознательное. Структура, взращенная миллионами лет эволюции человека. Я то, что не контактирует с внешним миром. Я та часть психики, что считается примитивной и неорганизованной.

Седьмой попытался это осмыслить.

— То есть ни меня, ни Первого не существует? — спросил он. — И всё, что мы пережили — плод фантазии?

— Вовсе нет, — ответил Кивир. — Вы как бы существуете и не существуете одновременно. С одной стороны, вы часть общей психики, а с другой — самостоятельные личности. Материал, если хочешь сравнений. Над вами долгое время работали демоны. И получилось то, что получилось.

Тропов вдруг вцепился в локоть Тысячи-лиц, потянул его куда-то в сторону и начал кричать:

— Не понимаю! Я не понимаю!

— Успокойся, — сказал кот с человеческим лицом.

Сергей распластался на поверхности куба. Тело изогнулось, словно по нему пустили электрический ток. Он вцепился в себе лицо руками и принялся рвать щеки.

— Не понимаю! Не понимаю!

Один из человекоподобных муравьедов поднял копье для удара, однако Кивир замотал головой, и существо опустило оружие.

Кумакан, превозмогая силу тяжести, заковылял к Тропову, чтобы утихомирить его.

Пытаясь обдумать сказанное Кивиром, Седьмой молча наблюдал за происходящим. Ему было наплевать на Сергея. Тот с самой первой встречи не выглядел нормальным. Псих с атрофированными чувствами. И если он сдохнет, то миру от этого станет только легче. Волку — волчья смерть.

Кумакан тяжело упал на колени перед Троповым и закрыл ладонью его рот. Крик оборвался, словно обрубленный острым лезвием. Конвульсии Первого прекратились.

— Ты убил его? — спросил Седьмой с отвращением.

Кумакан скривил губы, в черных глазах вспыхнули белые молнии:

— Нет. Пусть он немного отдохнет. Сейчас важно, чтобы ты узнал ответы. Первый пока не готов узнать правду.

Седьмой переместил взгляд на Кивира. Существо попыталось улыбнуться одной стороной рта:

— Есть ли у тебя еще вопросы?

— У меня их так много, что мы просидим здесь месяц.

— Нам некуда спешить.

— А как же тот дневник, который я нашел? В нем нет ни капли правды? Все эти реинкарнации вранье?

— Нет, — сказал Кивир. — Понимаешь, демоны уже много раз пытались переделать осколки сознания под себя, но все равно у них ничего не получалось. Ты, Седьмой, стоишь передо мной уже не впервые. Мы общались и с тобой, и с Первым, и с Пятым, и с Восьмым. Но в каждую новую встречу вас, осколков, становится всё меньше и меньше. Демоны побеждают. Похоже, мы общаемся в последний раз. А я ведь помню самую первую встречу! Тогда на кубе оказалось около двадцати осколков! Представляешь? Двадцать человек!

Тысяча-лиц грустно рассмеялся.

— Я не совсем понимаю, — сказал Седьмой. — Осколки — это миры, которые захватили демоны? Или же они — люди? Кто я?

— Ответ прост: всё вместе. Осколки «Я» — это и квазилюди, и квазимиры.

— Сложно это понять, — сказал Седьмой и, помолчав, добавил: — Но я постараюсь!

Из глаз Кумакана брызнули слезы, и толстяк принялся их вытирать рукой. Капельки, попавшие на поверхность куба, зашипели.

— А на чьей стороне ты, Кивир? — спросил Седьмой. — Почему ты говоришь, что мы общаемся в последний раз.

— Оглянись, человек…

— Я не человек! — перебил Седьмой. — Не надо меня так называть.

— Оглянись, человек, — продолжило существо как ни в чем не бывало. — Что ты видишь? Выжили только двое — ты да Первый. А я на стороне победителей. В этот раз сила у демонов. Мне придется пойти на компромисс, чтобы сохранить физическую оболочку «Я». Демоны и Легион займут сознание.

— Но ведь они уничтожат тебя! Как ты не понимаешь, что рано или поздно они разрушат всё — и «Я», и реальное тело!

— А что прикажешь делать? — возразил Кивир. — Я должен существовать! Пирамида должна существовать!

Седьмой услышал грозное рычание. Он скосил глаза, но ничего не разглядел. Тысяча-лиц повернулся в сторону источника звука. Из кожистой мембраны показалась рука гигантской твари. Каким-то чудом Легиону удалось расширить проход, и теперь он медленно, но уверенно выбирался из своей ловушки.

Грозный рев стал громче, дрогнула земля.

— Легион же не сможет забраться на куб? — спросил Седьмой.

— Почему нет? — удивился Кивир.

— Но ты же сказал, что у нас много времени для вопросов!

— Я соврал.

Тысяча-лиц сжал его виски так сильно, что затрещал череп. В глазах потемнело.

— Смирись со смертью, — прошептал он. — Будет не больно. У Кивира нет выхода.

Очнулся Тропов. Он застонал и попытался подняться, однако жирдяй вцепился ему в глотку. Потребовалось всего лишь несколько минут, чтобы Сергей вновь потерял сознание. По крайней мере, Седьмому захотелось надеяться, что Тропов потерял сознание, а не умер.

— Мне жаль, человек, — сказал Кивир. — Но в этот раз другого выхода нет. Демоны сильны. Если я откажусь выполнять их приказы, то «Я» уничтожат. Нельзя этого допустить. Надеюсь, ты понимаешь.

Первобытный ужас пронзил Седьмого. Он оказался в ловушке! Больше некуда бежать! Да и как, если его тело давным-давно переваривается в желудке Легиона? Остается только смириться со своей участью. Битва проиграна. Враг сильнее и хитрее. Был бы Первый в сознании, то еще можно было бы попытаться выбраться, однако Кивир всё продумал. Ублюдки! Чертовы выродки!

Отчаянный рёв Легиона вытеснил крики квадратных лиц. Крик продолжался и тогда, когда из кожистой мембраны выплеснулся фонтан крови и тварь вылезла на свободу.

— Кивир, а я могу занять сознание вместо демонов? — спросил Седьмой.

— Вряд ли. Шансов практически нет.

— Но ведь я уже не в первый раз стою перед тобой? Мы побеждали тварей!

— Осколков было больше.

— И что ты делал, чтобы защитить «Я»?

— Не могу сказать.

— Пожалуйста! — взмолился Седьмой. — Скажи!

— Хорошо, — на удивление легко сдался Кивир. — Всё просто: я раскидывал осколки по разным уровням пирамиды. И демоны не успевали собрать их за нужное время.

Кот с человечески лицом зарыдал. Слезы оросили лицо, он взвыл как раненный зверь, потерявший детенышей.

— Ты можешь спрятать меня и Первого! — закричал Седьмой.

— Не получится, — отрезал Кивир. — В этот раз Легион не распадется. Всё кончено.

Седьмой разглядел гигантскую тварь. С последней их встречи она изменилась: кожа почернела, части тела стали пропорциональными, глаза полыхали красным пламенем. Из груди высовывались гадкие щупальца. Теперь Легион как никогда походил на Первого или на него, Седьмого, когда еще все органы были на месте, а плоть не висела лохмотьями.

— Дайте шанс человеку, господин — сказал Кумакан. — Неужели нет другого выхода? Я думаю, остальные согласятся со мной. Седьмой говорит правильные вещи: рано или поздно демоны уничтожат и «Я», и нас.

Тысяча-лиц повернулся в сторону Кивира. Седьмой уставился на существо и мысленно начал молиться. Только один жалкий шанс… Ведь не зря же пройден такой колоссальный путь! Должна оставаться надежда на спасение. Должна! Обязана!

— Первый останется на кубе, — решительно сказал Кивир. — Его поглотит Легион. И это не обсуждается. Однако Седьмому я могу подарить призрачный шанс.

Существо щелкнуло пальцами, и перед Тысячью-лиц возник уродец с гигантскими крыльями. Руки и ноги его напоминали тонкие прутики; кожа обтягивала тело так сильно, что, казалось, вот-вот порвется. Морда была опухшая, в её складках прятались добрые бусинки-глаза. Урод напоминал тростиночку, сломать которую сможет даже слабый ветер.

— Это Человек-мотылек, — сказал Кивир. — Сейчас Тысяча-лиц отдаст голову Седьмого ему. Затем ты, человек, улетишь. Мне все равно куда. Надеюсь, Легион не сможет вас поймать.

— Спасибо, — сказал Седьмой.

Кивир тяжело вздохнул и покачал головой.

За спиной Тысячи-лиц затрещало. Леденящий душу вой был тотчас поглощен ворвавшимся в уши воем ветра.

Человек-мотылек аккуратно взял в руки голову Седьмого, не забыв посмотреть в глаза человека и улыбнуться лягушачьим ртом. Затем он замахал кожистыми крыльями, и через несколько мгновений тело взмыло в воздух. Небо над головой покрывала комковатая серо-зеленая паутина. На ней можно было разглядеть казавшимися раздутыми венами красные нити. Но не они привлекли внимание Седьмого, а просветы между ними.

Человек-мотылек полетел прямо во тьму космоса, усеянную звездами и мертвыми планетами.

* * *

Они передвигались от одного астероида к другому — усталые беглецы с ужасающей судьбой, обреченные скитаться в черноте чужих пространств. За ними неотступно летел Легион. Эта тварь отрастила себя гигантские крылья летучей мыши и изменила свое тело так, чтобы попутные солнечные ветры и газовые облака не мешали полетам. В отличие от Легиона беглецы не могли менять физические оболочки. У них оставалась всего лишь надежда, что рано или поздно они оторвутся от гигантской твари.

Неизвестность, бесплодные мечты и противоречивые желания — вот и всё их оружие.

Звезды гасли и, умирая, испускали голубоватую дымку, что паутиной расползалась во тьме. Галактики плясали, туманности пронзали пульсары, и черные дыры всасывали в себя космическую пыль и планеты. Безумная бесконечная пляска.

Один из беглецов рассказывал другому, что скоро они вступят на территорию бессознательного. И существовать там будет куда проще и страшнее: этот мир жил без света и тьмы, в нем не было таких понятий, как «верх» и «низ», не было ни пустоты, ни наполненности.

Ничего.

Впереди их ждало Ничего.

* * *

— Назови себя, демон.

— Моё имя…

— Папа! Папочка!

— Вероника, вернись! Тебе нельзя в эту комнату!

— Моё имя…

Примечания

1

Одна из особенностей: «архаровцы» слушали только «Темную ночь» или «Случайный вальс» в исполнении Утесова.

2

Дежавю (фр. déjà vu — «уже виденное») — психическое состояние, при котором человек ощущает, что он когда-то уже был в подобной ситуации, однако это чувство не связывается с конкретным моментом прошлого, а относится к прошлому в общем.

Content

Александр Годов
Дьявольская радуга

Первый

Пятый

Первый

Пятый

Первый

Седьмой

Первый

Пятый

Утехи времени. Первое интермеццо

Седьмой

Утехи времени. Второе интермеццо

Тетрадь

Первый

Пятый

Седьмой

Первый

Пятый

Седьмой

Пятый

Первый

Седьмой

Колесо Сансары. Третье интермеццо

Первый

Пятый

Седьмой

Пятый

Первый

Седьмой

Пятый

Первый

Пятый

Колесо Сансары: второе интермеццо

Седьмой

Пятый

Первый

Седьмой

Пятый

Первый

Последнее письмо Восьмого. Пятое интермеццо

Седьмой

Пятый

Первый

Седьмой

Пятый

Первый

Легион. Шестое интермеццо

Седьмой

Примечания