Барбара Картленд

Встречи и разлуки

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Ну и дела, Линда!» — это были первые мамины слова, когда она встретила меня на вокзале.

И она права. Ей-то, положим, нечего беспокоиться, у нее все идет прекрасно, а вот мне придется самой позаботиться о себе.

Правда, нельзя сказать, что мама совсем уж за меня не переживает, по крайней мере, мне кажется, что мое будущее немножко все-таки ее тревожит. Но она слишком озабочена своей свадьбой и тем, чтобы перспектива иметь у себя на шее взрослую падчерицу не отпугнула Билла Блумфильда, ее будущего супруга. Да и можно ли ожидать, чтобы ее слишком волновала судьба дочери, которую за последние шесть лет она видела только два или три раза…

Мама сильно изменилась с тех давних пор, как я ребенком, дрожа от холода, из-за кулис наблюдала за представлением и думала, какая она у меня красавица.

Меня манил и завораживал этот волшебный закулисный мир, думаю, как и каждого ребенка. Тревога и радостное возбуждение в день премьеры и всеобщее веселье по субботам, когда большинство артистов позволяли себе пропустить рюмочку-другую.

Режиссер, правда, постоянно пребывал в таком состоянии; где бы мы ни оказывались, я не помню ни одной субботы, когда бы он не был, по выражению Альфреда, «сильно под хмельком».

Альфреду и самому иногда случалось перебрать. Однажды вечером он забыл проверить, насколько прочно рабочие укрепили трапецию, она сорвалась, и Альфред повредил себе колено.

Нам пришлось отменить все представления на месяц вперед, не мог же он с забинтованным коленом подниматься под купол цирка и, повиснув на перекладине, исполнять свой номер, партнершей в котором была моя мать.

Альфред был, в общем-то, неплохой человек, хотя, случалось, и поколачивал маму, когда ревновал ее. Как я ненавидела эти скандалы! Память о них не оставляла меня и в монастырском пансионе. И тогда я просыпалась по ночам, дрожа от страха.

И все же Альфред мне нравился. Он завораживал меня своими нафабренными усами, когда, поигрывая мускулами и расправив плечи, с видом победителя расхаживал перед публикой в красном атласном трико, расшитом золотыми звездами, сердце мое замирало от восторга.

Он был по-своему добр и часто, будучи в хорошем настроении, давал мне пенни на сладости. За все годы, что я его знала, он ни разу не ударил меня, чего не скажешь о маме.

Я думаю иногда, что бы со мной сталось, если бы я продолжала жить с ними. Тоже бы, вероятно, стала акробаткой в конце концов, хотя мама была категорически против.

Альфред учил меня разным упражнениям, чтобы развить гибкость, но всякий раз, когда мама заставала нас за этим занятием, разражался скандал.

«Это нельзя, у Линды здесь нет будущего, — повторяла она. — Ее отец был джентльмен, и я не позволю ей повторить мою судьбу и всю жизнь мыкаться на подмостках».

Альфред принимал воинственную позу и начинал крутить усы.

«Скажите, пожалуйста, аристократка какая нашлась! Мать у нее и так перебьется, а ее светлости это, видите ли, не годится! Жаль только, что ее благородный папаша ничего ей в завещании не отказал — фамилию бы свою хоть оставил, что ли!»

Его слова выводили маму из себя, и она начинала кричать на него. А кончалось всегда одинаково:

— Законный или незаконный, а это мой ребенок, прошу не забывать! Не лезь не в свое дело и пальцем ее тронуть не смей!

Став постарше, я часто спрашивала маму о моем «благородном» отце, но она отмалчивалась.

Все это случилось, когда она была еще очень молоденькой и выступала в кордебалете в одном из больших лондонских театров. Но после того, как я своим появлением, так сказать, испортила ей карьеру, она уже не могла рассчитывать на контракт с солидными импресарио и была рада, когда ей удалось получить место в гастролирующей акробатической труппе.

Тогда она и познакомилась с Альфредом и его «Алыми ласточками». Он влюбился в маму, она поступила в труппу и тоже стала одной из его «ласточек».

Обладая, как и ее собственная мать, довольно редкой гибкостью и подвижностью суставов, она быстро и без особого труда освоила все необходимые трюки и стала вполне успешно выступать, хотя Альфред и говорил мне, что звезды из нее не получится, поскольку она начала слишком поздно.

В то время дела у Альфреда шли неплохо, они выступали на первоклассных эстрадах, но мои воспоминания начинаются с того периода, когда пик их популярности уже миновал и они довольствовались третьеразрядными залами.

Я всегда подозревала, что это все из-за мамы: она ужасно ревновала Альфреда и постепенно выжила из труппы всех молоденьких смазливых девушек.

Мама настаивала на своем непременном участии во всех номерах с ним, а поскольку ее исполнение не отличалось особым мастерством, программа неизбежно проигрывала из-за этого.

Я смутно припоминаю, как хорошенькая темнокудрая маленькая «ласточка» упаковывала свои вещи, переругиваясь на прощание с мамой.

Разговор шел во все более громких тонах. Альфред не принимал в нем участия. Он никогда не вмешивался, если только дело не доходило до потасовки. Вот и в тот раз он стоял в стороне, покручивая усы и, по всей видимости, посмеиваясь в душе над происходящим.

Подобных сцен было уже много, и он привык к ним. Молоденькая артистка метнула в маму последнюю стрелу:

— Еще ласточкой себя называет! Больше на летучего носорога похожа, — презрительно фыркнула она. — С такими-то бедрами!

Выпалив это, девушка выскочила за двери, а мама еще что-то кричала ей вслед по поводу ее внешности и происхождения…

Но мне в то время хорошо жилось. Вокруг постоянно были новые люди, которые возились со мной, угощали сладостями и даже иногда давали мне пенни за то, что я бегала по разным их поручениям.

Вообще-то я вела довольно странную жизнь для ребенка. Когда не было репетиций, мама и Альфред спали до полудня, и хотя я просыпалась рано, не смела вставать и вынуждена была лежать тихо как мышка, чтобы их не разбудить.

Я боялась шевельнуться, так как огромная плетеная корзина для костюмов, где мне приходилось спать, ужасно скрипела при малейшем движении.

Я лежала и сочиняла всякие истории, пока кто-нибудь из них не потягивался с ворчанием и стонами и громко зевал. Тогда я знала, что новый день начался.

Большую часть дня мама и Альфред слонялись по комнате, посылая прислугу за бифштексом и парой бутылок портера, когда мы были при деньгах.

Я делила с ними бифштекс, но портер терпеть не могла и не хотела пить, несмотря на все уговоры Альфреда.

«Давай, Линда, — говорил он, — выпей, и у тебя расцветут на щеках розы — а то ты выглядишь заморышем. Плохая реклама для «Алых ласточек»!»

Милый добрый Альфред! Где-то он теперь? Год назад мама писала, что он уехал в Америку, но правда ли это или она просто хотела себя выгородить, я не знаю.

Когда произошел разрыв, меня с ними не было (я уже жила в монастыре). Все началось из-за того, что мама сломала ногу. Бедняжка утрачивала постепенно свою природную гибкость и не могла уже исполнять некоторые номера, например, долго висеть вниз головой на трапеции. Ей делалось дурно, и однажды она упала.

Разумеется, Альфреду пришлось найти другую исполнительницу на ее место; несмотря на все мамины протесты, он выбрал актрису помоложе.

Мама сразу же заподозрила неладное и оказалась права, потому что не прошло и месяца, как Альфред уже плясал под дудку этой новенькой, и мама осталась ни при чем.

Начались гастроли. Возить ее с собой со сломанной ногой было им не по средствам. О том, чтобы прервать выступления, не могло быть и речи. Поэтому маму просто оставили одну.

Когда ей стало получше, она навестила меня в монастыре — один из тех редких случаев за все время, которое я там провела.

Странно было видеть маму, всегда такую энергичную, неуклюже передвигающейся на костылях. Нога заживала, но по-прежнему оставалась неподвижной, и без костылей она обходиться не могла.

Мама принарядилась, старалась быть веселой, но по ее лицу, как только она появилась, я сразу поняла, что что-то случилось.

«В чем дело, мама?» — спросила я.

Тогда она рассказала, что Альфред сбежал с какой-то «особой». А потом написала мне, что он уехал в Америку — «и скатертью дорога!».

Впрочем, я бы не удивилась, если бы узнала, что он соврал, лишь бы от нее отделаться: мама была вполне способна начать его преследовать и устраивать сцены.

Меня не было там, когда с мамой произошло несчастье. И я рада, что не видела этого. Мне всегда становилось просто физически дурно при мысли, что она может упасть, особенно когда она хихикала и махала рукой публике, вместо того чтобы сосредоточиться и считать, как учил ее Альфред.

Но еще до того, как все это случилось, моя жизнь в корне изменилась.

После войны началась вся эта шумиха вокруг образования, и в каждом городе, который мы посещали, нас одолевали инспекторы; их интересовало, хожу ли я в школу и как вообще меня воспитывают.

Я старалась держаться от них подальше, но иногда мне приходилось походить в школу день-другой, пока мы не переезжали куда-нибудь в новое место.

Читала я с трудом, но проворно складывала шиллинги и пенсы и могла пропеть сколько угодно комических куплетов. Из тех, что я слушала с эстрады из вечера в вечер, у меня составился целый репертуар.

Как-то мы обосновались на пару недель в одном из городов на северо-востоке Англии, и целых три дня мне удавалось избегать школы. В пятницу вечером, когда все мы были на сцене, снимая и разбирая трапецию, так как «Алые ласточки» были последним номером программы, вдруг появился инспектор и поднял ужасный скандал.

Он отчитал маму за то, что я сильно отстала от школьной программы, и сказал, что он добьется постановления суда, предписывающего мне постоянно проживать в одном месте и получать регулярное образование.

Мама набросилась на него, как дикая кошка.

«Вы не можете отнять ребенка у матери. Хотела бы я знать, что это за закон такой?»

Инспектор начал терять терпение. Вся труппа столпилась вокруг, высказывая свои мнения на этот счет, а я заплакала. К тому времени я уже убедилась, что слезы — самое эффективное средство, когда речь заходила о моем образовании.

Инспектор все больше выходил из себя, и тут Альфред начал его задирать. Он был все еще в своем алом трико и в куртке, которую всегда надевал по окончании номера. Он расстегнул и медленно снял куртку, подстрекаемый мамой и еще двумя девушками.

Один из мужчин сказал:

«Не дури, Альфред, а то еще попадешь в беду; закон на его стороне».

Как раз в этот момент появился директор труппы с какой-то дамой и, естественно, спросил, из-за чего шум.

Все в один голос принялись объяснять. Драматизм ситуации доставлял мне живейший интерес. Обхватив маму за талию, я прорыдала: «Я не хочу оставлять маму и ходить в школу, я не хочу оставлять маму!»

Дама, вошедшая с директором, была уже очень немолода, наверно лет пятидесяти или шестидесяти. Она была хорошо и со вкусом одета, в темных соболях и с ниткой крупного жемчуга на шее.

Впоследствии я узнала, что ее звали миссис Фишер-Симмондс. Она была широко известна своей благотворительностью и часто с этой целью устраивала спектакли, уговаривая владельцев театров предоставлять помещение, а актеров — принимать участие в спектаклях.

Уяснив смысл происходящего, она протянула руку:

— Подойди ко мне, девочка.

Я приблизилась, широко раскрыв глаза, с любопытством ожидая, что будет дальше.

В то время мне уже шел двенадцатый год, но я выглядела немного младше и была миловидной девочкой с массой белокурых кудряшек, большими серыми глазами и маленьким вздернутым носиком, который с тех пор очень мало увеличился в размерах.

Я была не только очень мала для своего возраста, но худа и бледна из-за нерегулярного питания, плохой пищи, полного отсутствия нормального режима и недостаточного пребывания на свежем воздухе.

Миссис Фишер-Симмондс коснулась пальцами моей щеки.

— Девочка выглядит истощенной, — сказала она.

— Мы даем Линде самое лучшее, что можем себе позволить, — с негодованием вмешалась мама, — если вы считаете, что устрицы и шампанское ей полезнее, поговорите с директором!

Не обратив никакого внимания на мамины вызывающие слова, дама поговорила со мной несколько минут, задавая вопросы, казавшиеся мне не имеющими никакого отношения к делу.

Я насторожилась, боясь обнаружить свое невежество, и отвечала коротко, без особой любезности.

Прислушиваясь к нашему разговору, все окружающие замолчали, словно ожидая вынесения приговора. Миссис Фишер-Симмондс торжественно объявила:

— Я решила сама заняться образованием этого ребенка; я отправлю девочку в пансион при монастыре, которому регулярно помогаю деньгами. Там за ней должным образом присмотрят. Приведите ее ко мне домой завтра в три часа, и я все устрою.

Сначала все слишком удивились, чтобы что-нибудь сказать. Затем инспектор пробормотал, что в таком случае дело можно считать улаженным, а я ударилась в слезы, на этот раз совершенно искренние.

Мне совсем не хотелось учиться по-настоящему и уж в любом случае не в монастыре; я не знала, что это такое, но представляла нечто вроде тюрьмы. Я тут же вообразила себя в длинном черном одеянии и начала уже было бурно протестовать, но мама схватила меня и так встряхнула, что я затихла.

— Благодарю вас, мэм, — обратилась она к миссис Фишер-Симмондс. — Завтра я приведу Линду.

Мама взяла визитную карточку, которую протянула ей дама, и затем миссис Фишер-Симмондс вместе с директором удалилась.

Какое-то мгновение стояла тишина, нарушаемая только моими рыданиями, а потом все заговорили сразу:

— Какая удача! Какой счастливый случай! Вот повезло девчонке!

Но я не слушала, а только продолжала вопить, заткнув пальцами уши:

— Я не хочу в монастырь!

Мама дала мне затрещину, от которой я не устояла на ногах и упала.

— Дура! — сказала она. — Ты не понимаешь своей выгоды. Другие девчонки все бы отдали за такую возможность!

Потом она с торжествующим видом повернулась к Альфреду:

— Теперь ты, быть может, поверишь, что в девочке течет благородная кровь.

По дороге в меблированные комнаты, где мы остановились, она болтала без умолку.

— Ума не приложу, во что тебя одеть. Из красного крепдешинового костюмчика ты уже выросла. Может быть, я успею переделать на тебя свое зеленое бархатное платье. С кружевным воротником оно будет очень мило выглядеть. Ты должна быть одета скромно и со вкусом, как настоящая маленькая леди; ведь раз тебе предстоит жить с благородными девицами, тебе следует на них походить.

Но моя внешность в тот момент меня мало интересовала. Свернувшись калачиком, я горько плакала, пока не уснула.

Корзина, в которой я спала, уже давно была для меня мала, и, когда нам удавалось снять комнату с кушеткой, я спала на ней. Но такая роскошь редко выпадала мне на долю. Наше жилье становилось все скромнее и скромнее, и даже от портрета пришлось отказаться, так как программа пользовалась все меньшим спросом и приносила все меньше дохода.

Мне крупно повезло, хотя тогда я этого и не сознавала, что «Алые ласточки» получили ангажемент как раз на ту неделю, когда в театре появилась миссис Фишер-Симмондс.

Случилось так, что известные акробаты, которые должны были выступать в этом городе, в последний момент отменили гастроли. Директор телеграфировал в Лондон своему импресарио с просьбой прислать замену. Так и получилось, что «Алым ласточкам» достался хороший контракт, на который они уже и не могли рассчитывать, и этому же случаю было суждено изменить весь дальнейший ход моей жизни.

Дом миссис Фишер-Симмондс располагался в лучшей части города. Эта дама была одной из пожизненных попечительниц католического монастыря, находившегося в двух милях от города. В школе при монастыре воспитывались дети небогатых священников, врачей и адвокатов. Каждый член совета попечителей имел право раз в пять лет бесплатно определять в школу одну ученицу. Миссис Фишер-Симмондс пользовалась в округе большим влиянием, и любое ее решение принималось всеми беспрекословно. Если бы не это, мое появление в монастыре вызвало бы протесты, поскольку приходящие ученицы были по преимуществу дочерьми состоятельных торговцев и деловых людей, а все пансионерки значительно превосходили меня по социальному положению.

Позже я поняла, что миссис Фишер-Симмондс доставляло удовольствие демонстрировать свою власть. Ей нравилось видеть, как людям приходится подавлять раздражение и возмущение, повинуясь ее воле. В монастыре ей все подчинялись и боялись как огня.

Никогда не забуду ужасное чувство одиночества, охватившее меня в унылом сером здании, казавшемся мне тюрьмой, откуда нет выхода.

Заливаясь слезами, я цеплялась за маму, которая и сама плакала. Уходя, она то и дело оборачивалась и махала мне, а я стояла в дверях, сжимая в руке скомканный мокрый носовой платок. За другую меня крепко держала монахиня.

Но после того, как прошло несколько месяцев и я привыкла к новой обстановке, жизнь в монастыре мне даже стала нравиться.

Я начала расти и нормально развиваться, здоровая пища, прогулки на свежем воздухе и физические упражнения укрепили мой организм, но поначалу я очень переживала из-за своей отсталости.

Меня определили в самый младший класс, с шестилетками, потому что я была ужасно невежественна. Единственно, что я умела, так это постоять за себя. В этом я преуспела и скоро отучила всех дразнить меня.

Разумеется, меня наказывали за драчливость и за крепкие выражения, приводившие монахинь в ужас, но, что интересно, сами девочки питали ко мне нечто вроде уважения за мою отчаянность.

Конечно, я страшно скучала по дому, а от немногочисленных маминых писем, полных орфографических ошибок и порой совершенно неразборчивых, мне становилось еще хуже; она никогда не писала о том, что мне больше всего хотелось знать.

Однажды, оказавшись в соседнем городке, они с Альфредом решили меня навестить.

Узнав об их приезде, я разволновалась чуть ли не до истерики при одной мысли увидеть их, но сама встреча стала для меня разочарованием. Мне показалось, что все старые связи между нами окончательно порвались.

Они явились парадно одетые и вели себя как-то неуверенно и скованно, стесняясь не только монахинь и подглядывавших из каждого окна девочек, но и меня.

К тому времени я очень изменилась, моя опрятность и аккуратность, вероятно, подействовали на них, им не хватало плохо одетой, шумной, грубой Линды, спавшей в ногах их постели.

Это была моя последняя встреча с Альфредом. Мне неприятно вспоминать, как он сидел, приткнувшись на кончике стула, в дурно сшитом костюме, и нервно теребил в руках шляпу.

Куда лучше воображать его в алом со звездами трико, с нафабренными усами, набрильянтиненным коком на голове, когда он, горделиво поигрывая мускулами, поднимался на трапецию.

Шло время, миссис Фишер-Симмондс была мной довольна. Она приезжала каждый месяц, удостаивая нас своим высоким покровительством, и неизменно расспрашивала обо мне.

— Может быть, она оставит тебе что-нибудь по завещанию, — сказала как-то одна из девочек. — Уж слишком она о тебе заботится.

С того момента я только и делала, что придумывала для собственного удовольствия всякие истории о том, как моя добрая благодетельница оставляет мне тысячи фунтов и я возвращаюсь в труппу богатой и важной дамой. Я по-детски мечтала о том, какие тогда смогу устраивать вечера, где будут подавать огромные бифштексы и портер в неограниченных количествах!

В монастыре девочек готовили к будущей взрослой жизни в зависимости от того, что их ожидало. Большинству из них предстояло идти в гувернантки, некоторым в школы преподавать музыку и рукоделие, другие хотели стать экономками или секретаршами.

Поскольку у меня не было ярко выраженных способностей и склонностей к подобным занятиям, мое будущее оставалось под вопросом. Когда я спросила мать-настоятельницу, она сказала:

— Мне кажется, у миссис Фишер-Симмондс есть на тебя определенные планы, Линда.

Когда я только что поступила в школу, меня пытались называть моим настоящим именем — Белинда, но я решительно отстояла единственное известное мне с детства — Линда.

Хотя монахини и сопротивлялись какое-то время, но были вынуждены уступить в конце концов, поскольку все девочки звали меня Линдой, а когда ко мне обращались по имени Белинда, я делала вид, что не слышу.

Миссис Фишер-Симмондс никогда не говорила со мной о будущем, а я, как и все вокруг, слишком боялась ее, чтобы спросить напрямик.

Как-то нам сказали, что она серьезно заболела, и в часовне стали служить мессы о ее здравии.

Я уже провела в школе больше положенного времени, так как все девочки заканчивали в семнадцать лет, а мне в будущем месяце исполнялось восемнадцать.

От мамы несколько месяцев у меня не было известий. Последний раз она писала, что работает барменшей в Лондоне, и с тех пор писем я больше не получала.

Но ее пришлось разыскать, когда наконец стало известно, что миссис Фишер-Симмондс умерла и ничего мне не оставила.

В завещании обо мне не упоминалось, и ее сын, унаследовавший все состояние, не получил от нее на мой счет никаких инструкций.

Через десять дней после похорон за мной прислала мать-настоятельница и сказала, что я должна решать, чем буду заниматься дальше. Они рады бы подыскать мне место, как делали это всегда для всех своих учениц. Жаль только, добавила она, что я не получила никакой специальности, и она обвиняла себя в том, что была введена в заблуждение предполагаемыми намерениями миссис Фишер-Симмондс.

Я сразу же приняла решение покинуть монастырь и попытаться как-то устроиться самой.

В тот же вечер я написала маме на адрес бара, где она работала, и попросила ее вызвать меня к себе, где бы она ни находилась. Предполагаю, что мое письмо могло удивить ее, но полученный от нее ответ меня поразил:

«Линда, детка, мне очень жаль, что старуха умерла, ничего тебе не оставив. Приезжай повидаться со мной, если хочешь, но я не могу ничего обещать, так как выхожу замуж за Билла Блумфильда, хозяина этого бара, и места у нас тут для тебя нет.

Любящая тебя мама»

Мне стоило некоторого труда убедить мать-настоятельницу позволить мне уехать, после того как она прочитала мамино письмо. Но поскольку они не могли предложить ничего другого, я думаю, настоятельница была на самом деле довольна, что я твердо решила ехать к маме, какой бы прием меня там ни ожидал…

Было просто трудно поверить, что только сегодня утром я распрощалась с монастырем. Мне казалось, что прошло уже много месяцев.

Мама встретила меня на вокзале. Она поцеловала меня и сказала:

— Ну и дела, Линда!.. Какая у тебя, милочка, скверная шляпка!

ГЛАВА ВТОРАЯ

Я никак не могла уснуть. Постель была слишком узка для двоих, а мама так громко храпела, что я понимала: мне и глаз сегодня не сомкнуть.

Но жаловаться не приходилось, так как в этом доме другую кровать просто некуда было бы поставить.

Билл был неплохим человеком, и мне казалось, мама правильно поступает, что выходит за него. Сразу видно, что Билл ее любит: он так нежно смотрит на нее и каждый раз, как она проходит мимо, дает ей ласковый шлепок.

Я уверена, что в любом случае маме лучше быть хозяйкой бара, чем стоять за стойкой.

Мужья ведь на дороге не валяются, а мама здорово постарела за последнее время. Лицо у нее расплылось, и она сильно располнела с тех пор, как сломала ногу. Она оправдывала этим свою полноту, но я готова была держать пари, что всему виной портвейн, которым ее постоянно угощают клиенты.

Внешне мы с мамой очень похожи. У нее большие серые глаза и вздернутый носик, которого теперь совсем почти не видно: он просто потонул в одутловатых щеках. Но у меня есть кое-что, чего мама в молодости была лишена, — стройные ноги и красивые руки. Конечно, последние годы я жила, можно сказать, в благополучной обстановке, в то время как мама много работала, но ведь форма рук и ног — это от природы, и я рада, что у меня длинные тонкие пальцы и изящные ногти.

Отец одной из девочек в школе, врач, говорил, что красивые руки и ноги признак породы, так что я, наверно, унаследовала свои от отца, человека благородного и джентльмена, как уверяла мама.

Я пыталась поговорить с ней по душам накануне вечером, но никак не выпадало удобного момента, а когда мы поднялись в ее комнату, она уже слишком устала и торопилась лечь. Пока я раздевалась, мать заметила:

— Знаешь, ты очень хорошенькая, Линда, и была бы еще лучше, если бы не твоя худоба. Правда, сейчас модно быть тощей как жердь, но, должна сказать, мужчинам нравятся те, у кого попышнее и бюст, и, — она показала руками, — бедра.

— Особенно Биллу, — сказала я лукаво, и мама засмеялась.

— О, Билл такой чудак! Он тебе нравится, детка?

— Да, — ответила я, и вполне искренно.

— Он надежный человек, — сказала мама, — и притом у него кое-что отложено. Он неглуп, но немножко скуповат. Не то чтобы я ставила это ему в упрек, но ведь я привыкла к Альфреду, у которого деньги никогда не держались. Если Билл и прижимист, то ему иначе нельзя. Этот бар он купил на свои сбережения.

Я промолчала, но подумала, что Билл все-таки очень скуп. Все комнаты в доме он сдавал, и я знала, что ему не терпится поселиться с мамой в ее комнате, чтобы сдать еще одну.

Я сразу же поняла, что нечего и надеяться пожить у них до тех пор, пока я найду себе работу. Свадьба матери должна была состояться послезавтра, и Билл уже подыскивает жильца, который бы в тот же день занял освободившуюся комнату.

Но я задумалась над тем, что сказала мне мама. Может, и вправду попробовать себя на сцене? В конце концов, внешность — это уже залог успеха, и я всегда испытывала тягу к подмосткам — с детства, наверно, осталось или, быть может, это было у меня в крови.

Играть на сцене — это единственное, что мне удавалось в монастыре. Каждый год мы разыгрывали перед попечителями шекспировскую пьесу, и мне всегда доставалась главная роль. У меня все так отлично получалось, что монахиня, преподававшая нам ораторское искусство, занималась со мной особо.

Я решила прямо с завтрашнего дня приступить к поискам работы. Надеюсь, у мамы найдется немного денег, чтобы одолжить мне, пока я не начну зарабатывать…

Бедная мамочка, если она и замужем будет так храпеть, Билл пожалеет, что сдал лишнюю комнату.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Я совершенно измучилась. Два дня поисков работы и вчерашняя свадьба меня просто доконали. Я так устала, что едва держалась на ногах.

Я сняла комнату у кузины Билла. Комната не слишком удобная, и мне показалось, что простыни давно не стираны, но все же это лучше, чем ничего, и плата всего два шиллинга.

Свадьба — дело утомительное, но маме с Биллом все это явно доставило удовольствие. Мама была в голубом бархатном платье, с огромным букетом розовых гвоздик. Я не могла быть подружкой, хотя и предлагала свои услуги. Но нового платья мне никто не купил, а мое старое школьное не соответствовало такому торжественному случаю, поэтому мое настроение было слегка испорчено этим обстоятельством.

Билл, с большущей, как кочан капусты, бутоньеркой, сиял улыбками, а нанятый им автомобиль был весь опутан белыми лентами и флердоранжем.

Когда они в четвертом часу вернулись домой, бар закрыли для посетителей и мы праздновали до самого позднего вечера.

Бедняге Биллу теперь придется годами экономить, чтобы покрыть расходы за все выпитое и съеденное гостями за столом.

Уже далеко за полночь, покинув счастливую парочку, мы с сестрой Билла отправились к ней. Ночь я провела у нее в гостиной на софе. Не очень-то удобно, и я рада, что сегодня смогу поселиться у кузины Билла.

Его родственники были ко мне очень добры, а мама дала мне пять фунтов: надо же на что-то жить, пока я не найду работу.

Но как это трудно! Я обошла бессчетное количество контор по найму и побывала в двух-трех театрах, где проходили прослушивания, но оказалось, что все вакансии уже заняты.

В одном из агентств меня принял маленького роста еврей.

— Что вы хотите? Какая вам нужна роль? — спросил он.

Когда я сказала «комическая», он засмеялся.

— А вы смотрели когда-нибудь в зеркало на свое лицо?

— Да, — ответила я, немного удивившись.

— Ваше амплуа — инженю, наивная простушка, — с такими глазами в комические актрисы вы не годитесь.

И тут он попытался поцеловать меня. Я разозлилась и так двинула его локтем в бок, что он воскликнул:

— Ах ты, маленькая стерва!

Но я уже выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Итак, одним агентством меньше!

Я шла по Шафтсбери-авеню, любуясь красивыми нарядами в витринах.

Мама отдала мне одну из своих старых шляпок, и я переделала ее на себя, но мои школьные платья никуда не годились. Однако я не решалась потратить что-нибудь из своих денег.

Я так проголодалась, что зашла в небольшой ресторанчик и заказала себе сосиски с пюре, хотя сначала и собиралась взять что-нибудь подешевле.

Но от голода я ослабела чуть не до обморока. Сосиски с пюре обошлись в шиллинг и два пенса. Вот так! А что было делать?

Поев, я сразу почувствовала себя лучше, хотя могла бы съесть и еще одну порцию. Странно, что я такая худая, потому что у меня всегда хороший аппетит.

Когда я ужинала с мамой и Биллом, он сказал:

— И куда только у Линды девается вся еда!

Что ж, пора домой. Не сидеть же здесь весь вечер, и самое лучшее — как следует выспаться, прежде чем завтра утром снова пускаться на поиски работы.

Но я не могла уйти, не съев хоть одну булочку с шоколадным кремом, при взгляде на которую у меня текли слюнки. Я не устояла и заказала себе булочку и кофе.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Ну наконец-то удача повернулась ко мне лицом!

Похоже, мама действительно права и я родилась под счастливой звездой. Меня приняли в кордебалет в спектакле «Хелло, детка!» на три фунта в неделю, и все это устроила Бесси.

Если бы вчера, покончив с сосисками в ресторане, я встала и ушла, ничего бы этого не произошло. Значит, жадность иногда вознаграждается!

Я не могла удержаться от булочки с шоколадным кремом. И вот, когда я сидела и уписывала ее, чувствуя себя страшно виноватой, вошла Бесси и заказала себе бифштекс с луком.

Она мне понравилась с первого взгляда, такое у нее было славное личико. Она улыбнулась мне и спросила:

— У вас свободно?

Я тоже улыбнулась в ответ, пригласила за свой столик, и мы разговорились.

Она танцевала в кордебалете уже несколько лет и знала все входы и выходы. Когда я рассказала ей о своих проблемах, она очень сочувственно отнеслась и предложила жить вместе, в одной комнате, которую она снимает на маленькой улочке поблизости от Тотнэм-Кортроуд.

Бесси пристроила меня в «Хелло, детка!». Подмигнув, она объяснила мне, что помощник режиссера за ней увивается и готов для нее на все — в известных пределах, конечно!

Мне кажется, что это не Бог весть какое шоу, но не мне судить, так как с одиннадцати лет я к театру близко не подходила, но Бесси согласна со мной, что в репертуаре оно долго не продержится. Я надеюсь только, что обе мы ошибаемся, потому что, пока оно идет, нам не стоит беспокоиться о завтрашнем дне.

Бесси повела меня в маленький комиссионный магазин, где я купила себе очень элегантное платье и жакет за три фунта — потратив, таким образом, весь свой первый недельный заработок, но у меня еще осталось кое-что из маминых денег.

Я не так уж хорошо танцую, чтобы выступать вместе с Бесси, но мне дали одну из выходных ролей. Она заключалась в том, что я разгуливала по сцене в очаровательных туалетах и огромных шляпах. Все в один голос сказали, что они мне очень к лицу, и мне захотелось завести себе несколько таких же.

Нашей примадонне, когда она снимает грим, на вид лет сто. Некогда она блистала в Вест-Энде, но звезда ее давно закатилась. Справедливости ради надо сказать, что она добрая и совсем не спесива, и не завистлива.

Репетиции были очень утомительны. Нас держали в театре далеко за полночь, и по утрам я чувствовала себя просто трупом, но теперь, когда прошла премьера, стало немного полегче.

Наша вторая прима очень хорошо танцует, но голоса у нее никакого. К тому же она отличается резкими перепадами настроения, склонна к истерикам, и когда начинает рыдать, то всем приходится ее успокаивать.

Театральные костюмы нам придумывает модельер-мужчина. Он то и дело вмешивается в ход репетиции и вносит свои изменения. Когда я впервые появилась на сцене, он закричал продюсеру:

— Стоп! Стоп! Это уже слишком! Я же говорил, чтобы в красном платье была брюнетка, а они нацепили его на блондинку.

Все на меня, конечно, тут же уставились. Лично мне красное платье очень нравилось, но я, разумеется, промолчала, и только после долгого спора модельер согласился оставить платье на мне, так как другим девушкам оно было мало.

Как-то после спектакля он подошел ко мне за кулисами.

— Черт знает что такое! От этих дурацких постановок мне плакать хочется.

Я ужаснулась, подумав, что могу теперь потерять работу. Но Бесси посоветовала не обращать внимания, она уже имела с ним дело и сказала, что это в его характере так себя вести.

— Он имеет успех? — спросила я.

— Успех? Да он зарабатывает миллионы! — воскликнула Бесси. — Теперь мужчины-модельеры в моде! Беда только в том, что они создают свои наряды для плоскогрудых девиц, у кого ничего нет ни сзади, ни спереди! Тебе-то хорошо, Линда, а я лишний кусок боюсь съесть, пока спектакль не сойдет со сцены.

Я так устала сегодня и мечтала бы заснуть, если не хочу выглядеть пугалом завтра на утреннем представлении, но нужно еще заштопать чулки, ведь запасной пары у меня нет. А шитье всегда навевало на меня тоску.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я в ужасном возбуждении — сегодня вечером состоится мой первый выход в свет.

Меня пригласили Бесси со своим кавалером. У нее теперь постоянный, с самой премьеры.

Она называет его «мой мальчик», но это она просто так выражается, на самом деле он уже совсем старый — лет по меньшей мере тридцати пяти — и очень умный; во всяком случае, так считает Бесси. Он биржевой маклер в Сити.

И женат. Будь я на месте Бесси, меня бы это оттолкнуло. Я всегда испытываю чувство, что женатые мужчины — чужая собственность. Но для Бесси это обстоятельство не имеет значения. Иногда меня удивляет, как мало она вообще придает чему-нибудь значения.

Ей нравится Тедди, как она его называет. И я заметила, что, когда он с нами, она вокруг него очень суетится. А когда его нет, даже не вспоминает о нем, разве только получая от него подарки.

Я спросила ее однажды, не ревнует ли она его к жене.

— Что за дурацкие вопросы ты задаешь, Линда! С чего бы? Милочка моя, она ведь такая важная особа. Уверяю тебя, до драки у нас с ней не дойдет.

— Не понимаю, Бесси, — сказала я. — На твоем месте, меня бы это бесило.

Раза два или три Бесси проводила с ним уик-энды. Мне было известно, что после спектакля она часто заходит к нему на квартиру. И тогда возвращается очень поздно — или, вернее, очень рано — и будит меня, но ненадолго, оживленно болтает, пока стаскивает с себя платье, а потом валится в постель и сразу же засыпает.

У меня никогда не находится что сказать Тедди, кроме «Здравствуйте», когда он встречает Бесси у служебного входа или дожидается за дверью ее гримерной.

Но сегодня он приведет с собой приятеля, чтобы познакомить его со мной. Все это очень интересно, так как приятель, судя по всему, видел меня на сцене и сказал, что я обворожительна. После этого и возникла идея нашей встречи.

Я наконец приобрела восхитительное платье из голубого тюля. Какая-то богатая девица надела его всего два-три раза — во всяком случае, так мне сказали в магазине уцененной одежды. Правда, пришлось его чуть-чуть переделать, ну самую малость, и оно так красиво оттеняет мои волосы.

Я сделала себе завивку в маленькой парикмахерской на Уордур-стрит. Локоны так прелестно обрамляют мою головку! Если другу Тедди я показалась очаровательной со сцены, то в жизни я должна ему еще больше понравиться.

Не у всех девушек есть кавалеры, на самом деле, только у очень немногих. Большинство после спектакля расходятся по домам одни, и только наша примадонна приезжает и уезжает в автомобиле, за рулем которого восседает ее друг.

Мне ужасно любопытно, что представляет собой мой первый поклонник. Бесси только сказала, что его зовут Тони Хейвуд и что он приятель Тедди по клубу, а больше ей о нем ничего неизвестно.

Надеюсь, он найдет меня хорошенькой, особенно в моем новом платье.

Тогда, может быть, он станет меня приглашать снова и снова, и у меня, как и у Бесси, будет «постоянный кавалер».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Я в таком возбуждении, что не могу заснуть. Но это ничего.

Я могла бы часами вспоминать о минувшем чудесном вечере. Бесси еще не вернулась, и я не жду ее до утра. Раздеваясь, я кружилась по комнате под не прекращавшую звучать у меня в голове музыку.

Мы были в «Савойе». Это самое замечательное место, где я когда-либо бывала, и народу было полным-полно.

Тедди там, наверно, завсегдатай, потому что его приветствовали очень радушно и нам предоставили лучший столик у самой танцевальной площадки.

Я втайне ужасно робела и поэтому сначала почти не уделяла внимания Тони Хейвуду. А когда пригляделась к нему получше, была немного разочарована: он невысокого роста, темноволосый, с отливающим синевой подбородком, как будто он плохо побрился.

Но Тони оказался таким милым и забавным и очень смешил Бесси и Тедди.

— Сегодня первый выход Линды в свет, — объявила Бесси.

Все выпили за мое здоровье. Я впервые попробовала шампанское. Вкус недурной, хотя я предпочла бы портвейн, как на свадьбе у мамы.

Но, может быть, для такого вечера шампанское подходит больше. Оно искрится и играет, создавая приподнятое настроение.

Не могу выразить это чувство словами, но весь вечер напоминал мне такое шампанское. У меня просто дух захватывало, и я все время боялась, как бы что-нибудь не пропустить.

Вероятно, я действительно выглядела неплохо, потому что, танцуя, услышала разговор двух мужчин. Один, глядя на меня, сказал:

— Это что-то новенькое. Как она тебе, старина?

Тони наговорил мне кучу комплиментов. Я надеюсь, что он был искренен, и танцует он очень хорошо. Сначала я боялась, получится ли у меня, но все вышло очень недурно.

Один раз я танцевала с Тедди, но он повел себя как-то странно. Мне не понравилось, что он слишком тесно прижимал меня к себе.

— У вас много поклонников, Линда? — спросил он. — Бесси говорит, что нет, но я ей не верю.

— Она права, я ведь совсем недавно приехала в Лондон.

— Ну, у вас не будет в них недостатка, обещаю вам это, милочка.

Он сжал мою руку. Я притворилась, что ничего не заметила, и ответила небрежно:

— Надеюсь, что вы окажетесь правы.

— Вы это всерьез? — прошептал он мне на ухо. — Я мог бы подумать…

Он бросил на меня странный многозначительный взгляд и прижал к себе еще теснее, так что я чуть не вскрикнула.

К счастью, в этот момент к нам приблизились Бесси с Тони, и она сказала:

— Нечего тебе присваивать себе Линду, Тони тоже хочет потанцевать с ней.

Мы обменялись партнерами, чему я была очень рада, потому что Тедди мне не понравился, должно быть, потому, что он уж очень старый.

На ужин подавали все необыкновенно вкусное, но я была так взволнована, что с трудом могла что-нибудь проглотить — хотя и знала, что завтра пожалею об этом.

Я не хотела уходить, но Бесси все время суетилась вокруг Тедди и твердила, что пора домой.

Мне показалось, что он тоже предпочел бы остаться, но она настояла, и когда мы все вышли в вестибюль, моя подруга обратилась к Тони:

— Вы проводите Линду? Я поеду с Тедди.

Мы уселись в такси. Некоторое время мы молчали, потом Тони взял меня за руку и спросил:

— Вам понравилось?

— Очень. Просто не верится, что все это было на самом деле.

Тони какое-то время смотрел на меня, как мне показалось, грустно. А потом сказал:

— Оставайтесь подольше такой, какая вы сейчас. Неизбалованная.

Я не знала, что на это ответить, и, помолчав немного, проговорила неуверенно:

— Не думаю, что у меня появятся для этого возможности.

— Найдутся, я не сомневаюсь, — суховато заметил он, как будто чем-то недовольный. И совершенно неожиданно добавил: — Хотел бы я, чтобы этого вечера никогда не было.

— Но почему? — Я удивилась и ужасно огорчилась.

— Долгая история, — сказал он, — и теперь не время ее рассказывать… Не согласились бы вы поужинать со мной завтра вечером в каком-нибудь тихом местечке, где мы могли бы поговорить? — вдруг спросил он.

Я, разумеется, согласилась.

— В таком случае, — сказал Тони, — я заеду за вами после представления.

— А Тедди и Бесси тоже поедут с нами?

Он снова как-то странно взглянул на меня, прежде чем ответить.

— Бесси ваша подруга?

— Моя лучшая подруга. Я не могу передать вам, как она была ко мне добра.

— В таком случае, если вы не желаете ей ничего плохого, — сказал Тони, — постарайтесь не встречаться слишком часто с ее другом.

— С Тедди? — спросила я.

— Вот именно.

В этот момент мы подъехали к дому. Тони помог мне выйти и снова сел в машину.

— Спокойной ночи, Линда! Увидимся завтра.

И он уехал, прежде чем я успела поблагодарить его за приятный вечер. Все это меня очень смутило и озадачило. Хотела бы я знать, что он имел в виду, говоря о Тедди.

Не хотел же он сказать, что я очень приглянулась Тедди. Ерунда, ведь он любит Бесси и делает ей такие чудесные подарки. Только на прошлой неделе он подарил ей чернобурую лису.

Они давно знакомы, хотя до начала прошлого месяца не так часто встречались.

В любом случае Тедди мне неприятен, а вот Тони очень нравится, хотя вряд ли бы я в него влюбилась. Но, если он станет приглашать меня в рестораны и вообще развлекать, это будет замечательно.

Я рада, что Тони не пытался поцеловать меня, как я того опасалась. Кстати, надо обязательно спросить его, что он имел в виду, говоря, что желал бы, чтобы сегодняшнего вечера никогда не было…

Мне кажется, я слышу на лестнице шаги Бесси. Что-то она рано вернулась, но я решила притвориться спящей, хотя мне и хотелось бы с ней поговорить.

Она в последнее время так часто возвращается сердитой, в плохом настроении после встреч с Тедди, что лучше воздержаться от разговоров…

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Случилось нечто ужасное. Я просто поверить не могу в происшедшее.

Когда я проснулась, Бесси еще спала. Я встала и приготовила завтрак, как обычно это делала, и, когда Бесси проснулась, принесла ей чашку чая.

Мне показалось, что она немножко не в себе. Но по утрам Бесси никогда не бывает особенно разговорчивой, так что поначалу я особого внимания не обратила на ее состояние.

Около одиннадцати часов раздался стук в дверь и явился посыльный с цветами и запиской.

— Мисс Линда Снелл? — осведомился он.

— Да, — ответила я, с восторгом глядя на цветы.

И повернулась к Бесси.

— Взгляни на этот прелестный букет, Бесси. Наверно, его прислал Тони.

Но тут, к моему ужасу, увидела карточку. Их прислал вовсе не Тони, а Тедди. На карточке было написано:

«С добрым утром! Не согласитесь ли вы позавтракать со мной сегодня? «Савой», гриль-бар, в час. Приходите. Передайте ответ с посыльным, но имейте в виду, что это должно быть только «да».

Ваш Тедди»

Прочитав эти строки, я сказала:

— Должно быть, тебе, Бесси. — И протянула ей карточку. Произошло какое-то недоразумение.

Она пробежала ее глазами и взяла конверт. Там четко значилось: «Мисс Линде Снелл».

Не сказав ни слова, Бесси бросила письмо на постель и, подойдя к зеркалу, молча начала причесываться, с ожесточением проводя щеткой по волосам.

— Бесси! Объясни, что происходит, — воскликнула я. — Я ничего не понимаю!

— Зато я понимаю, — бросила она.

— Бесси, но это глупость какая-то — он что, нас обеих приглашает?

Она в бешенстве повернулась ко мне.

— Нет, конечно, Линда, и ты это отлично знаешь. Уж могла бы моего-то мальчика оставить в покое.

— Бесси, но как ты не понимаешь… — пыталась возразить я.

— Пошла ты к черту! — только и сказала она и поспешно отвернулась.

Я не видела ее лица, но чувствовала, что она близка к истерике.

Я взяла букет с постели, куда положила его, и подошла к посыльному, дожидавшемуся у двери.

— Отдайте, пожалуйста, цветы пославшему их джентльмену и скажите, что они мне не нужны и что мой ответ «нет».

Он посмотрел на меня с удивлением, но ничего не сказал и вышел, насвистывая.

Когда я вернулась в комнату, Бесси, все слышавшая, обняла меня и сказала:

— Не обязательно возвращать цветы и отказываться от приглашения, Линда. Это не имеет никакого значения. Мне он вообще-то не нужен, но просто обидно, когда твой поклонник от тебя отворачивается.

— Бесси, но я же не хотела, — взмолилась я. — Честное слово, не хотела!

— Да знаю. Просто… так бывает. Ты очень хорошенькая, и в этом все дело.

Потом мы долго сидели и разговаривали, я рассказала ей о Тони. Бесси слушала, казалось, внимательно, но я видела, что она погружена в свои мысли.

В час мы вместе пошли завтракать и в баре за углом съели по бутерброду с ветчиной и выпили по чашке кофе.

Бесси несколько приободрилась, и мы пошли пройтись.

— Не понимаю, — сказала я. — Если Тедди любит тебя, как он мог ни с того, ни с сего послать мне цветы?

— Милочка, — ответила Бесси, — за свои деньги он хочет что-нибудь получше, а ты моложе и красивее. Что до любви, так Тедди в меня вовсе не влюблен; он просто из той породы, что любят хвастаться любовницами перед своими приятелями в Сити. Есть мужчины, которые предпочитают помалкивать о таких делах, а другие, наоборот, любят поболтать. Так вот Тедди из числа болтунов.

— Но его приятель Тони совсем другой, — возразила я. — Он даже не попытался меня вчера поцеловать.

— Удивляюсь, — сказала Бесси, — он, кажется, не из робких мужчин. Но сегодня ты все выяснишь.

— А если он попытается меня поцеловать, — спросила я, — должна ли я ему позволить?

Бесси остановилась посреди тротуара и уставилась на меня.

— Знаешь, Линда, иногда мне кажется, что у тебя не все дома. Наверно, это потому, что ты воспитывалась в монастыре. Неужели ты не понимаешь, что самое ценное, что у тебя есть, это твоя неиспорченность?

— Ты мне не ответила.

— Послушай, — начала Бесси серьезно, взяв меня за руку. — Большинство мужчин любят молоденьких девушек и готовы дорого платить за удовольствие. Не уступай им без крайней необходимости. Не позволяй целовать себя и даже взять за руку, пока они не заплатят — и дорого не заплатят — за такую честь. Милая моя, ты думаешь, я не понимаю после стольких лет, после всех этих мужчин, кого я знала, что чем женщина старше, тем ей больше приходится отдавать за те же деньги.

— Но я совсем не думала о том, чтобы стать чьей-то любовницей, — возразила я.

— А какая разница? Уж если кокетничаешь, так почему бы не идти до конца?

Она вздохнула.

— Послушайся моего совета, Линда, не позволяй никому прикасаться к тебе. Я думаю, что, как и все мы, ты не успеешь опомниться, как влюбишься в кого-нибудь и все отдашь тому, кто вовсе и не оценит тебя. Но если этого не случится, то, может быть, тебе что-нибудь в жизни и удастся. С твоей внешностью ты могла бы выйти за богача и обеспечить себя на всю жизнь. Безопасность, надежность — вот то, о чем все мы в глубине души мечтаем.

— Я не спешу замуж, — сказала я.

— Послушайся моего совета, Линда Снелл, сохрани себя, тогда ты сможешь потребовать в уплату обручальное кольцо… Постарайся, чтобы оно было из платины.

— Ты авантюристка, Бесси, настоящая авантюристка! — воскликнула я.

Бесси невесело засмеялась.

— Как и любая женщина. Таковы мы все — и те, кто внизу, и те, кто наверху. В высших кругах девственницы продают себя в церкви Сент-Маргарет в Вестминстере самому подходящему жениху, какого сумеют заполучить, и никто их за это не осуждает. А если бедная девушка заработает пять фунтов, ее величают авантюристкой… Все мужчины одинаковы, — продолжала она, — увиваются вокруг тебя, пока своего не добьются, а потом тебя же и презирают. Чем меньше ты уступаешь мужчине, тем больше он тобой восхищается. Не давай им ничего, Линда, и они станут бегать за тобой… как коты за валерьянкой.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Пришло время отправляться на свидание с Тони. Бесси должна была возвращаться домой в одиночестве, так как Тедди не встречал ее после представления.

Мне было так неловко. Я уговаривала ее поехать с нами, Тони присоединился ко мне, когда узнал, что у нее нет никаких приглашений.

Но она проявила свое обычное упрямство.

— Зачем вам третий лишний? Ну, идите развлекайтесь и смотрите, Тони, вы отвечаете мне за Линду, — сказала она.

— Можете на меня положиться. Со мной ей ничего не угрожает, — произнес он торжественным тоном, словно давая обещание.

Честно говоря, я с трудом заставила себя пойти. Мне было очень жаль мою подругу.

Я снова надела голубое платье, а сверху накинула черный бархатный жакет, который мне одолжила Бесси.

В прошлый раз я испытывала неловкость, потому что у меня не было ни вечернего жакета, ни накидки и пришлось надеть мой обычный простенький жакетик, так что, принимая его у меня, гардеробщица презрительно фыркнула.

Однако сегодня я была на высоте и испытала некоторое разочарование, когда Тони повел меня в какой-то маленький ресторанчик, где меня никто не мог оценить по достоинству.

Тони заказал великолепный ужин и еще бутылку шампанского, даже не спросив, что бы я хотела выпить.

Сначала нам было как-то не по себе и разговор не вязался. Потом он спросил меня о Бесси, и, когда я поведала ему о случившемся, он очень удивился и сказал, что не понимает поведения Тедди.

Я похвасталась, что вернула ему букет, и Тони восхитился моей преданностью подруге.

— Не нужны мне его цветы, — сказала я. — От него мне вообще ничего не нужно.

Тони посмотрел на меня с любопытством.

— Вы не лукавите, Линда?

По правде говоря, я и сама не знала. Розы были прелестны, и если быть до конца откровенной, то розы есть розы, кто бы вам их ни подарил.

Я призналась Тони, что, пожалуй, охотно оставила бы себе цветы, но у меня не было другого способа доказать Тедди и Бесси, что я не желаю иметь с ним никаких отношений.

— А ведь я хотел послать вам сегодня цветы, Линда, — сказал Тони. — Теперь мне жаль, что не сделал этого. Но я подумал, что, быть может, вам больше понравится вот это.

Он достал маленькую плоскую коробочку, я открыла ее, в ней оказалась прелестная вечерняя сумочка из золотой парчи с красивой застежкой, стилизованной под драгоценные камни.

Я была в восторге.

— Ну вот, — сказал он, — думаю, сумочка полезнее цветов, которые завянут через пару дней, тем более что я дарю ее вам совершенно искренне, без всякой задней мысли.

Я спросила, что он имеет в виду.

— Это значит, что от вас не требуется благодарности, — ответил он, смеясь.

— Но нельзя же быть неблагодарной, — возразила я. — Это самая очаровательная вещь, какая у меня когда-нибудь была.

— Вы, кажется, меня не поняли. — Он усмехнулся. — Но неважно, Линда, я рад, что она вам нравится.

Тут нам подали очередное блюдо, которое она заказал, ужасно вкусное, и я надолго замолчала, пока не покончила с ним.

Когда принесли кофе, он сказал, не глядя на меня:

— Сегодня наше первое… и последнее свидание, Линда.

— Почему? — спросила я, ужасно разочарованная.

— Потому что я женюсь…

— Очень жаль, — ляпнула я, не подумав, но тут же покраснела и постаралась поправиться: — Я хочу сказать, что ужасно рада за вас, но мне жаль, что мы больше не увидимся. Ваша невеста стала бы ревновать ко мне?

Он усмехнулся.

— Вы смотрели когда-нибудь на себя в зеркало, Линда? — спросил Тони.

— Конечно.

— В таком случае должны понимать, что никогда не будете пользоваться успехом… у женщин.

— Вы очень влюблены? — спросила я.

Тони поколебался немного, прежде чем ответить.

— Хотите знать правду?

— Да. Мне всегда бывает очень неприятно, когда люди лгут. Уж лучше вообще ничего не говорить, чем притворяться.

Тони засмеялся.

— Милая Линда, какой бы из вас получился великолепный политик!

Снова посерьезнев, он продолжил:

— Видите ли, Линда, отец моей невесты — очень важная особа и глава фирмы, в которой я работаю. Я часто встречался с его дочерью Элен, у нас с ней прекрасные отношения, и я даже думал, что влюблен в нее, пока… одним словом, пока кое-что не случилось.

— Интересно, что? — спросила я с любопытством.

Тони посмотрел на меня пристально, потом отвел взгляд в сторону и долго молчал. Когда он снова заговорил, голос его звучал необычно, как-то хрипло.

— Я увидел вас, Линда.

— Вы… хотите сказать, что полюбили меня?

Он молча кивнул и, взяв под столом мою руку, сжал ее так сильно, что я испугалась, как бы он не сломал мне пальцы.

— О Тони, какая жалость — теперь получается, что я осложнила вам жизнь!

Не сводя с меня глаз, он быстро заговорил:

— Это нелепость, совершенная нелепость. Вы думаете, я не повторял себе это снова и снова? Я никогда вообразить себе не мог, что можно кого-нибудь сильно желать, так сильно любить. Безумие видеться с вами, безумие думать о вас. Разве я не понимаю, как глупо веду себя? Но, даже если бы я не женился на Элен, это ничего бы не изменило. Знаете, какое у меня состояние? Несколько сотен фунтов в год. Вам этого не хватит, Линда, прелесть моя, как и мне.

Он замолчал так же внезапно, как и разговорился, и, подозвав официанта, попросил принести ему бренди.

Мы молчали. Я чувствовала, что мне нечего сказать, хотя все это было очень и очень грустно.

Через несколько минут Тони как будто успокоился.

— Я могу кое-что сделать для вас, Линда, я могу вытащить вас из этого ужасного второсортного шоу, в котором вы сейчас заняты. Вы достойны лучшего.

— Но я была так счастлива, когда меня взяли и сюда. Если бы вы только знали, как трудно получить роль, хоть какую-нибудь. Я целыми днями обходила все агентства по найму, и они на меня даже смотреть не хотели.

— Дорогая моя, — сказал он, — сцена не для вас.

— Но я уверена, что могла бы стать актрисой, — возразила я. — Только мне хотелось бы совсем другого. Мне нужна настоящая роль, и обязательно комедийная, а не эта чепуха, которой я сейчас занимаюсь.

Тони засмеялся.

— Удивительно, до чего же заблуждаются люди на свой счет, — сказал он. — Как вы, с вашей внешностью, можете думать о комических ролях? Нет! Я предлагаю вам стать манекенщицей в одном из крупных домов моделей. Это значит гораздо лучшие условия жизни, более высокая оплата и больше возможностей встречаться с людьми, которые будут приглашать вас повсюду.

Не скажу, что мне эта мысль показалась очень привлекательной.

— Быть манекенщицей? Значит, весь день только и делать, что демонстрировать модели? Уж очень это легкая работа.

— Не такая легкая, как вы думаете. Я мог бы устроить вам просмотр. Моя фирма занимается оптовой продажей тканей, и я знаком с управляющими нескольких домов моделей. Они постоянно жалуются на своих манекенщиц, так что, не сомневаюсь, они бы просто ухватились за вас. Во всяком случае это лучше, чем болтаться со всяким сбродом. Вы же понимаете, что ваше шоу отвратительно. И кого вы можете встретить, работая в захудалых театриках, кроме таких типов, как Тедди, который стремится найти себе «постоянную девочку».

— Конечно, хорошо бы найти работу получше, — сказала я.

И подумала, что, может быть, Тони и прав и было бы замечательно, если бы он помог мне устроиться где-нибудь в приличном месте.

— Я займусь этим завтра же, — сказал он, — и, пожалуй, это все, что я смогу сделать для вас.

Нам обоим стало очень грустно. Вечер закончился печально. В такси Тони мрачно сидел в своем углу, притихший и унылый. Когда мы уже подъезжали к моему дому, я сказала:

— Тони, я хочу поблагодарить вас за чудесную сумочку и за то, что вы так добры ко мне. Бесси говорила, что этого делать нельзя, но мне все равно, и, если вы хотите меня поцеловать, я… не возражаю.

Тони издал какой-то сдавленный звук, полустон-полувосклицание, и порывисто обнял меня. Но не стал целовать, а только прижался щекой к моей щеке и долго сидел так, не произнося ни слова. Потом глухо пробормотал: «О, Боже мой!» — и расцепил руки.

Такси остановилось, Тони поспешно вышел, как будто радуясь, что мы наконец доехали.

— Прощайте, Линда! — сказал он.

Я не успела еще вставить ключ в замок, как он снова сел в машину и уехал.

Не знаю почему, но мне стало невыразимо грустно, и даже моя прелестная новая сумочка не радовала меня и не могла мне скрасить впечатление от этого вечера.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Мне не верится, что я работаю здесь всего неделю, и в то же самое время я начинаю чувствовать, как будто прошло уже много месяцев и даже лет с того дня, как я ушла из монастыря, с маминой свадьбы, с тех пор, как я бродила по улицам, не надеясь когда-либо найти себе хоть какую-нибудь работу.

Я чувствую себя сказочно богатой. Я зарабатываю четыре фунта в неделю и еще гинею в экстренных случаях, когда бывают специальные съемки или еще что-нибудь. Но зато и экстренных расходов у меня тоже много. Чего стоит только одна прическа, например.

С Тони мы больше не виделись. После того вечера в ресторане я получила от него очень короткое письмо. В нем говорилось только, чтобы я зашла к мистеру Канталупу на Бонд-стрит. И все. Больше ни слова.

Бесси поразилась, когда услышала эту фамилию. Очевидно, мистер Канталуп в настоящее время самый известный модельер не только в Лондоне, но и в Париже.

Его ателье оказалось таким шикарным, что мне пришлось собираться с духом, прежде чем в него войти. Дверь мне открыл величественного вида дворецкий, который при этом так на меня посмотрел, что я почувствовала, что все на мне надето не то и сама я не такая как надо. Теперь-то я знаю, что так оно и было.

Я сказала ему, что мне назначено, и он провел меня по коридору, покрытому необыкновенно толстым ковром, в комнату, находившуюся в самом конце. Там за письменным столом сидела за пишущей машинкой девушка в элегантном сером платье, которая сказала мне:

— Присядьте, пожалуйста, мистер Канталуп примет вас через несколько минут.

Я села, чувствуя себя так, будто пришла наниматься судомойкой, потому что сознавала, что у меня нет никакой надежды устроиться в такое великолепное заведение кем-нибудь другим.

Непрерывно звонил телефон, и очень изящная, изысканная секретарша отвечала в самой приятной светской манере, а затем передавала кому-то по внутреннему телефону: «Герцогиня Рексборо желает перенести свое посещение со вторника в три часа на четверг в четыре». А иногда она говорила тоже очень любезно, но твердо: «Я очень сожалею, но мистер Канталуп завтра не принимает, сегодня вечером он улетает в Париж».

Она казалась такой неприступной и строгой, что я испытала большое облегчение, когда, набрав номер, она взглянула на меня, решила, видимо, что со мной можно не церемониться, и сказала совершенно другим голосом: «Ну ладно, Энни, скажи маме, я вернусь сразу после работы, я вообще-то в кино собиралась, но ты скажи, что буду самое позднее в семь».

А минутой позже она уже снова напустила на себя важность: «О да, мистер Канталуп будет очень рад видеть леди Энглдин… Да, да, он специально оставил для нее время».

Наконец раздался звонок, она встала и сказала: «Сюда, пожалуйста», и провела меня в другую комнату.

Я увидела очень худощавого мужчину, совсем молодого, с длинными тонкими пальцами, как у художника или музыканта. В одной руке он держал альбом с рисунками моделей, в другой — сигарету в мундштуке из оникса.

Еще там присутствовали две девушки, одна в очаровательном серебристом платье, а вторая — в сером, как и секретарша.

Когда я вошла, мистер Канталуп обращался к девушке в серебристом платье:

— Это просто ужасно. Пойдите немедленно в мастерскую и скажите, чтобы его распороли.

Когда девушка скрылась за голубыми портьерами, разделявшими комнату напополам, вторая, взглянув на меня, сказала:

— Это манекенщица, о которой вам писал мистер Хейвуд, а вы знаете, нам сейчас как раз не хватает блондинок.

— Да, да! — Мистер Канталуп повернулся ко мне: — Снимите шляпу и жакет.

Я повиновалась. Он долго смотрел на меня, потом встал, обошел вокруг, разглядывая мои ноги, лодыжки, руки. Он изучал меня так внимательно, что я подумала: вот сейчас он откроет мне рот, чтобы осмотреть зубы, как это делают, когда покупают лошадей.

Наконец он заговорил:

— Кто вас причесывает? Это чудовищно, вам нужно немедленно заняться прической. Идите к Франсуа, скажете, я прислал. Он должен поискать для вас индивидуальный стиль. Как вас звать?

— Линда Снелл, — отвечала я.

— Не годится! — воскликнул он. — Фамилию надо постараться забыть. «Линда» звучит неплохо, могло быть и хуже… Займитесь ею, — сказал он девушке в сером.

Я взяла шляпу и жакет и направилась за ней.

Когда мы вышли, я спросила:

— Значит, меня приняли?

— Ну конечно.

Когда она сказала, что я буду получать четыре фунта в неделю, мне чуть дурно не сделалось от радости. Я и понятия не имела, что манекенщицам так много платят.

Мы направились к Франсуа. Он столько времени причитал по поводу моих волос, что я почувствовала себя преступницей, и все потому, что сделала завивку. Он уложил мне волосы абсолютно гладко, только над ушами оставил локоны и еще ряд завитков на затылке, ближе к шее, а на лбу низко срезал и расчесал на пробор. У меня появилось странное чувство, когда он закончил, однако должна сказать, что новая прическа очень мне шла и совершенно изменила мою внешность.

Но хотя мистер Канталуп и напугал меня, это было не так страшно, как встреча с девушками на следующее утро.

Когда я вошла, все они сидели либо в чудесных кружевных комбинациях, либо в шелковых халатах, которые надевали между сеансами.

Они лениво болтали между собой, вставляя совершенно незнакомые мне словечки, и у меня возникло такое чувство, как в мой первый день в монастыре много лет назад, как будто я здесь посторонняя, совершенно чужая и мне никогда не стать своей.

Но уже неделю спустя я поняла, что у них такая манера, потому что они очень устают, а многие к тому же морят себя голодом, боясь пополнеть. Мистер Канталуп без сожаления уволит любую, кто увеличит бедра или талию хоть на дюйм.

Они все изводились от зависти, что я могу есть сколько угодно и не полнеть. Чаще всего разговоры между манекенщицами велись о диетах, позволяющих сбросить фунт-другой.

Клеона из них самая красивая. Она брюнетка, и волосы у нее короткие и вьющиеся, как у греческой статуи. При всем при том она еще и графиня, итальянская. Она не виделась с мужем уже пять лет, и, хотя и называет себя графиней ди Риволи, что-то сомнительно, была ли она действительно замужем.

Я узнала ее коротенькую историю. Граф ди Риволи приезжал в Англию покупать аэростаты для итальянского правительства и задержался на три месяца дольше, чем следовало, потому что познакомился с Клеоной, влюбился и женился на ней.

Потом он уехал в Италию, и с тех пор от него не было вестей. Ее это, очевидно, мало волнует. Она пользуется огромным успехом и постоянно завтракает в «Ритце».

Каждый вечер она выезжает на какие-нибудь приемы и встречается там со всей этой публикой, чьи фотографии еженедельно появляются в модных журналах, в «Тэтлере» и «Скетче».

Бывает очень любопытно видеть наших клиенток в ателье, после того как прочитаешь об их развлечениях на балах и скачках.

Сегодня приезжала леди Мэриголд Карстэйрс. Девушки мне о ней много рассказывали; я поглядела на нее через щелочку в занавесях, на случай, если она не пожелает платья, которые демонстрирую я, и, значит, мне не представится возможность ее увидеть.

Она пользуется скандальной известностью и дает какие-то совершенно необыкновенные вечера, куда приглашает самую разношерстную публику.

Хотя леди Карстэйрс только тридцать два года, она уже сменила троих мужей, а сейчас у нее роман с одним из самых известных в стране газетных магнатов.

Сегодня ее сопровождал не он, а двое других мужчин, одного из которых, как сказали мне девушки, прозвали Крошка Спенсер, потому что он огромного роста.

Второй — ее брат лорд Глаксли, глуповатый на вид молодой человек, без подбородка, с нежной бело-розовой кожей, за что его прозвали Пупсик.

Леди Мэриголд и ее спутники все время громко хохотали, и она, казалось, не обращала никакого внимания на демонстрируемые ей туалеты. Но это впечатление оказалось обманчивым, потому что она выбрала два платья еще до того, как мадам Жан, наша распорядительница, велела мне показать белое гипюровое.

Хотя за последнюю неделю я надевала сотню платьев, каждая новая модель доставляет мне истинное удовольствие. Все они такие замечательные!

Мне теперь трудно поверить, что голубое гипюровое платье, которое было на мне в мой первый вечер в «Савойе», казалось мне элегантным.

У всех моделей Канталупа изумительные линии, такие простые и в то же время изысканные.

Я надела платье, вышла и прошлась, покачивая бедрами, как меня учили девушки, и услышала, как лорд Глаксли сказал: «Какая хорошенькая!» Леди Мэриголд повернулась к мадам Жан:

— У вас новая манекенщица? Кто она такая?

Скрываясь за черными бархатными портьерами, я услышала, как мадам Жан назвала меня, а минутой позже я получила распоряжение надеть зеленое кружевное платье.

Когда я оделась и раздвинула занавеси, то услышала, как леди Мэриголд сказала:

— Ладно, Пупсик, не суетись, предоставь это мне!

Осмотрев платье, она повернулась к мадам Жан:

— Никак не могу решить! Быть может, вы будете так любезны прислать мне белое и зеленое сегодня в шесть часов, и я еще раз их померяю? Или, что было бы даже лучше, пришлите манекенщицу; я просто не могу дольше задерживаться сейчас.

— Да, конечно, миледи, — ответила мадам Жан, — непременно.

— Благодарю вас. — Леди Мэриголд улыбнулась и повернулась ко мне: — Вы приедете в шесть часов с этими платьями?

Конечно, я согласилась, и вся компания удалилась.

Когда они ушли, мадам Жан сказала:

— Вы имеете успех.

— Вот как? У кого это? — спросила я.

— У брата леди Мэриголд — поэтому они вас и пригласили сегодня.

— Значит, платья их не интересуют, — сказала я. — Может быть, мне лучше не ездить?

— Делайте то, что вам говорят, — ответила мадам Жан, — и не будьте дурочкой, развлекайтесь, пока есть такая возможность. В Олвуд-хаузе бывает весь Лондон.

День я провела в ужасном возбуждении. Девушки рассказывали мне всякие подробности о леди Мэриголд. В семнадцать лет она убежала из дома с секретарем своего отца, человеком намного старше себя. А два года спустя ушла от него к какому-то исследователю и путешественнику; потом вышла замуж за сэра Артура Карстэйрса, но сейчас у них дело шло к разводу.

Забавно, она ведь совсем не красавица — обворожительна, великолепно одета, ухожена, но я поняла теперь, что внешность — не главное, главное — личность, индивидуальность.

Боюсь, что это как раз то, чего мне недостает, и я могу потерять работу. Четыре дня спустя после того, как меня приняли, уволили совершенно прелестную девушку. Она была брюнетка, очень хорошенькая, но недостаточно шикарная.

Я расспросила о ней девушек, и они сказали, что манекенщица из нее оказалась никудышная, никто ни разу не купил платья, которые она показывала.

Она не пользовалась успехом и за стенами ателье. Мистер Канталуп уволил ее за полной непригодностью: ему нравились девушки, которые не только могли показать товар лицом, но и пользовались популярностью среди его клиентов.

— Почему, ты думаешь, он взял меня? — спросила я Клеону. — Ведь я совершенно никого не знаю, у меня совсем нет знакомых.

— Ты, Линда, темная лошадка, — сказала Клеона. — Ты еще себя покажешь. Сейчас на тебя можно ставить пять к четырем.

Я невольно волновалась из-за визита к леди Мэриголд. Сумею ли вести себя должным образом? Я спросила Клеону, как мне следует поступать, и она посоветовала:

— Просто будь собой, Линда. Ты скоро сама всему научишься.

Проходившая мимо нас девушка спросила:

— Думаешь, Линда станет звездой? Давно у нас не было никого выдающегося, с тех пор как Молли вышла за маркиза.

— Линда, может быть, и звезда, как знать, но уж Пупсика, — усмехнулась Клеона, — никак не назовешь волхвом.

Все засмеялись ее шутке.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Похоже, мне не миновать переезда.

Сегодня утром единственная наша ванная была занята двадцать минут, и я из-за этого боялась опоздать на работу. Мадам Жан злилась, когда девушки позволяли себе такое.

Вообще я люблю ходить пешком, а сейчас, боясь опоздать, поехала в автобусе, вместо того, чтобы подышать свежим воздухом. Я провожу целые дни в ателье, где мне не хватает воздуха, наверно, потому, что я привыкла к свежести севера, к физическим упражнениям на свежем воздухе, которыми мы занимались в монастыре.

В ателье постоянно ощущается приторный запах парфюмерии, источаемый многочисленными флаконами духов собственного производства Канталупа, которые он продает по непомерным ценам; да и наши клиентки благоухают самыми всевозможными духами.

Но если говорить откровенно, хочу переехать не только из-за неудобства с ванной, но и из-за Бесси.

Я знаю, что нехорошо так говорить, и мне стыдно, что я к ней придираюсь, ведь она была мне настоящим другом.

Если бы не она, у меня не появилось бы такой замечательной работы, как теперь, и я бы не проводила так весело время, но после того, как я ушла из театра, Бесси сильно изменилась, и, что бы я ни делала, она относилась ко всему с иронией и вела себя неприветливо и даже недоброжелательно.

Тяжело, когда не с кем поделиться своими новостями, а особенно если живешь в одной комнате с человеком, который затаил на тебя обиду.

Вчера вечером ситуация дошла до предела. Я вернулась всего на несколько минут позже Бесси. Никто не пригласил ее вместе провести вечер, хотя они с Тедди помирились после того, как я ушла из театра.

В доброе старое время она была бы готова выслушать все, что я скажу. Но когда я ворвалась в комнату со словами: «Бесси, ты знаешь, что случилось?», — она вдруг насупилась и не проявила никакого интереса к приглашению леди Мэриголд.

По правде говоря, я думаю, Бесси мне немного завидовала, и пусть это предательство с моей стороны, но я не могу не замечать, что, по сравнению с девушками у Канталупа, она слишком вульгарна.

Должна признаться, что мне было бы стыдно, если бы они увидели меня с ней. Это гадкое чувство, и оно только доказывает, какое я ничтожество.

Я знаю, что в любой жизненной ситуации нужно ценить своих друзей, какими бы они ни были. Но если бедняжка Бесси не выдерживает сравнения с девушками Канталупа, я рядом с леди Мэриголд и ее окружением выглядела бы просто ужасно.

И самое странное, что это не потому, что Бесси красит волосы и чересчур ярко красится, друзья леди Мэриголд выглядят настолько необычно или, лучше сказать, экстравагантно, если только я правильно поняла это слово, что дадут сто очков вперед любой хористке из шоу, где выступала Бесси.

У одной из дам из окружения леди Мэриголд, какой-то там княгини, хоть она и американка, ногти покрыты черным лаком, а помада ежевичного цвета.

Но, когда я приехала к леди Мэриголд, поначалу было не до гостей. Меня сразу провели к ней в спальню и велели разложить платья, что я и сделала с помощью горничной — француженки с важными и покровительственными манерами.

Я в жизни не видела ничего такого, как спальня леди Мэриголд.

Кругом одно серебро и зеркала, постель покрыта оранжевым бархатом, сверху которого накинута огромная тигровая шкура — нечто экзотическое. А потолок весь сверкал позолотой и был выложен оранжевым стеклом, как мозаика.

Пока я осматривала комнату и думала, что на мой вкус это уж слишком причудливо, открылась дверь и вошла леди Мэриголд. В одной руке она держала бокал, в другой — сигарету.

— А, так вы привезли платья? — сказала она. — Прекрасно, но сейчас я не могу их посмотреть. Спуститесь пока вниз и выпейте коктейль с гостями.

— Благодарю вас, — чинно ответила я.

В это время в дверь заглянул лорд Глаксли. Он уставился на меня во все глаза, а потом спросил:

— Можно войти, Мэриголд?

Она засмеялась.

— Ты слишком нетерпелив, Пупсик. Почему бы тебе не подождать внизу? Впрочем, раз ты уже здесь — заходи!

И обратилась ко мне:

— Это мой брат.

Мы поздоровались. Мне было очень неловко, потому что я видела, что леди Мэриголд вовсе не интересовалась платьями. Пупсик переминался с ноги на ногу и молчал. В конце концов леди Мэриголд сказала:

— Пошли вниз, к остальным.

И направилась к двери. Мы последовали за ней.

В огромной гостиной десятки людей болтали, смеялись, пили. В воздухе стояли клубы дыма, и шум был невообразимый.

— Хотите коктейль? — предложил мне лорд Глаксли.

Я забилась в угол у стола и пыталась разговаривать с ним, но это было очень трудно осуществить из-за шума.

Поминутно кто-нибудь проходил мимо нас с возгласом: «Привет, Пупсик, как дела?» — и, не ожидая ответа, двигался дальше.

Потом к нам подошел джентльмен, который был с леди Мэриголд у Канталупа. Он пожал мне руку, не дожидаясь, пока нас представят, и сказал:

— Вы сегодня выглядели великолепно во всех этих туалетах. Вам нравится такая работа?

Я сказала, что да, нравится.

— Ну что же, женщинам это подходит, а мы с вами в манекенщики не годимся, а, Пупсик?

Потом подошел еще один, высокий, приятной наружности мужчина, но очень старый, лет сорока пяти.

— Представьте меня, — попросил он.

Крошка Спенсер сказал:

— Еще что! Тебе здесь нечего делать, Питер. Вера ищет тебя повсюду.

Но Питер все не уходил.

— Что ж, если меня не хотят представить, придется сделать это самому. Я знаю ваше имя от Мэриголд. Вас зовут Линда, так ведь?

— Линда Снелл, — сказала я.

— С меня достаточно Линды. А я — Питер.

Он протиснулся поближе ко мне и начал говорить, и все говорил и говорил, очень даже интересно.

Он спросил меня, чем я занимаюсь, где я побывала в Лондоне, когда я ответила ему, что не была нигде, кроме «Савоя», он ужаснулся и сказал, что нужно исправить такое положение и он готов это сделать.

Еще он сказал, что я самая хорошенькая девочка, какую ему случалось видеть за последнее время, и произнес это так, что я могла только засмеяться и ответить:

— Благодарю вас!

— Что вы делаете сегодня вечером? — спросил он.

Прежде чем я успела открыть рот, прислушивавшийся к нашему разговору лорд Глаксли быстро сказал:

— Она ужинает со мной.

У меня, наверно, был удивленный вид, потому что я впервые об этом услышала, хотя, может быть, он и приглашал меня, но в этом шуме я просто не расслышала.

— Ну ладно, Пупсик, поедем вместе, — сказал Питер. — Пользуйтесь своей удачей, пока есть случай.

Лорд Глаксли надулся, но промолчал, и Питер продолжал разговаривать со мной.

Он рассказывал мне какую-то историю, когда к нам подошла худощавая блондинка. Она была недурна собой, в ее повадках было что-то кошачье, но на меня она произвела неприятное впечатление.

— Питер, — капризно протянула она, — я тебя повсюду ищу. Нам пора к Лоусонам.

— Извини, старушка, — небрежно бросил Питер, — не могу. Я обещал Мэриголд, что останусь до конца и ужинаю с ней.

Блондинка просто разъярилась.

— Что за вздор! Ты обещал поехать со мной к Лоусонам и еще на прием к Хоупам.

— Извини, не могу, — повторил он равнодушно.

Дама кинула на меня испепеляющий взгляд и снова повернулась к Питеру.

— Опять совращаешь младенцев, Питер, — пожала плечами она. — Если следующую выберешь еще моложе и так пойдет и дальше, ты станешь опережать акушерку!

С этими словами она нас покинула.

Питер немного поколебался и затем сказал:

— Не уходите без меня, ладно? Я сейчас вернусь.

Когда он ушел, я спросила лорда Глаксли:

— Кто это?

— Вы имеете в виду его или ее?

— Обоих.

— Питер — это Питер Рэнтаун, вы же знаете его.

Я сказала, что не знаю, и тогда Пупсик объяснил, что Питер — граф Рэнтаун и везде бывает.

— А что он делает? — спросила я.

— Да ничего особенного — развлекает чужих жен, да еще иногда скучает в палате лордов.

— А Вера? — спросила я.

— О, она продержалась с ним долго, — ответил он, — почти полгода. Но у них дело идет к разрыву. Вы, однако, не позволяйте ему вами завладеть. Он всегда так поступает с молоденькими и хорошенькими девицами. Обещаете?

— Не думаю, что до этого дойдет, — сказала я, надеясь в глубине души, что так и будет.

— Еще как, — заверил меня лорд Глаксли. — Он вас завлечет в свои сети, и только мы вас и видели. Он ужасно богат и нравится девушкам.

Я могла понять, что Питер нравился женщинам больше, чем лорд Глаксли, с которым мне становилось все труднее разговаривать. Питер забавлял меня, и с ним было очень весело.

Но мне жаль Пупсика. Что за ужасное прозвище! Весь он какой-то вялый, такие люди никогда не умеют постоять за себя.

Я старалась быть с ним любезной, но, надо сказать, очень обрадовалась, когда вернулся Питер.

Гости начинали расходиться, и я беспокойно поглядывала на леди Мэриголд, не понадоблюсь ли я ей, но она была поглощена разговором и даже не смотрела в мою сторону.

Спустя некоторое время дворецкий объявил:

— Мистер Артур Анвин.

В комнату быстро вошел очень интересный высокий молодой человек.

— Мэриголд, дорогая, примите мои извинения, но у меня был ужасный день, я никак не мог вырваться раньше.

Леди Мэриголд была явно очень довольна его появлением. Они поговорили между собой несколько минут, и затем она обратилась к нам:

— Артур приглашает меня ужинать, поэтому я не поеду с вами, Питер, но вы можете сопровождать мисс Снелл, а Пупсик будет при вас в качестве дуэньи.

Она лукаво рассмеялась, отлично зная, что ни того, ни другого эта ситуация не устраивала.

— Благодарю вас, — сказала я, — пожалуй, я лучше поеду домой.

Домой мне не очень хотелось, однако я понимала, что этого требует вежливость. Но они запротестовали, начали убеждать меня остаться и поехать с ними ужинать.

Дело кончилось тем, что я поднялась наверх с леди Мэриголд, чтобы привести себя в порядок.

Когда мы вошли в спальню, она сказала:

— Вы имели большой успех, все спрашивали, кто вы такая.

Разумеется, я была очень довольна и пробормотала что-то вроде того, как это любезно с ее стороны пригласить меня.

Пудря себе нос, она приказала горничной упаковать платья и отправить их утром в ателье, поскольку ей они не нужны.

— Желаю вам хорошо провести время, — сказала леди Мэриголд, — и не будьте слишком жестоки к моему братцу. Не разбейте его глупое сердце.

Конечно, я сказала, что мне такое и в голову бы не пришло.

— Вам-то, может быть, но не ему! И имейте в виду, что он беден, как церковная крыса, и, если вы хотите хорошо поужинать, полагайтесь больше на Питера.

Мы спустились вниз, где нас ожидали трое кавалеров. В вестибюле Питер сказал:

— Я убедил лорда Глаксли, что сегодня лучше мне позаботиться о вас.

Пупсик не дал мне ответить и быстро спросил:

— Но вы поужинаете со мной завтра?

— Благодарю вас, — ответила я, — но вы уверены, что сегодня никто не в обиде?

Мне бы, конечно, больше хотелось поужинать с Питером, но я боялась, что леди Мэриголд рассердится. К счастью, она только засмеялась и сказала:

— Ты, наверно, опять сжульничал, Питер!

И вот мы уже с Питером в великолепном «Роллс-Ройсе» едем в ресторан. Сначала я робела и смущалась, но он был такой забавный и столько рассказывал всего о разных людях, которые меня интересовали, что я развеселилась и пришла в прекрасное настроение.

Почти все посетители ресторана его знали, и я заметила, что некоторым было явно любопытно, кто я такая.

Мы роскошно поужинали, и вообще прекрасно провели время. Потом опять сели в машину, и он спросил меня, где я живу. Когда я ему назвала адрес, он заметил:

— Вам придется подыскать себе что-нибудь получше, здесь неподходящее для вас место.

Я сказала, что мне и самой уже приходило в голову, но поскольку я еще плохо знаю Лондон, лучше подождать с переездом. К тому же надо более основательно утвердиться у Канталупа.

— Вздор! — сказал он. — Скоро я найду кое-что получше и дам вам знать.

Когда мы подъехали к дому, он спросил:

— Какие у вас планы на этот уик-энд? Приезжайте погостить в моем загородном доме.

— С удовольствием, — сказала я. — Много собирается народу?

Поймав его быстрый взгляд, я почувствовала, что об этом он еще не думал. Хотя мой вопрос был вызван только опасениями, найдется ли у меня достаточно элегантных туалетов для большого общества.

— Да, я пригласил кое-кого, и мне бы очень хотелось показать вам дом.

И еще он предложил утром вместе позавтракать; я, конечно, согласилась. На прощание он поцеловал мне руку, это было очень приятно, я помахала ему, и «Роллс» скрылся.

Странно, Питер мне очень нравится, но я его немного побаиваюсь, он такой светский и самоуверенный.

Вот с Пупсиком совсем не страшно, хотя он и лорд, у него совсем другие манеры. Но у сестры его вид довольно надменный, хотя я уверена, что в душе она добрая.

О чем, интересно, Питер говорил с Верой? Кстати, не забыть спросить у Пупсика, как ее фамилия.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Какая молодец эта Клеона! Она нашла мне квартирку в том же доме, где живет сама.

Правда, то, что я называю квартирой, это, в сущности, одна комната с маленькой ванной. Но Клеона показала мне, как превращать постель в софу в дневное время, и, когда я приобрету еще кое-какие вещи, комната будет выглядеть очень уютно.

Плата всего тридцать шиллингов в неделю, потому что верхний этаж и нет лифта, но мне здесь нравится. Из окна открывается чудесный вид, и по утрам комната полна солнца.

Расставание с Бесси было очень тяжелым. Я с трудом удерживалась от слез, потому что понимала, что не права, хотя и она тоже виновата: уж очень ее раздражали мои новые успехи.

Но, прощаясь со мной, она примирительно сказала:

— До свидания, Линда. Не задавайся уж настолько, чтобы совсем забыть обо мне. Я когда-нибудь загляну к тебе, чтобы посмотреть в щелочку на всех этих герцогов и герцогинь.

Я почувствовала такие угрызения совести, что я пошла и купила ей четыре пары шелковых чулок и две шифоновые комбинации, которые еще раньше приглядела в магазине на Шафтсбери-авеню и знала, что ей они понравятся.

Она была ужасно довольна, особенно комбинациями.

Эти расходы, конечно, подорвали мой недельный бюджет, но я очень здорово экономлю за счет приглашений на завтраки и ужины.

Еще когда мы говорили с Клеоной о переезде, она спросила, где бы я хотела поселиться.

Я рассказала ей, что Питер как-то вскользь пообещал подыскать мне квартиру. Она долго смотрела на меня молча и потом сказала:

— Конечно, это не мое дело, но не кажется ли тебе, что неблагоразумно так быстро соглашаться на его условия?

— Условия? — переспросила я.

— Но ты же понимаешь, что если он берется найти тебе квартиру, то станет за нее платить, а если он будет платить, значит, тебе придется принять и его… вместе с обстановкой.

Я ужаснулась:

— Никогда бы об этом не подумала.

Клеона усмехнулась и сказала небрежно:

— На твоем месте я бы призадумалась. И если хочешь совет, Линда, не позволяй мужчине платить за крышу над головой, а то может неловко получиться, когда с ним поссоришься.

Я возмутилась, потому что вовсе не собиралась позволять кому-нибудь платить за себя.

— Не будь дурочкой, — лениво протянула Клеона. — Можно подумать, что ты сможешь купить себе меховое манто, новые платья и вообще прилично одеться на четыре фунта в неделю!

Ее слова раскрыли мне глаза на истинное положение вещей. А я-то все недоумевала, откуда у девушек Канталупа такие роскошные туалеты и дорогие меха, ведь не могут же они сами покупать себе все это!

Когда через два дня мы встретились с Питером, он сказал:

— Кстати, Линда, полагаю, вам понадобятся кое-какие вещи для уик-энда. Я послал Канталупу чек на сто фунтов, чтобы вы могли приобрести себе все необходимое. Вам он, вероятно, сделает скидку.

— Нет, нет, я никак не могу вам этого позволить! — воскликнула я.

— Но ведь для поездки за город вам потребуются вещи, которые вы иначе не стали бы покупать.

Я была так смущена, что могла только сказать: «Благодарю вас», и лишь потом вспомнила, что мне следовало отказаться; но со мной никогда еще подобного не случалось!

На следующее утро я, слегка заикаясь, спросила об этом мадам Жан, но она восприняла все как должное и действительно сбавила цену на все, что я захотела приобрести.

Теперь у меня великолепный гардероб, столько прекрасных туалетов, и предстоящий уик-энд меня нисколько не беспокоит — во всяком случае, что касается моей наружности, но относительно самого общества я не вполне уверена, а в Питере не уверена совсем.

Мы уже четыре раза встречались с Питером. Он приглашал меня то позавтракать, то поужинать в разные места. Вчера вечером все вышло несколько странно; когда мы выходили после танцев в каком-то клубе, Питер обнял меня за талию.

— Мы будем счастливы вместе, — сказал он, — правда, Линда?

— О, вы так чудесно развлекаете меня, — ответила я искренне. — Вы очень добры ко мне.

— Можно мне сегодня зайти взглянуть на вашу квартиру? — спросил он.

Я отрицательно покачала головой.

— Она еще не готова, там не на что смотреть. Сначала я хочу все как следует устроить.

— Проблема в деньгах? — спросил он.

— Конечно, я не могу позволить себе купить все сразу, — сказала я.

Питер вынул бумажник и протянул мне пять десятифунтовых банкнотов.

— Я не могу взять эти деньги, Питер, — запротестовала я. — Вы уже подарили мне чудесные туалеты для уик-энда.

— Для чего же еще деньги, как не для того, чтоб тратить их на такое прелестное создание, как вы, Линда? — сказал он небрежно.

— Нет, нет…

Я взяла из его руки деньги и положила их ему в карман.

Потом он попытался поцеловать меня, и я поняла, что, если позволю ему это, он снова предложит мне деньги и будет вправе рассчитывать, что я возьму их.

Я ухитрилась повернуть голову, и поцелуй пришелся в щеку. Он не настаивал, чего я так боялась, только сказал:

— Что вы за очаровательный бесенок, Линда! — И поцеловал меня в плечо, с которого съехала накидка.

У Клеоны еще горел свет, поэтому, проходя мимо ее двери, я постучала. Она пригласила меня войти. Я застала ее в халате у электрического камина.

У нее прелестная квартира: две комнаты, ванная и крошечная кухня. Вся обстановка в темно-синих тонах, и стены выкрашены под сосновые панели. Смотрится очень богато. Но у Клеоны вообще все выглядит очень дорогим, а какие у нее чудесные драгоценности!

— Хорошо провела время? — спросила она.

— Прекрасно, — ответила я. — И что ты думаешь, Питер предложил мне пятьдесят фунтов на мебель.

Клеона подняла брови.

— Неплохо для начала, — сказала она.

— Я не взяла. Мне кажется, это было бы нехорошо.

— Детка! — воскликнула Клеона. — Питера не грех и охмурить. Ни один другой мужчина в Лондоне не разбил столько доверчивых сердец… Ты влюблена в него?

— Разумеется, нет. Он мне в отцы годится.

Клеона посмотрела на меня с каким-то непонятным выражением в глазах — добродушным и в то же время презрительным.

— Ты едешь завтра к нему на уик-энд? — спросила она.

— Да.

Она немного помолчала и потом сказала медленно, как бы взвешивая свои слова:

— На что ты все-таки рассчитываешь, Линда?

Я не поняла, что она имеет в виду.

— Так я и думала. Похоже, у тебя вообще нет никаких планов… Послушайся моего совета, продолжай разыгрывать невинность, насколько это возможно, запри завтра ночью свою дверь, а утром, когда он, конечно, начнет расспрашивать и даже возмущаться, в споры не вступай.

— Ты хочешь сказать… ты думаешь, что он… — начала было я.

И тут поняла, какая я дура. Конечно, Питер делал мне подарки в расчете на то, что я стану его любовницей, как только ему удастся залучить меня в его загородный дом.

— Я не поеду! — заявила я.

— И напрасно, я бы поехала. — Клеона потянулась за очередной сигаретой.

— Зачем?

— Рано или поздно тебе придется столкнуться с этой ситуацией, независимо от того, останешься ли ты в Лондоне или поедешь в «Уайтфрайерс-парк».

— Может быть, мне отослать вещи обратно? — спросила я. Вся эта история была мне очень неприятна.

— Стоит ли? — возразила Клеона. — В конце концов, если ему хочется оказаться в дураках, — его дело. Он столько раз играл в эти игры, что должен знать правила. Если ты только не потеряешь голову и не влюбишься в него, это будет лучшим уроком.

— Почему ты так не любишь Питера? — спросила я, пораженная горечью в ее голосе.

— А ты хотела бы знать? — спросила она почти с ожесточением.

— Если не имеешь ничего против того, чтобы рассказать мне, — ответила я осторожно.

Странно было видеть Клеону, всегда спокойную и невозмутимую, в таком возбуждении. Она нервно стряхнула пепел в камин. На синем ковре остался некрасивый серый след, но Клеона не обратила внимания.

— Лет десять тому назад, — начала она, — очень хорошенькая, очень молоденькая и очень глупенькая девушка приехала в Лондон «искать счастья», которое, по ее понятиям, заключалось в богатом муже. Ее родители были бедны, но настолько респектабельны, что в графстве, где они жили, их причисляли к лучшим семьям.

Ее отец был полковник в отставке, а мать изощрялась изо всех сил, чтобы на гроши поддерживать свою репутацию всеобщей благодетельницы в деревне, бывшей на протяжении столетий собственностью семьи.

Так или иначе, девушка имела доступ в очень хорошее общество. Она поступила на работу в магазин и прекрасно проводила время во всякого рода развлечениях.

Полгода спустя она совсем уже собиралась обручиться с очень подходящим, на ее взгляд, молодым человеком, служившим в министерстве иностранных дел.

Он был небогат, но имел некие перспективы. И безумно влюбился в девушку. Ей он тоже очень нравился.

И тут на сцене появился лорд Рэнтаун, привлекательный, светский, швыряющий деньгами направо и налево. Он не только начал настойчиво ухаживать за этой деревенской простушкой, но и буквально засыпать ее подарками.

Он не предлагал ей ни денег, ни туалетов — она была слишком хорошо воспитана, чтобы принимать их, — но задаривал ее книгами, цветами, духами, конфетами и прочими пустяками, которые условности позволяют девушке брать от поклонника. Она знала, конечно, что он женат…

— Женат? — воскликнула я. — Питер женат?

— Разумеется. Разве он тебе не говорил?

— Я понятия не имела.

— Да, он женат. Его жена живет в Шотландии и в Лондоне бывает редко.

— Я ничего не знала, — с трудом проговорила я.

— Ну так вот, той, другой девушке это было известно, — продолжала Клеона. — Она знала, что, бывая с ним повсюду и позволяя ему ухаживать за собой, она играет с огнем.

Кончилось тем, что она влюбилась в него. Это не была спокойная, нежная, невинная привязанность, какую она испытывала к молодому человеку из министерства иностранных дел. Ловкий, умелый обольститель возбудил в ней страсть, горячую, неистовую, безрассудную. Вот она и повела себя как последняя идиотка.

Питер, разумеется, был в восторге. Он только этого и добивался. Он предложил ей уехать с ним в Париж и провести весну на Ривьере, дожидаясь развода.

И эта несчастная дурочка согласилась. Она написала своему молодому человеку, написала родным и… сожгла все корабли. Она отправилась в Париж в блаженной уверенности, что через несколько недель станет графиней Рэнтаун.

Само по себе это высокое положение не имело для нее никакого значения, но она была так безумно, так сентиментально влюблена, что вышла бы за Питера, будь его фамилия хоть Смит или Робинсон. Ей был нужен только он и его любовь.

Через месяц она узнала правду…

Клеона замолчала. Сигарета у нее погасла.

— Надо признать, что это был очень счастливый месяц… — раздумчиво сказала она и снова умолкла.

— И что же? — спросила я.

— Жена Питера никогда с ним не разведется, что бы он ни сделал. Она правоверная католичка очень строгих правил.

— И Питер знал об этом, когда уезжал с тобой… с той девушкой?

— Конечно, знал. Он даже не потрудился написать жене, как обещал. Ситуация была ему знакома, он проделывал такие штучки уже не раз. Я оказалась отнюдь не первая.

Клеона перестала притворяться, что рассказывает чью-то чужую историю.

Когда она закончила, уголки ее рта печально опустились, а в глазах таилась такая тоска, что я в порыве невольного чувства встала на колени рядом с ее креслом.

— Клеона, — спросила я, — ты все еще любишь его?

Несколько секунд она смотрела на меня невидящими глазами, а потом резко поднялась и с ожесточением раздавила в пепельнице окурок.

— Нет, — сказала она. — Теперь уже нет. Я по-прежнему жажду любви, которая жила во мне когда-то, но теперь я испытываю к нему лишь ненависть. Да и какой смысл? Он бросил меня через полгода, а точнее, через четыре месяца. Из них последние два он томился скукой и пытался сбежать.

— Бедняжка! Что же случилось потом?

— Я вернулась. Мои родные не пожелали меня больше знать, а большинство друзей были слишком шокированы, чтобы поддерживать со мной отношения. Если бы Питер женился на мне, они бы раболепствовали передо мной, но, поскольку этого не произошло, у них появился прекрасный повод обойтись со мной как с последней распутницей, как с зачумленной, тогда как его они приняли с распростертыми объятиями.

— А зачем ты вышла замуж? — спросила я.

— Зачем я вышла замуж? — повторила она и, подойдя к туалетному столику, начала пудриться.

Клеона очень красива, даже когда у нее не накрашены ресницы. Но я видела, что она устала, а легкие морщинки вокруг глаз и у рта свидетельствовали о том, что она была старше других девушек, работавших у Канталупа.

Мне хотелось поговорить с ней еще, сказать, как мне жаль ее, но я была слишком ошеломлена рассказом и не могла собраться с мыслями.

Пока я колебалась, зазвонил телефон, и Клеона сняла трубку.

— Привет, дорогой, я надеялась, что ты мне позвонишь… — Свободной рукой она послала мне воздушный поцелуй, видимо, желая со мной проститься.

Я вышла, потихоньку закрыв за собой дверь. До меня еще долетели слова Клеоны:

— Ты же знаешь, я всегда хочу тебя видеть, быть с тобой для меня райское блаженство!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Уайтфрайерс-парк изумительно красив. Мы добрались туда всего за сорок минут, но казалось, что Лондон остался где-то очень далеко. Дом стоит на вершине небольшого холма, и оттуда открывается вид на сады и парк.

Дом был выстроен еще в елизаветинскую эпоху. Что может быть прекраснее старинного замка из красного кирпича, который становится тускло-розовым под воздействием времени и непогоды.

Внутри дом чрезвычайно удобный. По стенам развешаны фамильные портреты, а в шкафчиках за стеклом собраны целые коллекции разных сокровищ.

Дом просто заворожил меня, я в жизни не видала ничего подобного, но остальные гости ни на что не обращали внимания, и, когда я сказала, как хорош портрет одного из графов Рэнтаун, какая-то девица ответила, захихикав:

— О, Питера не интересуют старые мастера, ведь правда, Питер? Его интересуют только молодые возлюбленные!

Эта шутка показалась мне в дурном вкусе.

Удивительно, о чем только говорят эти дамы и господа, такие воспитанные…

Вообще компания собралась довольно пестрая. Есть тут один министр, который занят тем, что обучает мексиканскую кинозвезду играть в гольф. Двое гвардейцев, которые все время играют в сквош вдвоем и ни с кем даже не разговаривают.

Есть еще один старичок, его называют «папаша», самый чудовищный сплетник в мире.

И какая-то леди Клер Как-ее-бишь. Она только и может говорить, что о лошадях. И ее лучшая подруга, которая изо всех сил старается привлечь внимание Питера.

Но Питер разговаривает только со мной. Я сижу справа от него за столом, что немного необычно, но все находят это в порядке вещей.

Вера названивает все время. Я узнала, что ее фамилия Крокстон. Муж — член парламента. Они не ладят между собой, но не могут развестись, потому что это повредило бы его карьере.

Мне известно, что она то и дело звонит ему, так как все сведения о звонках оставляют в холле на записочках, я уже видела три, адресованные Питеру и начинающиеся словами: «Звонила миссис Крокстон и просила передать…»

Питер, не глядя, бросает их в камин. И один этот его жест доказал мне яснее, чем все рассказы Клеоны, насколько он может быть жесток, когда очередная любовница ему наскучит.

Когда мы приехали вчера вечером, он не расточал никаких нежностей, вел себя довольно сдержанно и не сказал ничего такого, что могло быть воспринято как любовное заигрывание. По дороге он вел себя так естественно и по-дружески, что мне стало казаться, что он вовсе не имеет на меня никаких видов.

Однако, проводив меня в мою спальню, он показал мне большую комнату на втором этаже, выходившую окнами в сад, и сказал:

— Надеюсь, Линда, вам здесь будет удобно, а если что-нибудь понадобится, моя комната как раз напротив.

Мы переоделись к ужину. Когда я спустилась вниз, Питер смешивал коктейли возле бара, замаскированного под книжный шкаф.

Это было очень остроумно устроено. При закрытых дверцах невозможно даже вообразить себе, что за старинными кожаными переплетами скрывается нечто совершенно далекое от литературы.

Он подал мне коктейль и сказал тихо, чтобы никто не слышал:

— Вы потрясающе выглядите, дорогая, но я расскажу вам об этом попозже.

«Вот оно!» — подумала я про себя и с невинным видом, широко раскрыв глаза, спросила:

— А когда?

Он продолжал сбивать коктейль.

— Я могу сказать вам об этом только наедине, — ответил он. — Здесь слишком много народу. Я, пожалуй, зайду пожелать вам спокойной ночи.

Он произнес это непринужденным тоном, даже, пожалуй, слишком непринужденным, чтобы быть естественным.

— Но Питер, — сказала я, — я сегодня слишком устала, мне не кажется, что это такая уж хорошая идея.

Выражение его лица изменилось.

— Линда… — начал было он.

Но тут к нему через комнату обратилась маленькая мексиканка:

— Питер, пожалуйста, коктейль, и покрепче!

Я отвернулась и вступила в разговор с министром, который начал объяснять мне что-то о проблемах с Индией.

Боюсь, что я слушала не очень внимательно, но мне, наверно, удалось сделать соответствующий вид, потому что он сказал:

— Как приятно, когда молодая и прекрасная особа вроде вас, мисс Снелл, интересуется политикой. Вы должны как-нибудь позавтракать со мной в палате.

К счастью, он оказался рядом со мной за ужином, и я заставила его разговориться, к величайшей ярости мексиканки и к удовольствию всех остальных, кто начал поддразнивать Питера.

После ужина мы играли в какие-то дурацкие салонные игры, не доставившие никому удовольствия, потому что гвардейцы притворялись, что всех обманывают, а девица, пытающаяся соблазнить Питера, действительно сжульничала, когда думала, что никто ее не видит.

Когда пробило одиннадцать, я встала и, прежде чем кто-нибудь успел меня остановить, сказала, что ужасно устала и иду спать. Питер тут же вскочил.

— Я вас провожу, — сказал он, открывая дверь в холл.

Там был только один лакей, подкладывающий дрова в камин. Я быстро протянула Питеру руку.

— Спокойной ночи. Пожалуйста, не беспокойтесь, я знаю дорогу, — сказала я и ускользнула, прежде чем он успел возразить.

Наверху я разделась, предварительно заперев дверь спальни и дверь из ванной в коридор. Затем я улеглась в большую кровать с пологом и долго лежала, дрожа и прислушиваясь.

Пламя камина отражалось на потолке, и в его свете я видела очертания старинной орехового дерева мебели и ваз с цветами, стоявших повсюду в комнате.

Неожиданно мне представился весь комизм ситуации: я, Линда Снелл, незаконная дочь акробатки, дрожу от страха, как бы ко мне не зашел влюбленный граф!

При мысли об этом я не могла не улыбнуться.

Разве не странно, что я лежу в этой огромной старинной постели, а не в какой-то гардеробной корзинке в тесной комнате на захудалой улице какого-нибудь заштатного городишки, а в платяном шкафу у меня масса туалетов от Канталупа!

И все они мои, мои собственные! А я-то носила мамины обноски и всякое тряпье, никому больше негодное!

Эта мысль так развлекла меня, что я перестала прислушиваться, и, когда застучала дверная ручка, подскочила в постели.

Минуту спустя послышался легкий стук в дверь и затем голос Питера:

— Линда!

Я лежала неподвижно, едва осмеливаясь дышать. Он снова постучал, но я не реагировала.

Потом я услышала его шаги по коридору, и дверь его спальни захлопнулась…

Вчера ночью я посмеялась над ситуацией, но сегодня утром, когда солнечные лучи заливали комнату, горничная готовила мне ванну, а я сидела на постели с подносом на коленях, на котором мне подали прекрасный завтрак, меня невольно одолевало беспокойство при мысли, как я увижусь с Питером.

Было бы ужасно, если бы он не позволил мне остаться до конца. После того, как он обошелся с Верой и Клеоной, я уверена, что он вполне способен меня выставить.

Это, конечно, чудовищная, просто неприличная жадность, но я съела весь завтрак до последнего кусочка, включая персики со сливками!

Что бы теперь ни случилось, у меня по крайней мере останутся в памяти все эти чудные вкусности, а главное, туалеты, которые Питер мне подарил, и не так уж важно, разозлится он или нет.

Сейчас я встану, приму ванну, надену самое элегантное платье… вот тут мы и увидим!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Забавно, что Бесси была права, и, хотя она никогда и не следовала наставлениям, которые давала другим, в мужчинах она не ошибалась. Во всяком случае, что касается Питера.

Проснувшись утром после уик-энда, я лежала несколько минут, глядя на голубые стены моей квартирки (мне претит называть ее комнатой, это так вульгарно звучит!).

И вдруг я поняла, что меня разбудило: стук в дверь.

Я проворно вскочила и, накинув халат, открыла дверь. Там стоял посыльный с длинным плоским пакетом.

— Распишитесь, пожалуйста! — сказал он.

Когда я как следует посмотрела на открытую им передо мной книгу, я убедилась, что это был не обычный посыльный, а из магазина Картье.

Едва дождавшись, пока он вышел, я отдернула шторы, чтобы впустить солнечный свет.

Затем я вскрыла пакет. В нем оказался очаровательный бриллиантовый браслет. К браслету была приложена карточка Питера с надписью: «Пусть он вам напомнит когда-нибудь обо мне».

Я никогда еще не видела такого прелестного браслета! И самое удивительное было то, что он прислал мне его после такого уик-энда. А я-то думала, что он обидится и не захочет больше иметь со мной дела!

Мне придется отослать ему браслет, но я немного поношу его, пока одеваюсь.

Откровенно говоря, в субботу я ужасно нервничала, но нельзя отрицать, что Питер слишком умен, чтобы обнаруживать свои истинные чувства.

Если он и разозлился, что я заперла дверь, он ничем этого не показал и весь день оставался самым обворожительным и внимательным хозяином дома.

Мы плавали в бассейне. В Уайтфрайерсе великолепный бассейн, весь выложенный голубой плиткой, а вокруг удобные матрацы, на которых можно загорать.

Мы играли в теннис, и я была очень рада, что в свое время много упражнялась в монастыре, потому что, хотя Питер играет прекрасно, я сумела у него выиграть.

— Что вы за удивительное создание, Линда, — сказал он мне. — Судя по вашему виду, вас может унести легкое дыхание ветерка, а на самом деле, я думаю, вы посильнее многих из нас.

Пожалуй, так оно и есть, леди Клер со своей подругой и мексиканская кинозвезда к вечеру просто умирали от усталости.

Они полулежали в креслах, ожидая, пока им подадут бодрящий и оживляющий коктейль, а я чувствовала себя как нельзя лучше и попробовала поиграть в сквош с одним из офицеров.

У меня это плохо получалось, мяч постоянно рикошетом ударял по мне. Мы бросили играть, и мой партнер сказал: «Ну и неумеха же вы!» — и попытался поцеловать меня. Я ему не позволила.

— Питер не допускает браконьерства на своей территории?

Это меня рассердило.

— При чем тут Питер или кто-либо другой? Если хотите знать, я еще ни с кем не целовалась и не имею ни малейшего желания начинать с вами.

Он посмотрел на меня недоверчиво.

— Вот как! — сказал он. — Впрочем, я склонен вам поверить. Надо же — удивительное дело!

— А что тут удивительного? Если я манекенщица, это не значит, что всякий и каждый может позволять себе вольности.

Он взял меня под руку.

— Послушайте, Линда, — сказал он, — не сердитесь, извините меня. Просто я привык к другому обращению, я не ожидал, что вы такая… какая вы есть.

Мы вместе вернулись в дом, он был очень мил и пригласил меня поужинать с ним на этой неделе. Я согласилась, потому что он мне нравится.

Его зовут Хью Барлоу, и теперь, когда мы подружились, он оставил свою высокомерную манеру. Мы болтаем, и он старается, чтобы я была в курсе всего, о чем говорят остальные.

За ужином леди Клер с подругой придумали какую-то глупую шутку, над которой они все время хихикали, как, бывало, девчонки в монастыре, когда речь заходила на какую-нибудь «запретную тему».

Они пытались втянуть в разговор и меня, но я не поддалась, потому что знала, что только попала бы в неловкое положение.

— Прекратите, Клер, — сказал ей Хью, — приберегите вашу шутку для конюхов, им она больше придется по вкусу.

— Вот поэтому мы и думали, что мисс Снелл она понравится, — отвечала леди Клер и, повернувшись ко мне, добавила: — Правда, что ваш отец был грумом?

Я поняла, что она меня терпеть не может, как и ее подруга, которая пыталась изловить Питера и час от часу все больше свирепела, так как он не обращал на нее внимания.

Все за столом ожидали моего ответа, и, надо сказать, я тут же нашлась.

Почему я должна стесняться всех этих людей, сказала я себе и ответила отчетливо и с вызовом в голосе:

— Может быть, и был, по правде говоря, моя мать не слишком уверена. Но раз вас интересуют такие подробности, могу вам еще сообщить, что мой отчим держит паб и очень недурной.

Все они как будто затихли на мгновение, а потом сразу заговорили, видимо, чтобы сгладить неловкость. Сидевший слева от меня Хью сжал мне под столом руку.

— Молодец, Линда, — прошептал он, — так ей и надо, сучке.

Мне было приятно, что он меня поддержал, но нам не удалось с ним поговорить, потому что Питер увел меня посмотреть какие-то китайские вышивки, которые его дедушка привез из Пекина, где он был послом.

Когда мы их рассматривали, он сказал:

— Вы жестоки ко мне, Линда.

Я прекрасно знала, о чем сейчас пойдет разговор, но прикинулась удивленной.

— Что за ужасные вещи вы говорите! А я-то надеялась, что так хорошо вела себя в свой первый уик-энд в загородном доме.

— Вы же знаете, что я не об этом, — возразил он.

Я отрицательно покачала головой и широко раскрыла глаза, всем своим видом показывая, что ничего не понимаю.

Вдруг он отбросил вышивки и схватил меня за руки. Он заговорил порывисто, пылко, совсем непохоже на его обычный спокойный и сдержанный тон.

— Ведь вы пожалеете меня, правда, Линда? Вы будете добры ко мне? Прошу вас, дорогая, я от вас без ума, просто без ума!

— Но я вас так мало знаю, — сказала я мягким, слегка неуверенным тоном. — Все это так неожиданно и даже немножко страшно. Я не хочу, чтобы меня торопили.

— Я не стану вас торопить, обещаю вам. Но, Линда, позвольте мне прийти поговорить с вами вечером, когда все разойдутся. Нам никак не удается остаться наедине среди этой дурацкой толпы.

Я отняла у него руку.

— О Питер… — сказала я укоризненно.

— Я ничего себе не позволю, я буду хорошо себя вести, обещаю вам, но только позвольте мне поговорить с вами вечером наедине.

— Вы меня просто терроризируете, Питер, — ответила я. — Вы меня преследуете, и это ужасно с вашей стороны.

Он сразу же сменил тон на самый смиренный и униженный и только повторял:

— Я сделаю все для вас, Линда, абсолютно все, я на все пойду. Позвольте мне только сделать вас счастливой.

— Если вы будете меня так загонять, — сказала я твердо, — это не принесет мне счастья. В конце концов, я только неделю с вами знакома.

После этого я, конечно, настояла на своем, но все же из предосторожности заперла свою дверь…

Мне смешно, когда я вспоминаю, что я ему говорила… В каком-то смысле это была правда, я его не обманывала. Я действительно не хочу ни в чем спешить.

Я думаю, что, как истинная дочь своей матери, я должна была бы не упускать шанс сойтись с Питером, ухватиться за него обеими руками, но где-то в глубине души я чувствую, что когда-нибудь полюблю по-настоящему — не задумываясь о том, что я от этого буду иметь.

Деньги, бриллиантовые браслеты, даже ужины и приемы в загородных усадьбах — все это, в сущности, плата за любовь. А я бы хотела любить человека ради него самого, а не потому, что он граф или очень богат…

Все эти мысли приходят мне, когда я сижу в постели с подарком Питера на руке! Браслет чудесно выглядит и сверкает на солнце, переливаясь гранями, когда я поворачиваю руку…

У меня такое впечатление, что Питер постоянно ведет какую-то игру. Я чувствую себя пешкой в этой игре и так и представляю себе, как он рассуждает: «Куплю-ка я Линде браслет. Это должно поразить падчерицу какого-то трактирщика».

Я не жалею, что сказала леди Клер правду о своем происхождении. Но мне и в самом деле хотелось бы знать, кто был мой отец. Быть может, он имел такой же дом, как Уайтфрайерс, может, он тоже бывал здесь.

Интересно, поведи себя мама умнее, женился бы он на ней?

Однажды она мне сказала, что очень любила его. Вероятно, как Клеона, она не могла ему ни в чем отказать.

В любом случае я должна отослать браслет Питеру.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

О, Боже мой, положение все больше осложняется!

Питер в бешенстве. Пупсик изводит меня постоянными телефонными звонками, и надо же, чтобы Хью, самый симпатичный из них, как раз сейчас отправился на какие-то маневры или по каким-то служебным делам.

С Пупсиком я могу справиться, хотя просто не понимаю, почему он терпит все мои грубости; он имеет довольно жалкий вид и часами просиживает в клубе в надежде, что я его позову.

А вот с Питером хуже. Он с каждым днем становится все более сердитым и раздражительным. Сначала пытался умолять, соблазнять, запугивать меня, теперь только злится.

Все дело в том, что он боится, как бы его друзья по клубу не узнали, что я с ним не живу!

Последнее время, насколько я поняла из разговоров Клеоны и других девушек, кто-то распускает слух, что Питер не настолько преуспел, как старается показать, и его начинают поддразнивать.

До отъезда Хью мы с ним ходили на прием в посольство.

Питер появился с Верой, у которой был вид как у кошки, налакавшейся сливок. Я сразу же поняла, что у него на уме.

Вера сияла улыбками и ужасно носилась с Питером, а он все время оглядывался, пока не увидел меня, но притворился, что не замечает, и принялся вовсю ухаживать за Верой, явно чтобы произвести на меня впечатление.

Вся его хитрость была слишком прозрачна, а Вера вела себя очень глупо, томно заглядывая ему в глаза и опуская голову ему на плечо во время танцев.

Мужчины — скверные актеры. Полчаса спустя эта затея Питеру наскучила, и он бросил свою игру.

Хью и я решили потанцевать, и, когда мы проходили мимо их столика, я не могла отказать себе в удовольствии и помахала рукой:

— Привет, Питер, как мило, что вы здесь!

Он вскочил и представил меня Вере.

Она поздоровалась ледяным тоном, окинула меня презрительным взглядом и принялась обхаживать Хью. Все это было так грубо, что я решила проучить ее.

— Вы не хотите потанцевать со мной, Питер? — спросила я с улыбкой.

Будь он умнее, он бы отказался и тем самым отплатил бы мне за мое поведение, но он тут же пригласил меня.

Мы оставили Хью с Верой, которая так взбеленилась, как он мне потом рассказывал, что чуть не шипела от злости.

Питер обнял меня очень крепко.

— Это не может продолжаться, Линда, — сказал он.

— Совершенно согласна, — ответила я. — Здесь слишком тесно.

Он слегка встряхнул меня.

— Хватит дурачиться. Вы же знаете, что я имею в виду, вы не можете так со мной обращаться.

— Почему? — спросила я, помахав какому-то знакомому через его плечо.

— Потому что я этого не потерплю, — прорычал он.

Я пожала плечами.

— Ну что же, дорогой, это ваше дело.

Я старалась болтать о разных разностях. Питер хмуро молчал. Мы подошли к столу, где сидела Вера.

— Простите меня, — сказала я ей, — что я увела от вас Питера, но мы с ним старые друзья, и нам есть о чем поговорить!

Прежде чем она успела придумать что-нибудь достойное в ответ, Хью вскочил и утащил меня в круг танцующих.

Мы с ним посмеялись над всей этой историей, но, вернувшись домой, я устыдилась своего поведения. Мне стало настолько не по себе, что я села и написала Питеру записку. Это была, конечно, слабость с моей стороны, но я не могу обижать людей, в особенности когда они была добры ко мне.

«Извините, Питер, — написала я, — я просто свинья. Линда». И отправила записку ему домой с посыльным.

На следующее утро мне доставили корзину роз с приглашением на завтрак. Когда я приехала в «Ритц», Питер уже ждал меня, и я сразу же увидела, что он в хорошем настроении.

Сделав заказ, Питер сказал:

— Мне надо вас кое о чем спросить, Линда.

— О чем?

— Почему бы вам не уехать со мной навсегда? — сказал он очень серьезно. — Я заставлю жену развестись со мной, и мы поженимся.

На какое-то мгновение я не поверила своим ушам, но потом вспомнила, что ему неизвестно о том, что Клеона рассказала мне о своем романе с ним.

Он, наверно, видел ее, когда заезжал за мной к Канталупу, и знал, что она там работает, но не догадывался, насколько мы с ней близки, потому что я никогда не упоминала о ней при нем.

Я не сразу поняла, о чем он говорит, но потом во мне поднялась такая злость к нему за его попытку провести меня так же, как он сделал это десять лет назад с Клеоной, что вместо того, чтобы дать какой-то осторожный уклончивый ответ, я выпалила первое, что пришло мне в голову.

— Господи, Питер, — сказала я, — подумать только, что вы пытаетесь разыграть со мной этот старый трюк!

— Какой старый трюк? — резко спросил он.

Впервые со дня нашего знакомства я увидела, как он покраснел.

И тут я сообразила, что не должна выдавать Клеону. Питер богатый и влиятельный человек и имеет возможность навредить ей. Если один мужчина может достать тебе работу, другой так же легко может лишить тебя ее. Я быстро изменила тон.

— Вы никогда не упоминали при мне о вашей жене.

— Я не могу говорить о ней. У нас плохие отношения, и уже много лет.

— Может быть, она вас не понимает, — сказала я.

Он быстро взглянул на меня, чтобы убедиться, не смеюсь ли я над ним, но я сохраняла серьезный вид.

— Пусть это прозвучит банально, — сказал он, — но дело именно так и обстоит, она не любит меня, и я не люблю ее. — И совсем другим тоном, пылко воскликнул: — Как было бы чудесно, если бы мы всегда были вместе, дорогая!

— Вы уверены, что ваша жена захочет развода?

— Уверен, если я дам ей для этого основания. Мы уедем на Таити или еще в какие-нибудь волшебные края, пока не прекратятся все эти скандалы и сплетни. Ну скажите же, что вы согласны! Прошу вас, Линда!

Я опустила глаза, как будто напряженно думая, а потом спросила:

— А почему ваша жена не развелась с вами раньше, раз вы с ней давно не живете?

Он начал мямлить, запинаться и невнятно бормотать что-то о скандалах и перемывании на людях грязного белья и всякую прочую избитую ерунду.

— Я подумаю о вашем предложении, — сказала я спокойно. — Но лучше было бы, если бы ваша жена дала вам письменное обещание развестись с вами, если вы дадите ей основания.

После этого атмосфера за завтраком была, конечно, не очень жизнерадостной. А потом мы поехали к нему послушать новые пластинки, полученные им из Америки.

Я бросила жакет и шляпу на кресло и только собралась поставить пластинку, как Питер схватил меня за плечи и повернул лицом к себе.

— Вы играете со мной, Линда, — сказал он. — Ведь так?

— Мне больно, Питер, — воскликнула я, пытаясь высвободиться, но у него были такие сильные пальцы, что мне это не удалось.

— Вам на меня наплевать, вы хотите только мучить меня, вы меня с ума сводите! Я не потерплю этой пытки!

Он обнял меня и поцеловал, и целовал снова и снова, так что у меня заболели губы. Как я ни старалась, бороться с ним было невозможно.

Внезапно он отпустил меня и оттолкнул, так что я налетела на софу и должна была ухватиться за нее, чтобы не упасть.

Питер тяжело дышал, глаза у него потемнели.

— Вот! — сказал он с торжеством. — Мне давно следовало так поступить. Я дошел до предела, мое терпение истощилось. Или вы уедете со мной, или убирайтесь к черту!

Я была настолько поражена, что только молча смотрела на него во все глаза. Потом я поднесла руку ко рту. На пальцах у меня остались следы крови.

Слезы выступили у меня на глазах, не столько от боли, сколько от шока. Питер заметил это.

— О черт! — сказал он. — Уходите лучше, пока я еще владею собой.

С этими словами он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Постояв минуту, я надела жакет и шляпу и вышла на улицу.

Поцелуи разочаровали меня. Я ожидала совсем другого!

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

О, я отдала бы все на свете, чтобы иметь возможность позвонить маме и рассказать ей о том, что произошло!

Но сейчас, ночью, это было бы неразумно: во-первых, телефон в баре, а он закрыт, а во-вторых, мама стала бы пытаться убедить меня согласиться.

Только подумать, что я, Линда Снелл, отказалась выйти замуж за лорда! Это просто, как сказала бы Бесси, «умора».

Правда, лорд всего лишь Пупсик, и я слишком хорошо знаю, чего он стоит, но, с другой стороны, лорд — это все-таки лорд, и что там ни говори, а я бы стала называться «миледи»…

Как только мы сели в его машину, Пупсик достал из кармана маленькую коробочку. Внутри оказалось очаровательное кольцо с крупным сапфиром.

— О Пупсик, какая прелесть! — воскликнула я.

Пупсик остановил машину и сказал, слегка задыхаясь от волнения:

— Линда, будьте моей женой!

Я так удивилась, что не знала, что сказать, и просто сидела, держа в руках коробочку с кольцом. Я смотрела сквозь переднее стекло, стараясь понять, что со мной происходит.

Странно, но в этот момент я думала только о потоке машин, двигавшихся нам навстречу, о мелькающих огнях, о шуршании колес.

Я просто не могла вообразить Пупсика своим мужем. Замужество с ним не укладывалось у меня в голове. Это настолько неестественно, что, казалось, не имело ко мне отношения. Его предложение было нереальным, нелепым, чем-то вроде игры, например, «что бы вы сделали, если бы стали миллионером?».

Поскольку я молчала, Пупсик взял мою руку и принялся целовать ее, повторяя:

— Прошу вас, будьте моей женой, Линда! Я так люблю вас! Пожалуйста, выходите за меня замуж!

Ужасно то, что он казался мне при этом смешным и нелепым. Я почувствовала, что будь он хоть тысячу раз лорд, я не могу выйти за смешного человека.

— Не знаю, Пупсик, — сказала я. — Вы застали меня врасплох!

Сказала и сразу же засмеялась. Я походила на какую-нибудь викторианскую девицу, лепетавшую: «Ах, как это внезапно, мистер Арчибальд!»

Но Пупсику вовсе не было смешно. Он начал умолять меня. Теперь он выглядел не только смехотворным, но жалким, и все это становилось мне противно. И зачем он пристает ко мне с такими просьбами?

По-моему, мы просидели в машине несколько часов. Пупсик все время говорил, не умолкая, а я сжимала в руке кольцо.

В конце концов я сжалилась над ним и сказала, что поношу кольцо, на правой руке, разумеется, не как обручальное, и что я подумаю.

Пупсик так униженно благодарил меня, что мне захотелось встряхнуть его как следует и сказать: «Да не раболепствуйте вы так! Разве вы не понимаете, что это мне следовало бы благодарить вас за предложение жениться неизвестно на ком?»

Но я, разумеется, этого не сказала, и, когда я поднялась к себе, он, наверно, еще долго просидел, думая обо мне, потому что, выглянув из окна через какое-то время, я увидела, что он только что собрался отъезжать.

Я сижу одна и не знаю, что и думать. В душе у меня полное смятение. Мне кажется, слышу мамин голос:

«Линда! Какая удача! Ты с ума сошла, если не хочешь за него выходить! Кого ты, интересно, дожидаешься? Принца Уэльского?»

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

С Питером наконец покончено. У нас была ужасная ссора!

Правда, к этому уже шло, но мне жаль, что все так получилось, потому что я не люблю скандалов.

Вообще-то говоря, я не так дорого ему обошлась — туалеты для уик-энда, цветы, завтраки и ужины, и несколько флаконов духов.

Отчасти всему виной Клеона, потому что она опоздала на час и выбила всех из колеи. А у нас было очень много дела, так как поступило два заказа на приданое.

Помимо всего мадам Жан получила какие-то дурные известия и пребывала в жутком настроении. И к тому же еще у одной из девушек вышла неприятность. Она взяла без спросу жакет из демонстрационных моделей, и Канталуп задал ей жару. Поэтому она тоже была в паршивом настроении. Одним словом, обстановочка еще та.

Во всяком случае, к завтраку я уже чувствовала себя без сил, лицо все в пятнах, волосы в беспорядке, и тут мне сообщили, что меня ожидает какой-то джентльмен.

Выглянув из окна, я увидела «Роллс-Ройс» Питера.

Первое мое побуждение — сказать, что я не могу с ним увидеться. Так оно было бы лучше, но я подумала, что хороший завтрак пойдет мне на пользу. Я оделась, напудрилась и уже хотела уходить, когда Клеона заметила:

— У тебя на чулке дырка.

И правда, на самом видном месте поехала стрелка, а это была новая и лучшая пара, большей неприятности для женщины не придумаешь.

— Я не могу сейчас переодеваться, — подумала я вслух. — Придется Питеру повезти меня в какое-нибудь укромное место. В «Ритц» в таком виде не войдешь. Я так ему и сказала.

— Ладно, — пожал он плечами. — Поедем в «Maison Basque», хотя я уже заказал в «Ритце» ваш любимый столик у окна.

Это меня еще больше рассердило. До чего же противно, когда какой-нибудь пустяк, вроде дырки на чулке, мешает тебе сделать то, что ты хочешь.

Когда мы приехали в ресторан, нельзя сказать, чтобы я была сама любезность.

Питер мог бы сообразить, что момент для объяснения не самый подходящий, но где уж мужчине до этого додуматься.

Это была наша первая встреча после эпизода с поцелуями. Я полагаю, ему хотелось, что называется, облегчить душу, во всяком случае, он приступил сразу же, как сделал заказ.

— Так не может продолжаться, — начал он и повторил все то, что твердил неделями.

— Питер, — поморщилась я, — опять то же самое? Вы же знаете, мне это надоело.

— Вот как? — сказал он очень неприятным тоном. — Насколько мне известно, есть только одно, что вам не надоедает теперь!

— И что же это? — спросила я с любопытством.

Он пожал плечами.

— Глупо было надеяться, что вы не похожи на других женщин.

— А я не знала, что у вас были такие надежды, — удивилась я. — Что вообще вы хотите сказать?

Он сердито ударил по столу кулаком.

— Я хочу сказать, что это безответное чувство не может длиться бесконечно. Я сделал для вас все, что мог, все, что вы мне позволили.

Тут я действительно разъярилась.

— Если вы думаете, что можете купить меня, вы очень ошибаетесь. — Я сердилась, с каждой минутой все больше выходя из себя.

— Вы очень неблагодарны, — медленно произнес Питер.

Это привело меня в еще большее раздражение. Главным образом потому, что в глубине души я сознавала, что он прав.

— Вам лучше держаться людей своего возраста и своего положения, — сказала я. — Я уверена, что ваши приемы им лучше знакомы, чем мне, и если вы воображаете, что можете купить меня за несколько бриллиантовых безделушек, повторяю, вы очень ошибаетесь. А что касается ваших разговоров о разводе, я в этом не нуждаюсь. Уж лучше выйти за Пупсика, чем иметь дело с вами!

Я взяла свою сумочку и вышла, оставив завтрак нетронутым.

Я была в таком бешенстве, что прошла по Бакли-сквер до самого парка, и наплевать, что скажут в ателье. Пусть хоть лопнут с досады, дожидаясь меня.

Мне нужно поостыть, прежде чем возвращаться. Возможно, я повела себя глупо с Питером, но иногда необходимо оставаться самой собой. Нельзя же постоянно разыгрывать роль.

Я сознаю, что сержусь в основном из-за того, что не права, хотя я вовсе не такая неблагодарная, как думает Питер.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

С Бесси беда, и она очень больна.

Я бы сделала все на свете, чтобы ей помочь; ну надо же, чтобы все это случилось, когда я сама в затруднительном положении.

Чтобы повсюду бывать, мне приходится покупать множество туалетов. И хотя мистер Канталуп уступает мне их дешевле, я потратила на них все свое жалованье. А теперь, поскольку с Питером мы расстались, надо платить еще и за еду.

Если бы только Бесси пришла ко мне раньше, все было бы еще не так плохо, но она спохватилась поздно и обратилась к какой-то старухе, которая ее чуть не убила.

Конечно, я во всем виню себя, потому что, если бы мы виделись с ней, она бы не дошла до такого состояния.

Как только возникли какие-то подозрения, этот мерзавец Тедди бросил ее, и последние три недели Бесси пролежала у себя в комнате, совершенно обессиленная, одно кровотечение следовало за другим.

Если бы не ее квартирная хозяйка, под грубой наружностью которой скрывалось доброе сердце, она бы уже оказалась на улице.

После всего случившегося Бесси не рискнула пойти в больницу, боясь неприятностей из-за незаконной операции.

Не знаю, что бы произошло, если бы я не заглянула к ней вчера вечером.

У меня было плохое настроение, и мне не хотелось встречаться с Пупсиком или с кем-нибудь еще. Я размышляла, кого бы мне навестить, маму или Бесси.

Я даже не знала, где сейчас Бесси, потому что месяц назад она говорила, что поедет на гастроли. Но в конце концов все-таки решила навестить свою подругу. Немного ее здравого смысла мне бы не повредило.

На мой звонок вышла хозяйка, и я сразу же поняла, что что-то случилось.

— Бесси дома? — спросила я.

Миссис Глобел (так звали хозяйку) сказала:

— Дома, и если она еще жива, то уж никак не благодаря своим милым друзьям.

— Что случилось, тетушка? — спросила я.

Так мы ее всегда называли, потому что единственной прислугой в доме была ее племянница и мы, вслед за ней, привыкли называть хозяйку «тетушкой».

Миссис Глобел скрестила руки на груди.

— Если хотите знать, то я думаю, она умирает.

— Умирает? — как-то глупо переспросила я.

Мне показалось, что она пошутила.

— Не будь я христианкой, — продолжала тетушка, — я бы давно ее выставила. Я всегда была порядочная и такого у себя в доме не терпела. И мистер Глобел мне тоже говорит: «Дура ты, Герта, эта девчонка доведет нас до беды, помяни мое слово, а если она умрет и начнется следствие, что нам тогда делать, хотел бы я знать?» А она мне еще за пять недель должна, да плакали, видно, мои денежки.

Через несколько минут я уже знала, что случилось. Конечно, со слов тетушки, и в основном это были ее догадки, потому что вряд ли Бесси с ней откровенничала.

Выслушав ее торопливый рассказ, я кинулась наверх, где нашла Бесси в постели, белую как полотно.

Она так похудела, что я с трудом ее узнала. Незавитые светлые волосы висели тонкими жидкими прядями, и вдоль пробора, где уже не было следов перекиси, темнела полоса. Выглядела она ужасно.

В комнате была страшная грязь, постельное белье не менялось уже, наверное, несколько недель, но я не могла упрекать тетушку, которая и так держала Бесси на квартире, не получая за это ни пенса.

Я поговорила с Бесси, и она рассказала мне, что случилось, какой она была дурой.

— Я ведь знала и получше место, — проговорила она слабым голосом, — только там это стоило десять фунтов, а у меня не было таких денег.

— Ты писала Тедди? — спросила я.

Она отрицательно покачала головой.

— Я ему сказала, когда узнала, и с того момента он ко мне и близко не подходил. Бесполезно ругать его, Линда, — добавила она, видя мое негодование, — он женат, и это все моя вина; женщина всегда виновата.

— О Бесси, почему ты не пришла ко мне?

Она усмехнулась. Это была тень ее прежней улыбки.

— Я подумала, что у твоих герцогов и герцогинь лишней комнаты не найдется, — сказала она.

Я чуть не заплакала от этой шутки, зная, как ей плохо.

— Я тебя сейчас же отсюда увезу, Бесси, — сказала я.

— Я не пойду в больницу, — быстро произнесла она. В глазах у нее мелькнул страх.

— Ты поедешь в частную клинику, и я достану тебе лучшего врача в Лондоне.

— Тебе это не по средствам, Линда, — попыталась возражать она.

— Я очень богата, Бесси, моя настоящая фамилия Рокфеллер.

Я спустилась вниз и сказала тетушке, что вернусь через час и расплачусь с ней. Миссис Глобел приободрилась и повеселела.

— Вы молодчина, тетушка, жаль только, что раньше не дали знать, я бы давно что-нибудь сделала.

Я села в такси и кинулась на поиски Клеоны. И Клеона не подвела. Когда я все ей рассказала, она связалась со своим врачом и тот порекомендовал клинику. Мы все устроили, и она одолжила мне двадцать фунтов.

Я привезла врача с собой, и он осмотрел Бесси. Он оказался очень хорошим человеком, никого не упрекал и не поучал, хотя, конечно, сразу понял, в чем дело.

Он вызвал санитарную машину и медсестру. Бесси завернули в одеяло и положили на носилки. Испуганная Бесси цеплялась за мою руку.

— Ты меня не оставишь, Линда, ведь не оставишь? — повторяла она.

Я пообещала, но, когда мы приехали в клинику, в операционную меня, разумеется, не пустили.

Я ожидала приговора внизу и надеялась только, что в моей жизни никогда больше не будет такого ужасного ожидания.

Мне показалось, что я часами ходила и ходила по комнате, пока наконец не появился доктор — знакомый Клеоны. Он оставался с Бесси все время, хотя операцию делал другой врач.

— Думаю, все в порядке, мисс Снелл. Сэр Артур удовлетворен исходом операции, и будем надеяться, что ваша подруга проведет ночь благополучно.

Поблагодарив его, я спросила:

— Сколько это будет стоить?

Он подумал немного и сказал:

— Пятнадцать фунтов в неделю, но я уверен, что сэр Артур сделает скидку, если я его попрошу. Обычно он берет сто пятьдесят гиней, но не волнуйтесь, думаю, вам обойдется дешевле.

— Мне не жаль денег, — быстро сказала я, — вопрос только в том, где их достать.

— Понимаю. Но не беспокойтесь, двадцати пяти гиней будет достаточно. Он добрый человек, я знаю. Если бы вы промедлили еще сутки, могло быть слишком поздно. Ведь вы согласны, что человеческая жизнь стоит любых жертв.

Доктора — удивительные люди. Я часто слышала, как они бывают добры к бедным девушкам, но мне никогда еще не случалось в этом убедиться.

Когда я доложила обо всем Клеоне, она сказала мне, что в этой клинике они обычно берут двадцать гиней в неделю и что они всегда очень хорошо относятся к пациентам, и поэтому она рада, что Бесси попала туда.

Доктор Эдвардс — так зовут симпатичного врача — говорит, что Бесси пробудет там пять или шесть недель. Я заплатила сразу же за две недели вперед и еще за операцию.

— Вы можете подождать с уплатой, — сказал доктор Эдвардс. Но я предпочла рассчитаться, пока у меня было чем.

Я вижу, что мне предстоят еще и другие расходы. Когда я зашла сегодня утром навестить Бесси, сестра сказала:

— Будьте любезны привезти ночные рубашки для вашей подруги, у нас нет для нее подходящего размера.

К Бесси меня не пустили, потому что она еще слаба, но сестра сказала, что ночь прошла хорошо и что я смогу увидеть ее через день-другой.

Днем я поехала на Тотнэм-Корт-роуд.

Тетушка, разумеется, уже сдала комнату Бесси и запихала все ее вещи в старый сундук на чердаке. Я еще никогда не видела такого невообразимого беспорядка, хотя моя собственная одежда в былые времена выглядела, наверно, не лучше.

Все вещи нуждались в стирке и штопке. Наконец я нашла одну рубашку более или менее приличную, все остальное никуда не годилось. Теперь-то я знаю, что все, что стоит дешево, в конечном счете обходится дороже.

Просматривая содержимое сундука, я нашла фотографию Тедди и пару его писем, которые Бесси сохранила.

В них не было ничего особенного, но меня взбесило то, что он оставил ее в таком состоянии — если бы он прислал ей денег, я бы еще могла с этим примириться, но бросить ее в таком состоянии было просто подло.

Конечно, Тедди был слишком умен, чтобы написать на конверте или в письме свой адрес, и я не знала, где его найти. Подумав немного, я решила обратиться к Тони.

Я никогда бы этого не сделала ради себя самой. Тони мне очень помог и предпочел уйти из моей жизни, но я так переживала из-за Бесси, что тут же позвонила ему на работу.

Когда меня спросили, кто говорит, я сказала: «Это от мистера Канталупа», потому что я знала, что на эту фамилию он должен будет среагировать. Вскоре я услышала его голос:

— Хелло!

— Тони?

— Кто это? — быстро спросил он.

— Это Линда, — ответила я. Я услышала, как он перевел дыхание, и продолжила: — Я не хочу вас беспокоить, хотя мне следовало бы поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали. Но мне нужен адрес Тедди — вашего приятеля Эдварда, — вы знаете, о ком я говорю.

— Да, — сказал он, — но зачем он вам нужен?

— Вам лучше об этом ничего не знать. И тем более никому не говорить, что это вы дали мне его адрес, потому что я намерена так его припугнуть, что он в жизни этого не забудет. Так вы скажете?

Несмотря на мое угрожающее заявление, он дал мне номер телефона Тедди. Потом голос его изменился.

— У вас все в порядке, Линда?

— В полном. А вы… счастливы, Тони?

Он медлил с ответом. Я поняла, что это было жестоко с моей стороны, и сказала только:

— Благослови вас Бог, Тони, желаю вам счастья! — И положила трубку.

Я позвонила по номеру, который он дал мне, и спросила секретаршу, когда можно видеть Тедди.

— Кто это говорит? — спросила она.

— Я звоню по поручению мистера Робинсона, — назвала я первую пришедшую мне на ум фамилию. — Дело очень срочное.

— Записываю вас на три часа, — сказала она.

Я поблагодарила и направилась в Сити.

С работы я отпросилась, сказав мадам Жан, что у меня фотосъемка.

В Сити я пришла за несколько минут до трех часов. Сердце у меня отчаянно стучало, когда я вошла в контору Тедди.

Там было множество клерков, какие-то люди сновали в разных направлениях, и все они поглядывали на меня с любопытством. Секретарша удивилась при виде меня.

— Мне кажется, вы называли фамилию Робинсон, — сказала она подозрительно.

— Да, — ответила я, — я пришла от мистера Робинсона.

— В вашем распоряжении всего несколько минут, мы сегодня очень заняты.

— Этого вполне достаточно, — сказала я.

Минутой позже у нее на столе раздался звонок; она открыла передо мной дверь в кабинет Тедди.

Он сидел за огромным письменным столом у окна. Перед ним лежали горы бумаги, а справа стояли два телефона.

Как только я его увидела, я вдруг ясно поняла, насколько вульгарным и пошлым он выглядел по сравнению с Питером, Хью или даже Пупсиком. До чего же гнусная у него была физиономия! А раньше он казался мне привлекательным.

Я не могу объяснить, что в нем показалось мне таким отталкивающим: его грубое лицо, неподходящая по расцветке рубашка или булавка в шелковом галстуке.

Он поднял глаза, когда я вошла, и буквально остолбенел, словно увидел привидение.

— Господи, — сказал он, поднимаясь, — неужели это Линда?

— Она самая. — Я улыбнулась. — Как поживаете, Тедди? Давно мы не виделись.

С самым светским видом я подошла к нему, протянула ему руку и села, прежде чем он успел что-нибудь сказать.

— Могу я вам чем-нибудь быть полезен, Линда? — спросил он немного нервно, перебирая бумаги на столе. — Боюсь, что у меня немного времени, я сегодня ужасно занят.

— О, я и не займу у вас много времени, — сказала я. — Мне нужен чек на двести фунтов.

— Двести фунтов? — повторил он, запинаясь. — Что вы хотите этим сказать?

— То, что сказала, и это вам еще дешево обойдется, Тедди, так что не прикидывайтесь, что вас разоряют.

— Но послушайте, Линда… — начал было он.

— Можете не трудиться продолжать! — перебила я его. — Вы бросили Бесси в беде, и она чуть не умерла из-за вас — она и теперь еще в опасности.

— Мне очень жаль, — сказал Тедди. — Разумеется, меня это ни в коей мере не касается, и я отнюдь не считаю себя ответственным.

— Считаете или не считаете, это не имеет отношения к делу — достаточно того, что я считаю вас ответственным, и вы или заплатите, или…

— Это шантаж, — быстро сказал Тедди. — Я не позволю себя шантажировать ни вам, ни какой-то там потаскушке, которая рассказывает всем, что якобы беременна от меня!

— Да, Тедди, это шантаж, я не скрываю. И что вы намерены делать, вызвать полицию и передать меня в руки правосудия?

Это его несколько озадачило.

— Не трудитесь отвечать, — сказала я, вставая. — Я вижу, что не в состоянии убедить вас помочь. Не дадите ли вы мне адрес вашей жены, чтобы избавить меня от необходимости разыскивать его самой? У меня имеется несколько писем, которые я хотела бы ей показать, хотя я уверена, что история и без них достаточно интересная. До свидания, Тедди!

Я направилась к двери.

— Черт вас возьми, ведь это шантаж!

— Знаю и признаю, — сказала я с достоинством.

Моя рука была уже на ручке двери, когда он окликнул:

— Постойте!..

Я остановилась, не поворачиваясь.

— Послушайте, Линда, — начал он с напускной самоуверенностью, — вам не удастся выманить у меня эти деньги, но в память о добром старом времени я дам вам двадцать пять фунтов, и будем квиты.

— Моя цена двести фунтов, — сказала я, — на меньшее я не согласна.

— Я не стану платить. — Тедди засунул руки в карманы.

— Не хотите, и не надо. Мне все равно.

Я уже приоткрыла дверь, когда он снова остановил меня.

— Закройте эту проклятую дверь и вернитесь.

Я повиновалась.

— Даю вам за письма сто фунтов, — сказал он, — а вы пообещаете, что больше не станете меня беспокоить.

— Двести фунтов, — сказала я.

— Сто пятьдесят.

— Ну уж только ради вас, Тедди, сто девяносто девять фунтов и десять шиллингов.

Я открыла сумочку и показала ему связку писем.

Минуту он колебался, потом, ругаясь сквозь зубы, достал чековую книжку.

— Если чек не оплатят, я пойду прямо к вашей жене и расскажу ей интересную историю, и мне почему-то кажется, Тедди, что она мне поверит.

— Я с вами когда-нибудь за это рассчитаюсь, Линда!

— Попробуйте, — рассмеялась я.

Он протянул чек и буквально выхватил у меня письма.

— Это послужит мне уроком, — проворчал он.

— Надеюсь, — сказала я, вставая и опуская чек в сумочку.

Он взглянул на меня, и на лице у него появилось гнусное плотоядное выражение.

— Вы должны мне за это по меньшей мере поцелуй.

— Попробуйте только приблизиться ко мне, это вам обойдется еще в сотню фунтов, — сказала я холодно.

— Оно, пожалуй, и стоит того, — ухмыльнулся он. — Я всегда хотел вас, с того самого момента, как увидел впервые. Вы любой другой девчонке сто очков вперед дадите.

Я подождала, пока он подошел ко мне совсем близко, все с тем же мерзким выражением, и затем, размахнувшись, изо всех сил влепила ему пощечину. Это был вульгарный поступок, но ничто не доставило бы мне большего удовольствия.

— А теперь прочь с дороги, — сказала я, — и впредь держитесь от меня подальше.

С этими словами я распахнула дверь и вышла. Он разразился бешеной руганью.

Секретарша бросила на меня устрашающий взгляд, но я быстро прошла мимо нее, проворно спустилась по лестнице и стремглав кинулась в банк.

Мне казалось, что прошли часы, пока мне отсчитали деньги и я уложила их в сумку. Сидя в автобусе, я чуть не пела от охватившего меня чувства торжества.

Сто фунтов я положила в свой банк на имя Бесси. Остальное оставила для врача и на уплату за клинику.

Я ликовала: Тедди пришлось-таки раскошелиться!

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

О Боже, не дай Бесси умереть… она не должна умереть… милая Бесси, она так любит жизнь… так всему радуется… это несправедливо, что она страдает. Ей очень плохо. Врачи говорят, что она может умереть… нет, не может… они просто говорят, чтобы напугать меня!

О Боже, не дай ей умереть… сохрани ей жизнь… я сделаю все… если только что-то можно сделать.

Вчера, ложась спать, я думала о том, как Бесси поправится и потратит деньги, которые я ухитрилась выудить для нее у Тедди. Я собиралась рассказать ей обо всем, как только ей станет лучше… она не может умереть… не должна…

О, я презираю себя, вспоминая, как мало я сделала для Бесси после того, как она столько сделала для меня! Если бы не она, что бы сейчас со мной было? А что я для нее сделала — ровным счетом ничего… как я себя презираю… я могла доставить ей столько удовольствия, мы могли бы вместе ходить на вечеринки, развлекаться… ведь она так любит жизнь, так умеет веселиться… но я этого не сделала.

О, я отлично знаю, почему так получилось… потому что я сноб… отвратительный ничтожный сноб… я не хотела, чтобы она приходила в ателье, где ее могли увидеть девушки и стали бы над ней смеяться — над ней-то, которая лучше их всех, вместе взятых!

Почему я не порадовала ее… если она выживет, клянусь, я сделаю для нее все на свете… я отдам ей все, что у меня есть.

Почему они не приходят и ничего не говорят… прошло еще пять минут… бесполезно торговаться с Богом.

Если Бесси умрет, я никогда больше не буду счастлива… конечно, я не буду все время рыдать и стенать… но я никогда не прощу себе, что не сделала того, что должна была сделать, не исполнила свой долг… да именно долг, — это, кажется, из молитвенника, но так справедливо! Я не сделала того, что могла для нее сделать.

Надо позвонить в ателье, я опаздываю, а мне не хочется потерять работу, сейчас пригодится каждое пенни, ведь это все для Бесси…

Половина десятого… наверно, уже скоро я все узнаю… Бесси не должна умереть… она не умрет… кто-то идет… сердце у меня бьется так, что больше не могу выносить… это доктор Эдвардс… я вижу его лицо…

О Господи, я знаю, что он сейчас мне скажет!

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Я думаю, если бы я написала книгу о своей жизни, получилось бы что-нибудь такое скучное, что читатель бы зевал или сказал: «Такого в жизни не бывает!»

Последние два дня были настолько невероятные, что мне кажется, что все это происходило не со мной, а с кем-то другим.

Это все равно что видеть себя на сцене, я как будто бы видела себя со стороны, но в то же время я знаю, что это была я, хотя мои чувства в таком разброде, так хаотичны, что я не могла бы дать в них себе отчет, разобраться в них, даже если бы захотела…

Утром я присутствовала на похоронах Бесси, и, хотя я собственными глазами видела, как гроб засыпали землей, все казалось мне каким-то нереальным, как будто это была вовсе и не Бесси.

Я сама заплатила за похороны и настояла, чтобы гроб был с серебряными ручками. Я знаю, Бесси бы это понравилось, и это было единственное, что я могла еще для нее сделать.

Гарри отвез меня в Кенсл-Грин на своей машине, но на кладбище не пошел, а остался ждать за воротами, и, когда я вернулась и села рядом с ним, я вдруг подумала, что так и должно быть, что он здесь, потому что мы встретились благодаря Бесси.

Быть может, судьбой было предназначено, чтобы через Бесси мне было суждено обрести самое замечательное, что только может быть на свете. Она дала мне так много, что даже и величайшее счастье в моей жизни должно было прийти ко мне именно через нее. Это, наверно, звучит кощунственно, потому что с Гарри мы встретились в тот день, когда Бесси, милая Бесси, моя лучшая подруга, умерла. А могли бы не встретиться…

Если существует какая-то загробная жизнь, то Бесси, наверно, счастлива теперь, и если она знает, что сейчас происходит со мной, то она радуется за меня.

Как жаль, что ее больше нет. Мне бы так хотелось рассказывать ей все о Гарри.

Все случилось так странно и необычно. Я вспоминаю, как все это было, с того момента, когда доктор Эдвардс сказал мне, что Бесси умерла. Он говорил что-то о заражении крови и изнурительной лихорадке.

Я не плакала. Я не помню, чтобы я что-нибудь сказала. Он предложил мне бренди, но я отказалась. Я попросила разрешить мне увидеть Бесси, но он сказал, что лучше подождать до вечера.

У меня было такое чувство, словно кто-то сильно ударил меня по голове и этот удар ошеломил меня, притупив сознание.

Все, что я помню после того, это то, что я в парке и все хожу и повторяю: «Бесси умерла! Бесси умерла! Бесси умерла!» — в такт своим шагам.

Я брожу у Серпентайна. День прекрасный, ярко светит солнце, на поверхности озера рябь от легкого ветерка, и над ним кружатся чайки, которым дети бросают кусочки хлеба.

Я долго бродила бесцельно, повторяя все одно и то же: «Бесси умерла». Для меня эти слова не имели смысла, я не осознавала происшедшего, не могла понять, что случилось.

Несколько минут я стояла, глядя на воду; сверкавшие на воде солнечные блики ослепляли меня, и вдруг мимо пробежала собака. Это была овчарка. Почти автоматически, не думая, я протянула руку, чтобы погладить животное. Собака, очевидно, подумала, что я хочу с ней поиграть, она легонько стукнула меня лапой по руке и дружелюбно залаяла.

Не знаю, как это получилось, но когтями она зацепила браслет. Он порвался, и бусины рассыпались по дорожке.

То ли я испугалась, то ли что, но, нагнувшись, чтобы собрать бусины, я вдруг заплакала. Слезы так и лились у меня по лицу, и я не могла их остановить.

Я громко рыдала, когда вдруг раздался очень приятный голос:

— Извините, пожалуйста!

Но я не ответила и продолжала плакать. Тогда кто-то взял меня за руку и подвел к скамейке. Я села и, закрыв лицо руками, плакала горько и безутешно, потому что я внезапно поняла, что Бесси больше нет и я никогда ее больше не увижу!

Не знаю, сколько времени прошло, когда я почувствовала, как мне в руку вложили большой мягкий платок; я сделала попытку сдержать рыдания, но они продолжали душить меня.

Наконец мне с трудом удалось выговорить:

— Извините!..

— Все в порядке, не беспокойтесь, — ответил все тот же приятный голос. — Джок вас не оцарапал? Я собрал ваш браслет.

— Не в этом дело, — проговорила я, — я вовсе не потому плакала.

Тут я вытерла глаза и взглянула на него. Рядом со мной сидел высокий молодой человек с очень загорелым лицом. Он был без шляпы, а на земле у моих ног с виноватым и извиняющимся видом лежал Джок. Я вытерла лицо платком.

— Простите мое поведение, — сказала я, — но я только что узнала, что умер человек, которого я очень любила.

Как только я произнесла эти слова, у меня снова полились слезы. Я всячески пыталась сдержаться.

— Ничего, поплачьте, — мягко сказал молодой человек. — Иногда полезнее выплакаться, пережить и забыть об этом.

— Разве такое можно забыть? Пережить и забыть, как будто этого не было?

— Это смерть-то? — спросил он. — Ну конечно, смерть вообще не имеет какого-нибудь значения.

— Неужели? — сказала я. Я слишком отупела, чтобы что-нибудь соображать, но все же была счастлива, что рядом оказался кто-то, с кем можно было поговорить, кто мог бы меня понять.

Мы помолчали.

— Вы видите, что напротив нас? — спросил он.

Посередине Серпентайна находился маленький остров.

— Это остров Питера Пэна, — продолжал он. — Вы помните, что он сказал?

Я отрицательно покачала головой.

— Что «умереть — это потрясающее приключение», — процитировал он.

— Для тех, кто остается, это приключением не назовешь, — с горечью сказала я.

— А вам не кажется, что это проявление эгоизма?

И тут мне действительно пришло в голову, что было эгоистично с моей стороны желать Бесси жизни только потому, что я не могла расплатиться с ней за то, что она для меня сделала.

Я почему-то подумала тогда, что Бесси, может быть, и не боялась смерти. Знай она, что ее ожидает, она, наверно, приняла бы смерть так, как принимала жизнь, — с готовностью ко всему и с надеждой на лучшее.

Подумав немного, я сказала:

— Мне кажется, вы правы, для моей подруги это действительно будет приключение.

— Я часто думаю о смерти, — заметил он, — и, честно говоря, я чувствую, что по ту сторону ничего нет — человек просто гаснет, как свечка, — и это не имеет значения, потому что мы все равно ничего не узнаем, при жизни во всяком случае, пока уже не будет слишком поздно. А если допустить, что существует какая-то другая жизнь, то, по законам эволюции, это должен быть шаг вперед, а не назад.

— Я понимаю, что вы хотите сказать: вы не верите, что вас ожидают золотые чертоги, сапфировое море и арфы?

— Да избавят нас от этого силы небесные, — воскликнул он, и в голосе его я услышала смех.

Я достала пудреницу и ужаснулась, взглянув на себя в зеркальце. Молодой человек наблюдал за мной.

— Ну а теперь, — сказал он, когда я кончила приводить себя в порядок, — вам не кажется, что нам следует начать с начала?

— Начать что? — спросила я с удивлением.

— Наше знакомство, — ответил он. — Теперь, когда ваш нос напудрен, я полагаю, нам следует представиться друг другу.

Я невольно улыбнулась. У него была такая забавная манера говорить, со смешинкой в голосе и озорным блеском в глазах. Я вернула ему платок.

— Но кто же нас представит? — сказала я. — Вот в чем вопрос.

— Похоже, Джоку это неплохо удалось. — Он похлопал собаку по холке. — Нам следовало бы обменяться визитными карточками. Но поскольку у меня их нет при себе, придется вам удовольствоваться словесным удостоверением моей личности. Меня зовут Гарри Рамфорд. А вас?

— Линда Снелл, — сказала я и добавила: — Тот самый Гарри Рамфорд?

— Все зависит от того, что вы имеете в виду под словами «тот самый».

— Летчик. Ну конечно, это вы, я узнала вас по фотографиям. Неудивительно, что мысль о смерти вас мало беспокоит.

— Тот самый мистер Рамфорд к вашим услугам, — сказал он, раскланиваясь. — А вы, я полагаю, та самая мисс Снелл, о которой я столько слышал.

— Что же вы слышали? — спросила я подозрительно.

— Я слышал, что… — начал он и остановился. — Нет, я вам лучше не скажу, я думаю, вы и так уже избалованы комплиментами.

— Пожалуйста, скажите мне, — умоляла я его. Но он только улыбался и молчал.

Я рассказала ему все про Бесси. Гарри такой человек, что ему не солжешь — по крайней мере я не могла ему лгать — поэтому сказала ему всю правду, какая я была подлая и как я отплатила ей за ее доброту черной неблагодарностью, а всему виной мой снобизм. И он все понял! Только сказал:

— Мы все не оправдываем надежд любимых нами людей, нам всем далеко до наших собственных идеалов, но, если бы мы достигли их, мы бы, наверно, просто умерли от тщеславия.

Он взял меня за руку.

— Бедная Линда, — сказал он ласково, — я знаю, как вам тяжело, но плакать бесполезно, и Бесси бы этого не хотела.

Мы вместе пришли туда, где он оставил свою машину, и он отвез меня в ателье, но сначала взял с меня обещание позавтракать с ним в половине второго.

Мадам Жан была в ярости, когда я появилась, и готова была меня испепелить, но, увидев мое лицо, успокоилась и выслушала мои объяснения, после чего стала сама доброта.

Клеона тоже была очень добра и помогла мне привести себя в порядок. Примерно через час я уже не выглядела таким пугалом с опухшими от слез глазами.

Мы позавтракали с Гарри в маленьком ресторанчике возле Лестер-сквер, и затем он повез меня в клинику.

Когда мы туда приехали, я внезапно впала в панику.

— Я не пойду, я не могу, — шептала я. — Я никогда еще не видела мертвых.

— Перестаньте, Линда! Успокойтесь! — Гарри сжал мне руку. — Нечего бояться, ведь это только Бесси. Вы же ее не боитесь, правда? Я вас подожду. Пойдите, взгляните на нее. Вы будете довольны потом, что вы это сделали.

И он оказался прав. Я вошла в комнату, и мне совсем не было страшно, когда я увидела Бесси.

Она лежала на постели, белая как мел и очень худая, но на лице у нее была прелестная улыбка, как будто она умерла счастливой. Я принесла с собой цветы, ландыши, которые она любила.

Сестра вышла и оставила меня одну. Я чувствовала, что мне следует стать на колени и молиться, но я не могла. Просто стояла и смотрела на Бесси, которая лежала такая спокойная, с закрытыми глазами.

Неожиданно я услышала собственный голос: «Бесси, Бесси!» Я заговорила с ней как с живой, словно она вот-вот откроет глаза и услышит меня. Но она не отвечала.

Я прикоснулась к ее руке — рука была такая холодная! Я не знала, поцеловать ли мне ее, — но мне не хотелось.

Да, она выглядела такой спокойной, такой далекой от всего! Я не могла сожалеть о ней, это была не Бесси, не та веселая жизнерадостная Бесси, которую я знала.

— Прощай, Бесси, — прошептала я, словно настоящая Бесси была где-то поблизости и могла меня слышать.

Я сказала сестре-хозяйке, что я оплачу похороны и что гроб должен быть дорогой; она поняла меня и была очень добра.

Гарри ждал на улице. Он не сказал ни слова, мы сели в машину и поехали в Ричмонд-парк.

Мы долго кружили по парку, пока он наконец не остановил машину под елями. Вокруг ни души, только за деревьями мелькают олени.

Гарри выключил мотор, повернулся ко мне и, обняв, поцеловал.

Что-то странное случилось со мной в этот момент. Я никогда раньше подобного не испытывала. Я поняла, что люблю его.

Не знаю, как долго мы там просидели.

Любовь совсем не то, что я думала. Не волнение и восторг, а умиротворение и тишина. Мне больше никто и ничто не нужно в мире, я хочу только оставаться в его объятиях и никогда не расставаться с ним, где бы он ни был и что бы он ни делал.

Вечером мы ужинали вместе. Я не помню, о чем мы говорили, помню только, что все вокруг было как в золотистой дымке. Он отвез меня домой и поцеловал на прощание.

— Я люблю тебя, Линда, — сказал он нежно, — на днях нам нужно будет с тобой о многом поговорить, но теперь иди и ложись спать, и забудь обо всем, кроме того, что ты счастлива и что мы нашли друг друга.

Я думала, что мне не уснуть, в таком я была смятении, горе и радость смешались у меня в душе, но, как только я разделась и легла, почти мгновенно заснула.

Мне приснился такой странный сон, что я помнила его, проснувшись наутро…

Я находилась в темном тоннеле и искала кого-то, кто ушел, и никак не могла найти. Я двигалась вслепую, спотыкаясь, руками ощупывая дорогу, но никак не могла выбраться, пока наконец не подняла глаза и не увидела наверху, как будто на стене, Гарри и Бесси. Они смотрели на меня. «Поднимайся, Линда», — звали они, и солнце светило так ярко, что их лица сияли в его лучах. «Но как же я могу? Дайте мне лестницу», — сказала я. «Да ну же, Линда, давай», — говорили они, смеясь.

Я стала вскарабкиваться к ним… но тут проснулась.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Я люблю Гарри.

Я так и знала, что любовь будет таким чудом, если я встречу человека, который нужен мне, которого я полюблю и который полюбит меня.

Гарри любит меня так же сильно, как и я его. Удивительно, что мне выпало такое счастье. Даже думать не хочется, что в мире есть кто-то еще, кроме Гарри.

На столике у моей постели гора записок и приглашений, но я не хочу никого видеть.

Прошло только пять дней с нашей встречи, но я просто не могу представить себе, как я жила без него и как я могла думать, что жизнь прекрасна, когда его в ней не было.

Он такой сильный и такой добрый, такой властный и в то же время нежный.

Вчера мы ездили за город. Гарри заехал за мной около семи.

Я едва успела принять ванну и переодеться в зеленое, как весенний мох, платье, как услышала гудок машины. Я сбежала вниз.

— Мы едем на пикник, Линда, — сказал он. — Настраивайся на деревенский лад!

Одна из особенностей Гарри в том, что он никогда не скажет «Здравствуй!», а всегда начинает так, будто мы продолжаем говорить. Мы ведем бесконечный непрекращающийся разговор.

Солнце уже село за Виндзорский замок, когда мы свернули на Мейденхед.

На все еще светлом небе рядом с бледной луной загорелась единственная звезда, и Гарри сказал, что это напоминает ему картину Артура Ракема.

— Кто такой Артур Ракем? — спросила я.

Он начал дразнить меня, называя «невеждой».

— А чего ты ожидал от дочери акробатки? — сказала я сердито, потому что больше всего боялась, что Гарри сочтет меня дурой.

— Живости и проворства, — ответил он, смеясь, и я тоже не удержалась от смеха.

Потом он рассказывал мне много всего интересного. Я всегда удивлялась, как он начитан, и понять не могла, откуда у него берется время на чтение, когда он ведет такую бурную жизнь.

Мы расположились на берегу реки. Вокруг никого не было, два белых лебедя подплыли к нам, выпрашивая кусочки хлеба.

Покончив с едой, мы лежали на подстилке и разговаривали. Сумерки сгущались, темнело, и наконец поднявшаяся луна залила серебристым светом окрестности, и засверкала волшебным блеском река.

Разговор иссяк. Мы замолчали. Вдруг Гарри сказал:

— Знаешь, через две недели я участвую в летном состязании.

Я замечталась, забыв обо всем, кроме своей любви к Гарри. Его голос заставил меня вздрогнуть, я резко поднялась и села:

— В каком состязании?

Я неделями не читала газет, потому что была так занята, что у меня просто не оставалось на это времени.

На этот раз Гарри не стал обвинять меня в невежестве. Он рассказал мне, что «Дейли Рокет» предлагает приз в десять тысяч фунтов летчику, который первым долетит до Монголии.

— Меня поддерживает один синдикат, и я обещал пилотировать их самолет, — добавил он.

— Это не опасно, Гарри? — спросила я. — Вдруг какая-нибудь катастрофа или что-то в этом роде…

— О нет, совершенно безопасно, — пожал он плечами. — Одно только меня беспокоит.

— Что? — спросила я.

— Я не могу жениться на тебе, пока не вернусь. Понимаешь, дело в страховке. Синдикат застраховал меня на случай неполадок с их самолетом, и мне пришлось дать слово, что у меня нет никаких финансовых обязательств, чтобы не было споров из-за денег, если я… ну… как-нибудь испорчу им самолет…

Он говорил небрежно, легкомысленным тоном, но я почувствовала, что за этой легкомысленностью скрывается что-то серьезное.

— Значит, опасность все-таки есть? Ты не хочешь лететь. Гарри, скажи мне правду, я должна знать.

— Никакой особой опасности, во всяком случае, ничего из ряда вон. Это даже проще, чем перелет в Америку. Если возникнут проблемы, всегда можно приземлиться. Обещаю тебе, дорогая, что не пойду на неоправданный риск теперь. Я только о тебе беспокоюсь… — Он замолчал.

— Если что-то случится? — закончила я за него. — Гарри, дорогой, я люблю тебя.

Он крепко обнял меня.

— Это правда, Линда? — спросил он, касаясь губами моих губ. — Ты, правда, любишь меня?

Я обвила руками его шею.

— Я хочу, чтобы ты стала моей женой, — сказал он.

— Я стану твоей женой, как только ты вернешься, но я люблю тебя сейчас.

— Нет, — сказал он, — я не могу сделать ничего, что повредило бы тебе, если вдруг…

— Не говори так, — перебила его я, — я бы не вынесла, если бы что-нибудь… случилось с тобой.

— Дорогая, будем благоразумны, у меня нет денег… чтобы оставить тебе.

Я знала, о чем он думает. Я могла забеременеть. А как было бы чудесно иметь его ребенка!

— Что же нам делать? Я должна быть с тобой, должна!

— Я готов каждую минуту повторять тебе, как я люблю тебя, — сказал Гарри. — Но ты станешь моей только тогда, когда мы поженимся. У меня старомодные взгляды, Линда.

— У меня тоже, — сказала я. — И у меня… никогда никого не было.

— Тебе нет необходимости говорить мне об этом.

Он снова обнял меня.

— Ты — чудо красоты, такая чистая и невинная. Ты — совершенство. То, что я всю жизнь искал и уже потерял было надежду найти! — Он приник к моим губам и целовал, пока у меня не захватило дыхание.

По дороге в Лондон Гарри вел машину одной рукой, другой обнимал меня за плечи.

Мы поднялись ко мне домой.

Как рада, что у меня такая миленькая квартирка, хотя будь это голый чердак, вряд ли бы что-то изменилось.

Я разделась, он обнял меня и все целовал, и целовал. Хотя я пошла бы на все, чего бы он ни пожелал, и иногда казалось, что оба мы сгорим в пламени пожиравшего нас огня, самообладание не изменило Гарри, он не потерял контроля над собой.

Я не понимаю, как можно смеяться и шутить, когда речь идет о любви. Это такое чудесное чувство, почти святое, и я не могу понять, как женщины терпят, когда его высмеивают светские шуты за коктейлями или красноносые клоуны в цирке.

Я так люблю Гарри, что убила бы всякого, кто посмел бы смеяться над нами.

Когда он уходил, уже рассвело, и он раздвинул шторы, чтобы посмотреть, как над каминными трубами встает солнце.

Потом он снова задернул их, подошел ко мне и нежно поцеловал.

— Спокойной ночи, любовь моя, засни, я позвоню тебе попозже.

Я протянула руки, чтобы задержать его, но он уже ушел, я только услышала, как мягко щелкнул дверной замок.

На подушке все еще ощущался запах его волос. Я уютно свернулась под одеялом…

Уже почти девять. Я только что проснулась. Нужно бежать в ателье.

Все мне кажется таким прекрасным и волшебным, как будто я видела это во сне. Но при мысли о Гарри горячая волна пробегает по моему телу, и я знаю, что это не сон, что он — настоящий, мой настоящий будущий муж!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Никогда не представляла, что море может быть настолько синим. Я думала, что только Средиземное море бывает таким, а мы в Девоншире.

Цвет моря напоминает мне одеяние Мадонны в монастырской часовне, а скалы маленького островка в устье реки темно-красные.

Это самое чудесное место, какое я когда-нибудь видела, только Гарри мог найти такое!

Мы называем нашу поездку «игрой в медовый месяц», и занятная пожилая супружеская пара, которая содержит маленькую гостиницу, где мы остановились, очень мило к нам относится, совсем как родные.

Никакая брачная церемония, соверши ее хоть священник, хоть ангел, не могла бы сделать нас счастливее.

Из наших окон видно море, на стенах висят в рамочках тексты из Библии или из молитвенника, вышитые шерстью и бисером, а единственное освещение — две свечи в массивных подсвечниках.

Все очень просто, очень чисто, и еда изумительная: каждое утро рыбаки приносят свежую рыбу и раков, а свиной пудинг старушка хозяйка готовит сама, и ветчина тоже домашняя.

Гарри пьет пиво из большой оловянной кружки, а я — сидр, который ударяет мне в голову сильнее, чем всякое шампанское и коктейли.

Мы очень счастливы, и, если бы мы смогли жить так после свадьбы, я ничего лучшего и не желала бы.

Большую часть дня мы проводим на пляже, подолгу плавая и плескаясь в воде, когда солнце слишком уж палит.

Представить себе не могу, что станется с моей кожей, когда я вернусь на работу. Но мне все равно, пусть что хотят, то и делают.

Когда я попросила отпуск на неделю, Канталуп сначала расфыркался, но мадам Жан рассказала ему о Бесси, и он с большим сочувствием согласился отпустить меня. Но так как я еще очень недолго работаю, никаких денег мне на время отсутствия не полагается.

Мне было неприятно воспользоваться Бесси как предлогом, но я уверена, что она бы ничего против не имела. Скорее, наоборот, была бы в восторге, что могла способствовать моему счастью.

Не знаю, как мы будем жить, когда поженимся, с пятью тысячами фунтов, конечно, если Гарри выиграет.

Он получит половину призового фонда, вторая по контракту достанется спонсорам. Я об этом раньше не думала. Оказывается, Гарри не так уж много зарабатывает. Но, если бы такая мысль мне пришла, я бы все равно решила, что у него много денег. Потому что он очень дорого одевается, у самого лучшего портного, и ездит на машине последней марки, правда, ему лишь дали ею попользоваться, для рекламы.

Вообще-то никакого дохода у него нет, он зарабатывает только своими полетами, а это очень немного. Но не может он ставить каждый день рекорды!

Между полетами ему едва хватает на жизнь. Кое-что он подрабатывает, рекламируя машины, разные детали и масла, но я знаю, что ему на себя не хватает, не говоря уже обо мне.

Конечно, ради него я бы сил не пожалела, и потом, мне совершенно безразлично, бедны мы или богаты, лишь бы быть вместе. Но все же меня это тревожит.

У нас не было бы денег на эту поездку, если бы я не заложила кольцо Пупсика. Бог весть, что я ему скажу теперь? Ведь я должна вернуть Пупсику кольцо и объяснить раз и навсегда, что ему не на что надеяться.

Ладно, как-нибудь улажу, когда Гарри уедет. Не хочу его сейчас волновать. Я сказала ему, что кольцо с сапфиром мое собственное, и мы получили за него семьдесят фунтов и еще пятнадцать за часы Гарри и его золотые запонки.

Конечно, в этой гостинице, которая, кстати, называется «Шлюп», нам много тратить не приходится. Жизнь здесь дешевая, и еда тоже, но мы все-таки стараемся слишком много себе не позволять, вот только бензину уходит прорва.

На поверку Гарри оказался таким же бедным, как и я. Его отец был школьным учителем в Уэльсе. Он из последних сил экономил, во всем себе отказывал, чтобы определить сына в частную школу, а когда Гарри уже заканчивал ее, он умер, не оставив сыну ни пенса, так как все свои сбережения перевел в пожизненную ренту.

Таким образом, в восемнадцать лет Гарри оказался без всяких средств. Единственное доставшееся ему благо — дорогое образование, которое, по его словам, готовит человека только к беспечному существованию прожигателя жизни.

Он устроился на автомобильный завод, увлекся гонками. Ему повезло, и он встретил влиятельных людей.

Когда он занялся авиацией, они им заинтересовались и предоставили возможность участвовать в соревнованиях — полет из Лондона в Кейптаун, которые он выиграл.

Гарри двадцать восемь лет, и он один из самых знаменитых пилотов в мире. Мне кажется вопиющей несправедливостью, что страна, которую он прославил своими полетами, не может обеспечить ему приличное существование или хотя бы избавить его от забот о хлебе насущном.

Сам Гарри об этом нимало не беспокоится, он всегда говорит, что все к лучшему и что-нибудь да подвернется.

День соревнования все приближается. Гарри твердо намерен победить ради меня. Но вчера я сказала:

— Риск не стоит никаких денег. Ты же согласен со мной, любимый? В конце концов, лучше мы вместе умрем от голода, чем кому-то из нас остаться одному…

— Замолчи, Линда! — перебил он меня. — Не говори глупостей!

Но что я могу поделать, если я такая глупая. Я не удержалась от слез и, всхлипывая, все-таки закончила:

— И это буду — я!

Гарри обнял меня и начал целовать, называя глупышкой. Он сказал, что самолеты в наше время так же надежны, как автобусы, и что, если я не прекращу запугивать его, он утратит мужество и откажется от полета. А тогда он уже не будет больше «тем самым мистером Рамфордом», и меня ждет разочарование, потому что я не стану «той самой миссис Рамфорд»…

Я лежу сейчас на пляже и наблюдаю за Гарри, как он плавает, через минуту он подбежит ко мне, бросится рядом на песок и станет целовать меня солеными губами, и на тело упадут капли теплой морской воды.

Гарри так сказочно хорош собой!.. Но он не торопится ко мне, он снова плывет в сторону от берега. Сейчас я сама пойду к нему…

Я ревную даже к морю, когда оно отнимает его у меня надолго.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Возникла некоторая неловкость. В «Шлюп» приехал Пупсик.

Мы возвращались с пляжа по улице, если можно назвать улицей тропинку, ведущую к нескольким коттеджам, крытым соломой.

— Посмотри, какая досада, — сказала я Гарри. — Кто-то приехал. Надеюсь, они здесь не задержатся.

Потом мне показалось, что узнаю машину, и вдруг я догадалась.

— Это Пупсик! — воскликнула я, и мы застыли на месте.

Уезжая из Лондона, я написала Пупсику, чтобы он не вздумал являться в ателье или ко мне на квартиру. Он бы так и делал каждый день, если бы я уехала, ничего ему не сказав.

Поэтому я написала, что так огорчена смертью подруги, что уезжаю на несколько дней в Девоншир, чтобы немного успокоиться, и по возвращении сразу же ему позвоню.

Я никак не ожидала, что он помчится за мной, хотя глупо было, конечно, с моей стороны оставлять адрес — но ведь Девоншир все-таки достаточно велик.

Когда я сравниваю Пупсика и Гарри, мне смешно, что Пупсик меня тоже любит. Я полагаю, что вообще-то это должно мне льстить. Но странно, что до встречи с Гарри внимание мужчин могло доставлять мне удовольствие.

Сейчас мне просто невыносимо чье-либо присутствие, невыносимо думать, что этот идиот Пупсик испортит нам хоть один час нашего блаженства вдвоем.

— Пойду и скажу ему, чтобы он убирался к черту, — сердито сказала я.

Но Гарри схватил меня за руку и потянул на дорожку, ведущую к задней двери гостиницы.

— Почему ты не даешь мне отправить его отсюда? — спросила я в недоумении.

Но Гарри только сказал: «Тш-ш-ш!», и мы потихоньку вошли черным ходом в дом и поднялись по лестнице.

Дом такой маленький, что можно было слышать голос Пупсика в баре, где он довольно громко разговаривал с хозяином. Я хотела послушать, о чем они говорят, но Гарри затолкал меня в спальню.

— А теперь объясни мне, — сказала я, когда он закрыл дверь.

Он глубоко засунул руки в карманы своих фланелевых брюк и мрачно на меня уставился.

— Давай поженимся, — сказал он.

— Но ты же не можешь, Гарри, — возразила я, — ты сам говорил.

— Мы сделаем это тайно, — сказал он, пиная ногой кровать, — или… я брошу всю эту затею с полетом.

— Не говори глупостей. Как ты можешь жениться тайно, если, стоит тебе поставить свою подпись под брачным свидетельством, об этом сейчас же станет известно в Лондоне и новость появится во всех вечерних газетах. И с чего это ты вдруг так решил? Уж не ревнуешь ли ты к Пупсику?

Гарри сел со мной рядом на постель и обнял меня за талию.

— Я не ревную, радость моя, — сказал он, — но ты понимаешь, что, если этот тип застанет нас здесь вместе, для тебя все может осложниться?

— Осложниться? — переспросила я. — Почему?

— Я так понимаю, — начал Гарри очень серьезно. — Ты мне рассказала кое-что о своей жизни, и я думаю, что пока тебе очень везло. Говоря напрямик, тебе удалось выйти сухой из воды. А теперь, Линда, давай смотреть на вещи, как они есть. Тебе удалось отвадить Рэнтауна и других, потому что ты — невинная девушка. Не перебивай, я знаю, что говорю. Любой мало-мальски порядочный мужчина уважает невинность. Но если, когда ты вернешься в Лондон, они узнают, что ты уезжала не одна, у тебя не будет никаких оснований отвергать других. Думаешь, Рэнтаун и Глаксли не постараются отомстить тебе за то, что они потерпели неудачу? Уверяю, не преминут это сделать, потому что это в природе мужчин. И я не хочу, чтобы ты оказалась в подобной ситуации, пока меня не будет.

— Но Гарри, — сказала я, — ведь ты уезжаешь всего на две недели. Ты же не думаешь, что я буду каждый вечер веселиться и развлекаться, в то время как ты рискуешь жизнью?

— Не знаю, что и думать. — Гарри встал и заходил взад-вперед по крошечной комнатке. — Но я чувствую, что мы должны продолжать нашу игру в «медовый месяц». Не потому, что стыжусь чего-то, — продолжал он, заметив выражение моего лица. — Я обожаю и боготворю тебя, я могу напечатать об этом во всех газетах, объявить по радио, расклеить повсюду объявления «Линда Снелл принадлежит мне». Ты же знаешь не хуже меня, что никто не поверит, что я не твой любовник, и какой-то инстинкт подсказывает мне, что для тебя это может стать опасным.

— Понимаю, Гарри, — сказала я, — конечно, я понимаю и уверена, что ты прав.

Он взял меня за подбородок и прильнул к моим губам долгим поцелуем.

А потом схватил подушку и бросил в меня, и мы кидались ею, как сумасшедшие, пока не ужарели и не растрепались до ужаса. Мы все перевернули вверх дном, и мне пришлось заново убирать постель.

— Боже мой, до чего я проголодалась! — сказала я, когда мы немного успокоились. — Уже почти два часа, пойди вниз и достань какой-нибудь еды.

— Ладно, — согласился Гарри. — Я скажу, что ты лежишь с головной болью — перегрелась на солнце, — но тем не менее аппетит у тебя не пропал.

— Что верно, то верно, — ответила я.

— Постараюсь не встречаться с Глаксли, — продолжал он, — хотя вообще-то это не имеет значения, мы записались в книге постояльцев как мистер и миссис Робинсон, а если он и знает меня, то как джентльмен он обязан не разглашать чужие тайны.

Минут через пять Гарри вернулся с огромным куском свиного пудинга и целой миской малины со сливками.

— Он тебя видел? — спросила я.

— К сожалению, да. Мне очень хотелось спустить его с лестницы, — начал рассказывать Гарри, одновременно уплетая пудинг. — Он сказал: «Привет, Рамфорд! Надо же, и вы здесь!» Я решил, что самое лучшее проявлять дружелюбие, и попросил не называть меня по имени и никому не говорить, где он меня встретил. «Я отдыхаю перед соревнованием», — сказал я ему очень важно, и, конечно, после этого ему оставалось только пообещать хранить мою тайну и пожелать мне удачи четырнадцатого. И только что я все так хорошо уладил, как входит эта старушенция и говорит, как жаль, что у вашей жены болит голова, и не послать ли за доктором в Кингсривер. Я заверил ее, что нет никаких оснований для беспокойства, но Глаксли, разумеется, все это слышал. Он с хитрым видом ткнул меня пальцем под ребро. «Не знал, что вы женаты», — захихикал он, и у меня снова возникло сильное искушение дать ему пинка под зад.

Но вместо этого я дал ему тычка посильнее, чем он мог ожидать. Я сказал: «Это секрет», и мы продолжали говорить о самолетах.

— Как жаль, что я этого не видела, — вздохнула я. — Он уехал?

— В том-то и беда, — сказал Гарри, принимаясь за малину, — он удобно устроился с рюмкой портвейна и сигарой, и похоже, что собирается здесь задержаться, так что нам придется сидеть безвыходно, пока он не уберется. Он расспрашивал о тебе в баре, но никто здесь не слыхивал о мисс Снелл, так что, может быть, он отправится выслеживать тебя дальше.

— Пупсик в роли Шерлока Холмса, — засмеялась я. — Ты должен признать, что это забавно. Но как ты думаешь, случайность ли привела его сюда?

— Полагаю, да. Нам нечего беспокоиться, и в любом случае, если только ты не столкнешься с ним лицом к лицу, «миссис Робинсон» превосходное средство для отвода глаз…

Вот я и сижу здесь весь день, а Гарри то и дело спускается посмотреть, убрался ли Пупсик.

Он только что пошел в пятый раз, бедненький!

Когда любишь, не проходит и минуты, чтобы тебе не захотелось что-то рассказывать любимому, и всегда находится столько всего, о чем можно поговорить.

Я слышу его шаги! Он возвращается!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

На следующее утро, придя на работу, я с трудом могла смотреть в глаза девушкам. Они приветствовали меня возгласами: «Как ты загорела, Линда! Где ты была? Расскажи нам!»

Все были очень милы, но я видела, что они умирали от любопытства. Даже мадам Жан не удержалась.

— Отпуск пошел вам на пользу, Линда, но не знаю, что скажет мистер Канталуп о вашем загаре. Впрочем, он хочет сегодня утром опробовать на вас новую модель, так что вы скоро узнаете, что он думает по этому поводу, — закончила она не без ехидства.

Улучив минуту наедине с Клеоной, я спросила ее, есть ли для меня какие-нибудь новости. Она единственная знала, где я была и с кем, и, разумеется, я могла доверить ей любую тайну.

— Пупсик меня чуть с ума не свел, — сказала она. — Каждый день звонил мне домой и спрашивал, нет ли от тебя известий, и я знаю, что он ездил в Девоншир, чтобы найти тебя.

— Да, он был в нашей гостинице, но я спряталась, так что он не нашел меня.

Я рассказала ей, что Гарри настоял на том, чтобы держать все в тайне до его возвращения.

— Он прав, — кивнула Клеона. — Я и сама думала, как ты встретишься со своими поклонниками, но, если все останется в тайне, тогда порядок.

— Какой вздор! — сказала я полушутя-полусерьезно. — Ты и Гарри вбили себе в голову, что меня сторожат за каждым углом, чтобы наброситься. Я уже начинаю нервничать!

— Надо сказать, Пупсика ты-таки довела до крайности, — заметила Клеона.

Мы еще не договорили, когда за мной прислали, мистер Канталуп ожидал меня.

Он был в дурном настроении. Это с ним всегда случается в процессе работы — что поделаешь, художественная натура! Когда я вошла к нему в студию, там бушевал такой скандал, и все из-за материалов.

— Я этот рисунок не заказывал! — кричал он, разматывая ярды великолепной парчи, показавшейся мне совершенно изумительной.

Какое-то время он не обращал на меня внимания. Потом вдруг уставился, как будто впервые увидел, и нетерпеливо помахал рукой.

— Идите сюда, Линда, дайте я это на вас прикину.

Я сбросила кимоно и поднялась на подиум в шелковой комбинации, какие мы всегда надеваем на примерки. Он намотал на меня несколько ярдов серебристой парчи и тут только впервые заметил мой загар.

— Что вы с собой сделали? — воскликнул он, глядя на мои руки и шею. — Дитя мое, вы что, с Гавайских островов?

Он отступил, не сводя с меня глаз.

Мне показалось, что он сейчас по-настоящему разъярится, но ничего такого не случилось, я думаю потому, что загар на самом деле мне идет. Гарри говорит, что загорелая я в сто раз красивее, чем белокожая.

Теперь я уже не так глупа и разбираюсь в своей внешности. С моими светлыми волосами загар мне замечательно к лицу, особенно потому, что кожа от загара у меня становится светло-кофейной, а не красноватой, как у большинства девушек.

— Принесите мне белый жоржет, — сказал он мадам Жан.

Через десять минут он изобрел самый восхитительный туалет, какой я когда-либо видела, — простое белое платье и только чуть-чуть серебра у талии и по краю юбки!

На загорелой коже оно смотрится изумительно. Я бы все отдала, чтобы приобрести его, но на это мало надежды! День казался бесконечным. Неужели только вчера утром я лежала на пляже, ничего не делая, никого не слушая, кроме моего любимого Гарри?

Мы были так счастливы, что возвращение в Лондон я воспринимала как возвращение в тюрьму.

Я чувствую себя виноватой за наши расходы, потому что, когда мы уезжали из Девоншира, у нас оставалось только двадцать пять фунтов.

Когда мы проезжали Бристоль, Гарри сказал:

— Я намерен тебе кое-что купить, Линда. И не надо упрекать меня в мотовстве, потому что я все равно это сделаю. Остановимся здесь, и не трогайся с места, пока я не вернусь.

Он остановил машину у ювелирного магазина и исчез надолго. А вернулся с прелестным кольцом с розеткой из крошечных бриллиантов. Гарри надел его мне на палец и прикоснулся к нему губами.

Разумеется, я была в восторге, подарок мне так понравился, что у меня не хватило духа упрекнуть его за расточительность, когда он сказал мне, что на последние два дня у него осталось всего четыре фунта.

По приезде в Лондон я тоже заказала ему подарок, хотя Бог знает, когда я смогу за него расплатиться.

Это крошечный золотой аэроплан, который я повешу на его цепочку для часов, когда он повезет меня сегодня ужинать, и я знаю, что он будет доволен, потому что на этом аэроплане внизу есть надпись:

«С любовью от Линды».

Пусть это звучит самонадеянно, но я уверена, что для Гарри моя любовь дороже самого большого состояния в мире.

Я не увижу его сегодня допоздна, потому что весь день он проводит на аэродроме, а в среду на рассвете он вылетает!

Время отлета, кажется, семь тридцать. А мне придется явиться на работу, как будто ничего не случилось, и я думаю, я как-нибудь это выдержу, но как — не могу себе представить!

Как бы там ни было, я не должна расстраивать его перед соревнованием. Надо притворяться, что я совершенно счастлива и вполне уверена в благополучном исходе.

Я стараюсь храбриться, хотя очень боюсь этой среды, как последняя трусиха!

Но что бы ни случилось, я не должна показывать и виду, а иначе Гарри расстроится и может проиграть.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Господи, дай ему благополучно вернуться ко мне…

Мой любимый Гарри!.. Вот и он! Его самолет кружит над полем аэродрома… он, наверно, не слышит сейчас, как все приветствуют его… Сам принц Уэльский перед отлетом сказал: «Удачи вам, Гарри!»

Из-за этих окаянных слез все как в тумане… я ничего не вижу… Вот он уже исчезает вдали…

До свидания, Гарри, береги себя, любимый, я буду молиться за тебя каждую минуту, каждую секунду… До свидания, дорогой, хотя ты меня и не слышишь.

Подумать только, сколько народу собралось здесь сегодня утром. Они любят Гарри, но не так, как я. И все же они любят его, они приветствуют его. Когда он только появился, все его окружили. Какая-то женщина протянула ему веточку вереска, и он вдел ее себе в петлю.

Пусть и эта веточка принесет ему удачу, как и мой золотой аэроплан. Он положил его в карман, у самого сердца, вместе с моей фотографией.

Мне хотелось, чтобы он выбрал другую, на этой я на пляже в купальном костюме и смеюсь, потому что солнце светит мне прямо в глаза.

Я хотела, чтобы он взял ту, где я выгляжу так красиво на фоне деревьев, но он выбрал эту.

— Это моя Линда, — сказал он, — такой я вижу тебя, любимая, — на других снимках ты позируешь, та Линда мне не нравится.

Как жаль, что я не могла полететь с ним у него в кармане вместо фотографии… Я уже больше не вижу аэроплана, он скрылся из виду. Сейчас должен взлететь следующий, стоит такой шум — все снова кричат и машут руками…

Когда мы приехали сюда, была такая суета, что я не могла собраться с мыслями.

Все говорили разом, желали ему удачи, давали последние инструкции и Бог весть что еще.

Какое-то время я бродила одна, а потом кто-то закричал: «Рамфорд, на вылет!» — и его аэроплан появился на взлетной полосе.

Я с ужасом подумала, что он улетит, не простившись со мной. Но он вышел на поле с принцем и еще с толпой разных людей.

Он подошел прямо ко мне и поцеловал меня у всех на глазах.

— До свидания, Линда, — прошептал он мне на ухо. — Не беспокойся, дорогая!

— Береги себя, любимый, — сказала я, и он ушел.

Наверно, сегодня вечером в газетах появятся снимки нашего прощания, но мне все равно!

Через две недели мы поженимся, и наши имена соединятся, нравится это кому-то или нет.

А вот и машина.

Слава Богу, мне не придется ни с кем разговаривать по дороге. Я смогу думать о Гарри, и, если я заплачу, никто об этом не узнает.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Гарри впереди! Я читаю это повсюду, на плакатах и афишах. Я так рада, мне просто не верится.

Немецкий аэроплан второй, затем голландский, а еще два английских намного отстали.

О, я так горжусь Гарри, так горжусь! Самое трудное — чтобы никто не узнал, как много он для меня значит, потому что все говорят только о нем и о соревновании.

Когда я вижу его имя в газетах, сердце у меня замирает от радости.

Как он должен быть доволен! И все это благодаря моему талисману и, быть может, моей фотографии у него в кармане.

Интересно, думает ли он обо мне столько же, сколько я о нем?

Вчера я легла и никак не могла уснуть. В газетах писали, что видимость плохая и что некоторые самолеты попали в шторм.

О Гарри там только говорилось, что с ним все в порядке. Сегодня утром я нарочно встала пораньше, чтобы купить утренние газеты, и первое, что я увидела на улице, был плакат с именем Гарри.

В «Дейли экспресс» его фамилия во всех заголовках и снимки, где он целует меня на прощание, но моего имени там нет. Подпись под снимком гласит:

«Гарри Рамфорд, надежда Англии в перелете Лондон — Монголия, прощается с подругой».

Придя в ателье, я не сказала никому ни слова, и только Клеона знала, чего мне стоит держаться естественно и непринужденно. Как медленно тянется время! Я думала, что день никогда не кончится.

Когда я наконец смогла вырваться, я побежала в «Баркли» взглянуть на последние сводки новостей, но их было мало, говорилось только, что Гарри пролетел несколько городов.

Сейчас уже около часа, и через пять минут я смогу опять пойти в «Баркли», чтобы узнать последние известия. Мне придется позволить Пупсику угостить меня завтраком, чтобы прочитать новости прямо с телеграфной ленты.

Вероятно, Пупсик снова сделает мне предложение, у него это вошло в привычку. Я надеюсь, что, несмотря на то состояние возбуждения, в котором я нахожусь, я не делаю ничего такого, чтобы поощрять его. Впрочем, он и не нуждается в поощрении.

Еще три минуты… кажется, машина Пупсика уже у дверей. Какое счастье! Еще несколько минут, и я узнаю все о моем любимом!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Я очень жалею, что вечером не осталась дома. Мне совсем не хотелось выходить. Но Пупсик уговорил меня, и мы отправились на вечер к леди Мэриголд.

Не знаю, почему мне раньше казалось, что «Савой» — самое замечательное место в мире.

Сегодня здесь ужасно. Мне противны все эти люди, и оркестр мне тоже противен, а больше всего раздражает наша компания.

Если бы я не боялась обидеть леди Мэриголд, я бы давно уже ушла, но она всегда была очень любезна, и мне не хочется показаться невежливой, в особенности поскольку мне известно, что это Пупсик настоял на приглашении, не спросив ее согласия.

Пупсик дуется, потому что я нагрубила ему, и пригласил танцевать какую-то американку с таким пронзительным голосом, которая просто увивается за ним.

Я была резка с Пупсиком, так как не могла придумать, что ему ответить, когда он спросил, почему я не надела его кольцо.

— Потому что не захотела, — сказала я.

— Думаю, вам лучше было бы надеть мой подарок, чем эти дешевые бриллианты.

Он сказал это о кольце, подаренном мне Гарри, что, естественно, вывело меня из себя.

— Оставьте меня в покое. Неужели я не могу надеть что хочу, не спрашивая у вас разрешения? Если вы будете продолжать в таком духе, я перестану с вами видеться, только и всего.

Пупсик удалился с видом оскорбленного достоинства, оставив меня с одним из этих бесцветных юнцов. Уж не ускользнуть ли мне отсюда, чтобы узнать новости?

Я могу притвориться, что мне надо, например, попудрить нос — да, это отличная идея…

Мне все удалось. Я опасалась, что этот идиот привяжется и тогда действительно придется идти в уборную. Интересно, где у них здесь телеграф? Спрошу у этого мужчины…

Что? Что он говорит? Он сам не знает, что он говорит! Неправда! Это неправда! Он лжет! Он сам не знает, о чем он говорит! Где же телеграф? Что там написано? А, вот! Я читаю:

«Гарри Рамфорд на «Спидвее 660» разбился о склон горы Леникс, самолет загорелся, пилот погиб».

Не может быть, этого не может быть! Здесь какая-то ошибка… Гарри, мой Гарри… мертв! Я порвала ленту… Нет, не хочу, неправда… Почему эти люди смотрят на меня так странно?

Я должна отсюда выбраться — уйти, неважно куда, лишь бы уйти… Не может быть… Гарри погиб, сгорел, какой ужас! Я задыхаюсь… Мне дурно… Наконец я вышла на улицу, здесь прохладнее… О Гарри, мой Гарри! Куда же деваться?

Что мне делать? Почему я тоже не умерла? Почему я до сих пор жива? Смеющаяся Линда у него в кармане сгорела, и маленький золотой аэроплан, он тоже разбился вместе с ним…

Мне дурно… Я не знаю, где я, я раньше никогда не бывала на этой улице… У меня такое чувство, что я сейчас упаду, потеряю сознание, умру… Но это глупо… как я могу умереть, ведь я не в горящем самолете… Нужно чего-нибудь выпить…

Теперь мне лучше, голова уже не так кружится… Мне не следовало пить портвейн, а что я хотела, я не помню…

Я должна еще выпить, прежде чем вернусь домой. А ведь мне придется когда-нибудь вернуться, вернуться туда, где мы были так счастливы с Гарри вдвоем…

Гарри уже никогда не вернется домой, я не стану его женой, нам никогда больше не жить в маленькой гостинице в Девоншире…

Странно, как это огонь может сжечь кого-нибудь, сжечь совсем. Гарри такой сильный, у него такие широкие плечи, такие сильные руки, — и все это сгорело, — а я осталась, я одна. Боже мой!.. Ведь я так и сказала ему однажды…

Осталась Линда — вот эта Линда, — не та, которая смеялась, та сгорела вместе с ним, у него в кармане…

Почему этот человек повторяет все одно и то же: «Пора, джентльмены, пора…» Что пора? О, я знаю — пора домой, мне пора возвращаться домой.

Идет дождь, сильный дождь… Дождь должен потушить огонь. Если бы шел дождь, самолет бы не сгорел… Забавно, правда? Неплохая получилась шутка — дождь потушил горящий самолет…

Надо рассказать Гарри… Кругом вода, везде вода, сверху, снизу, — я вся промокла. Бедная Линда, так сыро и холодно, а до дома ей еще далеко, и она так устала…

Если бы сейчас подъехал Гарри в своей большой машине, он бы довез меня домой… в целости и сохранности… в целости и сохранности.

Господи, как далеко, сколько мне еще идти? Почему же Гарри не едет?

Что написано на этом плакате? Я не могу разобрать, да что же это? «Гарри Рамфорд погиб!» Неправда! Этого не может быть! Я не верю, слышите, не верю, будьте вы прокляты! Сорвать его, разорвать в клочки, растоптать! Ложь, возмутительная ложь!

Не мог он погибнуть, я не верю, он жив! О Боже, что я здесь делаю? Почему я вся мокрая?

О Гарри, Гарри!..

Какой симпатичный человек, поймал мне такси, а у меня нет денег. Нет, есть! Вот десять шиллингов, сколько я ему должна?

О Гарри! Гарри больше нет!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Я не могу думать. Я ни о чем не могу думать. Понять не могу, о чем они все говорят. Мне становится немного легче, когда я выпью — тогда все забывается.

Не помню, как я вчера добралась домой, должно быть, шла пешком. Туфли насквозь мокрые, как и все вещи, которые валяются посредине комнаты, где я их бросила.

Я не буду плакать. Я не хочу плакать. Я послала сына хозяйки за газетами. Он принес мне их. Во всех газетах фотографии Гарри.

Все это как сон, может быть, это и есть сон. Фотографии все смазанные, и он ничуть на себя не похож. Я не стану смотреть на них. Лучше выпью бренди, а потом встану и пойду в ателье.

Мне как-то не по себе. Может быть, это из-за вчерашнего. Я помню только, как вышла из ресторана, а что было дальше, не знаю.

Гарри мертв! Я плакала, когда умерла Бесси, но о Гарри я не плачу. У меня нет такого чувства, что он умер. Я вообще ничего не чувствую и, наверно, никогда уже больше не смогу ничего чувствовать.

Кто-то говорил мне о смерти. Да ведь это Гарри и говорил! Что он сказал! «Умереть — это удивительное приключение!»

А как же я? Что мне делать? Я жива, что в этом удивительного? Я спокойна, даже странно, до чего я спокойна. Вот это и правда удивительно!

Может быть, я из тех, кто вообще не способен глубоко переживать? Ведь бывают же такие люди, которые ничего не чувствуют.

Но раньше-то я чувствовала. Как давно это было… В Девоншире, я лежу на песке, а Гарри говорит мне:

— Ты любишь меня, Линда?

— Не знаю, — сказала я, чтобы подразнить его.

Тогда он взял меня на руки и понес в воду. Я была одета, поэтому закричала, чтобы он немедленно отпустил меня.

— Тогда скажи, что любишь меня.

Но я не говорила, хотя он и грозился бросить меня в море.

— Ты противная ледышка, — сказал он наконец.

Он бросил меня на песок и побежал по пляжу далеко, далеко.

Я кинулась за ним, крича и задыхаясь, но догнать его не смогла.

Тогда я села, задохнувшаяся, разгоряченная, почти в слезах, и так и сидела, пока он не подошел ко мне.

— Жалеешь теперь, что не сказала? — спросил он.

— Я люблю тебя! Люблю тебя! Люблю! — сказала я, и мы кинулись в объятия друг к другу, и все опять стало хорошо.

Я любила тогда Гарри с таким чувством, с такой страстью! А теперь его нет, и я больше ничего не чувствую. Я не могу его догнать, у меня нет сил, я больше ничего не могу…

Бренди жжет огнем мои внутренности. Я спокойна, я тверда и спокойна.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

О Господи! Как болит голова, прямо раскалывается — никогда у меня не было такой головной боли!

Что-то должно случиться сегодня. Но что? Не помню! Мне снился Гарри, будто он скоро вернется… Но он не вернется, он больше никогда не вернется — он мертв, его больше нет.

О, как мне плохо, я совсем больна. С чего бы это? Вчера что-то случилось. Что? Никак не могу вспомнить. Мозги как ватные, и ужасно болит голова.

Сейчас я должна встать, раздвинуть шторы и идти в ателье… Ах, вспомнила! Сегодня я никуда не иду — мы вчера договорились, что сегодня я на работу не выйду.

Но почему? Как это досадно ничего не помнить! Хотела бы я сейчас заснуть и видеть во сне Гарри. Ох, как болит голова! Уж не шампанское ли вчерашнее действует? Да нет, шампанское было как шампанское, если бы что не так, я бы заметила.

Что же я должна сделать сегодня? Я кому-то что-то обещала. А что обещала? Наверно, что-то важное, потому что я тогда еще подумала про себя: «Я совершаю очень важный поступок».

А, не имеет значения. Зато потом мы пили много бренди, чтобы это отметить. Я же знаю, что это было что-то важное, потому что кто-то все время повторял: «Ты в этом не раскаешься, я тебе обещаю, ты никогда не раскаешься, никогда не пожалеешь, что согласилась…» А потом мы пили еще и еще. Почему у меня такие горячие руки?

Я должна встать… мне пора вставать. Но я не могу оторвать голову от подушки. А у меня сегодня очень важное дело.

Я вижу что-то белое на кресле — что это такое? Что-то белое, и серебряная отделка… А, я знаю! Это белое с серебром платье. Ведь я была в нем вчера.

Мы так веселились, пили, танцевали, а потом все поехали домой в машине Пупсика.

Да, я помню кое-что. Помню, как Пупсик спросил:

«Где твое кольцо с сапфиром, Линда?»

А я сказала:

— В закладе!

Кажется, он рассердился, а может быть, и нет, не помню, что он потом говорил. Вообще-то я не хотела признаваться, но зачем-то сказала.

Я очень хорошо помню, как я ответила ему: «Оно в закладе!» И все засмеялись. Наверно, они подумали, что я пошутила.

Кто-то открывает дверь. Кто бы это мог быть? Клеона! Я скажу ей, что у меня болит голова. Она даст мне бренди, и мне не нужно будет вставать.

Она раздвигает шторы. Славная моя Клеона, как это мило с ее стороны — навестить меня!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Что я делаю? Надо остановиться! Остановиться немедленно! Я не должна этого делать. Кажется, я сошла с ума.

Какое смешное лицо у священника — и он совсем лысый! Я не понимаю, почему свадьба происходит в церкви. Да я и вообще не собиралась замуж. Надо прекратить это, надо помешать, остановить… Но сейчас это невозможно, когда он читает молитву.

Я не хочу выходить за Пупсика. Боже, как он отвратительно выглядит! И зачем он все время теребит свой галстук?

Я не понимаю, почему мистер Канталуп мой посаженый отец. Никто мне не сказал, что у него такие намерения, а когда Клеона и я вышли из такси, он подскочил и предложил мне руку, и вот мы уже у алтаря.

Я понятия не имею, кто всем этим занимался и все устраивал. Полагаю, раз мистер Канталуп одолжил мне это голубое платье и накидку из чернобурок, он счел за благо лично проследить, чтобы я чего не испортила.

Не помню, ничего не помню. Не забыла ли я подкраситься? Наверно, нет. Клеона уж наверняка бы напомнила.

Боже мой, как нудно этот священник все бубнит и бубнит!

Я не хочу выходить за Пупсика. А что, если бы я сказала: «Пожалуйста, не надо…» Нет, нет, я не должна так говорить, только ученицы в школе говорят «пожалуйста», лучше просто сказать: «Прекратите, перестаньте, остановитесь!» Остановятся они или нет?

Было бы ужасно, если бы никто не обратил внимания и священник продолжал бы молиться. Но я все-таки сказала:

— Остановитесь! — Но никто не обратил внимания.

Еще раннее утро. Кто выходит замуж так рано утром? Разве свадьбы бывают по утрам? И в любом случае я не собиралась выходить замуж. Я и не знала, что меня ждет. Только после того, как я начала одеваться и выпила немного бренди, Клеона сказала:

— Поторопись, если не хочешь опоздать.

— Куда опоздать? — спросила я.

И тут она мне все рассказала.

Так вот что я пыталась вспомнить, вот что мне предстояло сделать сегодня!

— Чудачка ты, Линда! — сказала она. — Но я считаю, ты поступаешь правильно.

И мы с ней выпили еще по рюмочке за мое здоровье…

И что это Пупсик все время дергается, никак не может стоять спокойно! Священник спрашивает его — берет ли он меня в жены.

«Белинда Мэри…» Какое смешное имя! Белинда Мэри. Но я не стану его женой, я не хочу, я сейчас скажу:

«Нет, я, Белинда Мэри, не обещаю…»

Но я не могу этого сказать, уже поздно, я говорю совсем другое:

«Я обещаю!»

Я слышу свой собственный голос, но это не я. Я не хочу быть его женой!

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Все кончено. Я замужем. Дворецкий говорит:

— Я положил ваш чемодан в багажник, миледи.

Надо же, я леди Глаксли, а вовсе не Белинда Мэри Снелл — мне становится смешно от этой мысли. Так глупо!

Я теперь так и буду подписываться «Линда Глаксли». Ах, как сжимает грудь и голову!

Мама плакала в церкви. Я не знаю почему. Я очень удивилась, увидев ее.

— Как ты сюда попала? — спросила я.

— Уж конечно, не по вашей милости, мисс! — ответила она. — Я бы ничего и не знала, если бы не увидела вчера объявление в «Ивнинг стандард», неблагодарная ты девчонка! А потом эта милая дамочка, твоя соседка, сказала мне, в котором часу, вот я и здесь!

Я обняла ее, потому что была рада ее видеть, а она меня расцеловала и настояла на том, чтобы поцеловать и Пупсика.

Из его семьи я никого не видела. Непонятно, почему не приехала леди Мэриголд.

Мы сначала едем в Париж, а потом в южную Францию. Почему это люди всегда проводят медовый месяц в Париже?

Нам надо спешить, а то мы опоздаем на паром. Нужно приехать заблаговременно, чтобы успеть погрузить машину.

У Пупсика еще более розовое лицо, чем обычно, и он очень быстро ведет машину. Если он не поторопится, мы опоздаем… Ну что за идиот!

Когда мы прошли в ризницу, чтобы расписаться в церковной книге, он сказал: «Наконец-то ты моя жена!» — и поцеловал меня, словно какой-нибудь герой в мелодраме.

А за ним и все остальные начали меня целовать, и мистер Канталуп, уж от него-то я этого не ожидала.

Там были все девушки из ателье, и все они привели своих друзей.

Не понимаю, зачем нужно было так спешить со свадьбой. Я думаю, Пупсик боялся, что если дать мне время, то я передумаю.

А самое смешное, что в этой спешке я и не сообразила сразу, что выхожу замуж.

Почему я вышла за Пупсика? Гарри только два дня как погиб, а я уже чья-то жена. Почему? Я сама не знаю почему!

А потому, что мне наплевать, потому, что я пьяна.

Я должна остановить Пупсика, я должна поговорить с ним. Только надо подождать, пока мы обгоним вон ту машину. По этой дороге трем в ряд не проехать.

Боже! Осторожнее — куда же ты?.. Что ты делаешь, берегись!

О Гарри, мой Гарри!..

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Я здесь уже месяц — это кажется невероятным, потому что первые три недели я не помню вообще. В первое утро, когда ко мне вернулось сознание и я вспомнила, что произошло, я спросила:

— Сестра, как давно я здесь?

— Сегодня три недели, — ответила она.

Я подумала, что она, вероятно, шутит, а она добавила:

— Вы были очень больны, леди Глаксли.

— Это из-за несчастного случая? — спросила я.

— Да, и еще воспаление легких, но сейчас вам больше не следует разговаривать, постарайтесь заснуть, если можете.

Рука у меня еще забинтована, но рана на лбу заживает прекрасно, и кровоподтеки на теле постепенно бледнеют.

Со вчерашнего дня я чувствую себя нормально. У меня появился аппетит, что, по словам сестры, всегда добрый знак, и я стала задавать вопросы о случившемся и спросила, где Пупсик.

Сестра мне не ответила, поэтому сегодня утром я настояла на встрече с доктором и добилась от него истины.

Доктор — шотландец — очень славный человек, и сестра говорит, что ни один специалист в мире не сделал бы для меня большего. Меня доставили со сломанной рукой и с высокой температурой, так как развивалась пневмония.

Он предположил, что я где-то сильно промокла и простудилась, но не лечилась, и в результате получила осложнение.

Пупсик же отделался лишь легким сотрясением мозга и несколькими царапинами.

Удар пришелся с моей стороны, и я ничего не помню о катастрофе, кроме собственного пронзительного крика в момент столкновения.

К счастью, больница оказалась поблизости, а то бы я истекла кровью, а самая большая для меня удача, что в больнице нашелся блестящий специалист, доктор Макгрегор.

Он очень близорук, и, когда я спросила его, как все произошло, он стоял, мигая сквозь толстые стекла очков, и несколько мгновений длилось неловкое молчание.

Я поняла, что что-то не так и он явно нервничает.

— Я хочу знать правду, доктор Макгрегор, — сказала я. — Я чувствую себя сегодня намного лучше и вполне в силах услышать все, даже самое худшее. Я хорошо спала и плотно позавтракала — можете спросить сестру, — так что выкладывайте!

— Все это очень неприятно, леди Глаксли, — ответил он, — чрезвычайно неприятно, и мне очень жаль, потому что здесь в какой-то степени моя вина. Вы были в бреду и все время звали кого-то. Я предположил — скорее всего по недомыслию, — что вы зовете вашего мужа. Я пошел к нему, убедился, что он почти не пострадал, а только находился в шоке, несколько царапин не представляли серьезной опасности. Я сказал ему, что вы зовете его, и он сразу же выразил желание увидеть вас и успокоить, насколько это было возможно. На моем опыте часто случалось, что больных в возбужденном состоянии успокаивало присутствие близких людей… Так вот, я привел его к вам в палату…

Я не смогла удержаться от смеха.

— Бедный Пупсик! — сказала я. — Ведь я звала Гарри?

Доктор Макгрегор утвердительно кивнул.

— Да, вы все время говорили о каком-то приморском местечке, где вы были с ним… вспоминали… ну… что вы пережили когда-то. Я сразу же понял, что я натворил, и настоял, чтобы лорд Глаксли ушел. Но, боюсь, было уже поздно — он ужасно расстроился. Он назвал мне себя, и я тут же связался с его родственниками.

— Они приезжали?

— Да, и, простите меня за откровенность, леди Глаксли, по правде говоря, они были неприятно поражены известием о вашей свадьбе… но я полагаю, это вам известно.

— Нет. Видите ли, доктор, надо сказать, что на самом деле я мало что помню о своей свадьбе. Думаю, я была все это время… не в себе. Во всяком случае, я была пьяна… Да, ну и положение! А что, Пуп… я хочу сказать, мой муж ничего не просил мне передать?

— Он оставил вам письмо. Я должен был передать его вам, когда вы поправитесь. А его отец, лорд Марленд, оплатил ваше пребывание здесь по сегодняшний день.

— Очень любезно с его стороны, — сказала я. — Можно мне взглянуть на письмо? Не беспокойтесь, оно чрезмерно не взволнует меня.

Несколько неуверенно доктор Макгрегор достал из кармана письмо.

Оно было написано знакомым мне нетвердым почерком и, очевидно, в сильной спешке, возможно, как раз в тот момент, когда за ним явилась его семья.

«Я понимаю теперь, какой я слепец. Вы были в «Шлюпе» с Гарри Рамфордом в тот день, когда я приезжал туда. Мне больше нечего сказать, кроме того, что чем скорее мы получим свободу друг от друга, тем лучше. Пожалуйста, дайте мне знать через ваших поверенных, как только поправитесь.

Искренне ваш, Глаксли»

Подпись вызвала у меня улыбку. Пупсик, старающийся соблюдать достоинство, был еще более нелеп и смешон, чем Пупсик, обожающий и страдающий от безнадежной любви.

Разумеется, я понимаю, что его теперешнее ко мне отношение вполне оправданно, хотя его вина в том, что он поспешил жениться на мне, когда я, насколько я могу судить, была не в состоянии что-либо соображать.

У меня, наверно, все время держалась высокая температура, не говоря уже о том, что я допилась до потери сознания и была совершенно не способна ни на что после потрясения, вызванного гибелью Гарри.

Мне очень стыдно. Самое ужасное, что я сознаю, насколько презирал бы меня Гарри за то, что я опустилась до такого состояния. Он бы никогда себе этого не позволил.

О Гарри! Гарри!..

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Похоже, я стала знаменитостью — не за одну ночь, как говорится, но за полтора месяца.

Когда я была Линдой Снелл, газеты иногда писали обо мне в снисходительно-небрежном тоне, а теперь я приобрела огромную известность.

Когда мне стало лучше, сестра принесла старые газеты с описаниями катастрофы, в которую я попала, и с фотографиями. Целых три дня мы с Пупсиком мелькали в заголовках.

Вся проблема в том, как мне жить дальше. Я не имею ни малейшего желания обращаться за деньгами к Пупсику, но в то же время не смогу работать еще по меньшей мере месяц. Мне необходимо отдыхать два или три часа каждый день и беречь руку.

Меня ужасно огорчило известие о том, что Клеону послали в Монте-Карло демонстрировать модели Канталупа и что она вернется только в конце сентября.

Это значит целых восемь дней мне придется провести одной. Я не знаю, кто из моих друзей сейчас в Лондоне, и не представляю себе, на что я буду жить и даже питаться.

У меня нет ни пенни, и единственное, что я могу сделать, — это что-нибудь заложить. На моих весенних жакетах есть пара меховых воротников, но за них много не получишь.

Правда, у меня есть еще кольцо Гарри, но я пойду на все, лишь бы не расстаться с этой единственной дорогой мне вещью.

Уж лучше бы фотографы выдавали нам бесплатную еду, вместо того чтобы бесплатно снимать. Это было бы намного полезнее.

Так что я опять в том же положении, в каком была, когда впервые приехала в Лондон. Но хуже всего двухмесячный долг за квартиру. Да, ничего не скажешь, положение не из приятных!

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Я не сержусь, я просто удивляюсь.

Если бы я раньше серьезно об этом задумалась, я бы поняла, наверное, что семья Пупсика пришла бы в ужас, узнав о его женитьбе на мне.

Мне казалось, правда, что леди Мэриголд отнеслась бы к этому событию равнодушно или даже, может быть, проявила бы сочувствие к Пупсику, если уж не ко мне. Но она пребывает в такой же ярости, как и ее родители.

Вчера она без предупреждения явилась ко мне. Я чувствовала себя скверно и легла отдохнуть, когда в дверь постучали. Я сказала: «Войдите!», думая, что это посыльный или квартирная хозяйка.

Но, к моему величайшему удивлению, вошла моя золовка.

— Здравствуйте! Как я рада вас видеть! — сказала я.

Я была так одинока, что мне хотелось хоть с кем-нибудь поговорить. Но леди Мэриголд совсем не походила на веселую, постоянно улыбающуюся любительницу коктейлей, с которой я познакомилась несколько месяцев назад.

— Мне нужно серьезно с вами поговорить.

— Хорошо, — сказала я, вставая с постели и убирая с кресла одежду, чтобы она могла сесть.

После неловкой паузы она сказала:

— Очень жаль, что вы так поспешили с замужеством. Ведь у Пупсика, знаете ли, денег нет.

— Отлично знаю, — ответила я, — но я вышла за вашего брата не из-за денег… я вообще не имела намерения выходить за него.

— В таком случае очень прискорбно, что вы сделали это, — мрачно заметила леди Мэриголд.

Я видела, что она мне не верит.

— Я приехала, — продолжала она, — чтобы предложить компромисс. Мои родители хотели бы встретиться с вами в конторе их адвоката.

— Ну что же, — сказала я, — если и Пупсик этого хочет…

Я все-таки в немалой степени дочь своей матери и не выношу всяких преследований и запугиваний. Ненавижу, когда на меня начинают давить. Не знаю почему, но, как только кто-нибудь пытается обманом взять надо мной верх, я впадаю в ярость. Когда люди со мной любезны и обходительны, я делаюсь мягкой как воск.

Поэтому, когда адвокат сразу же взял со мной угрожающий тон, послушав его минуту, я сказала:

— Я не позволю с собой так разговаривать! Я готова выслушать, если у вас есть что сказать, и согласиться на любое разумное предложение, но факт остается фактом: я замужем за лордом Глаксли, я его жена. Вам не удастся представить дело так, что я совратила младенца; мне нет девятнадцати, а ему двадцать пять, так что ваши аргументы чистейший вздор, и вам это известно!

Маленький сухощавый человечек был явно озадачен. Он бросил быстрый красноречивый взгляд на лорда и леди Марленд, как бы говоря им: «Вы же видите, что я могу поделать с такой вульгарной особой?»

Тогда заговорил старик. Должна сказать, что он настоящий джентльмен, с вежливыми манерами и учтивым разговором. Не будь он моим свекром, он бы мне очень понравился.

— Может быть, — сказал он спокойно, — вы подскажете нам, что можно было бы сделать по поводу этого злополучного брака. Наш сын не имеет желания больше видеть вас, и, как я могу понять, вы тоже.

— Совершенно верно, — ответила я. — Не надеюсь, что вы поверите мне, но я не хотела выходить замуж за вашего сына — это была ужасная ошибка, и чем скорее мы ее поправим, тем лучше.

После этого старик и адвокат долго говорили о чем-то приглушенными голосами. Потом они пытались объяснить мне законную сторону дела, но, должна признаться, что у меня в голове все перепуталось.

Насколько я могу понять, самым простым выходом из положения было бы аннулировать наш брак, добиться признания его недействительным — но это займет не меньше года, а они очень торопятся вырвать своего драгоценного сыночка из моих тенет; поэтому они пришли к выводу, что развод — лучший вариант.

— Все это прекрасно, — сказала я, — но кто будет разводиться с кем? Кто будет ответчиком?

Как я и ожидала, они хотели, чтобы я взяла вину на себя. Я ничего не имею против и даже в каком-то смысле нахожу, что мне нужно взять инициативу на себя, чтобы выпутаться из этой истории. И в то же время не могу придумать, кто мог бы стать соответчиком, ради кого я взяла бы на себя вину.

Они были так довольны, что сама мысль о таком варианте не ужаснула и не отпугнула меня, что обещали вручить мне тысячу фунтов в тот день, когда я представлю им доказательства моей неверности.

Это предложение придало мне смелости попросить у них сразу некоторую сумму, хотя мне стоило многих усилий обратиться к ним с такой просьбой.

— Как только я поправлюсь, тут же поступлю на работу, — сказала я. — Не думайте, пожалуйста, что мне нужны ваши деньги, — просто какое-то время я не смогу работать.

После этого последовало еще одно совещание так же шепотом. Естественно, я сразу же увидела, что это их встревожило. Если бы они согласились платить мне помесячно какую-то сумму, я могла бы не спешить представить им так интересующие их доказательства! Однако спустя некоторое время адвокат обратился ко мне:

— Должен вам сказать, что у лорда Глаксли нет личных средств, он получает содержание от родителей, и, если вы потребуете от него через суд, чтобы он содержал вас как свою законную жену, лорд Марленд вообще прекратит выплачивать ему что бы то ни было и вы не получите от него никаких денег. Но поскольку мы уверены, что вы не захотите вынудить лорда Марленда принять подобные меры и придать делу еще большую огласку, мы согласны до того момента, пока вы не представите нам доказательства вашей неверности своему супругу, выплачивать вам три фунта в неделю, каковая сумма будет перечислена на ваш счет в банке. Если вы предпримете попытку добиться увеличения этой суммы, лорд Марленд откажется от какой-либо ответственности в отношении вас и прекратит выплачивать содержание своему сыну до того времени, пока брак не будет расторгнут.

Я поняла: что бы я ни сделала, я нахожусь целиком в их власти, но была так рада хоть каким-нибудь деньгам, что согласилась на все их условия.

Я вышла на улицу, чувствуя себя как какая-нибудь уволенная судомойка, и, только вернувшись домой, я заплакала. Но, с другой стороны, я могу понять, что Пупсик их сын и им ужасно неприятно, что он женился на дочери акробатки.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Все это очень хорошо, но прошлого не вернешь.

Было время, когда три фунта в неделю казались мне роскошью. Теперь я вижу, что это предел бедности. Сейчас на дворе осень, и я не могу разгуливать в крепдешине и делать вид, что в пальто мне слишком жарко.

Я только молю Бога, чтобы поскорее найти какую-нибудь работу.

К счастью, вернулся Хью. Когда я рассказала ему, что со мной случилось, он отнесся ко мне очень по-доброму и с пониманием.

— Бедная Линда, — сказал он, — ну и впутались же вы в историю!

А когда узнал об условиях развода, он пришел в ужас.

— Не знаю, почему вы должны пачкать себя всей этой грязью, — возмущенно заявил он. — Пупсик сам во всем виноват. Вот пусть и берет вину на себя.

— Тогда я не получу ни пенни, — сказала я, — не могу же я питаться воздухом.

— Вы получите кое-что, когда умрет лорд Марленд, — ответил Хью. — Он, без сомнения, оставит все сыну, тогда вы можете рассчитывать на треть его дохода.

— А сколько ему лет? — спросила я.

— Года шестьдесят два или шестьдесят три.

— Значит, если он доживет до восьмидесяти, мне придется восемнадцать лет голодать; благодарю вас, мой милый Хью, но ваш совет мне кажется неудачным.

— Послушайте, Линда… — начал было он.

Но я остановила его, приложив ему пальцы ко рту.

— Не надо, Хью, я знаю, что вы мне скажете; вы хотите предложить мне деньги, а вся прелесть нашей дружбы именно в том, что мы никогда не доставляли друг другу ни малейшего беспокойства. Пожалуйста, не надо, а то вы все испортите, и я этого просто не вынесу.

Я не позволила ему больше говорить об этом, потому что знаю, как он беден. Правда, отец выделяет ему небольшую сумму, но он гораздо беднее многих своих товарищей и даже не может позволить себе иметь машину.

Но это доказывает, что истинные друзья не покидают вас в беде. Клеона и Хью самые замечательные и милые люди в мире.

Клеона очень поддерживала меня, доставала множество приглашений на завтраки и ужины, потому что знала, как мне одиноко, а порой и просто голодно.

И я знаю, хотя мне очень неприятно это сознавать, что она собирается подарить мне осенний туалет, как только накопит денег.

Бедная Клеона сейчас сама на бобах, потому что, хотя она и прекрасно проводила время в Монте-Карло, где все ее расходы оплачивал Канталуп, она по глупости уселась за рулетку и, разумеется, много проиграла.

— Выигрывают только богачи, — говорила она, — потому что для них деньги не имеют значения, а деньги всегда идут к тем, кто к ним равнодушен.

У Клеоны новый друг, и мне кажется, что она опять влюблена. Надеюсь, так и есть, потому что страшно хочу, чтобы она была счастлива. Он очень симпатичный, но небогатый. Он служит секретарем и управляющим у сэра Сидни Рэксворта, ужасно богатого промышленника с Севера.

Норман Воган — так зовут друга Клеоны — сопровождает сэра Сидни повсюду, и я полагаю, он стал для него незаменимым помощником.

Думаю, в скором времени он мог бы скопить достаточно денег, и тогда ничто не помешало бы им пожениться. Клеона очень скрытная и никогда не рассказывает мне о своих чувствах. Но у нее появился блеск в глазах, и она выглядит такой счастливой, когда Норман появляется или звонит ей.

У них очень много общего, одинаковые вкусы, и они могут сидеть часами, обсуждая только что вышедшую в свет книгу, или ходят на концерты.

Я тоже ходила с ними несколько раз, и мне понравился Норман. Правда, он очень серьезный, и должна признаться, что, если бы мне пришлось часто с ним видеться, я сочла бы его скучным.

Но Клеона считает, что лучше его никого на свете быть не может, а когда начинаешь кем-нибудь так восхищаться, это значит, что ты уже по крайней мере наполовину влюблена.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Клеона помолвлена, и я очень счастлива за нее.

Она пребывает в блаженстве, но они смогут пожениться самое меньшее месяца через три.

Во всяком случае не раньше Рождества, потому что перед Рождеством сэр Сидни Рэксворт ужасно занят и у Нормана будет слишком много дел, чтобы выбрать время жениться.

Клеона за последние недели совершенно изменилась. Куда только делось ее вечно печальное выражение лица? Она выглядит бодрее и жизнерадостней.

Как только у нее находится свободный момент, она сразу же устремляется покупать приданое.

Клеоне больше всего нравится, что они собираются жить за городом.

У сэра Сидни множество домов, но большую часть времени он проводит в Чешире, и он предложил Норману небольшой коттедж в своей усадьбе, находящейся всего в двух милях от его собственной резиденции «Пять дубов».

Я невольно завидую Клеоне и Норману — они так влюблены друг в друга, прямо как Гарри и я в свое время. Норман мне чем-то напоминает Гарри, особенно когда он проявляет такую заботу о Клеоне.

Он обращается с ней так бережно, словно она сделана из фарфора. Меня иногда угнетает мысль, что, сломай я себе лодыжку или, например, палец, никому до этого и дела нет.

Наверно, было бы уж слишком нахально ожидать, что я когда-нибудь встречу кого-нибудь такого же замечательного, как Гарри.

Думаю, в жизни ничто не повторяется, и скорее всего мне до конца дней придется довольствоваться малым, и чем дальше, тем хуже.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Вчера утром я лежала в постели и наслаждалась тем, что мне не нужно вставать и бежать в ателье, когда дверь распахнулась и вошла Клеона.

Как только я увидела ее лицо, я поняла, что случилось нечто ужасное.

— В чем дело? — спросила я, стремительно садясь в постели.

Она присела на краешек кровати и протянула мне письмо.

Я подумала сначала, что Норман ее бросил или, например, вообще что-нибудь ужасное: что он погиб, но, прочитав письмо, поняла, что все эти опасения напрасны.

Дело оказалось не в Нормане, причиной всех осложнений был первый муж Клеоны.

Надо сказать, что я о нем уже совсем забыла. Клеона никогда не говорила со мной об этом периоде ее жизни, и я думала, что девушки в ателье были правы, когда говорили, что она или вообще никогда не была замужем, или ее муж умер.

Однако граф ди Риволи — ну и помпезная фамилия, прямо как из какой-нибудь пьесы! — умирать и не собирался и все еще официально считался мужем Клеоны.

Она и вправду думала, что он умер, так как несколько лет не имела от него известий. Но оказывается, что все это время он жил в Италии в какой-то деревушке и выращивал там фиалки или что-то в этом роде.

Единственная хорошая новость заключалась в том, что у него была связь с какой-то очень хорошенькой итальянской актрисой, и, значит, Клеона могла с ним развестись.

Когда я закончила читать письмо и ничего еще не успела сказать, Клеона, сдержанная, рассудительная, здравомыслящая Клеона, вдруг горько разрыдалась.

Я просто не знала, чем ее утешить, и, конечно, тоже расплакалась — я всегда плачу, когда вижу чьи-нибудь слезы, даже в кино или на сцене.

Какое жуткое невезение!

— Перестань, дорогая, не надо, — повторяла я, — не плачь, Клеона, я уверена, что так или иначе все образуется.

И я молюсь, чтобы все кончилось хорошо, ради нее.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

День начался очень скверно, с неприятностей из-за денег.

Поверенные Пупсика перестали мне что-либо выплачивать, и хотя мистер Черч обратился в суд, думаю, пройдет много месяцев, прежде чем дело будет рассмотрено.

Все это кажется мне очень странным и очень меня беспокоит, но мне не хочется об этом много говорить, чтобы не расстраивать Хью, потому что именно он настоял, чтобы я обратилась к мистеру Черчу.

Все утешали меня, и я не сомневаюсь, что все, что они говорят, правильно и что все к лучшему, но интересно, задумывались ли они над тем, откуда мне брать деньги на квартиру, на новые туфли, на костюмы и на прическу (без чего никак не обойтись), если дохода у меня никакого?

Я размышляла об этом сегодня утром, одеваясь, и думала, где бы мне достать работу, когда мне сообщили, что кто-то хочет меня видеть.

Я сказала, что пришедший может войти, и, к моему удивлению, появилась маленькая, бедно одетая женщина.

Она была сухонькая, лицо все в морщинах, как печеное яблоко, но при этом удивительные блестящие голубые глаза. Я никак не могла сообразить, кого она мне напоминает, пока она не сказала, что она мать Бесси.

Я была поражена. Я пригласила ее сесть, согрела чаю, и мы долго говорили с ней и плакали.

Она такая милая, застенчивая и скромная. Они с мужем живут в Уэльсе. Муж у нее садовник.

Она рассказала мне, в каком ужасе они были, когда Бесси поступила на сцену. А я подумала, что если бы они знали всю правду о ее жизни, то еще больше ужаснулись.

Я скоро поняла, что Бесси никогда не говорила матери ни слова о мужчинах в своей жизни. Миссис Эванс то и дело повторяла:

— Отцу не нравилось, что Бесси пошла в актрисы, — ведь мы всегда были люди порядочные.

Бедняжка только что узнала о смерти Бесси. Это известие появилось в лондонской прессе, а их местная газета его перепечатала. Да и с тех пор прошло много времени, пока соседка не показала ей это сообщение.

Я сказала, что Бесси надорвалась, и ей пришлось сделать операцию. Старушка очень переживала и все твердила:

— Она росла таким здоровым ребенком, мисс, вы не поверите. Лет восьми-девяти она была такая крепышка и такая хорошенькая. Она у нас всегда брала призы на детских конкурсах красоты, и все соседи нас поздравляли с такой дочкой.

После второй чашки чая она рассказала мне, как им трудно пришлось последнее время.

Муж ее подолгу оставался без работы, а случалось, и работа есть, но у него разыгрывался ревматизм, так что приходилось отказываться, потому что он с трудом мог двигаться.

Так что бедной старушке было нелегко, пришлось идти в поденщицы, а это тяжелый труд, да к тому еще больной муж на руках.

Я сказала миссис Эванс:

— У Бесси были кое-какие деньги, и я знаю, что она хотела, чтобы они достались вам. — Бедная женщина была просто поражена.

Я надела жакет и шляпу, и мы пошли прямо в банк. Я все объяснила управляющему, и он, разумеется, выдал мне деньги. Когда миссис Эванс поняла, о какой сумме идет речь, она чуть в обморок не упала от изумления.

— Как могла наша Бесси столько скопить? — спрашивала она.

— Она была очень хорошая актриса, — сказала я, — ее очень высоко ценили в театре. И она всегда старалась копить деньги для вас и для своего отца.

Я еще много ей наврала в таком же духе, и мне никогда не случалось видеть кого-нибудь такой счастливой, как эта старушка.

— Сто фунтов! — шептала она благоговейно. — Сто фунтов — да это целое состояние.

Наконец мы поехали на кладбище. Я показала ей могилу Бесси, и мы положили на нее цветы.

Потом я накормила ее завтраком в ресторане и проводила на поезд, отправлявшийся в Кардифф. Всю дорогу она шептала:

— Сто фунтов — подумать только, и это все наша Бесси накопила!

Только когда поезд отошел, я вспомнила, что должна была завтракать с Норманом и Клеоной.

Я совсем о них забыла и чувствовала себя виноватой. Из автомата я позвонила Клеоне — никто не ответил.

Тогда я решила, что лучшее, что я могу сделать, — это самой отправиться в Крессвэй-хауз и попытаться найти Нормана.

У Нормана был свой кабинет, и я знала, что Клеона заходила к нему туда после работы; она ждала, пока он покончит с делами, чтобы вместе пойти куда-нибудь ужинать.

Крессвэй-хауз — это огромный особняк, и, позвонив в парадную дверь, сразу чувствуешь, даже не переступая порога, что у хозяина его денег куры не клюют.

Сэр Сидни Рэксворт невероятно, колоссально богат, но все говорят, что он жаден и суров и никогда не дал ни пенса на благотворительность или что-нибудь подобное.

Норман им восхищается, потому что находит его чрезвычайно умным, но в то же время говорит, что он бывает очень жесток с рабочими и со своими подчиненными.

Оправданием ему может служить его тяжелое прошлое, но все равно, мне кажется, нельзя быть таким скупым и жить только тем, что наживать деньги.

Сэр Сидни женился молодым на очень красивой девушке из аристократической семьи. В то время, я полагаю, для него это был блестящий брак, так как, хотя он и считался молодым человеком с большим будущим и уже порядочно зарабатывал, его родители были простые люди. И попасть в высшее общество он мог только благодаря жене. Состоялась свадьба. А год спустя его жена сошла с ума, и ее пришлось поместить в больницу для душевнобольных.

Только тогда он узнал, что безумие было наследственным в ее семье, и если бы ее родители были порядочными людьми, они никогда бы не позволили ей выходить замуж.

Все это случилось много лет назад, но она все еще жива. Норман говорит, что сэр Сидни платит несколько тысяч в год на ее содержание, так как она не в простом сумасшедшем доме, а в специальной частной клинике, где берут огромные деньги.

Это для него такая трагедия, особенно потому, что у него нет наследников, некому будет оставить его огромное состояние — он один из самых богатых людей в Англии.

Зная все это про сэра Сидни, я особенно заинтересовалась его домом. Мне он показался просто ужасным, излишняя роскошь и пышность выглядели аляповато.

Наверх ведет лестница из черного и белого мрамора, покрытая ковром какого-то безобразного оттенка, а на окнах занавеси с кистями в довоенном стиле.

Повсюду висят картины, преимущественно на религиозные сюжеты, а в холле большой портрет очень красивой женщины.

Я подумала, что это, наверно, жена сэра Сидни, но не было времени присмотреться, так как дворецкий, не останавливаясь, вел меня в кабинет Нормана.

Мы шли по отделанным панелями коридорам, темным и мрачным, и я решила, что, живя в этом доме, среди всей этой пышности, прислуги в ливреях, поневоле станешь неприятным человеком. Такая обстановка любой характер может испортить.

Когда мы вошли в кабинет Нормана, его там не было, и дворецкий сказал:

— Если вы будете так добры подождать минутку, мадам, я выясню, где мистер Воган. Он может быть у сэра Сидни.

Дворецкий ушел. Я осталась одна. Не прошло и двух-трех минут, дверь открылась, я подумала, что вернулся дворецкий. Но это был не он: на пороге стоял мужчина высокого роста, с серыми со стальным блеском глазами, широкими бровями и темными волосами.

Конечно же, я сразу поняла, что это сэр Сидни, и должна сказать, что в некотором смысле он очень недурен собой. Черты лица твердые и выразительные. Упрямый подбородок, четко очерченный рот и холодный взгляд. Такие лица называют запоминающимися.

Он оказался гораздо моложе, чем я ожидала. Промышленных магнатов всегда воображаешь себе почему-то пожилыми.

Манера говорить у него была резкая и отрывистая, не допускающая возражений.

— Вам нужен Воган? — спросил он меня.

— Да, — сказала я, — но, если он занят, я могу уйти.

— Он занят, — ответил сэр Сидни, — и мне будет нужен еще часа два по меньшей мере.

— Тогда я не стану ждать, — сказала я. — Я заглянула лишь в расчете на то, что он свободен.

— Кто вы? — спросил он резко. — Вы не та, с кем он помолвлен?

— Нет, я подруга его невесты.

— Как вас зовут?

— Линда Глаксли, — ответила я, чувствуя себя обвиняемой под перекрестным допросом.

— Глаксли? — переспросил он. — Где-то я уже слышал эту фамилию.

Не сомневалась, что он читал мою историю в газетах, но я не нашла нужным сообщать ему что-либо о себе.

— Возможно, вы знакомы с моим свекром, лордом Марлендом, — сказала я сдержанно.

— Марленд… ну конечно, я его знаю — мы с ним в правлении нескольких компаний. Значит, вы та особа, на которой женился его сын. Ну и как вы с ним ладите?

— С кем? — осведомилась я, вскинув голову. — С отцом или с сыном?

— С тем и с другим.

— Никак, — небрежно, с вызовом сказала я, чувствуя себя как развязный щенок, вступивший в общение с грозным мастифом.

При моих словах уголок его рта дрогнул в чуть заметной улыбке, и я поняла, что забавляю его.

Норман рассказывал, что сэр Сидни славится своей резкой и откровенной манерой высказываний. Ну, раз ему нравится откровенность, значит, я тоже могу себе позволить говорить, что хочу. И следующее его замечание предоставило мне такую возможность.

— Что ж, не стану вас задерживать, — сказал он, — надеюсь, что мы когда-нибудь снова увидимся.

— Зачем? — спросила я, глядя на него широко раскрытыми глазами.

— Зачем? — переспросил он, явно озадаченный. — Полагаю, вы пожелаете рассказать мне историю вашей жизни. Я много их наслушался от разочарованных молодых дам.

— И это сделало вас еще более циничным, надо думать, — заметила я спокойно.

— Кто вам сказал, что я циник?

— Я слышала это от многих, поэтому обещаю вам, что не стану добиваться вашего сочувствия.

— Не станете, вот как? — сказал он задумчиво, глядя на меня с несколько большим интересом.

— Ну, не смею вас больше задерживать. — Я протянула ему руку. — Было очень приятно с вами познакомиться — вы гораздо симпатичнее, чем я ожидала.

Эти слова еще больше его удивили, и я заметила, что он раздумывает, что бы еще мне сказать. Мы пошли к выходу.

— Как вам нравится мой дом? — спросил он.

— Очень мрачный, — сказала я. — И слишком пышный.

— Вы довольно откровенны. — Он снова не скрыл своего удивления.

— Я всегда слышала, что северянам прямота по душе.

— Это правда, — согласился сэр Сидни.

— Но вы, быть может, предпочли бы комплименты? — предположила я.

— Я этого не говорил, — резко возразил он. — Я люблю, когда говорят правду. Почему мой дом кажется вам мрачным?

— А вам он таким не кажется?

Он не ответил на мой вопрос и сказал:

— Приезжайте как-нибудь поужинать со мной. Что вы делаете завтра вечером?

Я была ошарашена такой неожиданностью, но постаралась ответить как можно непринужденней:

— Завтра вечером? С удовольствием. Особенно интересных планов у меня нет.

— Тогда, значит, в восемь ровно…

И без единого слова, даже не простившись, сэр Сидни повернулся и вышел. Неизвестно откуда появившийся лакей открыл мне дверь.

Очутившись на улице, я почувствовала себя так, словно выбралась из логовища льва, но мысль об ужине с ним привлекала меня.

Он, безусловно, личность интересная, и будет забавно понаблюдать, как он станет выкручиваться, если я продолжу в столь же откровенной манере, которая так ему нравится.

Очевидно, многие в его обществе теряются и испытывают страх. Я уверена, что даже Норман трепещет перед ним и боится потерять работу или впасть в немилость.

Дома я застала Клеону, которая уже вернулась. Она была ужасно заинтригована, когда я рассказала ей о моем приключении.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Благие намерения не всегда сбываются — во всяком случае мои, — в этом я, вероятно, мало отличаюсь от других людей.

Но так или иначе, когда я сегодня ужинала с сэром Сидни — уже в третий раз, — я рассказала ему свою историю, хотя и зареклась этого не делать. Но он настоял.

После первого раза я не рассчитывала, что меня когда-нибудь еще пригласят. Это был ужасный вечер. Даже вспоминать неприятно.

Мы торжественно уселись в огромной столовой, где нас обслуживали четверо лакеев, а блюда вносили на серебряных подносах, непомерно больших.

Вероятно, сэр Сидни привык к одиночеству и не замечает, что его столовая напоминает скорее какой-то мавзолей.

Если бы мне сказали, что в одной из комнат наверху лежит покойник, я бы нисколько не удивилась.

Разумеется, в таком настроении я едва ли могла составить кому-нибудь приятную компанию. Единственное, что я могла сделать, — это хоть как-то разговорить хозяина дома, что мне, впрочем, неплохо удалось.

Я всегда слышала, что для того, чтобы иметь успех, женщина должна предоставить мужчине разговаривать, а сама помалкивать и слушать, но, на мой взгляд, так можно вести себя, только если не любишь этого человека.

Если кого-нибудь любишь, то всегда найдется столько всего, о чем хочется говорить. Тебе интересно знать о любимом человеке всякую мелочь, любые подробности, и никогда не бывает недостатка в темах для разговора.

Когда Гарри был со мной, не проходило минуты, чтобы мне не захотелось рассказать ему что-то.

К концу ужина сэр Сидни заговорил о своих заводах, вспомнил, как он начинал работать мальчишкой за восемь шиллингов в неделю.

— А что вы теперь делаете с вашими деньгами? — спросила я.

Он удивленно на меня посмотрел.

— Что делаю? — переспросил он.

— Но вы же не можете потратить все сразу, даже если у вас несколько домов?

— Одни лишь болваны тратят целиком свои доходы, — сказал он с раздражением.

— Только не говорите мне, что вы копите на черный день, — засмеялась я.

— А почему бы и нет?

— Потому что такой день уже не может для вас наступить.

— Может, — возразил он, — такой день может наступить для всякого, если у нас опять будет кризис…

— Да, да, — перебила я, — но вам не грозит совершенно обеднеть, снова оказаться в том положении, когда вы только начинали. Может быть, вам пришлось бы отказаться от одного из ваших домов или пожертвовать серебряной посудой, но вам не пришлось бы — как вы мне рассказывали — ходить в обносках или искать мелочь на пропитание.

— Иными словами, вы подстрекаете меня к расточительству, — сказал он.

— Я убеждаю вас не жалеть денег, чтобы быть счастливым, — отвечала я. — Неплохой девиз в жизни, не так ли?

Мне показалось, что эта мысль его позабавила. Ему, наверно, и в голову не приходило, что он мог бы жить интереснее, не жалея денег.

Я в жизни не видела человека, которому бы деньги доставляли так мало удовольствия.

Не думаю, что у него есть какие-то радости, и он, вероятно, ужасно одинок, потому что в нем чувствуется недоброжелательство по отношению к тем, кто живет веселее, чем он.

Норман говорил мне, что у него тяжелый характер, и, когда мы ужинали с сэром Сидни второй раз, он налетел на бедного дворецкого за то, что тот подал какой-то другой сорт бренди.

Я видела, что дворецкий был в ужасе. Но меня вспыльчивые выходки не пугают — во всяком случае, гнев сэра Сидни напоминает мне свирепый лай собаки, неспособной на самом деле никого укусить.

Когда дворецкий, дрожа, удалился, сэр Сидни сказал:

— Он недурно служит, но ужасный болван.

— Вы ему приплачиваете, чтобы он не обращал внимания на ваше дурное настроение? — спросила я.

Сэр Сидни бросил на меня сердитый взгляд, но затем рассмеялся и весь остальной вечер был в лучшем расположении духа…

А сегодня я настояла на том, чтобы ужинать в ресторане — не могу больше переносить этот склеп. Так что мы прекрасно провели время в «Клэридже».

Там тоже была довольно официальная обстановка и не так много народу, и мне показалось, что сэр Сидни был доволен. Он начал было ворчать из-за меню и вина, но я сказала:

— Вздор! Когда вы со мной, вы не должны приходить в дурное настроение!

К моему большому удивлению, он согласился, что кухня превосходная и вино тоже не такое уж плохое.

После ужина он стал расспрашивать меня о Пупсике, и тогда мне пришлось рассказать ему мою историю. Он очень заинтересовался, расспрашивал меня обо всем, так что я рассказала ему и о Гарри.

— Я не ожидала, что вы поверите, что между нами ничего не было, — сказала я. Почему-то мне было очень важно, чтобы именно он мне поверил.

— Ошибаетесь. Я вам верю, — ответил он. — На мой взгляд, вы не похожи на лгунью.

— Никто другой мне не верит, — сказала я. — Но мне все равно, пусть думают, что хотят.

— Большинство людей очень глупы, — заметил он. И после недолгого молчания продолжил: — Я полагаю, вам кажется, что вы никогда уже больше не полюбите.

— Может быть, уже и нет, — ответила я. — Надеюсь, что когда-нибудь снова полюблю, потому что это замечательное чувство и я боюсь остаться одинокой и несчастной до конца жизни.

При этом я вспомнила о Клеоне и о том, что она все-таки обрела счастье после многих лет страданий из-за Питера.

— Вы влюбитесь, — сказал сэр Сидни, — и снова сделаете такую же глупость.

Когда я сообразила, что он имеет в виду, хотела рассердиться. Но он произнес это так мягко, даже с сочувствием, что невозможно было обижаться. Потом он задавал еще много вопросов. Мне кажется, по-настоящему умные люди всегда искренне интересуются обстоятельствами других.

Конечно, он узнал, как у меня трудно с деньгами, я сказала ему, что хочу работать, и спросила, не может ли он что-нибудь предложить.

— Через месяц я надеюсь вернуться к Канталупу, рука у меня почти зажила. А что, если мне снова попробовать пойти на сцену?

— А вы можете играть? — спросил он.

— О да, — заверила я его, — я думаю, я была бы хорошей актрисой, если бы мне выпал случай.

— Так считает каждая вертушка с хорошеньким личиком, — сказал он холодным тоном.

— Вы находите меня вертушкой и легкомысленной кокеткой? — спросила я.

— Полагаю, вы не лучше других, — пожал он плечами, — только и думаете, как бы своего не упустить!

— Разумеется, — сказала я, — как и вы. И вы такой же и всегда были таким.

— Это справедливо, — согласился он, подумав.

— Так в чем же между нами разница? В том, что вам повезло, а мне нет?

— У вас еще много времени впереди, — сухо ответил он.

— Может быть. Хочу только надеяться, что, как бы ни сложилась моя жизнь — потерплю ли я полную неудачу или, наоборот, преуспею, я не разочаруюсь так горько, как вы, и не утрачу своих иллюзий!

— Вы рассуждаете как дурочка — или как ребенок! — сказал он. — Подождите, пока вы доживете до моих лет.

И он переменил тему разговора. Мне казалось, что не мог же он до сих пор переживать катастрофу в своей семейной жизни, но, быть может, я ошибалась. Я узнала, что приступ безумия овладел его женой во время беременности и она потеряла ребенка.

Это ужасно, что он не может избавиться от нее и жениться снова. Тем более что с самого начала было ясно, что нет никаких шансов на ее выздоровление.

Я рассказала сэру Сидни о Клеоне и Нормане. Разумеется, Норман даже не упоминал ему о муже Клеоны.

— И что они собираются делать? — спросил он.

Я сказала, что они намерены получить развод, но весь ужас в том, что это стоит огромных денег.

— Воган может себе это позволить, — заметил сэр Сидни. — Я порядочно плачу ему.

— Но они хотели потратить эти деньги на меблировку своего нового дома. Вы не можете себе вообразить, сколько стоит обставить дом в наше время.

— Что же, по-вашему, я должен сделать?

— Приближается Рождество… — неопределенно сказала я.

Мне ужасно хотелось помочь Норману и Клеоне, но я боялась, как бы не ляпнуть лишнего и не повредить Норману. Ведь у сэра Сидни такой непредсказуемый характер.

— Что-то вы уж очень свободно распоряжаетесь моими деньгами, — сказал он.

— Будь у меня свои, я охотно бы им помогла, ведь главное удовольствие от богатства — это иметь возможность делать подарки. Получать их тоже приятно, но куда интереснее радовать тех, кто вам нравится.

При этих словах я подумала о маленьком золотом аэроплане, подаренном мною Гарри.

— А что бы вы хотели получить от меня на Рождество? — спросил он.

— Можете вычесть стоимость моего подарка из расходов на дело о разводе Нормана, — ответила я. Это было, конечно, рискованно с моей стороны. Моя дерзкая самонадеянность могла вызвать у него раздражение, и тогда, вместо того чтобы помочь, я бы все испортила.

— Я никогда не говорил, что оплачу его расходы, — сказал он.

— Не говорили, но ведь вы заплатите, правда? — умоляюще проговорила я.

И положила свою руку на его.

— Ну пожалуйста, прошу вас! — мягко настаивала я. — Хотя бы для того, чтобы заткнуть рты всем, кто говорит о вашей скупости.

Он отказался дальше обсуждать этот вопрос, но у меня осталось такое чувство, что, когда дойдет до дела, он не откажет.

Я рассказала о нашем разговоре Клеоне, и она сначала была вне себя от радости, но решила пока не говорить Норману, чтобы не разочаровывать его, если сэр Сидни так ничего и не сделает. А потом сказала, что вряд ли из этого что-нибудь получится.

— У нас нет ни малейшей надежды, милочка, — вздохнула она. — Он в жизни ничего никому не дал, не говоря уже о его служащих. Это было очень благородно с твоей стороны, Линда, но я пари держать готова, что мы и открытки от него не получим на Рождество, не то что подарок, да к тому же такой шикарный, как деньги на развод.

Это еще больше укрепило во мне решимость заставить сэра Сидни сделать Норману подарок. Не знаю почему, но желание настоять на своем настолько мной завладело, что ничто не вынудит меня отказаться от этой мысли.

Я приложу все силы, чтобы добиться своего, и, если это мне удастся, я поверю, что у меня есть сила воли.

Сэр Сидни очень странный человек. Я знаю, что он все время поглощен своими делами и ему стоит больших усилий отвлечься и просто поговорить с кем-то хотя бы несколько минут.

У меня такое впечатление, что я его забавляю, когда он слушает меня. Но часто, рассказывая ему о чем-нибудь, я замечаю, что он меня не слышит, а думает о своем: о налогах, которые ему предстоит заплатить, или о том, какое количество заказов сможет выполнить его фабрика за следующий год…

Вернувшись сегодня домой, я нашла длинное письмо от мамы. Она спрашивает, как я поживаю, и намекает, что ей не помешала бы некая сумма, если у меня таковая найдется. Ничего себе шуточка!

Возвращаясь домой в машине сэра Сидни, с покрытыми соболями сиденьями, которые обошлись, наверно, в целый мой годовой заработок, я невольно задумалась о том, как жаль, что эти богачи иногда просто не предложат тебе деньги. Ведь нелепо тратить пять или шесть фунтов на ужин, когда эти деньги кому-то могли быть куда полезнее.

Для сэра Сидни ничего бы не значило дать мне десять фунтов. Сегодня после ужина он оставил на столике чаевые — пятнадцать шиллингов, а я подумала, что охотно бы вошла в долю с официантом.

Я сейчас совсем без средств — у меня нет даже одного шиллинга, чтобы опустить в газовый счетчик.

Утром я пошла к фотографу, который снимал меня, когда я работала у Канталупа, и мне пообещали несколько съемок для рекламы.

В новом году таких возможностей будет сколько угодно, но сейчас уже слишком поздно, перед самым Рождеством заказов на рекламу бывает очень мало.

Скоро мне нечего будет надеть. Клеона, как всегда, была ангельски добра и подарила мне одно из своих платьев и жакет, а я продала кое-что из летних вещей. В свое время на них ушли десятки фунтов, а отдать пришлось всего за несколько шиллингов.

Мой вечерний туалет в порядке, но не могу же я надевать одно и то же платье из вечера в вечер!

Я подумывала занять немного у мамы, но теперь, после ее письма, ясно, что из этого ничего не получится.

«Мне не повезло, — писала мама. — Все было бы ничего, если бы Билл не разъярился, потому что я проиграла несколько фунтов на скачках. И теперь ни в какую не хочет выложить ни шиллинга. Я была бы признательна, Линда, если бы ты меня выручила».

Бедная мама! Она вбила себе в голову, что если у тебя есть титул, то ты прямо-таки купаешься в деньгах, и никак не может понять, что после автомобильной катастрофы дела у меня еще хуже, чем некогда у Линды Снелл.

Я никак не могу ей ничего объяснить про Пупсика. Она просто не желает слышать.

«Муж обязан содержать жену, — твердит она. — Ты должна обратиться в суд, там твоего мужа быстро поставят на место».

Я, наверно, могла бы переехать в комнату подешевле, но у меня нет денег на переезд, а здесь я могу жить в долг, хотя каждый месяц получаю письма, где мне грозят судом за неплатеж.

До сих пор я не обращала внимания на эти письма, и хотя я заплатила за неделю из денег Пупсика, это всего лишь капля в океане, и рано или поздно, я знаю, мне придется плохо.

Я так несчастна, что иногда мне ничего не хочется делать, только сидеть и плакать. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о деньгах, но от этого мало толку. Если так пойдет дальше и я не приму какие-то меры, я стану похожа на старую ведьму…

Когда я рассказала Клеоне о встрече с матерью Бесси и что я отдала ей деньги, она недоуменно воскликнула:

— Ну не глупость ли это, Линда! Ты могла бы возместить хотя бы расходы на похороны.

Она не поняла меня, когда я сказала, что лучше умру, чем возьму себе хоть один пенс этой скотины Тедди.

Он убил Бесси, и, если бы я прикоснулась к его деньгам, я бы сочла себя Иудой.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Случилось такое удивительное происшествие, что я должна обдумать все с самого начала и сама себе все объяснить.

Просто не могу поверить, что все так и было, я не доверяю собственной памяти, и все же в каком-то смысле глупо было не догадываться, что этим могло кончиться. Будь я умнее, а мне следовало бы уже научиться соображать, я вполне могла бы на это рассчитывать.

Сейчас, лежа в темноте, я все думаю, что не иначе как мне все это приснилось. Но на руке у меня мои новые усыпанные бриллиантами часы. Я не снимаю их, потому что мне кажется, что стоит мне их снять, как я проснусь и все случившееся окажется сном.

Я немного опасаюсь будущего, но все же чудесно сознавать, что мне больше не о чем беспокоиться, и чудовища, которым принадлежит эта комната, могут послезавтра делать с ней все, что захотят…

Проснувшись утром, я почувствовала, что сегодня должно случиться что-то ужасное.

Во-первых, шел дождь, ну просто ливень, и снаружи все выглядело серым, мрачным, и было жутко холодно.

Я распечатала письмо, полученное с утренней почтой, и обнаружила в нем требование освободить квартиру. Уже одно это было достаточно скверно, но то, что произошло в ближайший час, превзошло все на свете.

Я медленно одевалась и находилась в таком угнетенном настроении, что не могла даже сообразить, что мне предстоит сегодня делать. В это время раздался резкий стук в дверь и появился какой-то мужчина, небольшого роста и в котелке.

Я стояла и смотрела на него как идиотка.

Я поверить не могла тому, что он говорил, пока он не вошел и не начал описывать мебель.

— Да не трепыхайтесь так, дамочка, — сказал он, когда я слабо попыталась возражать, — не вы первая, не вы последняя.

Я пришла в такое отчаяние, что села и заревела.

Позавтракать я не успела, а дождь и эта мрачная погода и все вместе взятое подействовало на меня так, что я просто не могла с собой справиться.

Я понимаю, что глупо поддаваться эмоциям, но последнее время я вообще чувствую себя гнусно по утрам и, только поев и выпив чашку чая, прихожу в себя.

— Да не трепыхайтесь вы так, — повторял коротышка это дурацкое слово. — Наверняка найдется кто-нибудь, кто вам поможет. Нет ли у вас дружка?

— Не нужен мне никакой дружок, мне нужна работа, — с трудом выговорила я между рыданиями.

— Это всем нужно, — сказал он. — У меня два сына сейчас живут на пособие по безработице, а дочка на половинном окладе — лежит с ларингитом. Всем сейчас тяжело. Но ничего, такая хорошенькая девушка, как вы, не пропадет.

На самом деле он был симпатичный человек, несмотря на свою профессию: вот ужас-то, когда тебя ненавидят, куда бы ты ни пришел.

В конце концов он опустил свой собственный шиллинг в газовый счетчик, и мы с ним выпили по чашке чая. Теперь мне кажется, что мы представляли собой забавное зрелище, но тогда я и подумать ни о чем не могла.

Если бы кто-нибудь вошел в тот момент и застал нас за чаепитием, он бы посмеялся. Я в розовом с кружевами пеньюаре и этот маленький человечек в котелке — он так его и не снял — сидим и болтаем за чашкой чая, как будто ничего не случилось. А ведь он пришел, в сущности, затем, чтобы выкинуть меня на улицу.

— Не много у вас добра, — сказал он, после того как мы поговорили о его семье, несправедливости с распределением пособий по безработице и трудностях с поисками работы.

— Было кое-что, да сплыло, — сказала я печально.

— К ростовщику небось? И у нас то же самое. На прошлой неделе часы заложили, отцовские, а до него дедовы, но я говорю жене: «Бог с ним, со временем, мать, а вот без новых сапог не обойдешься». Так и отдали.

Он был такой смешной, этот маленький человечек, с висячими усами и водянистыми глазами, так что казалось, что он вот-вот расплачется.

Но его спокойное отношение к превратностям судьбы пристыдило меня. В конце концов, мне-то только о себе приходилось позаботиться, а у него семья.

Мы расстались почти друзьями, когда я собралась выйти, чтобы позавтракать где-нибудь, хотя он запер дверь и я уже не могла вернуться и не имела права взять что-либо из своих вещей, кроме того, что могла надеть на себя.

Мы вместе спустились по лестнице.

Я топала по лужам под зонтиком, чувствуя, как сырость проникает сквозь тонкие подошвы моих туфель, и понимая, что хуже для меня ничего быть не могло, так как доктор настоятельно рекомендовал мне бояться сырости.

Только я подумала, не зайти ли мне в «Ритц» или в «Баркли», где мой жалобный вид может побудить кого-нибудь из моих знакомых угостить меня, как в потоке машин на углу Пиккадили и Бакли-стрит увидела «Роллс» сэра Сидни.

Я была в таком отчаянии, такая жалкая и голодная, что решилась на поступок, какого при других обстоятельствах никогда бы себе не позволила.

Я двинулась поперек движения, открыла дверцу и села в его машину.

Сэр Сидни удивленно проворчал что-то вроде «доброе утро», но, не дав ему больше возможности открыть рот, я сказала:

— Прошу вас, сэр Сидни, пригласите меня завтракать, я ужасно голодна, и у меня нет ни пенса.

Не отвечая мне, он отодвинул стекло, отделявшее нас от шофера.

— Езжайте домой… Вы промокли, — отрывисто заметил он.

— Насквозь, — отвечала я. — Но ничего не поделаешь. Меня выдворили из квартиры, вот я и брожу как потерянная.

— Почему вы не позвонили Вогану? — спросил он. — Он мог бы по крайней мере вас накормить.

— У меня отключили телефон, и Клеона уже ушла на работу, а то бы я заняла у нее.

Я чувствовала себя такой усталой и одинокой, особенно наплакавшись, что не могла больше ничего говорить. Всю дорогу до Крессвэй-хауз я молчала, бессильно откинувшись на спинку.

Я находилась в каком-то полубессознательном состоянии, только ценой огромного усилия я заставила себя выйти из машины и войти в дом.

Во всяком случае, я, вероятно, выглядела очень странно, потому что, как только мы вошли, сэр Сидни послал за бренди и заставил меня выпить рюмку.

— Завтрак на двоих, — приказал он дворецкому. — Накрыть не в гостиной, а в библиотеке у камина.

— Простите, сэр, придется подождать несколько минут, — несколько испуганно произнес дворецкий, — мы вас сегодня к завтраку не ждали.

— Мне это известно, — отрезал сэр Сидни. — Поторопитесь.

Как только дворецкий вышел, он усадил меня в большое кресло у огня и сказал:

— Вам лучше снять туфли и чулки.

Я слишком ослабела, чтобы спорить, и ноги у меня были действительно мокрые.

Только когда мои шелковые чулки уже висели на каминной решетке, мне пришло в голову, что ситуация была несколько странная: я сижу, босая, в библиотеке одного из самых известных финансистов и предпринимателей в стране.

Несмотря на нелепость ситуации, я как-то глупо подумала: хорошо, что ноги у меня довольно красивые и, к счастью, два дня назад я успела сделать педикюр.

Но сэр Сидни даже не взглянул на меня. Он подошел к столику, где стояли разные напитки, и приготовил коктейль.

— Выпейте, — сказал он, протягивая бокал.

Я выпила, и мне сразу стало лучше.

— Вы добрый самаритянин, — сказала я ему.

Он что-то буркнул в ответ и начал звонить по телефону, отменяя деловые встречи, которые были у него назначены на вторую половину дня.

— Представляю, что сейчас начнется в Сити! — сказала я. — Наверно, все акции немедленно упадут или что там еще с ними делается? Я чувствую себя страшно виноватой, нарушив ваши планы.

— Лучше расскажите мне, что у вас случилось, — резко прервал он меня.

Мне было ужасно неловко сидеть в огромном кожаном кресле с босыми ногами, поэтому я села на ковер и, сбросив шляпу, почувствовала себя более непринужденно.

Я все-таки рассказала ему подробно о своих проблемах, оживив рассказ забавными подробностями о моем новом приятеле — судебном приставе и закончив тем, что мне теперь буквально негде голову приклонить. Я замолчала.

Сэр Сидни сидел, постукивая пальцами по ручке кресла, слегка выпятив нижнюю губу — как у него было в обычае, что я уже заметила, когда он о чем-то серьезно задумывался.

Внезапно он поднялся и позвонил. Когда на звонок поспешно явился дворецкий, сэр Сидни сказал:

— Где же завтрак? Почему до сих пор не готов?

— Сейчас будет подано, сэр, — извиняющимся тоном произнес дворецкий.

И почти в ту же минуту появились двое лакеев с небольшим столиком, который они накрыли возле камина.

Повар, наверно, у него просто волшебник. Завтрак был изумительно вкусный, и мне сразу стало намного лучше. Сэр Сидни хотел, чтобы я выпила еще вина, но после коктейля и бренди я предпочла отказаться.

Когда подали кофе, он закурил сигару и сделал знак прислуге удалиться. Мы остались одни, и он спросил:

— Ну и какие у вас планы?

Я пожала плечами, но уже не с таким безрадостным видом — после еды я всегда чувствую себя бодрее.

Я абсолютно убеждена, что, если бы люди имели обыкновение хорошенько поесть и выпить, прежде чем заняться своими проблемами, все трудности казались бы им куда менее страшными. Но это, наверно, глупая мысль, потому что большинству порой просто не на что так ублажать себя.

То, что сказал мне затем сэр Сидни, меня крайне удивило.

— У меня есть предложение. Эта идея возникла у меня не под влиянием момента. Правда, я пока не собирался говорить вам о ней, но обстоятельства меняются… Я хочу предложить вам альтернативу — не можете же вы блуждать под дождем.

Он встал и стоял спиной к камину, глядя на меня. Я удобно устроилась, поджав ноги, в углу огромной софы.

— Какое же это предложение? — нарушила я наступившее молчание.

Сэр Сидни мгновение колебался, как будто в каком-то смущении, что было ему совсем не свойственно.

— Почему бы вам не поселиться у меня? — сказал он, затягиваясь сигарой.

— О! — выдохнула я в полном изумлении. — Такое мне и в голову не приходило!

— Не сомневаюсь, — кратко ответил он.

И снова последовало молчание. Мне стало не по себе.

— Вы, конечно, понимаете, что пойдут разговоры, — продолжал он. — Но, думаю, вас это не остановит. Вы же не позволили смутить себя всем этим сплетням после гибели вашего друга.

— Вы… вы хотите сказать, что мы… могли бы… жить вместе… без… — пролепетала я, и голос у меня оборвался.

— Вы сможете делать все, что вам угодно, все будет так, как вы хотите, — сказал он, — я приму любые ваши условия.

«Условия…» Это звучало как деловой контракт, и у меня почему-то болезненно сжалось сердце. Но, собравшись с духом, я сказала:

— Я бы хотела остаться у вас… очень бы хотела, но… если бы вы могли подождать, пока…

Я замолчала, боясь, что он рассердится, но потом у меня невольно вырвалось:

— Это… это было бы ужасно… если… если мы… не любим друг друга.

Сэр Сидни взглянул на меня и спокойно сказал:

— Мы подождем, пока вы полюбите.

Вот как! Значит, он твердо уверен, что я рано или поздно должна полюбить его. О себе он даже не упомянул!

Я помолчала немного, прежде чем ответить.

— А если… если я не полюблю вас?

— Мы расстанемся в самых лучших отношениях.

— И вы говорите это… всерьез?

— Я никогда не бросаю слов на ветер.

— Вы хотите, чтобы я… жила здесь?

— Если бы я этого не хотел, то я бы не стал вам ничего предлагать, — возразил он холодно.

Подойдя к письменному столу у окна, он открыл правый ящик сверху маленьким ключиком, который носил на часовой цепочке, и достал небольшой футляр.

— Я купил это вам вчера, — сказал он, бросая его мне на колени.

«Страньше и страньше», — подумала я, вспомнив «Алису в стране чудес».

Я открыла футляр и обнаружила в нем прекрасные часы — браслет в оправе из бриллиантов. Никогда еще не видела ничего более прелестного. Крошечный циферблат в окружении огромных бриллиантов!

— Какая прелесть! — воскликнула я, надевая браслет на руку. — Вы, правда, купили это для меня? Просто не могу поверить. Я думала, вы никому не делаете подарков.

Я встала и, неуверенно приблизившись к нему, потянулась поцеловать его.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя себя робкой ученицей рядом с суровым учителем.

Без каблуков я была такой коротышкой, что едва доставала затылком до его плеча, так что ему пришлось нагнуться.

Я хотела поцеловать его в щеку, но вместо этого он поцеловал меня в губы.

Какое-то странное ощущение охватило меня. Я никак не ожидала, что его поцелуй может быть мне настолько приятен.

В запахе дорогого мыла, одеколона и сигары было что-то невероятно притягательное.

Мой неожиданный поступок несколько удивил меня саму, но это был настолько естественный жест, меня так тронуло это неожиданное проявление внимания ко мне, что я не подумала, что он может неправильно истолковать мое поведение.

Но тут я внезапно поняла, что под внешней резкостью и категоричностью он скрывает робость. Он робеет так же, как и я! И осознание этого принесло мне облегчение. Я уже не чувствовала себя глупенькой наивной простушкой.

Вся эта ситуация — я, он, его странное предложение — предстала передо мной своей комической стороной, и я засмеялась.

— Посмейтесь и вы тоже, — сказала я. — Ведь это, право, забавно. Этот пышный дом, вы, кого все так боятся, я без туфель и чулок, без единого пенса в кармане, и этот очаровательный браслет… и вообще все!..

Он даже не улыбнулся, но, взяв меня за руку, крепко сжал ее на какую-то долю секунды.

— Мне нравится ваше мужество, Линда… — раздумчиво произнес он. И хотел еще что-то добавить, но в это мгновение пробили часы на камине.

— Я должен идти, — сказал он в своей прежней отрывистой манере. — Так, значит, по рукам? — И снова меня словно резануло что-то. Это прозвучало так, как будто мы заключали сделку.

Но у меня не было времени рассуждать и раздумывать, и, прежде чем я успела что-нибудь ответить, он снова поцеловал меня — на этот раз в щеку, неловким поспешным поцелуем — и вышел.

Я натягивала просохшие чулки, когда появился дворецкий.

— По распоряжению сэра Сидни для вас через пять минут подадут автомобиль, миледи, — сказал он. — И не угодно ли вам будет заглянуть в банк Баркли до трех часов? Сэр Сидни отдал распоряжения по телефону.

«Это на него похоже, такая распорядительность», — подумала я.

Когда я приехала в банк и выразила желание видеть управляющего, я была поражена.

Он сказал мне, что сэр Сидни распорядился перевести на мой счет крупную сумму, но пока я могу располагать только пятьюстами фунтами.

— Пятьсот фунтов! — ахнула я, но управляющий воспринял это как нечто само собой разумеющееся. Казалось, он был разочарован, когда я взяла лишь столько денег, чтобы заплатить за квартиру, и еще для себя несколько фунтов.

Жребий брошен, думала я по дороге к своему дому.

Я рассчиталась с хозяйкой и предупредила, что завтра уезжаю. Я не могла решиться переехать в Крессвэй-хауз сегодня же. Я должна была провести еще одну ночь в комнате, где мы были так счастливы с Гарри.

Наша любовь представлялась мне теперь волшебной сказкой, красивой сказкой с трагическим концом, прекрасным сном, за которым последовало жестокое пробуждение. Она была внезапной и пылкой, наша любовь, но кто знает, что ожидало нас в будущем.

Я, вероятно, никогда так больше не полюблю, второго Гарри не будет в моей жизни, но вся эта история с Сидни кажется мне каким-то невероятным приключением.

Я его совсем не знаю, и он ничуть не похож на тех, кого я когда-либо знала. Когда я с ним, у меня нет такого ощущения, что я изменяю памяти Гарри. Ведь я не влюблена в него, но мне очень сложно разобраться в своих чувствах.

Мне почему-то кажется, что могу дать Сидни что-то, чего ему не купить ни за какие деньги.

Я постараюсь сделать его счастливее. Не может быть ничего ужаснее, чем жить одному в этом огромном, хоть и пышном, но безобразном доме. Я уверена, что по меньшей мере могу сделать его дом менее мрачным, более жизнерадостным и привлекательным.

Когда я ужинала с ним сегодня, я не удержалась и попросила его разрешения изменить обстановку в некоторых комнатах.

— На это еще будет время, — сказал он, но, чуть помолчав, добавил: — Вы можете оживить кое-что, если хотите. Думаю, вы не успокоитесь, пока не настоите на своем, так что уж лучше мне сразу уступить и предоставить вам свободу действий.

У него какой-то своеобразный способ проявлять ко мне расположение, как будто он делает это с неохотой, скрепя сердце.

У меня такое чувство, что если бы мы с ним поссорились, то не из-за какого-то конкретного моего поступка, а потому, что я способна взять над ним верх. Он так привык всем заправлять, что внутренне негодует на самого себя за то, что уступает мне.

Я вижу, что мне придется нелегко, и в каком-то смысле я этим довольна. Чем хуже, тем лучше. По крайней мере у меня будет сознание, что я не даром ем хлеб.

Все женщины в основном любят больше отдавать, чем брать. Если женщина любит, ей ничего не нужно от мужчины, кроме его любви. Берут только авантюристки, часто ненавидя тех, у кого они на содержании.

Побывав в банке, я поспешила в ателье и рассказала все Клеоне.

Она так удивилась, что сначала не поверила мне.

— Это все шутки, Линда, — говорила она, — ты смеешься надо мной!

Когда мне наконец удалось убедить ее, она оценила это по-своему:

— Что ж, тебе повезло. Он ведь самый богатый человек в Англии, или почти.

— Знаешь, Клеона, — сказала я, — мне он и правда нравится — в самом деле! Несмотря на всю его эксцентричность, он один из немногих настоящих мужчин, каких мне случалось встречать с тех пор, как я в Лондоне.

Я видела, что Клеона мне не верит, но она такая деликатная, что вслух этого не сказала.

Я знаю, она считает Сидни чудовищем и восхищается мной за то, что, как она полагает, я сумела им завладеть. Она не верит, что дело здесь совсем в другом, и считает, что я просто погналась за богачом и ухитрилась поймать его.

Я ни слова не сказала ей о нашей сделке и о том, что между нами ничего нет. Я уверена, что она бы мне ни за что не поверила!

Ну ладно, думала я, одеваясь вечером, если Сидни будет невыносим, я всегда могу уйти и оставить его, и конец делу.

Клеона помогла мне выбрать у Канталупа новое платье, и мадам Жан позволила сразу же надеть его. Слава Богу, оно мне подошло.

Какое облегчение выбросить старые вещи и сознавать, что я уже не выгляжу такой облезлой.

Я спустилась вниз в контору и выписала чек. Пока я была там, вошел мистер Канталуп.

— Привет, Линда, — сказал он. — Как поживаете?

Когда он увидел, чем я занята, он стал еще более любезным.

— Это солидная сумма для однократного платежа, — сказал он приветливо.

Я понимала, что Канталуп умирает от любопытства, откуда у меня такие деньги, но не решается спросить.

— Боюсь, что этот долг давно уже на мне, — сказала я с напускной скромностью.

Весь остальной день прошел в суматохе. Хорошо, что у меня была машина для разъездов. Я причесалась в парикмахерской и купила себе туфли к вечернему туалету.

Когда я покончила со всеми делами, времени у меня оставалось в обрез, только принять ванну и переодеться, чтобы прибыть в Крессвэй-хауз ровно в восемь. Как все деловые люди, Сидни очень пунктуален и любит ужинать рано.

Поэтому я не успела написать маме, как собиралась; только выписала чек на ее имя на двадцать фунтов, положила его в конверт и отослала.

Я знаю, что она будет в восторге. Если получится, напишу ей завтра и расскажу обо всем.

Конечно, она не поверит, что у нас чисто платонические отношения, и будет считать, что это незаконное сожительство. Но, может быть, когда-нибудь я снова выйду замуж, и она будет счастлива.

Ужин был очень приятный, и мы строили всякие планы на завтра. Мы едем в Париж на уик-энд. Как он это чудесно придумал!

Мысль о переезде в Крессвэй-хауз со всем моим имуществом меня немного пугает. А в Париже я никогда не была, и это будет что-то вроде медового месяца, только не настоящего…

Сейчас, лежа в темноте, я чувствую, как по спине у меня пробегает холодок. Сегодня я прощаюсь навсегда с моим прошлым и с воспоминаниями о Гарри. Они бесценны для меня, и никто не может их у меня отнять. Гарри принадлежит мне, а та Линда, которую он знал, принадлежит только ему. Это наше общее прошлое. Да, теперь уже только прошлое.

Я приняла решение. Я должна отплатить Сидни за все добро, которое он мне сделал, и постараюсь украсить его жизнь. Пусть она станет хоть немного отраднее с этого момента благодаря нашей встрече.

Мне нравится мой бриллиантовый браслет, но я не желала бы получать все время такие подарки. В этом есть что-то унизительное.

Хотя… ведь я играю роль любовницы миллионера! Я неплохая актриса, а актрисам всегда делают подарки.

Что ж, посмотрим, что он еще мне подарит!

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

Париж восхитителен! Конечно, путешествовать с Сидни — это все равно что «Тысяча и одна ночь».

Я вообразить не могла, каким комфортом обставляют себя богатые люди, и мне смешно, когда я вспоминаю, как в свое время пряталась под скамейкой в вагоне третьего класса, чтобы добраться до Лондона.

Начать с того, что нас сопровождает целая свита.

С нами секретарь Сидни — не Норман, а другой, который занимается его делами за границей, — камердинер и моя горничная. Ее нашел для меня дворецкий.

Мы также взяли с собой автомобиль и шофера, и нас встречают и сопровождают начальники станций, железнодорожные детективы и полиция.

Когда мы приехали в «Ритц» и я увидела наш номер, я преисполнилась благоговением, смешанным с некоторой робостью.

Повсюду были цветы, множество цветов, заказанные секретарем Сидни, но по его указанию. Мне очень понравилось, что он сам об этом позаботился.

Когда мы переодевались к ужину, я обнаружила, что он приготовил мне подарок. Это был великолепный палантин из русских соболей. Вероятно, он заказал по почте, и его доставили еще до нашего приезда.

Я не столько обрадовалась соболям, сколько тому, что это был для меня сюрприз. А я очень люблю сюрпризы.

Я ошибалась, считая Сидни одним из тех людей, которые говорят: «Вот деньги, возьмите и купите себе, что хотите». Но это ведь совсем не то, когда получаешь подарок, специально для тебя выбранный. А Сидни так и поступает: делает подарки, а не выдает деньги.

Но все-таки мне кажется, что он уж слишком много тратит на меня. Поэтому я сказала ему, немного смущаясь:

— Вы не находите… что вы… что ваши расходы на меня несколько чрезмерны, пока я… прохожу испытательный срок, если можно так выразиться?

— На это есть две причины, — серьезно ответил Сидни, как будто обращался к собранию акционеров. — Во-первых, мне нравится делать вам подарки, а во-вторых, поскольку все считают, что вы принадлежите мне, то удивились бы, если бы я этого не делал.

Я засмеялась.

— В любом случае вы в выигрыше!

— Разве? — спросил он каким-то странным тоном, и я не нашлась что ответить.

Мы прекрасно поужинали, а потом поехали в казино, где было очень весело. Я никогда раньше не бывала в таких местах, и мне все казалось интересным.

Сидни познакомил меня с множеством разных людей — преимущественно французов. Все они были очень любезны со мной, и мне не хотелось уезжать, когда Сидни сказал, что нам пора домой.

Он вел себя очень мило и, по-моему, немного беспокоился, какое я произведу впечатление, хотя ни за что в жизни не признался бы в этом.

Прощаясь в гостиной в отеле, он поцеловал меня. В этом поцелуе не ощущалось и признака страсти, но было что-то властное, как будто он имел на меня право. И странным образом, у меня не возникло никакого желания этому противиться!

Моя комната очаровательна и вся полна розовых гвоздик…

Сегодня у Сидни много дел, поэтому я поехала одна купить себе кое-что из туалетов в магазинах, которые мне перед отъездом порекомендовала Клеона. Я приобрела несколько чудесных вещей!

В магазине на улице Сент-Оноре я увидела очень миленькие запонки и купила их для Сидни, хотя было довольно глупо покупать ему подарок на его собственные деньги.

Как жаль, что у меня нет своих денег, ну хоть немного. Я думаю, так чувствует каждая женщина, неважно, замужем она или нет.

Женщина должна быть в состоянии делать подарки мужу или возлюбленному на свои собственные деньги. Хотя я полагаю, мужчины смотрят на эти вещи по-другому.

Во всяком случае, Сидни был в восторге и сказал, что он получил подарок впервые за много лет.

«Какие, должно быть, странные женщины были в его жизни», — подумала я с каким-то неприятным чувством.

Наверно, их интересовали только его деньги. А может быть, Норман прав, когда говорил мне, что Сидни давно уже вообще не обращал на женщин никакого внимания. Я не поверила ему тогда, полагая, что на месте Сидни любой завел бы с десяток интрижек. Едва ли можно ожидать, что мужчина с его наружностью — ну просто воплощение лучших мужских качеств! — станет отказывать себе в женском обществе.

Но он бывает так доволен, когда проявляешь к нему малейшее внимание, что я прихожу к убеждению, что Норман не ошибался и что вся его личная жизнь сводилась к «мимолетным эпизодам», как называет это Клеона.

Я потратила бездну денег на туалеты и вернулась в «Ритц» в величайшем смущении.

Сидни дал мне несколько тысяч франков и сказал, что, если наличных денег не хватит, я могу брать все, что захочу, в кредит, а он расплатится потом, когда вещи доставят в отель.

Я купила все только абсолютно необходимое, без чего нельзя обойтись. Мне нужно белье, а также туфли и шляпы. Перчаток осталась всего одна пара, и только две пары приличных чулок!

Но все равно испытывала ужасную робость и смущение, когда вошла в гостиную.

— Я должна сделать признание, — сказала я, в глубине души надеясь, что мой привлекательный вид смягчит его раздражение.

— В чем дело? — спросил он резко.

Я уже привыкла к его манере говорить, понимая, что эта грубоватость тона — не от дурного характера или настроения, а результат многолетней привычки делового человека переходить прямо к сути, не теряя даром времени.

— Я потратила целое состояние!

Мимолетная тень промелькнула на его лице, но затем он обнял меня за плечи.

— Я заработаю еще одно, Линда, — сказал он неожиданно небрежным и даже легкомысленным тоном, — и его вы тоже сможете потратить.

И тут он снова сделал мне подарок. Я всю жизнь мечтала иметь нечто подобное, но даже не надеялась когда-нибудь получить, — это было кольцо с огромным бриллиантом.

Оно великолепно и, наверно, стоит сотни тысяч франков. Я просто онемела, даже не могла сказать «Благодарю вас!», но, думаю, он понял, как я довольна…

Я хожу и любуюсь его сверканием в зеркалах и даже в ванной с трудом заставляю себя снять его.

Я вижу сейчас в открытую дверь, как оно переливается у меня на туалетном столике.

Не понимаю, как мог кто-нибудь когда-нибудь упрекнуть Сидни в скупости!

Я надеюсь, что смогу сделать его хоть немного счастливее, как и обещала себе.

А если оставлю его, то, конечно, верну ему все его подарки.

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

Кажется, теперь я знаю, как чувствуют себя молодожены, возвращаясь после медового месяца к будням.

Влюбленным это вообще должно показаться мучительным испытанием, но и для меня возвращение было достаточно тяжело.

Вот уже десять дней, как мы вернулись из Парижа и завтра едем в «Пять дубов», усадьбу Сидни на севере…

Мне очень понравилось в Париже. Мы провели там на целую неделю больше, чем предполагали сначала, и я чуть не плакала, когда пришла пора уезжать.

Но в то же время мне не терпелось увидеть Клеону и показать ей мои новые туалеты и подарки. Я ей тоже накупила для приданого множество всяких хорошеньких вещей.

Мне самой смешно на себя, но половина удовольствия, получаемого от подарков, состоит в возможности ими похвастаться…

Ничего удивительного, что Крессвэй-хауз показался мне еще более унылым, чем до отъезда. Он такой огромный и мрачный, к тому же я очень устала, так как мы весь день провели в дороге. Так что, садясь за ужин в этом «мавзолее», я была не в лучшем настроении.

Сидни, кажется, тоже очень недоволен и раздражен накопившимся за время его отсутствия огромным количеством дел. В общем, это был самый неприятный вечер из тех, что мы провели вместе.

В предназначенной мне спальне безобразные викторианские обои, тяжелые пурпурного цвета портьеры и занавеси у кровати, и массивная красного дерева мебель.

Я думаю, это тоже подействовало мне на нервы, и, когда мы собрались расходиться спать, тут-то и произошла наша первая ссора.

Конечно, было бестактно с моей стороны завести разговор об обстановке, да еще в такой неподходящий момент. Мне бы следовало помолчать, но иногда забываешь о такте и просто хочется быть самой собой. Он вошел в мою комнату, чтобы проститься на ночь.

— Это самая чудовищная комната, какую я видела в жизни, — сказала я.

— А что вам в ней не нравится? — спросил Сидни.

— Все, как и весь этот дом, — ответила я.

— Мне очень жаль, что он для вас недостаточно хорош, — резко заметил Сидни.

Он повернулся и вышел, хлопнув дверью.

Я ужасно разозлилась. Ничто меня так не раздражает, как когда кто-нибудь уходит в тот момент, когда я с ним разговариваю.

Я легла в отвратительном настроении и лежала, думая всякие гадости про Сидни и про наше с ним яблоко раздора — этот дом.

Ужасно глупо, что, думая плохо про кого-то, причиняешь больше всего вреда себе неприятными переживаниями и до того разойдешься, что прямо успокоиться не можешь.

Я поймала себя на том, что мысленно продолжаю вести с ним бесконечный обидный спор — я ему говорю одно, а он мне другое, а я ему в ответ еще что-нибудь. И главное, все это так бессмысленно, без всякого толку, и я только довела себя до того, что окончательно расстроилась.

Я села в постели и прислушалась. Вокруг царила полная тишина. Огонь камина отражался в полированной поверхности комода и огромного гардероба, а по углам лежали тени.

Внезапно я почувствовала себя страшно несчастной и одинокой. Я бы все отдала в этот миг, чтобы снова оказаться в моей крошечной комнатке, откуда я уехала совсем недавно.

Я бы дорого дала за возможность заглянуть к Клеоне и поделиться с ней своим горем.

Камин догорал, тени росли и сгущались, пока наконец не приняли какие-то пугающие очертания. Я так и ожидала, что каждую минуту из какого-нибудь угла появится привидение.

Старая мебель потрескивала, и от ветра зашевелилась оконная штора.

Я больше не могла выдержать. Вскочив с постели, я накинула халат и выглянула в коридор.

Там было темно, но я ощупью пробралась к комнате Сидни и осторожно приоткрыла дверь.

Огонь в камине уже почти совсем погас, и я могла различить только смутные очертания постели. Я даже не видела, там ли он.

Неожиданно мной овладел приступ страха. Какой кошмар, этот огромный, темный, молчаливый дом! Какой он неуютный, мрачный, жуткий!

— Сидни, — прошептала я и повторила громче: — Сидни! Сидни, где вы? — Я уже почти кричала. — Я… я боюсь! Мне страшно!

На кровати что-то шевельнулось, и я в ужасе бросилась к нему.

— Простите… простите меня, — бормотала я, едва сдерживая дрожь. — Я вела себя с вами ужасно… я не хотела… а вы так добры ко мне.

Он сел в постели и привлек меня к себе. Я спрятала лицо у него на груди.

— Я неблагодарная скотина, — прошептала я.

— Ничего подобного, — возразил он спокойно. — Вы просто забыли, что я закоренелый старый холостяк, не привыкший к переменам.

Он все еще не отпускал меня.

— Вы можете изменить все в доме по вашему вкусу.

— Вам следовало бы наказать меня, не позволив мне ничего менять.

— Но я не хочу вас наказывать. Я хочу, чтобы вы были счастливы.

— О, Сидни, — всхлипнула я.

Помолчав немного, он спросил:

— Вы счастливее теперь, чем раньше, Линда?

— Вы же знаете, намного, намного счастливее.

— Вам хорошо здесь?

— Очень… только я боюсь, когда вы сердитесь на меня.

— Значит, я не должен больше сердиться, ведь так?

Мы немного поговорили, и потом он поцеловал меня, а я поцеловала его, поцеловала по-настоящему. Какое это было облегчение, какой покой, какое счастье!

Потом он проводил меня в мою спальню и уложил в постель.

— Спите, Линда, — сказал он. — Я хочу, чтобы вы были счастливы, постарайтесь никогда не забывать об этом.

И он быстро вышел…

Последние несколько дней я занята тем, что выбираю ковры и занавеси. Боюсь, что все это будет стоить уйму денег. Но надо сказать, что, когда Сидни принимает какое-нибудь решение, мысль о расходах его не беспокоит.

На следующей неделе Рождество, и мы проведем его на севере. Я рада, что Клеона и Норман приедут погостить, и еще двое или трое друзей Сидни, так что, надеюсь, у нас будет действительно веселое Рождество.

О первом посещении «Пяти дубов» я думаю без особого восторга. Норман предупреждал меня, что дом там еще хуже, чем Крессвэй-хауз, и я боюсь, что Сидни воспротивится моим планам изменить в нем отделку и обстановку.

Странно, как меняются у людей взгляды. Меня никогда раньше не волновало, как выглядит моя комната. Когда я только что приехала в Лондон, я этого просто не замечала. Когда мы жили с Бесси вблизи Тотнэм-Корт-роуд, обстановка совершенно ничего для меня не значила.

Питер первым научил меня ценить ее и окружать себя красивыми предметами, а теперь я просто не могу без них обойтись.

Думаю, это и называется «культура» — способность ценить красивые вещи, разбираться в них, пока не разовьешь у себя безупречный вкус.

Отделывая Крессвэй-хауз, я знала, что мне не обойтись без совета специалистов. Займись я этим одна, и наделала бы столько же ошибок, как прежде в выборе туалетов, до поступления к Канталупу.

Но специалист, которого мы пригласили, во многом со мной согласился, хотя я и просила его говорить мне откровенно, если предложу что-нибудь не то.

Сидни так занят, что я вижу его только по вечерам, поэтому мне приходится много выезжать одной.

Мне приятно пригласить кого-нибудь позавтракать, вместо того чтобы позволять другим платить за меня. И я забавляюсь тем, как все стараются быть любезными со мной.

Я ожидала, что в обществе меня станут игнорировать и никто не захочет иметь со мной дело, но Клеона как-то сказала мне с горечью:

— Деньги значат больше, чем ум или хорошее воспитание. Теперь, когда все знают, что за тобой стоит Сидни с его капиталами, тебя примут везде с распростертыми объятиями!

Вот только последние два или три вечера мне что-то стало одиноко, и я задумалась над тем, как живут другие люди.

Больше всего я боюсь молчания, а молчание между двумя людьми еще хуже, чем полное одиночество.

Вероятно, это признак слабости характера или что-то в этом роде; необходимо иметь опору внутри себя, больше задумываться и о себе, и еще о многом другом, и тогда молчание и одиночество не будут угнетать.

Если честно признаться, я почему-то вообще боюсь о чем-нибудь думать.

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

Норман был прав. «Пять дубов» внутри выглядит ужасно.

Сам по себе дом очарователен, из серого камня, с фронтонами. Если бы только Сидни позволил мне потратить на него немного, я бы отделала его как картинку.

Сидни меблировал его почти двадцать пять лет назад, и с тех пор к нему никто не притрагивался.

Во всех спальнях стоят кровати с медными спинками, на стенах безобразные обои в цветочек, ковры с нелепым узором, а из-за тяжелых портьер с кисточками и бахромой в комнатах постоянно сумрак.

Но местоположение усадьбы прекрасное, и мне кажется, я могла бы быть здесь счастлива.

Я буду учиться ездить верхом, что мне очень хочется, и у меня уже есть собственная собака, восхитительный жесткошерстый терьер.

Я убедила Сидни позволить мне нарядить елку, чтобы повесить на нее подарки. Когда вечером все собрались в гостиной, я их срезала, остался один, и оказалось, что он для меня — прелестная брошь.

Сидни я подарила новую цепочку для часов, а Клеоне чернобурку, чему она ужасно обрадовалась.

Мне пришлось подсказать Сидни, что ему подарить Норману, и хотя он и ворчал, но в конце концов сдержал обещание и вручил ему чек на сумму, покрывающую все расходы по разводу Клеоны. Даже больше, чем нужно, так что у них останется немного на меблировку их нового дома. Нормана чуть удар не хватил.

Дом у них прелестный. Он находится у самой границы парка, в стороне от главного здания усадьбы. Клеона еще не приступила к его отделке, он совсем пуст, и я завидую ей, что она может начать все с начала, ничего не переделывая и не приспосабливая, как приходится делать мне.

Сидни любит этот дом, и я догадываюсь почему.

Он знает его с детства, когда маленьким мальчиком, работая на фабрике, в выходные и праздники украдкой пробирался в парк.

Однажды он пообещал себе:

«Когда я разбогатею, я куплю «Пять дубов» — этот дом будет мой». И вот, годы спустя, его желание осуществилось.

Сегодня мы провели первый день без гостей, и он спросил меня, не хочу ли я побывать на фабрике. Разумеется, мне было бы очень интересно.

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

Мы отправились туда рано утром, потому что на одиннадцать у Сидни было назначено совещание.

Долго колесили по узеньким улицам. Один раз машину так занесло на трамвайной линии, что мы чуть не задели какого-то ребенка. Меня ужаснул вид этого оборванного грязного создания.

Когда мы подъехали к фабрике, я увидела у ворот большую толпу. Нам пришлось притормозить. Сначала я подумала, что это какая-то демонстрация. В толпе были одни мужчины, и все они сгрудились у главного входа.

Таких худых, истощенных лиц мне еще не приходилось видеть. Сидни они, по-моему, не узнали. Они тупо смотрели на нас, не проявляя ни дружелюбия, ни враждебности, как будто им все было безразлично, такими они выглядели безжизненными, равнодушными.

— Чего они ждут? — спросила я.

С нами в машине был мистер Симпсон, один из управляющих Сидни, энергичный брюнет невысокого роста, с суровыми чертами лица и бегающими глазами. Мне он сразу не понравился, но Сидни говорит, что как работнику ему цены нет.

На мой вопрос никто мне не ответил. Симпсон, казалось, ждал, не скажет ли чего Сидни, но, не дождавшись, объяснил сам:

— Она надеются получить работу, леди Глаксли.

— Все эти люди? — спросила я с удивлением.

— Сегодня утром мы взяли десятерых, — сказал Симпсон.

Мы въехали во двор фабрики, и толпа двинулась, словно намереваясь последовать за нами, но сторожа преградили ей дорогу.

— Разве вам не нужно больше рабочих? — спросила я.

— Бывает, что новички не выдерживают напряжения, и эти люди ждут своего случая.

— У них такая тяжелая работа?

— Может показаться тяжелой тому, кто долгое время был без работы.

Я поняла, почему так странно выглядели люди в толпе.

Разумеется, я слышала о безработице, но у Сидни на фабрике дела шли так успешно, что я вообразить себе не могла, какая нищета царит вокруг.

Мы обошли фабрику. Машины показались мне просто фантастическими. Только шум стоял ужасный, и я не понимаю, как мужчины и женщины могут выносить его день за днем.

Но видеть, как вращаются огромные колеса и как из сырого материала получается готовая продукция — это захватывающее зрелище.

Меня повсюду водил Симпсон, потому что Сидни был на совещании. Мне показалось, что мы ходили несколько часов и прошли много миль.

Все вокруг шумело и гудело, всюду суетились люди, упаковщики работали с молниеносной скоростью.

— Сейчас у нас на тысячу рабочих больше, чем в это же время в прошлом году, — сказал Симпсон.

Хотелось надеяться, что и для всех тех людей, ожидающих за воротами, скоро найдется работа. Их лица преследовали меня, как страшный сон.

Когда мы вышли, у ворот уже никого не было. Теперь эти люди слонялись по улице, явно тяготясь бездействием, с самым унылым и безнадежным видом.

Обратно мы возвращались другой дорогой, так как Симпсон хотел, чтобы Сидни взглянул на какие-то дома, которые городской совет требовал привести в порядок.

При виде их я не удивилась такому решению — они были в чудовищном состоянии и наверняка внутри кишели паразитами.

— Удивляюсь лишь тому, как такое решение не было принято раньше, — сказала я, когда машина остановилась.

На другой стороне улицы ситуация была нисколько не лучше: та же грязь, вонь, те же мрачные дома.

— Какой ужас! — сказала я. — Почему для этих людей ничего не делается? Почему никого это не беспокоит? Кому принадлежит эта территория?

Какое-то время мои спутники молчали, затем Сидни мрачно сказал:

— Расскажите же леди Глаксли, Симпсон, кто владеет этим участком земли.

— Сэр Сидни, — поспешно ответил Симпсон, как будто застыдившись.

Я ничего не сказала, только посмотрела на Сидни. Он велел шоферу трогаться, и мы поехали дальше.

Всю дорогу я молчала, размышляя над только что увиденным: нищета, убожество, запущенность, грязь, бедствия. Как только Сидни мог такое допустить?

В конце концов, небольшой ремонт обошелся бы ему не очень дорого, и я-то знаю, что слухи о его колоссальном состоянии не преувеличены.

Я содрогалась при воспоминании о бедных женщинах, стоявших под стенами этих страшных трущоб; за юбку каждой из них цеплялось трое или четверо детей, и почти у каждой был еще и младенец на руках.

За завтраком к нам присоединились двое приезжих из Америки с планами нового оборудования для фабрики.

Они были довольно развязны и многословны, я видела, что за всей их внешней самоуверенностью скрывалось настойчивое стремление втереться в доверие к Сидни.

— На этот раз у нас для вас то, что надо! — заявил один из них, тот, что помоложе. — Эта машина — лучшее из того, что производится в Штатах, а это кое-что значит. Она осуществляет все операции — разве что ребеночка не купает и спать не укладывает. Но мы и такую вам подыщем, если понадобится.

Сидни буркнул что-то в ответ. Он вообще разговорчивостью не отличается и как-то сказал мне, что преуспел в делах, потому что больше помалкивал, а не стремился высказывать свое мнение направо и налево.

— Цена, конечно, немаленькая, — сказал второй. — Но только подумайте, сколько вы сэкономите на зарплате! Машиной управляет один человек, операция простейшая — потянул за рычаг, и готово! Упаковщики могут приниматься за дело! Она вам заменит шестерых рабочих. Хотел бы я знать, найдется ли сейчас на рынке что-нибудь эффективнее.

— Но ведь это означает рост безработицы? — сказала я.

Все удивленно взглянули на меня, потому что я заговорила впервые с тех пор, как мы сели за стол.

— Что ж, фабрикантам на это жаловаться не приходится, когда профсоюзы требуют повышения зарплаты, — возразил американец.

Он заерзал и встревоженно поглядывал на Сидни, словно опасаясь, что мое замечание может сорвать ему выгодную сделку.

Сидни терпеть не может говорить со мной о делах, оправдываясь тем, что в конце дня ему хочется немного отдохнуть. Но на этот раз я все-таки не утерпела и спросила его вечером, когда мы остались одни:

— Так вы купили эту новую машину?

— Пока еще не решил, — ответил он сдержанно, и я поняла, что он не хочет продолжать разговор.

Я уверена, что должен быть какой-нибудь способ помочь этим беднякам. Их лица, серые, изможденные, с потухшими безнадежными взглядами, так и стоят у меня перед глазами.

Конечно, очень приятно, что у Сидни на фабрике дела идут так хорошо, но я узнала от Симпсона, что многие в прошлом году разорились и буквально тысячи людей оказались выброшенными на улицу без всякой надежды найти работу.

Этот Симпсон очень жесткий, неприятный тип. Я уверена, что он-то как раз и преследует людей, когда они не платят за квартиру. Во всяком случае, он не стал мне ничего рассказывать об этих страшных домах и о том, собирается ли Сидни что-то сделать по этому поводу. Так что сегодня утром мне пришлось расспросить Нормана.

— Вы же знаете, Линда, Сидни довольно крут в делах, и, между нами говоря, такая репутация им вполне заслужена. То есть я ничего не хочу сказать против него, — поспешно добавил он, видимо, опасаясь, что я могу передать Сидни его слова.

— Послушайте, Норман, — сказала я, — клянусь вам, все, что вы говорите останется в тайне. Уж не думаете ли вы, что я способна повредить вам в глазах Сидни? Я просто хочу знать, вот и все.

— Послушайте вы меня, Линда. Мой вам совет — не вмешивайтесь в это. Можете быть уверены, что правительство делает все возможное. Ну зачем забивать вашу хорошенькую головку такими вещами? Я знаю, при первом посещении фабрики многое показалось вам ужасным — у меня самого было такое впечатление пять лет назад, а тогда еще наша экономика процветала. Но вы привыкнете не обращать на все это внимания… В любом случае все наши усилия поправить дело оказались бы только каплей в океане.

— Вы, наверно, никогда не были бедны, Норман. По-настоящему бедны, — сказала я. — А я была. Я голодала — не умирала с голоду, конечно, но мне известно, что значит обходиться без хлеба… и без работы тоже. Правда, это длилось недолго, но я знаю, каково бывает бродить по улицам в надежде, что где-нибудь тебе повезет, и каждый раз испытывать разочарование… Я должна что-то сделать… я чувствую, что это мой долг… но не знаю что.

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

Вчера мы вернулись в Лондон, и я в восторге от того, как выглядит дом.

Моя спальня прелестна; вся отделка в светло-зеленых тонах с золотом. А столовая, которую я всегда не выносила, теперь одна из самых красивых комнат в доме, со стенами, обитыми сосновыми панелями и вишневого цвета бархатными портьерами в тон мебели.

Сидни позволил мне на следующей неделе устроить прием, и я смогу использовать гостиную, которая годами стояла запертой и которую я целиком переделала.

Клеона была просто вне себя от восхищения, когда ужинала у нас вчера.

— Надо же, Линда, — то и дело повторяла она, — я и не думала, что ты такая умница! Как вспомню, какой ты появилась в прошлом году у Канталупа — в ужасном туалете, с жуткой косметикой и завивкой в мелкий барашек, просто поверить не могу, что это все твоих рук дело.

— Погоди, скоро и «Пять дубов» ты не узнаешь, — сказала я.

Стоило мне упомянуть про эту усадьбу, выражение у нее изменилось, и, когда она снова заговорила, я сразу поняла, что Норман передал ей мои слова о фабрике.

— Линда, — сказала она. — Я не хочу вмешиваться или даже что-то советовать. Но ведь ты не забыла, милочка, как просила меня всегда говорить тебе правду. Я очень горжусь твоим доверием и всегда старалась его оправдывать. Поэтому, надеюсь, ты не сочтешь с моей стороны назойливым или неуместным, если я скажу тебе, что ты совершаешь большую ошибку, пытаясь вмешиваться в дела Сидни. Он странный человек, Линда, и прости за откровенность, но он известен как самый суровый и неумолимый домовладелец и жесткий предприниматель во всей стране. Ты знала это еще до того, как сошлась с ним, и тебе не удастся изменить его.

— А почему бы и нет? — спросила я.

— Да будь же наконец благоразумна, Линда! — сказала Клеона. — У тебя сейчас прекрасное положение — ты устроена благополучно и надежно. Чего ради ставить под угрозу свое будущее?

— Иначе говоря, ты полагаешь, что, если я стану вмешиваться в его дела, Сидни просто выкинет меня вон?

— Именно этого Норман и опасается, — отвечала она. — Конечно, он знает, что Сидни обожает тебя и проявил просто невероятную щедрость, но он не потерпит вмешательства в свои дела. Много лет назад у него была секретарша, все думали, что без нее он не может обойтись, что она ему абсолютно необходима. О, вовсе не красавица или что-нибудь в этом роде, — поспешно добавила Клеона. — Но она была не просто секретаршей, а домоправительницей, доверенным лицом, всегда в курсе всех его дел, и он во многом на нее полагался. Как-то у них вышла стычка из-за улучшения условий жизни в прилегающем к фабрике районе, и, к всеобщему ужасу, он уволил ее тут же, заплатив за месяц вперед вместо предупреждения, — и это после того, как она прослужила у него годы! Поразмысли об этом, Линда, и не делай глупостей. В конце концов, все мы должны думать и о себе, так ведь?

Я подумала обо всем, что она мне говорила, и должна признаться, что ее рассказ и ее тревога за меня поколебали меня немного.

Не знаю, велика ли привязанность Сидни ко мне, что я вообще для него значу. Быть может, это не более чем каприз, причуда, мимолетное увлечение, которое исчезнет при первой же размолвке.

Но я чувствую, что в его отношении ко мне есть нечто большее. И не только потому, что он удивительно щедр, иногда он бывает так внимателен, почти нежен — если такое можно сказать о нем, само это слово как-то к нему не идет.

Вспышки его дурного настроения меня мало волнуют. Он по-прежнему набрасывается на прислугу, а иногда и на меня, но я, очевидно, получила прививку против боязни подобных выходок, еще когда жила с мамой и Альфредом.

Как меня пугало в детстве, когда он расходился и нападал на маму! Но теперь, когда Сидни повышает голос и стучит по столу кулаком и вообще выходит из себя, я остаюсь совершенно спокойной.

Мне кажется, это не только удивляет его, но вызывает уважение. Я уверена, что, если бы я заплакала или тоже вышла из себя, он бы меня презирал, во всяком случае было бы куда хуже.

А так, после первой вспышки гнева он только молча смотрит на меня, а потом снова обретает выдержку, становится сговорчивым и благоразумным.

Потрясающая новость! Я свободна, и я вдова!

Пупсик погиб во время землетрясения в Японии. Наверно, мне следовало бы огорчиться и расстроиться, но я не умею притворяться.

Я настолько забыла о нем, что мне даже трудно вспомнить, как он выглядел.

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

Три дня назад я бросила кольцо Гарри в Серпентайн. Я следила за тем, как оно скрылось в воде.

Мне было тяжело расстаться с ним, и все же я чувствовала, что хранить его дольше невозможно: каждый раз, глядя на него, я вспоминала Гарри.

Я становлюсь разумнее и сознаю, что нельзя желать невозможного. Гарри больше нет в моей жизни.

Я постаралась запереть память о нем в самом сокровенном, самом глубоком уголке моего сердца. Это прекрасное и драгоценное воспоминание я буду хранить там, пока не состарюсь и не придет день, когда уже никто не захочет говорить со мной о любви.

Но среди житейских будней и повседневных забот, среди насущных проблем я прихожу к убеждению, что мои грустные размышления не приносят ничего хорошего — ни мне, ни кому-нибудь другому.

Никто никогда не сможет стать для меня тем, кем был Гарри.

Но я счастлива с Сидни, жизнь приносит мне только радости. Это кольцо было последним звеном, связывающим меня с прошлым.

На днях я пожаловалась, что икра недостаточно хорошего качества, и неожиданно расхохоталась от этих своих жалоб.

— Чему вы смеетесь? — осведомился Сидни.

— Мне стало смешно, — сказала я, — что я жалуюсь на икру. А всего лишь год назад я вообще не знала о ее существовании!

— Вздор, — сказал он. — Как вы могли этого не знать?

— В монастыре мы не знали роскоши. И всегда благодарили Бога за небольшие милости, а некоторые были и совсем малюсенькие!

Конечно, богатство и бедность — все познается в сравнении. Я считала себя вовсе неимущей, когда у меня оставалось три фунта, а для рабочего на фабрике Сидни это большие деньги.

Я только сейчас снова вспомнила об этих людях и снова вижу перед собой их лица. Если я заговорю о них с Сидни, станет ли он слушать меня или, как думает Клеона, я только разозлю его?

В некоторых отношениях он очень странный человек. Иногда мне кажется, я хорошо знаю его, а временами он представляется мне совершенно чужим человеком.

Он ни разу не заговорил со мной о жене, но часто говорит о том, что хотел бы иметь детей — сына, который бы унаследовал его дело и его состояние.

Иногда мне кажется, что он намекает, что я могла бы дать ему наследника. Я бы ничего не имела против — мне и самой хотелось иметь ребенка.

Ну и что в том, что у него не было бы имени? Я сама незаконнорожденная, но мне это ни в какой мере не повредило в жизни.

Сейчас все решают деньги, а сын или дочь Сидни не оказались бы обделены жизненными благами.

Когда я думаю о ребенке, мне чаще представляется, что это мальчик, темноволосый и светлоглазый, с упрямым ртом и серьезным взглядом. Как бы я любила его!

Нет, я решительно желала бы иметь ребенка, но не могу же сама предложить это Сидни. А что, если он откажется? Это было бы ужасно! Я стала бы подозревать, что он находит меня недостойной быть матерью его ребенка, и мы бы, чего доброго, возненавидели друг друга. Уж пусть лучше все останется как есть. А если бы он не отказался? Что тогда?

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

Случилось так много всего, что я с трудом выкроила минуту, чтобы обдумать все происшедшее.

После ужина Сидни скрылся, и я представить себе не могла, чем он занялся.

«Куда он мог деться?» — думала я по дороге в кабинет Нормана.

И не успела еще открыть дверь, как Норман вышел мне навстречу.

— Я позвоню сверху, сэр, — сказал он кому-то в кабинете и закрыл за собой дверь. — Вам туда нельзя, — сказал он.

— Почему? — спросила я. — Что случилось?

— Только что приехал Симпсон с управляющим с фабрики, у них совещание.

— Так поздно? — воскликнула я. — Господи, неужели они не могли подождать до утра? Ведь уже полночь.

— Забастовка никого не ждет, — сказал Норман мрачно.

— Забастовка? — повторила я.

— Разве он вам не говорил? Вы что, газет не читаете?

Мы уже поднялись в гостиную, и Норман заказал междугородный разговор.

— Я давно не видела газет. Так была занята приготовлениями к приему, что у меня минуты не было свободной.

— Только не говорите, что узнали об этом от меня, — попросил Норман. — Может быть, сэр Сидни не хочет, чтобы вы знали. Хотя он предупредил бы меня.

— Но забастовка уже началась? — спросила я.

— Да, да, — с нетерпением ответил Норман. — При мне уже было две или три. Сэр Сидни вообще в таких случаях не ложится спать, как и все мы, кто с ним работает!

Я развернула «Ивнинг ньюс» и нашла там маленькую заметку.

«ЗАБАСТОВКА НА ФАБРИКЕ РЭКСВОРТА.

Переговоры между владельцем и рабочими зашли в тупик. Идет уже пятый день забастовки, и, если соглашение не будет достигнуто в ближайшее время, это приведет к серьезным осложнениям для населения района. В результате прошлогодней и весенней стачек средства профсоюза на исходе. Представители забастовщиков готовы продолжить переговоры».

— А что делает Сидни в таких случаях? — спросила я.

— Выжидает, — сказал Норман. — Он может себе это позволить.

Тут раздался телефонный звонок.

— Это личный разговор, Линда. — Норман посмотрел на меня. — Вы не будете так любезны…

Я вышла.

Сидни вернулся примерно через час.

— Все в порядке? — спросила я.

— В отличном, — кратко ответил он.

Я хотела воспользоваться возможностью и поговорить с ним о забастовке, но он быстро продолжил:

— Не будем сейчас говорить, дорогая, у меня впереди тяжелый день, и я бы хотел немного отдохнуть. Спокойной ночи.

Он поцеловал меня и вышел, прежде чем я успела что-нибудь сказать.

Я так устала, что сразу же заснула, а когда проснулась на следующее утро, было уже десять часов и моя горничная раздвигала шторы.

Я открыла глаза, потянулась и тут увидела на подносе, на котором мне принесли завтрак, записку. Узнав почерк Сидни, села и развернула ее.

«Я уезжаю на север с первым поездом. Вернусь, как только смогу. Позвоню вам вечером. Ни о чем не беспокойтесь и берегите себя.

Сидни»

Весь день я бродила в тревоге, думая о том, что происходит. И очень жалела, что не поехала с ним.

Каждый раз, когда звонил телефон, я думала, что это Сидни, что он сейчас скажет мне, что все уладилось и он возвращается. Сидни позвонил лишь вечером, часов в девять.

— Что происходит? — спросила я сразу же.

— Все в порядке, — ответил он.

— Значит, забастовка закончилась?

— Еще нет, но скоро закончится. И на моих условиях.

После небольшой паузы мы заговорили о посторонних вещах, потом мы простились, и он повесил трубку. Я долго сидела неподвижно, глядя на пылающий огонь в камине.

Я чувствовала, что должна быть там, рядом с ним, даже если бы он и не позволил мне вмешиваться.

Бедные оборванные бледные дети не шли у меня из головы. Им придется страдать больше всего. Если у профсоюза кончатся деньги, что будет с детьми?

Внезапно я решилась. Позвонила горничной и попросила принести мне расписание поездов.

Выяснив, что есть поезд, который уходит в полночь и прибывает в семь часов утра, я приказала горничной укладываться.

Какое-то смутное соображение не позволило мне позвонить Сидни и предупредить о приезде.

«Это будет сюрприз», — подумала я и даже не стала звонить Клеоне, зная, что из преданности Норману она может выдать меня, рассказать ему о моем решении.

В поезде я не могла заснуть, хотя вагон был очень комфортабельный. Я долго лежала, глядя перед собой в темноту, и в стуке колес мне слышались одни и те же слова:

«Что ты будешь делать? Что ты будешь делать?»

Предупреждения Клеоны и Нормана приходили мне на память, и я спорила с собой:

«Дурочка ты, Линда! Ну зачем тебе все это нужно? Люди сами могут о себе позаботиться. Ты же ведь сумела? Если у человека есть мужество, он всего добьется… А откуда взять мужество на пустой желудок?»

Когда поезд наконец прибыл и я вышла из вагона, под глазами у меня были темные круги, да и вообще в половине седьмого утра я никогда не бываю в наилучшем виде. Я глубже надвинула свою фетровую шляпу и плотнее завернулась в меховое манто. На платформе гулял ветер.

Конечно, никакой машины мне никто не приготовил. Я запихнула вещи в обшарпанное такси и сказала горничной:

— Поезжайте в «Пять дубов» и ждите меня там. Я приеду позже.

Она посмотрела испуганно, словно подозревая меня в каких-то сомнительных замыслах.

Когда машина отъехала, я подозвала другое такси и спросила шофера:

— В городе есть какие-то социальные службы?

Он поскреб в затылке.

— Не знаю.

— Куда мог бы обратиться человек, чтобы помочь беднякам?

Он сплюнул.

— Немного здесь найдется таких.

— Вы хотите сказать, что никто не пытается помочь?

— Священник, пожалуй, — медленно сказал таксист. — Он-то старается.

— Отвезите меня к нему, — приказала я.

Машина тряслась и подпрыгивала на колдобинах узких улиц, казавшихся еще грязнее, чем когда я их видела раньше. Утро было сырое, промозглое, и город выглядел убогим и унылым.

По углам на мокрых грязных тротуарах топтались дети и мужчины в разбитой обуви.

Дом священника стоял в стороне от улицы, рядом с маленькой церковью. Он выглядел немного получше, чем соседние дома.

Линолеум в передней был вытоптан и местами порван, а в комнате, куда меня провели, облезлые обои кое-где висели клочьями. Мебель была дешевая и уродливая, камин пустой и холодный.

«Если священник походит на свою комнату, — подумала я, — мне от него будет мало толку».

Открылась дверь, и вошел мужчина, молодой, высокий, с тонкими, благородными чертами серьезного лица. Я бы сказала, почти красивый, не выгляди он таким больным. В наружности его было что-то чахоточное. Одежда, как я заметила, сильно поношенная.

Но пожатие его руки было твердым и сердечным. Он мне сразу понравился.

— Вы хотели меня видеть? — спросил он, явно удивленный моим появлением.

Видимо, я очень отличалась своим костюмом от обычных его посетителей.

— Хочу посоветоваться с вами, — сказала я. — Но прежде… не дадите ли вы мне чашку чая? Я только что с поезда.

— Мы с сестрой как раз завтракаем, присоединяйтесь к нам, а потом мы поговорим, — сказал он.

Мне не только хотелось чаю, важно было как-то осмотреться, разобраться, что к чему. Ведь я приехала сюда под влиянием порыва, и мне было немного не по себе.

Что я делаю? Чего я хочу?

Навстречу мне из-за стола поднялась женщина. Внешне она походила на брата, только с виду поздоровее и с манерами немного суетливыми, но добродушными, которые невольно привлекли меня.

— Моя сестра, мисс Вестон, — сказал он. — А ваше имя…

— Глаксли, — сказала я, — леди Глаксли.

В глазах его промелькнуло что-то, ясно сказавшее мне, что ему знакома эта фамилия и что он знает, кто я такая.

Брат и сестра оказали мне самый теплый прием.

Мисс Вестон налила чаю и извинилась, что может предложить только хлеб с маслом и с джемом.

Я так проголодалась, что приняла все с благодарностью. Я сразу же определила, что так называемое масло было на самом деле дешевым маргарином — этот вкус я еще не забыла.

Чай был прекрасный, горячий, и через несколько минут я уже могла приступить к разговору.

— Пожалуйста, скажите мне правду — бедствия от забастовки очень серьезные?

— Боюсь, что да, — ответил священник. — Вы хотите знать правду, и я скажу без обиняков — рабочие в отчаянном положении, а их семьи и того хуже. Большинство из них последнее время без постоянной работы, и сбережений у них уже не осталось.

— А профсоюзная помощь? — спросила я.

— Прекратилась вчера. Моя сестра работала весь день и сегодня тоже продолжит. Мы открыли для женщин и детей бесплатную столовую, где раздавали суп, но средств у нас мало, и, если не поступит никакой помощи, не знаю, сколько мы еще сумеем продержаться.

— Дело не только в голодных детях, — перебила его сестра. — Некоторые женщины совсем больны, они отказывали себе во всем неделями. А многие из них беременны. Но мы даже и помыслить не можем помочь им, чтобы не лишить детей последнего.

— Но, если я достану деньги, вы организуете помощь детям и женщинам? — спросила я.

Я понимала, что для рабочих мы ничего не сможем сделать, но дети не должны были страдать.

У священника засветились глаза.

— Вы действительно могли бы достать деньги, леди Глаксли? Хотя бы только на суп, это все же лучше, чем ничего. Правда, детям полезнее было бы молоко.

— Они получат и то, и другое, — сказала я, — обещаю вам, клянусь, чего бы мне это ни стоило. Я хочу только знать, возьмете ли вы на себя организацию?

— С радостью! С радостью! — воскликнула мисс Вестон. — Я и передать вам не могу, леди Глаксли, какая это была бы помощь. Невозможно объяснить, пока вы сами не увидите несчастных женщин и детей, молящихся о том, чтобы эта ужасная забастовка скорее закончилась.

Они схватили мои руки и горячо пожимали их. У мисс Вестон были слезы на глазах, и у ее брата глаза тоже подозрительно блестели.

Такси ожидало на улице, и, когда я попросила шофера отвезти меня в «Пять дубов», он выразительно плюнул, но ничего не сказал.

По дороге я все время размышляла о своем поступке, и при мысли о том, что скажет Сидни, мужество изменяло мне. Я сознавала, что боюсь его.

«Ну что он может тебе сделать? — уговаривала я себя. — Даже если случится худшее и он прогонит тебя, вернешься туда, откуда пришла, а там, глядишь, что-нибудь подвернется — так всегда бывает».

Приехав, я сразу же направилась к себе в спальню, умылась и причесалась, и почувствовала себя спокойнее. Ко мне вернулась былая храбрость.

Затем я спустилась в кабинет Сидни, рассчитывая застать его там. Как я и предполагала, он работал за столом, где стоял и поднос с завтраком, который ему всегда подавали в кабинет.

Я открыла дверь. Увидела, что он один, и несколько мгновений стояла, ожидая, пока он поднимет голову и взглянет на меня.

— Линда! — воскликнул он удивленно, поспешно вставая. — Какой сюрприз — почему вы не сообщили, что собираетесь приехать? Зачем вы приехали?

Он подошел ко мне. Я сделала жест рукой.

— Не надо, не целуйте меня, Сидни. Лучше я сначала скажу вам, зачем я приехала.

— Так зачем? — спросил он резко.

— Я приехала, — начала я медленно, моля Бога, чтобы мужество не изменило мне, — помочь женщинам и детям в этом вашем мерзком, грязном, поганом городишке!

Сидни молчал, потом повернулся и направился к столу. Он сел, а я подошла и остановилась перед ним.

— Значит, вы приехали, чтобы вмешиваться в мои дела, — сказал он медленно, выпячивая нижнюю губу.

— Я не собираюсь вмешиваться в дела на фабрике, — сказала я. — В этом я ничего не понимаю и не хочу понимать. Но я понимаю, что значит забастовка для женщин и детей, и не намерена оставаться в стороне и ждать, пока вы победите в этой схватке, в то время как они умирают с голоду.

Сидни взял сигару и чиркнул спичкой. Он молчал, и меня всю трясло от напряжения.

— Значит, вы собираетесь помогать, вот как? — наконец сказал он. — А могу спросить, за чей счет?

Я ожидала этого вопроса, и у меня был готов ответ. Я сняла кольцо с бриллиантом, браслет и брошь, которую он подарил мне на Рождество, и положила все на стол перед ним.

— Дайте мне за это наличными, — сказала я, — а когда деньги будут истрачены… у меня еще есть соболя. Если вы не дадите мне денег, я отнесу все это куда-нибудь, где мне заплатят. Я обратилась сначала к вам, потому что…

Я не могла больше говорить. Слезы мешали мне. Я замолчала, широко раскрыв глаза, чтобы не дать слезам пролиться, и судорожно стиснув руки.

— А если я не дам вам денег, что тогда? — спросил Сидни.

— Я возьму их под залог моих драгоценностей, — вызывающе ответила я. — Вы можете меня… выгнать, но это меня не остановит. Я все равно помогу этим людям, даже… даже если мне самой придется голодать.

У меня вырвалось сдавленное рыдание.

— Вы… вы подавили этих людей, но со мной… со мной вам этого не добиться. Я все равно сделаю по-своему, и вы… вы не остановите меня.

Медленным нарочитым жестом Сидни достал бумажник и отсчитал пятьдесят фунтов.

— Остальное я положу в банк на ваше имя, — сказал он.

Я начала пересчитывать банкноты. Внезапно Сидни поднялся и с яростью отшвырнул кресло.

— И убирайтесь отсюда к черту! — закричал он.

Я выбежала из комнаты и за дверью прислонилась к стене, дрожа и заливаясь слезами.

«Все кончено! Ты своего добилась!» — пронеслось у меня в голове.

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

Я никогда еще не видела людей такими оживленными и ликующими. Вестоны совершенно преобразились.

Они ушам своим не поверили, когда я сказала им, что в деньгах недостатка не будет и они смогут сделать все необходимое для детей и их матерей.

Они пообещали не помогать мужчинам, потому что я должна была сдержать слово, данное мною Сидни.

Мисс Вестон собрала и организовала множество помощниц. Худые озабоченные женщины сами казались мне голодными, но они принялись за работу, и через несколько часов в городе было уже открыто несколько пунктов, где выдавали еду для детей.

Я сама отправилась на один такой пункт и помогала разливать суп с мясом и клецками, который показался мне достаточно питательным.

Мы раздавали суп с хлебом, а дети до пяти лет получали еще стакан молока.

Дети ели с такой жадностью!

Трудно было вообразить себе более жалкое зрелище, чем эти женщины в очереди с детьми на руках, а многие и в ожидании еще одного.

Мисс Вестон одолжила мне рабочий халат, который я надела поверх манто, превратившись в этакую уродливую громадину.

Я надела его не для того, чтобы не запачкаться, а чтобы не бросаться в глаза своей богатой одеждой среди этой толпы бедняков, где едва ли нашлась бы одна пара целых сапог или теплое пальто.

Но времени на размышления не было. Один ковш за другим, один за другим… Суп кончился. Многим не хватило, и пришлось ждать, пока не принесли еще, и мы снова принялись за раздачу.

Завтра должно быть полегче. Только теперь, когда мы закончили, я почувствовала, насколько устала.

Вместе с мисс Вестон и остальными я съела бутерброд с сыром и выпила чашку какао, больше я ничего не ела, если не считать утреннего чая.

Но я не могла уйти, в особенности когда все намерены были работать до полуночи, если понадобится.

Как только суп был готов и подвезли молоко, мы снова взялись разливать, один ковш за другим, один за другим… Это длилось целую вечность.

Женщины приносили для супа самую разнообразную посуду: кувшины, миски, консервные банки и банки из-под варенья. Один мальчик пришел с пивной бутылкой.

Мне казалось, что я как в тумане плаваю, голова у меня болела страшно, когда вдруг я увидела шофера Сидни. Он подошел ко мне.

— Сэр Сидни прислал за вами машину, миледи, — сказал он.

Моим первым побуждением было отказаться. Но я понимала, что дольше не выдержу. Мисс Вестон заметила, что происходит, и подошла ко мне.

— Я справлюсь теперь, — сказала она. — Осталось уже немного, и в любом случае на ночь нам придется все закрыть. Спокойной ночи, моя милая, и благослови вас Господь за то, что вы сделали.

Шатаясь, я добрела до машины и, наверно, сразу же заснула от полного изнеможения, потому что, когда я опомнилась, мы уже приехали и шофер наклонился надо мной.

— Вы дома, миледи, — сказал он каким-то испуганным голосом.

Я вышла из машины чуть живая и поднялась по ступеням. Когда я очутилась в прихожей, дверь библиотеки распахнулась и появился Сидни.

Вероятно, я выглядела странно в халате поверх манто с всклокоченными волосами. Мгновение я смотрела на него, и тут стены как будто сомкнулись вокруг меня, и я со стоном опустилась на пол…

Очнулась я в постели, горничная подносила мне к губам рюмку бренди.

С огромным усилием, шатаясь, я поднялась и позволила ей раздеть себя, как маленького ребенка. Потом заползла в постель.

Все тело у меня ломило, о еде я не могла даже подумать. Однако чуть позже горничная принесла мне бульону. Я выпила его и попросила ее уйти.

— Хочу спать, — сказала я.

— Вы уверены, что с вами все в порядке, миледи? — спросила она. — Вы так нас напугали.

— Я здорова, просто хочу спать. Оставьте колокольчик где-нибудь под рукой, чтобы можно было дотянуться.

Вероятно, я задремала ненадолго. Меня разбудил звук открывающейся двери. Я почувствовала, что кто-то вошел и стоит, глядя на меня. Мне стоило усилий повернуть голову.

Это был Сидни. Его фигура четко вырисовывалась при свете огня в камине, но я не могла разглядеть выражение его лица.

Он сердится? Хочет прогнать меня? Он пришел, чтобы приказать мне уйти?

Все эти мысли проносились у меня в голове, но я слишком обессилела, чтобы отдать себе отчет во всем. Я протянула к нему руку.

— Вы очень… очень сердитесь на меня, Сидни? — прошептала я.

Он подошел к постели и остановился, возвышаясь надо мной.

Сердце у меня дрогнуло. Я знала, что не выдержу очередной сцены. Я так бесконечно устала!

— Мне… мне уйти? — спросила я слабым голосом.

И внутренне вся сжалась в комок. Сейчас я услышу свой приговор, и все будет кончено навсегда. Секунды, казалось, тянулись бесконечно, жизнь рушилась… Но я должна знать, я должна услышать его ответ.

Он взял меня за руку. И вдруг опустился на колени возле кровати. Сидни, суровый, безжалостный Сидни, нежно коснулся губами моей щеки.

— Неужели ты думала, что я смогу жить без тебя, моя Линда? — спросил он хрипловатым глухим голосом.

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

Возвращаясь сегодня от Вестонов, я услышала крики на улице — забастовка окончилась.

День был утомительный, но я не так устала, как накануне. Я еще не видела Сидни с того момента, как он сказал, что не может без меня жить.

Вчера я была в таком изнеможении, что заснула, оставив свою руку в его руке, и проснулась, когда уже наступило утро.

Весь день я думала о нем. И поняла, что, если бы он прогнал меня, я бы этого не пережила.

В нем вся моя жизнь, никто мне так не дорог, как он.

Как все случилось? Я даже не понимала. Медленно, незаметно он постепенно завладел моим сердцем, всем моим существом.

Это чувство появилось не внезапно, не как вспышка молнии, но как медленный рассвет, вытесняющий ночную тьму. Я знаю теперь, что в нем смысл всей моей жизни.

Я всегда хотела ему нравиться… нет, я хотела, чтобы он любил меня… я хотела его поцелуев… я страстно желала дать ему счастье, которого он был лишен и которого он заслуживает, может быть, больше других.

Я знаю теперь, что люблю его, люблю давно и не так, как Гарри, по-другому. Поэтому я и не понимала себя сначала.

С Гарри это было внезапно нахлынувшее светлое чувство, скорее ожидание любви, прекрасная мечта, жажда счастья. Но настоящая любовь, такая как она есть, ничего не ждет, не желает, не требует. Это только робкая надежда, что тебе будет дарована милость быть рядом с любимым, стать необходимой ему, служить ему, дать ему все, что в твоих силах. Это истинный дар небес.

Я была чудовищной эгоисткой, позволяя ему так много делать для меня, ничего не давая взамен. Я только брала и брала, уходя в свои воспоминания и не думая о том, что и у него есть свои воспоминания…

Правда ли, что он любит меня? Может ли это быть? Вчера, когда я ждала приговора над собой, мне стало страшно, я думала, что теряю его навеки.

Кто выдумал, что отчаяние жжет, томит, терзает? Отчаяние — это бесконечная тьма, это леденящий душу холод безнадежности.

Но сейчас у меня появилась надежда. Он сложный человек, его не всегда легко понять, и все же он может быть удивительно ласковым и нежным!

Быть может, он и правда любит меня? Как мне это узнать? И как я скажу ему о своей любви?

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

Я так счастлива… все прекрасно, чудесно… замечательно!

Я вернулась, думая, что Сидни уже дома, раз забастовка закончилась, но его не было, он даже опоздал к ужину.

За едой мы мало разговаривали, пока в столовой оставалась прислуга.

Я постаралась одеться к лицу, надела платье, которое, я знала, ему нравилось. После ужина мы перешли в маленькую гостиную.

Там горел камин, и я приглушила свет.

Сидни сидел в кресле с рюмкой бренди и сигарой. Я любовалась им. Он казался мне олицетворением мужской красоты.

Какая-то теплая волна поднялась во мне, но в то же время мной владело смущение, я не знала, что сказать ему.

Мы долго молчали, потом он спросил:

— Что-то волнует тебя?

Его проницательность удивила меня, я не ожидала, что он вообще обратит на меня внимание.

— Я очень… очень рада, что… забастовка кончилась, — сказала я наконец.

— Это то, чего ты хотела.

— Ты… ты думаешь, что я смогла… помочь?

— Твоя помощь дорого мне обошлась, — хмуро, но не сердито ответил он.

— О Сидни! — Я бросилась к нему и обвила руками его шею. — Дорогой мой, как я рада! Ты — чудо! Я… я так люблю тебя!

Это вырвалось у меня бессознательно. Я почувствовала в нем какое-то напряжение. Он тихо спросил:

— Это правда?

Прижавшись лицом к его плечу, я прошептала:

— Я все пыталась придумать… как сказать тебе об этом…

Он крепко обнял меня и потом произнес… таким голосом, какого я раньше у него не слышала:

— Ты согласишься стать моей женой, Линда?

Я была настолько поражена, что уставилась на него во все глаза и пробормотала, заикаясь:

— Но… я думала… что ты…

— Моя жена умерла три недели назад.

— Почему же ты не сказал мне?

— Я ждал, пока ты полюбишь меня.

Я снова спрятала свое лицо у него на груди.

— Люблю… я люблю тебя, Сидни… но… тебе не нужно жениться на мне, если… если ты не хочешь.

— Никогда и ничего в своей жизни я не желал так сильно, как тебя, — сказал он. — И готов даже позволить тебе вмешиваться в мои дела.

— Даже для того, чтобы прекратить забастовку?

— Даже для того.

Я медленно перевела дыхание и вдруг, когда меньше всего этого ожидала, когда счастье охватило меня всю, я заплакала.

— Любимая, в чем дело? Чем я огорчил тебя? — встревоженно спрашивал Сидни.

— Это потому… что ты так… добр… так великодушен… ты столько дал мне… я хочу тоже подарить тебе… нам… я хочу, чтобы у нас был сын.

Больше мне не удалось выговорить ни слова. Сидни начал целовать меня, он целовал меня так, что я не могла ни дышать, ни думать ни о чем.

Боже, как я счастлива!

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ

Я лежу в темноте, Сидни обнимает меня, голова моя покоится у него на плече. Я так счастлива, что прямо не могу опомниться!

Никогда не могла себе представить, какое это дивное чудо — любовь.

Я так долго ждала и «берегла себя», как выражается мама, что втайне побаивалась, не разочарует ли меня наша первая ночь, как мой первый поцелуй.

Но все оказалось настолько чудесно, что не выразить словами…

Мы поженились вчера. Церемонию, очень скромную, провел преподобный мистер Вестон в своей маленькой церкви. Накануне я сказала Сидни:

— Давай сделаем так, чтобы на нашей свадьбе никого не было.

— Почему? — спросил он.

— Потому что я хочу быть только наедине с тобой… и с Богом, — объяснила я ему робко. — Потому что гости, и Клеона, и Норман, и другие, они все будут думать, как мне повезло, что я выхожу за тебя, ведь ты так богат.

Я помолчала немного.

— Ну, понимаешь… В день нашей свадьбы… ты для меня не промышленный король, богач, но просто… человек…

— Человек, который очень любит тебя, Линда, — прошептал он, обнимая меня.

Мистер Вестон согласился с большой готовностью и пообещал, что и слова никому не скажет.

Я ужасно боялась, что об этом узнают газеты. Но, когда мы приехали рано утром в церковь, там никого не было, кроме мисс Вестон, которая играла на органе, и еще одного человека, который помогал ей, надувая мехи.

Алтарь был украшен лилиями, присланными Сидни, горели свечи, и все выглядело изумительно.

Я подошла к алтарю под руку с Сидни. Он произносил свои ответы очень серьезно, и я чувствовала по его голосу, что он взволнован не меньше меня.

Я усердно молилась, прося Бога, чтобы он благословил нас, чтобы помог мне стать для Сидни хорошей женой и послал нам много детей.

Потом мы уехали и на собственном самолете Сидни вернулись в Лондон.

Мы не стали заезжать домой, чтобы не выслушивать поздравлений прислуги, а остановились в «Клэридже». Эти апартаменты обычно занимают члены королевской семьи или главы иностранных государств, поэтому нам здесь гарантирован полный покой и анонимность.

Завтра мы уезжаем во Францию, чтобы провести там медовый месяц.

Ужинали мы у себя в номере, в гостиной, с шампанским и всеми моими любимыми блюдами.

Когда пришло время спать, меня одолело смущение, и, когда я разделась и была уже в постели, на меня напал настоящий страх.

Я никогда не расспрашивала Сидни о его романах, но поскольку, думаю, у него были связи со светскими женщинами, самыми обольстительными, он может найти меня скучной и неинтересной.

Ведь я совершенно ничего не знаю и не умею!

Сидни вошел в своем синем халате с монограммой, который очень ему идет. Я знаю, что и он счастлив, потому что сразу очень помолодел.

Вероятно, он понял, что я нервничаю: присев на край постели, он посмотрел мне в лицо.

— Ты не боишься, любимая? — ласково спросил он.

— О нет… только не тебя, — ответила я. — Я боюсь… разочаровать тебя.

Он улыбнулся.

— Этого не может быть.

— Но все же… я боюсь.

Сидни взял мои руки в свои.

— Послушай, моя радость, — сказал он. — Я люблю тебя и хочу тебя, потому что ты самое очаровательное создание, какое я когда-либо знал.

Я блаженно вздохнула, а он продолжил:

— Но я люблю тебя еще и за многое другое. Я люблю твое мужество, твою честность, твое доброе сердечко. Я люблю, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я могу рассердиться.

Он перевел дыхание.

— Я мог бы всю ночь рассказывать о своей любви, но есть более простой и легкий способ убедить тебя в этом.

Я притянула его к себе и прошептала:

— Убеди, пожалуйста, убеди меня, Сидни…

Он лег, обнял меня и поцеловал, нежно, страстно, пленив этим поцелуем мою душу.

Он подарил мне все самое чудесное, что есть во вселенной, — солнце, луну, звезды, цветы… Я стала частью этого прекрасного мира.

Я знаю теперь, что любовь — это Божий дар, самое волшебное, дивное ощущение, какое дано испытать человеку. От одного этого сознания мне самой хочется стать выше, чище, лучше.

Я знаю теперь, без тени сомнения, что Сидни любит меня, а я его. Ни один человек в мире не может быть таким удивительно нежным и вместе с тем так волновать меня.

Мы с ним больше не два отдельных человека, мы — одно целое, навеки нерасторжимое, и в этом мире нет и не может быть большего чуда, блаженства и восторга…

Я знаю, что он не спит, и, обнимая его, шепчу:

— Сидни, мой любимый, мой единственный, люби меня вечно!

Content

Барбара Картленд
Встречи и разлуки

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА СОРОКОВАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ

ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ

ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ

ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ

ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ

ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ