Кэтрин Куксон

Нарушенная клятва

Часть I

Назад, к началу

Глава 1

— Она должна убраться из нашего дома, и немедленно!

— Но ты не можешь вот так запросто взять и выгнать ее, Джесси-Энн. Она имеет право оставаться здесь до похорон, и потом наверняка она будет упомянута в завещании. Что вполне естественно.

— «Вполне естественно»! И это говоришь ты?!

— Да, вполне естественно, ведь последние годы она была отцу настоящей женой.

— Она была тварью, все эти годы лишавшей нас того, что принадлежит нам по праву рождения!

— Т…ты, ты в…выражаешься, как пишут в дешевых журналах, Джесси-Энн.

Миссис Джесси-Энн Картрайт, в прошлом Джесси-Энн Сопвит, круто обернулась к своему девятнадцатилетнему брату:

— Не смей говорить со мной в таком тоне, Джон! Я никому не позволю говорить со мной так!

Пока юноша силился произнести что-то в ответ, его старший брат тяжело опустился в кресло и сжал руками виски.

— Господи, поскорее бы это все кончилось! И умоляю, Джесси-Энн, перестань беситься и вопить, как уличная торговка.

Услышав это, юная миссис Картрайт так надулась в своем черном траурном платье, что шелк заскрипел. От возмущения она лишилась дара речи. Джон, всегда старавшийся сглаживать любые конфликты, подошел к ней:

— Л…Люк не хотел тебя обидеть. П…просто у…у всех нас н…н…нервы на пределе. А з…знаешь, Джесси-Энн, т…ты ведь прежде тоже любила Трот…Троттер — т…так же, как и мы. Ч…ч…что же теперь ты так на нее обозлилась?

— Не будь идиотом! — яростно отмахнулась от брата Джесси-Энн. — Ты прекрасно знаешь, что если бы не она, то мы все вернулись бы домой еще четыре года назад, когда умерла мама.

— Не надо передергивать, Джесси-Энн. — Люк, вставая с кресла, жестом остановил сестру. — У всех нас была возможность вернуться домой.

— Да, если бы мы согласились с ее положением в доме. Она была служанкой, нянькой, а потом, став любовницей отца, возомнила себя хозяйкой.

— Да, она была его любовницей, и она действительно была хозяйкой в его доме. И, по-моему, великолепно справлялась с этой ролью. Ты, похоже, забыла, Джесси-Энн, что после той аварии в шахте, потеряв ноги, отец стал совершенно другим человеком. Чем дальше, тем с ним было все труднее, и если бы не Троттер, одному Богу известно, что бы с ним сталось.

Молодые люди ответили на гневный взгляд сестры взглядом столь же прямым, однако, лишенным враждебности, потом Джон, как бы продолжая слова брата, негромко добавил:

— Ей… Т…Троттер… нелегко пришлось, очень нелегко. С…ситуация у нее была сложная, и…и…и потом, в…в…вспомни, Джесси-Энн, она так и не в…вышла за него замуж, а в…ведь могла. Он рассказывал нам с Люком… п…п…помнишь, Люк?.. Как… как он упрашивал ее. П…по-моему, это говорит только в ее пользу.

— А, по-моему, она задурила голову вам обоим — так же, как и отцу. Но со мной-то у нее этот номер не прошел и с Мэтью тоже.

— Н…н…на твоем месте я не был бы столь категоричен.

Джесси-Энн вздернула свой пухлый подбородок и демонстративно повернулась к Люку:

— А я уверена! Мэтью уехал в Америку при первой же возможности именно потому, что не мог больше выносить подобную обстановку.

— Да, он не мог больше оставаться здесь, но только не потому, что ты думаешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, отчасти то, что он уже был по горло сыт тем, как шли дела в Скарборо, маминым постоянным нытьем, а потом, после ее смерти, бабушкиным деспотизмом.

— Да как ты смеешь, Люк!..

— Да, смею, Джесси-Энн, потому что это правда. И когда Мэтью получил приглашение от дяди Альваро приехать к нему в Америку, чтобы попытать счастья, он обеими руками ухватился за эту возможность. А уж после смерти деда, когда он получил весьма солидное наследство, ты думаешь, что-нибудь могло бы остановить его?

Платье Джесси-Энн снова заскрипело. Вечерело. Джон, подойдя к жарко горящему камину, пламя которого освещало комнату в этот сумрачный январский день, наклонился и протянул к огню озябшие руки.

— В… вот чего я никогда не мог понять в отношении М…Мэтью, так это не то, что д…дедушка оставил ему все эти деньги, а того, что он н…не предложил помощи отцу. Ведь можно было бы снова от…открыть шахту, наладить там все…

— Мертвому припарки.

Джон, подняв голову, взглянул на брата:

— Ты…ты так считаешь?

— Да, конечно. Во всяком случае, я думаю, что Мэтью все-таки предлагал отцу помощь, но тот не принял ее.

— Брат рассказывал тебе?

— Нет. Ты же знаешь Мэтью: он говорит и делает только то, что сам считает нужным. Нет. Я слышал кое-что от отца.

— Мне кажется, Мэтью мог бы постараться приехать на похороны.

— О чем ты говоришь, Джесси-Энн? — В голосе Люка прозвучало раздражение. — Вероятно, он еще и не знает, что отец умер.

— Он уже давно знал, что дело идет к концу. Я сама сообщила ему. И еще написала, что ему следовало бы приехать. — Джесси-Энн подтвердила свои слова двумя энергичными кивками головы, адресованными каждому из братьев.

— О! — одновременно вырвалось у обоих.

— Да. — Она снова закивала, отчего ее светлые локоны, ниспадавшие из-под черного кружевного чепца, запрыгали вверх-вниз, как проволочные. — Он является наследником и должен находиться в родном доме. Так я ему и написала.

— Да, полагаю, отчасти ты и права. — Люк ссутулился. — Но что здесь может представлять для него интерес, если он не собирается снова открывать шахту? Она столько лет стоит затопленной, что, по-моему, одна мысль обо всех этих неимоверных трудах способна удержать в Америке кого угодно. Во всяком случае, меня удержала бы.

— А как же поместье?

Люк, глядя на сестру, покачал головой:

— Поместье! В конце концов, что оно из себя представляет? Ферма с полдюжины домов, несколько хижин да семьсот акров земли — это все, что от него осталось. Ни охоты, ни рыбалки. Я думаю, Мэтью мудро поступает, предпочитая оставаться в Америке.

— Но что же станет со всем этим? Скажи, если знаешь.

— Да, я скажу, Джесси-Энн. — Люк отвесил сестре низкий поклон. — Я скажу тебе после того, как будет оглашено завещание. Но только, уверен, это вряд ли понадобится: ведь ты сама уже будешь все знать.

— О! — Джесси-Энн, невысокая и полноватая, так и подскочила в своем кресле; ее глаза буравили молодого офицера, второго из трех ее братьев, к которому она испытывала все нарастающую неприязнь.

Ответив ей таким же взглядом и, испытывая те же чувства, Люк произнес:

— Вот будет забавно, если окажется, что отец завещал все Троттер! Не правда ли, Джесси-Энн? Тогда у тебя появились бы некоторые основания для того, чтобы изливать на нее свою желчь. Однако, учитывая данные обстоятельства, думаю, Троттер заслуживает нашей благодарности.

Братья увидели, как их сестра, приподняв обе руки, выставила их перед собой ладонями вперед. Этот жест всегда, начиная с самого раннего детства, означал, что Джесси-Энн собирается огорошить кого-нибудь сногсшибательной новостью. Вот и сейчас юная дама достигла своей цели, предав огласке причину своей ненависти к их бывшей няне.

— Благодарности! — воскликнула она. — Что ж, надеюсь, вы готовы к тому, чтобы осыпать ее миллионом благодарностей, когда она осчастливит вас единокровным братом или сестрой, а может, и тем, и другим сразу… через пять месяцев. — Вволю насладившись потрясенным видом своих братьев, Джесси-Энн кивнула сначала одному, потом другому, затем плавно повернулась и выплыла из комнаты.

Машинально проводив ее взглядом, Люк и Джон Сопвиты несколько мгновений смотрели друг на друга, пытаясь что-то сказать, потом, раздумав, оба направились к высокому камину и, взявшись руками за край его мраморной доски, уставились на огонь.

Глава 2

Тилли Троттер стояла в библиотеке помещичьего дома имения Хайфилд-Мэнор, глядя на лицо человека, которому она служила на протяжении последних двенадцати лет: служила как жена, как мать, как нянька, как хозяйка его дома. Тот факт, что она не обладала законным правом на титул жены, не имел для нее никакого значения, ибо она знала, что была ему настоящей женой. Пряди его густых седых волос, разделенные прямым пробором, прикрывали виски и спускались до самых скул. За прошедшие три дня морщины на лице разгладились, — казалось, оно принадлежит не пятидесятисемилетнему мужчине, а юноше, — но кожа уже приобрела синеватый оттенок, говоривший и непоправимом.

Тилли посмотрела на его руки, сложенные на груди. Она любила эти руки. Они были нежными, нежными всегда, даже в самые бурные минуты страсти. Она еще помнила, почти ощущала, как они гладили ее волосы. Он любил делать это, раскладывая длинные густые локоны по подушкам; потом его пальцы, как пальцы художника, моделирующего контур лица, скользили по ее лбу, вискам, скулам, щекам, подбородку, и его низкий голос шептал:

— Тилли! Тилли! Моя Тилли Троттер! Моя прекрасная, моя чудесная Тилли Троттер!

Ему не нравилась ее фамилия[1], однако он называл ее Троттер с тех самых пор, как взял ее, шестнадцатилетнюю, к себе в дом в качестве няньки. Это произошло вскоре после того, как семейство Макграт и обезумевшие от жажды мести жители деревни сожгли домик бабушки Тилли, тем самым преждевременно сведя ее в могилу.

Сразу же после пожара Симон Бентвуд, фермер-арендатор приютил Тилли и ее бабушку в своем доме. Правда его молодая жена повела себя столь враждебно, что, когда через несколько дней старушка умерла, Тилли сама не захотела больше оставаться на ферме, хотя ее сердце, исполненное юной любви к Симону, жаждало только одного: быть рядом с ним.

Одинокая, оставшаяся без средств к существованию, Тилли поселилась в сарайчике рядом с обгоревшим остовом своего домика. Там ее и нашел Марк Сопвит, владелец поместья, на земле которого стоял домик; нашел и предложил стать няней его детей.

Тилли была благодарна за предложение, однако побаивалась принять его, ведь в округе ее считали ведьмой. После трагических событий, случившихся в семье Макграт, которые Тилли сама того не желая, спровоцировала, многие полагали, что она одержима нечистой силой. Но сама Тилли была уверена, что это сущая чепуха: никогда в жизни она не желала зла никому, за исключением, может быть, Хэла Макграта. Парень твердо вознамерился жениться на ней. И однажды чуть не изнасиловал. Вдобавок он вбил себе в голову, что в домике, где ее дед и бабка прожили всю свою совместную жизнь, спрятаны краденые деньги.

Вскоре Тилли обнаружила, что ее дурная слава докатилась до господского дома впереди нее: большинство слуг относилось к ней враждебно и со страхом. А когда человек, лежащий сейчас мертвым, неосмотрительно связался с некой леди Агнесс Митон, совсем недавно обосновавшейся в этих краях, его жена воспользовалась удобным случаем, покинула диван, который долгое время под предлогом разных болезней служил ей убежищем от обязанностей замужней женщины, забрала всех четверых детей и уехала к своей матери в Уотерфорд-Плейс, неподалеку от Скарборо. Тогда экономка, не долго думая и не скрывая злорадного удовольствия, вышвырнула из дома «ведьму».

Тилли часто думала, как бы она сумела выжить, если бы не семья Дрю, большинство членов которой — как мужчин, так и женщин — работали на шахте Марка Сопвита. Бидди Дрю приняла ее в своей дом — лачугу, в двух каморках которой и так уже ютились десять человек.

Вот так, выстраиваясь одно за другим, как фрагменты мозаики, эти события привели Тилли в шахту. То было кошмарное время, а наибольшим кошмаром стали трое с половиной суток, проведенные ею в затопленном наводнением штреке, в кромешной тьме вместе с хозяином шахты — Марком Сопвитом. В результате чего он лишился обеих ступней, а сама Тилли чудом осталась жива.

Потом он снова позвал ее к себе — ухаживать за ним. Тилли с самого начала почувствовала, какую цель он преследует, и когда в конце концов он предложил ей делить с ним постель, она отказалась, хотя и сознавала, что у любви, которую она питала к Симону Бентвуду, нет будущего.

О том, что даже кажущаяся бессмертной любовь может погибнуть от одного-единственного нанесенного ей удара, Тилли было суждено узнать в тот самый день, когда она услышала о смерти жены Симона, случившейся несколькими неделями раньше. Тилли ринулась к Симону душой и телом — и нашла его в сенном сарае с той же самой женщиной, которая сломала жизнь ее хозяину, причем женщина эта была также нага, как в тот день, когда появилась на свет.

И хотя любовь Тилли умерла при виде этого зрелища, боль осталась. И оставалась еще какое-то время — до той ночи, когда она добровольно отдала себя человеку, на которого смотрела сейчас затуманенными от слез глазами.

Нежно коснувшись пальцами бледной щеки, она прошептала:

— О, Марк! Марк! Что я буду делать без тебя?

Отняв руку от его лица, она положила ладонь на свой слегка выступающий живот. Марк так ждал рождения ребенка. Как раз за день до смерти он написал своему поверенному, прося приехать по возможности быстрее.

Тилли не знала, что именно он написал в этом письме; знала только одно — Марк написал его после того, как она обещала ему выйти за него замуж. Теперь она сама удивлялась, почему раньше на все его неоднократные просьбы отвечала отказом. И все же она знала, почему. После отъезда жены Марка его друзья на некоторое время отдалились от него, а известие о том, что он взял ее, Тилли, в любовницы, еще больше накалило обстановку. Так что, согласись она стать его женой, на нее стали бы смотреть, как на ловкую интриганку, и положение Марка в графстве ухудшилось бы, поскольку никто не стал бы принимать ее у себя.

Подобная перспектива совершенно не волновала Марка, однако волновала ее. Находясь в изоляции, он нуждался в друзьях. Он мог сколько угодно повторять, что ему не нужно от жизни ничего, кроме нее, но она знала, что ему необходимо и другое общество.

Этой потребности не могли удовлетворить ни редкие — всего два-три раза в год — приезды детей, ни ежедневное общение с мистером Бургессом, их бывшим учителем. Марку требовался контакт с внешним миром. Временами Тилли казалось, что он замышляет снова открыть шахту. Она догадывалась, что, когда Мэтью, унаследовав деньги своего деда, предложил отцу помочь с этим делом, Марк испытал сильный соблазн согласиться, но как раз примерно в то же самое время у него начались проблемы с сердцем, и врач посоветовал избегать всяческих треволнений. И шахта осталась затопленной за исключением тех мест, откуда вода ушла естественным путем.

Шли годы, но Тилли никак не могла забеременеть, хотя страсть Марка к ней была такова, что ей давно уже следовало быть окруженной целым выводком детей. Но однажды утром, проснувшись, она с изумлением поняла причину своего странного самочувствия, непохожего на болезнь, но все же достаточно неприятного. Когда она поделилась новостью с Марком, он расхохотался и смеялся так долго, что у него внутри все заболело, а потом привлек ее к себе и, крепко прижав к груди, сказал:

— Ведь ты всегда этого хотела, правда? И теперь тебе придется выйти за меня замуж. — И добавил неожиданно мрачно, как будто предчувствуя, что его ждет: — А после того, как это будет сделано, я умру счастливым, потому что тогда, Тилли Троттер, я буду знать, что Тилли Сопвит будет жить в достатке и покое до конца своих дней.

Наклонившись, Тилли прильнула губами к холодному иссиня-бледному лбу. Она в последний раз прикасалась к Марку, в последний раз видела его, потому что уже совсем скоро его должны были снести вниз. Тилли отвернулась, ничего не видя перед собой; боль, не покидавшая ее сердца, теперь была не такой острой и пронзительной, как в ту минуту, когда она нашла Марка мертвым в его кресле, а тупой, тяжелой. Боль заполняла все ее тело, разливалась по рукам и ногам, и единственным желанием Тилли было рухнуть там же, где она стояла, и уснуть — уснуть вечным сном вместе с Марком. Это было бы лучше всего.

Тилли вышла из библиотеки, прошла через холл, поднялась по лестнице. Она знала, что сейчас дети Марка ожесточенно спорят в гостиной.

До своего отъезда из дома четыре года назад двое из мальчиков и девочка, казалось, вполне спокойно и доброжелательно относились и к ней, и к тому положению, какое она занимала в доме. Трое из четверых, — но не Мэтью. Он так и не примирился с этим. Временами он вел себя с ней так же, как вел себя маленький мальчик, с которым она встретилась в детской много лет назад.

Тилли не удивляла перемена в настроении Джесси-Энн. Девушке было семнадцать, когда умерла ее мать. Она хотела вернуться в дом и стать его хозяйкой, однако отец сказал ей: «Я буду очень рад, если ты вернешься, если вы все вернетесь, но в доме уже есть хозяйка, и если ты решишь вернуться, тебе придется согласиться с этим». С того самого дня Джесси-Энн и возненавидела Тилли. Тем не менее Люк и Джон приняли сложившиеся обстоятельства как вполне естественное. Джон возвратился в Хайфилд-Мэнор, Люк пошел служить в армию. Однако оставался еще Мэтью. Правда, он не проявлял открытой враждебности к Тилли, как его сестра, однако чаще всего держался холодно и отчужденно, отпуская едкие саркастические замечания. Тилли всегда вздыхала с облегчением, когда визиты Мэтью заканчивались, а уж когда три года назад он, окончив университет, уехал в Америку, она просто обрадовалась.

Медленно поднявшись по лестнице, миновав галерею и широкий коридор, Тилли вошла в спальню — хозяйскую спальню, их с Марком спальню. Тщательно прибранная комната светилась чистотой. Долгим взглядом посмотрела Тилли на кровать, в которой ей не суждено было больше спать. Потом через гардеробную прошла в туалетную комнату. Там она умылась холодной водой и, вытираясь, взглянула в зеркало. В лице у нее не было ни кровинки, глаза глубоко запали и вместо карих казались черными, крупные полные губы вздрагивали. Ей было тридцать. Выглядела ли она на свой возраст? Нет. Марк всегда говорил, что она так и осталась двадцатилетней. Конечно, это было преувеличением, продиктованным любовью, но Тилли знала, что лица такого типа, как у нее, мало меняются с годами, и воспринимала это как своеобразную компенсацию за свою фигуру, никак не соответствовавшую требованиям моды. Ее грудь так и осталась маленькой, а бедра узкими. Было время — она даже переживала по этому поводу, считая, что лишена женской привлекательности. Однако Марк находил ее стройность и даже худобу прекрасной.

И потом — ее рост, чересчур высокий для женщины: без малого пять футов десять дюймов.

Но какое значение имеет ее внешность теперь? Она носит под сердцем ребенка — дитя Марка, через несколько месяцев она станет матерью. За это время живот ее вырастет, а вместе с ним увеличатся грудь и бедра. Ее кости наконец обрастут плотью. Всего несколько недель назад сознание того, что она беременна, наполняло Тилли счастьем; сейчас это сознание давило тяжким грузом, а прежние страхи вновь поднимались в душе. Что она будет делать, если ее выгонят? Несомненно, мисс Джесси-Энн не станет терпеть ее присутствия в доме ни минуты дольше необходимого. Тилли говорила об этом с мистером Бургессом, и он настаивал, что она должна прийти жить к нему. Тилли была благодарна старому учителю, но что за жизнь ожидала их в его крохотном, битком набитом книгами домике?

И еще об одном Тилли теперь сожалела: став любовницей Марка, она отказалась от своего жалованья. Ей не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что она взимает плату за свои услуги. Кроме того, ей было известно, что Марку приходится выплачивать содержание своей жене и платить за обучение мальчиков в школе, да и хозяйство требовало немалых расходов. Взяв бразды правления в свои руки, она сумела сократить эти расходы наполовину, уволив вороватую прислугу и взяв на ее место семью Дрю.

Бидди Дрю проворно хозяйничала на кухне, а Кэти, ставшая теперь горничной, одна справлялась с работой, которую прежде делали две девушки. Кроме того, была Пег, успевшая за последние несколько лет выйти замуж и овдоветь; она взяла на себя обязанности дворецкого — открывала дверь и прислуживала в столовой. Фэнни — ей исполнился двадцать один — заведовала буфетной, мыла посуду и помогала на кухне. Сэм вернулся на шахту, за ним последовал Алек; теперь оба уже были женаты. Но Билл, Артур и Джимми по-прежнему работали в усадьбе и отлично делали свое дело. Мужчины спали в помещениях над конюшней, а все четыре женщины семейства Дрю жили в Норт-Лодже, который после тесной двухкомнатной шахтерской хибары казался им настоящим дворцом.

Тилли не опасалась, что их уволят: с ними все в доме шло как по маслу. Конечно, не было ни настоящего дворецкого, ни ливрейного лакея, но Фред Лейберн продолжал присматривать за коляской, лошадьми и состоянием двора. Правда, Филлис Коутс, бывшая старшая горничная, вышедшая за него десять лет назад, больше не могла работать в особняке: по их небольшому домику уже бегало и ползало восемь малышей.

Весь штат прислуги, включая саму Тилли, составлял всего девять человек, и Марк часто говаривал, что во всем графстве наверняка не найдется другого поместья, где бы господский дом и усадьба обходились столь малым числом работников.

Выйдя из туалетной, Тилли пересекла коридор и вошла в комнату, до сих пор считавшуюся ее комнатой, хотя, за исключением последних нескольких дней, она пользовалась ею только тогда, когда наезжали дети Марка. Тилли села у окна и посмотрела на сумрачное, низкое небо. В ту же секунду раздался негромкий стук, и в ответ на ее «войдите» дверь открылась. На пороге появилась Бидди Дрю с подносом в руках. Тилли была удивлена — обычно чай ей приносила Кэти.

Поставив поднос на стол, Бидди стала наливать чай в чашку из маленького серебряного чайника, приговаривая:

— Совсем ни к чему тебе сидеть тут в темноте, девуля. Давай, зажги лампу. И выпей чайку. Гляди-ка, я принесла тебе сандвичей. Непременно надо поесть. Хочешь не хочешь, а пережить все как-то надо, и если ты не собираешься уморить с голоду то, что у тебя в животе, то поешь, хоть и через силу.

— У меня нет аппетита, Бидди. Совсем не хочется.

— Знаю, девочка, знаю. Но бывает, что и неохота что-то делать, а все же приходится. — И, присев на край подоконника напротив Тилли, она тихо спросила: — Что-нибудь еще слышно?

— Нет, — покачала головой Тилли. — Скорее всего, все прояснится только завтра, после похорон.

— Какая же она стала, наша дамочка! Вот уж верно говорят — из грязи в князи: это точно про нее. Господи Боже мой, кто бы мог подумать! А ведь в детстве была такая тихоня… Я так думаю, что это мужнина семья вскружила ей голову. Долмэн Картрайт — ничего себе имечко! Это она сейчас так нос задрала, а уж когда старик муж помрет и она заделается леди Долмэн Картрайт, так на нее и вовсе управы не будет. — Помолчав, Бидди негромко добавила: — Она ведь решила выгнать тебя, девочка. Кэти слышала, как они ругались там, в гостиной. Парни-то на твоей стороне, а вот она…

— Я знаю, Бидди, но ведь дом и поместье отойдут не ей, а Мэтью, как и положено. Вот только кто будет заниматься всем этим до его приезда? Похоже, что Люк. Хотя ему необходимо вернуться в свой полк. А Джон — вряд ли он захочет бросить университет. Так что остается только мисс Джесси-Энн. Такие вот дела, Бидди.

— Но она же не сможет остаться здесь и заправлять хозяйством.

— Не знаю, не знаю, Бидди. Понадобится — так останется. В конце концов, она может нанять экономку.

Бидди встала:

— Да никогда! Она не посмеет.

— О-о, еще как посмеет, Бидди. Это ее право.

— Господи Боже мой! — Бидди сделала несколько шагов по комнате и снова вернулась к окну. — После всего, что ты сделала, хозяин не спятил только благодаря тебе. А кто лучше тебя вел бы все хозяйство? Куда ни глянь — все в полном порядке.

— Ну, мне кое-кто немножко помогал, — слабо улыбнулась Тилли.

— Ну да, мы помогали, но хозяйкой была ты. Не будь тебя, не привези ты нас сюда, поместье просто превратилось бы в дом с привидениями. Господи Боже мой, чего только не случается в жизни! Это несправедливо. Все свои лучшие годы ты промаялась — не одно, так другое. Да и потом тоже: хоть тебе, наверное, было хорошо с ним, я не говорю, что плохо, но все же и легко не было. Я ведь помню, сколько раз тебе приходилось бросать все дела и бежать, чтобы угомонить его. И вот — надо же такому случиться! Ты должна была выйти за него… — Эти последние слова прозвучали почти как стон. — Я тебе еще тогда говорила. Говорила, что перед тобой открывается заветная дверца и что надо хватать все, что за ней лежит. А что сделала ты? Все тянула, да тянула, пока время не ушло. Ты чокнутая. Знаешь, Тилли, ты просто чокнутая. Ты как будто сделана из двух половинок: одна деловая, но маленькая, поэтому ты так хорошо заправляешь хозяйством, а другая, большая, — мягкая, словно каша… Тебе давно надо было выйти за него.

Тилли вздохнула и на мгновение закрыла глаза.

— Все мы крепки задним умом, Бидди: только когда оглядываемся назад, понимаем, что нужно было поступить так-то и так-то. А я вот не поступила. Так что теперь будь что будет.

— Пей чай, — уже совсем мягко отозвалась Бидди. — И не трудись спускаться, если тебе неохота. Я уже прикинула, что приготовить на обед. Вермишелевый суп, потом котлеты в тесте, а главное — как ты велела, баранья нога и кролик под соусом «карри» с отварным рисом. Ну, а потом — сливовый пудинг и оладьи с яблоками, уж что они выберут. Из сыров остались только «бондонские», «стилтон» кончился. Ну, если они справятся с тем, что будет на столе, то с голоду уж никак не умрут. Господи Боже мой, и куда только у них все это помещается. Вчера подала индейку — впечатление такое, что вокруг нее сидело не меньше трех десятков душ, а не трое. Вдобавок, еще и каштаны все поели. А куропатки! Поглодали косточки так, что куда там ястребу. Я уж так и сказала Кэти. Знаешься думаю, главный у них в этом деле — мистер Джон. Посмотришь как лихо он все это убирает, так подумаешь, что парень отработал две смены, а не валялся весь день на диване… Но все-таки, если честно, мне он больше всех по душе, хоть и заикается, бедняга. Ну да ладно, я пошла вниз. Не тревожься ни о чем, я присмотрю, чтобы все было как надо. Жаловаться не придется.

— Спасибо, Бидди. Попозже я спущусь.

— Да-да, вот это правильно. Тебе сейчас не стоит быть одной. Ну, я пошла, девуля. Постарайся успокоиться.

Едва успев закрыться, дверь снова распахнулась, и Кэти, чуть не столкнувшаяся с матерью, сообщила шепотом:

— Мисс Джесси… то есть миссис Картрайт… Она хочет видеть тебя, Тилли. Внизу, в диванной.

Тилли тяжело поднялась.

— Очень хорошо. Спасибо, Кэти. Я спущусь через минуту.

Дверь закрылась, а Тилли так и не тронулась с места. Временная хозяйка дома послала за ней, и ей следовало бы поторопиться, но уже много лет она не мчалась бегом ни на чей зов и не собиралась делать этого сейчас.

Тилли спокойно подошла к зеркалу и пригладила волосы. Она уже давно не носила ни чепца, ни формы для прислуги, и сегодня на ней было самое темное из ее платьев — фиолетовое из рубчатого плиса. Его подарил ей Марк на прошлое Рождество вместе с небольшой брошью в виде веточки ландыша — четырнадцать маленьких бриллиантов в золотой оправе. Брошь когда-то принадлежала его матери. Это была единственная вещь, оставшаяся у него после того, как ему пришлось забрать из банка и продать все ее драгоценности, чтобы поправить свои сильно пошатнувшиеся дела.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем Тилли открыла дверь диванной. Она не постучалась, и эта дерзость не ускользнула от внимания молодой дамы, сидевшей в кресле у камина.

— Вы хотели видеть меня, миссис Картрайт?

— Да, Троттер, иначе я не посылала бы за вами. — Джесси-Энн оглядела высокую худую женщину, стоявшую перед ней. — Сразу перейду к делу. Нет нужды напоминать вам, что ваше положение в этом доме причиняет массу неудобств.

— Кому, миссис Картрайт?

— Не дерзите, Троттер, и помните, с кем вы разговариваете.

— Я помню. И очень сожалею. Дама, говорящая со мной в таком тоне, не имеет ничего общего с милой девушкой, которую я знала когда-то.

Лицо Джесси-Энн Картрайт прямо-таки побагровело, но даже этот гневный румянец не мог в полной мере отразить охватившего ее бешенства. Эта ничтожная служанка смеет выражаться, как леди! Годы общения с мистером Бургессом не пропали даром. Джесси-Энн боролась с сильнейшим желанием вскочить и влепить ей пощечину. И все же она сама не смогла бы объяснить причину этой лютой ненависти к своей бывшей няне. Дело было не только в том, что из-за Троттер отец отдалился от детей — хотя и в этом (причем в немалой степени) тоже. Вернись они все сюда после смерти матери, она, Джесси-Энн, не стала бы так торопиться выходить замуж, чтобы ускользнуть из-под тяжелой руки властной бабушки. Нельзя сказать, что ей совсем уж не нравился Долмэн Картрайт, но замужество оказалось для нее достаточно трудным испытанием, а жизнь в семье мужа — ничуть не легче, чем под постоянным двойным давлением со стороны матери и бабушки.

Джесси-Энн кашлянула, чтобы справиться со своей яростью.

— У меня нет ни малейшего желания тратить время на долгие разговоры с вами, Троттер. Я велела вам прийти только для того, чтобы сообщить: с этой минуты я беру на себя все заботы о доме и буду благодарна вам, если вы будете оставаться в помещениях для прислуги до окончания похорон моего отца.

Тилли взглянула сверху вниз в ее круглое, пухлое, почти детское лицо:

— Прошу прощения, миссис Картрайт, но я не смогу выполнить ваше распоряжение. Я намереваюсь исполнять свои обязанности экономки до того момента, как будет оглашено завещание вашего отца: тогда я узнаю, каковы были его пожелания. Хочу также сообщить вам, миссис Картрайт, что на протяжении последних четырех лет ваш отец убеждал меня выйти за него замуж. У меня были свои причины, чтобы не принимать его предложения, но сейчас я очень, очень сожалею, что совершила эту глупую ошибку. Однако даже окажись я в положении законной хозяйки этого дома, думаю, что проявила бы достаточно такта, чтобы скрыть свои истинные чувства к вам, какими бы они ни были. — Тилли чуть вздернула подбородок. — А сейчас, с вашего позволения, миссис Картрайт, я вернусь к своим обязанностям. Ужин будет подан в семь, как обычно.

Почти у самой двери она услышала пронзительный, срывающийся на визг вопль Джесси-Энн:

— Троттер!!!

— Да, миссис Картрайт?

— Да как вы смеете!.. Как вы смеете!

Тилли взглянула через комнату на маленькую ощетинившуюся фигурку.

— Смею, миссис Картрайт, — тихо ответила она. — Смею, потому что была вашему отцу нянькой, женой и хозяйкой его дома на протяжении двенадцати лет.

Онемев от ярости, Джесси-Энн обеими руками вцепилась в собственные волосы, прикрытые черным кружевным чепцом. В этот момент дверь, ведущая из диванной в столовую, отворилась и в комнату, улыбаясь, вошел Джон.

— Прошу… п…прошу прощения, Джесси-Энн, но я с. случайно оказался рядом. В…вообще-то я как раз собирался войти, когда т…ты набросилась на нее. Н…н…ну, скажу тебе, Трот…Троттер оказалась на высоте. Она п…просто положила тебя на обе лопатки, Джесси-Энн.

— Замолчи! Ты, кретин, безмозглый идиот, заткнись, слышишь!

Доброжелательная улыбка исчезла с лица Джона: оно стало напряженным и жестким. Голосом, совсем не похожим на свой обычный, мягкий голос, хотя и заикаясь еще сильнее, Джон произнес:

— Н…не с…смей говорить со мной так грубо, Джесси-Энн. Это… это т…ты забываешься, а н…не Троттер. Если мне когда-то и п…п…приходилось быть свидетелем недостойного обращения с…с прислугой, т…так это сейчас. Ты п…просто взбесилась, Джесси-Энн. А Трот…Троттер ты не любишь потому, что она к…красивая женщина и умеет держаться так, как т…тебе никогда не суметь, ведь в т…тебе нет достоинства. Да, д…достоинства. В…вот. Я д…давно хотел сказать тебе это, так что н…не жди, что я буду извиняться: ждать придется д…д…долго.

Джесси-Энн, окаменев, воззрилась на брата. Он был всего на два года моложе ее, но она всегда обращалась с ним как с глупым ребенком, которого можно в любое время выставить из комнаты.

Сказать, что она была ошарашена, значило не сказать ничего. Джон осмелился дать ей отпор. Всю жизнь она срывала на младшем брате все свои обиды, неудачи, приступы дурного настроения, одновременно зная, что никакое ее слово или поступок не изменят его привязанности к ней. Но теперь Джон пошел против нее, и все из-за этой женщины.

Лицо Джесси-Энн исказилось, глаза сузились, превратившись в едва заметные щелки, и, повернувшись к камину, она застучала своими мягкими белыми кулачками по его мраморной плите. Жгучие слезы злобы и гнева катились по ее щекам. О, поскорее бы настало завтра! Только бы дождаться завтрашнего дня, и она лично позаботится о том, чтобы вышвырнуть эту женщину за дверь. Она сделает это. Сделает.

* * *

Джон искал удобного случая, чтобы поговорить с Тилли наедине. Но лишь после ужина, когда его сестра насела на Люка в гостиной, чтобы склонить его на свою сторону (о чем Джону не было известно, а потому и не беспокоило его), проходя по галерее, он увидел, как Тилли вышла из своей комнаты и направилась к лестнице, ведущей в детскую. Догнав ее, он взял у нее из рук лампу и торопливо проговорил:

— Д…давай я понесу, Троттер.

Она не противилась, но и не сказала ничего в ответ. Молча поставив лампу на старенький стол в детской и, оглядевшись по сторонам, Джон заговорил снова:

— Н…н…ничего не изменилось, к…как будто это было вчера, правда, Трот…Троттер?

Его расположение к ней было столь явным, что никак не ответить было просто невозможно. Но вместо слов Тилли наклонила голову в знак согласия, едва справляясь со спазмом в горле.

Джон подошел к ней и положил руку на ее плечо:

— Не надо так расстраиваться, Т…Троттер. Я п…понимаю, какие чувства т…т…ты сейчас испытываешь. Джесси-Энн ведет себя просто от…от…отвратительно. — Он долго старался выговорить это слово, закрыв от напряжения глаза и мотая головой. — Иди…иди сюда, сядь. Тебе не холодно? — Он взглянул на пустой камин. — П…прежде здесь всегда пылал о…огонь. — Усадив Тилли на деревянный стул у стола, он сам сел напротив. — Я все п…помню, Троттер, — негромко заговорил он. — П…помню даже, как увидел тебя в п…первый раз. Ты вошла в спальню и н…наклонилась надо мной. Твое лицо с тех пор ни к…капельки не изменилось. Это было в п…п…первый или во второй вечер, когда М…Мэтью подложил тебе в постель лягушку, а т…ты пришла и з…засунула ее ему за шиворот. — Джон расхохотался, запрокинув голову. — Д…до сих пор помню, как он вопил. Он был н…настоящий чертенок, правда?

— Да, настоящий чертенок, — подтвердила Тилли. Она не прибавила «мистер Джон», а назвать его просто по имени не могла и, чтобы избавиться от вновь подступившего спазма, перевела разговор на более нейтральную тему: — Вам хорошо там, в Кембридже?

— И да, и нет, Трот… Троттер. — Джон обернулся, снова окидывая взглядом комнату. — Ч…честно говоря, у меня не очень-то лежит душа к у. у…учению, Троттер. Наука не для моей головы. 3…знаешь, кем бы я хотел быть? Ф…фер…фермером.

— Неужели правда? — улыбнулась она.

— Да, Троттер. Я л…люблю деревенскую жизнь, А г…города просто не выношу. Хотя з…знаешь, бывает забавно, когда я езжу в Л…Лондон обедать с Люком. Он… Л…Люк всегда обедает роскошно и всегда в каком-нибудь н…необычном месте. — Он подмигнул Тилли, и ей ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ. — И всегда сам платит з…за все. У меня-то по б…большей части с деньгами туго, а там все т…так дорого. Знаешь, сколько берут к…кебмены от Восточного вокзала до Лестер-сквер?

Тилли покачала головой.

— Два ш…ш…шиллинга четыре пенса. — Джон отвесил низкий поклон. — В Ньюкасле, прибавь еще чуть-чуть — и можно к…купить лошадь. — Он снова рассмеялся, откинув голову, потом опять взглянул на Тилли. — Лондон нельзя не полюбить, Троттер: там можно увидеть столько р…разных чудесных вещей. В прош…прошлом году Люк водил меня на Промышленную выставку. Это было п…просто потрясающе. Все страны п…п…прислали что-то особенное: химические товары, машины, ткани, п…произведения искусства… с. скульптуры. П…просто потрясающе. Люк о…очень д…добр ко мне, Троттер.

— Я уверена в этом.

— Конечно, у него есть в…возможности для этого — дедушка оставил ему с…совсем недурное наследство. Вот только насчет меня он поскупился, и з…знаешь, почему, Троттер?

— Нет.

Джон опустил голову, закрыл глаза и долго, широко растянув рот, силился выговорить свой невеселый ответ:

— П…п…п…потому что он не выносил моего заикания. Он д…думал, что у меня не все в порядке с головой.

Протянув руку через стол, Тилли накрыла его руку своей ладонью.

— У вас все в порядке с головой, Джон. И с сердцем тоже, а это самое главное.

— Спасибо, Троттер. Ты всегда т…т…такая добрая. Потому-то, наверное, отец и л…любил тебя. А он действительно тебя л…любил.

— Да, он любил меня. — И, вновь уводя разговор от причиняющей такую боль темы, она спросила: — Вы прямо отсюда вернетесь в Кембридж?

— Нет, Троттер. Семестр начинается т…тринадцатого, поэтому я п…поеду в Лондон с Люком. — Он усмехнулся. — И боюсь, что Люк не б…будет слишком долго соблюдать траур, потому что, в конце концов, м…мы ведь не были очень близки с от…отцом, правда?

— Правда.

После едва заметной паузы Джон продолжал:

— Л…Люку нравится жить весело. Он р…регулярно ездит в театр, на выставки… Но больше в театр… он называется «Аделфи»… и еще в «Ко…Ковент-гарден». Это т…там, возле рынка, где торгуют фруктами и о…овощами. Н…ну, и в другие места. Там можно столько всего увидеть, Троттер, ты просто не п…поверишь. Ньюкасл по сравнению с Лондоном просто д…д…деревня.

— Быть не может.

— Правда, правда, Трот…Троттер. А в театре — такие дамы… О! И, знаешь, они ездят туда вовсе н…не для того, чтобы п…посмотреть пьесу.

— А для чего же?

— Чтобы по…похвастаться перед другими своими платьями и драгоценностями. Да и дж…джентльмены тоже не отстают. Ох уж эта пудра! Я ч…ч…чувствую себя полной деревенщиной, потому что, в…видишь, я не пудрю волосы. — Широко улыбаясь, юноша добавил: — Мне это н…не по средствам: три шил…шиллинга шесть пенсов за фунт. Н…нет, нет!

Тилли почувствовала, что ее губы тоже невольно растягиваются в улыбке. Джон был такой симпатичный, даже милый, в отличие от своих братьев и сестры. Люк был неплохим парнем, но слишком уж занятым самим собой и своей армией. Что же касается Джесси-Энн… Для миссис Долмэн Картрайт было только одно подходящее слово — мегера. Маленькая злобная мегера. Кто бы мог подумать, что она так изменится!.. А Мэтью, новый хозяин имения? Тилли всегда было как-то неуютно в его обществе. Он держался с ней не то чтобы оскорбительно, нет. Но в его поведении проскальзывало нечто такое, чему она затруднялась подобрать название. Во время его визитов в Хайфилд-Мэнор она частенько ловила на себе взгляд Мэтью — очень похожий на тот, каким обычно смотрел его отец, когда бывал зол или раздражен. И уж наверняка злость и раздражение сына вызывало то, какое место она, Тилли, занимала в жизни и в сердце его отца.

Внезапно дверь детской открылась, оба — и Тилли, и Джон разом обернулись, но вздохнули с облегчением, увидев, что это Люк.

— Я так и думал, что найду вас здесь, — произнес он. Подойдя поближе, он кивнул брату и добавил: — Там, внизу, обстановка накалилась, рекомендую тебе спуститься. Мне очень жаль, Троттер. — Он дружелюбно взглянул на Тилли.

В ответ она поднявшись, наклонила голову и осталась стоять, глядя, как братья выходят из комнаты.

Дверь закрылась. Тилли снова села и обвела глазами комнату. Может быть, это последний вечер, который она проводит здесь. Если только Марк не распорядился в своем завещании, чтобы она оставалась в доме в качестве экономки до возвращения Мэтью, то Джесси-Энн выставит ее за дверь еще быстрее, чем это сделала прежняя экономка несколько лет назад. Странно, как некоторые события повторяются в жизни.

Каково ей будет жить в маленьком домике, состоящем всего из четырех комнат, три из которых битком набиты книгами, а каково ей будет спать на чердаке, под самой крышей? Тилли, вздохнув, расправила плечи. Нет никакого смысла задавать себе подобные вопросы. Нет смысла и строить какие-либо планы раньше завтрашнего дня. В одном она была абсолютно уверена — и, задумавшись, ощутила горечь во рту, — если ее выгонят, вся деревня будет злорадствовать.

Хотя Тилли не была в деревне вот уже несколько лет, она знала, что ее жители находятся в курсе всего происходящего в усадьбе и господском доме; их всегда живо интересовало, что поделывает или что собирается сделать «ведьма». Само это слово больше не пугало ее — Марк часто употреблял его, называя ее своей прекрасной ведьмой. Хотя Тилли никогда не ощущала себя ведьмой — прекрасной ли, нет ли — и с самой смерти Хэла Макграта ни разу не пожелала зла кому бы то ни было. Но другое мнение было у обитателей деревни, будь их воля — она давно уже лежала бы бездыханная на земле, лицом в грязи, а они издевательски отплясывали бы рядом. Кому-то оно доставалось по наследству от родителей, чьими суевериями, ревностью и ядом оно питалось, углублялось и расширялось, ну а кто-то рождался на свет, уже неся зло в себе. Человеком с врожденным злом и был Мэл Макграт. А еще прежняя кухарка. И оба они заражали этим злом всех, с кем соприкасались. Как говорил мистер Бургесс, воспитание выведет человека вперед, к свету разума, а невежество тянет назад, в объятия зла. Как он был прав! По крайней мере, Тилли была твердо убеждена, что воспитание приблизило ее к разуму. Вот только разум все никак не давал ей ответа на один вопрос: почему некоторые люди с первого взгляда начинают испытывать к ней самые горячие чувства, тогда как другие с не меньшей страстью начинают ненавидеть ее?

Глава 3

Теплое дыхание струилось из лошадиных ноздрей пухлыми белыми комочками пара, которые, всплыв к черным плюмажам, венчавшим головы животных, таяли в колючем морозном воздухе.

Тилли стояла у окна спальни, зажав ладонью горло — не для того, чтобы не дать пролиться потоку слез (все они уже были выплаканы долгими бессонными ночами), а чтобы удержать протяжной стон, готовый в каждую секунду вырваться наружу. Огромным усилием сдерживаемый стон в любой момент мог перейти в вой, подобный тому, каким встречали ирландки в шахтерских лачугах весть о гибели еще одного из своих мужчин.

Катафалк был установлен напротив парадной двери, за ним, вдоль всего двора и даже загибаясь за угол особняка, выстроился ряд экипажей. Занавески во всех окошках были задернуты, лошади покрыты черными попонами. Экипажи стояли и на всем протяжении дороги, ведущей к усадьбе — где-то вдалеке она сливалась с большой дорогой. Соседи и друзья покойного уже заняли в них свои места и приготовились отдать своим кучерам приказ следовать за колясками, в которых поедут родные и близкие.

Возле каждой пары лошадей стоял грум в шляпе с высокой тульей, повязанной длинными, свисающими с полей вниз черными лентами. Вся эта сцена была похожа на картину, написанную лишь двумя красками: белой и черной. Было холодно. Единственными цветными пятнами в массе облаченных в траур фигур выделялись лица: одни побелевшие, другие розовые, третьи, багровеющие румянцем. На всех присутствующих были черные перчатки.

Когда гроб начали сносить по ступеням к катафалку, глаза Тилли неотрывно следовали за ним, однако ничто внутри нее не прошептало: «Прощай, Марк». Она знала, что в этом богато отделанном гробу покоится лишь его искалеченное тело. Но вот его дух она ощущала по-прежнему отчетливо рядом с собой, вокруг себя, в этой комнате, где он жил, где оба они жили целых двенадцать лет. Внезапно ей показалось, что она будет счастлива, если сможет взять эту комнату с собой, будучи вынужденной покинуть Мэнор. Правда житейская мудрость подсказывала: как только она уйдет из этого дома, время начнет стирать память о Марке, пока не останется только блеклая тень его образа, постепенно утихнет и боль в ее сердце. И Тилли тут же подумала, что хорошо бы одним прыжком преодолеть годы, и оказаться сразу в глубокой старости… Потому что вместе с возрастом приходит успокоение.

Тилли вспомнила своих деда и бабку, заменивших ей, пятилетней, родителей, и ставших для нее отцом и матерью — любящими, заботливыми, нежными. Скорее всего чересчур любящими, чересчур заботливыми, чересчур нежными. Их нежность и забота не подготовили ее к тем взрывам враждебности, которые обрушились на нее с пятнадцатилетнего возраста и преследовали по сей день. Живое воплощение агрессии в этот момент как раз спускалось по лестнице: Джесси-Энн. Тилли никак не удавалось воссоединить ее с причудливым именем миссис Долмэн Картрайт. Джесси-Энн никак не походила на миссис Долмэн Картрайт. Даже в своем элегантном траурном туалете она была все той же низенькой, толстенькой, сварливой бабенкой, до сих пор не сумевшей понять, что значит быть настоящей дамой, настоящей леди.

За ней следовали Люк и Джон. Они постояли у лестницы, ожидая, когда катафалк тронется, потом сели в карету, стоявшую первой. Вслед за ними тронулся второй экипаж, затем третий. Всего четырнадцать экипажей выехало со двора, и он опустел. Затем кареты, разместившиеся вдоль дороги, одна за другой постепенно присоединялись к кортежу. Казалось, что съехалась половина графства, чтобы отдать последнюю дань уважения покойному. И во всей этой процессии не было ни одной женщины, кроме миссис Долмэн Картрайт.

Тилли знала, что Джесси-Энн настояла на своем участии в похоронах только для того, чтобы подчеркнуть значительность собственной персоны. В свое время, несколько лет назад, их бабушка присутствовала на погребении своего внука, и разговоры об этом из ряда вон выходящем событии долго не утихали в графстве. Благородные дамы не участвовали в подобных церемониях, даже когда хоронили женщину: это считалось попросту неприличным.

Когда последний экипаж исчез из виду, Тилли отвернулась от окна и устремила взгляд на широкую кровать под балдахином, подпертым четырьмя колонками. Затем медленно подошла, присела на край, положила руку на подушку и нежно потрогала ее. Ее губы беззвучно прошептали: «Марк. Марк…»

Разгладив покрывало, она уже было отошла от кровати, но приостановилась, глядя вниз на квадратный ночной столик. Это был тот самый столик, который однажды ночью, в приступе отчаяния и одиночества, Марк свалил на пол, разбив графин с водой и стакан. Выскочив из постели, Тилли примчалась на этот грохот. Однако в ту ночь она отвергла Марка, по молодости и глупости думая, что сердце ее все еще принадлежит фермеру Симону Бентвуду. Ей так много еще предстояло узнать, так многому научиться. И ее научил Марк… ее Марк… ее милый, милый, милый Марк…

Только часа через два приглашенные должны были вернуться в Мэнор и приняться за горячий суп, свежий теплый хлеб и холодные закуски, приготовленные в столовой: ветчину, копченый язык, жирных каплунов, запеченных уток, паштеты, пироги, не считая разнообразных сыров и засахаренных фруктов. Тилли сама руководила всеми приготовлениями; они были закончены до того, как появилась миссис Долмэн Картрайт, которая, как и ожидала Тилли, нашла к чему придраться, раскритиковав не только отдельные детали, но и все в целом.

— Надо было приготовить горячее мясное. Позаботьтесь об этом! — заявила она Тилли, на что та спокойно (чем еще больше разъярила юную даму) ответила:

— Я уже отдала соответствующие распоряжения. — Ей незачем было повторять то, что она уже сказала накануне: «Я считаю себя здесь хозяйкой до того момента, как будет вскрыто завещание: вот тогда мы и увидим, кто останется ею по закону», ее взгляд, устремленный на миссис Долмэн Картрайт, был красноречивее всяких слов.

Тилли не спеша вышла из комнаты, прошла по широкому коридору, пересекла галерею и по небольшой лестнице спустилась в холл. Весь дом был погружен во мрак, задернутые шторы не пропускали даже тусклый свет сумрачного дня. Только на кухонных окнах не было тяжелой черной ткани.

Бидди, как обычно, возилась у стола. Она готовила еду для прислуги — запеченное мясо с пудингом, но, увидев Тилли, оторвалась от работы, вытерла руки о фартук и по-матерински заботливо сказала, кивнув в сторону печки:

— Я заварила тебе свежего чая. И на твоем месте я капнула бы туда чуточку виски. Думаю, тебе это понадобится, девуля.

— Да, ты права, Бидди. — Тилли кивнула. — Я чувствую, что мне это действительно понадобится.

Спустя несколько минут, сидя на небольшой скамейке-ларе, стоявшей в углу, неподалеку от большой открытой печи, она прихлебывала свой чай с виски, глядя, как с большого куска говяжьего филе, насаженного на вертел, медленно стекают в стоящий под ним противень капли жира. Тилли машинально взялась за ручку вертела, повернула его, снова села и взглянула на Бидди Дрю — женщину, которая любила ее как мать, и к которой она относилась, как к матери.

— Я волнуюсь не только за себя, Бидди, — тихо сказала Тилли. — Я волнуюсь за всех вас. Ведь если эта маленькая мадам возьмет бразды правления в свои руки, она будет третировать вас просто потому, что это я привела вас в Мэнор.

— Не беспокойся об этом, девуля. Мы же получали жалованье, а делать с ним все равно было нечего — разве что купить какую обновку к празднику, так что с голоду мы не умрем. Продержимся, пока девочки не устроятся как-нибудь, да и парни то же.

— А Норт-Лодж? Ведь вы так хорошо все там обустроили, и девочки любят его.

— Да, знаю, и правда будет жаль, если нам придется уйти. Это уж точно. Но Господь нас не оставит — найдем что-нибудь. Пока есть деньги в кармане всегда можно что-то снять. А я уж так и предупредила парней вчера вечером: у них долго все шло гладко, так что они сами, наверное, размякли, а теперь вот придется побороться с трудностями. Только тяготы жизни и делают из парней настоящих мужчин.

— О Бидди! — Тилли закрыла глаза, склонила набок голову. — Парни, да и все вы, работали здесь не покладая рук, на совесть. Обычно, чтобы содержать в порядке такое хозяйство, требуется вдвое больше народа. Вы вкладывали в работу всю душу, все сердце. Даже будь это поместье вашим, парни не могли бы работать лучше.

— Да-да, они здорово поработали. Мы все старались потому, что благодарны тебе. — Голос Бидди дрогнул. Она положила руку на колено Тилли. — Господи Боже мой, девуля, ты не знаешь, как мы благодарны тебе! Ты вытащила нас из этой вонючей шахты и привела сюда. Ты не знаешь! Я не слишком-то часто молюсь, наверное потому, что пока ты не появилась у нас, мне не за что было особенно благодарить Его. Но за все эти годы дня не прошло, чтобы я не сказала Ему: «Спасибо, что Ты создал Тилли Троттер…» Ох, девочка!.. Ну не надо, не надо. Я вовсе не хотела, чтобы ты плакала… Ну ладно, ладно, перестань.

Тилли резко встала, с трудом сглотнула и, часто моргая, чтобы согнать с глаз слезы, проговорила:

— Я и сама не хочу плакать, Бидди. Только не сейчас, не сегодня… Я… Я, пожалуй, надену пальто и выйду прогуляться. Надо немного развеяться. — Последние слова она произнесла со слабой улыбкой.

Бидди кивнула в ответ, но ничего не сказала. Дождавшись когда Тилли вышла, она подняла глаза к небу и прошептала:

— Сделай так, как лучше для нее. Сделай, пожалуйста. Не дай ей снова попасть в беду.

Глава 4

Мистер Блэндфорд примостился на самом краешке стула в стиле Людовика XVI и, зачитывая очередное имя из лежавшего перед ним пергамента, всякий раз наклонялся вперед так, что задние ножки стула отрывались от ковра. Он был человеком нервным, по натуре застенчивым и склонным к уединению, поэтому выступления он, как правило, уступал своим младшим партнерам по адвокатской конторе «Блэндфорд, Коулмэн и Стокс». Неуютно он чувствовал себя и занимаясь делами, связанными с завещаниями, особенно когда, как сейчас, требовалось вскрыть документ и зачитать его родственникам покойного. Лишь в редких случаях ему не приходилось сталкиваться при этом с семейными разногласиями, враждой и даже ненавистью. В итоге нервы адвоката были расшатаны настолько, что его левое веко подергивалось, а кожа прямо-таки свисала с костей, указывая на полное отсутствие под ней плоти.

Сегодняшний день не был исключением: в комнате царило почти физически ощутимое напряжение. Необыкновенное чутье мистера Блэндфорда было устроено так, что позволяло ему улавливать эмоции и тревогу отдельно каждого из сидящих перед ним людей. Помимо прислуги в комнате присутствовала маленькая группка из трех человек — родных усопшего, сидевших по левой стене. Мистер Блэндфорд четко ощущал, что источником напряжения и отрицательных эмоций, является дочь его покойного клиента, тогда как от ее братьев не исходило ничего подобного: происходящее интересовало их, интересовало очень, но и только всего.

Напротив прислуги, отдельно ото всех, сидела молодая женщина, в течение нескольких лет занимавшая в этом доме особое положение. Мистеру Блэндфорду было хорошо известно, что она могла бы стать его законной хозяйкой в любой день из прошедших четырех лет: Марк Сопвит не делал из этого тайны, составляя два года назад свое завещание. Позже Сопвит решил внести в него кое-какие изменения, но его Послание прибыло слишком поздно. Адвокат лично ответил на письмо мистера Сопвита, в котором тот просил его приехать в Мэнор как можно быстрее. Однако, добравшись до поместья, мистер Блэндфорд узнал, что Марк Сопвит скончался.

Сначала мистер Блэндфорд прочел обычные для каждого завещания строки о том, что его составитель находился в здравом уме и твердой памяти. Затем сообщил, что имение переходит во владение старшего сына покойного — Мэтью Джорджа Сопвита, проживающего ныне в Америке. Тут он остановился, облизал губы, дважды качнулся взад и вперед на своем стуле и уже потом продолжил чтение завещания голосом, лишенным каких бы то ни было оттенков и интонаций:

«У меня очень мало денег, которые я мог бы оставить моим детям, но, думаю, это не слишком огорчит их, поскольку, как мне известно, они унаследовали от своих деда и бабки значительные суммы — все, за исключением моего младшего сына Джона. Ему я завещаю принадлежавшие мне трехпроцентные облигации, срок выплаты по которым подойдет в 1853 году».

Тут мистер Блэндфорд вновь сделал паузу, посмотрел на полную молодую женщину в черном, и его левое веко задергалось сильнее. Джесси-Энн смотрела на адвоката так, будто он лично был виновен в том, что ей не досталось даже маленького кусочка имения. Ее старший брат только плотнее сжал губы. Выражения лица младшего адвокат рассмотреть не мог — тот сидел с опущенной головой. Именно этот молодой человек был больше других членов семьи симпатичен мистеру Блэндфорду.

Адвокат сделал глубокий вдох, снова покачался на стуле, как будто готовясь преодолеть препятствие, и снова начал читать:

«Что касается Матильды Троттер, которая много лет была мне не только нянькой, но и женой, заботилась обо мне и утешала, мне бы очень хотелось иметь возможность сказать, что я оставляю ей все, чем владею, включая поместье, ибо она заслужила это, и если бы мне удалось убедить ее стать моей супругой, что я пытался сделать много раз, многие формальности можно было бы сейчас обойти. Но поскольку она не желала причинять беспокойство моей семье (что меня, скажу честно, совсем не волновало), то так и не согласилась устроить все вышеуказанным образом. Поэтому все, что я могу оставить моей дорогой Тилли, это два пакета акций: пятьсот Восточно-Индийской торговой компании и пятьсот судостроительной компании «Братья Палмер и К°». Надеюсь, что и те, и другие будут расти и обеспечат ее в дальнейшей жизни…»

Молодая дама в черном дернулась в своем кресле; ее младший брат, подумав, что она потеряла сознание, протянул руку, чтобы поддержать сестру. Глаза всех присутствующих устремились в их сторону. Но мистер Блэндфорд лишь скользнул по даме взглядом: исходящая от нее отрицательная энергия просто хлестала по его и без того натянутым нервам. Еще раз, прокашлявшись и качнувшись на стуле, он продолжил:

«Теперь о моей прислуге. Все эти люди, и мужчины, и женщины, всю жизнь проработали в шахте, и до того, как пришли в мой дом, не имели никакого опыта обслуживания господской усадьбы. Но с того самого времени и по сей день они исполняют свои обязанности так, как не смог бы никто другой. Поэтому я оставляю каждому из них по десять фунтов, а кроме того, выполняя желание моей дорогой Тилли, я завещаю миссис Бриджит Дрю коттедж, называемый Норт-Лодж, вместе с акром земли, окружающей его с трех сторон, исключая подъездную дорогу. И надеюсь, что мой сын Мэтью будет рад оставить всех их у себя на службе, вместе с моей дорогой Тилли в качестве экономки. Наконец, мистеру Герберту Винсенту Бургессу я завещаю пятьдесят книг, по его выбору, из моей библиотеки, а Фреду Лейберну, моему кучеру — тридцать фунтов.

Подписано сего 14 марта 1851 года.

Марк Джон Генри Сопвит».

Тилли поднялась первой и, обернувшись, протянула руку Бидди, чтобы помочь ей встать — эта женщина была так потрясена услышанным, что не могла самостоятельно даже пошевелиться. За ними встали и остальные: Кэти, Пег, Фэнни, Билл, Артур и Джимми Дрю и, наконец, Фред Лейберн.

Люк и Джон стояли перед столом, глядя на мистера Блэндфорда, суетливо приводящего в порядок свои бумаги.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Люк.

Мистер Блэндфорд молча глянул мимо молодого человека — туда, где сидела его сестра: спина выпрямлена, руки, лежащие на коленях, мертвой хваткой вцепились в ткань платья. Затем адвокат произнес:

— Я не являюсь автором завещаний, я всего лишь фиксирую пожелания моих клиентов. Покойный мистер Сопвит, смею заметить, очень настаивал на том, чтобы его воля была выражена его собственными словами.

— Я понимаю, сэр… и полагаю, что мой отец… мой отец принял справедливое решение. И совершенно верно то, что я и моя сестра действительно не нуждаемся в деньгах. Хотя, конечно, — Люк коротко хохотнул, — то, что человек может иметь их чересчур много — вопрос достаточно спорный.

— Да-да, — кивая, согласился адвокат. — Это вопрос спорный, однако нехорошо, когда денег уж очень много. Руководствуясь личным опытом, могу сказать, что это действительно нехорошо.

— Вероятно, вы правы, сэр. Но я рад, что отец позаботился о Джоне. — Люк повернулся к брату.

Лицо Джона было розовым от волнения.

— О… о…отец был очень д…добр ко мне, — выговорил он. — Я у…удивлен. Он и п…п…правда позаботился обо мне.

— Да-да, — кивая, подтвердил мистер Блэндфорд. Вставая, он взял свой портфель, вышел из-за стола и прежде, чем выйти, на мгновение задержался перед Джесси-Энн. — Всего наилучшего, сударыня.

Женщина не ответила, окаменев, она смотрела на адвоката немигающим, ненавидящим взглядом, и когда Люк пошел проводить его, она медленно повернула голову им вслед, оставаясь в той же позе. Но стоило двери закрыться, Джесси-Энн вскочила и, как армейский сержант, взбешенный ослушанием солдата, зашагала туда-сюда по ковру.

Когда она в третий раз прошла мимо Джона, он осмелился посочувствовать ей, хотя на самом деле не совсем понимал, почему, собственно, нужно выражать ей сочувствие.

— Мне о…о…очень жаль, Джесси-Э…

— Замолчи! Заткнись! — рявкнула она, не давая ему договорить.

Пока Джон, широко раскрывая рот, силился произнести что-то в ответ на оскорбление, дверь открылась, и Люк, войдя, оказался лицом к лицу с разъяренной сестрой.

— Это ужасно, отвратительно! Ты знал хоть что-нибудь обо всех этих интригах? Эта женщина! Эта…

— Ради Бога, угомонись, Джесси-Энн. Глядя на тебя, можно подумать, что ты исполняешь какую-то роль на сцене. Господи, ты ведь не нуждаешься в деньгах. Отец написал сущую правду.

— Дело не в этом!

— А в чем? Скажи, если знаешь. — Голос Люка была спокоен и холоден; сейчас с ней говорил не ее брат, а офицер.

На мгновение Джесси-Энн пришла в замешательство. Ее лицо подергивалось, рот беззвучно открывался и закрывался, но, в конце концов, она все же выговорила:

— Дело в том, что он оказал этой женщине предпочтение перед нами — своей плотью и кровью.

— А… а… а, с…собственно, что такого мы для него сделали? Скажи, что? — Джон ткнул указательным пальцем в сторону сестры. — И н…не смей больше кри…кричать на меня, иначе я не о…о…отвечаю за пос…последствия.

Люк наблюдал за младшим братом с безмятежной улыбкой, казалось, говорившей: «Господь на твоей стороне». Джесси-Энн на несколько секунд замолчала, но сбить ее с намеченной цели уже не могло ничто.

— Она не останется здесь! — выкрикнула она.

— Отец ясно выразил свое желание — Мэтью должен оставить ее в доме в качестве экономки.

— Но, милый мой Люк, Мэтью нет здесь, не правда ли? А в его отсутствие заниматься всеми делами приходится нам. Собственно говоря, ими должен был бы заняться ты, но ведь ты завтра возвращаешься в полк, ведь так? А Джон, — она небрежно махнула рукой через плечо, — едет с тобой в Лондон. Получается, что я единственная, кто может взять на себя все заботы. И вот что я вам скажу. Я была заранее уверена, что отец оставить поместье Мэтью, и поскольку я знала, что он не сумеет добраться сюда вовремя, я написала ему, что с удовольствием буду заниматься всем сама до тех пор, пока он не приедет.

— Вот ведь мерзавка! — воскликнул Люк со смехом, в котором слышалось восхищение изворотливостью и предусмотрительностью сестры. Затем, уже серьезно он добавил: — Ты ведь люто ненавидишь ее, я не ошибся?

— Ну, если ты до сих пор этого не понял, братец, значит, я переоценила твои умственные способности.

— Я д…думаю, она все равно н…не захочет оставаться.

— А у нее и не будет ни малейшего шанса остаться, у этой стервы! К тому же, она обеспечила себе местечко, чтобы пристроиться: она же уговорила отца завещать Норт-Лодж кухарке. Подумать только! Такой замечательный дом, а теперь там будет жить это отродье.

— О Господи! — Люк приложил ладонь ко лбу. — Честное слово, легче отправиться на войну, чем без конца выслушивать одно и то же.

А Джон, пристально глядя на Джесси-Энн, произнес, почти не заикаясь:

— Знаешь что, Джесси-Энн? К…когда-нибудь ты пожалеешь о том, как вела себя сегодня. Троттер поднимется, а ты окажешься в…внизу. Вот увидишь. Она… Троттер не такая, как все. Я это чувствую.

— О, ради Бога! — Джесси-Энн замахала на него руками. — Хватит этих детских сказок насчет того, что она ведьма. Пора бы уж тебе повзрослеть и перестать верить в них.

— В…ведьма она или нет, в ней е…есть что-то такое… Я вполне понимаю отца.

Джесси-Энн уже было собралась прикрикнуть: «Заткнись!» — но передумала. Она стояла, переводя взгляд с одного брата на другого. Ее пышный бюст так и прыгал от возмущения. В конце концов, не найдя подходящих слов, она резко повернулась и устремилась к двери. Посмотрев ей вслед, молодые люди переглянулись.

— Она р…ревнует… б…безумно ревнует, потому что Троттер к…красивая. Красивая, ведь правда, Люк? О…отец считал ее красивой, и порой мне кажется, что и Мэтью тоже, н…несмотря на то, как он держался с ней.

Люк ответил не сразу. Помолчав, он проговорил задумчиво:

— Да. Думаю, что и Мэтью тоже.

* * *

— Вы покинете дом немедленно. И не возьмете с собой ничего, кроме того, что принадлежит вам лично.

— Благодарю вас. Это все, миссис Картрайт?

— Это все, — сквозь зубы процедила Джесси-Энн, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик или не затопать ногами.

— Благодарю вас, — повторила Тилли. И затем, после чуть заметной паузы, прибавила: — И позвольте пожелать вам, миссис Картрайт, всего того, что вы заслуживаете в жизни.

На миг Тилли испытала чувство удовлетворения, увидев на лице молодой хозяйки испуг: в ее глазах появилось то же самое выражение, какое бывало у слабоумной судомойки Ады Теннент, когда Тилли приходилось говорить с ней резко. Правда вид Ады в таких случаях вызывал у нее желание улыбнуться про себя. А вот выражение глаз Джесси-Энн слишком напоминало то, что она так часто видела в глазах жителей деревни. Поэтому испуг молодой дамы нисколько не позабавил Тилли, даже будь она в тот момент более расположена позабавиться.

Повернувшись, она вышла из комнаты и через холл прошла в кухню. Там, ожидая ее, собрались друзья — члены семейства Дрю. Тилли обвела глазами всех их по очереди.

— Ну что ж, все так, как я и думала, — сообщила она, стараясь, чтобы голос не слишком дрожал. — Мне приказано убираться, и притом прямо сейчас.

— Господи Боже мой! — Бидди рухнула на стул.

Тилли положила руку ей на плечо:

— Не беспокойся, я не умру с голода. И он тоже. — Она осторожно похлопала себя по животу. — Жилье у меня будет, а лучшего компаньона, чем мистер Бургесс вряд ли можно представить. Ведь правда? — При этих словах голос ее дрогнул, но никто не откликнулся.

— Какая несправедливость!

— Проклятая маленькая стерва…

— Пожалуй, мне не захочется долго работать у нее.

Тилли снова обвела взглядом всех:

— Ну-ну, успокойтесь, прошу вас. Когда приедет мистер Мэтью, все еще может измениться.

— Ну, не знаю, — отозвался Джимми. — Помнится, он был крутенек: слова лишнего не скажет, только глядит на тебя сверху вниз.

Никто не возразил ему — даже Тилли. Она только попросила Кэти:

— Пойдем, помоги мне собраться. Видимо, воспользоваться каретой мне не разрешат, поэтому, пожалуйста, Артур, отнеси мои вещи в повозку. — Не ожидая ответа, Тилли торопливо вышла из кухни и закрыла за собой обитую зеленым сукном дверь.

Она уже почти миновала холл, когда из дверей гостиной появились Люк и Джон. Все трое одновременно подошли к лестнице. Их глаза встретились. Джон заговорил первым:

— М…м…мне очень жаль, Троттер.

— Да ничего, ничего.

— И мне тоже. Мне тоже очень жаль, Троттер.

Тилли взглянула на Люка, и он добавил:

— Когда приедет Мэтью, может быть все решится иначе.

Ничего не сказав, Тилли только слегка кивнула головой. Мужчины на шаг отступили, чтобы дать ей пройти. Поднявшись по лестнице, она прошла мимо спальни, мимо гардеробной, мимо туалетной в свою комнату. И там, прислонившись к двери, закрыла лицо руками, до боли вдавливая пальцы и ладони в кожу. Но она не заплакала…

Спустя полчаса Тилли была уже одета, но не в черное, и готова к выходу. На ней было сливового цвета пальто с меховым воротником и велюровый капор такого же цвета, отделанный по краю кудрявыми перьями. Спускаясь по лестнице с галереи, Тилли выглядела почтенной леди — хозяйкой дома, собравшейся куда-то с визитом.

Не заходя на кухню, она прошла через холл прямо к входной двери. Во дворе, у подъезда, ее уже ждал Артур с повозкой. Тилли знала, что Фред Лейберн с удовольствием отвез бы ее в экипаже, как делал это многие годы, но теперь ему приходилось думать о своем месте под солнцем, а оно целиком и полностью зависело от новой хозяйки.

Артур помог Тилли взобраться на переднее сиденье, скомандовал лошади: «Нно-о-о!» — и повозка тронулась.

Когда они медленно тащились в сторону большой дороги, Тилли вдруг криво усмехнулась — сквозь сковавшую ее сердце великую печаль пробилась мысль: «По крайней мере, на сей раз тебя выставили из дома не через заднюю дверь».

Артур уже зажег фонари по бокам повозки. Поездка — две мили по большой дороге и еще четверть мили по другой, вбок от нее, узкой и ухабистой — еще не окончилась, а зимние сумерки внезапно сменились полной темнотой, поэтому Тилли едва разглядела маленькие ворота, через которые повозка въехала в такой же маленький дворик перед домом мистера Бургесса.

Не успела Тилли сойти на землю, а старый джентльмен в накинутом на плечи пледе уже распахнул дверь.

— Я ожидал твоего приезда, дорогая, я ожидал! — радостно воскликнул он, кивая гостье.

Она молча сжала протянутую ей руку, а другой рукой подтолкнула учителя внутрь комнаты, к горевшему в камине огню.

После того, как Артур внес в дом две корзины с вещами, плетенный из лыка мешок, деревянный ящик и шляпную коробку, Тилли повернулась к нему.

— Спасибо, Артур. Я… я буду навещать вас, — произнесла она нетвердым, низким от волнения голосом.

Секунду молодой человек смотрел на нее растроганно, потом сказал:

— Мы будем ждать тебя, Тилли. — И уже возле двери кивнул старому учителю: — Всего наилучшего, мистер Бургесс. — Потом, стоя на пороге, он снова взглянул на нее. — Это не конец, Тилли, — хрипло проговорил он. — Еще придет твой день. Придет, вот увидишь. — И, снова кивнув в подтверждение своих слов, Артур пошел к повозке.

Закрыв за ним дверь, Тилли несколько мгновений стояла с опущенной головой, потом шагнула к огню, шагнула туда, где сидел человек, научивший ее всему тому, что она знала: всему, за исключением любви. Впрочем, некоторым образом он научил ее также и этому. — Он частенько говаривал, что на свете существует множество разнообразных видов любви. И когда человек испытывает один какой-то вид любви — не важно, какой, — это почти исключает потребность в других видах.

С первой частью этой своеобразной философии Тилли могла согласиться. Она знала о существовании различных видов любви, но вовсе не считала, что присутствие того или иного из них уменьшает самую главную любовь: ни одно из чувств, испытанных ею до той поры, не уменьшило и не ослабило любви, которая возникла у нее к Марку Сопвиту. Возможно, мистеру Бургессу никогда не довелось ощутить любовь женщины. Единственной любовью, о которой он всегда говорил, была его любовь к литературе, легко угадывавшаяся в облике и этой комнаты, и всего дома.

Тилли уже давно сбилась со счета, сколько раз она приводила в порядок его книги, расставляя их на массивных полках, которые, по ее просьбе, смастерил для старика один из сыновей Бидди, и которые сплошь закрывали собой все четыре стены большой комнаты домика. Правда, когда она вновь заходила навестить своего наставника, книги опять громоздились на полу, на столе и на диване, вывезенном когда-то с разрешения Марка с чердака господского дома.

Мистер Бургесс, не подобрав соскользнувшего с его плеч пледа, помог Тилли снять пальто, приговаривая:

— Посмотри, я накрыл стол к чаю. Видишь, какой я умница? Как знал, что ты приедешь. — Жестом он указал на круглый стол у камина, накрытый белой кружевной скатертью, на которой были расставлены фаянсовые чашки, заварной чайник и кувшинчик с молоком. — А еще у меня есть сдобные булочки, мы их подогреем. Ты, наверное, продрогла, дорогая. Садись, садись. — И учитель попытался усадить ее в кресло, но Тилли, высвободившись, взяла его за руку и тихо сказала:

— Вы сами сядьте, а я позабочусь обо всем.

— Нет-нет.

— Да-да, прошу вас, позвольте мне. Это отвлечет меня от грустных мыслей.

Мистера Бургесса пришлось уговаривать недолго. Угомонившись наконец, старик стал смотреть, как Тилли сняла с себя уличную одежду и потом захлопотала, взяв с огня кипящий чайник, заварила и разлила чай. И лишь когда Тилли, сев напротив, подала ему его чашку, мистер Бургесс произнес:

— Ну?..

И Тилли ответила:

— Ее маленькая светлость получила огромное удовольствие, выставив меня из Мэнора.

Старик воззрился на свою чашку и неторопливо помешал ложечкой чай.

— Должен сказать, мне с трудом верится. Правда, в детстве я замечал в ней некоторые признаки хитрости и тщеславия, но она была такая маленькая, такая крошка, что я говорил себе: она еще дитя. А позже, когда она повзрослела, я наблюдал за ней во время ее приездов в Мэнор: ока не могла смириться с тем фактом, что ее отец испытывает нежные чувства к какой-то другой женщине, а не к ней — единственной… Скажи мне, он оставил тебе что-нибудь?

— Насколько я понимаю, он обеспечил меня: завещал два пакета акций, по пятьсот в каждом.

— Хорошо, хорошо, дорогая. Я рад. А что это за акции?

— Одни — судостроительной компании «Палмер» в Джарроу, другие — Восточно-Индийской торговой компании, кажется, так. Вообще-то я плохо разбираюсь во всем этом. Скорее, вовсе не разбираюсь.

— О, это отлично, дорогая, просто отлично. — Для большей убедительности старик несколько раз кивнул. — Я очень рад. Эти акции дадут тебе возможность жить безбедно. А говорилось ли там еще о чем-нибудь?

— Только о каких-то облигациях, которые он оставил Джону.

— Да уж! — Мистер Бургесс покачал головой. — А ты знала, что дела у него шли туго? Он говорил тебе, что вынужден продавать кое-что, чтобы поддерживать Мэнор в надлежащем состоянии?

У Тилли расширились глаза:

— Нет… Он… он никогда не обсуждал со мной денежные вопросы, да и я с ним тоже.

— Вероятно, еще немного — и ему пришлось бы. Думаю, он намеревался написать Мэтью, чтобы попросить о помощи.

— Неужели?!

— Да. По крайней мере, к такому выводу я пришел. Ты же знаешь, мы с ним часто беседовали — в том числе и о финансовых проблемах. И очень часто — о тебе, дорогая. Он так восхищался тем, как ты вела все хозяйство, причем на какие-то жалкие гроши. И говорил, что само твое присутствие дает ему успокоение и утешение. Нет-нет, пожалуйста, дорогая моя, не надо плакать.

— Нет, я не плачу. — Тилли и правда не плакала — не должна была плакать. Только не сейчас, не здесь. Только потом, когда она окажется наверху, в комнатке под самой крышей, где можно будет заглушить свои рыдания, зарывшись лицом в подушку. «Господи, — мысленно взмолилась она, — пусть сегодня ночью разыграется ураган такой, чтобы мистер Бургесс не услышал меня». Тилли была уверена заранее, что, оставшись одна, не сможет сдержать своей, так долго подавляемой тоски. Она смахнула слезы, глубоко вздохнула, потом, взяв себя в руки, проговорила: — И вас он тоже не забыл.

— Меня? Но что… что он мог оставить мне?

— Пятьдесят книг. Из библиотеки. По вашему выбору.

Старый учитель воздел обе руки и откинул голову назад, словно узрев манну, падающую с небес. Ничто на свете не могло бы доставить ему большего счастья. Глядя на Тилли, он тихо повторил:

— Пятьдесят?

— Да. На ваш выбор.

— Господи, Господи! Какой заботливый… О, он был добр. И доброта его проявлялась столь различными путями… — Старик замолчал. Он мысленно смаковал свою радость — прибавление к его собранию новых драгоценностей, ибо каждая из его книг была драгоценна для него. Потом, наклонившись вперед, так, что шелковистая белая прядь волос упала ему на лоб как раз между бровей, он протянул руку и, коснувшись своими пальцами пальцев молодой женщины, сказал: — Я так рад, что ты пришла ко мне. Я так рад, Тилли.

Немного поколебавшись, она спросила:

— А потом, когда родится ребенок, — что тогда?

— О, тогда! — Старик покачал головой, его лицо озарилось улыбкой, и он заговорил тем поэтическим языком, который Тилли частенько слышала и раньше: — Его приход в этот мир станет моим возрождением. Его первый крик оживит мой разум, прикосновение его ручонки вернет молодость этому дряхлому телу, и я буду видеть в нем новый сосуд, в который я смогу вложить ту крохотную крупицу мудрости, которую выплавило в тигле моей жизни горнило семидесяти с лишним прожитых мною лет.

— О, мистер Бургесс! — Тилли сжала его руку в своих. — Что делала бы я без вас в своей жизни?

— Будучи такой, как ты есть, ты отлично справлялась бы и сама, дорогая.

— О, нет-нет. Много лет назад я вдруг оказалась заброшенной в совершенно иной мир, в совершенно иное общество. Я смотрела на него глазами служанки, потому что я и была служанкой. Но когда Марк сделал меня частью своей жизни, это вы взяли меня за руку и вывели из тьмы, которая меня окружала. С нашей первой встречи в детской (помните, вы узнали, что я умею читать и писать, и дали мне почитать вольтеровского «Кандида» — помните? — а я сказала вам, что не понимаю в нем ни одного слова, и я действительно начала понимать его только годы спустя), с той самой встречи вы взяли меня под свое крыло. И теперь, пожалуй, я могу сказать вместе со старухой из «Кандида»: «Вот видишь, я женщина с большим жизненным опытом».

Мистер Бургесс одобрительно улыбнулся:

— Да, Троттер, дорогая моя, ты действительно стала женщиной с большим жизненным опытом. Однако надеюсь, что я не кончу так же, как старый наставник Кандида, доктор Панглосс. — Он снова наклонился вперед: — Кстати, слово «наставник» напомнило мне о том, как сильно я жажду получить мою долю наследства. Когда я могу забрать книги?

— Думаю, в любое время, но лично я не стала бы рисковать и делать это прямо сейчас, а подождала бы более благоприятного момента. Я договорюсь с Артуром, чтобы он отвез вас в Мэнор, а потом доставил обратно вместе с вашими сокровищами.

— Спасибо тебе, дорогая… А сейчас, — старик откинулся в кресле, — не заняться ли мне приготовлением ужина?

— Нет-нет, — шутливо отмахнулась Тилли, — предоставьте это мне.

На что старый джентльмен с готовностью ответил:

— Как хочешь, дорогая, как хочешь. — После чего подобрал с пола книгу, нашарил на столе свои очки, надел их, спустив на самый кончик носа, и погрузился в то, что составляло величайшую страсть его жизни.

А Тилли, раскрыв корзину, в которую заботливая Бидди положила столько еды, что ее с лихвой должно было хватить обоим на ближайшие два дня, соорудила на столе чудесный ужин. Когда он завершился, и посуда была вымыта, Тилли отнесла свои корзины и коробки наверх, в комнатку под крышей. Там она распаковала свои вещи.

Часом позже она проводила старого учителя в его комнату, собрала книги с пола, поправила поленья в камине, чтобы не вывалились, когда прогорят, и снова поднялась в комнату под крышей.

Там было очень холодно, и Тилли не стала раздеваться. Перина и простыни отсырели и пахли плесенью, хотя Кэти недавно дважды заходила, чтобы проветрить белье и прогреть грелкой постель — на случай, если все сложится именно так, как сложилось.

Лежа на боку, поджав колени к подбородку и плотно зажав руки под мышками, Тилли ждала, когда лавина ее отчаяния наконец прорвется наружу. Но, как ни странно, этого не произошло. Как будто все ее слезы застыли, образовав ледяную гору, придавившую собой ее живот — и ее ребенка.

— Марк, — произнесла она вслух. И еще раз, уже громче, повторила: — Марк. — И увидела, как это имя, взлетев, пронеслось над застывшей землей, упало на черный могильный холм, проникло сквозь мерзлые комья, сквозь деревянную крышку гроба, коснулось губ того, кто покоился в нем, и он ожил. Он вновь был с ней: его голова лежала на подушке рядом с ее головой, его глаза в свете лампы смотрела в ее глаза, и его голос шептал: «Ты прекрасна, Тилли Троттер. Ты знаешь об этом? Ты прекрасна».

Глава 5

Январь медленно, день за днем, скользил прочь по обледенелым дорогам. Морозы стояли такие, что даже в полдень у людей брови и ресницы покрывались инеем, а скотину в стойлах сковывало смертным холодом.

Большая часть времени у Тилли уходила на то, чтобы пилить и колоть дрова для камина. Она как будто вновь вернулась в свое детство и отрочество, только теперь заготовка дров не доставляла ей удовольствия.

В феврале домик мистера Бургесса занесло снегом по самые окна, всякая связь с Мэнором прервалась почти что на неделю. Тилли была уверена, что, не будь ее рядом, старик не пережил бы этой зимы. Проводя свои дни в обществе книг, он совершенно не обращал внимания на потребности собственного тела, и пледы, в которые он кутался вместо того, чтобы, бросив вызов стихиям, выйти на улицу и принести дров, не смогли бы защитить его от беспощадного, пронизывающего холода. Вдобавок мистер Бургесс почти не заботился и о еде, довольствуясь лишь овсянкой и чаем. Размышляя об этом, Тилли сказала себе: «Значит, все что произошло все же имеет хоть одну положительную сторону».

Живот ее рос, казалось, с каждым днем, и тело ее уже ощущало его тяжесть. Физически Тилли чувствовала себя довольно хорошо, если не считать непроходящей тупой боли в сердце и постоянного холода: вокруг маленького домика не росло ни одного деревца, он стоял открытый всем ветрам, и хотя стены его были пятнадцати дюймов толщиной, ни они, ни каменный пол не хранили тепла.

Наконец после двух солнечных дней подряд, немного потеплело, дороги словно ожили. Однако люди не могли передвигаться ни верхом, ни в повозках — только пешком, притом иногда увязая по пояс в снегу.

Артур с неимоверными трудностями добрался до домика старого учителя, вдобавок с объемистым мешком на плечах. Когда он постучал в дверь, и Тилли открыла ее, он сначала с облегчением свалил с себя поклажу, а уже потом принялся отряхивать полы своей длинной куртки и обивать снег с высоких сапог.

— Господи, Артур, как это тебе пришло в голову тащиться сюда в такую погоду?

— Мама думает, что вы тут уже умираете с голоду. Я сниму сапоги, они насквозь промокли.

— Нет-нет, проходи в дом, ты замерзнешь. — Тилли буквально втащила его за руку.

Артур затоптался на половике у порога, околачивая снег, потом, заглянув в комнату, где у самой печки сидел в своем кресле мистер Бургесс, коротко сказал:

— Все завалило.

— Да-да, Артур, действительно, все завалило. Как думаешь, скоро это кончится?

— Непохоже, мистер Бургесс, никак не похоже. Гляньте-ка на небо.

— Иди сюда, к огню, — поманила его рукой Тилли, но он заколебался:

— Да я весь в снегу, Тилли. Только запачкаю пол.

— Ну, ему не привыкать. Давай, садись, — не допускающим возражений тоном скомандовала она. — Я приготовлю тебе горяченького. — Положив мешок на стол, Тилли потрогала его, затем взглянула на Артура: — Как ты умудрился вынести это из дома?

— Она уехала, Тилли. Мадам Всемогущий Господь уехала как раз незадолго до большого снегопада. Я попробовал было прийти сюда, чтобы сказать тебе, но пришлось вернуться.

— Приехал Мэтью.

— Нет-нет! То есть приехал, но не мистер Мэтью, а мистер Джон. Вернулся из Скарборо. Похоже, он получил письмо от мистера Мэтью — ему переслали. А в письме сказано, что, мол, мистер Мэтью хочет, чтобы он, мистер Джон, приглядывал тут за всем, пока он сам не вернется, а о сестрице — ни единого слова. Ты же знаешь, мистеру Люку этим заниматься не с руки — он ведь служит в армии. Ну, а мистер Джон был прямо на седьмом небе. Кэти говорит, что слышала, как он сказал мисс Джесси-Энн насчет письма: так она чуть его не убила. Короче говоря, взбесилась. Собралась уже вызвать своего мужа с сестрой и заявила, что, мол, знать не хочет ни о каком письме, покуда не известят обо всем адвоката. Ну а мистер Джон говорит: а я, мол, уже известил, и он вот-вот приедет. Эх, ну и смеялась же мать! Сказала, что мисс Джесси-Энн носилась по всему дому так, словно ее пчела ужалила в задницу. А я-то и не знал, Тилли, что у нее нет своего дома, и они с мужем живут с его стариками и прочей родней. Вот почему она так рвалась хозяйничать в Мэноре… А ты знала?

— Да, я знала, что она живет с… родственниками мужа.

— Ну, тогда все понятно. — Артур посмотрел на мистера Бургесса. — То есть почему она так хотела остаться тут. Ведь верно?

Мистер Бургесс, широко улыбнувшись, кивнул:

— Да, теперь действительно все понятно. В доме родителей мужа она не может чувствовать себя полной хозяйкой, поэтому и решила воцариться здесь, а мужа собиралась использовать в качестве оружия в своей борьбе за власть.

— Да-да, — согласно покивал Артур. По нему было видно, что воспринимать речь старого учителя и следовать за ходом его мысли ему, как обычно, было сложновато, но, в общем он понимает, что мистер Бургесс во всем согласен с ним. Потом малый повернулся к Тилли: — Мать сказала, узнай, мол, как она себя чувствует.

— О, передай ей, что прекрасно. — Тилли поставила на стол большую чашку горячего бульона, а рядом положила ломоть хлеба. — Да сядь же ты наконец! И поешь.

Кое-как пристроив свое массивное тело на табуретке, Артур начал жевать теплый, с поджаристой корочкой хлеб, прихлебывая бульон, одновременно он не переставал рассказывать обо всем, что произошло в доме за последнюю пару недель. А, доев и, поставив пустую чашку на край стола, закончил:

— Мать говорит, тебе бы уж можно вернуться, Тилли. Говорит, теперь уж точно можно.

Тилли в этот момент стояла за креслом мистера Бургесса. Едва заметным движением подбородка она указала Артуру на старика, а вслух ответила:

— Не думаю, что мне стоит возвращаться, Артур. Это может создать в семье еще большую напряженность, ведь разногласий и без того предостаточно.

Артур правильно сориентировался. Крякнув, он поднялся на ноги, бормоча:

— Да, пожалуй, ты права, Тилли. Пожалуй, ты права. Ну, так я пошел. Мистер Бургесс… — Он неловко поклонился старому учителю, и мистер Бургесс, словно очнувшись, произнес:

— О… да-да, Артур. Было очень приятно повидаться с тобой. Передай от меня привет своей матушке.

— Передам, мистер Бургесс. Непременно передам.

Тилли проводила его до двери, и там, натягивая на уши шапку и поднимая воротник, парень тихонько проговорил:

— Ты уж прости меня, Тилли. Похоже, я полез не в свое дело, да?

— Да нет, все в порядке, Артур, — так же, шепотом, ответила она. — Мне кажется, он разволнуется, если узнает, что ему придется снова остаться одному. Он… он болен и ему известно об этом. Даже если теперь мне можно вернуться в Мэнор, сейчас я не могу этого сделать. Да, в самом деле, вряд ли это было бы мудро с моей стороны — возвращаться при таких обстоятельствах. — Она непроизвольно положила ладонь на живот, и Артур, опустив глаза, произнес:

— Пожалуй, ты права, Тилли. Пожалуй, права. Но… мы скучаем по тебе. Мать очень уж скучает. Да и дом без тебя уже не тот. Делать-то мы все делаем хорошо, но как мать вчера сказала, без охоты. Знаешь, — его крупные губы растянулись в широкой улыбке, — я помню, отец мой, бывало, говаривал… Я тогда был совсем несмышленый. Так вот, у меня тогда появилось забавное представление о Боге и дьяволе, потому что он говорил: «Ежели пришлось бы мне выбирать на кого работать — на Бога, который потом сказал бы мне: „Ты хорошо сделал свое дело, ты добрый и верный слуга", или на дьявола, который хлопнул бы меня по заду и сказал: „Молодец, парень, отлично сработано!" — я бы уж знал, кого из них выбрать». — Артур рассмеялся было, прикрывая рукой рот, но тут же снова посерьезнел. — Ты только не подумай, что я вроде бы намекаю, будто ты похожа на дьявола, Тилли.

Она ответила широкой и открытой улыбкой.

— Ну, если ты и намекаешь, Артур, то это почти не заметно.

Фыркнув, он протянул ей руку:

— Ну ладно, пока, Тилли. Вскорости зайду снова, если только опять не заметет. Погляди-ка… — Он махнул свободной рукой в сторону холмов, над которыми, чуть не цепляясь за них, нависало сизое небо.

Несколько секунд Тилли смотрела вслед Артуру, который, грузно проваливаясь в глубокий снег, шел к дороге. До чего приятно было вновь увидеть одного из Дрю! Все они и каждый из них были родными ей, как члены ее семьи — единственной семьи, какая была у нее на этом свете.

Закрыв дверь, она подошла к печке, возле которой сидел мистер Бургесс. Выпрямившись в своем кресле, старый учитель протянул к ней руку:

— Иди-ка сюда, дорогая. — И, когда она встала перед ним, посмотрел на нее снизу вверх своими старчески-влажными, подмаргивающими глазами. — Тилли, я не должен и не хочу быть тебе обузой. Если мистер Джон попросит тебя вернуться, ты должна вернуться. Я справлюсь. Я еще не впал в детство, и мне уже пора начать самому заботиться о себе. Я не должен рассчитывать на чью бы то ни было помощь.

— Да, и правда пора, — подтвердила она, поплотнее укутывая его сползшим было с его худых плеч пледом. — Так что давайте-ка, поправляйтесь, собирайтесь с силами и начинайте потихоньку ходить, а уж потом поговорим — перебираться мне назад в Мэнор или нет.

— О, Троттер… — Голова учителя упала на грудь, голос задрожал. — Я не заслуживаю твоих забот. Я не заслуживаю. Я просто старый эгоист. Я всегда был эгоистом. Всегда, всю жизнь. Единственное, о чем я думал, — это о них. — Он слабо махнул рукой в сторону книг, лежавших рядом с ним на маленьком столике. — Ведь я отдал им всю свою жизнь, а какая польза мне от них теперь? Неодушевленные предметы… Всю жизнь я называл их своими друзьями, но теперь — разве они говорят со мной, утешают меня? Все знания, которые я почерпнул из них, не помогут мне умереть тихо и безмятежно. Все, что они говорят мне, — это «Подожди, не уходи, насладись нами еще». Ночами они беседуют со мной, Троттер, и спрашивают: «Что будет с нами, когда ты уйдешь?» Они уговаривают: «Не уходи, мы еще долгие годы можем приносить тебе радость». А когда я отвечаю, что не смогу оставаться здесь навсегда, они смотрят на меня молча, и ни одна не скажет: «Вот тебе моя рука, и пусть тебе не будет так одиноко». Ты, Троттер, единственная, кто когда-либо протягивал мне руку. Хозяин — да, он был добр ко мне, однако его доброта происходила от рассудка, а твоя идет от сердца.

— О, милый, милый мистер Бургесс! — только и смогла произнести Тилли, прижимая к себе белоснежную голову старика. Чувства переполняли ее и, опустившись на колени рядом с креслом, она взяла бледную, в выступающих голубоватых венах руку учителя в свои. — Вы еще долго пробудете здесь. Вы поправитесь. Вы будете первым, кто услышит крик моего ребенка. Вы будете качать его… или ее… на коленях, пока я буду хлопотать по хозяйству. И еще, — Тилли крепче сжала его руку и потрясла ее, — ваши книги всегда были вашими верными друзьями. Так не покидайте их сейчас.

— Троттер, дорогая, дорогая моя. — Слезы, скопившиеся в уголках его глаз, медленно покатились по морщинистым щекам. — Когда-то я предсказал тебе, что в один прекрасный день ты станешь настоящей леди, помнишь?

Она кивнула.

— Так вот, я могу повторить это. Наступит день, когда ты станешь настоящей леди, Тилли Троттер. Ты уже стала настоящей леди, и это истинная правда, но придет день, когда ты станешь леди по праву.

Глава 6

Зима подходила к концу. Солнце показывалось все чаще, воздух потеплел, правда, снег только начал подтаивать на потемневших откосах ухабистой дороги, да и вероятность метелей не миновала. Тилли вспоминала, как два года назад снег валил почти до самой Пасхи; но сегодня день был ясным, почти весенним. Мистер Бургесс сам ковылял по комнате, подбирая то одну, то другую книгу: приближающаяся весна как будто вливала новые жизненные силы в его немощное тело.

Подложив последнее полено в огонь, Тилли обернулась. Учитель стоял у окна, задумчиво глядя на улицу.

— Как хорошо, — сказала она. — Солнце…

— Да-да, дорогая. Солнце, дающее жизнь всему… Вот и детей оно выманило из дому.

— Детей?

Подойдя, она взглянула сквозь протаянное в морозных узорах на стекле отверстие и увидела трех мальчишек, идущих по дороге. Они подпрыгивали, весело толкались, и мистер Бургесс заметил:

— Ну, прямо как ягнята! Весна так и играет у них в крови.

Улыбнувшись, Тилли отошла от окна, подхватила корзинку для дров, сняла с гвоздя за дверью плащ и, накинув его на плечи, вышла во двор.

Кроме домика во дворе были только две постройки, примостившиеся в дальнем конце двора. Одной из них была уборная, отличавшаяся такой современной деталью, как деревянное сиденье, впрочем, помещавшееся прямо на ведро; другой — совсем небольшой дровяной сарай. Вдоль его стен была сложена поленница в один ряд, и было местечко для козел, на которых Тилли пилила дрова. Стены оголились уже на две трети высоты, и она подумала, что надо бы поскорее заполнить их снова, потому что еще немного — и ей уже не управиться ни с пилой, ни с топором. Конечно, Артур не отказывался помочь, но кроме своего ежемесячного выходного, он почти не мог отлучаться из усадьбы.

Тилли начала укладывать дрова в корзину, но вдруг застыла с очередным поленом в руке, прислушиваясь, забыв распрямиться. В ту же секунду она почувствовала, как вся кровь отхлынула от ее лица и из ее вмиг похолодевшего тела, — из-за двери до нее донеслось, с упоением выкрикиваемое детскими голосами, слово «ведьма».

О Господи, неужели снова! Тилли зажмурилась, потом рванулась было к дому, но решила обойти его сзади. Поэтому сначала они не заметили ее, стоящую между углом домика и живой изгородью из кустов шиповника — границей соседнего участка. Зато она отлично видела их — тех самых троих мальчишек. Они стояли на дорожке, ведущей к дому, и распевали во все горло:

Ведьма, ведьма, ведьма, эй!

Выходи-ка поскорей!

На костре тебя поджарим,

Станешь ты угля черней!

Ведьма, ведьма, ведьма, эй!..

Глаза всех троих были устремлены на дверь домика, и двое младших бросали в нее снежками. А старший, найдя в снегу большой камень, швырнул его в окно.

Услышав звон разбитого стекла, Тилли сорвалась с места. Сорванцы ожидали, что откроется дверь, поэтому на мгновение окаменели, увидев несущуюся к ним высокую женскую фигуру в черном развевающемся плаще с капюшоном.

Старший, опомнившись первым, бросился бежать. Остальные двое, придя в себя, собирались последовать его примеру, но, слишком резко повернувшись друг к другу, столкнулись и чуть не упали. В этот момент подоспевшая Тилли и схватила обоих. Мальчишки были так напуганы, что готовы были умереть на месте от ужаса.

Руки у Тилли были худые, но очень сильные — не зря она столько времени пилила и колола дрова, а до этого работала в шахте, — так что, схватив мальчишек, она здорово встряхнула их, жестко глядя каждому в лицо.

Первым обрел дар речи тот, кто повыше.

— Это… это не я, миссис. Это н…не я разбил вам окно. Это Билли.

— Как тебя зовут?

— Т… Тейлор, миссис.

— Откуда ты? — Можно было и не спрашивать — Тилли заранее знала, что он пробормочет в ответ:

— Из…из д…деревни.

— А ты? — И она так потрясла второго мальчика за шиворот, что его голова замоталась из стороны в сторону. — Тебя как зовут?

— Пир…Пирсон, миссис. Томми Пирсон.

Пирсон. В деревне был только один Пирсон, по крайней мере, двенадцать лет назад там был только один Пирсон, и звали его Том. И он хорошо относился к ней.

— Твоего отца зовут Том?

— Да, миссис.

— Ладно. — Наклонившись, Тилли проговорила прямо в лицо мальчика: — Сейчас ты пойдешь домой и расскажешь отцу, чем ты здесь занимался. Ты слышишь, что я говорю?

— Д…да, миссис.

— Я узнаю, рассказал ты или нет. Понятно?

— Да, миссис.

— И скажи ему, чтобы выпорол тебя как следует.

На сей раз «да, миссис» прозвучало не сразу. Мальчишка всхлипнул, засопел и только потом еле слышно пробурчал:

— Ага… То есть да, миссис.

— Теперь ты. — Тилли встряхнула второго пацана. — Говори, кто послал тебя? Кто велел тебе прийти сюда?

— Билли Макграт. Вот он. — Сорванец мотнул головой и рукой в сторону дороги, где, неподалеку стоял старший мальчишка.

Тилли впилась в него взглядом. Макграт… Снова один из Макгратов, сын кого-то из братьев, оставшихся в живых. Он не мог быть сыном Стива, потому то, во-первых, Стив давно уже уехал из этих краев, а во-вторых, Стив тоже был ей другом. Правда, он, Стив, хотел быть ей больше, чем просто другом — так же, как и Хэл. Вот из-за этого Стив и убил Хэла. Хотя не только: в детстве ему пришлось всякого натерпеться от старшего брата. Значит сейчас перед ней стоял еще один Макграт — уже из другого поколения. Неужели все начнется снова? О нет, только не это!

Как бы в ответ на ее безмолвный вопрос, юный Макграт завопил, приплясывая на дороге:

— Ведьма! Ведьма! Ты старая ведьма и убийца. Ты убила моего дядю Хэла, убила, убила! Но моя бабушка доберется до тебя. Она говорит, что разделается с тобой, и она разделается! Ведьма! Ведьма!

При этом последнем слове, которое он выкрикнул во всю силу своих легких, из-за сугроба на краю дороги появился всадник и, натянув поводья, резко остановил коня как раз за спиной у мальчишки. От неожиданности тот шарахнулся, оступился, едва не свалившись в прикрытую снегом канаву, и, кое-как устояв на ногах, вытаращился на возвышающегося над ним человека на лошади.

— Что это у тебя тут за игра, парень?

— Я дразню ведьму, мистер Бентвуд.

Подняв голову, всадник взглянул туда, где стояла Тилли, все еще держа за шиворот младших мальчишек. Оценив ситуацию, он наклонился к юному Макграту и щелкнул хлыстом у него над головой:

— А ну-ка, гаденыш, проваливай, откуда пришел. И если я еще раз увижу, что ты идешь по этой дороге, я спущу с тебя всю шкуру. Слышишь? И передай это своим Отцу и бабке, понял?

Мальчишка, ничего не ответив, трусливо оглядываясь, начал бочком-бочком отступать по канаве, а Симон Бентвуд направил коня к Тилли.

Она не посмотрела на него, только еще раз взглянув поочередно в лицо обоим мальчишкам, проговорила:

— Так помните, что я вам сказала! — После чего стукнула их лбами — правда, не слишком сильно, но этого она и не хотела, — а потом оттолкнула их.

Ребята припустились по дороге, держась за ушибленные лбы. Некоторое время Тилли смотрела им вслед. Затем, подняв голову, наконец устремила взгляд на человека на лошади.

— Я пока в состоянии сама разбираться со своими делами, мистер Бентвуд. И буду благодарна вам, если вы не станете вмешиваться в них.

— О Тилли! — Переложив хлыст в руку, державшую поводья, он на мгновение прикрыл глаза свободной ладонью. Потом несколько секунд молча смотрел на нее сверху вниз. — Что было, то прошло, Тилли. Разве не так? В конце концов, на поверку, ни кто из нас не святой.

Это была правда. У него была связь с замужней женщиной, у нее — с женатым мужчиной. И, пожалуй, ее, Тилли, вина являлась более тяжкой — ее связь длилась целых двенадцать лет, а вот его история закончилась довольно быстро. Охочая до мужчин леди Митон пресытилась Симоном Бентвудом, и это произошло почти что сразу после того дня, когда Тилли застала их голыми в сенном сарае.

Она часто задавала себе вопрос, почему это так больно задело ее. Возможно, то была гибель некого идеала, мечты, ее первой любви. А он, Симон Бентвуд, и правда был ее первой любовью — с той самой минуты, когда она, пятилетняя девчушка, впервые увидела его. В тот день он сообщил, что собирается жениться, и пригласил ее прийти поплясать у него на свадьбе, Тилли сказала себе: «Мое сердце разбито». Однако в самый вечер свадьбы она получила доказательство того, что кое-что значит для Симона: покинув новобрачную, он примчался на выручку Тилли и не дал Хэлу Макграту изнасиловать ее. Когда Макграты сожгли домик ее бабушки и Симон приютил обеих у себя, любовь Тилли разгорелась еще сильнее, если только это было возможно, что не укрылось от глаз его жены.

Время шло, и Симон понял, что женился не на той, на ком следовало бы. Тогда он вознамерился снять для Тилли домик в Шилдсе, но она не желала и слышать об этом, предпочтя адский труд в шахте перспективе прослыть его содержанкой.

Уже работая в Мэноре, она узнала о смерти его жены, случившейся несколькими неделями раньше. Тилли весьма удивило, что Симон сам не сообщил ей об этом. Тогда она приписала это его желанию соблюсти приличия. Сама Тилли не стала слишком-то задумываться о приличиях: она решила немедленно отправиться к нему с выражением сочувствия. Конечно, она отдавала себе отчет в собственном лицемерии, но все-таки надеялась, что ей удастся не слишком уж явно выказывать свою радость. Но что же она нашла, добравшись до фермы? Она нашла Симона, занимавшегося любовью с той самой женщиной, которая стала причиной несчастий ее хозяина.

Это из-за связи с леди Митон жена Марка ушла от него и увезла с собой детей, оставив его в таком же отчаянии, в каком Симон Бентвуд оставил Тилли. И лишь добровольно разделив постель с хозяином, она поняла, что, как часто повторял мистер Бургесс, на свете существует множество различных видов любви.

Глядя на возвышающуюся над ней фигуру на лошади, Тилли заметила, как сильно изменился этот человек по сравнению с тем, кого она когда-то знала. Его, от природы широкое лицо еще больше раздалось, мясистая шея выпирала из высокого воротничка; только верхняя пуговица его пальто была застегнута, а стянутый жилетом живот был таким большим, что, казалось, он покоится на седле впереди своего обладателя. Даже его глаза были уже не те, что раньше: налитые кровью, они казались меньше из-за окружавших их теперь складок и морщин.

«Ему же только сорок», — подумала Тилли с удивлением. В этот самый момент и Симон Бентвуд заметил в ней перемены. Наклонившись в седле, и, глядя ей в лицо, он проговорил:

— Ты изменилась, как я вижу. А знаешь, мы с тобой ведь уже двенадцать лет не были так близко друг к другу.

— Все мы меняемся с годами. — Ее тон был холоден, как окружавший их морозный воздух.

— Что да, то да. — Он похлопал себя по животу. — Я уже не тот, что прежде. Ты это имела в виду?

— Я не имела в виду ничего особенного. Я просто констатировала очевидный факт.

— Гм! — Он вздернул подбородок. — Мы научились выражаться, как образованные, да? Впрочем, конечно, ты же столько времени прожила среди господ — понятно, что набралась этих штучек. И потом, ведь у тебя есть личный учитель. — Он кивнул головой в сторону домика, в дверях которого виднелась фигура мистера Бургесса.

Никак не реагируя на эту колкость, Тилли спокойно взглянула в глаза Бентвуду:

— Да, мне действительно очень повезло. Не всем выпадает в жизни встретить двух таких людей.

Дернув поводья так, что конь встал на дыбы и шарахнулся назад, Симон почти взвыл:

— О, ради Бога, Тилли, к чему это высокомерие? Перестань играть в леди. У тебя чересчур короткая память.

Впившись в него яростным взглядом, Тилли гневно отрезала:

— Нет, Симон Бентвуд, память у меня вовсе не короткая — совсем наоборот. А если вспоминать о прошлом, то мне не за что благодарить тебя.

— Не за что?! Ну, так позволь заметить тебе, Тилли, что тут ты ошибаешься. Я годами подкармливал тебя и твоих стариков, каждый месяц даря им по соверену. Украденные деньги кончились задолго до того. И вот что я тебе скажу. Моя семейная жизнь могла сложиться намного удачнее, если бы я, как последний болван, не взвалил на себя заботы о тебе. И вообще, какие такие за тобой числятся заслуги, что ты так высоко держишь голову, а я должен склонять перед тобой свою. Моя история с той леди закончилась так же быстро, как и у твоего хозяина. Да, правда, она меняла мужчин, как перчатки, но при всем при том она не наделала столько шума в графстве, сколько наделала ты, когда улеглась в постель с Сопвитом. Вот и теперь все, кому не лень, опять перемывают тебе косточки. Что после всех этих двенадцати лет он оставил тебе? Наградил тебя животом! Вдобавок тебя еще и вышвырнули из Мэнора — Сопвиты ненавидят тебя. И еще, хотя я и прогнал этого маленького негодяя Макграта, ты еще услышишь об этой семейке. Старуха Макграт собиралась зажечь костер в тот день, когда узнала, что тебя выставили из господского дома. И если я хоть сколько-нибудь знаю эту чертову бабу, она еще займется тобой. А когда они снова навалятся на тебя — вся деревня разом, потому что ты навредила своим колдовством многим, — к кому ты побежишь на этот раз, а?

Не пряча глаза от взбешенного фермера, уверенно и спокойно глядя на него, так же уверенно и спокойно Тилли ответила:

— Не к тебе, Симон. Только не к тебе.

Симон снова рванул поводья, заставляя испуганное животное заплясать на месте. Это слегка погасило его гнев, и, успокоив коня, он, уже мирно и с глубокой грустью в голосе, произнес ее имя:

— Тилли… О Тилли! — И наклонившись вперед, прибавил: — Я все отдал бы — ты слышишь? — все, чтобы только повернуть время вспять.

Укол сострадания коснулся Тилли, что смягчило резкий ответ, который уже готов был сорваться с ее губ.

— Это невозможно, Симон, — проговорила она. — И ты сам отлично знаешь, что невозможно.

— Мы можем быть друзьями, Тилли?

— Нет, Симон, — она еле-еле покачала головой, — теперь этому не бывать.

Он распрямился в седле, помолчал, погладил шею лошади раз, другой, потом все-таки отважился и задал вопрос:

— А когда родится ребенок, что тогда? Кто будет заботиться о тебе?

— Я сама, Симон. Только сама.

— Тебе будет трудно. Ты одинокая женщина, а вся округа настроена против тебя.

— Мир велик, и я не останусь здесь навсегда. Только до тех пор, пока во мне нуждается мистер Бургесс.

Симон опять наклонился к шее коня и, поглаживая ее, проговорил:

— Я хочу заботиться о тебе, Тилли. Я бы вырастил ребенка как своего собственного.

«Чтобы ты растил ребенка Марка, как своего собственного? Да никогда в жизни!» — чуть было не выкрикнула она, но удержалась и только опустила голову. Это движение и ее плотно сжатые губы, видимо, дали ему какую-то надежду. Симон еще ближе наклонился, но тут Тилли подняла глаза:

— Спасибо, Симон, но я не собираюсь выходить замуж.

— А может, ты передумаешь?

— Нет, Симон. Нет.

— Знаешь что, Тилли? — Его голос снова сделался жестким. — За эти годы я раз десять мог бы жениться, но я ждал. Да, ждал — надеялся, что придет этот день. Я был уверен, что рано или поздно что-то случится, и вот оно случилось. И знаешь, Тилли? Я еще подожду. Конечно, мне хочется сказать, что я понадоблюсь тебе гораздо раньше, чем ты понадобишься мне, но это будет неправдой. Ты всегда была нужна мне и всегда будешь нужна, и стоит тебе только свистнуть — и я примчусь к тебе. — Он криво усмехнулся. — Как в песне поется: «Ты свистни — тебя не заставлю я ждать». Помни об этом, Тилли: тебе стоит только свистнуть. Пошел! — Симон сильно ударил каблуками по бокам коня, и тот рванулся было вскачь по снегу, но потом перешел на равный шаг.

Тилли не стала смотреть вслед Симону Бентвуду: повернувшись, она пошла по утоптанной тропинке и обогнув угол дома, снова вошла в дровяной сарай. Там она закончила прерванное дело — наполнила корзину поленьями.

Стоило ей войти в домик, она уронила тяжелую корзину и бросилась к кушетке, на которой сидел мистер Бургесс, опустив руку в миску с теплой водой.

— О нет! Вы порезались?

— Ничего-ничего. Это был просто осколок. Все в порядке. Я насыпал в воду соли, так что ранка очистилась.

Тилли увидела лежавшее рядом полотенце:

— Как много крови!

— Да нет, совсем немножко. Она уже перестала идти.

— Черт бы их побрал!

— Это были мальчики из деревни?

— Да, один из Макгратов: новое поколение.

— А всадник — это был тот фермер?

— Да.

— Он примчался к тебе на помощь? — Глаза под сморщенными веками улыбнулись ей.

— Может быть и так.

— Но ты объяснила ему, что к чему?

— И это так.

— Он хочет жениться на тебе и тем спасти от позора?

— Все-то вы знаете, — кивнула Тилли, кладя руку на плечо старика. Потом отошла туда, где валялась корзина с дровами, подобрала поленья, и, пока она укладывала их возле печки, мистер Бургесс, сидя очень прямо, строго проговорил:

— Скорее бы уж ты перебралась назад, в Мэнор! Здесь для тебя небезопасно. Хотел бы я знать, почему до сих пор не объявился мистер Джон.

* * *

Мистер Джон объявился на следующий день, он тоже приехал верхом. Заслышав стук копыт, Тилли подбежала к окну, чтобы из-за кружевных занавесок взглянуть на заснеженную дорогу. Убедившись, что это не Симон Бентвуд, она с облегчением радостно вздохнула и, обернувшись к мистеру Бургессу, дремавшему у огня, сообщила:

— Это мистер Джон. Как будто он услышал вас вчера. — Открыв дверь, Тилли смотрела, как молодой человек, спешившись, привязывает лошадь к столбу ворот, а потом, шагнув ему навстречу, произнесла: — Как я рада видеть вас!

Джон еще издали протянул ей обе руки и, улыбаясь, как всегда, с трудом выговорил:

— А…а я т…тебя, Т…Троттер.

— Прекрасный день, не правда ли? — вежливо продолжала Тилли.

— И п…правда, пре…прекрасный, Троттер… А в…вот и вы, мистер Бур…Бургесс. — Быстро пройдя через всю комнату, молодой человек пожал морщинистую руку. — Вы ч…чудесно выглядите, ч…чудесно.

— Я и чувствую себя чудесно, благодаря моей доброй сиделке, — произнес мистер Бургесс и наклонил голову в сторону Тилли.

Она, обращаясь к Джону, спросила:

— Что вы будете пить?

— А ч…что у вас есть? Бренди, шерри, п…п…портвейн, л…ликер?

Тилли шутливо замахала на него руками:

— Сведите список к чаю и бульону и можете выбирать.

— Тогда ч…чай, Трот…Троттер. Большое с. спасибо.

— Садитесь… Давайте-ка мне ваше пальто.

Джон вручил ей пальто, шляпу и плеть, а потом уселся напротив мистера Бургесса.

Старый джентльмен учтиво спросил:

— Надеюсь, ваш визит предвещает хорошие новости?

Джон повертел головой, взглянул на Тилли, подходившую к нему с чайным подносом в руках, и, слегка покраснев, ответил:

— В…в общем-то нет. Б…б…боюсь, ничего такого, что было бы х…хорошо для тебя в данный момент. Но я п…подумал, что б…будет лучше п…приехать и все объяснить.

Поставив поднос на стол, Тилли выпрямилась и устремила глаза на юношу, а он заговорил старательно и аккуратно, силясь поменьше заикаться:

— Когда Джесси-Энн уезжала, я х…хотел, чтобы ты в…вернулась. Я так и с. сказал ей: это будет одной из первых моих з…забот. И тогда она сказала… — его губы широко растянулись, глаза закрылись, голова несколько раз судорожно дернулась, наконец он выговорил следующую фразу, — я…я…я, мол, уже написала Мэтью обо всем. Я п…про…просто не знал, что делать, Троттер. Понимаешь?

Тилли кивнула и стала ждать продолжения. Джон обернулся к мистеру Бургессу, а затем опять перевел взгляд на Тилли:

— Я н…немедленно написал Мэтью. Я о…объяснил ему, как обстоят дела, и особо под…под…подчеркнул твое… — он заморгал, снова широко растягивая рот, — п…положение. И вот только вчера пришел от…ответ. Мэтью пишет, что в…возвращается. Он приедет в августе или в с. сентябре, потому что дядя… — Джон снова глянул на мистера Бургесса. — На самом деле он нам не д…дядя: он…он был сводным братом нашей покойной бабушки, с. самым м…младшим в семье. — Молодой человек рассмеялся, и его приятное лицо стало еще привлекательнее: — Н…не знаю, кем мы ему доводимся, но с…своих детей у него нет, поэтому он с. считает нас племянниками. Похоже, М…Мэтью любит его: он постоянно г…говорит, что дядя — прекрасный человек. Я н…не думаю, что Мэтью навсегда захочет б…бросить этот свой Техас. Н…но а пока получается, что он…он приезжает.

— Техас? Техас! — Мистер Бургесс задумчиво покачал головой. — Ну и штат выбрал Мэтью в качестве своего места жительства! Его называют штатом авантюристов, штатом рабов. Такое впечатление, что все его ненавидят, и в то же самое время все в восторге от него. После трагедии в Аламо и резни, которая за ней последовала, предполагалось, что и мексиканские, и американские, и британские политики позволят ему остаться независимой республикой. Мы хотели, чтобы он оставался независимым. — Старик красноречиво кивнул сначала Джону, потом Тилли. — О да, нам было бы на пользу, чтобы он оставался независимым. А теперь, мистер Джон, — он наклонился поближе к молодому человеку, — я задам вам вопрос — тот самый, что я задал вашему брату в классной комнате не так уж много лет назад. Что такое Аламо?

Бросив хитрый взгляд на Тилли, Джон отвечал:

— По…по-моему, это была миссионерская церковь, сэр, в…в которой укрывались американские солдаты во время войны с м…мексиканцами.

— Да-да, вы абсолютно правы. А знаете, что мне ответил мистер Люк, когда я спросил его, что такое Аламо?

— П…понятия не имею, с…сэр.

— Он сказал, что это река, впадающая в Миссисипи. Вы можете себе представить такое?

— Да-да, о…очень даже могу, сэр. Люк н…никогда не был особенно силен в ис…истории. При нашей последней встрече я с. сказал ему: «Когда тебе п…придется ехать в Индию, н…надеюсь, у тебя будет хороший сержант и хороший п…путеводитель».

Все трое рассмеялись. Потом Тилли, помешивая чай в заварном чайнике ложечкой с длинной ручкой, спросила:

— Так вы думаете все уладится, мистер Джон?

— Н…не знаю, Тр…Троттер. Все з…зависит от обстоятельств. Я надеюсь, что уладится, но не могу с. сказать н…ничего определенного, пока не приедет Мэтью. Я почти у…уверен, что он захочет вернуться в Америку. Если да, то я…я бы с радостью остался, чтобы заботиться о п…поместье. — Он виновато глянул на мистера Бургесса. — Ее…если честно, университет мне не слишком-то по д…душе, сэр. Мне очень ж…жаль.

Тилли вручила каждому по чашке чая; беседа стала общей. Когда мистер Бургесс начал клевать носом, Джон, глазами указав на него Тилли, тихо встал, взял шляпу и пальто и на цыпочках направился к двери. Тилли последовала за ним.

Когда оба оказались на дорожке, ведущей к дому, она задала юноше вопрос, который не давал ей покоя с того самого момента, как Джон упомянул о полученном от брата письме:

— Мэтью хоть как-то упоминал обо мне, Джон?

Молодой человек похлопал плетью по отвороту сапога.

— Нет, Трот…Троттер. Я об…объяснил ему все, но он н-ничего не написал о…о тебе. Видишь ли… — в его взгляде читалось смущение, — я спросил его, мож…можно ли мне снова взять тебя в Мэнор в качестве э…экономки, потому что в доме и п…правда нужна экономка, Троттер. Б…Бидди, конечно, молодец, и К…Кэти, и все остальные, но нет р…руководящей руки. Жаль, что он н…ничего не написал об этом.

Тилли положила руку на его рукав:

— Не беспокойтесь, Джон. Я уверена, что Бидди отлично справится. А мне хорошо и здесь.

Слегка покраснев и заикаясь больше обычного, он пробормотал:

— Это н…неподходящее м…место для р…рождения р…ребенка, Троттер.

— Некоторым приходится появляться на свет в местах, гораздо худших, чем это, Джон.

— Д…да, ко…конечно. Но я в…все время думаю о том, что твой ребенок будет м…моим единокровным братом или с…сестрой.

— Мне очень приятно, что вы смотрите на это таким образом. Вы такой добрый, Джон. Побольше бы таких, как вы.

— Д…даже заик? — смеясь, спросил он.

— Д…даже заик, — в тон ему ответила Тилли.

— М…меня так беспокоит мое заикание, Тро… Троттер. — Молодой человек снова похлопал плеткой по голенищу сапога. — Ни одной д…девушке это не п…понравится.

— Чепуха! Чепуха! У вас статная фигура, приятное лицо. Когда появится та, настоящая, ей будет все равно, как вы говорите.

— Даже т…тогда, когда мне при…придется произносить: «Я в…вас люблю?»

Тилли с грустью посмотрела на него. Что, пожалуй, больше всего было ей симпатично в этом мальчике — это его способность подшучивать над собственными печалями. Вот и сейчас, когда он заговорил об ожидавшем его безрадостном, лишенном любви будущем, и ему было по-настоящему больно, он все же шутил. Ей захотелось обнять его и сказать: «Я люблю тебя, Джон», как она не раз делала это раньше, по-матерински выказывая ему свою любовь. И неважно, если даже ей приходилось шлепать его при этом.

Подхватив его шутливый тон, Тилли заговорщически наклонилась поближе и, крепко сжав его руку пониже локтя, сказала:

— В деревне все уверены, что я ведьма. Ваш отец тоже иногда называл меня ведьмой. Иногда я и сама начинаю верить в это. Например, я верю, что если я очень сильно пожелаю чего-нибудь, это сбудется. И вот теперь, начиная с этой самой минуты, я буду вызывать в своем воображении образ юной леди, которая бросит свое сердце к вашим ногам.

— О, Тро…Троттер! — Судорожно раскрыв рот и несколько раз дернув головой, Джон наконец выговорил: — Тро…Троттер, тебе просто цены нет. Я всегда п…понимал, почему отец любил тебя. Д…до свидания, Троттер, я буду навещать тебя. Т…теперь я часто б…буду приезжать.

— До свидания, Джон.

Она стояла, не сводя с него взгляда, пока он не сел на лошадь, и лишь потом, ответив на прощальный взмах его руки, повернулась и пошла к дому.

Мистер Бургесс крепко спал, опустив голову на высокий, обтянутый плюшем валик дивана. Стараясь не шуметь, Тилли поднялась к себе в комнатку под самой крышей. И тут, присев на край низкой кровати и глубоко вздохнув, она закрыла лицо руками, а между ее пальцев потекли слезы. Ей уже давно было известно чувство одиночества, но такого она не испытывала никогда. И оно усилилось до предела за последние несколько минут. Этот милый, добрый мальчик принес с собой дух Мэнора, дома, который некогда — так долго! — был и ее домом. Вот это чувство отчаянного, беспредельного одиночества и исторгло из груди Тилли надрывный стон:

— О Марк! Марк! Что же мне делать?..

Глава 7

Ребенок Тилли родился через пять минут после полуночи 27 июня 1853 года. Это был мальчик, и когда Бидди подняла его за ножки и шлепнула по испачканной кровью попке, он заорал так, как заорал бы любой другой мальчишка на его месте — Кэти, поднимавшаяся в это время по лестнице с кувшином горячей воды в руках, чуть не споткнулась.

— Это парень! — крикнула ей мать. — Иди-ка сюда, поставь кувшин и возьми его. Мне надо заняться с Тилли.

Вглядываясь в свете лампы в измученное, покрытое потом лицо молодой женщины, которую она любила, как родную дочь, Бидди негромко сказала:

— Глянь-ка, девуля, у тебя сынок, да такой здоровяк! Лежи спокойно, с тобой все в порядке.

Тилли прикоснулась кончиками пальцев к щечке своего сына, потом закрыла глаза. Да, она устала, она очень устала. То была долгая борьба — почти двое суток, но теперь у нее был сын. У нее с Марком был сын. «О Марк, Марк, знаешь ли ты об этом?» Вместе с ее долгим, глубоким, усталым выдохом, ее живот опал, втянувшись чуть ли не до самого позвоночника.

— Что ты, девочка? Я не расслышала.

— Как ты думаешь, Бидди, он знает?

— Кто, девочка?

— Марк… хозяин.

— Он непременно узнает, девочка. Он узнает. А пока дай-ка я обихожу тебя — и спать. Уж поверь мне, я кое-что понимаю в этих делах — тебе обязательно надо поспать. А этот молодец будет рядом с тобой еще до того, как ты проснешься.

— Спасибо, Бидди. Спасибо.

Тилли едва ощутимо пожала ее руку…

Сквозь маленькое окошко в комнату проникал дневной свет, и в этом свете Тилли увидела, что Бидди протягивает ей ребенка. Она взяла его на руки, и когда он жадно схватил грудь, Бидди сказала:

— Ну вот, теперь ты знаешь, что стала матерью, девуля.

Тилли вгляделась в сына. Она удивилась, увидев, что у него есть волосики, но еще больше удивилась тому, что его личико было почти точной миниатюрной копией лица его отца. Она зачарованно смотрела на крохотную ручонку, тычущуюся ей в грудь — широкую с квадратными пальчиками. Подняв глаза на Бидди, Тилли рассмеялась:

— Если он не слишком изменится, несложно будет определить, кто его отец.

— Это уж точно. Вот и Кэти тоже заметила.

— А он сильно изменится?

— Конечно, изменится — они все меняются. Но все равно остаются такими же. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Нет, не понимаю. — Тилли тихонько засмеялась. — Но я улавливаю ход твоей мысли.

— Тут мистер Джон заезжал.

— Так рано?

— Да уж восьмой час.

— Как дела там, в доме?

— О, все в порядке. Мистер Джон велел как следует ухаживать за тобой. Так уж я постаралась, чтобы все тут шло как надо. Артур возит нас туда и обратно. А через несколько дней, когда тебе полегчает, приедет Бетти, дочка Филлис — она толковая девчонка — и побудет с тобой, пока ты совсем не поправишься.

— А я думала, что она служит в «Редхеде».

— Она ушла. Как отработала уговоренный срок, так и ушла. Ей трудно было готовить. По шестнадцать часов в день — это было многовато для нее. Взрослому-то ладно, а то ведь ей всего-то десять лет от роду. Ноги у нее распухли, что твои свиные окорока. Мистер Джон сказал, мол, я могу взять ее на кухню — пускай понемножку присматривается…

Позже, когда день уже был в разгаре, Тилли услышала приглушенный стук в дверь. Однако Бидди, вскоре поднявшись к ней, ни словом не обмолвилась о посетителе, и Тилли спросила сама:

— Кто это заходил?

— Да так, какая-то девушка. Похоже, ошиблась домом.

— Ошиблась домом? Что, она приходила наниматься?

— Нет-нет, — ответила Бидди через плечо, возясь у рукомойника, подвешенного в углу, под стропилами. — По всему видать, барышня из благородных — приезжала верхом.

— А кого она искала?

— Каких-то… каких-то Смитов.

Тилли недоуменно подняла брови:

— Смитов? Но ведь здесь поблизости нет никаких Смитов, во всяком случае, таких, к которым бы приезжали знатные гости. И они не жили бы в таком домике, как этот, согласись, Бидди. Так что давай, говори, кто это был?

Бидди повернулась к ней:

— Так я ведь уже сказала. Молодая барышня верхом — это сущая правда, как и то, что я стою тут; только она ошиблась домом. Ты что, не веришь мне?

— Как-то странно это все, — покачала головой Тилли.

— На свете случается сколько угодно странных вещей, а тут, мне кажется, и вовсе нет ничего странного. Просто-напросто барышня — или леди, как хочешь, — заехала не туда. Когда у меня мозги станут, как у малого дитяти, надеюсь, ты тоже будешь приезжать навещать меня.

— Ох, перестань, ради Бога, — досадливо отмахнулась Тилли, а Бидди, усмехнувшись, шутливо закончила:

— Что касается меня, так я бы тебя навещала.

Тилли фыркнула и, поудобнее уложив голову на подушке, закрыла было глаза, но тут же открыла их снова: кто-то, тяжело ступая, поднимался по лестнице. Обе женщины переглянулись.

— Иди помоги ему, — сказала Тилли, — а то, неровен час, свернет себе шею.

— Поскорее бы ты поправилась, да стала сама спускаться, — ответила Бидди, направляясь к люку в полу, — а то сегодня мне уже пару раз приходилось пыхтеть, втаскивая его сюда.

Глядя, как Бидди осторожно опускается на колени и протягивает руку старику, Тилли подумала, что жизнь все-таки компенсирует невзгоды удачами. На каждых двух ее врагов, приходился один друг, а, как любил повторять мистер Бургесс, унция добра перевешивает фунт зла. Если бы только эта унция добра могла заполнить пустоту, которую Тилли ощущала внутри, заполнить и прогнать это ощущение бесконечного одиночества… А сейчас даже ребенок пока не мог заполнить собой эту пустоту.

А что, если этого так и не случится? Что если время не заполнит эту одинокую пустоту ничем? Говорят, время — лучший лекарь.

— Вот и я, дорогая. — Мистер Бургесс улыбался, склонившись над ней и ребенком. И, как нередко случалось, он словно прочел ее невеселые мысли, потому что сказал: — Ты никогда больше не будешь одинока. Он наполнит твою жизнь любовью. Вот увидишь.

Глава 8

Ребенку исполнилось три месяца. Он был крепким, спокойным мальчуганом, плакал только тогда, когда хотел есть, да и то, вернее, не плакал, а хныкал. Малыш радостным агуканьем встречал каждое склоняющееся над ним лицо, особенно мистера Бургесса, потому что за его редкую бороденку так весело было цепляться пальчиками.

Старый учитель, казалось, оживший было с наступлением весны, снова сдал и теперь все утро проводил в постели, а после обеда дремал у огня.

Тилли постоянно следила, чтобы бельевая корзина, служившая колыбелью малышу, не попадалась старику под ноги, потому что мистер Бургесс, влекомый внезапным желанием подойти к книжным полкам, мог споткнуться обо что угодно, если эта вещь была не выше его колен. Раз в неделю Тилли навещал Артур, который заглядывал ненадолго, чтобы передать корзину с едой, заботливо упакованную Бидди. Остальное время она проводила в обществе ребенка и мистера Бургесса, хотя был день, когда в домик наведались целых три посетителя.

Первый появился утром. Это был Том Пирсон. Тилли, открыв ему дверь, не могла скрыть своего удивления. Она уже несколько лет не видела ни одного жителя деревни, если не считать детей. Мэнор защищал ее подобно крепости, а самой появляться в деревне у нее не было необходимости. Отправляясь в Шилдс или еще дальше — в Ньюкасл, она выбирала большую дорогу.

— Мистер Пирсон!

— Да, Тилли. Давненько мы не виделись.

— И правда давненько. — Не пригласив его войти, так как мистер Бургесс еще спал, она сама вышла к гостю, прикрыв за собой дверь.

— Ты, наверное, удивлена, зачем это я приехал, и почему не приезжал раньше.

Тилли не знала, что ответить, и он продолжал:

— Мой парень… Я только вчера узнал, что он тут вытворил несколько месяцев назад. Кое о чем он сам проболтался, а остальное уж я вытянул из него. Мне очень жаль, Тилли.

— Да ничего, мистер Пирсон. Может быть, мне уже и нужно привыкнуть, но я просто уверена, что никогда не привыкну к этому.

— А почему ты должна привыкать? Это же так несправедливо. Я всегда так и говорил: это несправедливо. Но они сами невежды и растят невежд. Этот малый, Макграт, — недалеко упало яблочко от старой яблони. Я уж предупредил своего Томми: еще раз увижу их вместе — шкуру спущу. Ну, а сама-то ты как, Тилли?

— Все в порядке, благодарю вас, мистер Пирсон.

— А… а твой малый? Можно про него спросить?

— Конечно. Спасибо, с ним тоже все в порядке.

— Рад слышать. — Он вздохнул. — Ребятишки — они ведь и благословение наше, и проклятие, все вместе. Мой старший, Бобби, на следующей неделе уезжает в Америку.

— В Америку?

— Да. Так получилось, что в прошлом году в Ньюкасле на пристани он разговорился с одним парнем, а тот как раз собирался туда к брату: рассказывал, будто брат этот работает на каком-то заводе и гребет деньги лопатой. Ну, положим, я в такое поверю только когда сам увижу, а они, молодые, — разве их остановишь, если уж они вбили себе что-нибудь в башку?

— А вдруг он там разбогатеет и выпишет вас к себе?

— Нет уж, уволь. Я в воздушные замки не верю — года не те. Да и потом, я жену и за порог-то не могу заставить выйти, куда там ехать в Америку! Уж на что у нас в деревне лошадей и телег — раз-два и обчелся, так ведь она и их боится.

Тилли ничего не ответила — только кивнула. Она еще когда-то давно слышала, что миссис Пирсон боится всего, что ездит по дорогам, и не позволяет детям завести ни кошки, ни собаки из страха, что животные могут покусать или поцарапать кого-нибудь из семьи.

— Ну так вот, я подумал, что надо бы мне заехать к тебе, Тилли, и сказать, что я своего парня не науськивал, да и вообще не знал, что он собирался сделать здесь такую гадость.

— Я и не сомневалась, мистер Пирсон.

— И еще я хотел сказать: мне жаль, что ты попала в такую беду, девочка.

— Меня незачем жалеть, мистер Пирсон: я здесь отлично устроилась.

— Да, но все-таки тут не то, что там. — Он взмахнул рукой в сторону Мэнора.

Тилли не ответила. Поковыряв землю носком сапога, Пирсон сказал:

— Ну, я, пожалуй, пошел, Тилли. Удачи тебе во всем.

— Спасибо, мистер Пирсон. И спасибо, что навестили меня.

Второй визит показался Тилли очень странным. Было около полудня, ребенок только что поел и лежал довольный у нее на руках, прижимаясь розовой щечкой к теплой материнской груди. В это время Тилли услышала, как кто-то подъехал к домику верхом и остановил коня. Быстро положив сына в корзину и прикрыв грудь, она пошла к окну, на ходу застегивая блузку. Лошадь стояла на дороге, а к домику по тропинке направлялась молодая девушка.

Дождавшись ее стука, Тилли открыла дверь, и обе вопросительно воззрились друг на друга. Первой заговорила девушка:

— Я… я, должно быть, опять ошиблась, но… мне сказали, что это тот самый дом… ведь это дом мистера Бургесса, правда?

— Да, это дом мистера Бургесса. Вы хотели видеть его? Он не слишком хорошо себя чувствует.

— Нет-нет! — Девушка так энергично замотала головой, что перо на ее велюровой шляпе закачалось в разные стороны.

Однако никакого продолжения со стороны нежданной гостьи не последовало. Тилли, прищурившись, оглядела ее. Девушка была, пожалуй, недурна собой: округлое, сужающееся книзу лицо, теплые карие глаза, рот чуть широковат, но губы изящной формы. Однако это, в общем-то, милое личико трудно было назвать хорошеньким из-за его выражения. Тилли прикинула, что девушке, должно быть, лет восемнадцать, но вот печальные глаза и горестно опущенные уголки рта делали ее старше.

— Я… я не знаю, что сказать, — неуверенно заговорила девушка, но, может быть, мне нужна ваша мать…

— Моя мать? — Глаза Тилли еще больше сузились. — Моя мать? — повторила она. — Моя мать давным-давно умерла.

— Я ищу женщину по имени Тилли Троттер.

— Значит, вы нашли Тилли Троттер, потому что это я. Зачем вы хотели меня видеть?

— Это вы? — От неожиданности девушка сделала шаг назад, потом тихо произнесла: — Прошу прощения. По-видимому, они ошиблись.

— Кто «они»?

— Ну… это трудно объяснить.

В голосе Тилли зазвучали суровые нотки.

— А вы попытайтесь. Мне все-таки хотелось бы знать, зачем вы хотели видеть меня. И кто направил вас сюда.

— Нет… меня никто не направлял, просто… просто я случайно слышала их разговор. Это были горничные.

— Чьи горничные?

— Моей бабушки и тети. Моя бабушка — миссис Макджи из Фелтон-Холла, а я сама — Анна Макджи.

— Из Фелтон-Холла? — Теперь глаза Тилли распахнулись в изумлении. Фелтон-Холл находился в добрых восьми, а то и девяти милях — за Фелберном, за Гейтсхедом. Разумеется, она, как и все в графстве, слышала о Фелтон-Холле, потому что единственный сын миссис Макджи и его жена погибли в море в прошлом году. Значит, эта девушка была их дочерью.

— С какой же это стати горничные вашей бабушки говорили обо мне? — негромко спросила Тилли.

Девушка понурила голову.

— Наверное… наверное, это какая-то ошибка… наверное, я неправильно поняла их. Наверное, это… это потому, что я совсем… отчаялась… перестала здраво мыслить… и готова ухватиться за любую соломинку…

Тилли несколько секунд задумчиво смотрела на ее склоненную голову, потом предложила:

— Заходите, пожалуйста. — И, поскольку девушка заколебалась, повторила: — Пожалуйста. — Закрыв за гостьей дверь, Тилли жестом пригласила ее пройти в комнату и сесть на табурет справа от печки. Диван был свободен: мистер Бургесс еще не вставал, и, усевшись на него напротив девушки, Тилли спросила: — Так почему вы нуждаетесь в помощи? И почему вы решили, что я могу помочь вам?

Наступила тишина. Анна Макджи смотрела на Тилли не мигая, потом ее руки медленно поднялись к шее и отодвинули складки белого шелкового шарфа, почти касавшегося левого уха. По белой коже растеклось темно-пурпурное родимое пятно, идущее от самой мочки уха почти до середины подбородка и ниже, где его уже не было видно благодаря стоячему воротнику короткого пальто. Девушка слегка повернула голову; за ухом пятно покрывало шею до самой линии волос.

— Оно… — чуть слышно прошептала Анна, — оно доходит до верха левой груди и занимает половину плеча. Я… я не могу носить вечерние платья… и даже… даже бывать где-то, как… как другие девушки.

Тилли взглянула в широко раскрытые ей навстречу глаза: в них читалось такое отчаяние… Впервые в жизни она пожалела, что не была ведьмой и что не может убрать с тела девушки эту безобразную отметину. А банальные выражения вежливого сочувствия не годились для этого юного создания с не по возрасту состарившимся от страданий лицом.

Заматывая шарф вокруг шеи, девушка продолжала все так же тихо:

— Когда я жила в Норфолке, все было проще. Я почти не встречалась с посторонними людьми. У меня был домашний учитель, и я очень редко выезжала за пределы усадьбы. Мои родители не давали ни званых обедов, ни балов, а когда им нужно было куда-нибудь ехать, оставляли меня дома. Но теперь я уже год живу с бабушкой, а у нее всегда так много чужих людей: все время кто-то приезжает, кто-то уезжает, гости, балы, приемы… Бабушка говорит, что я должна принять все как есть. «Если не можешь скрыть недостатка, преврати его в достоинство» — вот такой у нее девиз. Однажды она заставила меня выйти к гостям в вечернем платье, с открытыми плечами. Все испытывали неловкость — все, кроме нее. А я… я в ту ночь попыталась выброситься из окна. Мне помешала тетя Сюзан. Она — моя тетя — понимает меня, а бабушка нет. И вот однажды я случайно услышала, как горничная сказала, будто бы… — Не закончив, она покачала головой и низко опустила ее.

— Будто бы я — ведьма?

Опущенная голова медленно поднялась, измученные глаза глянули в глаза Тилли.

— Да, — не сразу ответила девушка. — Но… но ведь вы не ведьма, правда?

— Нет, я не ведьма.

— Я и сама вижу. Ведьма не может быть такой, как вы.

— Как звали ту горничную?

— Шорт. А имя ее, кажется, Мэгги.

— Наверное, так оно и есть. — Тилли усмехнулась. — Ее тетка была кухаркой в Мэноре, и ее выгнали оттуда по моему настоянию, потому что она была нечиста на руку. Похоже, и эта женщина, и ее племянница, ваша Мэгги, не выпускают меня из виду, надеясь, что в один прекрасный день судьба растопчет меня… А вы на что надеялись, когда ехали ко мне?

— Не знаю. Может быть, что вы прикоснетесь к моему пятну, и оно исчезнет.

— Вы кажетесь мне умной девушкой; вы же понимаете, что такого произойти не может.

— Да, но… не знаю, как объяснить… одна моя половина уверена, что это невозможно, но другая, — та, в которой засела эта боль, — та все еще надеется, что на свете случаются чудеса… ну, хотя бы только одно-единственное чудо. Говорят, такие пятна с возрастом проходят, но мое становится все ярче.

— Знаете, что я думаю?

— Нет.

— Я думаю, что отчасти ваша бабушка права. Нет, погодите! — Тилли жестом остановила девушку, для которой ее слова прозвучали, словно гром небесный. — Я не думаю, что вам следует надевать вечерние платья и выставлять плечи напоказ, но вам совсем необязательно так закрывать шею. Вот сейчас, пять минут назад, когда вы держали голову прямо, мне была видна лишь та часть пятна, которая идет от уха до шеи, а та, что под подбородком, не была видна совсем, потому что нижняя челюсть у вас довольно широкая. Вы могли бы, по крайней мере, днем носить платья, которые скрывали бы пятно: например, с пышным кружевным воротничком наподобие жабо или с накрахмаленной оборкой, — да вариантов сколько угодно!

— Вы так считаете? То есть, я хочу сказать, оно не так заметно, когда я держу голову прямо или немного наклоненной?

— Да, именно так я и считаю. И постарайтесь побольше улыбаться — вы ведь такая хорошенькая.

— Нет! Моя… моя мать всегда говорила, что я… — девушка запнулась и отвела взгляд, а Тилли подхватила:

— Я не знаю, что говорила ваша мать, но вы и правда очень хорошенькая. И фигура у вас хорошая, стройная, а со временем, думаю, разовьется и станет еще лучше. Сколько вам лет?

— Восемнадцать… с половиной, — торопливо уточнила девушка, как будто стесняясь, что кажется недостаточно взрослой. Потом, отвлекшись наконец от мучивших ее мыслей, обвела взглядом комнату. — Я никогда не видела столько книг — только дома, в библиотеке, но они всегда стояли на полках, за стеклом. А эти видно читали и перечитывали не один раз, — гостья слабо улыбнулась.

— Да, мой друг мистер Бургесс, долгие годы служивший гувернером в Мэноре, просто обожает читать. Он еще не вставал. Он поздно поднимается с постели, потому что стареет и плохо себя чувствует, но я уверена: он был бы очень рад познакомиться с вами. Мистер Бургесс в высшей степени умный и интересный человек, и он прекрасно понимает чужую беду… Вы не смогли бы приехать сюда снова?

— О… да… да, — неуверенно проговорила девушка. — Вы так добры. У меня… у меня сейчас стало так легко на душе… я хочу сказать, такого не было никогда… я просто счастлива… нет, не то чтобы счастлива… просто мне стало так спокойно… как никогда раньше.

Тилли встала:

— Ну, тогда давайте сделаем все как полагается. Вы не хотели бы заехать к нам в субботу на чашку чая, мисс Макджи?

— Я… буду очень рада, мисс… миссис Троттер, — поправилась девушка, взглянув на спящего ребенка, которого до этой минуты не замечала.

— Нет-нет, вы назвали меня правильно в первый раз: мисс Троттер.

Они уже направлялись к двери, когда девушка вдруг остановилась и порывисто спросила:

— Вы можете сделать кое-что для меня? Приложите пальцы к моему злосчастному пятну?

Лицо Тилли окаменело. Глухим голосом она отрезала:

— Нет, мисс Макджи, я не сделаю этого — мои руки не обладают никакой магической силой. Единственная сила, которая у меня есть, — это мой разум. И его сила ничуть не больше, чем сила вашего разума. То, что могу сделать я, точно так же можете сделать и вы. Единственное, чем я могу помочь вам, — это посоветовать воспринимать себя такой, какая вы есть, и перестать страдать попусту. Вы должны сказать самой себе: я вполне нормальная женщина, и в один прекрасный день появится мужчина, который оценит меня, в один прекрасный день я встречу человека, который прикоснется губами к этому пятну… Верьте в это, и тогда так оно и случится.

— Спасибо вам, — коротко выдавила девушка. Уже за дверью она обернулась и, прямо глядя на Тилли, сказала: — Я никогда не забуду этого дня, Я буду помнить его, пока жива. До свидания.

— До свидания, — кивнула ей Тилли. Вернувшись в комнату и закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и, уставившись в пространство, прошептала: — Бедная девочка! Бедная девочка!

Такая юная — и уже столько настрадалась. Но безобразное пятно никуда не денется, оно останется с ней до самой смерти. Встретит ли она когда-нибудь человека, достаточно мужественного и великодушного, чтобы смириться с этим? Ведь мужчины — странные создания. К своим собственным недостаткам они относятся не так придирчиво, считая их уж не такими большими изъянами, но вот женщине прощают их редко, если, правда, ей не удалось пробудить в них сострадания. Однако эта девочка нуждается не только в сострадании: ей нужна любовь, ибо, судя по всему, ей еще не довелось испытать ее.

* * *

Джон приехал почти в пять часов. Привязав лошадь, он почти бегом бросился по дорожке к домику и распахнул дверь, на ходу стукнув в нее.

Тилли не слышала, как он подъехал: она была в задней комнате — спальне мистера Бургесса, подавая ему чай в постель, потому что старик весь день плохо себя чувствовал.

— М…М…Мэтью п…приезжает, — прямо от порога выпалил Джон. — Должен п…прибыть в Англию на следующей н…неделе. Я только что п…получил письмо. О, мне так… так хочется п…поскорее увидеть его! Тогда мы сразу же у…уладим все, и ты сможешь в…вернуться.

Тилли обернулась:

— По-моему, я уже говорила вам, Джон: я не могу оставить мистера Бургесса. — И почти беззвучно добавила: — Он совсем плох. Он просто угасает, медленно, но угасает. Может быть, он протянет еще несколько месяцев, может быть, год, но… но, как бы то ни было, я должна остаться с ним.

— Мэтью н…н…наверняка захочет, чтобы он то…тоже перебрался в Мэнор.

— Но мистер Бургесс может не согласиться: ведь он уже так давно живет здесь. Знаете, умереть в своей постели — для человека очень многое значит.

— О, Тр…Троттер… но ведь половина р…радости от приезда Мэтью была связана с тем, что ты снова б…будешь жить с..с..с нами, в доме…

— Джон, — мягким нажатием руки на плечо она усадила его на табурет, — хорошо, что вы строите все эти планы. Но, думаю, не нужно напоминать вам, что хозяином дома является Мэтью. А, насколько мне известно, — Тилли наклонила голову и искоса взглянула на молодого человека, — он практически всегда и обо всем мыслил не так же, как вы с Люком, и, слава Богу, не так же, как ваша сестра. Мне кажется, лучше подождать, пока он не приедет и не осмотрится, а уж потом начнем строить планы. А знаете, — Тилли улыбнулась, — сегодня у меня день, полный событий: вы уже третий человек, который посетил нас. Интересно, кто будет следующим?

— А… а кто были п…первые двое?

— Мистер Пирсон — из деревни, вы знаете его. Он маляр, но подряжается и на другие работы.

— Да-да, п…помню. А м…могу я спросить, что…что ему было нужно? Ведь у…у в…вас не так часто бывают люди из д…деревни.

Когда Тилли рассказала о причине визита Пирсона, юноша кивнул:

— П…похоже, он порядочный человек.

— Да, очень порядочный.

— А…а второй посетитель?

— О-о, — лицо Тилли стало загадочным, — это целая история. К нам приезжала молодая девушка — молодая леди, и притом красивая.

Почему она так сказала? Хотя Анна Макджи, наверное, и правда могла показаться красивой, во всяком случае, если смотреть анфас или с правой стороны.

Глядя, как Джон, откинув голову и, судорожно раскрывая рот, пытается повторить с вопросительной интонацией ее слова — «Красивая молодая леди», — Тилли вдруг невольно напряглась от внезапно пришедшей ей в голову мысли. А секунду спустя эта мысль уже оформилась в схему. Тилли вспомнила, как Джон, имея в виду свое заикание, однажды грустно сказал: «Ни одной девушке это не понравится». Еще она вспомнила печальное лицо девушки, уверенной, что физический недостаток обрекает ее на вечное одиночество. И, наклонившись к Джону, Тилли спросила:

— Вы можете сделать кое-что для меня, Джон?

— Что угодно, Трот…Троттер. Ты же знаешь: все, что у…угодно.

— Вы можете приехать к нам на чашку чая в субботу?

— На ч…чашку чая?

— Да, на чашку чая. И для того, чтобы познакомиться с молодой леди, о которой я говорила.

— О… — Его лицо разом погасло. — Нет, нет, Тр…Троттер, не проси меня об этом. Ты же з…знаешь, каким я бываю с ч…чужими. И с тобой-то мне нелегко говорить, а ведь с т…тобой мне легче, чем с кем бы то н…ни было.

Наклонясь поближе, Тилли взяла Джона за руку:

— Пожалуйста, успокойтесь и дайте мне минутку, чтобы сказать. Если бы вы узнали, что какому-то человеку очень плохо, очень грустно и одиноко, и что вы своим взглядом, своей улыбкой можете утешить его в этом одиночестве, как бы вы поступили? Отошли бы в сторону?

— Я ничего н…не понимаю, Троттер.

— Попробую объяснить, Джон. У этой девушки есть один физический недостаток. Но она красива. — Тилли не сомневалась, что, когда мисс Макджи приедет к ней в субботу, она будет красива.

— Красива и с ф…физическим недостатком? Она что, к…к…калека?

— Нет. Фигура у нее просто замечательная. А еще у нее очень милое личико, чудесные глаза и шикарные волосы.

— Н…но ведь ты с…сказала, что у нее есть ф…физический недостаток! — Джон исподлобья взглянул на ее. — Т…только не говори мне, Трот…Троттер, что она тоже з…заикается.

Рассмеявшись, Тилли покачала головой, а затем, к огромному удивлению Джона, подняла руку и провела пальцем вдоль его нижней челюсти, от уха к подбородку, и ниже по шее. Когда палец уперся в воротничок, она сказала:

— У нее большое родимое пятно, оно идет примерно так, как я сейчас провела пальцем. И, судя по всему, ей постоянно напоминали об этом. Теперь это печальная, отчаявшаяся девушка. Знаете, зачем она сегодня приезжала?

Джон отрицательно покачал головой.

— Она слышала, как одна из горничных, которая иногда бывала в Мэноре, рассказывает другой о какой-то ведьме по имени Троттер.

— О! К…какой ужас! Бедная Троттер…

— Может быть, я и бедная, но представьте себе, как плохо ей, если она приехала сюда в поисках этой ведьмы.

— И т…ты пригласила ее п…приехать снова на ч…ч…чашку чая?

— Да. И мне хотелось бы, чтобы вы тоже приехали и помогли мне доказать ей, что люди не отвергают ее из-за этого проклятого родимого пятна.

— Но ей нужен м…молодой человек, м…мужчина, который мог бы р…разговаривать с ней, Троттер. А я н…не могу. А уж если г…говорить о недостатках, то у меня есть свой собственный, и я с удовольствием обменял бы его н…на ее н…недостаток.

— Ну, надеюсь, когда-нибудь вы сами скажете ей об этом.

— О Троттер!

— Я прошу вас, Джон. По-моему, я никогда ни о чем не просила вас, правда?

Какое-то время он смотрел на нее невидящими глазами, думая о своем, потом жалобно улыбнулся:

— П…п…помоги, Господи, этой бедной д…девушке, если она надеется найти во мне с…спасителя. Ведь я не с. смогу выговорить ни слова. В…вот увидишь.

— Да, увижу.

* * *

И Тилли увидела. Но сначала она совсем потеряла надежду увидеть в этот день кого-либо из молодых людей — с самого утра зарядил такой ливень, о котором говорят: разверзлись хляби небесные, и уже в половине четвертого ей пришлось зажечь лампу. Глядя на мистера Бургесса, облаченного в поношенный бархатный сюртук, по которому она еще накануне, в пятницу, основательно прошлась щеткой и губкой, Тилли заметила:

— Я не удивлюсь, если никто из них не приедет.

— Дай им время, дорогая, особенно девушке: ты же сама сказала, что ей добираться сюда целых восемь миль.

Первым приехал Джон. Когда он понял, что является единственным гостем, весь его вид выразил явное облегчение. Но он едва успел снять свой мокрый плащ и проговорить: «Я з…завел Бобтейла за дом, п…под навес», когда Тилли, глядя в окно, объявила:

— Надевайте-ка снова свой плащ, Джон, и отведите коня мисс Макджи к Бобтейлу — вдвоем им будет веселее. Боже милосердный, похоже, она промокла насквозь.

— О, Трот… Троттер! — Молодой человек почти выхватил из ее рук плащ, и, одеваясь на ходу, выбежал под дождь.

Стоя в дверях, Тилли смотрела, как он, ни слова ни говоря, взял у девушки поводья и повел коня за дом.

Когда Анна Макджи вошла в дом, ее лицо выдавало крайнее напряжение.

— Этот молодой человек… кто он? — тут же спросила она.

— Мой друг. Он как раз заглянул повидать нас. Давайте-ка пальто и шляпу, вы совсем промокли.

— Я… мне не надо было приезжать… то есть я не приехала бы, будь у меня возможность известить вас. О Господи! Мои волосы… — Девушка вытащила длинную булавку из своей велюровой шляпы и узел ее закрученных на затылке волос развалился и они упали ей на плечо толстым жгутом.

В тот момент, когда она, подняв руки к голове, подбирала и закалывала их шпильками, в комнату торопливо вошел Джон — вошел и замер, так и не убрав руку с железной щеколды двери, глядя на Анну.

Поправляя уже заколотые волосы и переводя взгляд то на Тилли, то на Джона, девушка пробормотала:

— Я… я… Боюсь, я не смогу остаться надолго… моя лошадь совсем мокрая, а у меня нет попоны.

— Я у…уже п…позаботился о ней. Я взял пару мешков, — он сообщил это, глядя на Тилли, — из дровяного с..с..сарая, Трот…Троттер, и накрыл ими обеих л…лошадей.

— Вы правильно поступили. А теперь идите-ка сюда, вы оба. — Она было направилась к столу, но тут же, словно спохватившись, обернулась к молодым людям: — О Господи, я забыла о своих обязанностях. Это мистер Джон Сопвит… Мисс Анна Макджи.

— Как вы поживаете? — Девушка чуть наклонила голову в сторону Джона, а он, сделав то же самое, ответил:

— Очень р…рад познакомиться с в…вами.

И тут оба повернулись на голос, донесшийся от печки:

— А я Герберт Винсент Бургесс, и никому нет дела до того, что мне до смерти хочется чаю, и что мой конь грызет удила в спальне в ожидании той минуты, когда он сможет помчать меня в Лондон, где мне предстоит ужин с человеком по имени Джонсон и его другом Босуэллом, а оттуда, подняв паруса на заре, я поплыву во Францию, чтобы позавтракать с Вольтером; а на другой день я вернусь обратно в Сити, хотя я отклонил приглашение милорда Честерфилда, потому что, знаете ли, когда уходишь из его дома, его лакеи всегда ожидают от тебя чаевых…

— О, успокойтесь, успокойтесь. — Смеясь, Тилли легонько шлепнула по плечу старика. — Ведите себя как следует. Никто не понимает ни слова из того, что вы тут наговорили.

— Я понимаю.

Удивленно обернувшись, Тилли увидела на лице девушки дружескую улыбку, а мистер Бургесс протянул ей руку, восклицая:

— Наконец-то, наконец-то! Идите сюда, моя дорогая. Наконец-то хоть одна родственная душа, наконец-то! Ты можешь в это поверить, Троттер?

Все рассмеялись, а когда юный Уильям, не привыкший к такому шуму, возмущенно залопотал, смех стал еще громче. Тилли ничего не оставалось, как вынуть сына из его корзины и показать присутствующим. Все тут же принялись выражать свое восхищение маленьким джентльменом, играть и разговаривать с ним. Лед был сломан.

Час спустя, стоя у окна, Тилли наблюдала, как Джон ведет лошадей к дороге, потом помогает мисс Макджи сесть в седло, садится сам, и они, бок о бок, трогаются в путь — не в сторону Мэнора, а по направлению в Гейтсхеду.

Тилли все еще стояла у окна, когда послышался голос мистера Бургесса, теперь надтреснутый от усталости:

— Через годик или около того они сыграют свадьбу, и все благодаря твоему колдовству.

Часть II

Возвращение домой

Глава 1

Они закончили обедать, выпили по рюмке портвейна, выкурили по сигаре и теперь направлялись в библиотеку — в день своего приезда Мэтью сразу выразил откровенное нежелание проводить вечера в гостиной.

Библиотекой служила длинная комната с лепными украшениями на потолке. Вообще-то лепнина была раскрашена в розовый и серый цвета, но со временем закоптилась от дыма, который частенько вырывался из открытой печки, если порыв ветра задувал в трубу.

Мэтью покашлял, поморгал и, указывая на камин, спросил:

— Когда его в последний раз прочищали?

— Н…н…не могу тебе сказать, Мэтью, н…но он дымит не так уж часто. Это все в…ветер: сегодня он так и воет в трубе.

— А мне кажется, что он воет каждую ночь. — Усевшись в кожаное кресло, Мэтью, вытянув ногу, носком сапога подтолкнул одно из поленьев подальше в огонь, потом откинулся на спинку и обвел глазами комнату.

Она выглядела точно такой же, какой жила в его воспоминаниях. Много раз рисовал он ее в своем воображении во все годы разлуки, но все же комната изменилась, хотя и не казалась меньше, чем прежде, как это обычно случается с комнатами и домами, которые снова видишь после долгого отсутствия. Пожалуй, напротив, комната даже казалась больше, правда, может быть, только по сравнению с тем, что он оставил в Техасе.

Мэтью не мог точно определить, что именно изменилось — не только в этой комнате, а и во всем доме, но он знал точно, что вся земля, лежащая за его стенами, и люди, живущие на этой земле, были чужими ему. Как будто бы, покидая Америку, он покинул родной дом. За последние дни он не раз задавал себе вопрос: «Зачем я вернулся?» Поместье, которым ему теперь приходилось заниматься, было не таким уж большим, не было промышленного производства, о развитии которого стоило бы заботиться и которое было бы связано с поместьем. Вот если бы работала шахта — тогда другое дело… Шахта. Он съездит туда завтра. Он должен что-то делать. Праздность просто сводит его с ума.

Мэтью вздрогнул, когда Джон, угадав его мысли, проговорил:

— Т…тебе все кажется н…не таким, Мэтью. Тебе н…не хотелось возвращаться домой, ведь п…правда?

— Да, Джон, не хотелось. Совсем не хотелось. Здесь и делать-то нечего. Это мертвое место.

— Д…да, согласен, но в г…городах-то — другое дело. Вот ты с…сегодня ездил в Ньюкасл: там жизнь так и бьет к…ключом. Ты н…не можешь отрицать этого.

— Да, с виду жизнь там действительно бьет ключом, но… — Мэтью наклонился вперед и уставился на огонь, — мне кажется, что все эти предприятия, компании, фабрики, шахты — все, что там есть, можно уместить в ореховую скорлупку. — Он резко повернулся к Джону. — Понимаешь, за эти три года я привык к простору, к огромным пространствам, где нет ничего, кроме природы, — это тысячи и тысячи миль. Но когда ты попадаешь в город — о, там жизнь действительно бурлит. Сегодня в Ньюкасле у меня возникло впечатление, что все там топчутся на месте, создают только видимость деятельности. А в каком-нибудь тамошнем городе, таком же, как Ньюкасл — хотя там нет таких городов, как Ньюкасл, во всяком случае, в смысле внешнего вида, — там все торопятся, рвутся вперед, использую время до последней секунды. Это совершенно другой мир, Джон. Никакие слова, никакие объяснения не дадут тебе представления о нем. Надо видеть все это собственными глазами… Эх, давай-ка выпьем по глотку. — Мэтью протянул было руку к шнурку звонка сбоку от камина, но тут же опустил ее, и на его широком лице появилось почти сердитое выражение. — Терпеть не могу звонить женщинам. Если мне придется остаться здесь, я непременно наберу мужскую прислугу. Нельзя организовать нормальную жизнь в доме, где нет дворецкого и лакея — как минимум.

Джон встал и проговорил почти так же сердито, как только что говорил Мэтью:

— Я с…сам принесу п…поднос. А жизнь в доме была о…организована очень даже хорошо и без мужской п…прислуги — притом в течение м…многих лет. Во всяком случае, у отца не было средств, чтобы н…нанимать мужчин, и нам н…не было бы так хорошо и у…уютно в доме, если бы не Тр…Тр…Троттер.

Ну вот, он опять произнес это имя. В конце концов, мужчина должен поступать в соответствии со своими убеждениями, а Мэтью несправедлив к Троттер. Не пробыв дома еще и суток, он заявил:

— Послушай, я не желаю больше ничего слышать о Троттер. А что касается ее возвращения сюда — нет, окончательно и бесповоротно.

Взгляды братьев встретились. Мэтью, откинув голову на высокую спинку кожаного кресла, пристально взглянул в худое, продолговатое, с тонкими чертами лицо младшего брата, с упавшей на высокий лоб прядью прямых волос — черных, в отличие от его собственной светлой шевелюры. Мэтью стригся всего неделю назад, но волосы уже успели отрасти, обещая, при отсутствии надлежащего ухода, вскоре превратиться в подобие медвежьей шапки королевских гвардейцев. Запустив в них пальцы, Мэтью простонал:

— Боже мой, Боже мой, воистину яблоко от яблоньки… Куда отец, туда и ты. В конце концов, что значит разница в одиннадцать лет, когда речь идет о любви?

— Мэтью! — Возмущение Джона было так велико, что на какое-то время он перестал заикаться. — Как ты смеешь? Тр…Тр…Троттер мне как мать… Ч…черт бы тебя п…побрал! М…М…Мэтью! Черт бы т…тебя побрал!

Встав из кресла, Мэтью положил руки ему на плечи:

— Прости. Мне жаль, что все так вышло. Честное слово, жаль. Но вот только… видишь ли, она уже разрушила столько жизней.

Джон с усилием сглотнул; лицо его, минуту назад, словно выбеленное известью, понемногу снова порозовело, но голос его прозвучал весьма жестко:

— Я не согласен с… с тобой. Т…ты не мо…можешь возлагать на нее в…вину за то, что делал и к…как себя вел о…о…отец. А я в…вообще думаю, что она была с…спасением для отца. Б…без нее он п., просто сошел бы с ума.

— Может быть, ты и прав. — Мэтью опять подошел к своему креслу. — И уж, конечно, не надо, чтобы она стала причиной нашего раздора. Послушай-ка, — усевшись, он поднял глаза на Джона, — завтра я собираюсь на шахту. У меня появилась мысль: а не открыть ли ее снова?

— С…снова открыть ш…ш…шахту? Да ведь д…для этого потребуется к…как м…минимум небольшое с. состояние.

— Ну, положим, небольшое состояние у меня есть. Скажем так: пара небольших состояний.

— 3…значит, ты с…собираешься остаться? Осесть в этих местах?

— Пока не знаю. Дядя хочет, чтобы я вернулся. А пока я здесь, возобновление работы на шахте послужит мне зарядкой для мозгов, иначе я сделаюсь таким же, как все тут: начну скакать сломя голову по полям, пить, таскаться по девкам… Хотя против последнего я не возражаю.

— О Мэтью!

— О Мэтью! — передразнил он младшего брата. — Чересчур уж ты праведен, братец. Таких на свете даже днем с огнем не сыщешь.

— Я в…вовсе не п…праведен. Н…на самом деле ты н…ничего не знаешь обо мне. Н…н…но должен же быть к…какой-то предел. Д…должен.

— И каким же образом ты собираешься его установить? — усмехнулся Мэтью.

— Т…ты! Т…ты! — Джон потряс в воздухе кулаком. — Ты просто н…невозможен!

— Ну так что, ты сходишь за подносом или мне позвонить, чтобы его принесла какая-нибудь баба?

Когда Джон вышел, яростно хлопнув дверью, Мэтью, уперевшись ладонями в подлокотники, плотнее вжался в кресло и, не отрывая глаз от пылавшего в камине огня, сквозь стиснутые зубы пробормотал:

— Троттер! Троттер!

* * *

— По-моему, ему недолго осталось, девуля.

— Да, теперь уж недолго.

— Ну, не надо горевать. — Бидди положила руку на плечо Тилли. — Он уже старик и, по всему видать, вполне доволен тем, как прожил жизнь. Все, что ему было нужно — это его книги, и они у него были. И с тобой ему повезло: ты рядом, заботишься о нем.

— Это мне повезло с ним, Бидди.

— Ну да, и тебе повезло, если ты сама так считаешь. И у тебя всегда будет крыша над головой, если ты захочешь жить тут. Это самое малое, что он мог для тебя сделать. Конечно, это место не слишком-то подходит для тебя, но пока что сойдет… Иногда меня зло берет. — Бидди взяла со стула свое длинное черное пальто и, пока Тилли помогала ей облачиться в него, продолжала рассуждать: — Твое место там, и твоего мальчугана тоже. Эх! — Женщина покачала головой. — Никак не пойму, что он за человек. Возвращается из шахты — чумазее некуда: я и своих-то ребят никогда не видала такими. Говорят, он забирается в такие места, куда никто другой не смеет и носа сунуть. И такой уж своенравный! Вот хозяин — тот такого не делал, сколько помню. Конечно, хозяин — он и есть хозяин, своя рука — владыка, но этот… Говорит с тобой так, будто ты грязь у него под ногами, а потом тут же выйдет на двор и болтает с моими парнями, как ни в чем не бывало, словно и сам сделан из того же теста. То заносится так, что и глянуть-то на него боязно, а то вроде бы и сам забывает, кто он такой. А вот мистер Джон совсем другой. Даже пытался извиниться передо мной за братца: сказал, что, мол, там, в Америке, у них жизнь совсем не как наша. Ну ладно, я еще могла бы понять, держись он со всеми одинаково, но уж как он грубит мне и девочкам… О, кстати! Послушай-ка, девуля, что ты думаешь о мистере Джоне и той барышне, которую он обхаживает?

— По-моему, им очень хорошо вместе.

— Вот и я тоже так думаю. Я-то видела ее всего раз, да и то издалека, но вроде бы хорошенькая. Она стояла во дворе, смотрела на лошадей. В дом он ее не повел: Кэти сказала, он, мол, не хочет, чтобы она встречалась с мистером Мэтью, потому что, мол, он имеет зуб на всех женщин. Готова поспорить, что у него там, за морем, была какая-нибудь история, которая плохо кончилась.

— Я бы не удивилась, Бидди.

— Ох. Что это я разболталась, а ведь у тебя дел по горло! — Бидди ловко приколола к волосам шляпку, обмотала шею длинным шерстяным шарфом и надела перчатки того же цвета. — Ладно, девуля, я пошла. Ближе к вечеру заглянут Кэти или Пег. А знаешь, забавно получается, — уже в дверях Бидди вдруг круто обернулась и указательным пальцем ткнула Тилли в грудь, — он ведь знает, что я наведываюсь сюда: видел, как Артур меня подвозит. Он даже как-то по дороге обогнал нас на своем коне. А Кэти говорит, мол, пару раз он следил за ней и даже однажды увязался следом — посмотреть, куда это она ходит. Короче, он знает, что мы Бошам тут, но ни разу не промолвил ни словечка. Забавный парень… Ну ладно, девуля, я пошла. Так, говоришь, доктор сегодня заедет?

— Да, он обещал заглянуть.

— Что ж, конечно, он ничего не сможет сделать, но все-таки хорошо, что он принимает это так близко к сердцу. Не то, что старик Кемп. Ну, все, пока, девуля.

— Пока, Бидди. Смотри, будь осторожна. Если Артура еще не будет на перекрестке, подожди его. Не надо идти всю дорогу пешком.

— Ладно, ладно, не беспокойся.

Когда Бидди исчезла из виду, Тилли, уже успевшая продрогнуть на ледяном ветру, закрыла дверь и подошла к бельевой корзине, стоявшей возле печки. Склонившись над сыном, она взяла в ладони пухлое личики и нежно потрясла его; малыш радостно загукал и ухватился за ее руку. Ему шел уже пятый месяц, он рос не по дням, а по часам и был такой красавчик — сущий ангелочек. Всякий раз, глядя на малыше, Тилли ощущала в сердце сладкий трепет: и когда он бодрствовал, и когда мирно спал в своей корзине. Она сунула в рот ребенку самодельную пустышку — маленький мешочек с сахаром, и мальчик принялся упоенно сосать его, вцепившись ручонками в другой конец.

Подойдя к огню, Тилли помешала половником в кастрюле с супом, который разогревала просто так, по привычке. Самой ей есть совсем не хотелось, а подавать обед мистеру Бургессу не было смысла: он уже два дня не прикасался к еде, он больше не нуждался в ней. Отставив кастрюлю в сторону, Тилли вытерла руки и направилась в спальню.

Старый учитель полулежал, обложенный подушками. Он не повернул головы, когда Тилли вошла, но ощутил ее присутствие — его пальцы, лежавшие на одеяле, пошевелились. Тилли взяла его бледную, холодную руку в свои, и старик прошептал:

— Троттер. Дорогая моя Троттер.

Освободив одну руку, Тилли придвинула к кровати стул и села. Старик поднял на нее глаза и улыбнулся. Тилли не могла произнести ни звука, она почувствовала, как у нее сжимается горло.

— Вот и кончается мое время, дорогая.

Тилли не ответила.

— Мне очень повезло в жизни. Я должен сказать тебе кое-что, Троттер.

Она молча ждала. Наконец он заговорил снова. И от этих слов, произносимых чуть громче, чем шепотом, она почувствовала, что ком у нее в горле растет и она вот-вот задохнется.

— Я любил тебя, Троттер. Любил, как все остальные. Нет, еще больше — так, как тебя любил он. Когда он умер, — умер рядом с тобой, держа тебя за руку, я подумал: «Вот если бы и мне выпало такое… Если бы и мне так повезло». Бога нет, Троттер. Воображать, что он есть — чистое ребячество. Есть только мысль и ее сила, и вот моя мысль сделала так, что мое желание исполняется.

Последнее слово Тилли едва расслышала. Слезы застилали ей глаза — она не в силах была видеть выражение лица мистера Бургесса. Ее душа беззвучно кричала. Но вслух Тилли все же пробормотала прерывистым шепотом:

— Спасибо, что вы были в моей жизни.

Жена священника научила ее читать и писать, но она ни за что не смогла бы дать ей те знания, которыми наполнил ее этот старик — для Тилли он был кладезем всех премудростей. Не было темы, на которую он не мог бы говорить — и все же он был так скромен, что считал себя невеждой. Однажды он сказал ей: «Как Сократ, я могу сказать, что не обладаю знаниями, которыми стоило бы хвастаться, но я чуточку выше других людей, потому что вполне сознаю свое невежество. Я не думаю, что знаю, чего не знаю, но в меру моих скромных сил я стараюсь узнать это».

Тилли не сомневалась, что ей очень повезло, и она целых двенадцать лет была подругой джентльмена. Но все же не он научил ее мыслить. Он научил ее любить — это было совсем другое; он научил ее, что акт любви заключается не только в физическом соединении тел, что физическое наслаждение умаляется наполовину, если в нем не участвует разум. И только мистер Бургесс — вот этот старик, доживавший свои последние часы или минуты, научил ее пользоваться своим разумом. Как-то раз он предупредил ее: «Однажды проникнув с помощью разума за завесу повседневности, ты больше никогда не будешь знать покоя, ибо мысль твоя не успокоится, а поведет к новым приключениям, в новые, незнакомые дотоле сферы, постоянно задавая вопрос „почему". И, поскольку внешний мир не сможет дать тебе верного ответа, ты будешь вечно душой и разумом своим искать истины».

Тилли вспомнила, до какой степени была потрясена, впервые услышав от него, что в мире нет такой вещи, как Бог. Что есть многочисленные боги, созданные разными людьми в соответствии с тем местом, эпохой и условиями, в которых они сами сформировались. Что же касается христианства, то мистер Бургесс уподоблял его надсмотрщику, управляющему рабами посредством бича, сплетенного из ремней, именуемых вероисповеданиями, да еще страха. Того самого, который обладает властью ввергать души в никогда не угасающее, всепожирающее пламя. «Кто посмел бы, — спрашивал он ее, — не поверить в этого Бога, который, отказав тебе в прощении грехов, может швырнуть тебя в ад, откуда никогда не будет выхода?» И сам он, учитель Бургесс, не начни он думать своей головой, уверовал бы в этого Бога — ему совсем не улыбалась перспектива испытать боль и мучения в этом ли мире, в ином ли. Теперь подобные высказывания уже не шокировали Тилли.

Тилли все еще не могла взглянуть на мистера Бургесса, но вдруг почувствовала, что он прижал ее ладонь к своей щеке. Она наклонилась поближе, оперевшись локтем о спинку кровати, и оставалась в такой позе до тех пор, пока рука не затекла.

Наконец слезы перестали литься, а в глазах прояснилось. Тилли осторожно высвободила свои пальцы из руки старого учителя и, склонившись, коснулась губами его лба. Молодая женщина знала, что он уже не может почувствовать этого.

Милый, милый мистер Бургесс. Милый, дорогой друг. Его глаза, остановившиеся прямо на ней, улыбались. Тилли осторожно прикрыла их еще теплыми веками и уже собиралась сложить ему руки на груди, но заколебалась — он не верил ни в какие кресты. И куда бы не летела сейчас его душа, она уж точно летела не в ад. Если на свете есть Бог — а у Тилли на этот счет имелись свои сомнения, и достаточно серьезные, — если действительно есть подобное существо, Оно сейчас наверняка взвешивает на своих весах все то добро, которое сделал за свою жизнь этот человек. Правда, Тилли знала его всего лишь пятнадцать лет, но все это время его единственной целью было помогать людям, помогать им помочь самим себе. И ей он действительно помог помочь самой себе. С его кончиной ее жизнь опустела. Заменить старого учителя она никогда и ничем уже не сможет.

Но, накрывая его лицо простыней, Тилли на какое-то краткое мимолетное мгновение вдруг испытала странное чувство радости. Она представила себе их там, их обоих: смеющихся и беседующих, как это не раз бывало в жизни — Марка и наставника его детей.

Больше она не плакала о смерти мистера Бургесса.

Глава 2

Похоронный кортеж был невелик. Артур, Джимми и Билл Дрю вместе с Фредом Лейберном вынесли из домика дубовый гроб, поставили его на катафалк, и когда он тронулся, Мэтью и Джон Сопвиты сели в свою карету. За ней последовала вторая, в которой ехали все четверо мужчин. Правда, ее с большой натяжкой можно было назвать каретой — это была просто крытая повозка, которой пользовались главным образом для того, чтобы привозить товары из города, а время от времени ее нагружали даже свиными тушами и овощами. Но в этот день она пришлась как нельзя кстати — ветер безжалостно хлестал своими ледяными струями, а низко нависшее свинцовое небо грозило обрушиться снегом.

Бидди, стоявшая рядом с Тилли у окна, тихо сказала:

— Ему повезет, если он окажется под землей до снегопада: того и гляди начнется эта круговерть. Пойдем, девуля, нет никакой надобности стоять тут.

Бидди отошла от окна, но Тилли продолжала стоять, устремив невидящий взгляд на уже опустевшую дорогу. Нечаянная радость, испытанная ею в минуту смерти мистера Бургесса, покинула ее — глубокая печаль заполнила все ее существо. Тилли снова чувствовала себя покинутой, как тогда, когда умер Марк. От печки до нее донесся голос Бидди:

— Я не ожидала, что его милость соизволит явиться. Ты с ним виделась в первый раз?

Тилли не сразу уловила смысл вопроса, и только через несколько секунд ответила:

— Да-да, в первый раз. — Одновременно вспомнив, какое удивление, почти шок испытала она менее чем полчаса назад, лицом к лицу столкнувшись с ним в этой самой комнате.

В нем ничего не осталось от того Мэтью, которого она помнила: и мальчиком, и юношей, и молодым человеком он всегда имел высокомерный вид. Только теперь эта надменность стала еще заметнее, как будто выросла и развилась вместе с его телом. Тилли представляла себе его более высоким, однако он, возможно, недобрал роста из-за того, что так сильно раздался вширь. Серое пальто, распираемое его широкими плечами, казалось вот-вот лопнет; широким было и его лицо, с глубоко посаженными глазами, а его волосы, когда-то золотые, слегка вьющиеся, превратились в густую неухоженную копну. Они были подстрижены, но весьма странным образом — Тилли поняла как выглядит голова Мэтью, когда Бидди однажды сказала, что он подстрижен «под горшок» — на шее и затылке волос не было, а там, где они были, их длина нигде не превышала двух дюймов. Тилли не верилось, что ему всего двадцать пять. Мэтью выглядел лет на десять старше: его голос и манера поведения создавали впечатление вполне зрелого человека. Зрелого и жестокого.

Прежде чем заговорить, он долго рассматривал ее не мигая, а потом произнес, — не приветствие, не слова утешения, — он сказал просто:

— Всем нам когда-нибудь придется умереть, а старик, что ни говори, хорошо пожил.

От этих слов, таких бесчувственных, таких неуместных, в душе Тилли взметнулась волна гнева, и она едва сдержалась, чтобы не наброситься на него и не выгнать прочь. А вот Джон, напротив, явил собой воплощение доброты и учтивости, и его запинающиеся слова пролились бальзамом на ее душу:

— Мне б…будет не хватать его, Тр…Тр…Троттер, но н…не так, как т…тебе. И он о…о…очень любил тебя.

Она не ответила Джону; она не разжала губ, пока братья находились в комнате. И даже когда четверо мужчин подняли и стали выносить гроб, она не проронила ни слова, и вообще ничем не выказала волнения, ибо слезы, пролитые в присутствии мистера Мэтью — она чувствовала это — наверняка отозвались бы каким-нибудь его насмешливым или саркастическим замечанием.

Теперь Тилли хорошо понимала, почему Бидди так трудно ладить со своим новым хозяином. Да разве не было с ним трудно всегда, с самого начала? А Бидди еще надеялась, что она, Тилли, сможет вернуться в Мэнор… Да никогда! Никогда, пока он хозяйничает там.

Тилли подошла к столу. Бидди, накрыв его белой скатертью, расставляла чайные приборы.

— Давай-ка выпьем по чашке чая, девуля, — сказала она, — да и перекусим заодно. Сюда никто не вернется. Парни отправятся прямо на кухню — Кэти соберет для них на стол. Да и мне к тому времени надо бы быть там — дел много. Садись, перестань трудить ноги. Все кончилось.

Какое-то время женщины молча сидели за столом. Потом Бидди тихо спросила:

— Что ты собираешься делать, девуля? Останешься тут?

— Да, Бидди. Все равно я ничем не смогу заниматься, пока он не подрастет. — Тилли обернулась и взглянула на сына. Он заулыбался в ответ на ее взгляд и довольно загукал. — Конечно, если меня никто не тронет, — добавила она.

— Нет, тебя никто не тронет. Уж чего-чего, а этого, думаю он терпеть не станет. А не он, так мистер Джон. Если кто-нибудь из деревни попробует досаждать тебе, этот парень так отделает их плеткой, что неповадно будет.

— Пока в деревне живет хоть один из Макгратов, у меня не будет покоя, Бидди.

— Ну, их осталось раз-два, и обчелся: только старуха да ее сын.

— И его дети.

— Ах да-да, и его дети. Малые-то иногда бывают похлеще взрослых. Но все равно не стоит тревожиться.

Воцарилось молчание, немного погодя Бидди осторожно спросила:

— А что ты скажешь, если он возьмет да и попросит тебя вернуться?

— Он не попросит, и я не вернусь, — холодно ответила Тилли. — Так что не рассчитывай на это, Бидди.

— Да, ты права, девуля: и он не попросит, и ты не вернешься. Но как бы то ни было, теперь это твой собственный дом, и у тебя есть собственные средства. А если ты избавишься от кое-каких книг, тут вообще будет замечательно.

Тилли кивнула:

— Я постараюсь, чтобы тут было замечательно, но от книг избавляться не собираюсь. Я перенесу их на чердак.

— А ведь он так и не забрал те полсотни, что ему завещал хозяин.

— Да, не забрал.

— Теперь они, наверное, твои: ведь он все оставил тебе.

— Может быть, и мои, но я не стану требовать их.

Бидди презрительно фыркнула:

— Если потребуешь, он еще возьмет да и в суд подаст — с такого станется. Знаешь, даже как-то не верится, что он еще совсем молодой парень. С виду-то он постарше моего Генри, а ведь Генри уж под сорок.

Тилли ничего не сказала на это, но про себя подумала: «Какова же жизнь там, в этой Америке, если она способна до такой степени изменить человека?» То есть изменить внешне, ибо внутренне — она ощущала это — Мэтью оставался таким же, каким был всегда: избалованным, самоуверенным, высокомерным. Он должен был главенствовать всегда и во всем, подчинять своей воле каждого, на кого только падал его взгляд, а тому, кто противился этому, приходилось несладко.

Вначале несладко приходилось его нянькам, потом ей. В школе, где он учился, учителям и воспитателям удалось немного прибрать его к рукам, однако ненадолго — студент, изредка наезжавший в Мэнор навестить отца, был по определению его бабушки «выскочкой». Но это определение было не совсем точным — в отличие от подлинных выскочек, Мэтью принадлежал к своему классу не потому, что поднялся из низов, а по рождению. А это были абсолютно разные вещи.

Прошла неделя. Выпало много снега, потом он подтаял, и дороги превратились в грязное месиво. Но сегодня дул холодный ветер и с самого полудня температура падала все ниже. «Если это продолжится, — подумала Тилли, — к вечеру, похоже, ударит мороз, а завтра дороги станут скользкими, как стекло».

Сказав себе, что работа — лучшее лекарство от одиночества, Тилли все эти дни трудилась, не покладая рук, с рассвета до самой ночи, прерываясь только для того, чтобы покормить сына и приготовить что-нибудь перекусить для себя. Снуя вверх и вниз по деревянной лестнице, она перенесла на чердак все книги — по ее подсчетам, около двух тысяч томов — и принялась укладывать их начиная от того места, где стропила смыкались с полом и куда ей приходилось забираться чуть ли не ползком.

Тилли решила, что передняя, не занятая книгами, будет служить ей спальней; главную комнату она полностью освободит от книг, а бывшую спальню мистера Бургесса превратит в кабинет. С прицелом на это она отобрала книги, которые собиралась оставить внизу, чтобы иметь их под рукой, ведь когда закончатся хлопоты в домике, у нее будет только одна забота — ребенок, появится свободное время, которое нужно будет чем-то занять. А что может быть лучше чтения и самообразования? Мистер Бургесс похвалил бы ее, узнав, что она собирается и дальше развивать полученные от него знания. Иногда Тилли становилось не по себе при мысли, что ей придется постоянно быть одной, что не с кем будет поделиться своими успехами…

Она не видела никого из обитателей Мэнора уже четыре дня, и это было довольно странно. Еще она удивлялась тому, что ребенок, ее любимый малыш, и заботы о нем все же оставляют место в ее душе для потребности в общении с другими людьми. Но, тем не менее — это был факт, и он порождал у нее чувство вины.

Тилли взглянула на сына. Он мирно посапывал в своей корзине. В печи ярко пылал огонь. Тилли сделала в комнате небольшую перестановку, перестирала все занавески и накидки, разложила на каменном полу, через равные промежутки, пять из шести ковриков, ранее находившихся у нее, наверху, и в спальне мистера Бургесса: комната стала выглядеть гораздо уютнее.

Сняв платье, в котором она занималась домашними делами, Тилли надела другое — фиолетовое, из рубчатого плиса. Это платье очень нравилось Марку, а мистер Бургесс любил повторять, что оно очень идет ей. Переодевание в середине дня вошло у Тилли в привычку с тех пор, как она стала обедать вместе с Марком. До того, как началась их связь, она всегда ходила в форменном платье прислуги. Но в тот день, когда она впервые села за стол с Марком, он сказал:

— Ты будешь каждый день переодеваться к обеду, Тилли.

Идея понравилась ей и со временем незаметно перешла в потребность.

Ветер переменился, в трубе завыло и заурчало. Подойдя к печи, Тилли взяла несколько приготовленных поленьев и уже собиралась положить их на раскаленные докрасна уголья, но вдруг подумала: «Дрова хорошо прогорели — как раз в меру для того, чтобы испечь лепешку на сковороде. Почему бы не побаловать себя?» Но она терпеть не могла парить, жарить для себя одной, да к тому же уже переоделась. Нет уж, лепешками она займется завтра утром.

Тилли положила поленья в огонь, вытерла руки и подошла к корзине, чтобы взять сына на руки. Но в тот момент, когда она склонилась над ним, в дверь постучали. Видимо, кто-то пришел пешком: она не слышала ни стука копыт, ни скрипа колес.

Тилли открыла дверь и обмерла. На пороге стоял мужчина и, не сводя глаз, смотрел на нее.

— Можно войти?

Отступив в сторону, она взглядом проследила, как он остановился, быстро огляделся, подошел к огню и снова остановился между столом и диваном. Тогда она смогла сделать пару шагов от двери.

— Я пришел, чтобы извиниться. Джон сказал, что в прошлый раз я был груб с вами.

Она продолжала молча пристально смотреть на него, пока он не воскликнул несколько раздраженно:

— Что я могу сказать, кроме того, что пребывание в Америке не улучшило моих манер?.. — И, глянув по сторонам, спросил: — Я могу сесть?

Она, как во сне, сделала еще два шага и, рукой указав на стул напротив дивана, ответила:

— Да, конечно.

Он сел не сразу: сначала жестом преувеличенной учтивости протянул руку в сторону дивана и лишь после того, как Тилли села, уселся сам — лицом к ней и к ребенку, который по-прежнему спал в своей корзине в ногах дивана, поближе к огню.

Тилли ответила на прямой, немигающий взгляд своего нежданного гостя таким же открытым взглядом, но он смотрел на нее так долго, что ей стало неловко. Отводя глаза, она сказала:

— Я знаю вас достаточно давно, Мэтью, чтобы понимать, что вы отнюдь не считаете свое тогдашнее поведение по отношению ко мне таким, за которое стоило бы извиняться. Может быть, вы сразу перейдете к делу и сообщите мне о цели своего визита?

Он улыбнулся, и улыбка разом изменила его лицо: куда только исчезли надменный вид и холодный взгляд! Он моментально сделался привлекательным, даже красивым. А когда он заговорил в ответ, его улыбка перешла в смех.

— Вот это та самая Троттер, которую я помню: прямо к делу, безо всяких околичностей. А теперь, парень, давай-ка разберемся во всем как оно есть. Ты сунул лягушку мне в постель, а я сунула лягушку тебе за шиворот. — Откинув голову назад, он несколько раз кивнул, продолжая говорить: — Да-да. Джон неустанно говорит, что Троттер сделала много хорошего, когда была с нами. Ну а я могу сказать, что Троттер, когда была с нами, сделала пару-тройку не слишком-то хороших вещей. Вещей, которые напоминают о себе и по сей день. Например, кошмарами.

Ее губы беззвучно повторили это слово, потом она переспросила вслух:

— Кошмарами?

— Да, мисс Троттер, кошмарами. Первый из них я испытал, когда находился в интернате. Я поднял на ноги весь дортуар[2] своими воплями: мне приснилось, что я весь перемазан какой-то слизью, и по мне ползают лягушки.

Она слушала серьезно и внимательно, в ее глазах появилась тревога.

— Мальчики чуть не начали выпрыгивать из окон, — продолжал Мэтью. — Они решили, что у нас пожар. Но в Техасе было еще похлеще. Представьте себе: полный дом мужчин, каждый из которых за свою жизнь успел побывать не в одной переделке, но уж если я ору, так я ору — они все до одного повскакали и схватились за свои ружья и револьверы. Они подумали, что это индейцы угоняют их лошадей. Представьте себе: десяток мужчин в одном нижнем белье выскакивают из дома в темноту. А ведь это был первый раз за несколько месяцев, когда они сняли верхнюю одежду!

Тилли смотрела на него, а он смеялся, запрокинув голову. Тревога исчезла из ее глаз.

— Вы преувеличиваете, — сухо заметила она.

Мэтью перестал смеяться, пристально посмотрел на нее, потом ответил уже серьезно:

— Да, пожалуй — немного. Но что касается кошмаров — это правда. У меня действительно бывают кошмары, Троттер, — с тех самых пор, как вы сунули мне лягушку за шиворот. И всегда, всегда о лягушках: больших, маленьких, гигантских. И все они ползают по мне и пачкают меня своей отвратительной слизью.

— Нет! — Она даже подалась назад. — Только не говорите, что это я виной тому, что у вас бывают кошмары.

— Но ведь это правда: за них я обязан вам.

Она откашлялась и облизала пересохшие губы:

— Но в таком случае у меня тоже должны были бы случаться кошмары: ведь вы сунули лягушку мне в постель.

— Да, я это сделал. Но ведь вы были тогда взрослой девушкой — вам было шестнадцать, а я был всего лишь десятилетним мальчишкой, и притом весьма впечатлительным, легкоранимым.

Склонив голову на бок, она в упор взглянула на него.

— Легкоранимым? — повторила она, и почувствовала, что говорит тоном и словами Бидди, когда закончила: — Ну, если вы были легкоранимым ребенком, тогда я — Папа римский.

Мэтью снова рассмеялся, но на этот раз негромко, продолжая смотреть на нее, потом спросил:

— Почему вы думаете, что я был таким уж чертенком?

— По-моему, вы таким родились.

— «Такими» никто не рождается. Я думал, вам известно это — среди прочей премудрости, почерпнутой вами у покойного мистера Бургесса. Это окружающая нас обстановка, условия жизни делают нас такими, какие мы есть. Мы жили в одном доме с матерью, но я виделся с ней минут по пять в день — не более, и так было день за днем, год за годом. Даже до того, как она улеглась на свой диван, я не помню, чтобы когда-нибудь видел ее дольше. Я не помню, чтобы она меня обнимала. Не помню, чтобы когда-нибудь ощущал ее любовь. И никто из детей не чувствовал этой материнской любви, но я был ее первенцем. Я таил злобу на других, хотя и знал, что никто не получает от нее больше, чем я. Если бы я рос в доме вашей Бидди, которая, судя по всему, без памяти любит вас, а вы ее, уверен, я был бы гораздо более счастливым человеком. У меня не было бы причины вымещать свою обиду на ком бы то ни было. А я вымещал — подстраивал всякие пакости нянькам и горничным, а мой отец приходил и грозился выпороть меня. Он так никогда и не выпорол меня. А я мечтал, чтобы он сделал это, ведь тогда я бы знал, что кое-что значу хотя бы для него. Я любил отца. Вы знаете об этом, Троттер?

Она заколебалась прежде чем ответить:

— Что ж, вы выражали эту любовь довольно своеобразно. Вы покинули отца задолго до его смерти. Могли хотя бы иногда навещать его.

— Я не был нужен ему, Троттер. Единственный, кто был ему нужен, — это вы, и вы у него были.

— И поэтому вы… вы ненавидите меня?

— Кто сказал, что я ненавидел вас?

— Вы показывали это всеми возможными способами во время ваших кратких визитов в Мэнор, а сейчас я что-то не заметила, чтобы ваше пребывание за границей что-либо изменило в этом смысле.

Он, потупившись, посмотрел на свои руки, лежащие на коленях, и тихо проговорил:

— Мне жаль, если вы так считаете. Но вы правы отчасти, я и в самом деле ненавидел вас. Что же касается того, что мое поведение по отношению к вам якобы не изменилось, боюсь… боюсь, мне пришлось бы слишком многое объяснить вам, чтобы вы поняли, и это никак не связано с моим пребыванием за границей. Но все-таки, в одном вы ошибаетесь. О… — Мэтью тряхнул головой, — сейчас не время разбираться в причинах и мотивах чьего бы то ни было поведения. Мне только хочется сказать… — Теперь он смотрел ей прямо в глаза, а его рот изогнулся в иронической усмешке. — Никто, ни один человек, будь он англичанином, ирландцем, шотландцем, валлийцем или кем угодно, проведи он три года в любом из американских штатов, особенно в Техасе, не сможет остаться таким же, каким был, или — позвольте особо подчеркнуть — сохранить утонченность манер. Америка — это другой мир. Хотя люди, которых встречаешь там, в основном выходцы отсюда. Но хватает одного поколения, чтобы превратить их практически в новых людей. Они вцепляются в жизнь мертвой хваткой или — на что способны лишь немногие — сами планируют ее. Они не такие, как здешний народ. Я думаю, что и сам уже стал другим. Во всяком случае, Джон это заметил. — Мэтью встал и подошел к огню. — В этой стране жизнь течет так медленно, что кажется, будто даже лошади здесь бегают не так быстро, как там. — Он хмыкнул, глядя на Тилли через плечо. — Помню, как-то раз я был на охоте. Мы выехали из ворот, проехали через поля, миновали лес. Мы скакали, вопя и улюлюкая, а мне все время казалось, что мы стоим на месте: единственное, что я мог видеть перед мордой моей лошади, — это равнина, равнина, бесконечная равнина, простирающаяся на десятки, сотни, тысячи миль. Одна только равнина, за пределами которой нет никакого иного мира, такая вечная и бесконечная, как небо над ней. То, что они там называют городом, — не более чем отметина от упавшего с этого неба метеорита. О Господи, Господи… — Мэтью опустил голову и рассмеялся. — Похоже, душа мистера Бургесса все еще витает здесь: ведь именно в таком тоне он всегда рассказывал об Америке, верно?

Повернувшись спиной к печке, он стоял, глядя на Тилли, а когда перевел глаза на ребенка, тот захныкал и завозился во сне. Тилли встала, взяла малыша на руки и, поддерживая под спинку, подняла так, чтобы его личико оказалось на уровне лица Мэтью.

На миг ей показалось, что молодой человек отвернется; она увидела, как на скулах у него заходили желваки. Но она ждала — ждала молча. И Мэтью заговорил первым:

— Это мой брат?

— Да.

— Однако вы не торопились.

Она почувствовала, как ее щеки заливает краска гнева. Повернув к себе сына, она прижала его головку к своему плечу, и Мэтью сказал, словно бы оправдываясь:

— Но ведь это правда, разве не так? А теперь, к сожалению, он — незаконнорожденный ребенок.

Ее губы были плотно сжаты, и она с трудом заставила их шевелиться.

— Это было мое решение. Я могла выйти замуж за вашего отца еще несколько лет назад. Теперь я жалею, что не сделала этого. Очень жалею. Тогда мой сын обладал бы всеми законными правами, а вы не стояли бы здесь и не смели оскорблять меня.

— О Троттер! — Внезапно он отвернулся и ухватился обеими руками за спинку дивана.

На мгновение ей показалось, что перед ней снова мальчишка по имени Мэтью, память перенесла ее в детскую. Вот так же они стояли там, и он говорил ей о том, что не хочет возвращаться в интернат. Она даже вспомнила, почему они тогда стояли так: он только что подрался с Люком. Братья поспорили — кто женится на ней, когда вырастет, и ни один не желал уступать. А еще он поведал ей, что один мальчик в школе будто бы поцеловал одну девочку в губы. Тилли даже представила себе лицо Мэтью, когда он спрашивал ее: «Ведь нельзя же целоваться в губы, пока вы не поженились. Ведь правда, нельзя, Троттер?»

Теперь она смотрела на его широкие плечи, на его опущенную голову, на его странно подстриженные волосы, смотрела и понимала, что этот необузданный, грозный Мэтью — очень несчастный человек. Он и ребенком-то не был счастлив, но о всей глубине его нынешнего состояния она даже и не подозревала.

Когда Мэтью снова повернулся к ней и заговорил, его голос был тих, и в нем слышались умоляющие нотки:

— Вы вернетесь в Мэнор? Ради этого я и пришел сегодня. Вы можете выбрать для себя любые комнаты, какие захотите, и… вы могли бы управлять домом, как и прежде.

Тилли почувствовала легкость во всем теле. Ничто не могло бы сейчас обрадовать ее больше, чем перспектива возвращения в Мэнор. Спускаться утром в кухню, обсуждать с Бидди меню на весь день, составлять список необходимых покупок; пройтись по комнатам, чтобы проверить, все ли в порядке, а потом, ближе к вечеру — не важно, зима или лето на дворе, — выйти в сад: не только ради прогулки, но и потому, что ей приятно взглянуть на парней Дрю за работой и сказать им об этом.

Почему же она колеблется? Тилли посмотрела в лицо стоявшего перед ней человека. Делавшие его некрасивым надменность и мрачность, улетучились. Перед ней снова был мальчик, но теперь она знала его лучше — хорошо, что он объяснил ей причину своего тогдашнего поведения. Так почему же, почему же она колеблется?

Почти удивляясь самой себе, она услышала собственный голос:

— Вы очень добры, но… но боюсь, что не смогу принять вашего приглашения.

Мэтью низко опустил голову и несколько секунд задумчиво молчал, потом коротко спросил:

— Почему?

— Полагаю… полагаю, тому есть много причин. Прежде всего, ваша сестра, миссис…

— А-а, Джесси-Энн, — презрительно, как плевок, прозвучало в его устах это имя. — Она просто маленькая стерва. Она всегда была такой и всегда будет такой. Прежде, чем приехать домой, я побывал в Скарборо. Она вела себя, как базарная торговка рыбой, и все из-за того, что я поручил управление имением Джону.

— Тогда какова же, по-вашему, будет ее реакция, если вы поручите дом мне?

— Черт бы ее побрал! — Мэтью рубанул рукой воздух и прошелся по комнате. — Мэнор — мой дом, он принадлежит мне, я могу распоряжаться им так, как захочу, и поручать управлять им тому, кому захочу. У Джесси-Энн нет ни малейшего права вмешиваться в мои дела. И потом, мы никогда не были особенно близки. Да, и вот еще что. — Его лицо вновь приобрело надменное выражение. Выставив вперед указательный палец, он сообщил: — Если вы не примете моего предложения, я найму мужскую прислугу — дворецкого, лакея, еще кого понадобится. А вашим Дрю это вряд ли придется по вкусу, верно? Они ведь усердно работают, стараются, как будто они родились в этом доме, как будто он принадлежит им, как будто они…

— Заботятся о его благополучии.

— О!.. — Мэтью склонил голову к плечу и пробормотал упавшим голосом: — Почему мы вечно пререкаемся? Почему мы не можем объявить перемирие? Что было — то прошло, и мне очень хочется забыть об этом.

— Весьма благородно с вашей стороны.

— Ваш сарказм совершенно неуместен, Троттер. — Это было сказано таким тоном и с таким видом, с каким хозяин дает указания прислуге.

Зато ее вид и тон в этот момент были видом и тоном человека, обращавшегося к равному себе:

— И ваш тон тоже! — почти выкрикнула она ему в лицо. — Я не ваша подданная и не ваша служанка — я независимый человек. Это мой дом — пусть маленький и бедный, но мой. У меня достаточно денег, чтобы спокойно дожить до конца моих дней и воспитать моего сына так, как я считаю нужным.

— Не будьте так уверены в этом: ваши акции, говорят, понизились в цене.

— Хорошо, пусть так. Но у меня остаются мои руки, а главное — моя голова. А теперь — вы получили ответ на свой вопрос, и я буду крайне признательна, если вы уйдете.

Мэтью стоял, вцепившись в узел своего галстука, пожирая Тилли своим свирепым взглядом.

Было впечатление, что он с минуты на минуту пустит в ход кулаки. Тилли даже вздрогнула — ей показалось, что это один из жителей деревни, грубый работяга, не имеющий ничего общего с джентльменом.

Потом, круто развернувшись, он схватил свой плащ и шляпу и направился к двери. А дойдя, обернулся и, едва шевеля губами, прошипел:

— Я понадоблюсь вам прежде, чем вы понадобитесь мне, Троттер.

Дверь захлопнулась с такой силой, что ребенок на руках у Тилли глубоко вздохнул, его личики сморщилось, и — редчайший случай — он сначала захныкал, потом расплакался во весь голос.

Рухнув в кресло, она принялась качать малыша. Глаза ее были закрыты, она маленькими глотками хватала воздух открытым ртом, охваченная таким страхом, какого не испытывала уже давно. Она не могла даже понять, откуда взялось это чувство — это был не тот страх, который вызывали у нее жители деревни. Тилли знала наверняка, что боится — боится его, Мэтью. Потом она задала себе вопрос: «Почему?» Ведь он ничего не сможет ей сделать. Разумеется, он может уволить всех Дрю и нанять мужскую прислугу, но он не может выгнать Бидди из ее домика, который теперь принадлежит ей по закону. Нет, ее страх никак не был связан с семейством Дрю, он был необъясним… Необъясним? Ответ пришел одновременно с заданным себе вопросом: она испугалась его безумия. Явного безумия.

Глава 3

Тилли не приходилось пользоваться повозкой с тех пор, как она поселилась в Мэноре, и сейчас ей очень не хотелось ехать на ней, но необходимо было сделать кое-какие покупки, вот Артур и предложил отвезти ее в Шилдс. Конечно, там было мало вероятно встретить кого-нибудь из деревенских, но поездка предстояла утомительная и даже опасная для ребенка — на улице было холодно.

Оставалась всего неделя до Рождества, и Тилли понимала, что ехать все равно придется — за нужными вещами, а не за подарками. Единственные подарки, которые она собиралась преподнести, были адресованы членам семьи Дрю. Тилли уже несколько недель подряд вязала шарфы, перчатки, варежки, а для Бидди она связала очень красивую шаль. Еще ей хотелось порадовать подарком и себя — купить шерстяной ткани на теплое зимнее платье, а для сына — фланели на рубашечки и костюмчики.

Накануне она договорилась с Кэти, что та улизнет (именно это слово употребила Кэти) из дома на пару часов, чтобы присмотреть за ребенком. Артур должен был привезти сестру, забрать Тилли и отвезти ее в Шилдс. Там, пока он ездит за недельным запасом фуража для лошадей, Тилли должна была сделать покупки, а потом встретиться с ним у Милл-Дэма, чтобы вместе вернуться домой.

Тилли оставалось только надеть капор, когда она услышала доносящийся с дороги конский топот. На ходу, взглянув в окно, она вдруг отступила на шаг и замерла. Это не был Артур на своей повозке — это был Симон Бентвуд. Прикусив губу, дождавшись, пока он постучит в дверь, Тилли пошла открывать. Улыбаясь ей, фермер вытянул вперед руку со свисавшим средних размеров гусем.

— Я подумал, что он пригодится тебе для рождественского обеда, Тилли.

Грустно взглянув на Бентвуда, Тилли покачала головой:

— Спасибо, Симон, но я не могу взять его.

— Почему?

— Потому, что я не могу принимать подарки от тебя.

— Да это же просто так, по-соседски!

— Мы оба знаем, что это не просто соседский подарок, Симон. Если… если я приму его от тебя, ты… подумаешь, что… Ну… — она развела руками, — тут не надо ничего объяснять. Я ценю твою доброту, Симон, и не держу на тебя зла, но… но я не могу принять от тебя ничего.

Лицо фермера помрачнело, веки полуприкрыли глаза. Он несколько секунд смотрел на болтающуюся в его руках тушку, потом вдруг зло ударил по ней рукояткой плети.

— Ты не можешь запретить мне пытаться начать все с начала. Я знаю, ты не собираешься снова переезжать туда, — он двинул подбородком в сторону Мэнора, — ты отказалась вернуться туда. Так что же ты думаешь делать — оставаться в этой дыре до конца своих дней?

Откуда он узнал, что она отказалась вернуться в Мэнор? Конечно, Тилли сама рассказала об этом Бидди, а та наверняка рассказала Кэти, а Кэти… ну, и так далее, пока эта история не достигла ушей Фреда Лейберна, а там и двух приходящих работников, которых недавно нанял Мэтью.

— Не верю, чтобы ты решила остаться тут на всю жизнь, Тилли: не такой ты человек. Да тебе и не позволят — ты же знаешь, как к тебе относятся, особенно мужчины. Я совершил одну ошибку, но, как я уже тебе говорил, я не единственный, кто совершал ошибки, разве не так? Мы оба могли бы простить и забыть. Я бы заботился о тебе, Тилли.

— Я вполне способна сама позаботиться о себе, Симон. И послушай меня: давай расставим все точки над «и». Я никогда не выйду за тебя, Симон. Ни одиночество, ни нужда никогда не заставят меня выйти за тебя. Я знала только одного мужчину, я считала его своим мужем и мне вполне хватит одного.

— Хватит одного — тебе? — Он ухмыльнулся. — Что-то я слышал совсем другое: ты вроде бы решила перебрать всю семью, а? Тебе хватит одного? Да они тебе весь порог истоптали! Твое имя уже стало притчей во языцех; любую шлюху уважали бы больше, чем тебя уважают здесь. А я мог бы сделать из тебя приличную женщину.

Тилли почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Тело обмякло, а ноги стали словно ватные. Она оперлась рукой о косяк двери и, не отрывая глаз от фермера, отчеканила:

— Если мое имя — притча во языцех, то оно вполне на пару с твоим. Похоже, ты со времен леди Митон быстро покатился по наклонной плоскости, мне известно, что ты чувствуешь себя как дома во всех шилдских борделях.

Тилли показалось, что сейчас Симон ударит ее. Странно, но точно такая же сцена разыгралась несколько недель назад, когда Мэтью стоял посреди комнаты и смотрел на нее так, как будто собирался убить. Симон вполне мог ударить или наброситься на нее, но в этот момент из-за поворота дороги появилась повозка. Артур, спрыгнув с высоких козел, улыбаясь, направился к ним. Однако ему пришлось отскочить в сторону, иначе Симон, который, резко повернувшись, с гусем в руке, ринулся прочь от Тилли, сбил бы его с ног.

— Что-нибудь случилось, девочка?

Прислонившись спиной к распахнутой настежь двери, Тилли молчала.

— Эй, он что-нибудь сделал тебе? — Положив руку ей на плечо, Артур обернулся, чтобы взглянуть на Симона, садившегося на своего коня, и удивленно воскликнул: — О Господи, он зашвырнул гуся в кусты! Видимо, он совсем спятил. Что случилось, Тилли?

Она отошла вглубь комнаты, села у огня и с нервным смешком ответила:

— Он… он приезжал делать мне предложение, Артур.

— Ух, ты! Теперь понимаю. Конечно, я слышал об отвергнутых ухажерах, но никогда не думал, что они от этого становятся такими ненормальными. С тобой все в порядке, девочка? — Он встревожился не на шутку.

— Нет, Артур. Если честно, то мне не по себе. От такой встряски — кому угодно будет не по себе. — Она посмотрела на дверь: — А где Кэти?

— Кэти… — Парень стянул с головы шапку, поскреб в затылке. — Она не смогла улизнуть. Хозяин мечется по дому злой как черт. Сегодня утром сказал матери, что собирается расширить штат… да, так он и сказал: «расширить штат прислуги». Велел ей послать девочек приготовить остальные комнаты над конюшней. Мы и представить не можем, что рядом с нами будет еще кто-то. Ты же знаешь, Тилли, мы живем там с тех самых пор, как Кэти и Пег переселились в домик… А как раз перед тем, как мне выезжать, хозяин велел Фреду заложить карету: мол, собрался куда-то ехать. Я возьми и скажи Фреду — так, в шутку, — что, мол, он едет за дворецким и остальными, а Фред говорит, что в это время года никого приличного не найдешь. А, кроме того, дворецких обычно берут по рекомендации. В общем, Кэти не сумела улизнуть, но ничего, девочка, ты просто укутай своего малого получше, и он поедет с нами. Сегодня, конечно, холодновато, но все же не так, как вчера. И потом, ты ведь уже возила его на моей повозке.

— Да-да, конечно. Я… я укутаю его как следует.

— Если хочешь, захвати и корзину — поставишь ее у себя в ногах. Ему там будет удобнее, чем у тебя на коленях.

— Это хорошая мысль, Артур. А сверху я укрою его еще одним одеялом. Только вот что: пока я буду ходить за покупками, мне придется оставить корзину в повозке, так что не забудь убрать ее, когда начнешь грузить корм.

— Я же не дурак, Тилли. Давай-ка парня мне и надевай свой капор.

Пока Артур устраивал корзину и ребенка в повозке, Тилли приколола капор, затушила огонь в камине и поставила перед ним железный экран. Но она не сразу направилась к двери: положив ладони на стол и, глядя на них, Тилли стояла и думала о том, — и это не раз приходило ей в голову — что ей хотелось бы быть старухой. О, как ей хотелось бы быть старой. Очень старой. И чтобы все, что так привлекало к ней мужчин, увяло, умерло, словно ничего никогда и не было, и чтобы ее телесная оболочка наконец обрела покой…

Поездка оказалась приятной, дорога — ровной. Правда, на окраине Шилдса дорожная грязь, разбитая колесами многочисленных повозок, затвердела от мороза, как камень, но главная торговая улица — Кинг-стрит была вымощена. Там Артур и высадил Тилли с ребенком на руках. На прощанье, передавая ей корзинку для покупок, парень сказал:

— Не нагружай ее чересчур, а то надорвешься: малый-то у тебя здоровяк.

— Не беспокойся, Артур. Помнишь, ты сам однажды сказал, что руки у меня железные?

— Да, но с тех пор они, пожалуй, стали помягче. Ладно, я поехал. Заберу тебя через час, хорошо?

— Спасибо, Артур.

Хотя кругом было полно народу, Тилли без труда удалось сделать все необходимые покупки. Она даже смогла немного передохнуть в мануфактурной лавке, сидя в одном из кресел для покупателей, пока приказчик разворачивал перед ней многочисленные рулоны ткани. Он очень хотел угодить Тилли, понимая, что этой покупательнице требуется не грубая саржа, сукно или дешевый набивной ситец, а добротный рубчатый плис: она уже купила пять ярдов самой лучшей фланели. Занимаясь рекламой товара, приказчик недоуменно размышлял. Явно это была женщина с деньгами, и речь у нее была очень правильной, но временами она употребляла слова из обихода простолюдинов; она выглядела настоящей леди, однако ее одежда была не слишком дорогой, а вдобавок она сама несла своего ребенка и пришла пешком, а не приехала в экипаже. На улицах их было полно, хоть пруд пруди, но ни один не стоял у входа в магазин. В довершение всего ее корзина для покупок была лубяной, а с такими настоящие леди не ходят.

— Восемь ярдов, мадам? Благодарю вас, мадам. А не хотели бы вы еще ткани для хорошего белья? Конечно, мадам. Разумеется, мадам.

Тилли посмотрела на часы. Было без двадцати три: у нее еще есть время, чтобы пройтись по рынку. Ей нравилось бывать на рынке. Как ни странно, она больше любила маленький Шилдс, чем Ньюкасл. Хотя в Ньюкасле было много интересного в плане культуры — например, картинные галереи, — не говоря уже о роскошных магазинах с огромными витринами, по которым можно было бродить часами. Но Тилли все же предпочитала Шилдс, может быть, оттого, что здесь совсем рядом катило свои тяжелые волны Северное море. Шилдс нравился ей, а в последнее время она даже начала подумывать о приобретении пони и двуколки, чтобы бывать здесь чаще. Денег у нее было достаточно, а пони мог бы пастись на общинной земле.

Приказчик проводил ее до двери и даже любезно подержал ей корзину, чтобы ей было сподручнее просунуть руку под ее ручку. Тилли улыбнулась ему и поблагодарила, а про себя решила: так я и сделаю сразу же после Нового года — куплю пони и двуколку. И почему я не сделала этого раньше?

Приказчик с поклоном отворил перед ней дверь. Тилли едва успела выйти на порог, как перед ней появилась мужская фигура. Оба остановились и одновременно с удивлением произнесли:

— О, привет!

— Что ты тут делаешь, Фред?

Тилли имела в виду не «что ты делаешь в мануфактурной лавке», а «что ты делаешь в Шилдсе». Со слов Артура она думала, что Фред Лейберн повезет хозяина в Ньюкасл, но сейчас, вспоминая этот разговор, поняла, что никакого конкретного места названо не было.

Фред Лейберн широко улыбнулся:

— А мне и спрашивать не надо, что ты тут делаешь, Тилли, небось, уже скупила весь магазин. Куда ты сейчас?

— Хочу пройтись по рынку, а потом встречусь с Артуром на углу. Он будет там в три.

— Ладно, погоди минутку, я пойду с тобой. Вот только куплю нитки для Филлис. — Повернувшись к приказчику, который все еще держал дверь открытой, Фред протянул ему бумажку с намотанными на нее коричневыми нитками: — Мне нужны вот такие — пару катушек, пожалуйста.

— Разумеется, сэр.

Приказчик вернулся в магазин, а Фред, наклонившись к ребенку, произнес:

— Привет, Большой Вилли. Как твои дела?

Малыш, смеясь, уцепился за его палец.

— Ты приехал один? — спросила Тилли. — А я думала…

— Я — один? Как бы не так! — перебил Фред. — В последнее время моя жизнь не принадлежит мне, девочка. Я и тут, и там, и везде, как кошка на раскаленной крыше. Один — ни за что! Хозяин пошел повидаться с каким-то стряпчим — его контора вон там, вниз по улице. Сказал, что будет через полчаса, так что я поставил карету в конце рынка и попросил посыльного присмотреть. Конечно, если его милость узнает, мне не миновать выволочки. Эх, Тилли, говорю тебе, у этого парня с головой не в порядке. Носится туда-сюда, как угорелый, а зачем — и сам не знает… А, вот! — Он повернулся к приказчику, протягивающему ему маленький бумажный пакетик. — Сколько с меня?

— Два пенса, сэр.

— Вот, возьмите, и спасибо.

Когда они вышли на улицу, Фред предложил:

— Давай я понесу ребенка, Тилли.

— Спасибо, я сама, — отказалась она. — Возьми лучше эту корзину.

— Так, говоришь, Артур будет ждать на другом углу?

— Да.

— Ну, так давай пройдемся по рынку, и я провожу тебя: с таким парнем на руках тебе одной тяжело.

— Это уж точно, — смеясь, ответила она. — Мальчишка-то не из легких.

Они уже были на рыночной площади. Фред шел чуть впереди Тилли, прокладывая путь среди рыбных и мясных прилавков, корзин и разносчиков. Вокруг царила необыкновенная суета.

Когда над обычным рыночным гамом взвились громкие, резкие крики, Фред обернулся к Тилли:

— Гляди-ка! Гляди-ка! Там, впереди, драка. Лучше бы нам держаться отсюда подальше. О Господи!

Люди впереди них, смеясь и ругаясь, пятились, отступая подальше от дерущихся. Фред подхвати Тилли под руку, и они развернулись, но уйти им не удалось: сзади напирала толпа. Участвовать в драке не хотел никто, но посмотреть хотелось всем. Еще бы, такое редкостное зрелище: две женщины вцепились друг другу в волосы, а мужчина и мальчик пытались разнять их. У парня в руках была толстая палка, и он что есть мочи колотил ею по заду одной из женщин. Когда наконец дерущихся растащили и только их вопли продолжали сотрясать воздух, Фред заметил:

— Ну и упрямые бабы! Уже сколько времени ссорятся, а все им мало. Пойдем, надо выбраться отсюда.

Вернуться прежним путем было невозможно, и Фред повел Тилли к проходу между двумя прилавками. В тот момент, когда они добрались до этого прохода, более высокая и крупная из женщин обернулась и увидела Тилли. Их разделяло всего несколько ярдов. Женщина вытаращилась на Тилли, потом, вцепившись в плечо стоявшего рядом парня, завопила:

— Поглядите-ка! Ну и денек сегодня! Сперва эта шлюха стащила мою сумочку, и это после того, как я угостила ее стаканчиком винца, а теперь вот — поглядите-ка! Нет, вы только поглядите!

Какие-то люди толпились перед проходом, загораживая его, и не успел Фред протолкнуть Тилли вперед, как миссис Макграт уже ринулась к ней с криком:

— Проклятая ведьма, которая убила моего сына! — В ту же секунду она выхватила палку из рук мальчика и взмахнула ею, целясь в голову Тилли.

Тилли инстинктивно рванулась в сторону, Фред подставил руку, чтобы отвести удар, но было уже слишком поздно: палка обрушилась на голову маленького Уильяма.

Всеобщее «ах!» заглушило крик ребенка; когда его кровь полилась по руке Тилли, она тоже вскрикнула:

— О Господи!

— Она вышибла ребенку мозги.

— Где же полиция? Вечно их не докличешься, когда они нужны.

— Она пьяна в стельку, но какого черта ей понадобилось хвататься за палку? Бедный ребенок!

— О Господи! О Господи! — Тилли пыталась остановить кровь, фонтанирующую из рассеченного лба ребенка с такой силой, что она никак не могла разглядеть, где же рана.

— Дай-ка его мне. Тут неподалеку есть аптекарь, он сделает что-нибудь. — Почти вырвав ребенка из рук Тилли, Фред начал проталкиваться сквозь толпу. Оказавшись на улице, он побежал. Тилли не отставала, прижимая к лобику мальчика намокший носовой платок.

Взглянув на малыша, аптекарь воскликнул:

— Господи Боже мой! — И, подняв глаза на Тилли, сказал: — Я ничем не могу вам помочь: здесь нужен врач. Будь это маленькая ранка, я заклеил бы ее, а это слишком велика, нужно накладывать швы. Конечно, я перевяжу бедного мальчика, но вам как можно быстрее нужно доставить его к врачу.

— Кто… кто из врачей живет ближе всего?

— Дайте-ка подумать… — Аптекарь почесал лоб. — Вам нужен не тот, который живет ближе всех, а тот, который лучше всех. Доктор Симпсон. Это на Прадхоу-стрит, как раз перед поворотом на Уэстоу. Далековато, конечно, но я знаю, что ему часто приходилось накладывать швы.

— Спасибо. Спасибо. Сколько я должна вам?

— Ничего, дорогая, ничего. Будем надеяться, что человечек не слишком пострадал от этого несчастного случая.

Несчастный случай. Случай. Проклятые Макграты! Они желают их смерти — ее самой и ее ребенка, и они никогда и ничего не делали случайно. О Господи! О Господи! Когда кончится этот кошмар?

Фред снова подхватил ребенка, и они выбежали от аптекаря. На улице Фред остановился:

— Я отведу тебя к Артуру, и он отвезет тебя, Тилли. Ну, а мне надо вернуться к его милости. Он же будет рвать и метать, если узнает, что я бросил карету на посыльного.

— Да-да, Фред. И спасибо, спасибо тебе. Не знаю, что бы я делала без тебя. О, эта женщина!

— Зачем ты вообще пошла на этот чертов рынок.

— Но я ведь собиралась только пройтись… Он так тихо лежит! С ним все в порядке?

— Да, с ним все в порядке. Не тревожься.

— О Боже! — вырвалось у Артура, когда он увидел бегущих к нему Фреда с окровавленным ребенком на руках и Тилли, тоже всю перепачканную кровью.

Выслушав взволнованный рассказ Фреда, Артур, глядя на Тилли, покачал головой:

— Э-эх! Эти проклятые Макграты… Они просто дьяволы. Что мужики, что бабы — настоящие дьяволы. Эх, эх! Дай только братья узнают: уж они разберутся с ними — и с ней, и со всеми прочими.

— Поскорее, Артур! Пожалуйста, поскорее, — только и повторяла Тилли.

Когда они отъезжали, она взглянула с повозки на Фреда и прошептала:

— Спасибо тебе, Фред. Спасибо.

Проводив глазами повозку, Фред опрометью бросился бежать по Кинг-стрит, через рыночную площадь к Мил-Дэму. И добежал как раз вовремя: его хозяин забирался на козлы кареты с явным намерением самостоятельно управлять лошадьми. Позже он сказал Фреду, что только вид пятен крови на его руках и одежде удержал его от желания немедленно пустить лошадей вскачь.

— Что с тобой случилось? Ты что, подрался? Видимо, кто-то сделал с тобой то, что сейчас очень хочется сделать мне — задать хорошую трепку. Если ты еще хоть раз посмеешь оставить мою карету под присмотром какого-то мальчишки, это будет последний раз, когда ты вообще имеешь с ней дело.

— Сэр… это… в общем, мисс Троттер…

— Что?! Что ты сказал? — Вожжи выскользнули из рук Мэтью.

— Я… я встретил ее в мануфактурной лавке. Она… она была с ребенком. Она хотела… хотела…

— Что с ней? — Мэтью соскочил с козел и очутился лицом к лицу с Фредом.

— Не с ней, сэр, — с ребенком. Она его несла на руках и встретила миссис… миссис Макграт. Старуха как раз дралась с другой женщиной, и вот когда она увидела Тилли… мисс Троттер, она возьми да и замахнись на нее палкой… вот этакой здоровенной дубиной. — Фред машинально расставил руки, чтобы наглядно продемонстрировать размеры палки. — Но по мисс Троттер она не попала, а попала как раз по ее малому.

— Где они? — тихо и сдержанно спросил Мэтью.

— Я было отвел их к аптекарю, да тот сказал, что нужен настоящий доктор, вот я и попросил Артура… Артура Дрю, сэр, он как раз оказался тут по каким-то делам… я и попросил его отвезти их.

— К какому доктору, черт тебя побери? К какому доктору?

— Это где-то возле Уэстоу… Прадхоу-стрит… доктор Симпсон.

— Залезай. Быстро. Гони туда.

Фред забрался на козлы, Мэтью сел в карету. Снова Макграты. Макграты — люди, которые ненавидели Тилли. Один из них, который хотел заполучить ее, погиб — его зарезали. Мэтью вспомнил его — бабушка что-то говорила об этом — якобы то был уже второй человек, погибший по вине Тилли Троттер. Бабушка всегда недолюбливала ее. Судя по всему, и другие женщины тоже. А вот женщины семейства Дрю — совсем наоборот: эти ее просто обожают. Она как бы несет с собой несчастья, они сопровождают ее, как шлейф. Что же в ней все-таки есть такого, в этой Тилли Троттер? О Господи, зачем спрашивать? Он-то знает, что в ней есть такого, уж он-то это знает — даже очень хорошо знает. Уж лучше бы ей никогда не рождаться на свет; а уж если родиться, то лучше бы ей никогда не жить в их поместье: никогда не встречаться с его отцом — тогда она не смогла бы околдовать его. Потому что именно это и произошло: она околдовала его.

Мэтью высунул голову в окно:

— Ты что, не можешь расшевелить их как следует?

— Улицы-то полны, сэр…

— А если где-нибудь срезать?

— В сторону Уэстоу негде, сэр.

Фред сразу отыскал дом доктора Симпсона на Прадхоу-стрит — у его железных ворот стояла повозка, а в ней сидела Тилли с ребенком на руках.

Подбежав, Мэтью без лишних церемоний резко спросил:

— Почему вы сидите здесь?

Увидев его, Тилли не выразила ни малейшего удивления.

— Доктора нет, — просто ответила она. — Говорят, будет не раньше, чем через полчаса.

— Слезайте.

— Он… лежит тихо. Пока я качаю его, он лежит тихо.

— Давайте-ка его сюда! — Мэтью почти вырвал ребенка из ее рук. — Пошли! — И без дальнейших объяснений направился к маленькой железной калитке, заботливо распахнутой перед ним подскочившим Артуром, а затем по дорожке к двери дома.

Сбоку от двери блестела начищенной медью дощечка: «Арнольд П. Симпсон, терапевт и хирург».

— Звоните! — бросил Мэтью через плечо.

Тилли повиновалась. Когда дверь наконец открылась, Мэтью шагнул вперед, чуть не сбив с ног горничную.

— У вас есть приемная?

— Доктора нет, его не будет еще с пол… — Осекшись на полуслове, девушка перевела взгляд с Мэтью на Тилли и закончила: — Да, приемная есть, но она для особых посетителей…

— Так вот, имейте в виду, что мы, — движением подбородка он указал на ребенка, — и есть особые посетители. Ведите нас в приемную, и немедленно.

Почти бегом, проскочив через холл, девушка открыла одну из дверей и осталась стоять, ошарашенная подобным напором, а грозный джентльмен, передав ребенка пришедшей с ним женщине, тоном, не допускающим никаких возражений, потребовал:

— Принесите таз холодной воды и несколько полотенец.

— Но… я не могу, сэр, хозяйка не разрешит…

— Она дома?

— Нет, сэр, она ушла в гости, сэр.

— Тогда, юная леди, либо вы принесете мне воду и полотенца, либо я раздобуду их сам. А ну-ка, вперед! — Потом, взглянув на Тилли, Мэтью ободряюще улыбнулся ей и, передразнивая самого себя, произнес: — Ужасный человек. Ужасный человек.

Она, точно парализованная, не могла вымолвить ни слова. Мэтью подошел поближе, и его голос прозвучал неожиданно мягко:

— Не волнуйтесь. Дети — они гораздо крепче, чем кажутся, и потом, немного крови — это еще не самое страшное. Вы должны благодарить Господа за то, что удар не пришелся по глазам.

Да, она действительно должна благодарить Господа за это. В первый момент ей на самом деле показалось, что ее ребенок потерял глаза.

Вернулась горничная с тазиком холодной воды и двумя полотенцами. Оставив все на столе, она немедленно ретировалась, и Мэтью, снова улыбнувшись, заметил:

— Похоже, она считает меня воплощением дьявола… А ну-ка, посмотрим, в чем там дело.

Тилли потянула было за кончик пропитанного кровью бинта, но заколебалась; тогда, видя ее неуверенность, Мэтью сам взялся за дело. Когда он аккуратно размотал повязку, взорам обоих предстала глубокая рана на лбу ребенка. Она шла от внешнего уголка левого глаза примерно до середины правой брови. Рана по-прежнему кровоточила, но не сильно. Смочив конец полотенца в воде, Мэтью принялся осторожно промакивать кровь. Затем опустил в воду все полотенце, отжал его, сложил несколько раз и наложил на лобик мальчика, приговаривая:

— Ну вот, это остановит кровь, и доктор сможет начать сразу же, как придет… когда придет. — Распахнув пальто, он достал из жилетного кармана часы: — Уже почти четыре. — И, оглядев скромно обставленную, неярко освещенную комнату, добавил громче: — Если у этой девушки есть хоть капля соображения, она велит кухарке или еще кому-нибудь принести вам чего-нибудь успокоительного. Я…

— Прошу вас! — перебила его Тилли. — Прошу вас, не надо никого беспокоить. Я… со мной все в порядке.

Тилли только замолчала, когда из холла донесся легкий шум и голоса; затем дверь открылась, и вошел доктор. Это был коренастый лысый человек, внешность которого абсолютно противоречила традиционным представлениям о том, каким должен быть врач.

— В чем дело? — не здороваясь, резко спросил он. — Что случилось?

— Ребенок пострадал, сэр.

Доктор Симпсон снизу вверх взглянул в лицо гораздо более высокого Мэтью. Да, конечно, это тот самый человек, который заставил горничную проводить его в приемную, а затем потребовал воду и полотенца. Без сомнений, джентльмен, но привыкший подавлять собой окружающих.

— Так. Дайте-ка мне осмотреть пациента. — Доктор Симпсон убрал мокрое полотенце со лба ребенка и внимательно осмотрел рану. — Гм… гм… Рана глубокая, но ему повезло. Еще чуть-чуть — и пострадали бы глаза. Как это случилось?

Первой ответила Тилли:

— На рынке. Пьяная женщина хотела ударить палкой меня, а попала по нему.

— Пьяная женщина на рынке — это не новость. Половину из них стоило бы посадить за решетку, а некоторых — заковать в кандалы. — Не переставая говорить, доктор направился в другой конец комнаты. Там, открыв застекленный шкаф, он достал небольшой ящичек с инструментами, вернулся и посмотрел на Тилли. — Лучше бы ваш муж подержал ребенка: он справится лучше.

И без того бледная Тилли, побледнев еще больше, дважды попыталась сказать что-то, но безуспешно. Ответил врачу Мэтью — жестко и хмуро:

— Это не моя жена. Это мисс Троттер, старый друг моей семьи. Мой кучер случайно встретил ее в городе.

— О! — Взглянув на Мэтью, потом на Тилли, доктор слегка сконфузился, но не растерялся: — Ну, для того, что нам предстоит сделать, это не имеет ни малейшего значения. В любом случае вы ведь можете помочь мне, не так ли?

Тилли, встав, положила сына в протянутые навстречу руки Мэтью. Их руки соприкоснулись, и она вздрогнула, не зная почему — вздрогнула.

— Ну вот, малыш. Сначала сделаем вот так, чтобы тебе было не очень больно… Конечно, ты все равно поревешь, но уже через несколько минут ты забудешь обо всех неприятностях. Хотя потом все равно будешь помнить, потому что шрам останется у тебя на всю жизнь. Если ты когда-нибудь потеряешься, тебя будет очень легко найти.

Тилли стояла лицом к высокому окну, выходившему в садик позади дома. Когда ребенок громко вскрикнул, она закрыла глаза. Плач не прекращался, он длился и длился бесконечно. Тилли крепко зажмурилась и не разжимала век до тех пор, пока уверенный голос врача не произнес:

— Ну, вот и все. Пришлось потрудиться немножко больше, чем я думал. А теперь давай-ка наложим элегантную повязочку, и ты снова можешь общаться с этим миром. — Закончив, доктор Симпсон повернулся к Тилли. — Пусть полежит несколько дней, — негромко сказал он. — Никакой возни, никаких резких движений. И никакой болтовни, верно, малыш? Он пережил шок, потрясение, и чтобы это прошло, требуется время. Как и для того, чтобы рана зажила. А через недельку снова принесите его ко мне. Вам далеко добираться?

— Довольно далеко.

— Она… она будет здесь, когда понадобится, сэр.

Глядя на широкое властное лицо собеседника, доктор Симпсон подумал: «Да уж, если ты говоришь, что она будет здесь — значит, она действительно будет. Ты из тех, кто полагает: раз сказал, значит, так тому и быть. Что ж, в этом мире требуются самые разные люди». Доктор Симпсон устал и был голоден: у него выдался трудный день. Ему пришлось соединять раздробленные кости, зашивать горло неудачливому самоубийце, а напоследок — возиться целый час, запихивая в распоротый живот кишки и накладывая на рану швы — столько, что хватило бы зашить разорванный парус. Хотя пациенту уже не мог помочь никто: он трое суток провел в открытом море с обломком бревна в животе.

— Всего хорошего.

— Всего хорошего, доктор. Благодарю вас от всей души.

— И я благодарю вас, сэр. Всего хорошего.

Радушно прощаясь с мужчиной и женщиной, он про себя удивлялся: «Какая странная пара! Они не муж и жена, но он проявляет заботу настоящего мужа, а она — сдержанное равнодушие жены». Глядя на Мэтью, доктор сказал:

— Я не расслышал вашего имени, сэр.

— А я и не называл его, сэр. Я Сопвит, Мэтью Сопвит из Хайфилд-Мэнора. Пришлите свой счет туда, пожалуйста.

Сопвит? О да, да. Теперь доктор Симпсон понял все. Этот человек — сын покойного помещика, приехавший из-за границы. Блэндфорд рассказывал что-то об этом. У старика была любовница — в прошлом горничная или что-то в этом роде. Да, да. Наконец все встало на свои места. Что ж, старика можно понять: она красивая женщина. Теперь можно объяснить и заботу этого джентльмена о ребенке: ведь это его единокровный брат. Да, да. А он-то хорош: посчитал их мужем и женой! Господи, Господи!

— Всего хорошего.

— Всего хорошего…

Мэтью настоял, чтобы Тилли села в карету, и она не протестовала. Единственное, чего она хотела, — это поскорее добраться домой…

Всю дорогу она молчала и заговорила только тогда, когда Фред свернул с большой дороги на дорогу, ведущую в Мэнор.

— Я… я выйду здесь, — торопливо проговорила она. — Отсюда я смогу дойти сама.

— Не говорите глупостей.

— Пожалуйста. Я требую…

— Можете требовать и дальше.

Тилли вдруг напряглась — Мэтью наклонился и заглянул в ее лицо, освещенное тусклым светом каретных фонарей.

— Послушайте, Троттер, — заговорил он, — забудем о наших взаимоотношениях, по крайней мере, на время — ребенок нуждается в заботе и уходе. Вы же слышали, что сказал врач. Сейчас вам будет трудно одной там, в своем домике. Погода стоит самая непредсказуемая. Давайте рассмотрим положение с практической стороны. Представьте себе, что вы вдруг сами разболеетесь. Кто станет тогда ухаживать за ребенком? Тогда все равно придется перевозить его сюда.

Тилли хотела возразить, но не смогла. Собственно говоря, Мэтью прав: что если она сама заболеет? Она чувствовала себя опустошенной, обессиленной. Ей отчаянно захотелось прислониться к кому-нибудь и заплакать, но это желание в последнее время посещало ее что-то уж слишком часто, а поддаваться ему было никак нельзя.

Не дождавшись ответа, Мэтью продолжал:

— Значит, решено. И уж что-что, а одну вещь я знаю наверняка — для ваших друзей Дрю это будет чем-то вроде рождественского подарка. Вы и глазом моргнуть не успеете, как они уже приготовят вам комнаты.

По голосу она поняла, что Мэтью улыбается, а еще поняла, что он говорит правду. У нее вдруг пропало всякое желание сопротивляться — ей показалось, что она вот-вот уплывет куда-то… что она уже плывет…

* * *

Никогда в жизни Тилли не теряла сознания по-настоящему. Будучи еще юной девушкой, она сказала себе, что падать в обморок — это привилегия леди, которые обычно делают это в церкви или в собственной гостиной. Даже когда Макграты и некоторые другие жители деревни, загнав ее в тупик, стали забрасывать гнилыми фруктами, она не потеряла сознания полностью.

Открыв глаза, Тилли увидела склонившуюся над ней Бидди, повторявшую:

— Ну вот, молодец, молодец.

— Нужно принести бренди.

Мэтью она узнала по голосу, и подумала было: «Где это я?» — но тут же, вспомнив все, попыталась приподняться и одними губами выговорила:

— Вилли.

— С ним все в порядке. Все в полном порядке. Мы его тепло одели и он спит.

Она снова откинулась на подушку и закрыла глаза, почему-то подумав: «А ведь это не Бидди, а он велел принести бренди».

Через мгновение послышался голос Бидди:

— Подними-ка голову, девочка. Ты должна выпить это.

Тилли открыла глаза и увидела прямо над собой лицо Бидди, а чуть подальше — Джона со стаканом в руке.

— Б…бедная Тро…Троттер, — произнес он, и в его голосе было столько участия, что она тут же опять крепко сжала веки, стараясь не расплакаться.

Никогда она не ощущала такую усталость, такую слабость во всем теле, — никогда, даже после родов. Наверное, это было последствием нервного напряжения и от сознания того, что на ее горизонте вновь появились Макграты. Да-да, именно так: Макграты снова замаячили на ее горизонте.

Первый же маленький глоток бренди заставил ее закашляться, но Джон умоляюще попросил:

— В…выпей все, Троттер, т…тебе станет л…лучше. И она выпила все.

И сделала попытку встать, скороговоркой сообщив:

— Со мной все в порядке.

— Лежите, лежите, спешить вам некуда и незачем. — В ногах дивана, на котором она лежала, стоял, глядя на нее сверху вниз, Мэтью. — С ним все хорошо. Ваша комната будет готова через несколько минут, тогда вы сможете лечь в постель, а еду вам принесут.

— Благодарю вас, но ничего не нужно. — Мягко отстранив Бидди, Тилли спустила ноги с дивана, и попыталась сесть прямо, хотя все еще испытывала потребность в опоре. — Я не должна впутывать вас в свои проблемы, да в этом и нет необходимости.

— Помолчи-ка! Делай, что говорит хозяин, и будь благоразумна, — вмешалась Бидди почти таким же тоном, каким только что говорил ее хозяин. — Мальчугану требуется внимание, да и тебе тоже. Но если тебе так уж надо, поедешь домой завтра, но на ночь ты останешься тут.

— Б…Бидди права, Троттер. Н…ну, б…будь же умницей.

От этих слов ее губы невольно тронула улыбка.

Будь умницей. Какой все-таки добрый, нежный мальчик этот Джон. Вот если бы хоть что-нибудь перешло от него к старшему брату…

Обернувшись, Тилли смотрела, как они оба выходят из комнаты. Когда дверь за ними закрылась, Бидди, отодвинув у дивана скамеечку для ног, села напротив Тилли и, крепко сжав ее руки в своих, сказала:

— И то правда: будь умницей, девочка, если не ради себя самой, то ради ребенка. Ты вернулась сюда так, оставайся. — Наклонившись вперед так, что ее лицо почти коснулось лица Тилли, она прошептала: — Я думаю, он скоро снова уедет в свою Америку. Тут он все рвется, мечется, все ищет, чем бы еще занять себя, и все ему мало. Вот затеял снова открыть шахту: хлопот там хоть отбавляй, а ему подавай еще что-нибудь, чтобы такое еще сделать. Вот ведь неуемный парень! В жизни не видала таких неугомонных — ни минутки на месте не простоит. В общем, по-моему, надолго он тут не задержится. А уедет — оставит за себя мистера Джона, и все опять пойдет по-старому. И тогда, если ничего не случится, я буду очень удивлена, если мистер Джон и мисс Макджи не воспользуются моментом… Знаешь, она тебя очень уважает. Кэти слышала, как она говорила о тебе с мистером Джоном, и его великолепие тоже был там. Кэти говорит, ни слова ни промолвил, хотя вообще-то, говорит, держится с барышней куда как любезно. Ты, верно, и сама уж заметила, что у нее, бедняжки, родимое пятно? Да уж, у каждого своя беда. Она-то добрая душа и, по всему, жалеет мистера Джона — это уж сразу видно. А теперь послушай, что я тебе скажу. Ведь я, сколько мы с тобой знаемся, никогда не делала тебе дурного, верно?

— Да, Бидди.

— А коли так, девуля, — голос Бидди перешел в шепот, — сделай это ради меня: останься. К тому же, наступает Рождество: попразднуем вместе в свое удовольствие. А то ведь я не буду знать ни минуты покоя, если ты опять будешь там одна. Ты погляди: небо-то так и набрякло снегом. А ну, как начнет валить как в прошлом году? Тогда такое было, и сейчас может быть. Мы и за неделю до тебя не доберемся. Я волнуюсь за тебя, девуля, — ты ведь мне как родная. Знаешь, — она опустила глаза, — иногда мне даже становится не по себе — вроде как виновата, что о тебе у меня душа болит больше, чем о моих девочках.

— О Бидди, Бидди! А знаешь что? — Тилли слабо улыбнулась. — Тебе бы следовало быть не на обычной службе, а на дипломатической.

— А что это за служба такая?

— Ну, это служба для тех людей, которые обладают особым даром убеждать других.

Дверь открылась, и в комнату тихонько вошла Кэти.

— Все готово, — сообщила она. — Огонь горит вовсю, грелка в постели, а Пег приготовила тебе поднос с едой.

— О Господи! — Тилли тяжело вздохнула.

Кэти удивленно и встревоженно глянула на мать:

— Что случилось? Она опять упрямится?

— Ничего, ничего. — Бидди встала. — Ступай по своим делам.

Однако вместо того, чтобы идти по своим делам, Кэти подошла к Тилли и, присев на корточки, как они обе делали, когда бок о бок работали в шахте, сказала, добродушно улыбаясь:

— Эх, ну прямо как в прежние времена, верно, Тилли? И мы будем праздновать Рождество — все как полагается, да? Я не собиралась украшать холл, но завтра обязательно украшу. Скажу парням, чтобы принесли веток ели. Интересно, позволит его светлейшая светлость устроить что-нибудь в главном холле? Он сказал, чтобы мы не беспокоились на этот счет, ведь правда, мама?

— Правда, — кивнула Бидди, — но теперь у нас в доме ребенок, а где ребенок — там и Рождество, так что давай, украшай главный холл, да и столовую тоже.

— Можно развесить и ветки омелы, верно? — Улыбка Кэти стала еще шире. — Может, мистер Джон наконец-то соберется поцеловать мисс Макджи? Вот бы поглядеть! Вот только я никак не могу себе этого представить. А ты, мама?

— Послушай-ка, — Бидди указательным пальцем ткнула в дочь, с которой, хотя она и была всего лишь годом моложе Тилли, все еще обращалась как с маленькой девочкой, — что я тебе сказала? Отправляйся по своим делам, а не то я задам тебе хорошую взбучку. Ступай!

Кэти, смеясь, вышла из комнаты.

— Вот она всегда так, — вслед ей заметила Бидди, — только и знает, что болтать языком. Хорошо, что она не замужем, а то бы довела своего муженька до бутылки. Ну, давай, девуля, я отведу тебя наверх. — Она помогла Тилли подняться с дивана и повела, поддерживая, к двери.

Но вдруг Тилли остановилась:

— Куда они поместили меня?

— В твою прежнюю комнату. А куда же еще?

Тилли остолбенела, недоумевающе глядя на Бидди. В какую «прежнюю»: в ту, где жили они с Марком, или в другую, в конце коридора, которой она почти не пользовалась?

— В твою первую, — коротко пояснила Бидди.

Тилли отвернулась и сама, без помощи, пошла через холл. Поднялась по широкой лестнице, прошла по галерее и длинному коридору. Она даже не взглянула в сторону их с Марком спальни — прошла мимо нее, мимо гардеробной, мимо туалетной, в самую последнюю комнату в конце коридора. А, войдя в нее, поняла, наконец, что она вернулась — вернулась, чтобы остаться. Но одновременно с этим Тилли охватил безотчетный страх — страх, которому она не смела дать имя. Страх, никак не связанный ни с Макгратами, ни с кем другим из жителей деревни.

Часть III

Ребенок

Глава 1

Легко и просто — как говорится, без сучка, без задоринки — вошла Тилли в повседневную жизнь и дела Мэнора, будто и не покидала его. Рождество прошло весело. А в праздничный обед она позволила себе сесть за стол вместе с господами. Но это было в первый и в последний раз.

На другой же день после ее возвращения в Мэнор Мэтью распорядился, чтобы она завтракала, обедала и ужинала вместе с ним, но она отказалась. Только уступая просьбе Джона, убедившего ее, что мисс Макджи будет неловко чувствовать себя одна в обществе двух мужчин, Тилли согласилась сесть за рождественскую трапезу в столовой, а не в комнате для прислуги. Вдобавок она сразу твердо заявила, что если ей придется остаться, то она будет жить, как когда-то, в комнате рядом с детской, поскольку должна заботиться о ребенке.

Мэтью согласился, и все между ними шло гладко вплоть до второй недели наступившего года, когда однажды вечером, вернувшись из города, он позвал Тилли в библиотеку и без всякого вступления заявил:

— Уверен, вы будете рады узнать, что эта женщина — Макграт — скоро получит по заслугам.

— Что вы имеете в виду? — прищурилась Тилли.

— То, что сказал. Это дело находится в руках моего адвоката: он занялся им вскоре после инцидента. Завтра она предстанет перед судом. Свидетелем будет Лейберн — и вы тоже.

— Нет! Нет! — почти выкрикнула она. — Только не я. Я больше никогда не пойду в суд! Вам не следовало этого делать.

— Не следовало? Да ведь она могла убить ребенка, а вы говорите, что мне не следовало этого делать!

— Да. Повторяю: вам не следовало этого делать. Это не ваше дело.

— Троттер! Ведь ребенок всю жизнь будет носить на себе отметину, оставленную этой женщиной. — После секундной паузы, Мэтью заговорил тихо, ледяным тоном. — Мне не хотелось бы постоянно напоминать вам, что этот ребенок — мой единокровный брат. Речь идет о кровном родстве, а это имеет для меня большое значение.

— Это мой ребенок. Вы не имеете никаких прав на него — никаких. Я хочу, чтобы вы это навсегда запомнили: вы не имеете никаких прав на него. Более того, вы не имели никакого права делать то, что сделали. — Тилли задохнулась и прижала руки ко лбу. — Вы не понимаете. Даже если бы она убила его, я… я бы не смогла пойти в суд. Я была в суде. Меня обвиняли в суде — обвиняли в том, что я ведьма и что по моей вине произошло убийство. Я до сих пор не могу забыть этого. Вы говорили, что у вас бывают кошмары, связанные с лягушками, а я… — она энергично потрясла головой, словно стараясь прогнать навязчивую мысль, — у меня случаются периоды, когда мне каждую ночь снится, что я снова нахожусь в суде. — Тилли вскинула голову и они в упор взглянули друг на друга. Потом как-то вяло, бесцветным голосом она продолжила: — Я… я ценю вашу заботу… я правда ценю ее, но поверьте, я не хочу, чтобы этим делом занимался суд. Она была пьяна, иначе никогда не сделала бы ничего подобного. Как ни ужасно это звучит. И вот еще что — эта семья достаточно пострадала по моей, хотя и невольной, вине. Если… если эта женщина окажется в тюрьме, я… у меня не будет ни минуты покоя. Я знаю наверняка, если в этой семье опять что-то произойдет из-за меня, на меня обрушится вся злоба деревни и мне будет страшно выходить за ворота Мэнора. Один из ее сыновей погиб… при странных обстоятельствах. — Тилли потупилась. — Я… а обвинили меня, хотя до суда так и не дошло. Ее младший сын… почему-то он был не таким, как другие члены этой семьи, он был… добр ко мне… он ушел из дому и больше не вернулся. Третий отправился в армию и там погиб. Теперь у нее остался один сын и один внук. — Она склонила голову на грудь.

Воцарилось молчание. Наконец Мэтью произнес:

— Все будет так, как вы скажете. Я думал, вам захочется отомстить, но вижу, что ошибся. — Мэтью развернулся и отошел к окну. Постояв некоторое время, глядя на улицу, он заговорил снова: — Есть еще одно дело, о котором я хотел с вами поговорить. Примерно через две недели я собираюсь дать небольшой обед на шесть персон и прошу вас заняться его устройством. Все попросту, ничего особенного. Моими гостями будут мистер и миссис Роузиер, мисс Алисия Беннетт, двоюродная сестра миссис Роузиер. Ну, и, конечно, Джон с Анной и…

— Роузиер? — вырвалось у Тилли.

Мэтью посмотрел на нее:

— Да, Роузиер. Мистер Роузиер будет моим партнером в делах, связанных с шахтой.

— Партнером!.. Но ваш отец…

В ответ раздался такой вопль, что Тилли не на шутку перепугалась:

— То, что делал мой отец, и то, что хочу сделать я, — это две абсолютное разные вещи! Мой отец испытывал личную неприязнь к Роузиерам. Я не испытываю к ним никаких чувств — ровным счетом никаких, но я нуждаюсь в опыте Роузиера. Он знает о шахтах все, а я, к сожалению, — пока нет. И если я вернусь в Америку… то есть, когда я вернусь в Америку, заниматься всем этим придется Джону, а он знает о горном деле меньше, чем ничего. Я вкладываю в этот проект большие деньги, а мистер Роузиер верит в него настолько, чтобы прибавить к моим деньгам свои. Кроме того, он умеет подбирать людей, способных не только болтать языком, но и работать в шахте…

— Да, а еще он умеет обращаться с ними, как с рабами, и селить их в лачугах, и выгонять их в любой момент без предупреждения за попытку научиться грамоте… то есть просто вышвыривать их на улицу.

— Это было когда-то давно, — возразил Мэтью уже спокойнее. — С тех пор многое изменилось в лучшую сторону.

— А я слышала — нет.

— Это ваши Дрю по-прежнему снабжают вас последними новостями с шахты? — Не дождавшись ответа, он продолжил: — А ведь мой отец как работодатель был ничуть не лучше мистера Роузиера. Он позволил вам работать на его шахте, не так ли? А та девочка, которую убило в двух шагах от вас во время обвала, — сколько ей было лет? А что касается лачуг — я вчера осматривал дома при нашей шахте. Конечно, они за эти годы сильно обветшали, но все еще можно представить, какими они были, когда в них жили люди. И уверяю вас — многие бродяги, с которыми мне довелось встречаться в Америке, предпочли бы ночевать под открытым небом, отдавшись на милость стихий и диких зверей, чем жить в этих так называемых коттеджах… — Мэтью подошел почти вплотную к Тилли. — И так, — теперь он смотрел прямо ей в глаза, — вы меня крайне обяжете, Троттер, если позаботитесь об устройстве небольшого обеда двадцать восьмого числа. Благодарю вас. — И вышел, оставив ее посреди библиотеки со стиснутыми перед собой руками.

И почему все их споры кончались именно так? И почему ей всегда хотелось пререкаться с ним, идти против него? Да и вообще — кто она, где ее место? Как сказала бы покойная бабушка, она ни рыба, ни дичь, ни говядина. Предоставленная самой себе, она чувствовала себя хозяйкой дома, но в присутствии Мэтью становилась прислугой. Хотя он — странная вещь — никогда не обращался с ней, как с прислугой, скорее как с равной себе.

Но Роузиер… Конечно, Мэтью прав: он ничего не понимает в горном деле, а если уедет назад, в Америку, то ему придется оставить кого-то вместо себя. Хорошо бы он уехал уже завтра! Да, завтра. Чем скорее, тем лучше.

* * *

День — один из последних дней апреля — выдался ветреным: облака стремительно неслись по небу, то закрывая, то вновь выпуская на волю солнце. Тилли была в детской. Держа сына на руках, она стояла у окна и, указывая вверх, пыталась привлечь его внимание.

— Смотри, птичка… смотри, Вилли, вон птичка.

Но малыш не следил за ее указательным пальцем, довольно гукая, он принялся шлепать своей пухлой ручонкой по щеке матери. Тилли вгляделась в его глаза — большие, темные. Потом провела кончиком пальца вдоль шрама на его лобике. Вопреки прогнозам врача, рубец не побледнел: он по-прежнему оставался ярко-красным и выпуклым. Но все же, при каждом визите, доктор уверял Тилли, что все это с возрастом пройдет: шрам, конечно, останется на всю жизнь, но, когда кожа потеряет свою детскую нежность, он станет едва заметным.

Доктор настоятельно требовал, чтобы Тилли показывала ему ребенка каждый месяц. Он заглядывал ему в глаза и бормотал что-то про себя, но вслух всегда бодро говорил одно и то же: «Он настоящий крепыш, наш Вилли».

Дверь детской открылась, и в нее просунулась голова Джона:

— М…можно тебя на п…пару слов, Троттер?

— Да, конечно.

— Я знаю, что н…не д…должен мешать тебе, когда т…ты отдыхаешь, но м…мне… мне хотелось, чтобы ты у…узнала первой…

Улыбнувшись, она присела у стола и указала ему на стул напротив. Тилли отлично знала, какую новость собирается ей сообщить Джон, но промолчала.

— Тр…Троттер. — Молодой человек моргнул, зажмурился, широко раскрывая рот, наконец выговорил: — Н…не…н…не знаю, з…заметила ты или нет, н…но я в…влю…влюблен в Анну.

— Ну, конечно, я заметила, что с вами что-то происходит. — Тилли хотела быть серьезной, но не выдержала и рассмеялась.

Джон опустил голову и закрыл лицо руками, но тут же снова взглянул на Тилли:

— Я с. собираюсь поехать к ее б…б…бабушке, чтобы просить ее р…руки.

— О, я так рада, Джон, я так рада! — Тилли через стол протянула ему руку, и юноша крепко сжал ее.

— Я т…так и п…подумал, что ты о…обрадуешься. Я з…знаю, Анна тебе н…н…нравится. А она п…просто без ума от… от тебя. Н…но только… я о…очень волнуюсь. Ее бабушка — весьма у…упрямая старуха.

— Не сомневаюсь, вам удастся смягчить ее, Джон. Не бойтесь ничего. Вам это удастся.

— А вот я… я с. с…сомневаюсь. Она в чем-то о…очень похожа на мою б…бабушку. Ты ведь п…помнишь, она не любила м…меня, потому что я з…заика.

— Ну, и ее мало кто любил. Она была не слишком-то приятным человеком.

— З…знаешь, Троттер, а ведь э…это ты познакомила нас с Анной. Мы н…никогда не забудем этого, н…никогда. — Говоря это, он, глядя на Тилли, медленно покачал головой. — А т…теперь мне нужно найти М…Мэтью. Он уехал в…верхом около часа назад, но я н…не знаю, на ш…шахту или с мисс… мисс Беннетт. — Уже встав, Джон наклонился к Тилли и заговорщически шепнул: — В…вот будет з…забавно, если у нас б…будет двойная п…п…помолвка, а Троттер?

Тилли задумчиво смотрела, как он идет к двери, и, дождавшись, когда он уже открыл ее, спросила:

— Скоро Мэтью собирается возвращаться в Америку?

Джон расплылся в улыбке:

— Я н…н…не слышал слова «скоро»… п…по крайней мере, с тех пор, как он п…п…познакомился с б…божественной Алисией. О…она немного п…пугает меня. П…по-моему, Мэтью нашел себе п…п…подходящую пару. А ты как д…думаешь?

Тилли не стала говорить о чем и как она думает, она просто пожала плечами, и Джон вышел из детской. Тилли встала, опустила ребенка на коврик и снова подошла к окну. Ну что ж, по крайней мере, появилась какая-то определенность: если божественная Алисия станет хозяйкой Мэнора, то ей, Тилли, снова придется укладывать свои вещи.

* * *

В тот же день, несколькими часами позже, держась за руки, как дети, Джон и Анна подбежали к дому и закричали в два голоса:

— Троттер! Троттер!

Тилли в это время находилась в комнате для прислуги. Увидев их, она заспешила навстречу со словами:

— Я так рада!

Несколько секунд никто не мог сказать ни слова. Первой заговорила Анна:

— Спасибо вам, Троттер, — многозначительно произнесла она.

Джон, с искрящимися от счастья глазами, воскликнул, смеясь:

— Т…ты не поверишь, Тро…Троттер! Я ч…чуть не упал в о…обморок. Ее б…б…бабушка поцеловала меня!

Они с Анной посмотрели друг на друга долгим, исполненным нежности взглядом. Потом Джон повернулся к Бидди, и та шагнула вперед:

— Я счастлива за вас, сэр. Я счастлива за вас обоих. В день, когда это произойдет, я наготовлю целую кучу всякой вкуснятины — столько, чтобы хватило на все графство.

— Спасибо, Б…Бидди.

— Благодарю вас, Бидди.

Затем вперед вышла Кэти и сделала девушке реверанс. За ней последовали Фэнни, Пег и Бетти.

— З…за обедом в…выпейте за нас. — Джон обвел всех глазами. — Ты п…принесешь бутылку, Тро…Троттер?

— Конечно, Джон.

Молодые люди переглянулись, снова взялись за руки и выбежали из комнаты. Все девушки, как по команде, зажали себе рты руками, чтобы не рассмеяться, а Бидди прокомментировала:

— Ну что ж, хорошая будет пара.

Кэти повернулась к матери:

— Интересно, а хозяин сделает предложение мисс Беннетт? Как ты думаешь, мама?

Ответ Бидди прозвучал неожиданно сурово:

— Мне платят не за то, чтобы я думала. Мне платят за то, чтобы я работала, — и тебе тоже. Если ты допила чай, то давай, отправляйся делать дело. — И когда Кэти потянулась к последнему оставшемуся на тарелке печенью, мать шлепком ладони остановила ее: — А ну-ка, не трогай! Только и знаешь, что набивать себе живот. Тебе только покажи что-нибудь сладенькое.

— Ох, мама! — И Кэти выскочила из комнаты, прихватив с собой и Фэнни.

Направляясь к кухонной двери, Бидди спросила:

— Что ты думаешь насчет него и этой наездницы?

Тилли заколебалась и уклончиво ответила:

— Да мне, в общем-то, все равно… — Но тут же вспомнила, что нос Бидди чует все, что происходит в доме и его окрестностях. — Думаю, что если она понадобилась ему, то он ее получит: он такой человек.

— Скорей бы уж он убрался назад в свою Америку. Мне до смерти хочется, чтобы он убрался.

Уже стоя в дверях, Тилли ответила тихо, не глядя на Бидди:

— Не тебе одной, Бидди. Не тебе одной.

Глава 2

Помолвку решили отпраздновать вместе с приближающимся первым днем рождения Вилли. Погода стояла на редкость жаркая, и даже вечера не приносили особой прохлады.

Уже две недели в доме с утра до вечера шли приготовления к празднику. Джон и Анна хотели, чтобы все было скромно, но Мэтью сердито возражал: мол, сунуть голову в петлю первым из братьев полагалось бы ему, и поэтому он хочет, чтобы событие было отмечено как положено — без излишней помпы, но достойно.

Праздничный стол, по плану, должен был состоять из холодных закусок. И вот тут Мэтью удивил всех — не только Бидди, но и Тилли — в дополнение к лосятине, филеям, окорокам и прочим деликатесам, а также пирогам и пирожным, в изготовлении которых Бидди уже давно достигла совершенства, он заказал в самой известной кондитерской Ньюкасла огромный трехслойный торт (ему предстояло возвышаться в центре главного стола) и несколько коробок кондитерских изделий поменьше.

Кроме того, почти в последний момент, а именно за два дня до торжества, он сообщил Тилли, что специально для этого дня нанял в Ньюкасле шестерых слуг-мужчин: одного на роль дворецкого, двух — в качестве первого и второго лакея, а остальные трое должны были разносить вино. В довершение всего Мэтью пригласил еще и квартет музыкантов.

Когда Тилли выразила свое несогласие и явное недовольство по поводу приглашения мужской прислуги, он раздраженно ответил:

— Я поступаю так, чтобы избавить вас от доли ответственности за этот вечер. Вы руководите домашней прислугой — фактически в качестве хозяйки дома, поэтому я хочу, чтобы вы надели свое лучшее платье и помогли в приеме гостей… именно в качестве хозяйки дома.

Сегодня, в день праздника, Тилли вспомнила эту сцену — открытую ссору, в которую превратился разговор, когда она крикнула Мэтью:

— Нет! Нет! Вы что, хотите унизить меня? Вы дали мне список гостей; в нем есть три фамилии предполагаемых друзей вашего отца: Филдмэны, Толманы и Крэгги. Я помню, как эти дамы смотрели на меня, когда были здесь в последний раз. Для них я была просто служанка, и, в общем-то, так оно и есть, но с прислугой обращаться тоже можно по-разному. Больше я никого не знаю из этого списка, кроме мисс Беннетт, но зато я хорошо знаю этих трех леди. И у меня есть название для них: я действительно так называла их про себя все эти годы. Это название — стервы. Они уже тогда вели себя как стервы, так что можете себе представить, что они будут вытворять теперь, если я буду встречать их в холле в качестве, как вы говорите, хозяйки дома… О! Вы ведь лучше других знаете, как все это делается, так почему же вам так хочется подвергнуть меня подобному унижению? И потом — это же помолвка, и гостей следует встречать Джону и Анне. А мне, смею вас уверить, вполне подходит роль экономки. Замечу, что, в конце концов, я и есть экономка. Я буду очень благодарная вам, если вы более не будете ставить меня в неловкое положение подобными смехотворными пожеланиями.

— О Господи! — Мэтью запустил обе руки в свою непокорную шевелюру и буквально шарахнулся от Тилли. — Из всех женщин на свете, с которыми невозможно поладить, самая невозможная — это вы! — Помолчав, он снова подошел к ней. — Хорошо. Раз вы хотите быть экономкой, с этой минуты я позабочусь о том, чтобы к вам относились как к экономке.

Глаза Тилли сверкнули тем же гневом, каким полыхали устремленные на нее глаза Мэтью. Высоко подняв голову, так что сравнялась с ним в росте, она ответила:

— Очень хорошо, сэр.

Потом круто повернулась и пошла прочь из гостиной. Но, закрывая за собой дверь, она на секунду приостановилась, услышав сквозь зубы произнесенное ей вслед:

— Будь ты проклята!

В ту ночь она плохо спала, а наутро к ней пришел Джон и безо всяких преамбул заявил:

— Троттер, ты должна п…п…присутствовать на празднике. М…Мэтью в ярости, он п…п…просто рвет и мечет. — И, склонив голову на плечо, добавил: — Н…не понимаю, что случилось, Трот…Троттер, но, видимо, ты умеешь злить его так, как н…никто из всех, кого я з…знаю. Мне это странно. Ведь ты со в…всеми так добра и тактична, но его т…ты п…просто выводишь из себя. Почему? Почему, Тро…Троттер?

— У меня никогда и мысли не было нарочно злить его. Наверное, он так и не простил мне того, что я была любовницей вашего отца.

— Да нет, Тр…Троттер, по-моему, ты н…не права. Я знаю, что он о…очень беспокоится о тебе и о м…м…маленьком Вилли. Он очень л…любит Вилли, мы все его л…любим. Ведь это Мэтью сказал, что э…этот п…праздник будет и в честь его первого д…дня рождения. Н…ну, пойдем. — Джон взял ее за руку. — В конце концов, Тро…Троттер, мы с Анной оба знаем, что н…наша помолвка происходит благодаря т…тебе.

— Не беспокойтесь. — Тилли улыбнулась. — Не думайте об этом, а там посмотрим.

— Ты д…должна, Троттер.

— Ну, ладно, так и быть.

— Хорошо! X…хорошо!

Выйдя из комнаты, Джон побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и чуть не сбил с ног Кэти, несшую поднос с посудой. Удержав девушку от падения и вовремя подхватив поднос, он спросил:

— М…М…Мэтью… М…М…мистер Мэтью… он уехал?

— Нет, еще нет, мистер Джон.

Джон с разбега влетел в указанную комнату. Его брат стоял у окна, глядя на зеленый газон.

— Я п…поговорил с ней, — с порога выпалил Джон. — Она будет п…п…п…присутствовать как член семьи. 3…знаешь, Мэтью, ты бываешь о…очень груб с людьми, а Тр…Троттер — легкоранимый ч…человек.

— Легкоранимый! Легкоранимый! — посмотрев на брата, фыркнул Мэтью. — Когда эта легкоранимая дама вобьет что-нибудь себе в голову, с ней сладить не легче, чем с бизоном, который выставил вперед рога.

Джон засмеялся, потом ответил:

— Я буду ч…чувствовать себя ужасно, е…если она завтра б…будет вести себя как п…прислуга. Знаешь, М…Мэтью, я ничего не могу с этим п…поделать: для меня она — о…особенный человек, и мы с Анной очень многим ей о…обязаны. В…видишь ли, Анна поехала к ней прежде всего п…потому, что считала ее ведьмой и д…думала, что Троттер сможет уничтожить ее родимое п…пятно. А знаешь, иногда мне к…кажется, что она и вправду немного в…ведьма, потому что…

— Не смей произносить этого слова, тем более по отношению к ней! Ты слышишь? Чтобы ты никогда не смел называть ее этим словом!

— О, М…Мэтью, прости, я… я не имел в виду ничего д…дурного, ты же знаешь. Это б…б…было нечто вроде к…комплимента.

— Называть женщину ведьмой — это не может быть комплиментом. Я знаю в Америке место, где люди, услышав это слово, опускают голову — кто от стыда, кто от горя. Стыдятся те, чьи предки были не темными невеждами, а принадлежали к благородному сословию — и, тем не менее, они вместе с церковниками осуждали невинных на смерть через повешение, и притом по простому навету.

— О… — Джон примирительно, но без особого интереса, спросил: — 3…значит, там было так же, к…как здесь?

— Я бы сказал, даже хуже. В конце семнадцатого века был период, когда люди в Массачусетсе, да и в других штатах тоже, просто обезумели, охотясь на ведьм. Один молодой священник написал книгу о том, как в Бостоне какая-то старуха была признана ведьмой и казнена. Однажды эта книга попала в руки трех глупых девчонок, и они обвинили свою подружку в ведьмовстве, а жертва, чтобы спасти собственную шею от веревки, указала на других. Дело дошло до того, что были созданы особые суды, занимавшиеся делами предполагаемых ведьм. Запуганные люди сознавались в чем угодно, вплоть до полетов на метле и личных бесед с дьяволом. Тех, кто пытался поднять свой голос против этих судов, немедленно обвиняли в том, что их устами говорит сам дьявол. Кое-кого вешали, а на одного человека, как я слышал от его дальнего потомка, наваливали огромные камни до тех пор, пока они не раздавили беднягу. Говорю тебе, Джон, — Мэтью ткнул указательным пальцем в брата; голос его звучал жестко, лицо покраснело, — хотя прошло уже много времени с тех пор, как в этой стране в последний раз жгли ведьму на костре, страх все еще жив. Вспомни, что случилось с Троттер только из-за того, что она танцевала с женой священника. Ты, наверное, знаешь об этом только понаслышке: на нее надели колодки. А когда жена священника случайно убила одного из преследователей Троттер, остальные сожгли дом ее бабушки. Позже уголья и обгоревшие бревна убрали, но фундамент цел до сих пор — стоит, как мрачное напоминание, в восточной части поместья.

— Я… я не знал… я н…не имел в виду…

— Я знаю, — уже спокойно ответил Мэтью и взмахнул рукой. — Я и сам не слишком-то задумывался обо всем этом, пока не оказался в Америке. Я слышал, как здешний народ называет Троттер ведьмой, но думал, что это связано с ее несомненным даром очаровывать людей. Но когда я узнал о двух семьях, которые, насколько я понял, ненавидели друг друга на протяжении более чем ста лет, и узнал, почему, — с тех пор это слово для меня хуже проклятия. Ведь эта ненависть привела к гибели, якобы случайной, сына из одной семьи и несчастью дочери из другой семьи. Они полюбили друг друга. А кончилось все тем, что одна превратилась в озлобленную старую деву, а другой был убит. И все это произошло из-за слова «ведьма». А озлобленная старая дева — это дочь дяди Альваро.

— О! О! Н. неужели?.. Прости меня, М…Мэтью. Теперь я п…понимаю, почему ты так остро в…в…воспринял… Б…б…будь уверен, я больше никогда не назову Тро…Троттер этим словом. Наверное, я в…вообще никогда больше не буду п…произносить его.

Мэтью сделал глубокий вдох и покачал низко опущенной головой.

— Наверное, иногда я кажусь тебе странным, Джон, странным и даже немного ненормальным, но жизнь в Америке изменила мою точку зрения на все и вся. Там все так… так первобытно, так грубо, даже жестоко… и это находит какой-то отзвук во мне. Впервые покидая Англию, я чувствовал себя способным противостоять кому угодно — простому ли человеку, джентльмену ли. Ну, что касается джентльменов — вернее, тех, кого там называют джентльменами — с ними сладить не так уж сложно: они ничем не отличаются от наших. Разве что несколько больше очерствели — ставки и риск у них выше. Но представь себе, что простой человек, самый обычный парень встает тебе поперек дороги и говорит: «Я ничем не хуже тебя». И говорит не столько словами, сколько взглядом, поступками, поведением. Вот это просто уничтожает тебя. Над тем, что ты ценишь и уважаешь, они смеются, они плюют на это — в буквальном смысле слова. Поначалу тебя тошнит, потому что там все плюют: неважно — кто, неважно — где, они все плюют. Жуют табак и плюют. Меня от этого зрелища несколько раз чуть не вырвало. Честное слово. — Мэтью улыбнулся и кивнул для пущей убедительности. — Потом, со временем, к этому привыкаешь. Приходится привыкать. И тебе самому уже хочется сделать то же самое, особенно когда куришь трубку. Великий Боже! — Он засмеялся и обнял Джона за плечи. — Похоже, я немножко увлекся, да? Америка, урок первый: от ведьм до плевков!

— Это было ин…ин…интересно. Я бы с у…удовольствием послушал тебя еще. Т…т…ты же так мало рассказывал мне о д…дяде: я даже н…не знаю, как он выглядит. Н…н…надеюсь только, что он н…не похож на б…б…бабушку. Ведь он ей брат т…только наполовину, да?

— Да, и будь уверен, что в Альваро Портезе нет ровным счетом ничего от нашей бабушки: разве только стремление всегда настаивать на своем. Но, в отличие от нее, он делает это гораздо более тактично. Ладно, мы поговорим о нем позже, а сейчас давай вернемся к делам сегодняшним, и к моему вечному камню преткновения, именуемому Троттер. Ты преуспел там, где я потерпел поражение. Задумываясь об этом, я делаю вывод, что тебе всегда удается воздействовать на нее лучше, чем мне. А теперь, мне кажется, было бы неплохо, если бы ты пошел на кухню и там пустил в ход свои чары — боюсь, сейчас все слуги обозлены на меня. Будь они хоть немного поумнее, то поняли бы, что я нанял дополнительную прислугу именно потому, что забочусь о них.

— Н…н…нет, н…неправда, — Джон шутливо толкнул Мэтью в плечо. — Ты сам з…з…знаешь, что неправда. Ты же с…сказал, что хочешь отметить событие д…достойно. Н…наверняка потребовал, чтобы они были в атласных штанах и гетрах.

— Нет: в шотландских кильтах, чтобы доставить удовольствие твоей будущей жене и ее бабушке. Ведь им это понравится, правда?

— О-о! — Джон запрокинул голову и счастливо рассмеялся.

Мэтью последовал его примеру. Все так же смеясь, они прошли через холл, взяли свои высокие шляпы и плащи и, выйдя из дома, направились к конюшне.

Несколькими минутами позже, наблюдая из окна, как братья скачут по подъездной аллее в сторону большой дороги, Тилли подумала: «До чего же разные у них характеры! Если бы Мэтью при рождении было дано хоть немного той доброты и мягкости, которые отличают Джона… А если наоборот? Что ж, лишняя порция уверенности в себе только помогла бы Джону в жизни, но только не слишком большая, чтобы он не стал таким, как Мэтью».

Таким, как Мэтью. А какой, собственно, он — Мэтью? Самоуверенный, высокомерный, напористый, давящий все и вся на своем пути, прямой, искренний, заботливый… несчастный… Но что это она стоит тут, размышляя о его характере? Неужели ей мало их многократных стычек. Само присутствие Мэтью с каждым днем все больше раздражало ее. Да еще этот завтрашний праздник… Он занимается его подготовкой с таким пылом, как будто речь идет о его собственной помолвке. Гм… А может, именно так оно и есть. Ну что ж, чем скорее, тем лучше. Тилли отвернулась от окна и отправилась по своим делам.

Спустя некоторое время Бидди в разговоре с Кэти заметила:

— У нее такой вид, словно единственное, от чего ей может полегчать, — это закатить кому-нибудь хорошую оплеуху.

* * *

Уже много лет дом не видывал подобного веселья, а почти полная луна и тихая, безветренная ночь прибавляли празднику дополнительное очарование.

В десять часов эмоциональная, но краткая речь Мэтью, завершившаяся тостом за здоровье счастливой пары, была окончена, и большинство госте разбрелось по дому. Тогда Мэтью осенила идея вывести квартет из галереи на террасу. Молодежь танцевала на коротко подстриженном газоне. Да и не только молодежь — выпитое вино явно придавало силу ногам их родителей, и теперь многие из них выделывали на траве самые разнообразные па — от менуэта и экосеза до быстрой польки.

Слуги-мужчины лавировали среди гостей, разнося тарелки со сладостями и разнообразными фруктами, частенько можно было видеть, как то тут, то там джентльмен в бархатном сюртуке с аппетитом поедает куриную ножку или, запрокинув голову, отправляет в свой разинутый рот ломоть филея.

Луна, лампы на террасе и огни дома светили так ярко, что, казалось, все происходит при дневном свете. Тилли стояла в нише открытого окна в конце террасы, на которую падала тень от большого кипариса, и скрывала ее фигуру, и выражение лица — холодное, презрительно-гневное. Глаза Тилли были устремлены на небольшую группку, состоявшую из трех женщин.

Ах, эта троица! Тилли чувствовала себя отброшенной на тринадцать лет назад. Как и сегодня, миссис Толман, миссис Филдмэн и миссис Крэгг с мужьями приехали все вместе и точно так же они говорили о ней, словно ее не было рядом. Хотя, конечно, разница была. Обсуждая ее тогда, они не имели уверенности относительно ее положения в доме, но сейчас им было известно все, и, словно сговорившись заранее, все трое во время своего разговора смотрела прямо на нее. Ох уж эти три вороны! Одна в синей тафте, другая в темно-зеленом шелке, третья в черных кружевах. Собеседницы стояли рядом, и столь близкое соседство цветов их туалетов напоминало сине-зеленый отлив на вороньей спине. Вдобавок они подчеркнуто проигнорировали представление, сделанное Джоном: «Мисс Троттер, друг нашей семьи»; только миссис Бернис Крэгг издала какой-то непонятный звук. Однако самое большое оскорбление было нанесено Тилли, когда Алиса, старшая из четырех дочерей семейства Толман, двадцативосьмилетняя, не отличавшаяся особой красотой, но вполне милая и учтивая, остановилась поговорить с ней, а ее мать подплыла и, не глядя ни на ту, ни на другую, изрекла:

— Тебе следовало бы знать свое место, Алиса, даже когда другие забывают свое.

Нет, нельзя было Тилли соглашаться на эту роль, которую ей навязали на сегодняшний вечер. Она оглядела свое платье: красивое — простое, но красивое, из желтой хлопчатобумажной ткани, украшенное букетиком голубых незабудок. Тилли купила его в Ньюкасле совсем недавно перед праздником. Корсаж был облегающий, юбка — недостаточно модная, то есть не слишком широкая, вырез квадратный, но не очень низкий, прикрывающий ложбинку между ее маленьких грудей. Рукава до локтя, по их краю — широкая оборка, ниспадающая до запястья. Ее прическа — волосы с боков и сзади зачесаны вверх — делала ее еще выше ростом. На лице Тилли не было ни пудры, ни румян, поэтому она выглядела бледной по сравнению с большинством приехавших дам.

Все члены семейства Дрю при виде ее так и ахнули от восхищения. Однако иной реакции она от них и не ожидала. Они были ее семьей, а настоящая семья всегда горой стоит за своих. Впрочем, Анна тоже высоко оценила то, что увидела, употребив при этом слово «красивая», а Джон поддержал ее. Мэтью не сказал ничего — только пристально оглядел Тилли с ног до головы. Но промолчал.

Тилли заметила, что он много пил во время застолья. Правда, много пили все — это подтверждал шум, доносившийся из сада, а все больше разгоравшееся веселье иногда стало отдавать пошлостью. Иные отцы уже гонялись за девушками, которые не являлись их дочерьми, а кто-то не переставал жадно поедать мясо, словно какая-нибудь деревенщина на рынке. Да и вообще вся эта вечеринка чем дальше, тем больше напоминала ярмарку. Отвернувшись от окна, Тилли постаралась в темноте комнаты разглядеть время на каминных часах. Без десяти двенадцать. Она чувствовала себя безумно уставшей, обессиленной. Больше всего на свете ей хотелось сейчас лечь в постель и наконец заснуть, но до этого было еще очень далеко: она могла позволить себе отправиться спать не раньше, чем уедет последний гость, но до сих пор еще ни один из них не выказывал намерения это сделать.

Выйдя из комнаты, Тилли направилась через холл на кухню. Тут, у самой лестницы, ее едва не сшиб с ног один из юных Филдмэнов, преследующий мисс Феб Крэнн. Молодые люди даже не задержались, чтобы извиниться, и Тилли несколько секунд стояла, глядя им вслед: юноша и девушка со смехом выбежали из дома и понеслись по направлению к воротам.

На кухне Бидди проворно наполняла выпечкой блюда и тарелки, затем вручала их девушкам, которые, в свою очередь, выносили их через заднюю дверь и передавали нанятым слугам, накрывающим длинный стол в конце террасы.

Не отрываясь от дела, Бидди заметила:

— Они вдоволь набаловались всеми этими покупными диковинками, а теперь примутся за настоящую еду.

— А ее хватит?

— Должно хватить: за последние четыре дня мы испекли две сотни мясных пирожков и сотню больших сладких пирогов. Но знаешь, Тилли, я уже просто с ног валюсь.

— Знаю, Бидди. Давай, я все-таки тебе помогу.

— Что? — Бидди обернулась, взглянула на нее и улыбнулась слабой, усталой улыбкой. — Твое место там. Иди туда. Как там идут дела?

— О, просто отлично.

— Да уж, судя по тем звукам, которые сюда доносятся, и впрямь отлично. Кэти говорит, что больше похоже на праздник урожая, чем на помолвку. Я сильно удивлюсь, если после этого кролики не начнут плодиться.

— О! — Тилли даже засмеялась. — До такого дело не дошло. Просто им всем очень весело — скорее всего от вина.

— Ну да, ну да. Как говорится, вино в дверь, а ум в окно. А когда мужчины доходят до такого градуса, без толку наставлять девчонок, что надо держать ушки на макушке, а подолы — там, где им положено. Опять же, как говорится, без одежки что лорд, что мужик — один черт, прости меня, Господи.

— О, Бидди! — Тилли снова рассмеялась, а потом добавила: — Я на минутку сходу наверх — посмотрю, как там Вилли. Час назад он спал, как сурок, но, может быть, от такого шума проснулся.

Передавая Пег две тарелки с пирогами, Бидди спросила:

— Похоже, ты не больно-то радуешься от всей этой суматохи, верно?

Полуобернувшись, Тилли пристально взглянула на нее, но Бидди этого не заметила — она была занята, наполняя новые тарелки. И Тилли ответила:

— Примерно так же, как и ты. — И вышла из кухни.

Однако вместо того, чтобы вернуться в холл, она по задней лестнице поднялась наверх и через боковую дверь вошла в галерею. А, идя по ней, едва не столкнулась с Мэтью, выходившим из комнаты покойного отца в обществе Алисии Беннетт.

Смятение Тилли длилось лишь секунду — ровно столько же, сколько ее взгляд на обоих. И когда Мэтью собрался заговорить, она уже была далеко.

Внутри у нее все кипело. Да как он смеет водить эту женщину туда! Какие бы у него не были намерения, почему он не отвел ее в свою собственную комнату?

Войдя в детскую, Тилли остановилась, глядя на спящего сына и сжимая обеими руками верхний край решетки кроватки, — движение, порожденное и гневом, и безотчетным желанием найти точку опоры. В ее голове все отчетливее оформлялась мысль: «В конце концов, это его комната». Все комнаты этого дома, все и каждая, принадлежат ему. Вот о чем она постоянно забывает. Мэтью является хозяином этого дома, Марка больше нет, а она сама — всего лишь экономка.

Присев на низенький детский стульчик возле притушенного камина — его, несмотря на жару, хоть и немного, но топили всегда, — Тилли задала себе вопрос: «Что с ней происходит?» Она ощущала себя такой несчастной, такой потерянной. Она ощущала себя несчастной и после смерти Марка, но тогда рядом с ней был мистер Бургесс, и она ждала ребенка. Теперь то время казалось ей временем покоя. Даже в ее тогдашнем одиночестве таилось какое-то своеобразное счастье; но с тех пор, как она вернулась в этот дом, у нее не было ни одного мгновения счастья.

Пододвинув к себе маленький столик, она уронила голову на руки.

Когда на ее плечо легла рука, Тилли встрепенулась и увидела склоненное над ней лицо Кэти.

— Что?!

— Ну, так время-то — половина третьего.

— О нет! Господи Боже мой… — Тилли встала. — Я… я, кажется, заснула.

— Ну и хорошо, тебе это на пользу. Я тоже только о том и мечтаю, чтобы поскорее заснуть. Я еле на ногах стою.

— Говоришь, почти все разъехались?

— Да. Роузиеры — только что, и Толманы, и Крэгги — по крайней мере, старики. А из молодых кое-кто еще тут — особенно те, что приехали верхом… Знаешь, один уехал с барышней — посадил ее впереди себя и уехал. Не знаю, кто это был, но остальные, кто стоял неподалеку, чуть не лопнули со смеху.

— А что миссис Макджи?

— Уехала — уже с час как уехала, и тетушка вместе с ней. Мне она понравилась. Знаешь, она поговорила со мной — они обе поговорили. По всему видать — хорошие люди, хоть и из благородных. Не то, что остальные. Что они там только не вытворяли! Боже милостивый…

— А мисс Анна?

— Уехала вместе со своими, а мистер Джон скакал рядом с каретой. А молодые господа поначалу бежали за ними вдоль дороги, кричали «ура» и смеялись… Это было здорово!

— Я спущусь вниз.

— Мать просто еле жива.

— Да уж, я думаю. Не давай ей завтра рано вставать. Я сама могу справиться со всеми делами.

— Да навряд ли она согласится.

Прежде чем покинуть детскую, женщины подошли взглянуть на ребенка. Он мирно посапывал, засунув пальчик в рот.

— Так бы и съела этого сладкого красавчика, — растроганно шепнула Кэти.

Прикрыв за собой дверь, они прошли через странно тихий теперь дом.

На кухне, положив ноги на табуретку, сидела Бидди. Увидев Тилли, она устало улыбнулась:

— А я уж подумала, ты куда-то пропала, девуля.

— Прости, я случайно заснула.

— Не за что тебе извиняться. Ну, слава Богу, теперь все позади, осталось только заплатить по счету. Могу поклясться, этот вечер влетел ему в хорошую копеечку.

— А эти парни из города?

— Уехали четверть часа назад вместе с музыкантами. И знаешь что? — Бидди возмущенно взглянула на Тилли. — Они хотели забрать с собой остатки еды со стола на террасе. Это надо же!.. Ну, разумеется, я послала их куда подальше. Честное слово! А они — так, мол, у нас принято — такое правило. А я говорю, что все когда-то случается в первый раз. Так вот, сегодня в первый раз это ваше правило будет нарушено, и надеюсь, что не в последний… Пять шиллингов за ночь каждому, да еще ели и пили сколько душе угодно, да еще хотели забрать еду. О Господи! Легко же некоторым живется…

— Давай-ка, Бидди, поднимайся — и спать. И ты тоже, Кэти. Я тут сама управлюсь.

Бидди медленно, с трудом, встала.

— Да, девуля, я, пожалуй, пойду. Мы там прибрали сколько могли, а остальное уж доделаем утром. Только вот как бы нам добраться до дороги и ни на кого не наткнуться? В саду еще полно молодых джентльменов и барышень.

— Пройдите через яблоневый сад.

— Ох, не люблю я там ходить, — вмешалась в разговор Кэти.

— Там и так темно, а на аллее под кипарисами — просто хоть глаз выколи.

— И я не люблю, — одновременно поддержали ее Пег и Фэнни.

— Ну, так попросите Артура проводить вас, — посоветовала Тилли. — Артура или кого-нибудь другого: уже почти все гости разъехались, так что они вполне могут отлучиться из конюшни. А может, и Фред еще здесь — да, почти наверняка.

— Нет-нет, не стоит их беспокоить: им и так сегодня досталось. — Бидди замахала руками на дочерей. — Не тревожьтесь, никто из этих молодцов не покусится на вас.

— О, мама! Что ты такое говоришь! Вот вечно она скажет что-нибудь эдакое, правда, Тилли?

— Ладно, я сама пойду, — отозвалась Тилли, улыбаясь Фэнни. — Провожу вас, да и сама немного подышу свежим воздухом.

В последний раз оглядев кухню, Бидди жестом велела дочерям выходить, а оказавшись во дворе и взглянув на серебристое от лунного света небо, она заметила:

— Ну, если Мэтью за свои деньги заказал такую ночь, то он не мог найти им лучшего применения, верно?

— Ты права, Бидди, — улыбнулась Тилли. — Ночь просто великолепная: светло почти как днем. Мне кажется, я никогда не видела такой яркой луны, а ведь полнолуние еще не наступило.

Никто не встретился им по дороге — только изредка в саду слышались смех и торопливые, почти бегом, шаги.

— Вот еще кто-то никак не угомонится, — заметила Бидди. — Хоть бы уж он поскорее поймал ее — тогда есть надежда, что мы сможем спокойно поспать.

Девушки захихикали.

Когда впереди показалась задняя стена домика, Бидди сказала:

— Ну вот, мы и пришли. Спасибо, девуля. И спокойной ночи… или, вернее, доброе утро.

— Спокойной ночи, Бидди… Спокойной ночи, Кэти. Спокойной ночи, Пег. Спокойной ночи, Фэнни.

— Спокойной ночи, Тилли. Спокойной ночи, Тилли. Спокойной ночи, Тилли. Спокойной ночи, Тилли, — шепотом попрощались с ней женщины.

Проводив их взглядом, Тилли повернулась и пошла назад, по направлению к кипарисам.

Из сада больше не доносилось ни звука. Тилли прошла уже почти всю дорожку, когда тишину ночи прорезал смех, заставивший ее вздрогнуть и застыть на месте: вздрогнуть от неожиданности, а застыть на месте оттого, что она узнала этот смех. И поняла, что пройдя еще несколько шагов, она окажется лицом к лицу с человеком, которому принадлежит этот голос, и его спутником — или спутницей. Поэтому Тилли бесшумно отступила в тень высокого кипариса, и снова вздрогнула — люди, шедшие по аллее, тоже остановились, и теперь смех прозвучал почти над самым ее ухом.

Потом раздался женский голос:

— Знаете что? Вы пьяны, Мэтью Сопвит, вы пьяны.

А затем — хриплый смех и голос Мэтью:

— Да и вы не отстаете от меня, мисс Беннетт, ни на дюйм не отстаете.

Смех Алисии Беннетт слился с его смехом, и по тому, как он звучал, Тилли показалось, что они стоят в обнимку.

Вновь послышался голос Алисии Беннетт:

— Отчего вы так рассердились? Скажите честно, отчего вы так рассердились на меня?

— Я не рассердился.

— Нет, рассердились! И все из-за того, что я хотела подняться в детскую.

— Я же сказал, туда нельзя. Там живут.

— Живут?! Кто живет — экономка? С каких это пор нельзя входить в комнату к экономке? Да к прислуге можно входить в любое время суток! Я догадываюсь в чем тут дело: вы не хотели, чтобы я видела ребенка, ведь так? Что с ним такое — что, у него две головы? Две головы? Или он ненормальный? Я один раз видела такого, его держали в клетке.

— Не говорите глупостей! Это вы ненормальная. Мне наплевать, увидели бы вы его или нет. Его может видеть кто угодно. Хватит, забудьте об этом. Пойдемте.

— Нет, послушайте, постойте. Я хочу знать кое-что. Почему вы держите… эту… в качестве экономки?

— А почему бы ей не быть моей экономкой?

— О, вы сами знаете не хуже, чем я…

— Слушайте, Алисия, я не хочу обсуждать эту тему с вами. Пойдемте, мне хочется выпить.

— Да об этом говорит уже все графство!

Наступила пауза.

— О чем это говорит все графство?

Вопрос был задан таким тоном, что Тилли невольно зажала себе рот рукой.

— Вы сами отлично знаете: сперва любовница вашего отца, теперь ваша экономка… Мой папенька любит повторять: «Хочешь развлекаться на стороне — развлекайся, но уж если твои развлечения дали плоды, держи их тоже на стороне».

Наступила еще одна пауза — дольше первой, затем Мэтью низким хриплым голосом нетрезвого человека, проговорил:

— Верно, ваш папенька точно знает, о чем говорит, ведь он на своем веку немало поразвлекался на стороне, правда, Алисия? Он развлекается на всех своих четырех фермах, да и в других местах тоже, как я понимаю. У меня только один единокровный брат, а у вас их, пожалуй, столько, что хватит на целый работный дом: как раз туда и идут эти девушки, которых ваш драгоценный папенька наградил животом. Я правильно говорю?

— Это совсем не интересно, — теперь голос Алисии Беннетт звучал зло, она так и хлестала словами, — я не нахожу в этом ничего забавного. Вы ведете себя просто по-свински.

— Это только потому, моя дорогая Алисия, что вы ведете себя, как дешевая потаскушка.

— Дешевая потаскушка? Я?! О!.. — Она коротко хохотнула и закончила визгливо-саркастическим тоном: — О, ради Бога, простите меня, Мэтью, за то, что я посмела плохо отозваться о шлюхе вашего отца. Я…

Послышался звук крепкой пощечины и протяжное: «А…а-ах!» Потом сквозь чащу ветвей опять голос Алисии Беннетт — звенящий, надменный:

— Вам не следовало этого делать, Мэтью Сопвит. Это была не просто пощечина — это был настоящий удар. Вы первый мужчина, который осмелился поднять руку на меня. Вы пожалеете об этом. Запомните мои слова.

Тилли словно вросла в землю. Она слышала быстрые удаляющиеся шаги, но не смела тронуться с места. Она чувствовала — Мэтью все еще стоит там, где его оставила Алисия Беннетт. Вдруг ствол кипариса прямо перед ней задрожал и затрясся, и Тилли едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Это Мэтью тряс дерево, и его руки находились всего лишь на расстоянии вытянутой руки от ее лица. И когда, словно обращаясь к ней, он то ли взвыл, то ли простонал: «Боже Всемогущий!» — она крепко зажмурилась и зажала себе рот так, что ей стало больно.

Наконец Тилли услышала, что Мэтью отошел от дерева, и почти перестала дышать, лихорадочно прикидывая: «А вдруг сейчас, дойдя до конца аллеи, он свернет сюда?» А когда он сделал именно это, она взмолилась про себя: «О Господи, пусть он не заметит меня!»

Мэтью поравнялся с ней; голова его была низко опущена, и подбородок почти упирался в грудь, а шел он не так, как ходят пьяные, а так, как ходят очень старые люди.

Только когда его шаги окончательно затихли вдали, Тилли осмелилась выйти из кипарисовой тени.

Она не бросилась бежать к дому: ее била крупная дрожь и она шла медленно. Ей не давал покоя один вопрос, который уже много раз она задавала себе на протяжении жизни: «Неужели это опять начинается?»

Глава 3

На следующий день, перед обедом, в доме уже все было как всегда — во всяком случае, что касается чистоты и порядка. Однако вся прислуга находилась в состоянии некой нервозности. Кэти, Пег, Фэнни и Бетти хором ворчали по поводу беспорядка, оставленного нанятыми на праздничный вечер слугами. Бидди ни с кем не могла говорить спокойно. Мужчины сумели лечь спать только тогда, когда последняя лошадь была выведена из стойла: это случилось уже почти в четыре часа утра. А сам хозяин по словам Артура, похоже, не ложился вовсе, потому что около семи часов утра он был уже полностью одет и сидел на коне, которого сам и оседлал.

Единственный, кто был вполне доволен и счастлив — это Джон. Тилли увидела его в час дня въезжающим в ворота, он возвращался с шахты, куда заезжал ненадолго. Юноша остановил коня и, глядя сверху вниз на Тилли, спросил:

— Решила п…прогуляться, Троттер?

— Я иду к себе.

— О, это д…д…да…далеко. П…почему ты не взяла д…двуколку?

— Я хочу пройтись пешком.

— П…понятно. Мне т…тоже утром захотелось выбраться к…куда-нибудь после в…вчерашнего. Все прошло ч…чудесно, правда, Тр…Троттер?

— Да, Джон, просто замечательно.

— П…последние гости уехали, к…когда уже рассвело. А я…я проспал д…допоздна. Потом Артур с…сказал, что М…Мэтью уже с семи утра на ногах и даже у…успел уехать. Я сейчас е…ездил к нему. Он зол к…как черт. По-моему, на самом д…деле он небольшой охотник до разных п…п…праздников. За то вовремя, что он прожил в А…Америке, его вкусы сильно и…изменились. А ты знала, что он р…рассержен, Троттер?

— Нет.

— Видно, ч…что-то его сильно расстроило. И…или кто-то. Я с…спросил, приедет ли он обедать, а он: «Нет, я с…собираюсь в Ньюкасл». — Наклонившись в седле, Джон усмехнулся: — П…похоже, он п…п…перемолвился словечком с леди Алисией, а?

Тилли пришлось откашляться, чтобы произнести:

— Да, похоже.

— Н…ну, пока, Тро…Троттер. Приятной тебе п…прогулки.

Джон тронул коня, а Тилли пошла по дороге. Джон был влюблен, и весь мир представал перед ним в розовом свете.

Но его брат был не единственным, кто не смог оставаться дома в этот день: Тилли тоже с самого утра хотелось выбраться из Мэнора. А вот сейчас, чем меньше ей оставалось идти до своего домика, тем больше ей хотелось снова жить там. Вдвоем: она и ее сын.

Первое, что она сделала, войдя в дом, — это распахнула все окна. Если только в камине не горел огонь, весь дом буквально пропитывался затхлым запахом старых книг. Сняв легкий пыльник и шляпу, Тилли села на диван возле пустого камина и огляделась. Ничто не мешало ей вернуться сюда. Она была независима и достаточно обеспечена, чтобы не работать. Но под каким предлогом покинуть Мэнор? Да разве она обязана оправдываться перед Мэтью, разве не может она просто сказать ему, что хочет вернуться к себе? Но что тогда будет? Она не могла ответить себе на этот вопрос. Зато она отчетливо представила, как он замечется по комнате, изрыгая проклятия; перед ее мысленным взором промелькнуло его разъяренное лицо, приближающееся к ее лицу, его бешеные глаза, впившиеся в ее глаза: огонь, которым они загорались в такие минуты, всегда вызывал у нее внутреннюю дрожь. Как же ей быть? А делать что-то надо, и чем скорее, тем лучше — иначе будет слишком поздно, и она уже ничего не сможет сделать. Тилли сама не понимала, что и зачем, собственно, ей нужно делать. Речь шла о чем-то, чему она еще не смела найти название, ибо знала, что если название будет найдено, то это станет ее концом и началом чего-то невозможного, немыслимого.

Тилли встала. Ей хотелось пить. Хорошо было бы приготовить чашечку чая, но разводить из-за этого огонь — слишком хлопотно; можно обойтись и глотком прохладной колодезной воды. Пройдя через комнату и кухню, она подошла к задней двери, отворила ее, сняла с потолочного крюка ведро и вышла.

Дойдя до колодца, она сняла с него деревянную крышку, надела ведро на крюк цепи и стала медленно опускать его. Из глубины донесся влажный шепот: это дно ведра стукнулось о воду.

Ставя полное ведро на край колодца, Тилли испытала странное ощущение, как будто кто-то наблюдает за ней. Давний страх перед Макгратами полыхнул в ее душе, она быстро обернулась, и ведро снова ухнуло в колодец.

Возле угла домика стоял человек. Стоял и смотрел на Тилли такими же удивленными глазами, какими и она на него. Ей понадобилось всего несколько секунд, чтобы узнать его. Когда они виделись в последний раз, он выглядел совсем мальчишкой — ему было всего лишь восемнадцать, и он настойчиво уговаривал ее выйти за него замуж. В ее памяти всплыли последние слова, которые она слышала от него: «Из-за тебя я убил своего брата, Тилли», — сказал он тогда. Стоящий перед ней сейчас человек очень мало напоминал прежнего Стива Макграта. Тем не менее, это был он. Правда, теперь он казался ей в два раза выше и в два раза шире, чем тринадцать лет назад. А на его лице больше не было печального и подавленного выражения. Это было спокойное, симпатичное, и без преувеличения, красивое лицо взрослого мужчины.

Первым заговорил он:

— О Тилли!.. Я… никак не ожидал встретить тебя тут.

— Стив! Ты напугал меня. А теперь вот ведро утонуло. — Она заглянула в колодец, потом повернулась к Стиву и засмеялась.

Он тоже заулыбался, подошел поближе и посмотрел прямо ей в лицо. Потом он наклонился над колодцем, где в прохладной глубине плавало ведро.

— У тебя есть другое ведро?

— Да, но обычное: это-то у меня было специально для воды.

— Ну-ка, посмотрим, что можно сделать.

Тилли смотрела, как Стив спускает в колодец цепь, потом, перегнувшись, и глядя вниз, осторожно двигает ею туда-сюда; резкий рывок — и он выпрямился, улыбаясь:

— Есть! Зацепил. — Когда ведро снова оказалось на каменном краю колодца, Стив отцепил крюк и, берясь за ручку ведра, сказал: — Пожалуй, я тоже напьюсь.

— Пей на здоровье, вода денег не стоит. — Тилли опять засмеялась и пошла по дорожке к дому.

Минутой позже, когда оба выпили по кружке ледяной воды, она пригласила:

— Садись, Стив, устраивайся поудобнее… Я все еще никак не опомнюсь от неожиданности. Просто не верится, что это и в самом деле ты. Знаешь, ты изменился.

Уже направляясь к дивану, чтобы сесть, Стив вдруг обернулся, пристально взглянул на нее и сообщил:

— Ну, о тебе этого не скажешь, Тилли.

Она моргнула и залилась нежным румянцем.

— Где ты был все это время? — поинтересовалась Тилли после недолгой паузы. — И какими судьбами тебя занесло сюда теперь?

— Я… я присматривал себе домик, а этот, смотрю, стоит пустой.

— Пустой? — Тилли улыбнулась и широко развела обеими руками. — Ну, теперь ты сам видишь — он не пустой. Он мой.

— Твой, Тилли?

— Да. О, это длинная история. Ты помнишь мистера Бургесса?

— Мистера Бургесса? Да, конечно.

— Ну так вот… — она потупилась, — уйдя из Мэнора, я пришла сюда и очень долго жила вместе с мистером Бургессом. А потом он завещал домик мне.

— Так значит, ты живешь здесь?

— Нет-нет, я снова экономка в Мэноре, — нехотя произнесла она.

На сей раз Стив Макграт, растерянно поморгав, отвел глаза, бормоча:

— А-а… ну да, я понял. — Потом, уже менее напряженным тоном, спросил: — Но этот домик все еще твой?

— Да.

— А ты не хотела бы продать его?

— Нет-нет. Думаю, я никогда не продам его: он очень дорог мне.

— А ты… ты не сдашь его?

Тилли удивленно уставилась на него:

— Ты хочешь снять его? Но… ты что, работаешь где-нибудь поблизости? А твоя… мать? — При одном упоминании этой женщины Тилли вся напряглась.

Стив ответил не сразу, голос его звучал мрачно:

— Что касается твоего последнего вопроса, Тилли: я не хочу иметь никаких отношений ни с матерью, ни с Джорджем. Они не знают, что я вернулся, да если бы даже и знали, это ничего не значит. Я не видел их с тех пор, как ушел из дому, — тринадцать лет… А теперь я на шахте Сопвита и Роузиера — помощником управляющего.

— Помощником управляющего?! — чуть слышно прошептала пораженная Тилли.

— Да, — кивнув, подтвердил он, явно довольный ее реакцией. — Мне и самому иногда не верится: из простых шахтеров — в помощники управляющего… Это целая история. Пожалуй, можно сказать, что мне повезло. Уйдя из дому, я какое-то время слонялся неприкаянный, потом устроился на шахту в Дареме, а квартировать стал у некого мистера Рэнсона, крепильщика; он отвечал за безопасность на шахте. Это был хороший человек, и жена его — добрая душа, они мне стали настоящей семьей. Да, без преувеличения, это и был мой единственный за всю жизнь настоящий дом. Мистер Рэнсон очень любил свое дело, а я был благодарным слушателем и за один только год узнал больше, чем иные узнают за целую жизнь, — я хочу сказать, о горняцком деле. Знаешь, я так всем этим заинтересовался, что начал учиться, и в кои-то веки никто не чинил мне козней из-за того, что я умею читать и писать. Занимался, сидел ночами, спалил целую гору свечей… — Стив усмехнулся, — и в конце концов сдал экзамен на крепильщика. Ну, и подумал, что, мол, уже достиг вершины, а на самом деле только тут все и началось. Учился дальше, поднимался выше; в прошлом году сдал на помощника управляющего, а когда я услышал, что требуется помощник на здешнюю шахту, подал прошение. Мистер Рэнсон и мистер Берроуз, наш управляющий, немножко помогли — ну, вот меня и приняли. Поначалу, правда, колебался: все-таки так близко от деревни и от матери, но других таких вакансий не было. И потом, прежде, чем стать управляющим, надо сперва поработать помощником… Вот так я и оказался, Тилли.

— О, Стив, я так рада за тебя! Наконец-то удача улыбнулась тебе. — Она замялась, не решаясь задать ему один деликатный вопрос. Но все-таки спросила, стараясь, чтобы слова звучали просто и буднично, как бы между прочим: — Ты женат, Стив?

Он взглянул ей прямо в глаза и ответил:

— Нет, Тилли, я не женат.

— О… — Она опустила голову. — Знаешь, Стив, а у меня есть сын.

— Да, — кивнул он, — я слышал, Тилли. Надеюсь, с ним все в порядке — то есть он уже совсем поправился. И что это произошло из-за моей матери, я тоже слышал. И что ты не захотела, чтобы она шла под суд и в тюрьму.

Как будто не расслышав последние слова, Тилли ответила:

— Да, он уже совсем поправился — по крайней мере… — не договорив, она покачала головой. — До сих пор все еще приходится каждый месяц показывать его доктору. Похоже, у него что-то с глазами.

— Э-эх! — Стив встал и прошелся по комнате. — Чего ты только не натерпелась от нашей семьи — подумать страшно. — Он круто повернулся к ней: — Послушай, почему ты снова вернулась туда? То есть, я хочу сказать, после того, как… — он осекся, выбирая слово, — после того как ушла?

Тилли, не отводя взгляда, ответила:

— Это случилось в тот день, когда Вилли… пострадал. К счастью, мистер Мэтью оказался в городе… и проводил нас к доктору. А потом… наверное, все это слишком сильно подействовало на меня, я потеряла сознание. И так случилось, что было вполне естественно, он отвез меня в Мэнор, и таким же естественным образом я снова начала исполнять свои прежние обязанности.

— А-а… — Стив вздернул подбородок. — Забавный он парень, верно?

— Кто?

— Мистер Мэтью. Он ведь еще совсем мальчишка. Я не в том смысле, что он ведет себя как мальчишка с женщинами — по этой части я не знаток, но в шахте ему наплевать на то, что он весь перепачкался с ног до головы: ползает с тобой рядом по всем щелям, разговаривает по-свойски. А потом, наверху, глядишь — его словно подменили: закрывается, как ракушка, будто боится, что ты станешь навязываться ему в друзья.

— Ты работал с ним?

— Нет. Довелось пару-тройку раз спускаться вместе с мистером Роулэндом, когда он показывал мне шахту. Говорят, по характеру он сущий дьявол, и я вполне этому верю. Мне бы не хотелось, чтобы наши с ним дорожки когда-нибудь пересеклись. — Стив криво ухмыльнулся.

— Ну, Стив, ты стал таким большим, уверена, что ты способен постоять за себя. — Тилли улыбнулась.

Он смутился.

— Да, пока я жил здесь, я был недомерком во всех отношениях — это точно. А как ушел из дому, так и начал расти ввысь и вширь. Вероятно, миссис Рэнсон со своей вкусной едой и своей заботой здорово помогла мне в этом… Давай все-таки вернемся к нашему разговору об этом доме. — Широким жестом он обвел комнату. — Ты сдаешь его мне, Тилли?

Она на минутку задумалась.

— А почему бы и нет, Стив? Тогда мне не придется каждую неделю посылать сюда кого-нибудь, чтобы проветрить комнаты. У тебя… у тебя есть какая-нибудь мебель?

— Ни щепки, Тилли.

— Тогда… эта мебель тебя устраивает?

— О, вполне, Тилли. Это будет просто отлично.

— Только одно условие, Стив. Спальня наверху наполовину занята книгами. Я хочу, чтобы все они оставались на том же месте. Они принадлежали мистеру Бургессу, и он очень дорожил ими — так же, как и я.

— Я ничего не трону, Тилли. Здесь у тебя так хорошо и уютно. Даю тебе слово — я ничего не трону. Правда, мне очень бы хотелось, чтобы ты разрешила мне почитать кое-какие из них.

— Сделай одолжение, Стив, мне будет даже приятно. Да и ему, я уверена, тоже понравилось бы, что его книги нужны и не лежат без дела.

— Тогда договорились. Сколько ты хочешь в неделю?

— О, я не знаю. — Тилли покачала головой. — Знаешь, я не хочу ничего. Будем считать, что я сдала тебе дом бесплатно в память о прежних временах.

— Ну нет, Тилли, об этом не может быть и речи. Сделка есть сделка. Как насчет трех шиллингов в неделю?

— Если тебя это устраивает, Стив, то меня — и подавно.

— Что ж, тогда по рукам.

Он протянул руку, и Тилли, чуть поколебавшись, вложила в нее свою. Его пожатие было крепким и теплым.

Ей пришлось самой высвободить свои пальцы. Поворачиваясь к двери, она сказала:

— Оставляю ключ тебе, Стив. Мне пора.

— Хорошо. Спасибо тебе.

Уже стоя на пороге, он рассмеялся:

— Ну и забавная штука — жизнь! Когда я шел по этой дороге, я даже представить себе не мог, что меньше чем через час у меня будет собственный дом — твой дом. Я рад, что вернулся, Тилли.

Закрыв дверь, Тилли обернулась и вежливо и немного сухо произнесла:

— Было очень приятно снова видеть тебя здесь, Стив. Всего хорошего.

— И тебе всего хорошего, Тилли. Мы будем встречаться, я не сомневаюсь.

Она бросила через плечо:

— Да-да, конечно, Стив.

Отойдя от домика достаточно далеко — Стив уже не мог ее видеть — Тилли остановилась. Приятно снова видеть тебя здесь, Стив… Приятно? Нет! Нет! Прошло тринадцать лет и Стив изменился физически, но все-таки и в своем новом облике он оставался прежним: об этом говорил его взгляд и тот факт, что он так и не женился. Короче, вернувшись в родные места, Стив принес с собой все те же проблемы.

А почему, собственно, нужно считать это проблемами? Стив может оказаться для нее выходом из создавшейся ситуации. Он нравился ей — он не мог не нравиться, и он всегда хорошо относился к ней. Да, это был выход, путь бегства от страха, который уже начал обретать конкретную форму, готовясь задавить ее. Этот страх был повсюду: он просто витал в воздухе. До вчерашнего вечера она думала, что сможет подавить его, не замечать, призвать на помощь себе приличия. Но вчера, услышав звук пощечины, данной в ее защиту, когда ее назвали шлюхой, она поняла, что ни отстраненность, ни приличия не обладают достаточной силой, чтобы противостоять бешеному натиску страха, если он обретает форму и голос.

Может быть, Господь послал ей Стива именно сейчас для того, чтобы спасти ее.

Глава 4

— Что это такое я слышал, Троттер?

— А что вы слышали?

Тилли только что вышла из дома и спустилась по ступенькам, а Мэтью при виде ее соскочил с коня, хлопнул его по крупу, и животное побежало в сторону конюшни.

— Что вы сдали свой домик.

— То, что вы слышали, правда.

— Ну, надеюсь, вы знаете, что делаете.

— Да, думаю, что так.

— Но он ведь из семьи Макгратов.

— Да. Но это хороший Макграт — единственный приличный человек из всех Макгратов. Мы с ним были дружны еще в детстве.

— Правда? Ну, а представьте себе, что его родственники начнут ходить к нему в гости.

— А мне все равно — пусть ходят: меня же не будет там. Но я сомневаюсь, что он обрадуется им. Он ушел из дома много лет назад.

— Вам известно, что он начинает работать у меня помощником управляющего?

— Да, он говорил мне, и уверена, что он отлично справится со своими обязанностями.

— Увидим. — Мэтью похлопал по голенищу сапога. — А если в один прекрасный день вы захотите вернуться в свой дом?

— Не думаю, что тут могут возникнуть проблемы. Я предупрежу его заранее.

Они смотрели друг на друга, как два противника, каждый из которых ждет, что другой бросится на него первым. И Мэтью не выдержал:

— А еще я слышал кое от кого, что, возможно, вам не понадобится предупреждать его заранее.

Внутри у нее все сжалось, но она совершенно спокойно, не дав волю эмоциям, ровно произнесла:

— Это вполне возможно, и если это случится, исполнится его давнее желание.

Она не отступила перед Мэтью — лишь слегка втянула голову в плечи, когда он снова хлестнул плеткой по голенищу. Несколько секунд он молча смотрел на нее, затем круто развернулся и стал подниматься по лестнице, ведущей к двери в дом. Ярость исказила его лицо, и можно было ожидать, что он взбежит по ступенькам или, по крайней мере, как-то заторопится, но каждый его шаг был тяжелым и твердым. Наконец он распахнул дверь и исчез за ней — Тилли смогла пошевелиться. Еще немного постояв, она набрала полную грудь воздуха, медленно выдохнула и пошла в нижний сад и теплицы за подходящими фруктами на десерт.

* * *

Через двадцать минут, когда Тилли открыла заднюю дверь, ведущую на кухню, на пороге ее встретила Бидди:

— Там, в библиотеке, такой тарарам! Приехал мистер Роузиер, и они оба там кричат друг на друга — кто кого переорет. Их слышно по всему дому. Пег говорит, мистер Мэтью ударил мисс Беннетт. Я просто ушам своим не верю. А ты? Нрав у него, конечно, бешеный, но он все-таки джентльмен по рождению, да и она вроде бы ему по душе — или была по душе. По крайней мере, с виду все так и было, ведь верно? Как они скакали целыми днями вместе!

Тилли поставила корзину с фруктами на стол и, к удивлению Бидди, не сказав ни слова, заспешила из кухни. Однако, пройдя через коридор в холл и закрыв за собой дверь, она остановилась, подалась назад, прижимаясь к ней спиной. Дверь библиотеки открылась настежь, и из нее, сильно топая, вышел мистер Роузиер, продолжая кричать на ходу:

— Не будь мы партнерами, я быстро разделался бы с вами! Богом клянусь! Еще посмотрим, что скажет ее отец, так что не воображайте, что вам все сойдет с рук. Речь идет об оскорблении действием.

— Проваливайте к черту! И захватите с собой своего Беннетта вместе со всеми его ублюдками — их как раз хватит на все рабочие места. Так и передайте ему от меня!

Тилли, ни жива ни мертва от ужаса, увидела, как мистер Роузиер снова вернулся к двери библиотеки и на этот раз тихо и угрожающе произнес слова, от которых тайный страх ее души прорвался наружу, охватил все ее существо и заставил закрыть ладонями уши. Но слова прозвучали и она все же услышала их:

— И вы еще говорите о чьих-то ублюдках — вы! Не возжелай жены ближнего своего или… шлюхи отца своего. Алисия не слепая.

Тилли не отдавала себе отчета в том, что дверь в коридор под давлением ее спины открылась. Сейчас каждой клеточкой своего тела она ощущала, как там, в библиотеке, стоит Мэтью — неподвижный и безмолвный, словно каменное изваяние.

Когда наконец она очнулась и вышла в коридор, там стояла Бидди: было очевидно, что она слышала все до последнего слова, потому что даже кожа на ее лице была так напряжена, что все морщинки разгладились.

Тилли, задыхаясь, несколько раз судорожно глотнула воздух и прижала руку к горлу, но Бидди не шелохнулась. И только когда Тилли, закрыв глаза, уронила голову на грудь, рука Бидди слегка коснулась ее плеча. Но и тогда Бидди ничего не сказала — просто повернулась, вошла в кухню и, глядя туда, где Бетти Лейберн на длинном столе резала овощи, скомандовала:

— Иди посмотри, не нужно ли чем помочь Пег наверху.

— Это вы мне, миссис Дрю?

— Тебе, кому же еще? Ведь тут нет никого, кроме тебя, или я ослепла? Давай, иди. Иди через заднюю дверь, по боковой лестнице.

Когда девочка вышла, Бидди оттащила Тилли от двери, от которой она боялась отойти, чтобы не упасть, провела через всю кухню, усадила на стул и, наполовину выдвинув из-под стола скамью, уселась сама.

— Это правда, девуля?

— О, Бидди… — Тилли еще ниже опустила голову. — Я не знаю. Не знаю.

— Ты должна знать. Уж раз даже чужие болтают об этом, ты должна знать.

Тилли приподняла голову.

— Он никогда не говорил мне ничего такого, — каким-то деревянным голосом ответила она. — Ни единого слова.

— Но все-таки — ты же чувствуешь, что его тянет к тебе?

Голова Тилли снова упала на грудь, ответа не последовало. Бидди неодобрительно вздохнула.

— Боже всемогущий! Ну и дела… Неужели ты ничего не замечала?

— Я… я не знаю, Бидди. Я правда не знаю.

— А из-за чего все это случилось? Я хочу сказать — с чего этот Роузиер примчался к нам?

Тилли, отвернувшись, пробормотала:

— Мэтью ударил мисс Беннетт. Это было после того, как я проводила вас. Я услышала их разговор на аллее и спряталась за деревьями. Видимо, она захотела подняться наверх, в детскую, но он не пустил ее, а… а она стала насмехаться над ним. И он ее ударил. Они оба были пьяны.

— Видать, это привело ее в чувство, вот она и сообразила, что к чему… Где ты будешь жить, когда уйдешь отсюда?

— Не спрашивай, Бидди. Если бы я не сдала свой дом Стиву, то перебралась бы туда немедленно.

— Ну, разница в общем-то невелика: там ему добраться до тебя еще легче, чем тут. А скажи-ка, ты-то сама как к нему относишься?

— Говорю тебе, я… я не знаю, Бидди, и это правда. Уж лучше бы знала.

— Отец, потом сын. Это нехорошо, девочка. Нехорошо.

— Я знаю, Бидди. Никто не знает этого лучше меня.

— А твой мальчуган — его единокровный брат. Это самая большая беда. Сейчас. Пожалуй, нужно радоваться, что ты не вышла замуж за его отца. А этого я хоть и мало знаю, но могу сказать наверняка: уж если он чего-то захочет, то горы свернет, а на своем поставит. Просто не могу себе представить, как это будет: с одной стороны — ты, а с другой…

— Ради Бога, Бидди! — перебила ее Тилли, вставая. — Не надо даже пытаться представлять себе такие вещи.

— Не надо, говоришь? А по-моему, уже ничего и представлять себе не надо — все идет к тому.

— О Господи… Господи! — задрожав, почти простонала Тилли, и Бидди повторила те же слова:

— О Господи, Господи! — Затем, немного подумав, она спросила: — А он видел тебя там? Он знает, что ты все слышала?

— Нет. В последний раз он видел меня, когда я шла в сад. Еще до того, как… — Она кивнула в сторону двери, ведущей в глубину дома.

— Тогда иди-ка ты обратно в сад, потому что чует мое сердце: он того и гляди явится сюда. Ему известно, что у всех нас всегда ушки на макушке. Пока он думает, что ты и не подозреваешь, что у него на уме, у тебя есть время собраться с мыслями. А тебе очень нужно хорошенько подумать, девуля.

Как ребенок, подчиняющийся приказу, Тилли вышла из кухни, пересекла двор и, пройдя под аркой, оказалась в саду, у высокой каменной стены — на том самом месте, где она стояла много лет назад, когда Стив спросил ее: «Ты выйдешь за меня, Тилли?»

Стив. Это был путь к спасению. И чем скорее она пойдет по этому пути, тем лучше.

* * *

Вернувшись через некоторое время в дом, она не встретила Мэтью. Вопреки предсказанию Бидди, он не являлся на кухню, да и вообще не искал Тилли по всему дому, он уехал из усадьбы, скорее всего, на шахту. А Бидди прямо с порога сообщила:

— Бетти приносила малого вниз, он вопил как резаный — стукнулся обо что-то головой… Да нет, все в порядке — просто набил небольшую шишку. Я ее смазала маслом. Тебе завтра везти его к доктору, да? Попроси, чтобы посмотрел ему как следует глаза: бедный парень постоянно на что-то натыкается. Да постой ты, ни к чему так нестись, сломя голову!

Но Тилли уже бежала через холл к лестнице, ведущей наверх. Рванув дверь в детскую, она увидела Бетти, держащую на коленях Вилли. Малыш заливался смехом. Схватив сына на руки, Тилли лихорадочно осмотрела его головку: посредине лба, чуть выше шрама, виднелась небольшая шишка.

— Он налетел на ножку стола, мисс Тилли, — сказала Бетти. — Я не виновата.

— Я знаю, Бетти. Все в порядке, не беспокойся. Пожалуйста, принеси его серое пальтишко и шапочку, мы пойдем гулять…

Получасом позже, неся на руках сына, она шла по тропинке, ведущей от большой дороги к ее домику. По пути ей попалось рухнувшее дерево. Присев на него, Тилли задумалась. Правильно ли то, что она собирается сделать? И честно ли это по отношению к Стиву? Ведь она может предложить ему только свою дружбу и уважение. Он никогда не сможет пробудить в ней иных, более горячих чувств. Такие чувства, похоже, способен вызвать у нее только мужчина из семьи Сопвитов. О Господи, Господи! Тилли встала, пересадила сына на другую руку и пошла дальше. Наконец впереди она увидела свой дом. Тут в ее голове мелькнули укоризненные слова, которые могла произнести только Бидди: «Похоже, ты дала маху, девуля. Сейчас три часа — помощник управляющего он или кто другой, а свое дело он уважает и наверняка теперь находится на шахте».

Конечно, на шахте люди работают посменно, но это редко относится к управляющим и их помощникам. Как и ожидала Тилли, дверь была заперта. Спустив сына с рук на траву возле дорожки, она заглянула в окно. Комната выглядела опрятно. Огонь был притушен, а на столе, как раз напротив окна, стоял букет полевых цветов в кувшине. Почему-то вид этих цветов заставил Тилли выпрямиться, повернуться спиной к окну и присесть на карниз, опустив голову. В Стиве есть что-то хорошее, доброе. Нельзя так дурачить его. Но и попросить его освободить домик она тоже не может. Что же делать?

Вилли на четвереньках ползал по траве: оказавшись неподалеку от нее, он поднялся на свои еще неуверенно ступающие ножки и, покачиваясь, заковылял к ней, протягивая вперед ручонки и лепеча:

— Мама, мама…

Тилли быстро подхватила его, прижала к себе и так же быстро зашагала по дорожке прочь от дома. Выйдя на большую дорогу, менее чем в сотне ярдов от себя она увидела Мэтью и Джона.

Окликнул ее Джон:

— Тро…Троттер! Эй, Троттер!

Оба натянули поводья, а когда Тилли подошла, спешились.

— Ч…что ты здесь д…делаешь? — спросил Джон.

— Я ходила к себе домой.

— А я думал, что ты с…сдала его помощнику у…управляющего.

— Да, но мы с ним старые друзья, и я просто хотела посмотреть, как он там хозяйничает.

Она шла рядом с Джоном. Мэтью шел между обоими животными, ведя их под уздцы. Лошади покачивали в такт шагам головами, и из-за того, что он смотрел прямо перед собой, Тилли не видела с каким выражением лица он проговорил:

— Очень хороший парень этот Макграт. Думаю, он далеко пойдет. Как вы однажды сказали, он единственный хороший человек из всей этой семьи.

Тилли взглянула мимо Джона, поверх спины лошади. Ее глаза широко раскрылись и даже рот немного приоткрылся. Если бы Мэтью сказал без обиняков: «Давайте, выходите за этого человека», он не мог бы выразиться яснее. Было очевидно, что ему хочется выбраться из сложившейся ситуации не меньше, чем ей. Ну что ж, по крайней мере, теперь ей все ясно.

После минутного молчания Тилли сумела выговорить:

— Пожалуйста, поезжайте дальше.

— Н…н…нет, Троттер, мы не м…можем позволить тебе нести т…такую тяжесть. — Джон пощекотал у мальчика под подбородком, и тот засмеялся. — Я з…знаю, что делать. Я отвезу его д…домой. Ему п…понравится: ведь это будет его п…первая поездка верхом.

— Нет-нет! — Тилли отступила было на шаг, но Джон, остановив своего коня, вскочил в седло и, наклонившись, протянул руки:

— Д…давай мне его, Троттер. Ч…честное слово, не уроню.

Мэтью тоже остановился и теперь смотрел на Тилли, однако она не могла понять о чем он думает — его лицо было непроницаемо. И когда Джон весело спросил:

— Т…т…ты думаешь, с М…Мэтью он будет в большей б…безопасности?

Она тут же передала сына юноше. Посадив ребенка перед собой, Джон крепко обнял его одной рукой, взял в другую поводья, и тронул коня. Между Тилли и Мэтью образовалось пустое пространство.

Когда Тилли пошла следом за Джоном, Мэтью не сел на коня, а продолжая вести его на поводу, зашагал рядом. За все время пути они не обменялись ни словом. Добравшись до Мэнора, Мэтью так же молча, направился к конюшне, а Тилли подошла к Джону, чтобы взять на руки ребенка.

Это было — она чувствовала — концом чего-то, не успевшего даже начаться.

Глава 5

На следующий день, вернувшись с сыном из Шилдса, Тилли уже была занята совсем другими мыслями — врач дал ей письмо, адресованное доктору Дэвидсону из ньюкаслской больницы, и велел передать его не позже, чем через четыре дня. Вероятно, доктор Симпсон был не вполне удовлетворен состоянием зрения мальчика. Правда, он уверял Тилли, что серьезных причин для беспокойства нет: просто у доктора Дэвидсона громадный опыт лечение пациентов, имеющих проблемы со зрением, и, скорее всего, самое большее, что потребуется мальчику в будущем — это очки.

В доме царил какой-то тревожный дух, но только не потому, что Мэтью в очередной раз рвал и метал. Как раз в последнее время он был просто не похож на самого себя, да и вообще его почти не было видно. То он уезжал на шахту, то в город — с раннего утра и до позднего вечера. Тилли не произносила вслух того, что думала, а думала она так: «Какие дела могут быть у мужчины в Ньюкасле, чтобы проводить там целый день?» Вслух задавать — себе ли, еще кому — этот вопрос было ни к чему, ведь ответ мог быть только один: дела у молодого мужчины в большом городе обычно такие, для которых кабинета не требуется.

Но этим утром Мэтью не уехал ни на шахту, ни в Ньюкасл, а спустился к завтраку, и вот теперь они с Джоном уединились с гостиной. Джон, с грустью глядя на старшего брата, спрашивал:

— Н…но почему ты хочешь уехать так с…скоро? И п…потом, Мэтью, я н…не тот ч…ч…человек, который способен самостоятельно у…у…управляться с шахтой.

— Тебе и не придется делать это самому. У тебя двое отличных работников — Роулэнд и этот, новый, Макграт: я уверен, он… он толковый парень.

— H…н…но что такого п…произошло между тобой и мистером Р…Р…Роузиером, почему он собирается выйти и…из дела? Он ведь такой о…опытный, энергичный, в…ведь это он сам с…советовал тебе открыть шахту… Д…д…должна же быть к…какая-то причина, и с…серьезная.

— Такая причина есть.

— Н…ну, тогда, д…думаю, я имею право у…узнать ее.

— Я ударил Алисию в тот вечер, когда мы праздновали вашу помолвку.

— Т…т…т…ты… что ты с. с…сделал?

— Ты же слышал, Джон. Я ударил Алисию — если пощечину можно расценивать как удар. Ей очень хотелось разузнать все подробности о Троттер, а когда я не позволил ей этого, она оскорбила ее. Единственным оправданием мне может служить то, что я был пьян, да и она тоже. Пощечина, по-видимому, привела ее в чувство.

— Г…Господи Боже! Т…так вот почему она с…свернула к Плэттс-Уоку, когда з…заметила меня. Это было на д…д…днях. Я п…помахал ей, а она п…пустила коня вскачь. О… Г…Господи! М…Мэтью, но это ведь у…ужасно! А я-то д…думал, что она тебе нравится.

— Она нравилась мне, но — и только, Джон. Я никогда не намеревался переводить это во что-то иное, тем более не давал ей понять, что это иное вообще возможно. Боюсь, именно это и задело ее.

— О… — Джон покачал головой. — А… а я сосчитал ее подходящей п…партией для тебя. И Анна тоже.

— Да, она была подходящей партией. Этот инцидент совершенно частного порядка.

— Д…да, но он и…имеет свои последствия, — Джон хмуро взглянул на брата, — и и…из-за него ты хочешь вернуться в А…Америку.

— Я в любом случае собирался вернуться.

— Н…но не так с…скоро. С…слушай, почему бы тебе н…не подождать — скажем, три м…месяца, пока я не п…привыкну немножко?

— Ты никогда не сумеешь привыкнуть к шахте, Джон, если не возьмешь все бразды правления в свои руки. Тебе нужно жениться и привезти Анну сюда. Думаю, вам здесь будет очень хорошо.

— Н…н…не сомневаюсь, Мэтью, н…н… но мне было бы куда спокойнее, если бы ты был р…рядом, по крайней мере, на ш…шахте. Ты умеешь р…руководить людьми, в этом я н…н…никогда не сравнюсь с тобой.

Мэтью хмыкнул:

— Я кричу больше, но дело не в этом. Если люди уважают тебя, они будут работать для тебя, а тебя очень уважают.

— О, М…Мэтью! — Подойдя к брату, Джон положил руки ему на плечи и, заглядывая в его лицо, как ребенок, каким в сущности он и был в душе, спросил умоляюще: — Т…тебе правда так нужно ехать, Мэтью? П…правда так нужно?

— Да, нужно, Джон. Нужно.

— Ч…Четвертое июля… всего через четыре н…н…недели… как будто завтра. Но я н…не понимаю… Р…Роузиер, в общем-то, нарушает условия д…договора, а ты как будто б…бежишь с поля боя.

— И не пытайся понять, Джон. Тут дело не в отступлении от условий договора. Если бы действительно речь шла о бое, если бы я был не в состоянии заплатить ему сколько надо и настаивал бы на соблюдении контракта, наверное, я бы остался. Но я сам хочу, чтобы он вышел из дела, и я в состоянии выплатить ему те безумные проценты, которых он требует. Так что, парень, — улыбнувшись, Мэтью взъерошил прямые волосы Джона, — сейчас мы должны позаботиться о том, чтобы ты бывал на шахте каждый день, и не на поверхности, а внизу. Тебе придется много потрудиться в ближайшие несколько недель.

— Т…т…ты сказал Тро…Троттер?

Мэтью отвернулся, отошел к камину, взял с его плиты деревянную курительную трубку с длинным чубуком, наклонившись, вытряхнул ее в пустой камин и только после этого коротко ответил:

— Нет.

— Она о…очень расстроится.

— Не думаю.

— Она р…расстроится.

Обернувшись к брату, Мэтью ответил с кривой усмешкой:

— Приятно было бы так думать, но, полагаю, она, как и многие другие, только испытает облегчение, когда я покину эти берега.

— Ты слишком п…п…плохого мнения о самом себе, Мэтью. Т…ты…

— Напротив. — В голосе Мэтью снова зазвучали его обычные высокомерные нотки. — Позволь тебе заметить, Джон, что я крайне высокого мнения о собственной персоне. Я совершенно уверен, что на свете нет человека, способного сравниться со мной. Но в повседневной жизни, — он опять криво усмехнулся, — все обстоит несколько иначе. Люди не смотрят на меня моими же глазами… женщины в том числе. С этим придется что-то делать.

— О, Мэтью! — Джон рассмеялся, но не слишком весело. — Ты просто у…уникум. Л…Л…Люк всегда говорил, что ты один т…такой и что было бы просто у…ужасно, если бы у тебя был б…б…брат-близнец и… — Не договорив, он понурил голову и тихо добавил: — О, М…М…Мэтью, мне будет н…не хватать тебя. Ты н…не знаешь, как я тебя л…л…люблю.

Быстро подойдя к брату, Мэтью обнял его. Так они простояли несколько секунд. Потом Мэтью, почти оттолкнув Джона, развернулся и стремительно вышел из комнаты.

Глава 6

Было пять часов дня. Братья возвращались домой с шахты грязные и промокшие — их плащи не устояли перед проливным дождем, который лил уже третий день. Жара ушедшего июня оставила только воспоминания. Дороги развезло, а низко нависшее серое небо не обещало ничего, кроме дождя и еще раз дождя.

Братья спешились. Джон, передавая поводья своей лошади Фреду Лейберну, из-за его плеча сказал Мэтью:

— Я… я хочу в ванну… г…горячую, ч…чтобы пар валил, Д…давай поспорим, к…кому приготовят первому.

На верхней ступеньке лестницы Мэтью остановился, порылся в кармане, и, вытащив монетку, сказал: «Решка», и, когда оба были уже в доме, подбросил ее. Затем, поймав монетку на тыльную сторону руки, приподнял прикрывавшую ее ладонь и сообщил:

— Ты выиграл.

— О…о…отлично. С…слушай, Мэтью, а почему ты не боишься д…дождя?

— Наверное, потому, что за эти три года в Америке я так пересох, что порой, кажется, полжизни отдал бы за то, чтобы постоять под дождем.

В холле их встретила Пег, взяв промокшие плащи и шляпы. Джон ринулся к лестнице, крича:

— Г…горячей воды, Пег, горячей в…воды!

— Все готово, сэр, все готово. Я буду в вашей комнате через минуту, — произнесла Пег.

Что-то в ее голосе заставило Мэтью насторожиться. Он взглянул ей в лицо. Девушка явно только что плакала: глаза покраснели, ресницы — мокрые и слипшиеся.

— Ну-ну, в чем дело? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос прозвучал добродушно и участливо. — Снаружи слишком мокро, чтобы еще и в доме разводить сырость.

Пег заморгала, опустила голову, а по ее щекам потоком полились слезы.

— Что случилось? — уже с искренним сочувствием спросил Мэтью. — Какие-то проблемы? Что-то с матушкой?

— Нет, сэр, со мной все в порядке, и с мамой тоже. Это из-за мальчика…

— Что?! Что случилось с мальчиком?

— Тилли… мисс Тилли… она возила его в Ньюкасл к доктору. Он говорит, что мальчик ослепнет.

Мэтью побледнел, его глаза сузились, губы беззвучно шевелились, повторяя слово «ослепнет».

— Мисс Тилли… она…

Не дослушав, Мэтью, перепрыгивая через две ступеньки, опрометью взлетел по лестнице, пронесся по галерее и коридору и распахнул первую попавшуюся дверь. Это была пустая классная комната. Мэтью стоял, переводя взгляд с одной двери на другую: он не бывал на этой детской территории с тех пор, как там поселилась Тилли. Вторая дверь слева. Да, это та самая комната, где она жила, когда впервые появилась в Мэноре.

Мэтью рванулся к этой двери, но повернул ручку осторожно. Тилли лежала на кровати, спиной к нему, одной рукой обняв лежавшего рядом сына. Она не пошевелилась, наверное, подумала, что это пришел кто-нибудь из Дрю, но когда Мэтью положил руку ей на плечо, порывисто обернулась, как ужаленная, и уставилась на него.

В ее лице не было ни кровинки: то была не бледность живой плоти, а цвет беленого полотна. Ее сухие глаза — два черных колодца — были наполнены болью, рот приоткрыт, губы вздрагивали. Убрав руку с ее плеча, Мэтью поднял ребенка, поднес его к окну и заглянул ему в глаза. Они были темные, синие.

Малыш улыбнулся ему и потянулся ручонками к его лицу, стараясь ухватить за щеку.

— Что он сказал? — Задавая этот вопрос, Мэтью смотрел на ребенка, но когда Тилли не ответила, повернул голову к ней.

Она сидела на краю кровати, наклонясь вперед. Ее голос прозвучал как шелест:

— Он сказал, что ничего не может сделать… Левый… Левый глаз уже не видит. Правому на какое-то время помогут очки, но…

Не договорив, она отвернулась и упала лицом в подушку. Быстро подойдя к кровати, Мэтью положил ребенка рядом, потом, обойдя кровать, опустился на колени рядом с Тилли, обнял ее за плечи, привлек к себе и, когда она подняла лицо, сказал:

— Не надо… не надо плакать так.

Она склонила голову, слезы потекли еще обильнее.

— Пожалуйста, пожалуйста, Троттер, — взмолился он. — Не надо так плакать, иначе мне конец. Не надо.

Из ее груди вырвался сдавленный стон. Мэтью с силой зажмурился и закусил нижнюю губу.

— Надо было все-таки отдать под суд эту женщину.

У Тилли перехватило дыхание. Казалось, каждая клеточка ее тела сейчас источала слезы. И этот ком в горле, душащий ее, не дающий дышать… О, если бы можно было прямо сейчас умереть и взять сына с собой!

— Тилли! Тилли! О Господи! Тилли… — Мэтью сидел на краю кровати рядом с ней, его руки обвились вокруг нее.

Дышать ей стало еще труднее — теперь ее голова была тесно прижата к его шее, и он говорил, говорил, говорил. Его рука начала гладить ее волосы, приподняла ее лицо навстречу его лицу. Она не видела ничего — она могла только слышать. Слышать, как он повторяет ее имя:

— Тилли! О, Тилли!

Точно так же говорил его отец: «Тилли! О, Тилли!»

Она должна освободиться, оттолкнуть его, так нельзя, она собирается выйти замуж на Стива. Стив будет ее спасением. Но она не желала спасения: в этот момент она страстно желала только двух вещей — чтобы ее сын видел и чтобы руки этого человека обнимали ее, а губы всегда прикасались к ее лицу, как сейчас. Но это нехорошо, так нельзя, никак нельзя. И потом, она ведь старше этого человека, хотя выглядит намного моложе; а он — он не молод, он никогда не был молодым. Он сильный, решительный, ей будет безопасно с ним — всегда, везде. А он все говорил, говорил, говорил…

Он вытирал ее глаза, ее лицо своим платком и все время шептал:

— О, любовь моя! Любовь моя! Ты ведь знаешь, ты ведь всегда знала, правда? Когда я ненавидел тебя — я любил тебя. Когда я узнал, что ты подарила отцу ребенка, наверное, я убил бы тебя, если бы оказался рядом. Теперь я люблю его, — он взглянул на малыша, — но тебя я люблю не так, как люблю его. То, что я чувствую к тебе — это прошлая любовь, Тилли. Это как бешенство, как дикое безумие, которое только нарастало с годами. Это как злая болезнь. Временами я начинал бояться, что умру от нее. И я умру, Тилли, если у меня не будет тебя. Но прежде, чем я умру — я знаю — я сделаю несчастными очень многих. Такой вот я человек, Тилли: если я сам несчастлив, я делаю несчастными и других. Я не могу страдать один. А я умею делать людей несчастными — я могу становиться настоящим чудовищем. Я знаю себя, Тилли. Во мне есть что-то низкое, злобное. Я знал об этом еще когда был ребенком. И ты тоже знала, правда? Но если бы ты положила на другую чашу весов свою любовь, я мог бы стать святым — по крайней мере, любящим и великодушным. О, моя дорогая, дорогая… Тилли… — Его губы осторожно касались ее губ — не целовали, просто касались, и он говорил, говорил, говорил… — Вот как ты действуешь на мужчин, вот как ты всегда действовала на меня. Я любил даже свои кошмары, ведь причиной их была ты, Троттер, Троттер. С первой же секунды, стоило тебе войти в нашу детскую, я стал твоим — весь, со всем тем хорошим и плохим, что во мне было. О, Тилли! Моя Тилли. Я боготворю тебя. Если бы Бог был женщиной, ты была бы моим Богом… ты и есть мой Бог, мое божество, единственное, чего я хочу в этой жизни. Дорогая моя, дорогая… не отталкивай меня, прошу тебя.

— Мэтью… — она произнесла это имя с трудом, как будто оно было тяжелее свинца, — Мэтью… нельзя… нельзя…

— Можно и должно. Ты слышишь меня, Тилли Троттер? — Он сжал ладонями ее лицо. — Можно и должно. Мы должны быть вместе! Моя жизнь потеряет всякий смысл, если мы не будем вместе. Это началось с самой первой секунды. Я родился только тогда, когда мне было десять лет — в тот самый момент, когда ты склонилась над моей кроваткой… там, в той комнате. — Он махнул рукой в сторону двери. — С того мгновения и по сей день ты никогда не отпускала меня. Когда ты оказалась рядом с моим отцом, я оказался в аду.

— Но… но это же нехорошо, скверно… грязно… Я не могу…

— Не говори так! — Его голос стал жестким. — В этом нет ничего грязного. Только случайность свела тебя с моим отцом. В тебе было больше жалости и сострадания. Ну, конечно, ты была нужна ему. Какому мужчине, подвернись ему такой случай, ты не стала бы нужна! Теперь я не упрекаю отца, я не упрекаю тебя, но ты была моей еще задолго до того, как стала принадлежать ему. Скажи мне… посмотри мне в глаза. Ну же, посмотри на меня, Тилли Троттер, посмотри мне в глаза и скажи, что не любишь меня.

И она посмотрела ему в глаза. А сказала: «О, Мэтью! Мэтью!» — и снова оказалась в его объятиях. Страх, живший в ней, исчез, оставив вместо себя какое-то новое, мучительное чувство. Ответив на поцелуй Мэтью с яростной страстью, какой никогда не пробуждал в ней его отец, Тилли поняла, что в свои тридцать два года впервые испытывает иную любовь — не ту, что она некогда питала к Симону Бентвуду, и не ту нежность, которую испытывала к Марку Сопвиту, а такую любовь, которая должна приходить к каждой женщине в юности. Как будто время повернуло вспять, и шесть лет разницы между ними уже не имели ровно никакого значения.

Когда их губы разомкнулись и они посмотрели друг на друга, Тилли поняла, что, пока жива, не забудет выражения лица Мэтью в эту минуту. Это было лицо человека, наконец получившего свободу после долгих лет заточения. В его глазах горел огонь такой любви, что Тилли сдалась окончательно.

— Мы обвенчаемся еще до отъезда в Америку.

— Что?! — Она оторопела.

— Я должен отплыть четвертого числа следующего месяца.

— Но… но, Мэтью…

— Никаких «но». Никаких «но». — Он прижал два пальца к ее губам.

Тилли слегка отстранилась.

— Нет, я должна… Ведь речь идет о твоем положении в графстве.

— Ко всем чертям графство!

— О, Мэтью! — Она покачала головой. — Ты можешь проклинать графство сколько душе угодно, но… тебе никогда не простят этого.

— Нет! Тысячу раз нет! — выкрикнул он. — Так, как было с отцом, больше не будет. У нас с тобой так не будет, нет, нет! Мы обвенчаемся, Тилли. Я хочу, чтобы ты была моей, я хочу владеть тобой! Да, владеть тобой. Ты будешь принадлежать мне по закону. Вбей это себе в голову: ты должна быть моей, должна принадлежать мне. Какое мне дело до графства? Черт бы его побрал со всеми потрохами! Даже если бы остались здесь! Но мы не останемся, мы поплывем в Америку. А там никто и ничего не будет знать ни о нас, ни о нем. — Мэтью кивнул в сторону Вилли. — Я женился на вдове с ребенком — это все, что людям нужно знать. Какое тебе дело до этого проклятого графства? Послушай, — он сжал ее руки в своих руках, — я знаю, что ты заботишься только обо мне, как заботилась об отце, когда отказывалась выйти за него. Но я возьму тебя только как жену. И если понадобится, я потащу тебя волоком в церковь, или в мэрию, или куда угодно, лишь бы там записали, что мы муж и жена, и скрепили это печатью, прежде чем мы отправимся в путь. Ясно… Троттер?

Она тускло улыбнулась:

— Да, мистер Мэтью.

— О, моя дорогая, моя милая Тилли! — Он нежно привлек ее к себе. — Знаешь, мне никогда не нравилась твоя фамилия, да и имя Тилли тоже. С того дня, когда мы поженимся, я буду называть тебя Матильда. Это звучит как-то очень по-домашнему — Матильда и ничего не говорит ни о твоей красоте, ни о твоем очаровании, поэтому ни одному мужчине и в голову не придет интересоваться женщиной, которую зовут Матильда Сопвит.

На сей раз ее улыбка была чуть больше похожа на улыбку:

— С того дня, как ты начнешь называть меня Матильдой, я начну называть тебя Мэтом.

— Отлично! Отлично! Мне это нравится… О любовь моя, любовь моя!

Она снова была в его объятиях, когда дверь распахнулась и вбежавшая Кэти чуть не упала от изумления.

— О Господи! — воскликнула она.

Девушка уже было выбежала из комнаты, но Мэтью, вскочив, силком втащил ее обратно и подтолкнул к Тилли:

— Кэти Дрю, ты имеешь честь первой узнать, что твоя подруга обещала стать моей женой.

— Ч…что?!

Тилли постаралась спрятать улыбку: настолько забавно выглядело исполненное наивного недоверия лицо Кэти и настолько похоже было ее бормотание на заикание Джона.

— То, что слышала! А теперь, Кэти Дрю, можешь идти вниз и передать эту новость своей дорогой матушке, а также всем, кого встретишь на пути. Еще можешь сказать им, что четвертого июля ты отплываешь вместе со своими хозяином и хозяйкой в Америку в качестве няни юного Вилли. — Мэтью кивнул в сторону ребенка, а когда рот Кэти снова открылся, чтобы пробормотать: «Что?» — он погрозил указательным пальцем у нее перед носом. — И отвыкай от этого глупого «что». Привыкай говорить: «Прошу прощения». А теперь ступай.

Кэти, не переставая таращиться то на Мэтью, то на Тилли, пятясь вышла из комнаты; все, что она могла произнести когда уже стояла в дверях, было:

— Э-эх!

Наконец дверь за ней закрылась, они переглянулись и Тилли тихо спросила:

— Это правда? Ты не шутил? Ты на самом деле хочешь взять ее с собой?

— Конечно, правда. Тебе же нужно, чтобы кто-то помогал присматривать за ребенком, а мне нужно, чтобы моя жена хотя бы время от времени принадлежала только мне. — Мэтью снова взял в ладони ее лицо, но она, высвободившись, посмотрела туда, где, посасывая пальчик, мирно лежал Вилли, и ее глаза опять погасли:

— Слепой… — прошептала она. — Как он будет жить?

— Он привыкнет, — голос Мэтью звучал тихо и серьезно, — а мы всегда будем рядом с ним. Но знаешь, — он погладил ее по щеке, — эти глазные доктора теперь делают настоящие чудеса: они вставляют в очки такие стекла, что даже крохотное пятнышко человек видит так, как будто смотри на него в телескоп. Послушай, завтра я сам займусь этим. Мы найдем лучшего врача во всем графстве. Не тревожься, с ним все будет в порядке, ведь он немного видит одним глазом. — Мэтью замолчал, потом, вглядываясь в ее затуманенные глаза, спросил: — Ты любишь меня, Тилли? Ты правда любишь меня? Я чувствую, что любишь, но хочу, чтобы ты сказала это вслух. Сколько раз ночами я представлял себе, как ты говоришь: «Мэтью, Мэтью, я люблю тебя». И даже когда мы с тобой готовы были вцепиться друг другу в горло, что-то во мне кричало: «Скажи это, Тилли! О, скажи, что ты любишь меня». И сейчас я хочу услышать эти слова.

Теперь она сжала в ладонях его грязное от угольной пыли и дождевых струй лицо и нежно проговорила:

— Я люблю тебя, Мэтью Сопвит. Я люблю тебя. Я не знаю, когда это началось, знаю только, что ничего подобного я никогда не испытывала ни к кому другому — даже к твоему отцу.

— Тилли! Тилли! — Голос Мэтью дрогнул.

Он поднял ее на ноги, и ее хрупкое тело словно утонуло в его могучих объятиях, Тилли поняла, что на радость ли, на беду ли, но она хочет всегда оставаться там.

Глава 7

Бидди никак не могла поверить в это; Кэти никак не могла поверить в это; никто из Дрю не мог поверить в это, а уж меньше всех верилось самой Тилли, что она скоро выйдет замуж и отправиться в Америку — в эту чужую, дикую, новую страну.

Зато жители деревни очень даже верили в это — нет такого греха перед лицом Господа, в коем не была бы повинна эта ведьма. Некоторые наиболее набожные дошли до того, что принялись уговаривать священника сходить к Тилли. В один прекрасный день он и пошел, но ему навстречу вышел Мэтью, так что дверь за беднягой закрылась гораздо быстрее, чем открывалась перед ним. Позже священник говорил своей экономке, что вину за происходящее он возлагает не столько на женщину, сколько на мужчину, ибо, родившись в благородной семье, тот так и не стал настоящим джентльменом.

Верило ли в это графство? О да! И Толманы, и Фрилмэны, и Крэгги утверждали, что знали обо всем с самого начала — с момента возвращения Мэтью. Уж кто-кто, а они-то знали, что эта штучка, лишившись старшего Сопвита и, соответственно, тепленького местечка в его доме, не остановится ни перед чем, лишь бы снова оказаться там. А как легче всего сделать это, если не охмурив сына? Стыд, срам, позор! Конечно, утверждали они, бывали случаи, когда джентльмены женились на служанках, это всем известно, но чтобы у отца с сыном была одна любовница на двоих — это, простите, совсем другое дело. И очень хорошо, что эта парочка уезжает — останься они в графстве, тогда вряд ли жизнь покажется им слишком сладкой.

Они уезжают — и оставляют шахту на этого юного заику. Что ж, никто не сомневается, какая участь неизбежно ожидает ее теперь, без участия и поддержки опытнейшего мистера Роузиера. Сам мистер Роузиер показал себя человеком высоких моральных качеств: немедленно после того скандального происшествия он прервал всяческие отношения с Сопвитами… Вот уж правду говорят: «Чего только на свете не бывает!»

На те же самые темы в своем кругу рассуждали и в деревне. Однажды Том Пирсон неосторожно заметил:

— Им не везло в жизни, а теперь они нашли друг друга. Если бы все, что происходит в графстве — да что там, хотя бы только в нашей деревне! — выплыло на свет, шуму было бы куда больше. — И этим вызвал неодобрение односельчан.

От священника не ускользнуло вольнодумство Тома и он сообщил экономке, что уж постарается, чтобы у этого строптивого маляра сократилось число заказов и ему пришлось бы искать себе работу в других, более отдаленных местах.

Никто не знал, что думает или говорит по поводу происходящего Стив Макграт. Знали только одно — к нему в домик приходила мать, а когда он не пустил ее на порог, она, как в свое время ее внук, швырнула в окно камнем.

Наконец, когда прошел слух, что ребенку Тилли грозит слепота, лишь немногие — если таковые вообще были — возложили вину за это на миссис Макграт, говоря только, что Господь иногда выбирает странные пути для осуществления своего возмездия. Но кто посмеет упрекнуть Его за то, что он избрал то или иное орудие кары?

В доме никто не упоминал обо всех этих разговорах в присутствии Тилли, но она чувствовала, как вокруг нее сгущается атмосфера враждебности, и теперь она была уверена, что погибла бы, реши Мэтью остаться здесь.

Они должны были обвенчаться по специальному разрешению третьего июля, а вечером четвертого уже отплыть из Ливерпуля. Было решено, что Кэти в сопровождении Артура отправится с ребенком в Ливерпуль утром, в день венчания, и там будет ожидать прибытия Мэтью и Тилли.

Венчание должно было состояться в Ньюкасле, в присутствии Джона, Люка и Бидди; затем новобрачным надлежало сесть на поезд до Ливерпуля.

Прощальный ужин в кругу семьи был запланирован на вечер субботы. Бидди предложила пригласить хозяина, мистера Джона и мистера Люка, но Тилли отказалась. Она хотела провести этот вечер с теми, кого много лет считала своей семьей, а также с Филлис и Фредом, Сэмом, Алеком и их семьями. Ведь они прощались не только с ней, но и с Кэти.

Сестры Кэти не могли скрыть, что завидуют ей. А Кэти не скрывала, что ее пугает предстоящее путешествие и новая жизнь в далекой стране. Стоя у стола, уставленного едой, которую они готовили два дня подряд, она спросила Бидди:

— А что, мама, если мне там не понравится?

— Ты всегда сможешь вернуться домой, девочка. Они позаботятся об этом. Ты всегда сможешь вернуться домой.

— Но как же я оставлю ее?

— Ты должна помнить одно, Кэти: у нее есть муж, а у тебя пока нет, поэтому, если это место тебе не подойдет — или, скажем, ты там не подойдешь, — возвращайся туда, где твое настоящее место.

— У меня вся душа бурлит, мама.

— А у меня вся душа грустит, девочка.

Впервые на памяти Кэти мать обняла ее, и в этом объятии было столько тепла, что девушка расплакалась.

— Я не знаю, мама, хочется мне ехать или нет.

Бидди отстранила ее:

— Ты едешь. Твои вещи собраны, билет готов, и — кто знает? — может, там ты встретишь парня, которому приглянется твое лицо.

— О, мама!.. Я буду скучать по тебе, мама.

— А я — по тебе, девочка. И по ней тоже. Ведь она мне как родная — как одна из вас. Ты же знаешь.

— Да, знаю. Иногда мне даже кажется, что ты любишь ее больше, чем нас.

Эту фразу Бидди пропустила мимо ушей, но, продолжая разговор, заметила:

— Это хорошо, что ты будешь рядом с ней. Там, на чужбине, ей наверняка понадобятся родная душа и утешение.

— Но у нее же будет он!

— Да, девочка. Именно потому, что у нее будет он. По моему разумению, ей с ним будет нелегко — уж такой он человек, наш мистер Мэтью. Он будет ревновать ее как бешеный — попомни мои слова. Он будет крепко держаться за то, что принадлежит ему. А ей, с ее-то характером — а нрав у нее гордый, — временами придется очень трудно. Ей уж точно не понравится, что он станет натягивать поводья, и вот тогда, не сомневаюсь, клочья полетят во все стороны.

— Ох, мама, не накаркай!

— Я не каркаю, девочка, — покачала головой Бидди. — Но я прожила долгую жизнь, повидала кое-что, и научилась разбираться в людях. Говорю тебе, наступит время, когда ты станешь очень нужна ей.

— Ну, будем надеяться, что ты ошибаешься, мама, во всяком случае, в этом. О! Кто-то приехал, слышишь? — Кэти подбежала к двери и выглянула наружу. — Да, это мистер Люк. Интересно, что с ним было, когда он узнал обо всем? Наверное, чуть умом не тронулся.

* * *

Три брата сидели в гостиной и молчали. За все время путешествия от Ньюкасла до Ливерпуля они почти не разговаривали. Никто и словом не обмолвился о том, чего ради Люка попросили взять отпуск. Джон, как всегда, стараясь разрядить обстановку, по его мнению достаточно затруднительную, произнес:

— Твоя ф…ф…форма… она такая ш…шикарная, Люк. Мне даже захотелось т…тоже вступить в армию.

— Прекрасная мысль. Такие парни, как ты, приносят огромную пользу на кухне.

— Ах ты!.. — Джон укоризненно фыркнул.

Последовала новая пауза. Оба вопросительно взглянули на Мэтью, стоявшего спиной к огню. Он поочередно посмотрел сначала на Люка, потом на Джона и коротко сказал:

— Давайте покончим разом.

— Покончим с чем?

— Не притворяйся, Люк. Ты все прекрасно понимаешь. Мое письмо удивило тебя?

— Нет. — Люк плотно сжал губы и медленно покачал головой. — Почему меня должно было удивить то, о чем я знал всю жизнь?

Теперь братья с удивлением воззрились на него.

— Она свела тебя с ума с той самой минуты, когда ты впервые увидел ее. И со мной произошло то же самое. Только Джона миновала сия чаша — он был еще слишком мал. — Люк ласково улыбнулся младшему брату. — А помнишь, как однажды я сказал, что женюсь на ней, когда вырасту? Ты ведь помнишь, правда?

— Да, помню.

— Ну, тогда ты помнишь, что произошло дальше: ты чуть не вышиб дух из меня. И ей пришлось разнимать нас.

Мэтью опустил голову и глухо хохотнул.

— Я завидовал тебе, — продолжал Люк. — Ведь ты был старше, и я думал, что поэтому у тебя больше шансов завоевать ее.

Мэтью, подняв глаза, спросил с улыбкой:

— Ты и сейчас мне завидуешь?

— Нет, Мэтью, я тебе не завидую. — Люк произнес это таким торжественным тоном и так высокомерно, что братья от удивления застыли. — Мне бы не хотелось любить кого-нибудь так, как любишь ты. Я абсолютно против самоистязания. А такая любовь, как твоя, — это…

— Это — что? — спокойно перебил его Мэтью.

Люк встал, одернул китель и, покачав головой, ответил:

— Знаешь, я не могу найти подходящего слова. Не сердись. Ну-ну, не смотри на меня так! Дело в том, что… что твое отношение, что твои чувства к ней всегда были такими сильными, такими трудными, Мэтью, как будто она…

— Не произноси этого, Люк. Не произноси.

— А что собственно, я собирался произнести?

— Околдовала меня.

— Да, правильно. Именно это я и хотел сказать. Но в этом нет ничего дурного. Думаю, мне и самому хотелось бы найти женщину, которая околдовала бы меня. Они любят меня, потом оставляют меня, я, конечно, переживаю — когда больше, когда меньше, но, так или иначе, для меня это не трагедия. Да — вот самое подходящее слово! — Он указал пальцем на Мэтью и рассмеялся. — Самое точное слово, чтобы описать твою любовь: трагедия.

— О, не будь таким идиотом, Люк! Чувство, которое я испытываю к Тилли, — что угодно, но только не трагедия.

— Ну что ж, хорошо, что наконец я услышал это. Очень хорошо. — Подойдя к Мэтью, Люк похлопал его по плечу. — А кстати, где она? — Он вплотную приблизил свое длинное лицо к лицу брата. — Хочу поделиться с тобой одним секретом: мне всегда хотелось поцеловать ее. И сейчас я собираюсь сделать именно это. А ты оставайся-ка здесь, большой брат. Ты оставайся здесь. — Он толкнул Мэтью в плечо с такой силой, что чуть не свалил его в огонь, и, смеясь, быстро вышел из комнаты. — Троттер! Где ты, Троттер? — послышался его голос.

Мэтью рванулся было за ним, но Джон остановил его.

— П…п…пусть идет, Мэтью, — тихо попросил он. — П… пусть идет.

— Но почему он ведет себя так? Этот его тон почти оскорбителен!

На сей раз Джон вплотную приблизил свое лицо к его лицу:

— А т…т…ты не знаешь?

— Нет, не знаю.

— Л…ладно, п…пожалуй, я скажу тебе, б…большой брат. Он р…р…ревнует.

— Не говори глупостей.

— Я и н…н…не говорю. У него много ж…ж…женщин, у нашего Л…Люка. Они только что н…не дерутся из-за него, но ему н…никогда не попадалась такая, как Тр…Троттер. Поэтому он и р…ревнует.

Мэтью хмыкнул. Глаза его сузились, как от смеха. Он хмыкнул еще раз. Затем, обняв Джона за плечи и, на мгновение крепко прижав его к себе, Мэтью сообщил:

— Знаешь, ты не только самый лучший в нашей семье, но еще и самый мудрый.

Глава 8

— Мэтью Джордж Сопвит, берешь ли ты эту женщину в свои законные жены, чтобы жить с ней, как велит Господь, в священном брачном союзе? Будешь ли ты любить ее, утешать ее, почитать и поддерживать ее в болезни ли, в здравии ли; и, отвратив взор свой от всех иных, держаться только ее до тех пор, покуда вы оба живы?

— Да.

— Матильда Троттер, берешь ли ты этого мужчину в свои законные мужья, чтобы жить с ним, как велит Господь, в священном брачном союзе? Будешь ли ты повиноваться ему и служить ему, любить, почитать и поддерживать его в болезни ли, в здравии ли; и, отвратив взор свой от всех иных, держаться только его, покуда вы оба живы?

— Да.

Тилли до сих пор не верилось, что это уже происходит: так все было странно. Ее трясло от холода, но одновременно она обливалась потом. Неужели она стоит вот тут, и ее венчают с Мэтью? Ее рука лежала в его руке, и он говорил:

— Я, Мэтью, беру тебя, Матильда, в свои законные жены, чтобы с этого дня быть рядом с тобой в добре и в зле, в бедности и в богатстве, в болезни и в здравии, чтобы любить тебя и заботиться о тебе, покуда смерть не разлучит нас; и в этом даю я тебе мое слово.

— Я, Матильда, беру тебя, Мэтью, в свои законные мужья, чтобы с этого дня быть с тобой в добре и в зле, в бедности и в богатстве, в болезни и в здравии, чтобы любить тебя, заботиться о тебе и повиноваться тебе, как велит Господь, покуда смерть не разлучит нас; и в этом даю я тебе мое слово.

— Этим кольцом я венчаюсь с тобой, телом своим я почитаю тебя, и все земные блага свои я отдаю тебе: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.

Только позже, выйдя из церкви, Тилли до конца осознала смысл и значение этой церемонии. На ее пальце сияло кольцо. Она была замужем — замужем за Мэтью. Она больше не была Тилли Троттер: она была миссис Матильда Сопвит. Она чувствовала, что едва стоит на ногах. Губы Мэтью прижимались к ее губам, его глаза смотрели в самую глубь ее глаз. Она услышала смех Джона и слова Люка:

— Это моя привилегия — поцеловать новобрачную.

Тилли даже не совсем поняла, что он жарко поцеловал ее в губы.

Затем к ней приблизилось лицо Джона. Несколько секунд он смотрел на нее, потом коснулся губами ее щеки и шепнул, совсем не заикаясь:

— Теперь у меня есть сестра, которую я могу любить.

Слово «сестра» вызвало у нее воспоминание о Джэсси-Энн, которая неделю назад явилась в Мэнор только для того, чтобы сказать брату, что она думает о нем, и приказать не делать того, что являлось почти святотатством и в ее глазах, и в глазах всего общества.

Тилли так и не встретилась с Джесси-Энн: она только слышала ее голос и видела, как Мэтью, слегка подталкивая, провожает ее до кареты. Господи, какое счастье, что они уезжают, что едут в Америку навстречу новой жизни! Как она счастлива… Да, счастлива — так счастлива, что даже не верится. Но она не наслаждается этим счастье до конца, пока не исчезнут из вида берега этой страны. Вот тогда — и только тогда — она почувствует себя свободной. Прошлое исчезнет. Никто не будет знать о ней ничего. Никто, кроме Мэтью, ее любимого Мэтью. А он действительно ее любимый Мэтью. И ей нечего стыдится своей любви к нему. И она не испытывает чувства вины за ту роль, которую сыграла в жизни его отца.

И потом — Кэти. Слава Богу, что Кэти будет с ней. Она сгладит разлуку и ощущение потери всех Дрю. Хорошо, что с ней рядом будет Кэти… И ее ребенок. Даже если он ослепнет, он вырастет в новой, свободной стране, где никто, никогда не крикнет ему вслед: «Ведьмино отродье!» Она покидает Англию без малейшего сожаления. Впрочем, нет: кое о чем она все-таки сожалеет. О том, что нельзя оставить здесь воспоминания о прощальном взгляде Стива Макграта. После того, как известие о ее предстоящем замужестве взбудоражило всю округу, они виделись только однажды, случайно встретившись на большой дороге. Они остановились и какое-то время молча смотрели друг на друга. Взгляд Стива опустошил Тилли. Она силилась, но не могла найти утешительных слов — точно такое же лицо и точно такие же глаза были у него в тот день, когда, еще мальчишкой, он попросил ее стать его женой.

Короткий разговор начался без всякого вступления.

— Ты по-прежнему хочешь остаться в этом доме, Стив? — тихо спросила она, и он, секунду помедлив, ответил:

— Почему бы и нет? Что одно место, что другое — все равно.

Она кивнула и уже собиралась идти дальше, но он вдруг добавил:

— Несмотря на то, что я сейчас испытываю, Тилли, я все-таки желаю тебе счастья.

— Спасибо, Стив, спасибо, — пробормотала она в ответ. — Ты такой добрый…

* * *

Они уже были на улице. Мэтью помогал Бидди усесться в коляску — после секундной заминки, взглянув на нее, он подхватил женщину на руки и почти забросил туда. Следом уселся Люк. Джон взобрался на козлы рядом с Фредом Лейберном, а Мэтью, скомандовав: «Завтракать!» — сел рядом с Тилли.

Крепко взяв ее за руку, он посмотрел на сидящего напротив Люка:

— Сколько осталось до поезда?

Люк взглянул на часы:

— О, еще полтора часа. Времени сколько угодно.

За этими словами последовало молчание, которое нарушало лишь постукивание колес по булыжной мостовой. Да и за завтраком не наблюдалось особого веселья. Разве что Джон привносил какое-то оживление в застолье. Он единственный, кто разговаривал за столом, и заикание его было заметнее обычного.

Немногим более часа спустя все стояли на перроне вокзала. Поезд уже подали, из трубы паровоза с пыхтением вырывались пухлые клубы дыма, ручная кладь отъезжающих лежала на багажной полке. И вот наконец наступил момент расставания.

Тилли и Бидди обнялись, но не произнесли ни слова — по щекам обеих текли слезы, боль расставания не давала говорить. Потом Люк еще раз поцеловал Тилли — в щеку. Его лицо было сосредоточенно и задумчиво, а все, что он ей сказал — это:

— Будь добра к нему, Троттер.

За ним подошел Джон:

— У м…меня скоро появится ж…жена, Троттер, но у ме… у м…меня никогда не будет такого д…д…друга, как ты.

Он нежно коснулся пальцами ее щеки, затем, взяв ее за плечи, развернул туда, где стоял в ожидании Мэтью, а Мэтью молча подхватил ее на руки и подсадил на высокую ступеньку. Потом он повернулся к братьям.

Сначала он держал обоих за руки, но потом все трое вдруг разом сомкнулись, положив друг другу руки на плечи, и застыли так, глядя друг на друга: такие разные и в то же время такие похожие, и на лице у каждого застыла печаль.

Наконец Мэтью подошел к Бидди. Наклонившись, он поцеловал ее в морщинистую щеку и едва слышно проговорил:

— Присматривайте за домом и за всем, что в нем есть. Кто знает, может быть, в один прекрасный день мы вернемся…

Высунувшись из окна, путешественники махали до тех пор, пока изгиб рельсов и клубы паровозного дыма окончательно не скрыли из виду фигурки тех, кто стоял на платформе. И тут впервые они остались действительно одни.

Сидя рядом, сплетя пальцы, они смотрели друг на друга. Слова пришли позже, спустя какое-то время. Мягко высвободив свои руки из рук Тилли, Мэтью медленно вытащил из ее шляпы булавки. Он положил их вместе со шляпой на сиденье напротив, и, погрузив пальцы в волосы жены, заглянул в ее глаза. Взгляд его был мягок, а голос — нежен, когда он произнес:

— Ты прекрасна, миссис Сопвит, и ты моя. Наконец-то ты моя — вся, на всю жизнь.

Миссис Сопвит. Тилли Троттер больше не было. Она превратилась в Матильду Сопвит. И она была уверена, что Матильда Сопвит будет любима так, как никогда не была любима Тилли Троттер. И она была уверена, что Матильда Сопвит будет любить так, как никогда не любила Тилли Троттер. И она обвила руками шею своего мужа, единственное, что она смогла выговорить, было:

— О, Мэтью! Мэтью!..

Часть IV

Тилли Троттер замужем

Глава 1

Когда Мэтью помогал Тилли сойти по трапу на пристань Галвестона, она про себя горячо молилась, чтобы ей больше никогда в жизни не пришлось ступить на борт какого бы то ни было корабля.

Путешествие через Атлантику оказалось тяжелым, и Тилли не раз желала оказаться снова в Англии — где угодно, даже в деревне, только бы не посреди этого вздымающегося, опадающего, выворачивающего желудок наизнанку и изматывающего всю душу океана. И хотя то, что приступы морской болезни перестали ее мучить прежде, чем закончилась первая неделя плавания, ненамного облегчило положение. Каюта по-прежнему была тесной и душной, а Кэти практически пролежала пластом и всю первую, и последующие две недели. А уж ребенку так досталось, что у нее были все основания опасаться потерять его.

Это путешествие стало для Тилли хорошей наукой. Она поняла, что даже самая необыкновенная любовь и самая глубокая страсть могут спасовать перед физической слабостью тела. Постоянные позывы на рвоту, усилия воли, которыми она заставляла себя вставать, чтобы позаботиться о Кэти, и состояние ребенка не раз заставляли ее задавать себе вопрос: «Зачем я совершила такую безумную вещь?» Выйти замуж за человека на шесть лет моложе себя и последовать за ним на край света — это было бы достаточно сложным испытанием и для молодой девушки с авантюрным характером. Но она-то уже не была юной девушкой — ей было тридцать два, на руках у нее был ребенок-инвалид, а на плечах лежала, пожалуй, не меньшая ответственность за Кэти. С самого момента вступления на борт корабля из бойкой и расторопной девушки, какой она была на твердой земле, Кэти превратилась в комок нервов. И это еще до того, как судно вышло в море.

От того, что Мэтью не мучился морской болезнью, а, наоборот, даже наслаждался каждой минутой путешествия, Тилли не становилось легче. Ей не становилось легче и оттого, что он старался делать все возможное, чтобы облегчить ее страдания. Сама его искренняя забота стала для нее источником дополнительного раздражения.

Но наконец все было позади. Они стояли на твердой земле среди множества улыбающихся лиц: черных, коричневых, белых, причем последние в большинстве своем были украшены бородами. Люди вокруг разговаривали, смеялись, пожимали друг другу руки. Всех вновь прибывших кто-то встречал — одних только Сопвитов, оказалось, не встречал никто.

Мэтью внимательно посмотрел по сторонам и потом, повернувшись к Тилли, улыбнулся:

— Они должны быть где-то тут. Слушай, оставайся здесь, посиди на этом сундуке. — Он усадил ее, нажав на плечи. — Я вернусь через минуту.

Глядя, как он прокладывает себе путь сквозь толчею, Тилли вдруг испытала прилив гордости и любви, которые хотели смыть бурные морские волны. Ее муж был статен, силен, красив и выглядел старше своих лет, за что она была благодарна судьбе. Она повернулась к Кэти, сидевшей рядом с ней на сундуке с ребенком на руках и ошарашенно озиравшейся вокруг, и сказала:

— Скоро мы будем дома. — И это прозвучало как-то совершенно естественно. — Скоро мы будем дома.

Кэти, повернув к ней белое как бумага лицо, выговорила в ответ:

— Да уж, слава Богу.

Тилли громко рассмеялась, что привлекло к ней внимание двух странного вида чернокожих мужчин. Сгибаясь под тяжестью больших обшитых дерюгой тюков, которые покоились на их спинах, оба повернули головы в ее сторону и даже приостановились, прежде чем продолжить свой путь.

Все еще улыбаясь, Тилли взглянула на Кэти;

— Ты как будто забыла, что не на кухне в Мэноре.

— Да уж, скажу тебе, Тилли, по мне — так лучше бы я сейчас сидела там.

— Ну-ну, все будет в порядке.

— Ты так думаешь? — боязливо спросила Кэти, и Тилли уже серьезно ответила:

— Конечно, все будет в порядке.

Девушка, покачав головой, устремила взгляд поверх головки ребенка: пристань, постройки, похожие на склады, что-то вроде приземистых хижин. Затем, глядя куда-то в пространство, она пробормотала:

— Все тут такое странное… И эти лица… На некоторые как глянешь, так чуть с ума не сойдешь со страху.

— Это же совершенно другая страна, — начала было Тилли, но Кэти, мотнув головой, довольно резко буркнула:

— Не надо все время напоминать мне об этом, я сама не слепая. — И тут же, опуская глаза, едва слышно прошептала: — Вон тот парень, справа от тебя, так и уставился на нас. Ой! Он идет сюда…

Тилли, тут же повернув голову, увидела, что к ним приближается долговязый молодой человек в широкополой шляпе, которая только чудом держалась у него на затылке, и при каждом шаге готова была свалиться. Скорее всего, парень сдвинул ее туда нарочно, чтобы похвастаться роскошной копной кудрявых рыжих волос. На нем была рубашка с незастегнутым воротом и облегающие штаны, заправленные в высокие, чуть ниже колен сапоги. Лицо у него было длинное, чисто выбритое, он белозубо улыбался и, казалось, посвистывал через дырку, где не хватало одного нижнего зуба. Парень настойчиво разглядывал Тилли. Подойдя, он взглянул на имя, написанное на сундуке, потом обошел кругом кучу остального багажа и, оказавшись снова перед Тилли, произнес:

— Дуг Скотт, мэм.

Тилли неуверенно поднялась:

— Как… как вы поживаете?

— Отлично, мэм. Где он?

— Он… Ну… — Она сделала неопределенное движение головой. — По-моему, он ищет вас, мистер Скотт.

— Дуг, мэм, Дуг, если вы не против.

Тилли вздохнула, неловко кивнула, но так ничего и не сказала. В это время мистер Дуг Скотт уже перевел взгляд на Кэти и ребенка. Тут Тилли очнулась и быстро проговорила:

— Это моя подруга, мисс Кэти Дрю, и мой сын Вилли.

— Сын? — Дуг Скотт, сощурившись, снова посмотрел на Тилли. — Вы ведь хозяйка Мэта, разве нет?

— Да-да.

— Гм…

Улыбнувшись при виде его растерянности, Тилли сказала то, о чем они с Мэтью договорились заранее на случай подобных ситуаций:

— Я была вдовой, когда вышла за мистера Сопвита.

— А-а… Да-да, мэм. Да-да.

— Дуг! Эй, Дуг!

Услышав свое имя, Дуг Скотт обернулся. И вот они с Мэтью уже бегут навстречу друг другу, пожимают друг другу руки, хлопают друг друга по спине. Как будто братья, встретившиеся после долгой разлуки. И вот они уже направляются в сторону вновь прибывших. Дуг на ходу горячо сообщил:

— Эта чертова ось сломалась, когда мы проезжали через Хемпстед. А так бы добрались еще вчера. О Господи, ну и взмок же я!.. Слышу, говорят, корабль уже на горизонте. Я взял двух свежих лошадей у Лоба Кэртиса. Ну и рад же он был, что ты приезжаешь! И девчонки тоже. Но теперь-то они повесят носы, раз ты раздобыл себе такой лакомый кусочек.

Мэтью широко улыбался. Напряжение спало. Он выглядел вполне довольным и счастливым, когда, обняв Тилли за плечи, сказал:

— Ну, с этим субъектом ты уже успела познакомиться. Он — единственный из всех известных мне техасцев, который тараторит без умолку. Помнишь, я рассказывал тебе, правда? Все они такие неразговорчивые, что можно просидеть с ними рядом несколько дней и не услышать ни слова. Но наш Дуг не такой.

— Ладно, ладно, нечего выставлять меня болтуном. Лучше пойдем-ка, я снял вам комнату в таверне — это недалеко. По крайней мере, там вы спокойно переночуете. А то в здешней гостинице народу — как на праздник: никто не съезжает, а только прибывают новые. Скоро яблоку будет негде упасть. — Жестом он подозвал высокого негра: — Помоги-ка тут. — И, повернувшись к Мэтью, добавил: — Ты займись дамами, Мэт. Карета там, в конце ряда. За кучера — Диего. Увидимся через пару минут.

Карета оказалась похожей на кебы, какие часто встречались в Ньюкасле, только побольше. В нее были впряжены две лошади — не обычные, рослые, мощные, а напоминавшие тех, что использовались в шахте: чуть больше, чем пони. Вдобавок какие-то худые и некрасивые. Мэтью рассказывал, что это страна лошадей, что большей частью своего богатства она была обязана лошадям и крупному рогатому скоту — пока не началась золотая лихорадка. А уж когда она началась, лошади стали цениться буквально на вес золота.

Во время всего плавания Мэтью без устали развлекал Тилли историями об этой стране. Он старался отвлечь ее от страданий, причиняемых морем, бесконечными рассказами о ранчменах, поселенцах и индейских племенах. Правда, о последних он говорил без особых подробностей, главным образом просто упоминал какие-то странные, звучные названия: тонкава, уичита, и еще одно — команчи. Насколько поняла Тилли, индейцы были людьми, которые жили охотой на бизонов, оленей и других подобных животных, в то время как ранчмены жили торговлей лошадьми и коровами, которых называли коротконогими, а поселенцы являлись чем-то вроде английских фермеров. Они пахали землю, выращивали кукурузу, строили себе дома и жили главным образом за счет обмена продуктов своего труда на товары. Однако ничего похожего, о чем рассказывал ей Мэтью, она еще не успела увидеть. «Но ведь я только что приехала», — упрекнула себя Тилли.

— Привет, Диего. Привет. Как поживаешь?

Мексиканский индеец-полукровка дружелюбно осклабился при виде Мэтью; Мэтью не протянул ему руки, да тот, похоже, и не ожидал этого, но был явно очень рад встрече.

— С приездом, молодой хозяин!

— Рад видеть тебя, Диего. Как поживают Большая Мария и Ки?

— Хорошо, очень хорошо. Ки стрелять хорошо… теперь свой ружье. Он уже восемь лет.

— О, отлично, отлично… Это моя жена, Диего, и мой приемный сын.

Индеец пристально посмотрел на Тилли, потом неспешно прикоснулся пальцами к краю своей высокой, похожей на цилиндр шляпы. Шляпа выглядела как-то нелепо на его голове с длинными прямыми черными волосами.

— Хорошо, — констатировал он. Переведя взгляд на Кэти и ребенка, и, обозрев также и их, он повторил: — Хорошо. — И снова посмотрел на Тилли. Не мигая, он заговорил на каком-то странном языке, одновременно двигая руками перед своим лицом. В заключение он провел одной рукой вдоль всего тела. Наблюдавший за ним Мэтью рассмеялся:

— Я скажу ей. Она будет очень довольна. — И, обернувшись, прибавил: — Смотри, сюда идет хозяин Скотт. Помоги ему, Диего.

Метис оглянулся в указанную сторону, но не рванулся на помощь Дугу Скотту и негру, тащившим багаж: его шаг был размеренным и, можно сказать, торжественным. Подсаживая Тилли в карету, Мэтью сказал:

— Диего — это характер. Он полукровка, почти всегда говорит по-своему. Знаешь, он сделал тебе замечательный комплимент: сказал, что ты прекрасна, как земля, лежащая за равнинами, там, где начинаются горы.

Устраиваясь поудобнее на сиденье с прямой спинкой, Тилли поморщилась:

— Это что, комплимент?

— Да, и еще какой! — Взяв из рук Кэти ребенка, он подал его Тилли, затем подхватил девушку под мышки и поставил на ступеньку:

— Раз-два! И перестань делать такое испуганное лицо. Тебя никто не съест, по крайней мере, сейчас.

Что-то стукнуло позади кареты, и обе женщины тут же оглянулись — Мэтью и Дуг Скотт укладывали вещи. Перекрывая уличный шум, послышался голос Дуга:

— На следующей неделе большая охота. Уже все готово. На медведя. Лоб Кэртис, Питер Ингерсолл, все Пэрди…

— Тсс! Тише! — Это уже был Мэтью. Но Тилли и Кэти все-таки успели услышать сказанное. Они переглянулись, и губы Кэти беззвучно прошептали слово: «Медведи».

— Что ж, здесь наверняка водится много диких животных, — сказала Тилли. — Это такая большая страна…

— Но медведи, Тилли!..

— О, ради Бога, перестань нервничать, Кэти. Ведь мы даже еще не доехали до места. — В голосе Тилли прозвучало легкое раздражение. — У нас еще будет время нервничать, когда это действительно будет необходимо.

— Ох, конечно, ты права, но мне сдается, что долго ждать нам не придется. — Кэти говорила точно так же как ее мать — с теми же интонациями, и на мгновение Тилли охватила тоска по родным местам, а вместе с тоской в нее проник тот же самый страх, который испытывала девушка. И она вспомнила собственные слова, сказанные мужу в последнюю ночь их путешествия:

— А что, если окажется, что я не гожусь в первопроходцы?

* * *

Они снова были в пути. Снова их подбрасывало, толкало, бросало, а временами швыряло с одного конца сиденья на другой. Тилли держалась мужественно — теперь она находилась в карете одна с Кэти и ребенком, а Мэтью, обычно поддерживавший ее в таких случаях, ехал верхом вместе с Дугом Скоттом. Мужчины скакали то далеко впереди, то возвращались и ехали рядом с каретой, заглядывая в окно, кивая, смеясь и жестикулируя. Мэтью выглядел счастливым — таким, каким Тилли не видела его никогда. Это был совершенно другой человек. Мэтью казался неотъемлемой частью этой страны и другом ее жителей.

Когда карету не бросало в разные стороны, Тилли удавалось хоть немного рассмотреть местность, которая иногда была даже красивой: живописные склоны, тонкая линия реки вдали, однако с тех самых пор, как они покинули таверну, она нигде не заметила и признаков жилья.

А сама так называемая таверна оказалась ни чем иным, как длинным деревянным сараем. Деревянным было все: стены, пол, мебель. Доски обтесаны кое-как — ни о какой шлифовке, а уж тем более полировке и говорить не приходилось. Кровать представляла из себя деревянную платформу с четырьмя столбиками по углам, но, в отличие от настоящей кровати с колонками, на ней не было ни полога, ни хоть каких бы то ни было драпировок. Тем не менее, Тилли хорошо выспалась, а до этого еще и хорошо поужинала — еда была простая, но обильная.

То была их с Мэтью первая ночь, проведенная в настоящей постели; они любили друг друга, смеялись, и она уснула в его объятиях.

Проснувшись, она обнаружила, что мужа нет рядом, и увидела его уже полностью одетым, на улице, с другими мужчинами.

А еще она обнаружила, что его энергия поистине неистощима. Казалось, ему нужно постоянно бодрствовать и заниматься каким-нибудь делом. Только теперь она поняла, как истомился он от бездействия за время, проведенное дома.

Дома. Он называл этим словом то место, куда они направлялись. Когда она спросила его, далеко ли еще осталось, он ответил:

— Мы будем дома, самое позднее, завтра к вечеру.

Они уже останавливались дважды. Один раз в Хьюстоне, другой — в месте, называемом Хемпстед. Правда, была еще одна короткая остановка между Хьюстоном и Хемпстедом, где пересекалось несколько дорог. Там Мэтью, заставляя Тилли вглядываться вслед за своим указательным пальцем куда-то вдаль, называл: «Вон там, влево, подальше, Сан-Антонио, вправо Хантсвилл, а нам туда — как раз между ними». И постоянно упоминал какого-то Сэма Хьюстона. Река, вдоль которой они ехали, называлась Бразос. Мэтью пообещал, что когда-нибудь он сводит ее к Бразосским водопадам, где находилась фактория, и сообщил, что ей наверняка будет интересно посмотреть на индейцев, приносящих добытые ими шкуры и торгующихся при помощи знаков, которые он тут же и продемонстрировал.

Он рассказывал, а Тилли зачарованно смотрела на него. Он был хозяином, ступающим по своей собственной земле. Она видела, что он сам захвачен своим рассказом, что он говорит не столько для нее, сколько для самого себя — о чудесах этой земли, о ее прелести. С того самого момента, как Тилли вступила на эту землю, она открыла для себя еще одну, новую сторону характера своего мужа, и поняла, что на самом деле она знает о нем очень мало, если не сказать — ничего. И вдруг он показался ей таким чужим, непривычным, как и окружающая ее страна. Но одно было очевидно: он был своим в этой стране, был частью ее, как будто родился и вырос здесь, и он любил эту страну. Тилли также сделала вывод, что, за исключением Хьюстона, так называемые городки, в действительности почти деревни. К тому же, в Англии деревни были больше и уж явно выглядели солиднее, потому что дома в них были каменными и кирпичными.

В последней придорожной таверне, где они остановились, Тилли выслушала рассказ словоохотливого мистера Скотта о местах, названия которых, похоже, все начинались со слова «форт»: Форт-Уорт, Форт-Белнэп, Форт-Фантом-Хилл. А когда он начал было говорить о том, что все эти форты построены с целью держать в узде неких бродяг и попрошаек, она заметила, что остановился он лишь из-за знака, поданного ему Мэтью, который в этот момент повернулся к ней спиной.

Она уже знала, что форты защищали поселенцев от индейцев. Мэтью много рассказывал ей об их набегах, и она представляла себе, что все это происходило не здесь, а в какой-то иной, отдаленной части страны. Рейнджеры следили за тем, чтобы индейцы не пересекали установленной границы. Так объяснял ей Мэтью. Но это было странно, ведь с самого прибытия в Америку и знакомства с мистером Скоттом у нее возникло сильное подозрение, что слова Мэтью не совсем точны, что он чего-то недоговаривает, стараясь не напугать ее реальным положением вещей. Тилли уже предполагала, что, находясь в обществе мистера Скотта, она вскоре узнает, как все обстоит на самом деле.

С предыдущей остановки прошло не так уж много времени, и вот в Вашингтоне-на-Бразосе Тилли села за стол в доме, который был первым настоящим домом, увиденным ею в Америке. Он тоже был весь деревянный, но выстроен аккуратно и даже искусно. Этот дом принадлежал некому мистеру Рэнкину — небольшого роста, тщедушному человеку и его такой же маленькой, худенькой жене. У них было двое сыновей. Семья владела в городе мелочной лавкой, которой занимались только отец и старший сын. Младший был увлечен лошадьми. За обедом разговор шел главным образом о лошадях, особенно о мустангах.

Хотя мужчины были увлечены разговором, а хозяйка, казалось, внимательно слушала их, Тилли чувствовала, что все члены семьи незаметно наблюдают за ней, оценивая. Они встретили ее достаточно дружелюбно, хотя не столь горячо, как Мэтью. Правда, эта горячность выразилась только в рукопожатиях и хлопках по спине. Слов при этом почти не было.

Тилли никто ни о чем не спрашивал. Когда Мэтью объяснил, откуда взялся ребенок, все ограничились молчаливыми кивками. Присутствие же Кэти и вовсе не потребовало объяснения — где ребенок, там и нянька.

У Рэнкинов тоже была прислуга — гораздо более многочисленная, чем была бы в доме тех же размеров где-нибудь в Англии: один мексиканец прислуживал за столом, другой приносил еду из кухни, а во дворе, еще раньше, Тилли заметила трех рабов-негров.

Ей еще предстояло привыкнуть к тому факту, что люди, имеющие рабов, могут быть весьма милыми и симпатичными. Много лет назад жена священника рассказывала ей о рабах и о тех жестоких людях, которые владеют ими, однако она до сих пор не замечала никаких признаков жестокости. «Впрочем, — сказала себе Тилли, — я ведь едва успела ступить ногой на эту землю». И тут же, мысленно криво усмехаясь, подумала: «Да, ногой-то едва успела ступить, но спина и ягодицы болят так, словно уже не первый год трясутся по этим дорогам».

Находясь среди Рэнкинов, Тилли отметила также, что мужчины здесь либо говорят много, либо отмалчиваются: золотой середины у них не было — это точно.

По окончании обеда все уселись на веранде, чтобы полюбоваться великолепным закатом солнца, но Тилли стоило большого труда усидеть в своем деревянном кресле с решетчатой спинкой, ей не терпелось побежать в уборную, которая даже в этом доме представляла собой отдельную постройку в конце двора. Всю свою жизнь она видела плюющих мужчин. Дороги и мостовые в Шилдсе, Джарроу и Ньюкасле были буквально покрыты слюной. В бедных домах камины зачастую бывали изукрашены плевками, как татуировкой. Но слышать постоянные звонкие шлепки о стенки железной посудины, поставленной между креслами, было почти пыткой, особенно после сытного мясного обеда. А сейчас все трое Рэнкинов посасывали свои трубки, откашливались и плевали, так что вскоре эти звуки стали выстраиваться в голове Тилли в некую тошнотворную мелодию.

Мэтью тоже курил, однако, как и его отец, не плевал — разве только в платок, — за что Тилли была ему очень благодарна.

Сославшись на то, что ей нужно пойти взглянуть на ребенка, Тилли встала, собираясь уйти. Мэтью тоже поднялся, улыбнулся ей, кивнул и снова сел.

Уже входя с веранды в дом, Тилли услышала, как младший Рэнкин со смехом произнес:

— Лошадка что надо, Мэт…

И еще что-то, чего она не разобрала. Идя по коридору к своей комнате, в открытую дверь, она увидела сидящих в торце стола Кэти и Дуга Скотта. Оба смеялись. Ей безумно захотелось присоединиться к ним, но она уже усвоила, что в этой свободной стране ей придется столкнуться с еще одним препятствием: статусом. Когда-то Мэтью, усмехаясь, сказал, что, хотя вслух об этом не говорится, здесь с гораздо большей щепетильностью относятся в понятию класса, нежели в Англии, потому что в Америке классовое деление более многоступенчато. В самом низу этой лестницы находились черные рабы; за ними шли метисы, унаследовавшие одну половину крови от индейцев, другую — от мексиканцев или даже белых, а у некоторых один из родителей был белым, другой — мексиканцем. Далее шли поселенцы, в большинстве своем люди уважаемые, хотя и среди них частенько попадались лодыри и бездельники. Выше находились белые — те, кто устанавливал нормы и правила: торговцы, банкиры, адвокаты. Это из их среды выходили политики, общественные деятели, а также — и об этом не следовало забывать — военные. Некоторые из них становились офицерами, командирами — главным образом, уточнил Мэтью, те, кто прибыл непосредственно из Англии. Хотя среди военных было и большое число обыкновенных наемников, которые сами были ничуть не лучше тех, кто находился у них в подчинении. В большинстве своем наемники были просто сбродом и записывались в армию лишь ради того, чтобы избежать кары за какое-либо преступление, не отдавая себе отчета, что жизнь в этих так называемых фортах сама по себе является карой, превосходящей по своей суровости все другие.

Мэтью говорил обо всем этом легко и непринужденно, как мог бы говорить мистер Бургесс, давая урок истории, так, словно все это происходило в какие-то давно минувшие времена. Разница состояла лишь в том, что время было отнюдь не прошедшим, а самым что ни на есть настоящим, и все происходящее самым непосредственным образом касалось ее, Тилли, и тех, кто сейчас находился рядом с ней.

Заметив ее, Кэти встала:

— Что-нибудь нужно, Ти… мэм?

— Нет-нет, — отозвалась Тилли, — все в порядке.

И Кэти снова уселась.

Вот и еще кое-что новенькое: отныне она для Кэти — мэм. Тилли улыбнулась про себя, ведь Кэти чуть было, по старой привычке, не назвала ее по имени.

Ребенок спал. Во сне он разметался и лежал в своей качающейся колыбельке почти голенький. Впервые увидев колыбельку в доме, Тилли удивилась, но миссис Рэнкин поведала ей, что у нее три замужних дочери и несколько внуков. Пальчики одной руки Вилли были запущены в волосы, как будто он чесал голову, крохотный кулачок другой сжат под подбородком. Малыш был таким забавным, таким красивым… Глядя на него спящего, Тилли всякий раз испытывала желание схватить его на руки и крепко прижать к себе — такого хрупкого, такого любимого. Если бы только не его глаза… Тилли потрясла головой. Нельзя снова начинать горевать по этому поводу, она должна принять все так, как есть, и помочь сыну справиться с недугом. Пока еще в одном глазу зрение сохранилось. Остается только надеяться, что Вилли будет продолжать видеть им до тех пор, пока не станет достаточно взрослым, чтобы носить очки.

Тилли обернулась на звук открывшейся двери. Вошел Мэтью и быстро подошел к ней. Встав рядом, он обнял ее одной рукой, глядя на спящего мальчугана. Ей казалось странным, что он так привязан к Вилли, что не испытывает ни малейшей ревности. Он вел себя так, словно это был его собственный ребенок.

Когда они отошли от кроватки, Мэтью в тусклом свете всмотрелся в лицо Тилли и, взяв его в ладони, сказал:

— Ты им понравилась. — Потом, вздернув подбородок, как будто рассердившись сам на себя за столь банальную фразу, повторил: — Ты им понравилась. Я имею в виду, они от тебя просто в восторге.

Тилли состроила гримаску и, продолжая смотреть на мужа, выговорила:

— Что-то мне так не показалось.

— Потому, что они не разговаривают с тобой? Не придавай этому значения, обращай внимание на поведение, на взгляд. Нужно прожить здесь пару лет, чтобы они начали общаться с тобой.

— Ну что ж, значит, мне есть к чему стремиться.

— Милая моя, хорошая! — Он обнял ее и поцеловал.

Некоторое время они стояли, тесно прижавшись друг к другу. Потом, когда он отпустил ее, она спросила:

— Сколько нам еще ехать? Только честно.

— Если не случится никаких задержек, будем дома завтра, к полудню.

Она серьезно взглянула на него:

— Я немного побаиваюсь, Мэтью.

— Этой страны?

— Нет.

— Индейцев?

— Нет-нет. Хотя, — она кивнула, — мне не хотелось бы никаких встреч с индейцами. Нет. Я побаиваюсь встречи с твоим дядей и его дочерью. Ты сказал, что он смотрит на тебя как на сына. Ему ведь может не понравиться, что его сын обзавелся женой.

— Чепуха! Чепуха! Он прекрасный человек, он ко всему относится с пониманием. То есть, почти ко всему. Правда, я так и не сумел разобраться, почему он не понимает свою собственную дочь. Да и она, надо сказать, не понимает его. Хотя, на мой взгляд, у нее есть свои достоинства. Есть, есть.

Тилли ждала, но он не стал объяснять, о каких именно достоинствах идет речь.

— Пойдем-ка, там сейчас разговор идет о барбекю, которое они устраивают через две недели.

— О барбекю? А что такое барбекю?

— Ну… — Мэтью почесал в затылке. — Это нечто среднее между балом в графстве и деревенскими танцами.

— О, мне нужно на это посмотреть.

— Да, нужно. — Он снова притянул ее к себе. — А им всем нужно посмотреть на тебя, потому что ты будешь первой красавицей бала. В этих краях уже очень давно не было никого похожего на тебя. Тут уж я готов побиться об заклад на последний доллар.

Тилли пристально взглянула на него. Да, он гордился ею, но это была странная гордость — гордость собственника, гордость хозяина. И Мэтью не замедлил подтвердить это, сказав:

— Я всегда считал, что если ты очень сильно желаешь чего-нибудь, то в конце концов, ты это получаешь. Иногда, конечно, я в этом сомневался, но теперь — нет. Ты, которая была Тилли Троттер — ты моя, моя, моя!

И он поцеловал ее так крепко, что ей стало больно, но она не оттолкнула его.

Глава 2

Безлюдные лесистые пространства остались далеко позади. Теперь путешественники нередко видели и человеческое жилье — чаще всего бедные, на скорую руку сколоченные домики. Но их обитатели всегда приветствовали проезжающих с большим энтузиазмом, крича и размахивая руками. Такие приветствия никогда не оставались без ответа. Однажды карета остановилась рядом с убогими домишками, чтобы женщины смогли размять ноги, а мужчины — напоить лошадей. Все члены семьи поселенцев, за исключением самого хозяина, собрались неподалеку от Тилли и, раскрыв рты, вытаращились на нее. Среди зевак была женщина неопределенного возраста, девочка лет двенадцати и двое маленьких детей, непонятно, мальчиков или девочек, одинаково одетых в длинные платьица. Никто не произнес ни звука: они просто стояли и смотрели на Тилли, как на некое чудо, свалившееся с неба.

Что больше всего поразило Тилли и заставило ее про себя задать множество вопросов, так это появление со стороны поля бегущего мужчины и маленького, самое большее лет семи, мальчика. Вернее, поразило ее то, что у обоих за плечами было по ружью. Мужчина крепко обнялся с Дугом Скоттом, дружески кивнул Мэтью, однако, увидев ее, на долю секунды смешался и с запинкой проговорил:

— Как… поживаете, мэм?

Мальчуган с ружьем за плечами сразу уставился на нее широко распахнутыми дружелюбными глазенками, так же как и остальные, приоткрыв рот.

Тилли захотелось спросить мальчика, зачем он ходит с ружьем, но она промолчала. В конце концов, почему бы и нет? Дома, в Англии, мальчишки охотятся на кроликов. И тут же она мысленно возразила себе: «Да, но не такие маленькие. И потом, судя по состоянию его башмаков и рук, он только что работал в поле».

Она повернулась было к Мэтью, но он сам позвал ее, чтобы ехать дальше, а хозяевам и детям сказал:

— До свидания!

Все закивали ему. Тилли, глядя на женщину, тоже сказала:

— До свидания!

Женщина так и не проронила ни слова — лишь наклонила голову в ответ.

Бедность, почти нищета этой семьи больно поразила Тилли. Кэти словно прочла ее мысли:

— Мне никогда не приходилось видеть таких бедняков — даже в шахте. Там я думала, что уж дальше просто некуда. А этот малыш… Ты видела? У него ведь было ружье. Как ты думаешь, зачем?

Тилли бодро произнесла:

— Наверное, чтобы охотиться. Ты же видела, сколько здесь разной дичи.

— Да, но тут ведь нет деревьев, где эта дичь могла бы жить. Может, это чтобы стрелять в индейцев? — боязливо поинтересовалась Кэти.

— Ну что ты, — поспешила успокоить подругу Тилли, — конечно, нет. Ими занимаются рейнджеры. Вдобавок далеко отсюда — в двух, трех, а то и в четырех сотнях миль. Так говорит Мэтью.

— Ну, хоть и на том спасибо.

Они улыбнулись друг другу. Потом девушка задала вопрос, на который Тилли не сумела найти ответа:

— Ты видела, как они обращаются с Диего? Мистер Скотт разговаривает с ним, и, конечно, хозяин тоже, но вот эти, у которых мы только что были, и вчерашние тоже — они его вроде бы вовсе не замечали. Это потому, что он похож на индейца?

Тилли задумалась, подыскивая подходящие слова.

— Видишь ли, Кэти, нам придется привыкать к этому. Похоже, в том, что касается взаимоотношений с прислугой, у них тут большие проблемы, — она проговорила это со смехом.

Кэти тоже засмеялась:

— Да, пожалуй, ты права. Хотя я никак не думала, что нам придется столкнуться с такими вещами тут. Я думала, что они до этого еще не дошли. Страна-то еще совсем дикая…

Да, страна была совсем дикой. Такой же, как ее природа, — прекрасная, но дикая и опасная. Вчера вечером мужчины снова говорили о медведях. А сами люди… Даже в тех, кто казался более или менее воспитанным, проглядывало нечто примитивно-дикое, грубое. О, скорее бы добраться до своего нового дома! А еще Тилли испытывала странное ощущение — что-то вроде предчувствия. И ей не терпелось узнать, какие новости ждут ее здесь. Но она скоро все узнает. Еще пара часов, даже меньше, и она узнает все.

* * *

Она увидела усадьбу еще издали. Вернее, не саму усадьбу, а ограду, похожую на ту, какими в Англии обозначают границу землевладения. Немного высунув голову из окна, сквозь клубы пыли из-под копыт несущихся галопом лошадей, она различила далеко впереди двух всадников — Мэтью и Дуга Скотта. Они что-то выкрикивали на скаку, но из-за расстояния и шума она не могла расслышать, что именно. Диего тоже вопил во весь голос, издавая какие-то непонятные звуки:

— И-о-хо-о-о-о! Хай-хай!..

Карета проскочила высокие ворота, и лошади остановились так внезапно, что Тилли, Кэти и ребенка швырнуло друг на друга.

Они с трудом выбирались из этой кучи, когда дверца распахнулась, и Мэтью, покрытый пылью, но сияющий, провозгласил:

— Приехали!

Тилли сначала поправила шляпу, торопливо провела платком по лицу и одернула полы своего длинного синего дорожного пальто, и только потом подала ему руку.

И вот она уже стоит на земле, и вот уже Мэтью подходит с ней к высокому седому человеку, стоящему у подножия лестницы, ведущей на длинную веранду импозантного деревянного дома.

— Ну вот, дядя, вот и мы.

Не отпуская руки Тилли, Мэтью протянул другую руку Альваро Портезу, и тот, крепко сжав ее, произнес:

— Добро пожаловать домой, Мэтью. Добро пожаловать.

Затем, переведя взгляд на Тилли, мужчина осмотрел ее с головы до ног. Она не отвела глаз, сразу же почувствовав, что этот человек абсолютно не в восторге от ее присутствия. Правда, он улыбнулся ей и прибавил:

— Рад видеть твою жену. Добро пожаловать, сударыня.

Однако чутье, приобретенное не на собственном опыте, а врожденное, унаследованное от какого-то далекого предка, подсказало ей, что нельзя доверять этой улыбке, которая не могла скрыть правды, спрятанной в глубине глаз Альваро Портеза.

— Проходите, проходите! Вы, наверное, порядком устали. О… — Взгляд Альваро Портеза остановился на Кэти с ребенком на руках. — А, это твой приемный сын. Я знаю. Я получил твое письмо вчера.

Больше не обращая внимания на ребенка, он повернулся и начал подниматься по ступеням. Мэтью, взяв Тилли за руку, и, увлекая ее за собой, последовал за ним. И Тилли вошла в дом.

Дом поразил ее. Дверь с веранды вела в просторную комнату не менее чем — прикинула она — футов тридцати, если не больше, в длину и добрых футов двадцати в ширину. В дальнем конце комнаты стоял накрытый стол с поблескивающей в неярком освещении посудой. С другой стороны находился большой камин, почти заслоненный огромным кувшином с высушенными цветами и травами. Справа, под углом к камину, стоял диван, покрытый небрежно брошенными на него шкурами животных. В комнате было также несколько стульев и кресел — одно из них, большое, под чехлом. В отличие от той мебели, которую Тилли довелось до сих пор видеть в Америке, эта мебель была сделана из полированного дерева.

В комнате было три двери: через одну из них Тилли входила с веранды, другая, почти напротив, вела в коридор, а третья находилась в том же конце комнаты, что и обеденный стол. Вся атмосфера этого жилища дышала комфортом, на обстановке лежал отпечаток изящества и даже элегантности. Это впечатление создавалось, в первую очередь, высоким шкафчиком-горкой с узорчатыми хрустальными стеклами и фарфоровой посудой, стоящим справа от двери, ведущей в коридор. Все четыре окна комнаты выходили на веранду, что смягчало яркий дневной свет.

— Прелестная комната, правда? — Мэтью обеими руками обвел ее широким жестом.

— Правда, — улыбаясь, кивнула Тилли.

— Потом полюбуетесь комнатой. Веди свою жену на вашу половину — уверен, ей нужно освежиться после вашей маленькой увеселительной поездки. — Последние слова Альваро Портеза сопровождались смехом — высоким и резким. Было странно, что такие звуки исходят из этого крупного, с полными губами рта.

Когда Мэтью с Тилли направились к двери в коридор, Кэти с ребенком на руках сделала было шаг, чтобы пойти за ними, но ей вдруг показалось, что высокий человек собирается остановить ее. Во всяком случае, так она истолковала его мимику. Кэти приостановилась, чтобы проверить свое впечатление. И действительно, по прошествии нескольких секунд он чуть наклонил голову в ее сторону. Это означало, что ей дозволяется последовать за своей хозяйкой.

Мэтью привел Тилли в удобно и уютно обставленную спальню. Окна ее выходили на луг, на котором виднелось десятка полтора пасущихся или спящих лошадей. Другая комната, рядом, представляла собой нечто вроде гардеробной и туалетной. Там на отдельном столике стояли кувшин и тазик для умывания, рядом висели чистые белые полотенца.

Сняв свое дорожное пальто и шляпу, Тилли облегченно вздохнула. Услышав этот вздох, Мэтью подошел, заглянул в ее глаза, и с ноткой тревоги в голосе спросил:

— Ну, вот мы и приехали. Что скажешь?

Она ответила без улыбки:

— Пока еще рано что-либо говорить.

— О, Матильда! Тебе будет хорошо здесь, тебе должно быть здесь хорошо. Ведь нам предстоит жить в этом доме.

— Всегда? В этом доме, с… с твоим дядей?

— Он тебе не понравился?

Тилли слегка отвернула лицо.

— Я же совсем не знаю его. Я только успела разглядеть высокого, аристократического вида мужчину, который был очень рад твоему возвращению. Но он радовался бы еще больше, если бы ты вернулся один.

— Ну-ну! — Мэтью погрозил указательным пальцем перед ее лицом. — Если ты только успела его разглядеть, как ты сама говоришь, то, как ты успела прийти к такому выводу? Будь же справедлива. Я бы на твоем месте немного подождал с выводами. Тебе рано выносить свое суждение о нем. Он прекрасный человек. Конечно, и он совершает ошибки. А кто из нас их не совершает? Но я уверен, что ты со временем станешь любить и уважать его. Вот увидишь.

— А где его дочь?

— На псарне.

— Где?! — ошеломленно переспросила Тилли, и Мэтью рассмеялся.

— Это вовсе не так ужасно, как ты подумала. На самом деле псарня — это дом, который был построен вначале: бревенчатый, не очень большой, а сквозь него идет открытый проход. Ну, потом сама увидишь.

— Но почему она живет там?

— О, это долгая и интересная история. Я расскажу ее тебе… но потом. А сейчас иди-ка сюда.

— Погоди. — Она мягко отстранила его. — Я должна разместить Кэти и малыша. Я совсем забыла…

— Да-да, конечно.

Открыв дверь, Тилли увидела вытянувшееся лицо Кэти, стоявшей в коридоре с ребенком на руках. Тилли взяла сына.

— Прости, прости, Кэти. Мы скоро устроимся. — Она обернулась к Мэтью: — Что… что насчет Кэти и комнаты для Вилли?

Несколько секунд Мэтью покусывал губу. Было видно, что такой вопрос застал его врасплох. Потом он быстро прошел мимо женщин, бросив на ходу:

— Подождите минутку, я поговорю с дядей.

— Заходи, садись. — Тилли свободной рукой подтолкнула девушку в комнату.

Кэти вошла, но не села, а осталась стоять, глядя на Тилли.

— Он не пускал меня.

— Что ты имеешь в виду?

— Этот человек, его дядя. Он хотел, чтобы я прошла не через комнату, а как-то кругом, не знаю уж, где.

— Не может быть!

— Очень даже может, Тилли. У него это было написано на лице — яснее ясного. Иди, мол, тем путем, каким ходит прислуга. Ну, ты помнишь, как было у нас дома: уж чего-чего, а такого — никогда!

Тилли потупилась.

— Здесь все будет не так, как у нас дома, Кэти. Нам обеим придется привыкнуть к этому.

— О, я понимаю, не бойся. За меня-то не беспокойся. — Говоря это, Кэти улыбнулась, но улыбка вышла натянутая. — Просто какие-то вещи и не хочешь, а замечаешь, и от некоторых тебе становится вроде как не по себе. Понимаешь?

— Понимаю.

Обе, глядя друг на друга, горестно покивали головами, сознавая в душе, что в этом доме отношения между служанкой и хозяйкой будут складываться куда сложнее, чем дома, в Мэноре.

Они сняли с ребенка запылившиеся верхние вещи, вымыли ему ручки и лицо. Тилли тоже освежилась, умывшись, и велела Кэти сделать то же самое. Потом они сели и стали ждать. Прошло еще пять минут. Тилли нетерпеливо встала:

— Я пойду и посмотрю, в чем там дело.

Выйдя из комнаты, она прошла по коридору в главную комнату. Там не было никого, кроме мексиканца, весьма похожего на Диего. Он возился у стола. Увидев Тилли, он оторвался от дела и коротко поклонился:

— Мэм, моя… моя Эмилио.

— Здравствуйте, Эмилио. — Она кивнула в ответ. Мексиканец еще раз слегка поклонился и вышел через дверь, находившуюся позади стола.

Оставшись одна, Тилли услышала голоса, доносившиеся из дальнего конца комнаты, — оттуда, где был камин. Там вроде бы не было никакой двери: на стене висело что-то наподобие тяжелой расшитой портьеры. Поначалу Тилли приняла ее за ковер, но теперь сообразила, что там, за ней находится еще одна комната. Сделав несколько шагов, Тилли отчетливо расслышала голос пожилого джентльмена:

— Как я уже говорил, я не против твоей женитьбы, мой дорогой мальчик. Но вдова с ребенком! Ты говоришь, ее муж был джентльменом?

— Да, — послышался короткий ответ.

— С землей?

— Да. Он владел поместьем и шахтой.

— Он оставил ей что-нибудь?

— Да, у нее есть доход.

— Как быстро все это произошло у вас.

— Совсем нет, дядя. Я много лет был влюблен в нее.

— Когда она уже была замужем? — Судя по интонации, дядя был несколько шокирован подобной ситуацией.

— Да, и задолго до этого.

— Ты же был тогда совсем мальчишка! Сколько лет она пробыла замужем?

— Не знаю. Года два-три, может быть, лет пять.

— Знаешь, Мэтью, мне жаль, что приходится говорить тебе это, но она, по крайней мере, на первый взгляд — вряд ли подходит для здешней жизни. Она и одета по-городскому, да и вообще выглядит как настоящая горожанка.

— Ты еще ничего не знаешь о ней, дядя. У нее была довольно странная жизнь, можно сказать, даже тяжелая. Она…

— Тяжелая? Но, судя по твоим словам, она была замужем за джентльменом.

Ответа не последовало. Тилли уже решила уйти, но тут до нее донесся голос Мэтью:

— Он на самом деле был джентльменом. Джентльменом в полном смысле этого слова. Я… я расскажу тебе о нем… может быть, когда-нибудь расскажу. А пока что, дядя, вернемся к моему вопросу, где я могу разместить ребенка и няню?

Подойдя к комнате в конце коридора, Тилли не стала сразу открывать дверь: она остановилась и судорожно сделала глубокий вдох. Кэти не должна видеть, что она расстроена.

— Он разговаривает с дядей, — войдя, сообщила она. — Наверное, улаживает какие-то дела.

— Что случилось? — Кэти встала и подошла к ней. — Ты вся белая.

— Не белая, а зеленая, — попыталась отшутиться Тилли. — Вспомни, сколько времени мы добирались сюда.

— Да, это уж точно.

Внезапно Тилли, протянув руки, обняла стоявшую перед ней коренастую юную девушку.

— О, Кэти! — Ее голос дрожал. — Я так рада, что ты со мной, так рада!.. А особенно сейчас.

* * *

Уже через час чердак под крышей дома с двумя слуховыми окнами был освобожден усилиями четверых негров. Один из них был совсем сед, другой — мужчина средних лет, остальные двое — совсем молодые: лет по двадцать с небольшим. Пока негры хлопотали, Мэтью повел Тилли осматривать усадьбу. И тут она познакомилась с Луизой Портез.

Они вышли из дома через дверь в конце главной комнаты, прошли по дощатому настилу и оказались в помещении, которое Тилли приняла за кухню, потому что оно было полностью оборудовано всем необходимым для кухни, включая стол и топившуюся дровами печь, не считая рядов кастрюль, сковород и различной кухонной утвари, висевшей на одной стене, и грубо сколоченного посудного шкафа у другой.

В кухне находился Эмилио, прокручивавший мясо через привинченную к одному из углов стола железную мясорубку. Увидев вошедших, он прервал работу и улыбнулся им, но первым не заговорил.

— Рад снова видеть тебя, Эмилио, — сказал Мэтью.

— И моя рад, молодой хозяин.

— Как детишки?

— Очень хорошо, растят… растут. Так правильно?

— Да, — засмеялся Мэтью. — Так правильно: растут… А где мисс Луиза?

— Свой дом. — Эмилио кивнул куда-то вбок.

— Спасибо. — Взяв Тилли под руку, Мэтью вывел ее из кухни через вторую дверь.

Там был другой дощатый настил, ведший к двери напротив, но туда они не пошли: вместо этого Мэтью, соступив с досок на землю, повел Тилли вокруг дома. Они оказались перед фасадом, потом прошли по еще одной дощатой дорожке. Перед ними был проход без дверей; он просматривался насквозь, и в его конце, перед другим выходом, росло дерево.

Тилли вопросительно взглянула на мужа.

— Это и есть псарня, — тихонько ответил он. — В свое время здесь действительно держали собак. От нее еще и другая польза: это что-то вроде воздушного туннеля. Здесь в жаркие дни прохладнее, чем где бы то ни было. Скоро ты сама убедишься и оценишь по достоинству, уверяю тебя.

Тилли последовала за ним. С каждой стороны прохода было по двери. Мэтью постучал в одну из них, и она тут же открылась. Тилли оказалась лицом к лицу с невысокой женщиной, чей возраст она не смогла сразу определить. Женщина была маленькой, но крепкой. На ней была длинная выцветшая саржевая юбка и полосатая блузка, поверх которой красовалась безрукавка из дорогого меха. Волосы — черные, без единой ниточки седины — гладко зачесаны назад. Лицо несколько квадратное из-за широкой нижней челюсти. Кожа теплого оливкового оттенка и глубоко запавшие жгуче-черные глаза.

— Привет, Луиза.

Женщина перевела взгляд с Мэтью на Тилли, несколько секунд смотрела ей прямо в глаза и лишь потом ответила:

— Привет.

Затем, отступив в сторону, пропустила обоих в комнату.

Тилли было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что здесь поселилась скромность и бедность. Жилище было обставлено скудно и лишено какого бы то ни было комфорта. И это составляло резкий контраст с большой комнатой, находившейся напротив — через двор.

— Моя жена. Луиза, — представил Мэтью женщин друг другу.

Тилли протянула руку:

— Очень рада познакомиться с вами.

После секундного колебания рука Луизы протянулась навстречу, и Тилли удивила крепость ее рукопожатия. Но она удивилась еще больше, даже вздрогнула от неожиданности, внезапно услышав смех женщины. Смерив Тилли оценивающим взглядом, Луиза сказала:

— Да, для него это не слишком приятный сюрприз, это уж точно.

— Ну-ну, Луиза, — Мэтью взял женщину за руку повыше локтя, — только не говори мне, что вы не помирились. Ты ведь обещала мне.

— Ничего подобного я не обещала. — Она резким движением выдернула свою руку. — А что касается перемирия, ты знаешь, что это невозможно. Когда дело касается его, улучшиться ничто не может — все может только ухудшиться. — В подтверждение своих слов она несколько раз энергично кивнула головой. Потом перевела взгляд на Тилли: — Вообще-то полагается проявлять учтивость по отношению к гостям, но поскольку вы будете жить здесь, в ваших интересах узнать, как обстоят дела на самом деле. Сразу скажу, что я ненавижу человека, живущего в доме напротив, я всегда буду ненавидеть его. Я готовлю для него, но и только-то. Я не переступаю порога его дома. Но вы, — на лице Луизы обозначился легчайший намек на улыбку, — у вас другая ситуация. Вы будете жить в одном доме с ним и сами разберетесь, что к чему. И еще хочу предупредить: если он решит изображать перед вами доброго дядюшку, хотя вы почти что отобрали у него его приемного сына, — она мотнула подбородком в сторону Мэтью, — вы сочтете, что я не права, и припишете мое поведение странностям придурковатой старой девы. Впрочем, все равно — пусть будет, как будет — время покажет. Во всяком случае, я рада видеть вас. Очень приятно увидеть здесь еще одно женское лицо — я имею в виду, лицо белой женщины. Так что, если вам покажется не слишком уютно в… во дворце, вы всегда сможете воспользоваться этим, — Луиза обвела свое жилище быстрым движением руки, — как крепостью.

— Спасибо. — Тилли улыбнулась. Эта женщина сразу показалась ей симпатичной. Но вот насчет ее отца она сильно сомневалась — вряд ли она будет испытывать такую же симпатию к нему. — Ловлю вас на слове, — продолжила она и, не задумываясь о том, приятно или нет будет Мэтью услышать то, что она собиралась сказать, прибавила: — Мы будем приходить вместе с ребенком и моей подругой… — Она запнулась, но тут же закончила: — Считается, что она няня моего сына, но на самом деле мы с ней близкие подруги — уже много лет. — Договорив, она бросила взгляд на Мэтью.

Он смотрел на нее, чуть насмешливо прищурившись. Однако от комментариев воздержался.

— Садитесь и выпейте чего-нибудь, — предложила Луиза. — Тебе как всегда? — обратилась она к Мэтью.

— Да, Луиза, как всегда.

— А вам?.. Кстати, как мне называть вас?

— Ти… Матильда.

— Матильда. Хорошо, Матильда, что вы будете пить? Могу предложить вам три варианта: испанское вино, бренди или виски.

— Немного вина, пожалуйста.

Маленькая женщина подошла к буфету, достала две бутылки и три стакана. Наполнив их, она вручила стакан с вином Тилли, а передавая Мэтью его бренди, сказала коротко:

— На следующей неделе медвежья охота. — И, презрительно хмыкнув, добавила: — Лучше бы шли они все в рейнджеры: от десятка медведей меньше вреда, чем от одного индейца. Знаешь, Мак уехал.

— Куда?

— В Вако, за водопады. Чертовы команчи! Подозрительно долго все было тихо. Там осело еще несколько семей, вот эти проклятые варвары и взбесились.

— С какой он группой?

— О'Тула.

— С группой О'Тула? Когда они выехали?

— Позавчера. И еще, — на ее лице появилась ехидная усмешка, прозвучавшая и в ее голосе, — ты ни за что не поверишь: знаешь, что вытворил Джефферсон Дейвис?

Мэтью вопросительно посмотрел на нее.

— Он снабдил армию верблюдами! Ты когда-нибудь слышал о чем-нибудь подобном? Верблюдами! Если бы он потратил деньги на набор и экипировку рейнджеров, а не на этих горбатых уродов, тогда, может быть, вышел бы хоть какой-то толк. Эти проклятые политики доводят меня до белого каления. — Поднеся свой стакан к губам, она залпом осушила его и, с размаху поставив его на стоявший рядом грубый деревянный стол, заключила: — Форты, форты, форты! Скоро этих чертовых фортов будет не меньше, чем бизонов: столько их уже понастроили.

— Ну, думаю, Луиза, это не так уж плохо.

— Появился еще один новый — вверх по реке, неподалеку от резервации Бразос: Форт-Белнэп. Хотя ведь это было еще до твоего отъезда, верно?.. Ребята говорили мне, что есть еще один ниже резервации Бразос — вроде бы они его называли Фантом-Хилл. О Господи, скоро из-за этих фортов не будет видно ни земли, ни воды. Еще налить?

Она вопросительно посмотрела на обоих, но Мэтью, ставя свой стакан на стол, поднялся:

— Нет, Луиза, спасибо, не сейчас. Мы пойдем дальше осматривать усадьбу.

Уже в дверях Луиза, глядя снизу вверх на Тилли, шепнула:

— Если вы собираетесь остаться, заставьте его, — она через плечо ткнула большим пальцем в сторону Мэтью, — построить вам отдельный дом за пределами усадьбы.

— Я… я постараюсь.

— Только не затягивайте с этим.

— Не буду.

— Пошли, пошли! — Мэтью так сильно подтолкнул ее, что Тилли почти спрыгнула со ступеньки на деревянную дорожку и укорила его — не словами, а тоном и взглядом:

— Осторожнее, Мэтью, пожалуйста.

Идя чуть впереди нее, он холодно отозвался:

— Ты не должна слушать, что говорит Луиза… по крайней мере, не должна верить всему, что она говорит.

— Значит, я не должна настаивать на постройке отдельного дома?

— По крайней мере, не сейчас.

— А эти разговоры о налетах индейцев? Ведь ты мне ничего такого не рассказывал, Мэтью. С твоих слов я думала, что все это происходит где-то очень далеко.

Замедлив шаг, он пошел рядом с ней. Опустив голову, он заговорил тихо, подчеркнуто терпеливо:

— Это новая страна, и в ней постоянно что-то случается. Большинство индейцев настроено дружелюбно, но есть такие, которые не смирились. Их приходится загонять на территории, отведенные правительством. Так что, — Мэтью взглянул на нее, — здесь постоянно будет что-то изменяться, но, я повторяю, все неприятности происходят далеко отсюда.

— А почему тогда все ходят с оружием? В комнате твоего дяди с каждой стороны камина стоит по ружью, я заметила, и еще одно у двери. А помнишь того маленького мальчика, которого мы видели по дороге? Он работал в поле, а за спиной у него было ружье.

— Когда-то это было необходимой формой защиты, а теперь просто перешло в привычку. Вот и все.

Они уже подходили к длинному ряду низеньких деревянных домиков наподобие сарайчиков. Тилли остановилась.

— Как тебе хорошо известно, Мэтью, — негромко, спокойно проговорила она, — я не ребенок, поэтому не стоит обращаться со мной, как с таковым. Если существует опасность, мне хотелось бы знать о ней, чтобы… чтобы тоже быть готовой.

Его губы медленно растянулись в улыбке;

— Очень хорошо, миссис Сопвит. Когда у нас будет время, я введу вас в курс дела. Более того, я научу вас стрелять и ездить верхом. И тогда, — он усмехнулся, — вы сможете стать моим телохранителем.

Он не договорил, потому что сзади вдруг раздалось:

— Эй!

Оба обернулись. К ним подходил невысокий худой человек. Его тело совсем потерялось в штанах и под тяжелой курткой, которые были на нем.

— Привет, Род!

Мэтью поздоровался так, как будто встретил давно потерянного брата. Потом, повернувшись к Тилли, представил незнакомца:

— Это Род Тайлер, один из лучших в Техасе объездчиков лошадей.

— Да ладно тебе!.. Как поживаете, мэм?.. Добро пожаловать.

— Спасибо, — Тилли заулыбалась. Мужчине, как ей показалось, было лет тридцать пять. У него было приятное, даже красивое лицо, веселые глаза, веселый голос и веселый смех. Правда, она уже успела убедиться, что в этой странной и дикой стране трудно судить о возрасте людей по их внешнему виду.

Шагая рядом с Родом Тайлером, Мэтью сказал:

— Я слышал, Мак уехал.

— Да. Вот старый дурень! Мы с ним чуть не переругались из-за этого, но, в конце концов, я уступил. Он знает тот район лучше меня.

— Так значит, ты один с Дугом?

— Нет. Пит Форд и Энди О'Брайен тут. Ты помнишь их?

— Конечно, помню! А они наверняка еще не забыли меня. А помнишь тот ночной кошмар?

Тут Род Тайлер остановился, запрокинул голову и громко расхохотался, хлопая Мэтью по спине:

— Помню ли я твой кошмар?! Мы думали, что на нас налетела толпа конокрадов. Да, парень! Ну и переполох ты устроил тогда, Боже всемогущий!

Смеясь, они вошли в домик. Тилли оказалась в длинной комнате, вдоль стен которой разместилось десять узких коек, а посредине стояли два стола, сдвинутые вместе. В одном конце комнаты была дверь, как предположила Тилли, на кухню; всю противоположную стену занимала печь с черной, уходящей в потолок трубой.

— Вот тут мы и живем, мэм. — Род Тайлер с радушной улыбкой широким жестом обвел комнату. — И это далеко не самое худшее жилье, скажу я вам. Когда-нибудь, после охоты, мы устроим для вас вечеринку с хэшем. Могу поклясться, вы никогда не пробовали ничего вкуснее нашего хэша — особенно если к нему приложил руку Дуг Скотт.

— А что такое хэш? — поинтересовалась Тилли.

— О, это рубленое мясо с овощами. Вроде бы ничего особенного, но язык проглотишь. Сами увидите.

— А кстати, где Дуг? — спросил Мэтью.

— Уехал в нижний корраль вместе с Питом и Энди. На прошлой неделе мы загнали туда пару табунов, но сейчас становится слишком сухо… да и холодновато там, здесь им будет лучше.

Воздух в комнате, насквозь пропитанный крепкой смесью пота, табачного дыма, запаха шкур и кожи, был такой спертый, что Тилли даже обрадовалась, когда они вышли обратно на свежий воздух.

Стоя на пороге дома, Род Тайлер, глядя на Мэтью, сказал:

— Рад снова видеть тебя. — И, переведя взгляд на Тилли, добавил: — Да еще с такой отважной леди… Вы ездите верхом, мэм?

— Нет. Никогда не делала этого.

— Скоро я исправлю этот недостаток. — Мэтью кивнул Роду Тайлеру, и тот, кивнув в ответ, пообещал:

— Подыщу для вас одну хорошую лошадку.

— Вы-то подыщете, — со смехом ответила Тилли, — но вам обоим предстоит еще одна трудная задача: усадить меня на нее.

— Мы справимся, мэм, не беспокойтесь. Верно, Мэт?

Было весьма странно слышать, как Мэтью называют Мэтом. Когда-то в шутку она сказала, что если он станет величать ее Матильдой, она будет называть его Мэтом. Однако из этой затеи ничего не получилось. Хотя она все-таки попыталась называть его так, но это вышло как-то неестественно. А вот Мэтью всегда называл ее полным именем и лишь иногда — Тилли.

Они направились дальше — туда, где, тесно сгрудившись, стояли четыре деревянных барака. Остановившись перед первым и, слегка наклонившись в двери, Мэтью окликнул:

— Эй! Ма Первая, ты тут?

Почти тут же хлипкая дверь распахнулась, и на пороге возникла заполнившая собою весь дверной проход фигура толстой пожилой негритянки. Расплывшись в улыбке так, что ее глаза превратились в две узкие щелочки, она воскликнула:

— А, молодой хозяин приехать! Добро пожаловать! Добро пожаловать, молодой хозяин.

— Как ты поживаешь, Ма Первая?

— Хорошо, как добрый Господь пошлет.

— Значит, все в порядке?

— В порядке, молодой хозяин. Очень в порядке.

— Ма Первая, это моя жена.

— Да, я вижу, молодой хозяин, жена. Высокий, большой леди. Да! Да! Красивый большой леди, мэм.

Все, что удалось пробормотать Тилли в ответ на это коряво произнесенное, но явно искреннее приветствие, — это:

— Как поживаете?

На что негритянка, кивая и улыбаясь, ответила:

— О, поживаете хорошо, хорошо, мэм.

— Ма, а как Первый? Все в порядке?

— Первый в порядке, хозяин. Первый очень в порядке.

— А Второй, Третий и Четвертый?

— Второй в порядке, босс, а Третий и Четвертый, — она рассмеялась, отчего ее необъятная грудь так и заходила ходуном, — они никогда не быть в порядке, пока они не дойти до большие годы, молодой никогда не в порядке. А Четвертый, он лучше это время, потому что хозяин Тайлер давать ему ездить верхом.

— А-а, хорошо, хорошо. Я рад.

— Вы находить мисс Луиза хорошо, хозяин?

— Да, Ма Первая, очень хорошо.

— Я заботиться мисс Луиза, я хорошо заботиться. — Это она сообщила уже без улыбки, подтверждая свои слова медленными кивками. Мэтью так же серьезно ответил:

— Я знаю, что ты заботишься о ней, Ма Первая. И она очень благодарна тебе.

Старая негритянка кивнула еще медленнее.

— Мы осматриваем усадьбу, — объяснил Мэтью. — Сейчас вот хотим пойти повидаться с ребятами.

Черное лицо снова расплылось в улыбке:

— Они все топить сало на конюшне.

Улыбнувшись в ответ, Мэтью без дальнейших церемоний развернул Тилли за плечи и повел ее вдоль проволочной ограды к ряду добротных деревянных домиков. Пройдя несколько метров, она, глядя прямо перед собой, спросила:

— Почему ты называешь негров по номерам?

— О! Это дядя так называл их еще тогда, когда только купил, и это привилось.

— Купил их?

— Да, купил. Ведь они рабы.

— Рабы?

Тилли мгновенно остановилась. Потом, плотнее укутав шею воротником пальто, в упор взглянула на Мэтью.

— Ты не осуждаешь рабство, Мэтью?

Он ответил не сразу; на его лице отразились смешанные чувства.

— Нет, я не осуждаю рабство, дорогая. В Англии я осуждал бы его, ненавидел, питал бы к нему отвращение, но здесь я принимаю его как экономическую необходимость. Вначале их ввозили сюда для работы на плантациях.

— Ввозили? — переспросила она, не отрывая от него глаз, и он повторил:

— Да, ввозили, как товары, хотя к сожалению, с ними обращались куда менее бережно, чем с товарами. И это несмотря на то, что зачастую они представляли собой весьма драгоценный груз.

— Это ужасно.

— Что ж, ты не единственная, кто так думает. Но прошу тебя об одном: не высказывай вслух своего мнения насчет рабов или даже метисов — таких, как Диего и Эмилио — в присутствии дяди. В этом случае ты рискуешь вступить на весьма шаткую почву, и дядя своими аргументами разобьет тебя в пух и прах. — Он усмехнулся. — Во всем, что касается ввоза рабов, замены их метисами и абсолютного истребления всех индейцев, он считает себя непререкаемым авторитетом.

Тилли слегка вздрогнула и снова поплотнее закутала шею воротником.

— Ты очень привязан к нему, правда?

— Да, я очень привязан к нему. Это не значит, что я не вижу его недостатков, всегда разделяю его мнение или придерживаюсь тех законов, которые он сам устанавливает для себя и для всех остальных. Но, несмотря на это, скажу прямо — я люблю его. И ты, когда узнаешь его получше, тоже полюбишь.

— Его дочь хорошо знает его, но почему-то не любит.

Мэтью нахмурился. Взяв Тилли под локоть, он потянул ее вперед.

— То, что происходит между ними, — дело семейное. Я уже говорил, что объясню тебе все позже, по крайней мере, с моей точки зрения.

Они вошли в первую конюшню, где работало трое негров. Один из них, высокий худощавый старик, помешивал какую-то вонючую жидкость в железном котелке на печке, в которой весело потрескивали дрова. Увидев вошедших, он немедленно выпрямился; его примеру последовали и другие двое. Все они улыбались Мэтью.

Прикоснувшись рукой ко лбу, старый негр произнес:

— Привет, молодой хозяин.

— Привет, Первый, — ответил Мэтью и кивнул остальным: — Привет… Как дела?

— Дела хорошо, хозяин, дела хорошо.

Тилли всмотрелась в лица, словно вырезанные из черного дерева. Этим двоим молодым неграм было, скорее всего, около тридцати. Позже она узнала, что они не являются сыновьями старика, да и вообще не родня ему.

Тилли почувствовала, как ее охватывает горькая грусть: этого пожилого человека и вполне взрослых мужчин называли по номерам и именовали «ребятами», как мальчишек. Они смотрели на нее, кивали ей, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы улыбнуться в ответ. И это было весьма кстати. На конюшне они не задержались. Выйдя на улицу, Тилли увидела четвертого негра, приближавшегося со стороны псарни. Про себя она сразу решила, что вряд ли привыкнет называть этот дом псарней: уж как-то слишком это слово резало слух. Однако четвертый негр не только не подошел к ним, но, как ей показалось, намеренно уклонился от встречи. Когда она поделилась своим впечатлением с Мэтью, тот ответил:

— Да, вполне возможно, что и так. Это Четвертый — явление весьма своеобразное, порожденное добрым отношением. Он домашний раб Луизы, и она допустила большую ошибку, научив его читать.

— Неужели ты считаешь ошибкой то, что человеческое существо умеет читать и понимать написанное?

— Ну, ну-ну! Не забирайся на своего старого конька, Тилли Троттер, — он ущипнул ее за кончик носа. — В данном случае Луиза допустила ошибку. Все остальные негры живут так, как живут, а этот приобрел малую толику знаний и вот теперь совсем отбился от рук. Да и его самого это лишило возможности делать то, что он любит больше всего на свете, — ездить верхом.

— Почему?

— Видишь ли… О Господи, это такая запутанная история! И все из-за Луизы. Возьмись она за ум, вернись в дом и веди себя как подобает дочери, дядя отдал бы ей землю — всю землю, какой владеет, а это, ни много, ни мало, несколько сот квадратных миль. Я уже не говорю о банке, заводе и так далее, и так далее… Но, поскольку она не желает вести себя как положено, дядя в полном соответствии со своим характером, вымещает свою злость на всех, к кому она благоволит. Вот поэтому Четвертому приходится не сладко. Хотя странная вещь — решение этой проблемы находится в собственных руках этого бедолаги. Он мог бы попросить, чтобы его перевели на конюшню или на какую-нибудь другую работу. И если он ушел бы из псарни от Луизы, дядя, конечно, дал бы ему возможность время от времени садиться в седло. Видишь, какая ситуация. Это орел или решка: либо читать, либо ездить верхом.

— Или дело еще и в его преданности Луизе?

— Да, может быть и так. В общем, ничего хорошего. Я не могу повлиять на дядю. Я уже пробовал. И дам тебе совет, дорогая, даже и не пытаться делать это. Но знаешь, — Мэтью вскинул голову, — после всего того, что я только что сказал тебе, могу добавить еще одно: если бы ты сумела вернуть Луизу в дом, дядя осыпал бы тебя драгоценностями. Я уверен.

— Я никогда не увлекалась драгоценностями. — И тут же, сменив тему разговора, Тилли спросила: — А те домики за оградой… кто живет в них?

— Диего с женой, Большой Марией. У них есть сын, Ки. И Эмилио тоже живет там. У него двое — мальчик и девочка. Жена умерла года три назад. Ее тоже звали Мария, поэтому мы и называли их так: Большая Мария и Маленькая Мария.

— Эти дома выглядят довольно прилично. И они достаточно большие для всего двух семей.

— На самом деле там четыре домика. Они строили их сами. А два пустуют.

— Мы идем смотреть их?

— Нет, не сейчас. Сейчас, пожалуй, пора идти обедать. И, дорогая, — Мэтью придержал ее за руку, заставляя остановиться, — когда дядя начнет задавать тебе вопросы, а их будет море, надеюсь, ты ни на миг не забудешь, что ты — вдова английского джентльмена по фамилии Троттер?

— Я-то не забуду, — спокойно ответила она, — но так ли уж будет ужасно, если он докопается до правды?

Мэтью посмотрел себе под ноги, на твердую высохшую землю, и носком сапога отфутболил камешек.

— Я бы очень хотел, чтобы он до нее не докопался. — И, подняв глаза на Тилли, тихо добавил: — Мы с тобой начинаем новую жизнь, и не нужно, чтобы что-то мешало этому. Я хочу, чтобы ничто и никто не становилось между нами. А если кто-нибудь осмелится… — На его губах появилась кривая усмешка, он за руку притянул Тилли к себе и, когда их лица оказались совсем рядом, закончил: — Помнишь, что я сделал с Люком много лет назад, когда он осмелился сказать, что женится на тебе?

— Помню, — ответила она. — А это «кто-нибудь» относится к твоему дяде?

— К дяде?! Не говори глупостей, дорогая. Дядя — самый надежный человек, я ему доверяю как себе.

— Но представь себе, что он попытается.

— Ну-ну, Матильда, перестань. Такой проблемы никогда не возникнет. И мне очень неприятно, что ты говоришь такие вещи, еще не успев отряхнуть с ботинок дорожную пыль. Что это на тебя нашло, в самом деле?

Они остановились, молча глядя друг другу в глаза. Потом Тилли сказала:

— Можешь назвать это интуицией.

Мэтью собирался было что-то ответить, но тут вдруг раздалось громкое ржание, и вся масса лошадей в коррале зашевелилась. Животные нетерпеливо переступали на месте, некоторые били копытами. В тот же момент наверху лестницы появился Альваро Пор-тез с ружьем в руке. Он не заговорил с Мэтью и Тилли, даже не взглянул на них: его сощуренные глаза были устремлены туда, где у самой линии горизонта, справа, виднелось легкое облачко пыли. Постояв так с минуту, он поставил ружье, прислонив его к столбу веранды, и, улыбаясь, спустился по лестнице. Но Тилли не ответила не его улыбку: она смотрела на Мэтью широко раскрытыми глазами, в которых стоял вопрос.

Глава 3

Дни складывались в недели, недели — в месяцы, и дело уже шло к Рождеству; а потом прошло и оно — странное Рождество, напоминавшее то, привычное, домашнее только тем, что ночи были холодными. Тилли удивлялась, насколько холодно становилось здесь после дневной жары, да и сам холод был каким-то иным, не таким, как на севере Англии. Тамошние зимы были суровы, и она всегда думала, что если человек вынесет их, значит, он способен вынести все. Но в Америке было еще холодней, особенно, когда задувал северный ветер, и ночная стужа пробирала до костей.

Тем не менее, дни проходили довольно приятно, и время не тяготило Тилли. Правда, если только Мэтью не уезжал куда-нибудь с другими мужчинами. А вот когда приходилось перегонять свежий табун лошадей, и он отсутствовал три-четыре дня, чем бы Тилли ни занимала себя, часы тянулись, как резиновые.

Много сил и времени теперь требовал Вилли. Твердо стоя на ногах, он бегал по всей усадьбе, и Тилли с Кэти старались не выпускать его из виду. Была еще одна проблема: не давать ему попадаться под ноги дяде. Видя только одним глазом, мальчик постоянно натыкался на разные вещи, а наткнувшись на ногу, вполне мог крепко обхватить ее руками; дядя же явно не слишком-то любил детей.

Первой и главной любовью его жизни, насколько могла судить Тилли, являлись лошади. Второй, как ни неприятно ей было это признавать — Мэтью. Как только он переступал порог дома, старый джентльмен немедленно требовал его внимания и это начинало раздражать Тилли.

Альваро Портез казался Тилли очень старым, хотя ему было, скорее всего, лишь немногим более шестидесяти.

Она с сожалением признавалась самой себе, что не в состоянии проникнуться к нему теплыми чувствами. Но от открытых проявлений своей антипатии воздерживалась, понимая, что это заденет и обидит Мэтью. Будь дядя другим человеком, думала Тилли, она бы просто наслаждалась каждой минутой пребывания в этой чужой, дикой, прекрасной стране.

Одним из источников этого наслаждения было то, что теперь она умела ездить верхом и даже научилась не падать с лошади, если животное переходило на галоп. Стремительная скачка доставляла Тилли огромное удовольствие. Своими успехами она была обязана поддержке Мэтью и неистощимому терпению Рода Тайлера, а, кроме того, и в немалой степени, той легкой зависти и восхищению, которые она испытывала по отношению к Луизе: маленькая женщина управлялась с лошадьми и ездила верхом ничуть не хуже любого мужчины на ранчо.

Оказавшись в седле, Луиза становилась другим человеком: она молодела на глазах, лицо становилось мягче, а глаза, теряя свое обычное агрессивное выражение, начинали светиться от возбуждения.

И еще одно — стрельба. Мэтью приложил немало труда, чтобы заставить Тилли взять в руки ружье. Он не объяснял, почему так важно для них научиться стрелять: он как будто просто играл с ней. Глаза ей открыла Луиза. Только вчера она сказала Тилли:

— Мэтью обращается с тобой, как с изнеженной городской леди, которую нужно защищать от суровой действительности. Но ведь ты не городская леди, верно? Внутри ты такая же твердая и упрямая, как все они, только ему никак не удается разглядеть это.

Тилли не знала, засмеяться ли ей или выказать легкое раздражение, однако Луиза опередила ее:

— Ты почти вдвое выше меня, но по натуре мы с тобой очень похожи, по крайней мере, будем похожи, если ты заставишь своего муженька понять, что ты собираешься жить в прериях. Обрати внимание, я не говорю, что прерии могут понравиться любому: я знала женщин, которые опрометью бросались назад, туда, откуда они приехали, лишь бы больше не видеть этой земли, уходящей в никуда, — да и не только женщин. Прерии — не место для слабых. Если нам когда-нибудь удастся разговорить Мака, уж он тебе откроет глаза. Хотя, конечно, я не знаю, когда это может произойти. — Луиза рассмеялась, что случалось с ней очень и очень редко. — Он раскрывает рот примерно раз в два года, и то когда пьян.

Тилли давно обнаружила, что если Луиза и была привязана к кому-нибудь на ранчо, так это к Маку Макниллу. Мак, как и все мужчины, которых она встречала в Америке, был неопределенного возраста — ему с равным успехом можно было дать и сорок, и сорок пять, и даже пятьдесят. Высокий, худой, он носил бороду и при ходьбе слегка прихрамывал.

— Давно Мак живет здесь? — поинтересовалась она у Луизы. — И почему он одновременно и рейнджер, и ковбой?

Разговор происходил на кухне, отделявшей большой дом от псарни, и Луиза, яростно уминая кулаком тесто так, словно оно являлось ее личным врагом, ответила:

— Он выезжает в рейды, когда возникает необходимость. Он знает местность вплоть до самой земли команчей и даже дальше, он следопыт не хуже любого индейца. Команчи смеются над солдатами, но над рейнджерами — никогда. Думаю, он вместе с рейнджерами О'Тула забирался на север дальше, чем кто бы то ни было. Когда-то команчи распоряжались там, как хотели: они обычно спускались с плоскогорий, выбирая для этого лунные ночи, и совершали налеты на небольшие ранчо. Они творили что хотели, потому что — следует отдать им должное — они умеют заставить своих лошадей бежать быстрее, чем летают птицы, и им ничего не стоит проскакать три-четыре сотни миль, чтобы напасть на кого-нибудь. Рейнджеры долго не могли справиться с ним, но все-таки справились, в конце концов. Когда индейцы вторгались в прерии, рейнджеры гнали их назад, и вслед за ними поднимались на плоскогорья — а они-то думали, что ни один белый человек не сумеет взобраться туда. Теперь-то почти все индейцы под контролем — все, кроме этих проклятых команчей, и не окажись Хьюстон такой тряпкой, их тоже давно скрутили бы в бараний рог. Но… — Луиза прервала свой рассказ, чтобы, подняв ком теста и, бросив его в большую глиняную посудину, сделать знак Ма Первой поставить посудину перед огнем, закончила каким-то иным жестким голосом: — Ты спросила, давно ли Мак живет в этих местах. Так вот, он был здесь всегда.

— Всегда? — повторила Тилли.

В ответ Луиза энергично кивнула головой:

— Да. Я же сказала: всегда. До того, как стать нашим, все это принадлежало ему.

— Ты имеешь в виду ранчо?

— Да, ранчо. Ну, не все, какое оно есть сейчас: ему принадлежал этот дом. Приехал отец. Место ему понравилось, он купил его. Отец Мака к тому времени уже умер, сам Мак большую часть времени проводил в патрулях, так что его мать оставалась здесь одна. Первоначально они собирались разводить здесь скот, но у них не получилось: скот ведь надо пасти, а значит, нужны люди и лошади, чтобы охранять его. В те времена было так: если у тебя оказывалось несколько лошадей, если их не отбирали индейцы, то уводили какие-нибудь грязные мародеры-белые. Так что Мак продал отцу то, что у него оставалось, а сам между рейдами работал ковбоем, потому что у отца были деньги, на которые можно было купить лошадей, нанять людей и продолжать разводить скот. Но отец не хотел заниматься местными длиннорогими коровами — он хотел разводить короткорогих. И лошадей. — Наклонившись, Луиза оперлась руками на стол и, глядя в пространство, повторила со странной горечью: — Сотни, сотни, сотни лошадей. Притом не обычных мустангов — что ты, это не для него, — а чистопородных арабских и мексиканских лошадей… — Женщина резко выпрямилась и обошла вокруг стола. — Да какое это имеет значение, и что это я разболталась? Знаешь, Матильда, ты развязываешь людям язык, как выпивка, — что-то есть в тебе такое… — Не договорив, она неожиданно сменила тему: — Так что начет дома, который вы собираетесь строить для себя? Пора бы уже начать, хотя бы составить план, потому что одна доставка дерева и прочих материалов займет несколько недель, даже если везти их по реке. Пришпорь своего мужа. — Луиза вдруг повернулась и быстро вышла из комнаты, оставив Тилли в некоторой растерянности, но только на мгновение, потому что Ма Первая, широко улыбаясь, сказала:

— Хороший совет — свой дом и очаг. Хороший совет.

Все это происходило вчера, а сейчас она искала Мэтью, чтобы довести до него хороший совет. Накануне, вечером, разговаривать с ним на эту тему было бесполезно: он весь день провел вместе с ковбоями и работал наравне с ними, поэтому вернулся уставшим и голодным. Даже горячая ванна, почти не возымела должного эффекта: Мэтью и потом выглядел чем-то серьезно озабоченным.

Утром он на некоторое время уединился с дядей в кабинете — маленькой комнатке с книжными полками вдоль стен, отделенной от главной комнаты расшитой портьерой.

Утренний кофе всегда пили в обществе дяди; сегодня после кофе оба — дядя и Мэтью — уехали куда-то смотреть, как объезжают лошадей. Тилли не выносила этого зрелища — укрощения высокого духа. Она не могла видеть покорности и выражения боли в глазах животных, когда этот дух бывал сломлен: слишком все это было похоже на человеческое унижение. Поэтому под каким-то предлогом она отказалась от поездки, хотя заранее знала, что отказ вызовет раздражение Мэтью — он собирался попробовать себя в качестве объездчика, а уж заставить лошадь работать он умел.

С тех пор прошло два часа. Кое-кто из рабочих находился на территории усадьбы, но Тилли не стала расспрашивать их, где Мэтью, — ей не хотелось, чтобы они подумали, что она бегает за ним по пятам. И тут она увидела Альваро. Он шел по направлению к дому, и Тилли поспешила ему навстречу. Когда он занес ногу на первую ступеньку лестницы, она была рядом.

— Я ищу Мэтью, дядя.

— Ах, вот оно что! — Он повернулся к ней и улыбнулся. — Тогда лучше всего вам сесть на свою лошадь и пустить ее в галоп. Вы догоните его где-нибудь между Бунвиллом и Уилоком.

— О… — Она немного растерялась. — Я не знала, что он уехал.

— Пожалуй, мне придется сказать ему, чтобы впредь он информировал вас обо всех своих передвижениях.

Лицо Тилли окаменело. Она вся как бы напружинилась. Несколько секунд оба молча смотрели друг на друга, потом, разом тронувшись с места, прошли через веранду в комнату. И там, снова глядя прямо в лицо Альваро, Тилли проговорила:

— Мне не хотелось, но я вынуждена сказать вам, мистер Портез, что мне не нравятся ваш тон и поведение.

— Ах, они вам не нравятся, мадам? Боже мой, Боже мой! — Отвернувшись от Тилли, он направился к камину.

Встав к нему спиной и скрестив руки на груди, он наблюдал, как она медленно приближается. Подойдя вплотную, Тилли вдруг почувствовала мгновенный страх, который, правда, тут же был смыт волной гнева — вполне оправданного гнева, такого, какого она не испытывала уже давно. Сейчас она отчетливо поняла, что между нею и этим человеком игра пошла в открытую и все карты брошены на стол.

Она заговорила тихо чеканя каждое слово:

— У меня нет ни малейшего сомнения, мистер Пор-тез, что вам неприятно мое присутствие здесь. Я почувствовала это с первой же минуты.

— Пожалуйста, присядьте, миссис Сопвит. — Она обратилась к нему официально, теперь также официально он обращался к ней. Жестом он указал ей на стул, но она отрицательно покачала головой:

— Обсуждая эту тему, я предпочитаю стоять.

— Как вам будет угодно.

Она увидела, как напряглась его шея выше мягкого белого шарфа, который он обычно надевал поверх стоячего воротника пальто, и от слов, Произнесенных им, ей стало страшно:

— Вы действительно замужем за моим племянником, Матильда?

Она сделала медленный, глубокий вдох и так же медленно выдохнула.

— Да, я замужем за Мэтью. Как вы смеете предполагать что-либо иное! И, кстати, должна напомнить вам, что он вам не племянник. Он внук вашей единоутробной сестры, так что родство между вами весьма отдаленное, а кровные узы — не более чем тонкая ниточка.

Альваро, пошарив в кармане, достал носовой платок, вытер им лицо, и Тилли заметила, что его обветренная кожа на миг потеряла свой здоровый цвет. Она поняла, что им владеет гнев гораздо больший, чем ее собственный. Внезапно она ощутила, что находится в опасности.

Чуть прерывающимся голосом Альваро произнес:

— Сила наследственности такова, что люди могут повторяться в других через несколько поколений. Для этого довольно даже той единственной ниточки, о которой вы говорите. Я инстинктивно чувствую, что Бог и природа повторили меня в Мэтью. Он — моя точная копия.

— Нет! В нем нет ничего вашего. И никогда не было: ведь я знаю его с самого детства.

Он склонил голову набок:

— Вы говорите так, как могла бы говорить мать. — И повторил: — Так значит, с самого детства?.. Знаете, что я думаю, Ма-тиль-да? — Каждый слог ее имени был как плевок. — Я думаю, что вы весьма таинственная женщина. У вас есть прошлое — прошлое, которое Мэтью всеми силами старается скрыть. Я пытался выяснить у него что-нибудь, но безрезультатно. Все, что мне удалось из него вытащить — это то, что ваш покойный муж был джентльменом, владельцем шахты, по фамилии Троттер. Возможно, вас удивит, что, насколько смог удостовериться мой агент в Англии, а он, как я могу судить по его письму, занимался этим делом весьма добросовестно, шахтовладельца по фамилии Троттер нет ни на севере Англии, ни в других ее частях… Кем был ваш муж, Матильда?

Тилли почувствовала, как у нее подгибаются колени. Гнев отступил, и его место занял страх. Если этому человеку удастся выяснить правду, жизнь станет невыносимой. Он ведь католик, узколобый католик. По воскресеньям он устраивал нечто вроде мессы в своем кабинете: он проводил там час, наедине с горящими свечами, распятием и Библией. По словам Мэтью, было время, когда он организовывал службы для мексиканцев.

Стараясь, чтобы голос не дрожал, Тилли сказала:

— Мой муж был действительно владельцем шахты, и он был джентльменом — так же, как и его предки. А Трот…Троттер — это его фамилия по матери.

— О! Тогда могу я спросить, какова же была его фамилия по отцу?

— Спросить вы можете, но не хочу доставлять вам удовольствия, назвав ее. Поинтересуйтесь у Мэтью, когда он вернется. И, наконец, мистер Портез, должна сообщить вам, по какой причине я сейчас разыскивала Мэтью: я собиралась поговорить с ним о нашем собственном доме. Теперь, после нашего с вами разговора, необходимость отделиться от вас стала еще более настоятельной. И если вы, мистер Портез, попробуете как-то помешать нам, я выражу — и недвусмысленно — свое желание покинуть это место. Конечно, не вернуться в Англию, но, по крайней мере, обосноваться в какой-нибудь другой части штата. Зная своего мужа, я совершенно уверена, какое решение он примет. Будь мы бедны — это было бы проблемой. Но при нынешней ситуации ничто не сможет удержать меня от отъезда. И могу вас уверить, мистер Портез, что ваш, так называемый, племянник будет сопровождать меня… Надеюсь, мы хорошо поняли друг друга? — Снова Тилли почувствовала дуновение страха и опасности.

— Вполне, миссис Сопвит, вполне, — сквозь зубы процедил Альваро.

Как ноги вынесли ее из комнаты, Тилли не помнила. Добравшись до своей комнаты, она упала на кровать и зарылась лицом в подушку. Кэти, пришедшая из другой комнаты вместе с Вилли, которого она держала за ручку, после секундного колебания отпустила ребенка и бросилась к ней. Обняв Тилли за плечи, девушка спросила:

— Что с тобой? Что случилось, Тилли?

Оторвав от подушки мокрое, в слезах, лицо, та пробормотала в ответ:

— Он… он знает.

— Нет! О Господи, только не это!

— Не все. Не все, — Тилли покачала головой, — но он написал в Англию, чтобы выяснить, существовал ли шахтовладелец по фамилии Троттер. Мне нужно найти Мэтью раньше, чем в него вцепится дядя.

— Зачем он это сделал? Какую игру он ведет?

— Его игра, Кэти, — Тилли вытерла глаза, — его игра состоит в том, чтобы разлучить нас с Мэтью. Он хочет, чтобы Мэтью принадлежал только ему. Он невзлюбил меня сразу же, как только мы приехали.

— Да, я догадывалась. Но если уж хозяину придется выбирать, я точно знаю, кого он выберет.

— Да, я так и сказала Портезу, но что он может сделать дальше, не знаю. — Нагнувшись, Тилли подняла с пола маленького Вилли, взяла его на руки, погладила по голове. Ребенок счастливо залопотал что-то на своем детском языке. Тилли снова взглянула на подругу: — Знаешь, Кэти, он очень плохой человек. В нем как будто сидит какая-то злая сила, и это пугает меня. Теперь я догадываюсь, что должна чувствовать Луиза. Наверное, когда-то он сделал ей что-то такое, за что она возненавидела его. Но если он посмеет встать между мной и Мэтью, его ненависть окажется ничтожной по сравнению с моей. А он может, Кэти, он может. Даже когда мы вместе, ему ничего не стоит встать между нами.

Кэти слушала, покачивая головой. Потом вдруг сказала:

— Как жалко, что он ни разу не попался индейцам!

Эти слова не вызвали замечаний на тему: «Что за ужасные вещи ты говоришь, Кэти!» Наоборот, Тилли вдруг почувствовала, что в глубине души она согласна с ними.

* * *

Мэтью вернулся почти через два часа, прискакав вместе с Дугом Скоттом и Питом Фордом.

Тилли стояла в воротах. Вдалеке дорога разветвлялась на две: одна уходила по равнине куда-то за горизонт, а вторая быстро терялась среди холмов и низкорослого кустарника. Всадники появились со стороны холмов. Все трое скакали бок о бок, не сбавляя скорости, они пронеслись мимо Тилли и резко осадили коней посреди двора.

Мэтью спешился первым. Соскочив с коня, он с наслаждением потянулся, подняв руки, потом хлопнул ладонями по бедрам, обтянутым кожаными штанами, топнул пару раз, чтобы размять затекшие ноги в высоких сапогах, перебросился парой шуток с Дугом Скоттом и лишь после этого направился к жене.

Тилли не двинулась навстречу ему: она не хотела, чтобы кто-нибудь слышал предстоящий разговор. Она даже не протянула рук навстречу, чтобы как можно скорее прикоснуться к мужу, как делала всегда, даже после короткой разлуки. Такое поведение встревожило Мэтью.

— Что случилось? — спросил он.

Тилли не ответила. На мгновение Мэтью закрыл глаза и крепко сжал рот.

— Только, ради Бога, не говори мне, что вы с дядей опять…

— Он знает, Мэтью.

— Знает — что?

— А как ты думаешь?

— Но как?..

— Очень просто, ведь он ловок и умен. Он… написал в Англию, чтобы… там разузнали, существовал ли владелец шахты по фамилии Троттер.

Мэтью отступил на шаг и чуть качнул головой.

— Нет! — Это слово гулко отдалось у него в груди. — Ты ошибаешься.

Теперь Тилли на миг закрыла глаза и вздохнула.

— Он сам сказал мне, что дал такое поручение своему агенту.

— Черта с два он дал! — Мэтью оглянулся на дом, и его лицо, покрытое слоем пыли, побагровело. Потом, снова уставившись на Тилли, он спросил: — Ты не ошибаешься?

— Нет! — Не сдержавшись, она почти выкрикнула это слово, но тут же зажала рот рукой и отвернулась в ту сторону, где пустынная дорога вонзалась в горизонт. О, как ей хотелось оказаться дома, снова дома, во что бы то ни стало — да, дома. Это желание захлестнуло Тилли с такой силой, что она уже собиралась высказать его вслух, но в этот момент Мэтью произнес:

— Я положу этому конец. — Он потянул ее за руку. — Пойдем.

Но они не пошли к парадной лестнице, а направились вокруг дома. На ходу Мэтью объяснил:

— Я хочу привести себя в порядок перед встречей с ним: дядя всегда такой элегантный, что заранее начинаешь испытывать неловкость за свой вид.

Впервые на памяти Тилли он произнес нечто такое, что можно было бы считать выражением осуждения — пусть даже самого незначительного — этого человека.

Подходя к задней двери, она сказала:

— Я велю Диего приготовить ванну.

— Нет, это слишком долго. Я пойду в душ.

— Но ведь там вода холодная.

— Ну что ж, — Мэтью натянуто улыбнулся, — может, она освежит мне голову и прочистит мозги. Я чувствую, что они мне скоро понадобятся. Пришли мне туда чистую одежду. — Остановившись, он крепко пожал руку Тилли. — Не беспокойся. Это будет последний раз, когда он вмешивается в нашу жизнь. Уж я позабочусь об этом. И я полностью согласен с тобой — нам действительно нужно обзаводиться собственным домом.

В ответ она тоже сжала его пальцы. Мэтью развернулся и направился к деревянному домику, на крыше которого был установлен большой бак. Из него выходили трубы, тянувшиеся почти на полмили, до самой реки. Бак наполнялся при помощи ручного насоса, а внутри домика имелся рычажок, посредством которого можно было открыть путь воде, и она, проходя через продырявленную во многих местах оловянную тарелку, образовывала душ.

У Мэтью ушло не более четверти часа на то, чтобы раздеться, вымыться и снова одеться в чистое. Но он не сразу покинул домик, а постоял минут пять, обдумывая, с чего начать предстоящий неприятный разговор с дядей и как сказать ему, что он думает о его вмешательстве в личную жизнь Тилли.

Но, чего и следовало ожидать, все произошло не так, как он планировал, и Альваро Портез перехватил инициативу. Он сидел в кресле у огня с книгой на коленях и стаканом вина на маленьком столике рядом, и не поднял головы, когда дверь отворилась, и вошел Мэтью. Он не поднял глаз даже тогда, когда Мэтью встал прямо напротив него, он просто заговорил:

— Я совершенно точно знаю, что ты собираешься сказать, Мэтью. Что все это не мое дело. И зачем я это сделал. Что это, мягко говоря, был в высшей степени неджентльменский поступок. Ты выслушал свою жену — ее версию нашего с ней разговора, и, вне всякого сомнения, ты в ярости. А теперь ты услышишь мою. Сядь.

— Я предпочитаю стоять, дядя.

Альваро поднял голову и улыбнулся.

— Точно так же повела себя и твоя жена. Хорошо. Как тебе будет угодно. Начнем с того, что, как тебе известно, у меня есть дела в Лондоне, связанные с судостроением, и я уже много лет состою в постоянной переписке с моим тамошним агентом. Мы с ним никогда не встречались, но между нами сложилось нечто вроде… скажем так, дружбы на расстоянии. Мы заканчиваем наши письма вопросами о семье. Он всегда выражает надежду, что нас тут не слишком тревожат индейцы. Он весьма уважает мистера Хьюстона. Конечно, его мнение — это всего лишь мнение одного человека. Но я не так глуп, чтобы сообщать ему свое мнение, что он избрал для своего уважения неподходящий объект. Как бы то ни было, наша переписка касается не только бизнеса, поэтому вполне естественно, я написал ему, что мой племянник вернулся вместе с женой — очень красивой леди, которая незадолго до их женитьбы овдовела. — Альваро склонил голову набок и искоса взглянул на Мэтью. — А еще я написал, что она происходит из хорошей семьи, что ее покойный муж был помещиком и к тому же владельцем шахты. — Он помолчал. — Находишь ли ты что-либо предосудительное в том, что я успел тебе рассказать?

Мэтью не ответил — он ждал продолжения. Его лицо не выражало никаких эмоций, он пристально смотрел на дядю.

— И вот, — продолжал Альваро Портез, — случилось так, что с последней почтой я получил от мистера Уиллиса письмо, в котором было несколько строк такого содержания: он рад узнать, что ты счастлив в браке, однако, насколько ему известно, никакого владельца шахты по фамилии Троттер нет и не было.

— С чего это он вдруг решил проявить такую заботу? — зловеще холодно спросил Мэтью.

— Для этого тоже есть объяснение. Мистер Уиллис не только мой агент — он является также агентом нескольких шахтовладельцев на севере страны, которые морем перевозят свой уголь в Лондон. Ну как, совпадает мое объяснение с версией твоей жены?

— Нет. В вашей новой интерпретации все выглядит просто прекрасно. Но я уверен, если бы и Тилли услышала то же самое, у нее не было бы причин огорчаться.

— Ну что ж… — Альваро встал. — Видишь ли, Мэтью, я ведь не на скамье подсудимых. Я рассказал тебе, как все это произошло. Больше я ничего не могу сделать. Ты должен поверить либо мне, либо ей.

— Зачем вы вообще затеяли это разговор?

Старый джентльмен покачал головой:

— Если память не изменяет мне, разговор начался совсем по другому поводу, а эта тема возникла уже по ходу его. Мне жаль, если я чем-то расстроил ее, но, с другой стороны, если ей нечего скрывать, зачем расстраиваться? Ты говорил, что знаешь ее уже много лет, не так ли?

— Да, я это говорил.

— И ее муж действительно был хозяином шахты?

— Да. — Мэтью кашлянул и вздернул подбородок. — Да, он был хозяином шахты.

— Что ж, значит, больше об этом и говорить нечего. Мой агент ошибся. Я сообщу ему об этом в первом же письме. А мы с тобой давай забудем об этом неприятном инциденте. Как прошло все в Бунвилле?

— Да ничего особенного. Табун был смешанный, и Пит решил, что не стоит даже торговаться: они все были в довольно плохом состоянии, даже мустанги.

— Ну, раз Пит считает, что они в плохом состоянии, значит так оно и есть. Я поговорю с ним. Увидимся за обедом. — Альваро взял свой стакан, осушил его, поставил на столик и медленно вышел из комнаты, но не через переднюю дверь. Сначала он подошел к накрытому для обеда столу в дальнем конце комнаты, остановился и окинул его взглядом. Протянув руку, подвинул серебряный графинчик на середину стола и затем неторопливо скрылся за портьерой.

Какое-то время Мэтью тупо и неподвижно смотрел на заднюю дверь. Очнувшись, он осмотрел комнату, как будто видел ее впервые: грубые деревянные стены контрастировали с утонченной элегантностью горки с фарфором и серебром на столе. Не менее странно выглядели рядом с ними звериные шкуры, чьи головы свисали со спинки дивана, словно хватая воздух своими оскаленными пастями.

Внезапно его грудь пронзила острая боль. Боль, какую может ощутить человек, потерявший друга или узнавший, что его отец — лжец. В этом было все дело. В каком-то смысле он, Мэтью, стал смотреть на этого старика не как на дядю, а как на отца — он заменил ему человека, которого он, Мэтью, отверг в Англии, и которого даже успел возненавидеть, потому что он взял себе его, Мэтью, любимую девушку. В его голове вдруг мелькнула мысль, характерная для женщин: мужчины жестоки, безжалостны — все мужчины жестоки и безжалостны. В ту же секунду он увидел своего дядю глазами Тилли и содрогнулся. Этот человек сделал попытку разлучить их. Эта попытка не удалась! Скорее всего, он предпримет другие… А что, если он решит предать огласке еще одну тайну — собственную тайну его, Мэтью? Однако он тут же отбросил эту мысль и выскочил прочь из комнаты. Его голова, только что холодная, теперь пылала, как в огне, от одной только мысли, что сейчас вместо того, чтобы сказать Тилли: «Я верю тебе, он действительно что-то замышляет», ему придется сказать: «Будь осторожна с ним. Если мы собираемся жить с ним, необходимо расположить его в нашу пользу».

О Господи! Голова у него просто пылала.

Глава 4

Стоял июль. Нещадно палившее солнце так раскалило землю, что она напоминала готовый вот-вот разразиться извержением вулкан. И Тилли нисколько бы не удивилась, увидев в один из дней рвущиеся из земли огненные языки. Стало белесым лишившееся остатков голубизны небо. Ни на ранчо, ни за его пределами не было заметно никаких признаков жизни. Все вокруг казалось вымершим или погруженным в беспробудный сон. Казалось, общее оцепенение не коснулось только Луизы, рядом с которой в этот знойный день сидела Тилли. Открытое пространство между флигелем Луизы и домом не давало прохлады и не рождало ветерка, здесь просто было не так жарко, как снаружи.

Монотонное движение кресла-качалки, в котором сидела Луиза, начинало действовать Тилли на нервы. Вдобавок она чувствовала, что Луизу что-то сильно тревожит: беспокойство ощущалось и в тоне ее голоса, и в том, как она перескакивала с одной темы на другую. Но Тилли достаточно хорошо изучила Луизу и ни о чем не расспрашивала. Эта женщина всегда предпочитала уклончивые ответы.

— Да разве эта жара! — говорила Луиза. — Не было тебя здесь в сорок девятом. Посмотрела бы я на тебя тогда, когда весь этот обезумевший сброд хлынул за золотом на запад. Они толпами валили в Сан-Антонио, а оттуда, через равнины команчей в забытое богом местечко Эль-Пасо, и по дороге умирали сотнями. Там, где они умирали, там их и зарывали. Убивали их не индейцы, нет не индейцы. Оспа и холера постарались. Досталось и индейцам. Вот только жаль, что мало. Лучше бы все эти негодяи вымерли. Хотя очень многих скосили эти хвори, да еще корь и козлиная болезнь в придачу.

— А что это за козлиная болезнь? — вяло поинтересовалась Тилли.

— Сифилис, вот что. Люди не лучше животных. Или, может быть, животные гораздо честнее и чище людей. Страшно подумать — и солдаты, и рейнджеры, и мексиканская армия, — все старались стереть индейцев с лица земли. Но за дело принялась оспа и почти всех их извела.

— Оспа?

— Да, но это было давно. Я спрашиваю себя, что здесь находят люди, зачем они стремятся сюда? Сколько лет об этом думаю, но так и не могу понять.

— А ты могла бы уехать тогда, давно? — тихо спросила Тилли.

— Не могла, — отрезала Луиза. — У меня не было ни гроша, а из одежды только то, что на мне.

— Но… разве… — Тилли выпрямилась в своем кресле и пристально посмотрела на Луизу. — Ты хочешь сказать, что у тебя вообще ничего нет? А твой отец, разве он не…

— Нет, отец ничего мне не дает, но если бы попросила, то дал бы. Он и ждет, что я его попрошу. Не дождется. Мне от него ничего не нужно, даже савана. Правда, я его уже себе приготовила: белую рубашку с вышивкой. Но все, чем он владеет, до последнего пенса — это все мое, потому что это собственность моей матери. А у него нет ничего, кроме яркой внешности, бойкого языка и так называемого происхождения. Как только он окрутил мать, так сразу прибрал к рукам ее денежки. А потом убил ее, да, убил.

— Нет, этого не может быть, — поморщилась Тилли.

— Да, убил. Если один человек прикрывается другим, как щитом, чтобы спасти свою шкуру — это ничто иное, как настоящее убийство. Я много чего могла бы порассказать тебе. Он ни перед чем не остановится, чтобы получить желаемое. Знаешь, он сейчас такой же воинственный, как индеец на тропе войны, потому что ваш дом строится. И очень хорошо, что строится. Думаю, он вам понадобится, причем очень скоро, и очень сильно.

Тилли порывисто встала и машинально вытерла о платье ставшие вдруг влажными ладони.

— Луиза, ведь тебя что-то тревожит? О чем ты все время думаешь?

— Этого я не могу тебе сказать. Нет. Не спрашивай.

— Меня это как-то касается?

— Отчасти.

— А Мэтью?

— Да, Мэтью. — Луиза тоже встала и долгим взглядом посмотрела на Тилли. — Все будет зависеть от тебя.

— Что будет от меня зависеть? Я должна знать, скажи мне, Луиза.

— Не могу. — Луиза отвела взгляд. — Говорить и объяснять я ничего не буду, но советую тебе быть настороже: он что-то затевает. А человек он опасный. Меня он потерял, а если его еще и Мэтью оставит… Ему даже мысль такая невыносима. Поэтому он все и затеял.

— Пожалуйста, Луиза, — взмолилась Тилли, — скажи, что нам грозит, чего нам ждать? Прошу, скажи.

— Ты скоро все узнаешь сама. Завтра к этому времени, когда приедет фургон, ты все будешь знать.

— Чей фургон? Неужели что-то должно случиться с Мэтью? Он что, отправил его в рейд вместе с другими? — От волнения голос Тилли зазвенел.

— Нет-нет, об этом не беспокойся, — поторопилась уверить ее Луиза. — Мэтью вместе с остальными вернется завтра утром. Но сегодня я хочу, чтобы ты спросила себя, насколько сильно ты любишь Мэтью.

Тилли совсем растерялась. Она оторопело смотрела на маленькую, нищенского вида женщину, не зная, что сказать — приставать с расспросами больше не стоило. Она заранее знала, что это бесполезное занятие. Если Луиза решила молчать, значит не надо надеяться вытянуть из нее хоть слово — она будет искусно маневрировать вокруг да около.

Не говоря больше ни слова, Тилли сняла с крючка свою соломенную шляпу и вышла на солнцепек. Миновав кухню, она вошла в дом через черный ход и вскоре оказалась у дверей своей комнаты.

Кэти с ребенком были наверху и скорее всего спали. У многих это стало привычкой — спать, если представлялось возможным, в самые жаркие часы. Тилли вошла в соседнюю комнату и ополоснула лицо тепловатой водой. Затем села к стоявшему в углу туалетному столику и принялась внимательно разглядывать в зеркале свое отражение. Сквозь загар на ее лице проступала бледность, вокруг глаз обозначились красные круги, мокрые волосы прилипли ко лбу. Она прищурилась, словно с трудом узнавала себя. И действительно, она сильно изменилась за те одиннадцать месяцев, что прошли со дня ее отъезда из Англии. Без сомнения, жизнь в этих малоприветливых краях закалила ее тело и душу. Она научилась ездить верхом и стрелять, позади остался лютый холод зимних ночей, а теперь ей предстояло привыкнуть еще и к убийственному зною. Резкая смена климата определила произошедшие в ней внешние перемены, а вот изменения, затронувшие душу, оказались значительно серьезнее и глубже. Причиной тому стало отношение к ней Альваро Портеза и тот хорошо осознанный страх, который он у нее вызывал. Она прекрасно понимала, что не опасаться такого человека было бы просто глупо. А страх способен поработить человека, способен лишить его воли.

С шестнадцати лет она узнала страх: ее страшили жители деревни и все семейство Макгратов, но страх перед дядей Мэтью перекрыл все другие страхи. Но одновременно в ней зарождалась и сила, способная этому страху противостоять. Тилли казалось, что они со стариком Портезом сошлись в жестоком поединке, наградой за победу в котором был Мэтью. Хотя он и без борьбы безраздельно принадлежал ей. Не проходило и дня, чтобы он не клялся ей в любви. Стоило им лечь в постель, как окружающий мир переставал существовать для них. Они забывали обо всем на свете, и не было ничего сильнее и ярче их страстной, всепоглощающей любви, описать которую не нашлось бы подходящих слов. А утром во время завтрака за одним столом с ними сидел высокий, с характерной внешностью испанца старик, который, казалось, только и ждал удобного случая, чтобы, как клинок, вонзиться между ними.

Но какая напасть поджидала их впереди? Как это сказала Луиза: «Спроси себя, насколько сильно ты любишь Мэтью». Значит Мэтью имел какое-то отношение к грядущей беде. Вероятно, что-то натворил, когда наведывался сюда раньше. Но что именно за поступок он совершил? Что мог он сделать такого, что заставило Луизу усомниться в постоянстве ее, Тилли, чувства к нему. Что за сюрприз ожидает ее, когда станет известна вся правда? Тилли низко и горько опустила голову, мысленно моля Бога, чтобы поступок Мэтью не оказался таким, с которым она не смогла бы примириться.

Глава 5

Ближе к полудню в ворота ранчо шумным потоком влилась группа запыленных и пропотевших всадников, радостным гиканьем и свистом возвещая о своем прибытии. Это был первый случай, когда Тилли не спустилась во двор встретить Мэтью. Она осталась наблюдать за происходящим из окна комнаты, расположенной под самой крышей. Кэти с ребенком были отправлены к Луизе, которая неизменно радовалась их появлению, и которая, как казалось, чувствовала себя свободнее в обществе девушки и ребенка, чем в обществе Тилли.

Грудь Тилли тяжело вздымалась. Больше двух часов провела она в ожидании, сидя скрючившись на полу этой комнатушки, где от пышущей жаром крыши дышать было почти нечем.

За час до этого Тилли в боковое окно увидела маленький караван, состоявший из нескольких повозок. Он появился из-за ближайшего холма и потянулся к дому Диего и Эмилио. Первым ехал крытый фургон с опущенным спереди пологом. Тилли не удалось разглядеть старый или молодой мужчина правил лошадью. Не смогла она разобрать и возраст сидевшей рядом с ним небольшого роста женщины. Следующую повозку тоже покрывал тент, но не так плотно, как первую. Третья повозка с высокими бортами, доверху нагруженная домашним скарбом, напомнила Тилли телеги, какими пользовались фермеры в далекой Англии. Навстречу каравану выбежали дети Эмилио и сын Диего. Ребятишки весело запрыгали вокруг повозок. Затем в поле зрения Тилли появился Мак Макнилл. Он некоторое время наблюдал за приехавшими, затем, не спеша, подошел поздороваться.

Тилли показалось, что между ним и возницей первого фургона возник спор.

И вот теперь вернувшийся с другими мужчинами Мэтью стоял посреди двора и искал ее глазами. Тилли не сомневалась, что он удивлен, поскольку во дворе не обнаружил не только ее, но и своего дядюшку.

Снова Тилли увидела Мака. Хромота мешала ему быстро ходить, но сейчас он почти что бегом приближался к Мэтью. Мужчины о чем-то возбужденно заговорили, и Мэтью сразу ссутулился. Сдернув с головы шляпу, он в сердцах хлопнул ею себя по коленям, поворачиваясь в сторону стоявших в отдалении недавно прибывших повозок. Затем он снова повернулся к Маку, резко склонил голову к плечу и прижал к ней руку, словно от внезапно пронзившей его боли в ухе. Круто повернувшись, он уже хотел рвануться к дому, но Мак остановил его, проявив недюжинную силу — Мэтью и раньше никогда не жаловался на здоровье, а за время пребывания на ранчо он стал еще крепче, не уступая в силе ни одному из местных силачей. К ковбоям, не торопившимся уйти со двора, присоединились Первый, Второй и Третий, на их темнокожих физиономиях и в широко раскрытых глазах застыло напряженное ожидание.

Заботливо придерживая Мэтью, Мак повел его в дом, а все, наблюдавшие во дворе за этой сценой, занялись своими делами.

Наконец-то, сидевшая в неудобной позе, Тилли встала и размяла затекшее тело. И как когда-то в детстве и в ранней юности, охваченная тревожными раздумьями, она сунула руки под мышки и принялась расхаживать по комнате, раскачиваясь при каждом шаге. «В чем дело? Что произошло? — задавала она вопросы. — В чем замешан Мэтью?» Но сколько она не ломала голову, желанный ответ так и не приходил. Хотя возможность найти его одновременно пугала Тилли. В одном она не сомневалась: все прояснится после разговора с Мэтью.

Тилли не могла бы точно сказать, сколько времени она мерила шагами комнату. Ее размышления прервали доносившиеся снизу приглушенные голоса. Поспешно покинув комнату, она быстро спустилась по ступеням пологой лестницы и замерла внизу, услышав слова Мэтью:

— Зачем вы это сделали?

— Я уже сказал тебе, что не имею к этому никакого отношения.

— Это ложь. Несколько недель назад вы отправили с разведчиком-индейцем послание Жозе Карденасу.

Альваро Портез ответил не сразу.

— Не знаю, с чего ты это взял, но у того, кто тебе это сказал, явно богатая фантазия.

— Но если это выдумки, то почему они снова оказались здесь?

— Очевидно, по собственной воле решили вернуться. И очень может быть, что Леонильде снова захотелось увидеться с тобой.

— К чему эти слова. Вы же не хуже меня знаете, что они уехали по вашему распоряжению и о возвращении не было и речи. На что вы надеетесь? Хотите разрушить мою жизнь?

— Нет, Мэтью, нет. Твоя жизнь — это твоя жизнь, — с чувством возразил Альваро Портез.

— Но отравляя жизнь Матильде, вы причиняете вред и мне, — горько откликнулся Мэтью. — Удар, нанесенный ей, ранит и меня.

— Ну, кого эта история больше заденет, еще посмотрим. Вопрос в том, сможет ли она примириться с твоей малышкой-любовницей и вашим ребенком.

Услышав эти слова, Тилли потрясенно ахнула и похолодела. Силы покинули ее, она поникла, едва удержавшись, чтобы не осесть на ступени, но тут же взяла себя в руки. Постояв минуту, она как во сне, прошла по коридору к двери черного хода.

К счастью, на заднем дворе никого не было, и Тилли в изнеможении прислонилась к шершавой стене дома. Теперь ей стало ясно все. У Мэтью раньше была любовница-мексиканка, и у нее от него был ребенок. Но как он мог, не уставая, твердить ей, что кроме нее никого не любил, и что она живет в его сердце, сколько он себя помнит, и останется там до конца его дней.

Как бы там ни было, но у него очень молоденькая любовница и ребенок.

А взять их с Марком. Она двенадцать лет оставалась его любовницей. Так в чем тогда разница?

Разница была и большая. Мэтью все знал о ней, а вот ей ничего не было известно о том, как он жил раньше, до того как вернулся на родину в прошлом году.

Но что же ей делать? Стараниями этого старого дьявола, который спит и видит, как бы разрушить их брак, любовница Мэтью и его ребенок оказались практически у них на пороге.

Усилием воли Тилли заставила себя выпрямиться и сразу же ее пронзила мысль, подсказанная накануне Луизой: не повлияют ли открывшиеся обстоятельства на ее отношения с Мэтью?

Ответ пришел с небольшой задержкой, но все же он был несомненно отрицательным. Правда, это решительное «нет», тем не менее не помешало ревности заполнить сердце Тилли. Да, она ревновала Мэтью к той девушке, которая была в его жизни до нее. И снова ей пришлось поправить себя. Именно она, Тилли всегда оставалась в сердце Мэтью, и не стань она любовницей его отца, он уже давно бы проявил свои чувства. И она уже давно носила бы имя миссис Мэтью Сопвит. Но кто знает, возможно, она не устояла бы перед его обаянием и оказалась бы в роли его любовницы.

Повернув голову, Тилли увидела направлявшуюся к ней Луизу и усилием воли оторвалась от стены. Луиза молча взяла ее за руку и увлекла мимо кухни к своему флигелю. Там, внутри, закрыв поплотнее дверь гостиной, она повернулась к Тилли.

— По тебе видно, что ты в курсе дела. Они все еще продолжают ругаться. Как ты намерена поступить?

— Не знаю, — помедлив, искренне призналась Тилли. — Мне как-то с трудом в это верится.

— Тебе с трудом в это верится? — с грубоватой прямотой переспросила Луиза. — Но ты же взрослая женщина, второй раз замужем. Покажи мне мужчину, который скажет, что был верен женщине так же, как и она ему, и я назову его лгуном. — Луиза подтолкнула Тилли к стулу и устроилась напротив, положив по-мужски руки на колени. И таким же по-мужски открытым оказался ее рассказ. — Впервые Мэтью объявился здесь четыре года назад — угрюмый и мрачный. Не знаю подробностей, но его определенно что-то угнетало. Леонильда, ей было тогда семнадцать лет, служила в доме. — Луиза кивнула головой в сторону большого дома. — Она выглядела совсем как девочка: такая маленькая и худенькая, по-английски почти не говорила, только по-испански. Она совсем не похожа на индеанку. Индейская кровь больше проявилась в чертах ее отца Жозе и брата Мигеля. Дело было летом. Ночи стояли душные, жаркие. Она порхала как мотылек. Мэтью ее заметил и его потянуло к ней. Но должна сказать, что не его одного. Похаживал к ней и Эмилио. Из-за этого и с женой у него постоянно случались скандалы. Был еще и Энди О'Брайен, — Луиза на этот раз кивнула в сторону барака, где жили бессемейные работники. — Ты знаешь его, он, как перекати-поле: то приходит, то уходит. Видели ее с ним несколько раз, а еще с каким-то мексиканцем неряшливого вида, но он недолго здесь задержался. В основном она отдавала предпочтение Мэтью. Конечно же и папаша ее подталкивал. Этот издалека чуял денежки. Ему даже слышался звон свадебных колоколов, и виделось тепленькое местечко для него самого и его никчемного сынка. Короче говоря, у нее родилась девочка, Жозефина. Отец сразу смекнул, что у Карденаса на уме. Ну и отправил их отсюда, приплатив, конечно, неплохо. Их возвращение само по себе ничего не значит. Такие истории случаются сплошь и рядом. Кого интересуют мексиканские индейцы? Они для того и существуют, чтобы их использовать. Все их женщины предназначены именно для этого. Индейцы насилуют своих пленниц — это самая большая их милость. Мексиканцы поступают также. А чем лучше белые мужчины? Да ничем. Разного насмотрелась я за свою жизнь. Когда дело касается их желаний, все они одинаковы, только цвет кожи разный. И язык тут знать совсем не обязательно. Ну, хватит об этом. — Луиза сложила руки на своем белом фартуке. — Как ты собираешься поступить? — И не давая Тилли ответить, она наклонилась к ней и продолжила, для большей выразительности поводя пальцем перед ее носом. — А знаешь, что бы я сделала на твоем месте? Хотя ты ненавидишь его не очень сильно, меньше, чем я.

— Не будь в этом чересчур уверена.

Не ожидавшая такого скорого и определенного ответа, Луиза даже слегка растерялась, но быстро отреагировала:

— Ну, а если так, тогда наши намерения вполне могут совпасть. Мы используем его козни против него самого.

— И что бы ты сделала? — в упор спросила Тилли.

— Не теряя времени, я бы прямиком отправилась к Карденасам и представилась. Я бы приветливо поговорила с Леонильдой, а потом взяла бы ребенка за руку и привела в дом, прямо ему под нос. Более того, я бы намекнула, что давно знала об их приезде.

— Нет-нет, — как-то вяло произнесла Тилли. — Боюсь, Луиза, что на такой поступок у меня не хватит сил. И как на это посмотрит Мэтью?

— Этим шагом ты обезоружишь семейку Карденас. Мой отец, старый хитрый дьявол, сразу поймет, на чьей ты стороне. А что касается Мэтью, то, насколько я знаю мужчин, он станет тебе рабом получше, чем наши Первый, Второй, Третий и Четвертый.

Женщины молча смотрели друг на друга. Тилли напряженно думала. В голове у нее теснились разные соображения. Если бы она могла отважиться на эту авантюру, лучший ответный ход трудно было бы и вообразить. Но справится ли она со всем одна? Нет. Может быть, участие Луизы прибавило бы ей мужества?

— Я не знаю испанского, а они… говорят по-английски? — неуверенно спросила она.

— Очень плохо, в основном разговаривают по-испански. Но мы можем сделать так: я отправлюсь туда вместе с тобой и буду переводить. Что на это скажешь? — Глаза Луизы вспыхнули каким-то дьявольским огнем, который немного испугал Тилли. Она заколебалась, сознавая, что Луиза с нетерпением предвкушает свою победу над отцом, которую сулил ей крах его коварного плана. Но что в этом такого, если и ей удастся взять верх над этим человеком?

— Хорошо, хорошо, Луиза, пойдем, — положила конец своим сомнениям Тилли и решительно встала.

Когда они подошли к крайней из пустовавших до этого хижин, мексиканцы уже успели перенести в нее все нехитрые пожитки. Заглянув внутрь, Тилли с Луизой увидели двух мужчин, женщину и ребенка. Тилли с удивлением отметила про себя сильное сходство главы семейства с Альваро Портезом: те же черты лица и осанка. Зато низенький и толстый сын мало походил на высокого сухощавого отца. На вид отцу перевалило далеко за пятьдесят, а сыну можно было дать чуть больше тридцати. Женщина, маленькая и смуглая, — вернее, девушка, так молодо она выглядела, — привлекала своей красотой, но одновременно и удивляла отсутствием какого бы то ни было выражения на лице. Пустыми и погасшими оставались и ее глаза.

В ребенке ничего не напоминало мать, по наследству девочке передалась только ее миниатюрность: она казалась просто крошечной. Ее черные волосы были прямыми, как у индейцев, кожа имела более темный оттенок, чем у матери, и глубже сидели глаза, более короткая верхняя губа не прикрывала зубы, а нос напоминал коричневую пуговку. Но несмотря на все это, сочетание черт придавало лицу девочки необычное обаяние. Тилли поймала себя на мысли, что пытается найти в ребенке сходство с Мэтью, но у нее ничего не получается.

Их приход, вне всякого сомнения, поразил всех. Удивление мексиканцев при виде Тилли и Луизы было очевидным. Первой молчание нарушила Луиза.

Она, видимо, поздоровалась, потому что мужчины что-то коротко сказали и кивнули головами, немного погодя, кивнула и женщина.

Луиза продолжала говорить, и речь произвела особое впечатление на отца молодой женщины, судя по тем взглядам, которые он бросал на Тилли.

Когда Луиза умолкла, заговорил мужчина. Слова горохом сыпались из его рта. Он показал сначала на дочь, потом на ребенка, затем махнул рукой в сторону открытой двери.

Вновь инициативу перехватила Луиза. На этот раз она назвала имя отца молодой женщины: Жозе Карденас, разобрала Тилли. Затем Луиза сделала выразительный жест пальцем перед его носом и затараторила, показывая на ребенка и Тилли. Воспользовавшись паузой в разговоре, Тилли поинтересовалась:

— Что ты им сказала?

Луиза ответила коротко по-английски, не сводя глаз с пожилого мужчины.

— Я сказала, что большой хозяин послал за ними, чтобы ты могла увидеть ребенка и взять в свою семью.

— Что-что?!

— Успокойся. Это лучшее, что ты можешь сделать, если хочешь избавиться от них раз и навсегда. Если же ты так не поступишь, то до конца жизни от них не отделаешься. Тебе этого хочется? — ее взгляд оставался прикованным к Жозе Карденасу. — Ну, так как?

— Нет-нет! Мне этого не нужно. Но взять ребенка — значит признать его. И Мэтью…

— Поступай, как знаешь. Но, как я сказала, они будут постоянно торчать у тебя под носом. И мой отец не упустит случая использовать ситуацию с наибольшей выгодой для себя. Можешь не сомневаться: тут уж он постарается и своего не упустит. Не думаю, что ты сможешь все это вытерпеть.

— Но не могу же я вот так взять и увести ребенка.

— Этого старого осла интересуют только деньги. Вдобавок, он удивлен не меньше твоего, потому что не знал, что Мэтью женился. Они католики, поэтому дело приобретает иную окраску. Что делать дальше? Решай.

— Давай, говори дальше, — после продолжительной паузы судорожно выговорила Тилли.

Луиза не заставила себя долго ждать и затарахтела снова. Тилли опять ничего не понимала. Ей удалось разобрать только слово «песо», неоднократно повторяемой Луизой и стариком Карденасом. Затем в первый раз попытался вмешаться в разговор сын старика. Но Луиза быстро заткнула ему рот. Круто обернувшись, она взмахнула перед его лицом рукой и указала на дверь, а потом обеими руками сделала жест, словно выметала присутствующих на дорогу. Ее слова и жесты оказались достаточно убедительными, по крайней мере для отца, который сказал несколько слов сыну, после чего тот умолк и с недовольным видом угрюмо уставился в пол.

На протяжении всего разговора молодая женщина не проронила ни слова, только не мигая, смотрела на Тилли. Когда же отец что-то сказал ей, она послушно, без малейшего возражения, подтолкнула ребенка к Луизе, которая взяла девочку за руку и приветливо улыбаясь, ласково заговорила с ней.

Полуоткрыв рот, крошка внимательно посматривала то на Луизу, то на Тилли, а затем неожиданно улыбнулась. Улыбка совершила чудо: она как бы соединила все неброские черты маленького личика в лучик яркого света, засиявший в глазах ребенка. Девочка протянула Тилли свою крохотную ручку, и та сразу же, без колебаний, взяла ее.

У Тилли запершило в горле. Ей захотелось привлечь малышку к себе и обнять. Она оглянулась и посмотрела на мать девочки: в ее глазах она уже не заметила отсутствующего выражения, как не увидела в них и намека на сожаление. Тилли вдруг почудилось на какое-то мгновение, что женщину обрадовал такой поворот событий.

Уже во дворе Луиза произнесла длинную тираду на испанском, сопровождая свою речь отчаянной жестикуляцией в сторону фургонов, после чего женщины направились в сторону главных ворот ранчо, держа девочку за руки.

— Передай Мэтью, что мне нужна сотня песо, — по дороге говорила Луиза. — Я сама отдам им деньги, ему нечего вмешиваться. Утром они уедут.

— Ах, Луиза!

— Что такое?

— Я не знаю, что сказать.

— Сейчас лучше помолчи, побереги слюни. Через несколько минут тебе они пригодятся, горло смочить. Ну, моя миссия закончена, теперь дело за тобой. Когда ты войдешь с малышкой в дом, тебя встретит весьма удивленный человек. И я клянусь: отец не поверит своим глазам. Дальше тебе придется действовать одной. Впереди у тебя схватка почище перестрелки с индейцами.

Луиза отпустила руку ребенка. Тилли молча смотрела на нее и ощущала закипающее в душе возмущение, так как прекрасно понимала, что Луиза осталась очень довольна собой и той кашей, которую ей удалось заварить. А ведь с ее подсказки Тилли совершила поступок, способный изменить их жизнь не меньше, чем развод. Но о том, чтобы расстаться с Мэтью, не могло быть и речи… Тилли сразу же отвергла эту мысль, как несостоятельную. Так что дело сделано: не прошло и нескольких минут, а она осталась с ребенком-метисом на руках. И что будет дальше? Не слишком ли дорого обойдется ей победа над Альваро Портезом?

— А сколько ей… лет? — невнятно пробормотала Тилли.

— Должно быть, около четырех.

— Сколько? — Тилли удивленно уставилась на девочку. — На вид ей никак не больше двух.

— Такая уж это порода. Некоторые — плотные и коренастые, а некоторые — совсем гномы. Все зависит от того, из каких они мест родом. Леонильда с братом от разных матерей, это уж точно. — С этими словами Луиза отправилась восвояси.

Тилли постояла некоторые время, провожая ее взглядом, а затем и сама пошла к главным воротам.

— Жозефина, — сказала девочка, привлекая внимание Тилли, которая в ответ понимающе закивала, повторяя: «Да-да». Жозефина принялась подпрыгивать, держась за ее руку и в душе Тилли ожило давнее воспоминание. Вот также и она когда-то, очень давно, ходила вместе с бабушкой и вертелась, а бабушка укоризненно говорила: «Перестань, башмаки протрешь…» Но эта девочка была босая, и ее маленькие смуглые ножки густым слоем покрывала пыль, а крохотные пальчики при каждом шаге, как будто цеплялись за землю.

Что же она наделала? Никогда не найти ей общего языка с малышкой. Ах, Луиза, Луиза.

И снова замерла работа во дворе. Теперь все, кто там находился, с недоумением наблюдали, как жена молодого хозяина ведет в дом ребенка Леонильды.

Мак, направлявшийся в загон для скота с двумя лошадьми на поводу, замер с открытым ртом. Вместе с ним оцепенели Дуг Скотт, Первый, Второй, Третий, и Ма Первая, вышедшая во двор с ведром помоев. Тилли прошла мимо них и ей показалось, что она видит сказку про заколдованное время — все стали недвижимыми до появления волшебника.

Ступеньки крыльца оказались чересчур высокими для девочки. Тилли наклонилась и подхватила ее на руки. Так, с ребенком на руках, она и вошла в длинную комнату, где оказалась лицом к лицу с Альваро Портезом и мужем.

Это зрелище больше всего поразило Мэтью. Альваро Портез отличался редким умением скрывать свои чувства, но и он не мог остаться равнодушным при виде возникшей в дверях высокой стройной женщины, державшей на руках крошечное создание в потрепанной одежонке. В первую минуту ему показалось, что он видит привидение, так как разум упорно настаивал, что в реальной жизни подобное произойти не могло. И все же, перед ним стоял не призрак, а в обращенных на него глазах горел огонь битвы, и битвы выигранной.

— Что все это значит? — Голос Альваро Портеза утратил свою обычную притворную учтивость. — Зачем вы привели сюда этого ребенка?

— Неужели я ошиблась? — Тилли сделала удивленное лицо. — Разве не вы хотели, чтобы мы взяли этого ребенка.

Не ожидавший услышать ничего подобного, Альваро Портез в растерянности оглянулся на Мэтью.

— Нет, мадам, я ни о чем таком не думал. И буду вам очень признателен, если вы уберете ее отсюда.

— Но она, насколько я понимаю, дочь моего мужа. — Тилли повернулась к Мэтью. Появившееся на его лице выражение, какого она никогда не видела раньше, наполнило ее сердце жалостью. Своими словами она словно унижала его.

Но сейчас шло сражение и для жалости времени не было.

— Вы называете Мэтью своим племянником, — снова обратилась Тилли к старику. — Значит и ребенок в какой-то степени ваш родственник. Разве не так?

— Да как вы смеете?

— Смею, мистер Портез, еще как смею, — в ее голосе зазвучал металл. — Мало того, мне точно известно: вы приложили руку к тому, чтобы здесь появилась мать этого ребенка.

— Я не имею никакого отношения к их возвращению.

— Все это ложь, и вы это знаете. Мне с недавнего времени стали известны ваши намерения, — теперь лгала она, но так самозабвенно, что и сама верила своим словам. — Я ждала, что кавалькада вот-вот появится. А теперь… — Она повернулась к Мэтью, который как-то странно смотрел на нее. Что-то знакомое было в этом взгляде… Так смотрели на нее деревенские дети, дразнившие ее колдуньей. Она глубоко вздохнула, и как можно непринужденнее продолжила: — теперь мне нужна сотня песо заплатить за ребенка. Твой дядя с удовольствием заплатил им за то, чтобы они приехали и остались. Думаю, будет справедливо, если мы сейчас заплатим, чтобы они уехали.

— Мадам, вы зашли слишком далеко.

— В таком случае, сэр, я полагаю, что мы с вами квиты.

В воздухе повисла зловещая тишина. Альваро Портез, казалось, лишился дара речи.

— Этому — не место под крышей моего дома, — указывая на девочку, наконец проговорил Портез, не прибавив даже слова «ребенок».

— А у меня и в мыслях не было оставлять ее под вашей крышей, сэр. Да и нам нет смысла дальше оставаться здесь. С сегодняшнего дня мы переселяемся в новый дом.

— Но вы не можете это сделать: он еще не достроен.

Он вопросительно посмотрел на Мэтью.

— Одна комната закончена и кухней можно пользоваться, так что мы прекрасно устроимся. — Тилли обернулась к мужу и спокойно сказала: — Пойдем, Мэтью, нам надо кое-что решить.

Безмолвствовавший во время разговора Мэтью и сейчас мог только молчать. Взглянув на Портеза, он впервые заметил брешь в несокрушимой броне, старик просительно качал головой. По-прежнему храня молчание, Мэтью последовал за женой в коридор, а оттуда — в их комнату.

Там в это время были Кэти и Вилли. Стоило Тилли спустить девочку с рук, как Вилли с решительным видом направился к ней. Когда Жозефина увидела устремившегося к ней белолицего Вилли, она в испуге отступила, и в этот же момент мальчик вцепился в нее. Она с криками махала руками, отталкивая его, тогда, в свою очередь, завопил и Вилли. Свалка продолжалась, пока пришедшая в себя Кэти не схватила драчунов за руки и не растащила в стороны, приговаривая: «Успокойтесь, тише, перестаньте». У двери она остановилась и взглянула на Тилли.

— Я отведу детей наверх, хорошо?

— Да-да, конечно.

Дверь за ними закрылась, детские крики затихли и Тилли осталась наедине с Мэтью.

Не говоря ни слова, они смотрели друг на друга. Наконец Мэтью, повесив голову, произнес ее имя. Тилли молчала. Тогда он прикоснулся к ней и она, вздрогнув, как от удара, отшатнулась.

— Нет-нет, — взмолилась она, отступая к окну.

Присев на краешек стула, закрыв лицо руками, Тилли сидела неподвижно, борясь с заполнившей сердце ревностью и завистью. Ее мучила ревность от того, что он сжимал в объятиях ту красивую смуглую девушку, а завидовала она тому, что их близость дала такой ощутимый результат, как этот ребенок. Почему же она, проводя с Мэтью каждую ночь, до сих пор не ощущала в себе никаких признаков зарождения залога их любви.

Тилли глухо застонала, и из ее груди вырвались рыдания. В тот же момент Мэтью бросился к ее ногам, обхватил за талию и уткнулся лицом в ее колени.

— Любовь моя, дорогая моя Тилли, прости меня, прости.

Она не сразу нашла в себе силы заговорить. Мэтью продолжал стоять на коленях, не поднимая головы, а она гладила его по голове, как ребенка.

— Почему ты мне ничего не рассказал?

— Я не мог… Да и в то время это как-то не имело особого значения. Она… была и с другими. — Он поднял голову и посмотрел на нее. — Не думай, что я стараюсь оправдаться, но это на самом деле так и было. Карденас ею торгует. Потом оказалось, что она ждет ребенка. Карденас пришел ко мне и заявил, что ребенок от меня. Все произошло в первый год моего пребывания здесь. Дядя ему заплатил и они уехали. Ребенка я не видел до… сегодняшнего дня, Тилли. — Мэтью сжал ее ладони, — …ты сознаешь, что ты сделала и делаешь?

— Да, я все понимаю. Другого выхода не было. Иначе они бы не оставили нас в покое, пока мы здесь.

— Ты в самом деле знала об этом? Мне казалось, что ты ничего не…

— Нет-нет, я ни о чем даже не догадывалась до вчерашнего дня, пока Луиза не намекнула, что должно что-то произойти.

— Так ты решила все только сегодня? — Он сел на пол, чтобы лучше видеть ее лицо.

— Все было решено без меня. Луиза обо всем позаботилась.

— Это на нее похоже, — согласился Мэтью. — Она любит чужими руками загребать жар.

— Не надо ее винить… Мне кажется, мы поступаем правильно.

— Ты все еще любишь меня? — Он обнял ее и их лица почти соприкоснулись.

— Да, — кивнула Тилли. — Но меня мучает ревность. Впервые в жизни.

— Ах, моя дорогая, но это же смешно — ревновать к Леонильде. Я скажу тебе, что она для меня была всего лишь…

— Не надо, не говори ничего. — Ее пальцы коснулись его губ. — Ведь есть ребенок.

— Но, Тилли, — вставая, попробовал возразить он, — я не вполне уверен, мой ли он. У меня появились сомнения. Я видел девочку и не нашел и намека на сходство со мной. Она типичная маленькая индеанка.

— Мне тоже так показалось. Но тем не менее, считается, что ты ее отец. И твой дядя захотел сыграть на этом. Я уверена, что он не остановился бы ни перед чем, лишь бы поставить этого ребенка и ее мать между нами. Вода, как известно, камень точит. А козни твоего дяди порождают не воду, а кислоту, и она действует гораздо быстрее.

— Мне не хотелось думать так о старике, — глядя в сторону, заговорил Мэтью. — Но этот случай доказывает, как далеко он способен зайти, только бы…

— Да, именно, только бы удержать тебя.

Мэтью снова опустился рядом с ней на колени и, обнимая, горячо проговорил:

— Всю мою жизнь, что бы я не делал, так или иначе, все было связано с тобой. Я впервые сошелся с женщиной не потому, что ощущал в этом потребность, а сделал это как бы назло тебе и отцу. И в каждой женщине, с которой я был близок, мне виделась ты.

Он умолк, прислонившись головой к ее плечу. Тилли задумчиво смотрела перед собой невидящим взглядом. Признание Мэтью открыло ей глаза и ей оставалось только удивляться, как могла она так долго оставаться столь наивной. Она вообразила себе, что смуглянка-мексиканка была у Мэтью единственной любовницей, а теперь он без зазрения совести говорил о женщинах, с которыми встречался. Ну а его отец? Вспомнить хотя бы леди Митон, а были еще и другие.

В этом все мужчины.

Тут Тилли почувствовала, что окунулась в реальную жизнь. Все тридцать три года своей жизни она была по-детски доверчивой, а вот после сделанного с поразительной легкостью признания Мэтью, она ощутила себя взрослой женщиной, которая должна была продолжать любить, которая не могла не любить, даже обнаружив, что завершает список амурных приключений мужа, а, возможно, она еще в этом списке и не последняя. О, нет! Тилли сразу прогнала прочь эту мысль. Они нужны друг другу, и она постарается, чтобы в его жизни не осталось места для других увлечений.

Как было бы хорошо, если бы с ними не было наглядного доказательства его увлечения. Что они скажут семье, когда вернутся домой, как объяснят появление у них маленькой индеанки. Но зачем думать об этом. Она теперь никогда не вернется обратно.

Глава 6

В свой новый незаконченный дом, находившийся на вершине холма направо от флигеля Луизы, они перебрались через день после знакомства со своей новообретенной дочерью. Не успели они устроиться, как Мэтью, который за весь день не проронил и пары слов, посвятил Тилли в свои планы. В дальнейшем он намеревался купить большой участок и обосноваться на новом месте, но хотел, чтобы этот участок был хоть немного освоен. Мэтью считал, что расположение особой роли не играло. Его устроило бы место к югу от Галвестона или к западу, неподалеку от Сан-Антонио. Мэтью поделился своими соображениями с Маком, который не только поддержал его задумку завести собственное хозяйство, но и посоветовал не тянуть с переездом.

Ближе к вечеру Мак снова зашел к ним. В первый раз за время их знакомства он говорил откровенно, и Тилли выяснила, что Мак, как и она, не питал особой симпатии к Альваро Портезу, на которого работал. Тилли также догадалась, что причиной, удерживавшей его на ранчо, была Луиза.

Единственное, что не советовал Мак, так это забираться дальше Форт-Уорта. Хотя вокруг Далласа располагалось много ферм, но все же этот район находился в опасной близости от территорий, контролируемых индейцами. По мнению Мака, им не стоило особенно доверять. Огненная вода могла заставить их забыть о любых договоренностях. Следовало также помнить о команчах, у которых жажда крови просыпалась и без помощи огненной воды.

Но с переездом пришлось повременить. Альваро Портез неожиданно слег. Сначала пошел разговор, что он подхватил холеру. Подобный слух вызвал в поселке достаточно серьезное волнение — многие жители боялись холеры больше, чем индейцев. И вскоре Энди О'Брайен и Пит Форд собрали свои пожитки и ушли прочь.

Но у Альваро Портеза не было ни холеры, ни чумы. Неизвестное желудочное заболевание изнуряло его до такой степени, что в какой-то момент Мэтью показалось — старик на краю могилы. За ним по очереди ухаживали Эмилио и Диего. Луиза и близко не подходила к отцу.

Мэтью навещал дядю каждый день, но разговор их не шел дальше нескольких обычных, заурядных фраз.

— Как дела?

— Лучше.

На следующий день.

— Как дела?

— Все началось опять. — Имелось в виду расстройство желудка.

Еще через день.

— Как дела?

— Какая разница, я хочу умереть.

Однажды Альваро взглянул на Мэтью и прошептал:

— Попроси Луизу, пожалуйста, чтобы зашла.

Вот тогда Мэтью и решил, что дни дяди сочтены. Но когда он передал его просьбу Луизе, то услышал в ответ решительное «нет».

— Но, Луиза, он умирает.

— Ничего подобного, он не умрет. Чтобы его убить, одного поноса маловато.

Альваро Портез не вставал с постели два месяца, а когда, наконец, смог подняться, выздоровление шло очень медленно. Большую часть времени он проводил за чтением в гостиной или следил в окно, как по двору прогуливают его лошадей.

Когда Луиза, не без ехидства, заметила, что выздоровление подозрительно затягивается, Тилли передала ее слова Мэтью.

— Луиза считает, что он намеренно представляется больным, чтобы задержать тебя здесь.

Мэтью не стал спорить и говорить, что не верит в подобные хитрости старика.

— В таком случае, он напрасно тратит время, — высказался он. — И если ему, правда не так уж плохо, то не знаю, как он может притворяться и спокойно сидеть в своем кресле, глядя на лошадей. Неужели его не тянет вскочить в седло. Для него в лошадях вся жизнь.

Недели складывались в месяцы. Их дом был достроен и оказался очень удобным. Тилли он нравился, но она радовалась бы еще больше, если бы не видела в окно находившееся неподалеку ранчо.

Дом состоял из гостиной, столовой с примыкавшей к ней кухней, и двух спален с туалетом по соседству. Наверху была одна большая комната, где стояли две детские кроватки и кровать Кэти. Одновременно эта же комната была местом игр и занятий.

Несмотря на бурное знакомство, дети подружились и были почти неразлучны.

Хотя первые две недели оказались очень трудными. Девочка по ночам плакала и звала мать. Но постепенно она привыкала и стала воспринимать Тилли, как новую маму. Удивительнее всего было то, что Тилли также привязалась к ребенку и уделяла ей не меньше внимания, чем Вилли. Но с Мэтью все обстояло иначе. Он никогда по своей воле не прикасался к девочке. Когда Жозефина, подбадриваемая Вилли, бросалась к нему с криком: «Папа», он под любым предлогом старался избегать того, чтобы приласкать ее. Когда Тилли говорила ему, что это несправедливо, он неизменно отвечал, что не испытывает к девочке никаких родственных чувств и не может себя пересилить.

Снова наступил ноябрь. За прошедший год они всего три раза получали известия из дома. И вот опять пришла почта. Тилли сидела в углу обитой шкурами деревянной скамьи. Мэтью расположился на полу на медвежьей шкуре, вытянув ноги в сторону камина, где на решетке жарко горели дрова. Каждый читал свои письма. Но вот они одновременно повернулись, и в один голос сказали друг другу, радостно смеясь: «Они поженились».

— Жаль, что меня там не было, — Мэтью облокотился о скамью, на которой сидела Тилли. — Прошло уже три месяца со дня их свадьбы. — Он еще раз пробежал глазами письмо. — Чувствуется, что настроение у него неплохое, — заключил он.

— Так и должно быть. Анна такая милая девушка и любит пошутить. Послушай, что она пишет. — Тилли взяла письмо и прочитала Мэтью отрывок: — Тафта, из которой было сшито мое платье, стала от времени такой жесткой, что как-то странно шуршала, и казалось, это стучат в стекло ночные бабочки. Когда я шла к алтарю, мне в голову пришла мысль: «А если бы все эти бабочки сразу ожили и я бросилась бы бежать?» Меня так и тянуло рассмеяться, но я вместо этого покашляла, и шедший со мной рядом лорд Бентли посмотрел на меня с участием. Представь, что тебя ведет к алтарю лорд!

Она поставила этот последний кусок в скобки, — улыбаясь, проговорила Тилли и снова пробежала письмо глазами и со смехом продолжала читать: — Наверное, он решил, что с нас довольно милостей, поэтому подарок его был очень скромным. Как объяснила леди Бентли, эта вещь — семейная реликвия. Но я пока не догадалась для чего ее используют. Это не ваза, в ней внизу есть отверстия, и на дуршлаг она не похожа — маловата. Джон предположил, что этой штукой пользовались, когда лечили насморк: надевали на сосуд с кипятком, совали в нее голову и дышали носом.

Тилли наклонилась к Мэтью, а он сев рядом на скамейку, обнял ее.

— Приятно видеть, как ты смеешься.

— А мне приятно посмеяться вместе с тобой, — вытирая выступившие от смеха слезы, сказала она. — Как мало ты теперь смеешься, Мэтью.

— Да, дорогая, возможно, что и так, — посерьезнел он, — но скоро все изменится. Вот уедем отсюда, и будем смеяться, так что бока заболят. — Его губы снова растянулись в улыбке. И вот они уже снова заливисто хохотали, склонившись над очередным письмом.

Мэтью поцеловал ее. Почувствовав, как заиграла кровь, Тилли не без труда высвободилась из его объятий:

— Посмотри, еще три письма, что пишет Джон? — поинтересовалась она.

— Он полон сил и горд собой, — с неохотой выпуская ее из рук, ответил Мэтью. — Шахта работает хорошо, вода ее больше не заливает. Джон очень хорошо отзывается о руководителе работ. Это некто мистер Стив Макграт. Вам о чем-нибудь говорит это имя, миссис Сопвит? — Он ласково потерся носом о ее нос. — Это тот самый джентльмен, которому вы сдали в аренду свой коттедж, и за него вы собирались замуж, чтобы от меня отделаться.

— Ерунда, — шутливо отталкивая его, запротестовала Тилли.

— Никакая это не ерунда. Признайся, что все так и было.

— Да, признаюсь, мистер Сопвит.

Он, прищурившись взглянул на нее и крепко обнял.

— Я тоже хочу признаться, — сказал он. — Я подумывал о том, чтобы убить его.

— Не говори глупости, ты так не думал.

— Я не шучу. Я хотел все подстроить, как несчастный случай: столкнуть его в одну из пустот в шахте и придержать там.

— Ах, Мэтью, что ты такое говоришь.

— Но это правда. У меня на самом деле были такие мысли.

Тилли снова слегка оттолкнула его. Но что-то в его голосе и в лице говорило о том, что это правда, хотя и изложенная в шутку. Она поежилась и подумала, что он вполне мог убить любого, кто помешал бы их любви, за исключением хозяина ранчо, что находилось неподалеку.

Тилли не торопясь открыла одно из трех оставшихся писем.

— Почерк Анны, — сказала она, но пишет она от имени Бидди: — Дорогая Тилли, надеюсь, что письмо найдет тебя в добром здравии, в каком и я нахожусь сейчас. Дела здесь идут хорошо. Мадам Сопвит — хорошая хозяйка. Анне, наверное, было неудобно об этом писать, — предположила Тилли, поднимая глаза на Мэтью. Затем чтение продолжилось: — Я очень о тебе скучаю и о Кэти тоже. В доме двое новых слуг, но все равно, дом уже не тот, что раньше, прошу меня простить. Интересно, перед кем она извиняется? — обращаясь к Мэтью, спросила Тилли и прочитала последние строки. — Мистер Джон и его жена, слава Богу, здоровы, и я тебе того же желаю. Навсегда остаюсь твоим другом, Бидди Дрю.

Тилли душили подступавшие слезы.

— Как ты думаешь, мы увидимся с ними когда-нибудь? — спросила она, покусывая губу.

— Конечно, зачем спрашивать. Мы обязательно увидим их. Мы съездим домой на праздники и пригласим к нас сюда всех, кто захочет.

— Это от миссис Росс, — взволнованно воскликнула Тилли, открывая следующее письмо. — Помнишь ее, жену священника? Мы были знакомы, когда я была еще девочкой. Ах, да, ты не можешь ее помнить. Она научила меня читать, писать и… танцевать. Да, танцевать. — Тилли стала читать, и с лица ее постепенно исчезла улыбка. Письмо оказалось коротким, но было написано с большим чувством.

«Дорогая Тилли, — писала миссис Росс, — с большой грустью сообщаю тебе, что мой дорогой муж скончался полгода назад, и я вернулась в свою семью. Некоторое время я ничего не знала о тебе, но, надеюсь, что у тебя все хорошо. Последнее известие, которое до меня дошло, было от родственника. Я узнала, что ты служишь сиделкой у хозяина имения, который пострадал при несчастном случае. Когда я вернулась в свою семью мне сообщили, что он умер. Надеюсь, ты в добром здравии и все эти годы не переставала учиться. Возможно, нам когда-нибудь удастся встретиться. Я всегда вспоминаю о тебе с теплым чувством. Твой искренний друг, Элен Росс».

— У меня такое ощущение, что это письмо пришло с того света, — задумчиво проговорила Тилли, и взглянула на Мэтью. — Странно, но я много лет даже не вспоминала о ней. Какая все же удивительная штука — жизнь, верно?

— Да, а еще она прекрасная, волнующая и полная чудес. — Он нежно привлек ее к себе.

Их головы сблизились, и в этот момент в дверь постучали.

— Входите, — крикнул Мэтью.

На пороге стояла Луиза. Она редко заходила по вечерам, и Тилли встревожилась.

— Что-нибудь случилось, Луиза? — вставая, спросила она.

— Да пока ничего, а дальше — видно будет. Только что вернулся Дуг. Он встретил Питера Ингерсолла с Бертом и Терри. Они охотились на медведей. Подстрелили трех, но раненая медведица с двумя медвежатами ушла. Из-за плохой видимости найти ее они не смогли. Она ушла в предгорье и скрылась в зарослях, так что может и сюда пожаловать. До леса слишком далеко, к тому же она ранена, вот я и решила вас предупредить.

— Спасибо, Луиза. Раненой медведицы нам здесь только и не хватало, да еще с медвежатами в придачу. Если она проберется через частокол… Господи, помоги нам. Какая она?

— Очень крупная, черная. Так сказал Питер Ингерсолл. А еще она, скорее всего, голодная и будет искать пищу, чтобы наесться как следует перед тем, как залечь с медвежатами в берлогу на зимнюю спячку.

— Странно, что в это время у нее медвежата.

— Не так уж это и странно. К тому же, скорее всего, они не такие уж и маленькие. Советую не выходить к ней знакомиться, она может быть сильно не в духе, — с улыбкой произнесла Луиза, глядя на Мэтью.

— Проходи, присаживайся, кажется, ты замерзла.

— Да, есть немного. И вот еще что, — Луиза кивнула Мэтью. — Если она к вам заглянет, и вы ее уложите, я бы не отказалась от шкуры. Мне нужно еще покрывало на кровать.

— Выпей с нами что-нибудь.

— Не откажусь.

Пока Мэтью разливал напитки, Луиза оглядела комнату.

— А вы здесь хорошо устроились, у вас очень уютно. Знаете, если вы не против, я с удовольствием поселилась бы в этом доме после вашего отъезда. В моей конуре иногда очень мрачно и тоскливо.

Тилли вопросительно взглянула на Мэтью. В последние полчаса он, как и она, как-то совсем забыл, что они жили в этом доме временно.

— Я буду скучать о вас, — принимая у Мэтью стакан, заявила Луиза. — Мне очень будет не хватать вас обоих. Господи, как я буду скучать! Хорошо бы старый мерзавец сыграл в ящик, — неожиданно добавила она.

Тилли снова бросила взгляд на Мэтью — обоих поразила холодная жестокость слов Луизы и прозвучавшая в ее голосе страсть. Но в то же время Тилли в душе сознавала, что и для них смерть Альваро Портеза не была бы ударом. Затем гостья рассмеялась своим необычным, каким-то принужденным смехом, и хозяева рассмеялись вслед за ней.

* * *

Кэти не спалось, рой мыслей не давал ей уснуть. Она влюбилась. Но это было не то, что она очень давно испытывала к Стиву Макграту. Вдобавок на Стива ей надеяться не приходилось — для него существовала только Тилли. Когда он уехал, Кэти быстро забыла о нем. А когда он вернулся, то Кэти и не мечтала, что Стив посмотрит на нее, теперь он успешно шагал по жизни. Но добивался всего исключительно своим трудом. А еще Стив стал очень интересным молодым человеком, в котором не осталось и следа от робкого, угрюмого мальчишки. И вот сейчас Кэти ругала себя за то, что просто таяла перед этим рослым рыжеволосым парнем. Стоило ему только взглянуть на нее из-под широкополой шляпы, как ее бросало то в жар, то в холод.

Беспокоило ее то, что она, возможно, снова могла промахнуться. Хотя Дуг Скотт никогда не упускал случая остановиться и поболтать с ней. А однажды он положил руку ей на плечо и сказал: «Какая ты пухленькая кубышка!» Эти слова не были похожи на комплимент, но из его уст они прозвучали совсем необидно, а даже как-то весело.

Кэти замерзла. Стараясь согреться, она свернулась в клубок и подтянула колени к груди. И почему ночи здесь такие холодные? В этот момент в своей кроватке заворочался и всхлипнул Вилли.

Кэти приподнялась на локте и прислушалась, про себя молясь, чтобы по крайней мере в эту ночь ребенку не приснился кошмар, иначе он своим плачем разбудит малышку. Его крики могли поднять и мертвого. Но Кэти напрасно надеялась. Всхлипывания становились все громче. Она решительно откинула одеяло, схватила пальто на меху, подарок Тилли на Рождество, и торопливо надевая его, заспешила через комнату к детским кроваткам. Лампу зажигать она не стала: лунного света, заливавшего комнату, вполне хватало, чтобы видеть все вокруг.

Машинально бросив взгляд в окно, Кэти заметила в отдалении что-то приземистое и темное, приближавшееся к дому. С расширившимися от ужаса глазами, Кэти прижалась к стеклу, и, не обращая внимания на усиливавшийся плач Вилли, силилась разглядеть, что именно двигалось к дому. Но в этот момент луну скрыли облака, превратив продолжавшееся двигаться нечто в плохо различимую тень. Когда луна снова выглянула «тень» отделяло от дома не более сотни метров. Кэти показалось, что она видит огромного роста мужчину, который, немного согнувшись, крадучись, подбирается к дому.

— Индейцы! Индейцы! — не помня себя, закричала Кэти, сразу же разбудив детей. Вилли уже надрывался в крике. — Индейцы! Индейцы! — Девушка кубарем скатилась по ступенькам. — Индейцы! Тилли! Индейцы! — Кэти уже хотела стукнуть кулаком в дверь спальни, но в этот момент она широко распахнулась и оттуда в ночной рубашке вылетел Мэтью. Кэти бросилась к нему, едва не сбив с ног, твердя как заведенная: — Индейцы! Индейцы!

— Да перестань ты орать, объясни, что ты видела, — рявкнул на нее Мэтью.

Кэти отчаянно затрясла головой и, наконец, смогла выдавить из себя:

— Я видела, как один подкрадывается к дому, такой большой, огромный… и лицо раскрашено.

— Спокойно, идем. — Мэтью обращался не к Кэти, а к Тилли. Все трое бросились в гостиную. Мэтью сдернул со стены над камином ружье, затем поспешно откинул крышку стоявшего на столе ящичка и достал два кольта. Один протянул Тилли, другой — Кэти. Руки плохо слушались ее, и она никак не могла удержать револьвер. — Держи, держи крепче, — сурово произнес Мэтью. — До конца ночи ты еще порадуешься, что он у тебя есть. А теперь запомни, — он крепко сжал ее плечо, — если они подойдут к тебе близко, стреляй в себя, не задумываясь. Поняла?

Кэти была не в состоянии вымолвить ни слова. Она обливалась холодным потом, а тело ее била крупная дрожь.

Все это время Тилли молчала. Два раза она подняла глаза к потолку, где в комнате наверху плакали дети. Когда Мэтью подтолкнул к ней Кэти, она крепко взяла девушку за руку и усадила на пол с одной стороны окна, а сама заняла позицию по другую сторону.

Мэтью прошел к окну, расположенному слева от двери. Он взвел курок, осторожно оглядел двор и притаился в ожидании.

Снаружи не доносилось ни звука, но он знал, как бывает обманчива тишина. Он уже слышал достаточно много кошмарных историй, и знал, что индейцы обычно подкрадывались бесшумно, выводили за частокол всех лошадей и оставляли несколько воинов приглядывать за ними. А их собственные лошади стояли наготове. Закончив свое черное дело, они перекидывали пленников через седло и быстро уносились прочь к своему лагерю, который мог находиться на расстоянии в несколько сотен миль от места набега. Индейцы могли скакать по сотне миль в день, останавливаясь лишь затем, чтобы сменить лошадей. Если бы не страх, который Мэтью, как и все белые поселенцы, испытывал перед индейцами, он бы по-настоящему восхищался ими, как искусными наездниками. Мэтью, к счастью, знал о набегах индейцев только по рассказам. Ему не приходилось видеть и ужасающих последствий их налетов. Но и того, что он слышал, было вполне достаточно, чтобы он твердо решил застрелить Тилли и детей, только бы они не попали в руки индейцев, особенно команчей.

Когда он впервые сюда приехал, его предупредили, что в случае опасности три выстрела будут сигналом тревоги для всего поселения. Но пока он не слышал ни одного выстрела. Видимо, индейцы решили начать с их дома.

Внезапно он вспомнил о задней двери. Заперта ли она? Он сам никогда ее не запирал.

— Кэти, — шепотом позвал он, — пойди и запри заднюю дверь.

Когда у окна никто не пошевелился, Мэтью метнулся через комнату, потом бегом проскочил кухню и закрыл дверь на засов. Он позволил себе остановиться на мгновение, чтобы перевести дух и сразу же вернулся к окну в гостиной.

В ярком свете луны во дворе не наблюдалось никакого движения. Мэтью размышлял, нужно ли ему подавать сигнал тревоги. Но для этого он должен открыто окно. А малейший скрип привлечет внимание, и индейцы начнут атаковать.

Раздумывая и вглядываясь в ночь Мэтью уловил какое-то движение у дальнего конца дома, где находились запасы мяса. Может быть, налетчиков в первую очередь интересовала провизия? Мэтью слышал, что в суровые зимы и когда сокращалось поголовье бизонов и оленей, индейцы в небольших поселках голодали и многие умирали от голода, не спасало их и то, что они пускали под нож лошадей. Это усугубляло их положение, так как без лошадей они не могли охотиться.

Шум усиливался. Они тащили мясо наружу, как предположил Мэтью, наверное, перевернули одну из бочек. Вчера он засолил три свиные туши.

Мэтью вдруг увидел темную массу: его тело напряглось. Опустившись на колено, он осторожно открыл окно, пристроил дуло ружья на подоконник и замер в ожидании. На луну набежала тень, но Мэтью разглядел двигавшуюся в его сторону фигуру, тяжелая поступь которой совсем не походила на беззвучную походку индейцев.

Освобожденная от облаков луна, осветила двор, и Мэтью наконец смог как следует разглядеть непрошеных гостей. Почти у самых дверей он увидел огромных размеров медведя возле которого лежала часть свиной туши и вцепившегося в нее медвежонка.

Мэтью хотел было с облегчением рассмеяться, но в следующую минуту понял, что особенно радоваться не стоило. Он заметил, что плечо медведицы сильно повреждено. И здоровый медведь представлял серьезную опасность, что тогда говорить о раненом звере.

— Мэтью, это медведь.

— Да, вижу. Не шумите.

Решение следовало принимать немедленно: стрелять или нет. Если он не убьет медведя сейчас, зверь может напасть. Дверь, вероятно, выдержит, а окно — нет. Тем временем медведица уже подходила к окну, где притаились Кэти и Тилли. Если он даже промахнется, что вполне вероятно при стрельбе под таким углом, звук выстрела разбудит народ.

Грянул выстрел, вздрогнули стены, но пуля попала точно в цель. Медведица осела и вскрикнула почти человеческим голосом. Медвежонок бросил мясо и беспокойно забегал вокруг матери.

Но это был еще не конец. Медведица сохранила достаточно сил, и теперь она, тяжело переваливаясь, направлялась прямо к окну. Возможно, ее привлекали лунные блики на стеклах и тени скрывавшихся за ними людей.

Сознавая, что с того места, где он стоит, ему в медведицу не попасть, Мэтью молниеносно отодвинул засов и выскочил во двор. Медведица повернулась в его сторону. Мэтью выстрелил, он хотел попасть в сердце, но от волнения плохо прицелился: медведица продолжала наступать на него.

В мгновение ока Мэтью перезарядил ружье и спустил курок, но затвор заклинило. А зверь был уже рядом, всего в нескольких шагах от него. Впервые в жизни Мэтью охватила паника. Он слышал крики со стороны ранчо и знал, что помощь придет через несколько минут, но ему также было предельно ясно, что счет времени шел на секунды. Мэтью волновался за Тилли, он хотел крикнуть ей «уходи», но у него вдруг пропал голос. В это время Тилли подбежала к нему и в этот момент раздались выстрелы. Он обернулся и увидел жену, державшую обеими руками кольт, ему даже показалось, что глаза у нее закрыты.

Мэтью упал на землю вместе с медведицей, пронзительная боль в руке почти парализовала его. Затем ему стало нечем дышать: лицо погрузилось в остро пахнущую мокрую и липкую шерсть, которая набилась ему в рот и он ощутил ее сладковатый вкус. Мэтью задыхался, силы оставили его. Когда с него стащили окровавленную медвежью тушу, то он был почти раздет и залит кровью с ног до головы.

— Тилли! Тилли!

— С ней все в порядке, Мэт, не беспокойся.

— Где она? Где?

— Все хорошо, она здесь, в доме. Ее зверюга не задела, а вот тебя достала. Но ты все равно счастливчик. Да, тебе повезло, это точно. Такой огромной медведицы я не видывал уже много лет. Это та, что ушла от охотников, но не так далеко, — объяснял Дуг Скотт, помогая Мэтью сесть в кресло.

Тем временем Луиза в своей старенькой шубке, накинутой на ночную рубашку, подол которой был заправлен в высокие сапоги, с подобранными под белый чепец волосами, хлопотала возле Тилли, как и Дуг, она говорила, не умолкая.

— Ну, давай очнись, скажи что-нибудь. Это шок. Не каждый день случается застрелить медведя. Храбрая девочка, молодец. И стрелок меткий. Я видела, что ты крепко держала револьвер. Если бы у тебя рука дрогнула, тебе бы от меня досталось как следует. Я же не зря тебя учила. Вот, выпей. Кэти, перестань трястись, от тебя весь дом ходуном ходит, — прикрикнула она на Кэти, забившуюся в угол скамьи. — Ничего особенного — это был всего лишь медведь. Но, Господи! Я уж подумала, что это эти напали. Я уже несколько лет живу с предчувствием. Я никогда не переставала думать, что они находятся достаточно далеко. Я никогда не чувствовала себя по-настоящему в безопасности. — Луиза продолжала разглагольствовать до тех пор, пока не открылась дверь и на пороге не появился ее отец.

Альваро Портез не стал расспрашивать, что произошло, он видел все своими глазами: его беспокоило только здоровье Мэтью.

— Отведите его на ранчо, — обратился он к Маку Макнилу, — там есть все необходимое для перевязки.

— Со мной ничего страшного, — буркнул Мэтью, глядя в сторону.

— Нет, с тобой далеко не все в порядке. Когти сильно располосовали тебе руку, а с этим не шутят. Пойдем. Помоги ему дойти, — Портез снова посмотрел на Мака.

— Насильно я ничего не сделаю. Если он сам идти не захочет, значит не пойдет, — невозмутимо глядя на хозяина, ответил Мак.

Альваро перевел взгляд на Дуга Скотта, затем на Мэтью.

— Ну хорошо, потеряешь руку, пеняй на себя, — он повернулся и вышел из комнаты.

Отодвинув Дуга здоровой рукой, Мэтью прошел к скамье и тяжело опустился на пододвинутый Луизой стул.

— Все хорошо, моя дорогая, — Мэтью взял Тилли за руку. — Ты вела себя просто замечательно.

Глядя ему в лицо, Тилли думала: «Да, я спасла тебе жизнь, но при этом убила бедное животное. Медведица смотрела на меня и понимала, что я хочу сделать. Я убила живое существо».

Кто-то мог охотиться на медведей, индейцы нападали на поселки и устраивали резню, солдаты и гвардия истребляли целые племена. Но все это были разговоры. Рассказы обретали настоящий смысл, когда собственная рука обагрялась кровью. Она убила живое существо, конечно, она спасла жизнь мужу, но этот факт не мог смягчить горечь от сознания того, что она погубила живое существо. Тилли не могла разобраться, почему ее так мучает эта мысль. Может быть, она какая-то не такая, как все?

Тилли ждала, пока сердце подскажет ей ответ. И дождалась. Она вдруг поняла, что в этой стране она чужая, и никогда этот край не станет ей родным.

Глава 7

Рука Мэтью заживала медленно. Хотя рана оказалась неопасной — ее оставил всего один коготь медведицы — тем не менее, болела она сильно. Грубые стежки, которыми Мак сшил рваные края, предварительно влив в Мэтью изрядную дозу виски, образовали бугристый рубец, протянувшийся от плеча до внутренней стороны запястья. Каждый день Мэтью разрабатывал руку: сгибал, разгибал, отводил за спину. Боль при этом была адская, до зубного скрежета, пульсировала схватками, и Мэтью, описывая Тилли свои ощущения, сравнивал ее с приступами зубной боли.

А зубная боль тоже доставляла много неприятностей. Кэти временами на стену лезла, заливаясь слезами, но ни за что не соглашалась вырвать развалившийся коренной зуб. Дугу как-то раз почти удалось одержать победу. Он уже засунул в рот Кэти щипцы, но не успел еще притронуться к зубу, как она испустила такой дикий вопль, как будто злосчастный зуб, наконец, покинул свое место. На том дело и кончилось. И зубная боль Кэти продолжала оставаться предметом шуток в бараке, где жили работники.

Тилли чувствовала себя хорошо, и дети, тоже. Жозефина очень быстро освоилась в их семье, словно жила в ней с самого рождения. Говорила девочка на причудливой смеси английского и испанского, и Тилли немного стала понимать испанский.

С той памятной «медвежьей ночи», как стали называть происшествие с нападением медведей, Тилли заметила в себе перемену. Она не могла точно объяснить, что это такое, но перемена была. Кроме того, те ответы, которые она находила, не совпадали с тем, что она нашла в своем сердце в ту ночь. Теперь она твердо знала: ей придется привыкнуть к этой стране, ставшей домом Мэтью. И еще она говорила себе, что стала приземленнее. Но пытаясь вникнуть глубже в суть этого определения, Тилли понимала, что таившийся смысл неизменно ускользает от нее.

Теперь они жили в собственном доме и забот значительно прибавилось. Она сама готовила. И у нее был только один помощник, которого звали Мануэль Гуэрте. Чистокровный мексиканец, Мануэль с первого дня службы в их доме дал понять, что не желает иметь ничего общего ни с Диего, ни с Эмилио, поскольку считал их индейцами. Помимо родного языка он достаточно хорошо знал и английский. Благодаря его помощи, Тилли заметно расширила свои познания в испанском языке и теперь почти свободно общалась с Жозефиной и одновременно учила Вилли.

В кухню вошла Кэти, оставив детей играть в гостиной на коврике перед камином. Девушка остановилась на пороге и шумно потянула носом.

— Мой нос меня не обманул.

— Что же он тебе сказал? — спросила Тилли, оборачиваясь к ней.

— Что ты готовишь пирог с персиками.

Она подошла к столу и понюхала лежавшие на блюде распаренные фрукты, источавшие аромат.

— Ну кто бы мог представить, что из этих сморщенных нарубленных шкурок может выйти такая вкуснятина. И почему дома так не сушат фрукты?

— Действительно, почему? И почему не делают лед так, как здесь, и почему не используют шкуры животных? Когда приедем, мы покажем, как это делается. — Тилли улыбнулась Кэти, а та вдруг серьезно спросила:

— Тилли, а мы когда-нибудь вернемся?

— Ну конечно. Мэтью обещал свозить нас в Англию, когда мы переедем на новое место.

— А он не передумал переезжать?

— Нет, Мэтью настроен решительно. Весной он отправится на поиски подходящего участка.

— Это будет здорово. А… как насчет работников?

— Мы сможем их нанять.

— А кто-нибудь из здешних поедет?

— Думаю, да, — не отрываясь от своего занятия, проговорила Тилли. — Только Мак, мне кажется, останется.

— Я тоже так думаю, — повеселевшим голосом подтвердила Кэти. — А Род с Дугом, они поедут?

— Скорее всего, да. — Тилли по-прежнему не поднимала глаз на Кэти. — Они в очень хороших отношениях с Мэтью.

— Это хорошо. А теперь, пойду-ка я к нашим проказникам. — Кэти подошла к двери, но у порога оглянулась. — Знаешь, Тилли, так трогательно смотреть, как она, — Кэти кивнула в сторону гостиной, — опекает Вилли. Ей не нравится, когда я что-то для него делаю. Вчера даже пришлось хлопнуть ее по рукам, за то, что она меня оттолкнула. И мне показалось, она меня ругала на своем языке, — Кэти рассмеялась, а вслед за ней и Тилли.

— Главное, что они так привязались друг к другу, — заключила Тилли.

— Да, это верно, — ответила Кэти, выходя из кухни.

— Вот поставлю пирог и сбегаю к Луизе, — в спину Кэти сказала Тилли. — Вчера она неважно себя чувствовала, сильно простудилась. Если я не вернусь через полчаса, загляни в духовку, хорошо?

— Конечно, загляну.

Они кивнули друг другу и расстались.

Несколько минут спустя одетая в длиннополую шубу с капюшоном Тилли вышла из дома и по мерзлой земле заспешила в сторону жилища Луизы. От холодного воздуха у нее перехватило дыхание, и она еще глубже уткнула подбородок в воротник. Перед тем как свернуть к Луизе, Тилли остановилась и огляделась, надеясь увидеть Мэтью. Он должен был быть где-то неподалеку, если не ушел в загон к лошадям. Но ей на глаза попался только Род Тайлер, пытавшийся загнать в один из сараев норовистую лошадь. Лошади, которых большей частью использовали для езды по просторам равнин, не любили тесноту конюшен.

Тилли постучала в дверь гостиной и услышала хриплое: «Входите». Она ничуть не удивилась, увидев, что Луиза не одна. По одну сторону камина стоял Мак Макнилл, а по другую сидела сама хозяйка.

Тилли по очереди кивнула обоим и обратилась к Луизе:

— Ну, как дела?

— Мои — не очень, а у простуды — намного лучше. Она отлично устроилась у меня в груди, черт бы ее подрал.

— Ей следовало бы лежать в постели, — глядя на Мака, заметила Тилли.

— И я ей о том же говорил, — буркнул Мак и снова по своему обыкновению, умолк. За исключением того единственного случая, когда Мак пришел к ним и советовал переехать, Тилли не приходилось слышать, чтобы он говорил за один раз больше нескольких слов. Она уже привыкла к тому, что этот человек мог просидеть рядом два часа, не раскрыв рта. Если он отвечал на вопрос, то всегда коротко и четко. Но Тилли никогда не сомневалась в его наблюдательности. От него не ускользало ничего, что делалось вокруг. А сейчас она ничуть не удивилась бы, узнав, что он, отвечая ей, заговорил второй раз с тех пор, как пришел, хотя и пробыл в этой комнате час, а то и больше.

Ей не раз доводилось видеть, как Мак молча слушал болтовню Луизы, а когда уходил, то ограничивался кивком головы. Но при этом она знала об их сильной взаимной симпатии и часто спрашивала себя, почему Луиза не вышла замуж за Мака. Возможно, он поскупился на слова, чтобы спросить ее согласия. Тилли улыбнулась про себя, воображая эту картину: Мак, решившись, делает предложение Луизе.

Но на этот раз все было по-другому и Мак перед уходом нарушил молчание.

— Пока, — сказал он, кивнул Луизе, затем Тилли и вышел.

— От его болтовни я устаю, — усмехнулась Луиза, как только за Маком закрылась дверь.

— Он, бедняга не успевает слово вставить, — рассмеялась на это Тилли. — Но, тем не менее, он прав, тебе надо лежать в постели, и кроме того, нечего сидеть здесь одной. Почему ты не хочешь пойти к нам, я бы смогла за тобой ухаживать. У нас там теплее. А здесь такой ветер, что, как говорит Кэти, волосы с ног сдувает.

— Кстати о Кэти, — Луиза облизнула губы, — а ты знаешь, что Дуг Скотт положил на нее глаз?

— Ну, я конечно, кое-что замечала. Думаю, Кэти не станет от него прятаться.

— Значит, ты не против?

— А почему я должна возражать? Если она выйдет замуж, я только порадуюсь за нее.

— Но тебе, тогда придется искать себе другую помощницу.

— Сомневаюсь. Кэти не захочет расставаться со мной: мы дружим очень много лет.

— Знаю, и меня, признаться, это удивляет. Вы с ней такие разные, ну просто небо и земля.

— Наверное, поэтому мы так хорошо и ладим. Кэти очень милая женщина.

— И мне она тоже нравится, но когда в сердце женщины поселяется мужчина, дружеским чувствам приходится потесниться.

— Полагаю, что Дуг поедет вместе с нами.

— Очень может быть.

В этот момент дверь отворилась, на пороге возникла Ма Первая. По-утиному переваливаясь, она заторопилась к Луизе.

— Лучше вам приготовиться. К вам с черного хода шел большой хозяин, а тут — Макнилл. Ну, хозяин — назад. А сейчас он опять тут. Будете с ним говорить?

Луиза порывисто встала, посмотрела на Ма Первую, затем на Тилли и, отвернувшись к камину, уставилась на огонь. Затем круто обернулась и сказала, обращаясь к старой негритянке:

— Пусть войдет.

— Вы знаете, что делаете?

— Да, Ма, знаю.

— Хорошо, помогай вам Бог.

Пожилая женщина отправилась выполнять распоряжение, ее полное тело колыхалось при каждом шаге. Засобиралась и Тилли.

— Я пойду, Луиза, — сказала она, накидывая капюшон. — Будет лучше, если…

— Нет, останься, не уходи, — попросила Луиза. — Причины две. Во-первых, мне не хочется оставаться с ним наедине. Во-вторых, он не знает, что ты здесь, и тебе, возможно, откроется такое, о чем ты никогда бы не догадалась, а у меня не хватило бы духу тебе рассказать. Иди в спальню. Спрячься. Он думает, что я одна, иначе бы не пришел.

После минутного колебания Тилли юркнула в соседнюю комнату.

Там было холодно как в леднике. Зябко поеживаясь, Тилли огляделась. В этой комнате она была впервые. Как и в остальном жилище Луизы, здесь было почти пусто. На пребывание женщины указывала только щетка для волос с серебряной отделкой и ручное зеркальце, лежавшие на грубо сколоченном туалетном столике, а еще на нем стояла фотография в деревянной рамке. Тилли подошла ближе и взяла фото — на нее смотрел мужчина приятной наружности в шляпе с мягкими опущенными полями. Отогнутое спереди поле шляпы открывало лицо. Повязанный на шее платок напоминал шарфы, которые по воскресеньям носили горняки в далекой Англии. Тилли разглядела светлые волосы, веселые искорки в глазах и отметила про себя, что лицо на фотографии очень приветливое.

Услышав в соседней комнате голос Альваро Портеза, Тилли быстро вернула фото на место, подошла к двери и прислушалась. Если бы она не знала, кто именно находится за стеной, то ни за что не поверила бы, что тихий, заискивающий голос и льстивые слова могут принадлежать аскетически строго державшемуся человеку, который говорил подчеркнуто правильно как по-английски, так и по-испански. Он разговаривал с Диего и Эмилио только на испанском.

— Ты нездорова, Луиза, — произнес Портез, — я беспокоюсь о тебе, моя дорогая. Прошу, забудь прошлое. Обещаю, все будет по-другому… У тебя больной вид, детка.

— Я не ребенок.

— Для меня ты всегда останешься ребенком.

— Неужели… Зачем же ты пытался сделать из меня женщину?

Последовала пауза.

— Ах, Луиза, Луиза, — донеслось до Тилли невнятное бормотание Портеза. — Мои грехи не дают мне покоя. Я каждую ночь молю Господа простить меня.

— Ты всегда молился, я помню, но это тебя не остановило.

— Луиза, выслушай меня. Если ты вернешься ко мне, обещаю, что и пальцем не прикоснусь к тебе, буду держаться от тебя на расстоянии, распятием клянусь.

— Ха! Не смеши меня, у меня горло болит. Если мне не изменяет память, над моей кроватью тоже висело распятие. Вспомни, ты сам повесил его туда, перед тем как в первый раз забраться ко мне в постель. Как и сейчас, тогда была зима. «Луиза, мне холодно, согрей меня», — ныл ты тогда. А внизу мать ждала, чтобы ее согрели. Мне было всего двенадцать лет. Две-над-цать… и не у кого попросить помощи. Я не осмеливалась поговорить с матерью: у нее и без меня хватало забот. Но она все равно узнала. И ты с холодной расчетливостью убил ее и того человека, который собирался вырвать меня из твоих грязных лап.

— Луиза, Луиза, зачем ворошить прошлое. И я не убивал твою мать. Нет, не убивал.

— Вот как? Ты всего лишь загородился ею, подставив под пулю Эдди. Я все видела своими глазами, так что бесполезно меня разуверять. Не удивительно, что после этого у меня помутился рассудок. И предупреждаю тебя, отец: дотронься ты до меня хоть пальцем, и тебе конец. А оправдание будет таким же, какого когда-то удалось добиться тебе: самооборона. Да, самооборона.

Тилли замерла, прислонясь к стене, стиснув обеими руками ворот. Ее мутило от отвращения, а в голове билась одна мысль: «Бедная, бедная Луиза».

— Ты получил ответ, и я буду благодарна, если ты уйдешь, — послышался голос Луизы.

На какое-то время за стеной воцарилась тишина.

— Ты очень жестокая женщина, Луиза, — нарушил молчание Альваро Портез. — А если я скажу, что болен и дни мои сочтены?

— На это я могу ответить, что ты сам ведешь счет своим дням. А твоя недавняя болезнь, та история с кишечным расстройством… Ты мог обмануть кого угодно, но только не меня. Ты принял лошадиную дозу слабительного, чтобы сказаться больным, не недостаточную, чтобы она стала причиной смерти. И все впустую. Ты потерял Мэтью, как и меня. Первые три года он был в твоем распоряжении, а когда он привез жену, ты взбесился от ревности и стал строить козни, чтобы их разлучить, так ведь?

— Только потому, что она ему не пара.

Тилли за стеной еще больше насторожилась.

— В ней есть что-то такое, — продолжал Портез. — Она не такая, какой старается казаться.

— Это все твои фантазии. Она умнее тебя, и во всем впереди тебя.

— Луиза, я пришел поговорить о нас с тобой, а не о ней. Если бы ты только поверила мне. Ты моя дочь, я люблю тебя. Ты все, что у меня есть. Все, что я делал, я делал из любви к тебе.

— Убирайся вон! Если ты задержишься еще хоть на минуту, я уйду из дома, клянусь тебе.

— Не говори ерунды, куда ты пойдешь? — пренебрежительно бросил Портез.

— К Пурдисам, к Тесси Кэртис, есть еще семейство Ингерсолл. Любой из них охотно примет меня. Я никуда не ушла раньше только потому, что мне не хотелось выставлять тебя на позор. А еще я не хотела, чтобы тебя избили как собаку. Ведь такое вполне могло случиться, особенно раньше, если бы кто-нибудь из мужчин узнал, что за дела здесь творятся. Но есть на ранчо один человек, которые знает все. Поэтому убирайся, пока я не позвала на помощь.

Луиза умолкла. За стеной стало тихо. Прошло достаточно много времени, прежде чем Тилли услышала стук закрывшейся двери.

Она не торопилась вернуться в гостиную, а стояла, не шевелясь, пока Луиза молча не открыла дверь в спальню и все так же, не говоря ни слова, не вернулась в свое кресло у камина.

Тогда Тилли как-то робко вошла в комнату, не поднимая глаз на Луизу. Та тоже старалась не встречаться с Тилли взглядом.

— Ну, и что ты об этом думаешь? — глядя в огонь, спросила Луиза.

— Уму непостижимо. Невозможно поверить.

— А ты верь! Он ведь не отрицал ни единого слова, разве не так?

— Но почему ты не ушла раньше?

— А куда? — резко обернулась Луиза. — Да, конечно, я сказала, что могу пойти к Пурдисам или Кэртисам, и Ингерсоллы меня звали к себе. Ну, ушла бы я к ним, а что дальше? Они приютили бы меня на несколько недель, говорили бы, что я могу оставаться у них, сколько захочу, но чтобы я у них делала? Повариха им не нужна — готовят они сами. А мужчины не потерпели бы, если бы женщина увязалась с ними охотиться или пасти лошадей. Был и еще путь, — фыркнула она. — Я могла бы отправиться в какой-нибудь из фортов и наняться в прачки. Прачки в фортах нужны, там мало кто живет семьями.

— Но ты могла бы выйти замуж. Я уверена в этом, — тихо заметила Тилли, подразумевая Мака, но Луиза в ответ невесело рассмеялась.

— Вышла бы, да только никто не предлагал.

— Ты хочешь сказать, что и Мак не делал тебе предложения? — усевшись напротив Луизы, допытывалась Тилли.

Луиза закашлялась и потерла грудь ладонью.

— Я как раз его и имела в виду, — закивала она.

— Но ты ему не безразлична, Луиза, я же вижу.

— Да-да, некоторые люди очень любят собак.

— Не говори так, — Тилли встала, прошлась по комнате, потом вернулась к камину. — Луиза, я давно хотела тебе сказать, а сейчас я говорю также от имени Мэтью. У нас с ним есть деньги. Я получаю проценты от акций. Мне они не нужны. Если не хочешь взять деньги у Мэтью, возьми у меня. Я не могу больше смотреть, что ты живешь здесь как…

— Позабыта-позаброшена. Седьмая жена великого вождя Рога Бизона, так что ли? — Луиза рассмеялась. — Спасибо, — без тени обиды поблагодарила она и похлопала Тилли по руке. — Через годик-другой я об этом подумаю, когда нечем будет прикрывать наготу.

— Ах, Луиза! — Тилли присела на корточки возле кресла Луизы и сжала ее руки в своих. — Мне казалось, что на мою долю выпало много испытаний. Но что мои переживания по сравнению с тем, что пришлось пережить тебе.

— Какие трудные времена были у тебя, если ты вышла замуж за помещика?

— Я не всегда жила хорошо… — потупясь, проговорила Тилли. — Может быть, я как-нибудь расскажу тебе о своей жизни.

— Интересно будет послушать, я согласна с отцом, что ты не совсем такая, какой хочешь казаться. Я поняла это с самого начала, с того дня, когда Мэтью привез сюда… Мне всегда хотелось тебя спросить, знала ли ты семью Мэтью? Он мало о них говорил, думаю, он не очень к ним привязан.

— Нет, он неплохо относится к ним, по крайней мере, к отцу.

— А его отец хороший человек?

— Да, хороший, — поднимаясь, подтвердила Тилли. — А теперь мне пора домой. У меня пирог печется. Зайду позднее. Тебе что-нибудь нужно, я имею в виду из еды?

— Нет, спасибо, Ma следит, чтобы мои запасы не иссякали… Тилли…

— Да, Луиза?

— Не рассказывай Мэтью о том, что слышала здесь.

Тилли молчала.

— Пожалуйста, — попросила Луиза. — Если он об этом узнает, то вряд ли захочет разговаривать с отцом. Пусть все остается по-прежнему, тем более, что вы скоро уедете.

— Почему ты считаешь, что это случится скоро?

— Я предчувствую перемены. Их дух витает в воздухе. Я уверена, что к весне вы уедете. Мэтью потихоньку подыщет участок.

— Так будет лучше, Луиза, хотя я буду по тебе скучать.

— И мне будет тебя не хватать. — Но, — Луиза глубоко вздохнула, — никто не знает, что может с нами случится, до весны еще много времени. Знаешь, мне всегда было смешно слышать, как те, кто приехал сюда из городов, жаловались на однообразную жизнь. Им, видите ли, скучно. Видите ли, в прериях ничего не происходит. Господи! — Она опустила голову. — Да здесь за неделю случается столько и трагического, и комического, сколько в городе и за месяц не увидишь. Вот, например, несколько лет назад случилось так — люди жили себе не тужили, а назавтра уже без скальпов. Вот и парни, что вчера приехали, говорят, что команчи снова стали прорываться. И то правда, разве для них это большое расстояние.

— Ой, Луиза, не надо об этом. Ведь нас охраняют и солдаты, и рейнджеры. Мэтью говорит, что мы в сотнях миль от индейских территорий, особенно от тех мест, где живут команчи.

— Все это верно. Но, как я говорила, что значит для конного индейца каких-то несколько сотен миль? Для них это не расстояние. В этих краях может не бояться индейцев только мертвый. Народ вокруг слишком успокоился. А напрасно. Не стоит надеяться, что политики их надежно защитили от индейцев. От них ничем нельзя защититься. Я для себя решила, что если они появятся, я буду вопить, как Кэти, когда медведя увидела. Между прочим, мне кажется, вы напрасно оставили медвежонка. Медвежата вырастают, и что потом? Лучше уж его пристрелить.

Тилли ничего не ответила и вышла. Она понимала, что своей болтовней об индейцах Луиза старалась приглушить впечатление от сцены, разыгравшейся между ней и ее отцом. Тилли нравилась Луиза, но она не всегда понимала ее. Луиза отличалась своеобразным складом ума, и ее рассуждения часто бывали довольно странными, но стоило ли удивляться этому. Ведь можно было только догадываться, что ей пришлось вынести, живя с человеком, изображавшими из себя аристократа. Лицемер, он не забывал усердно молиться и при этом хотел совратить собственную двенадцатилетнюю дочь.

Удалось ли ему это?

Глава 8

Постепенно ранчо разделилось на два лагеря. Все чаще и чаще Альваро Портез отстранял Мэтью от выездов. Сначала предлогом служила раненая рука Мэтью, а потом, когда рука зажила, всякий раз оказывалось, что Род с Маком или Мак, Дуг и темнокожий паренек Третий вместе со свободными в это время работниками уже уехали клеймить скот.

В один из дней Мэтью пришел домой разъяренный: пять человек уехали сгонять скот, чтобы клеймить телят, и снова без него.

— Альваро испытывает мой характер, — бушевал Мэтью, нервно меряя шагами комнату. — Он хочет усмирить меня, как норовистую лошадь, но со мной этот номер не пройдет. — Внезапно он остановился и заговорил совсем тихо, с оттенком грусти. — Мне приходилось все время уговаривать себя, что он все такой же, каким я знал его до своего отъезда в Англию. Но с ним произошла поразительная перемена. Оказывается, он изворотливый и коварный, как индеец, а еще злобный. Да, злобный. — Мэтью кивнул в подтверждение своих слов. — Ты об этом еще не знаешь, и я не хотел тебе говорить, но думаю, что Луиза все равно рассказала бы. Он вчера отстегал Четвертого плетью.

— Что ты говоришь! Но за что?

— Предположительно, за плохое обращение с лошадью. Ты можешь себе вообразить такое? Номер Четыре спит и видит, как бы прокатиться на лошади. Мне иногда казалось, что он как-нибудь тайком уведет лошадь и ускачет отсюда. Что-то тут другое, так и Дуг думает. Скорее всего, дядя заметил парня рядом с Орлом, а так как он его сам вырастил, то и не надышится на него, считает самым ценным в конюшне. А Четвертый, наверное, стоял и любовался Орлом. Дядя не мог видеть, что рука чернокожего коснулась его драгоценного чистокровного коня. Хотя это был только предлог. Дядя просто хотел избить парня. Четвертый работает у Луизы, вот и подходящий способ насолить ей.

Тилли, положив голову на плечо Мэтью, слушала мужа, а потом предложила:

— Мэтью, давай уедем отсюда и поскорее.

— Да, ты права, — решительно произнес он. — Нам надо отсюда уезжать. И чем скорее, тем лучше…

* * *

То памятное утро выдалось ясным. Воздух был чист. В высоком небе ярко светило солнце. По нескончаемым просторам прерии мерно катились зелено-желтые волны.

Молодые лошади весело носились по загону, словно внезапно почувствовав силу мышц.

Вилли и Жозефина играли перед домом с сидевшим на привязи медвежонком, прозванным Шустриком. В их играх участвовала и деревянная лошадка с хвостом и гривой из настоящего конского волоса.

Хотя Жозефина была старше Вилли на год, она уступала ему в росте и силе: ей не удалось заставить его слезть с деревянной лошадки, но она не стала из-за этого огорчаться и попыталась оседлать мишку. Глядя на детей, Кэти заметила:

— Они опять за свое: снова выясняют, кто главнее.

— Ну, пока у них счет равный, нам вмешиваться не стоит, — весело рассмеялась Тилли.

— Вон, хозяин идет. — Кэти смотрела в окно на подходящего к дому Мэтью.

Тилли поспешила к двери и с волнением открыла ее: еще и часа не прошло как он ушел на ранчо. Но на лице мужа она не заметила тревоги. Более того, вид у него скорее был довольный.

Мэтью вошел в комнату и с порога объявил:

— Получил послание от Кэртисов. Они в выходные устраивают прием, будет жаркое на вертеле. Мы приглашены к ним в гости.

— Это же просто замечательно. Но что это они вдруг решили устраивать в такое время барбекю?

— В письме сказано, — он достал из конверта листок и протянул ей, — к ним должны приехать две важные персоны. Возможно, одна из них — Хьюстон, в письме имена не указаны. Но так или иначе, важные персоны имеют и родню, а у Тесси три рыжеволосые заботы на руках, и их нужно пристроить. Хотя я бы не торопился выбирать Бетт, Рэнни или Фло. Правда, кому-то, может быть, и по душе ломовые лошади.

— Ну что ты, Мэтью, — замахала на него руками Тилли, — они такие милые девушки.

— Телки бизонов тоже симпатичные.

— Мэтью! — Она попыталась сделать строгое лицо, но оба дружно расхохотались. — А его пригласили? — уже серьезно спросила Тилли.

— Вероятно. Он тоже получил письмо.

— А кто привез письма?

— Три парня, им было по дороге, они работали у Лоба Кэртиса. Я оставил их во дворе, думаю, они хотят остаться здесь на день-два.

— Как по-твоему, Тесси специально не назвала в письме имена, потому что один из гостей Хьюстон? Твой дядя тогда не принял бы приглашения, они это знают.

— Возможно, что и так.

— А за что он так невзлюбил мистера Хьюстона? Неужели все дело в политике этого сенатора?

— Мне кажется, потому что мистер Хьюстон никогда сюда не заезжал. Он много лет ездит через этот штат, но если память мне не изменяет, ни разу не удостоил ранчо своим присутствием. Однако дядя объясняет свою антипатию тем, что в молодости мистер Хьюстон жил среди индейцев. Однажды он прожил с ними три года подряд и, как мне кажется, лучше других узнал их нравы. Но чтобы там ни было, а мы отправляемся с тобой на настоящий прием! — закружив Тилли по комнате, воскликнул Мэтью. — И у меня в первый раз появляется возможность похвастаться тобой. — Он неожиданно остановился и с важной миной объявил: — Вы, миссис Сопвит, должны надеть лучшее платье, а к нему все ваши драгоценности — я хочу, чтобы мне завидовали и молодые и старые.

— Слушаюсь, мой повелитель.

Они крепко обнялись.

— Я рад, что ты наконец узнала свое настоящее место, — сказал Мэтью, и они опять дружно рассмеялись.

— А какие еще гости съедутся на этот прием? — поинтересовалась Тилли. — Полагаю, что это не будет какая-нибудь заурядная вечеринка, иначе Тесси не рассылала бы официальные приглашения.

— Наверное, соберется группа политиков. И они в промежутке между застольем и танцами попытаются обсудить серьезные вопросы: в тихих уголках сада наверняка будут приняты важные решения, в большинстве своем касающиеся рабства. Знаешь, вот что странно, — Мэтью прошел через комнату к камину и повернулся к огню спиной, — дома я одно время подумывал о том, чтобы пойти в политику, поскольку, как мне казалось, я понимал ситуацию. Но здесь человек сегодня занимает одну позицию, а завтра — резко меняет мнение, в чем, собственно, и обвиняют Хьюстона. Я поддерживаю его, когда он выступает против продления рабства. Но за эти взгляды его называют предателем. И конечно же, он искренне на стороне индейцев. Может показаться странным, но я и в этом вопросе на его стороне. Хотя конечно, надо согласиться с Родом, что мне не приходилось видеть последствий набегов. На прошлой неделе мы говорили с ним на эту тему, и Род сказал, что я бы запел по другому, если бы увидел картину разгрома своими глазами. Он не хотел и слушать, когда я пытался доказать, что большинство набегов следовали в ответ на нарушение правительством своих обещаний. Ты знаешь, они проделывают это без зазрения совести, — возмущенно объяснял Мэтью. — Два года назад, до отъезда домой, я разговаривал с одним из представителей индейцев. Он белый американец, представляющий интересы индейцев, живущих в резервациях. Мой собеседник оказался порядочным человеком и, как он мне рассказывал, некоторые из тех, кто с ним работает, опускаются до того, что воруют у индейцев провизию, которую им поставляет правительство. Это выше моего понимания. — Мэтью с досадой хлопнул себя по темени. — А вообще, все, что меня по-настоящему волнует и радует — это ты. Иди сюда, — он раскрыл ей свои объятия.

И когда они стояли обнявшись, он наклонился к ее ушку и прошептал:

— А у меня есть для вам приятная новость, миссис Сопвит.

Она молчала.

— Разве тебе не интересно, что это за новость?

— Да, ваша милость, очень интересно.

Он так крепко прижал ее к себе, что она вскрикнула.

— Мак рассказал мне об одном симпатичном местечке, расположенном за Камероном.

— Это недалеко от Ред-Ривер? — с беспокойством спросила Тилли.

— Нет-нет. От этого места до реки много миль — две сотни или того больше. Ранчо находится в пятидесяти милях к западу отсюда по прямой, между Колдуэлом и Камероном. Но нам придется проехать по дороге Вашингтона и пересечь реку Бразос. Но можешь не беспокоиться, мы будем далеко от территории команчей. Вдобавок, в тех местах много фортов. Они — гарантия безопасности. Я в этом уверен. Мак рассказывал, что дом там замечательный, а участок при нем — три или четыре тысячи акров. Рядом богатые пастбища и совсем недалеко лес. Это просто воплощение моей мечты — я уже давно думал о том, чтобы заняться выведением хорошей породы мясного скота. За основу взял бы лонхорнов и соединил их с шотландской породой. Если нет другой альтернативы, то, конечно, пасти их на свободе и все. Но мне видится другое решение. Жизнь идет и быстро изменяется. По всем Штатам строятся железные дороги. И сюда они тоже дойдут. Может быть не сразу, через несколько лет, но и сюда придет железная дорога. Представь себе, если бы здесь была железная дорога — парням не надо было бы перегонять стада, а они теряют при таком переходе в сухой сезон до трети животных. А теперь вообрази, — он широко развел руки, — паровоз, а за ним — много-много вагонов.

— Да, я хорошо представляю эту картину, — сухо заметила Тилли, отодвигаясь. — Я вижу нескончаемые вагоны битком набитые несчастными животными.

— Ах, Тилли! — Мэтью мягко удержал ее за плечи. — Ты живешь в суровом краю, и тебе надо проще относиться к таким вещам, иначе тебе придется постоянно переживать и мучиться. Скот выращивают на мясо. И ты, как и все остальные, с удовольствием это мясо ешь.

— Да-да, — она закивала, закрыв глаза. — Я все прекрасно знаю, но не надо заострять на этом внимание. Теперь, что касается ответа Тесси. Мне кажется, он должен быть официальным.

— Да, полагаю, что так.

— Тогда пойду и займусь этим. Откровенно говоря, немного странно, — Тилли улыбнулась, — что кому-то может потребоваться официальный ответ на приглашение в… таком месте, — слегка запнувшись, договорила она. — Можно подумать, мы снова в Англии.

— У них есть свои нормы и правила. — Лицо Мэтью стало строгим. — В городах можно встретить снобизм и светские замашки ничуть не реже, чем дома. В Англии родословная воспринимается как должное, ее редко обсуждают. Здесь же предков вспоминают при любом удобном случае. Тот, кто знает о жизни своей прапрабабушки, может рассчитывать на внимание и уважение… А теперь иди писать свое послание, а я прослежу, чтобы его отправили сегодня вечером…

Написав официальное согласие, Тилли сказала Кэти, что зайдет к Луизе узнать, прислали ли ей приглашение. Если же оба приглашения пришли на имя отца, вряд ли она получит свое.

Перед тем как выйти во двор ранчо, Тилли остановилась и повернулась в сторону, где, как она предполагала, находился их новый дом. Необычное волнение вдруг охватило ее. Ей вдруг захотелось вскочить на лошадь и немедленно отправиться смотреть свое новое жилище. Воображение рисовало ей двухэтажное строение с большой верандой, крышу которой поддерживали белые столбы, а сразу у ступенек начиналась зеленая лужайка. Мэтью говорил, что там много зелени и сочная трава, а Тилли подумалось, что на траву и зелень они смотрели с разных точек зрения.

Она едва сдерживала себя, чтобы не пробежать вприпрыжку по двору, так светло и радостно стало у нее на душе.

Через массивные бревенчатые ворота Тилли вошла на огороженную территорию поселка и заметила, как стоявшие возле барака двое незнакомых мужчин внимательно и неотрывно смотрят на нее. Тилли решила, что это двое из трех парней, о которых ей перед этим говорил Мэтью. Она приветливо улыбнулась обоим и отвернулась, но тут услышала, как один из них сказал:

— Я не обознался, верно?

Вопрос был адресован явно ей, и Тилли остановилась, всматриваясь в направляющегося к ней мужчину. Его узкое лицо обрамляла борода, соединявшаяся с волосами под большой широкополой шляпой. Она его не знала. Одет незнакомец был не так, как рейнджеры. На нем были узкие длинные брюки, обтягивающие икры и короткая куртка. Талию охватывал кожаный пояс с карманами.

— Второй такой, как вы, нет на свете, — сказал он, останавливаясь в нескольких шагах от Тилли.

Его речь была не похожа на речь остальных работников. Тилли напряженно вспоминала, где могла слышать этот голос. Проснувшаяся смутная догадка заставила ее пристальнее всмотреться в мужчину. Он говорил так как говорят уроженцы севера Англии.

— Мисс Троттер?

— Да… Я когда-то была мисс Троттер.

— Ах, да, простите. Отец мне писал. Я получил от него только одно письмо за все время пребывания в Америке. Я застал вас врасплох. Вы меня не узнаете. Хотя я не очень похож на себя в таком виде. — Он провел руками по бороде. — Три года, срок немалый, чтобы изменить человека. Я — Бобби Пирсон.

— Ах, да-да, помню, сын мистера Пирсона. Он рассказывал, что вы собираетесь в Америку. Вот так встреча. — Приветливые интонации в ее голосе постепенно поблекли, когда она осознала возможные последствия его появления.

— Мир тесен, верно?

— Да, в самом деле. А чем вы здесь занимаетесь?

— Мы с приятелем направляемся к рудникам… золотым рудникам. Но пока мы с ним туда доберемся, там уже ничего не останется. Но меня это не очень-то и беспокоит. Жить одним днем — вот это по мне. Мы бы уже давно там были, да попали в переплет. Даже не верится, что мы вот так с вами стоим и разговариваем. Раньше мы почти что не встречались, но я часто видел, как вы проезжали мимо в экипаже, да. — Бобби закивал, будто увидев эту сцену воочию. — А мистер Сопвит здесь? Хотя, конечно, как же ему здесь не быть, — он снова кивнул и одобрительным взглядом окинул двор. — Хорошее место, и укреплено хорошо. Хозяин нанял нас перегонять скот.

— Вот как? — Тилли облизнула неожиданно пересохшие губы. — Ну, в этом случае, мы будем с вами видеться, мистер Пирсон.

— Очень возможно. — Он отступил назад, широко улыбаясь. — Здесь не хочешь, а на знакомого наткнешься. Но все равно, тут такие просторы, что дух захватывает, а иногда и душа в пятки уходит… ну, увидимся еще.

Тилли опустила голову и заторопилась к дому Луизы. Но, войдя в открытый коридор, она не постучала в дверь гостиной, а остановилась и закрыла глаза. Постояв так с минуту, она вышла через черный ход во двор. Там она опять остановилась и, размышляя, прислонилась к стене. Этот парень болтун, не то что отец. Он, естественно, с радостью объявит, что знает ее. Она в красках представила, как Бобби начнет рассказывать о ее жизни в поместье, и уж конечно не забудет упомянуть об отношении к ней жителей деревни. Ей срочно нужно было увидеться с Мэтью и предупредить его.

Но где же он? Тилли собиралась вернуться через коридор в основной двор, но тут увидела Эмилио, выходившего из кухни Луизы, и бросилась к нему.

— Мне нужен молодой хозяин. Ты не видел молодого хозяина?

— Он там, — Эмилио указал большим пальцем на дверь кухни.

— Спасибо.

Тилли влетела в кухню, Луиза с Мэтью одновременно подняли головы. Луиза что-то стряпала у стола, а Мэтью стоял рядом и жевал печенье. Увидев потрясенное лицо Тилли, Мэтью торопливо проглотил откушенный кусок, а оставшуюся часть печенья положил на стол.

— Ну же, успокойся, на тебе лица нет. Что случилось? — протягивая к ней руки, спросил он.

Тилли посмотрела сначала на него, затем на Луизу, и словно решившись, воскликнула:

— Я только что видела одного из троих мужчин, что принесли письма.

— И что же? — спросил Мэтью озадаченно.

— Это… сын мистера Пирсона. Помнишь его? Но, скорее всего, нет. Мистер Пирсон выполнял в деревне разную несложную работу. Он хорошо относился ко мне, поддерживал меня. В последнюю нашу встречу он рассказывал, что сын его собирался в Америку. Ну и вот — он здесь, — Тилли кивнула в сторону двора, — один из тех троих. — Она бросила взгляд на Луизу и попыталась объяснить свое волнение. — Он… все знает обо мне, о нас. И он не из тех, кто любит молчать. Он им все выложит и твой дядя… — Тилли снова посмотрела на Мэтью и тряхнула головой. — Короче, твоему дяде как раз это и нужно.

— Предоставь его мне. Если он посмеет раскрыть рот, то долго потом не сможет его закрыть. Я ему все хорошенько объясню. — И Мэтью с решительным видом шагнул к двери.

— Осторожно, Мэтью, — догнала его у порога Тилли, — держи себя в руках. Я хочу сказать, не надо настраивать его против нас. Попроси, без грубости, не упоминай мое имя.

Мэтью сердито взглянул на нее и, насупясь вышел. Тилли прислонилась к закрывшейся за ним двери и подняла глаза на Луизу.

— Что, действительно, все так плохо? — спросила Луиза.

— Тут дело не во мне самой. Суть в том, как на это посмотрят другие.

— На что?

— На то, — Тилли уперлась взглядом в пол, — что меня называли колдуньей, и я двенадцать лет была любовницей отца Мэтью.

Она подняла глаза и встретилась с устремленным на нее взглядом Луизы, которая, как лунатик, отошла и чуть было не прислонилась спиной к горячей печке.

— Колдунья? Господи, как странно, — отозвалась Луиза, поразив своим высказыванием Тилли.

Она по-женски не ахнула, услышав признание Тилли о любовной связи, не испугало ее и упоминание о колдовстве. На лице Луизы отразилось всего лишь чистое изумление.

В этот момент с улицы донеслись крики, и обе женщины прильнули к окну. Коротко вскрикнув, Тилли выбежала из дома. Луиза последовала за ней. На их глазах из барака, пошатываясь, вышли Мэтью и Бобби Пирсон. Оба ожесточенно дубасили друг друга.

— Постой, — хмуро остановила Луиза собиравшуюся броситься к ним Тилли.

И Тилли осталась на месте, сжавшись как пружина. Двор заполнился людьми. Род Тайлер, Мак и Дуг Скотт окружили дерущихся. В дверях барака стояли пришедшие с Бобби мужчины. От конюшен за дракой наблюдали Первый, Второй, Третий и Четвертый, а также Ма Первая. У крыльца стояли Диего с Эмилио. С веранды с выражением глубочайшего удивления, смешанного с презрением, взирал на дерущихся Альваро Портез собственной персоной. Но когда он заметил, что новый работник свалил Мэтью на землю, и оба принялись кататься в пыли, обмениваясь ударами, то быстро сбежал вниз и скомандовал:

Макнилл, сию же минуту разними их!

Мак, полуобернувшись, отрицательно махнул рукой. И лишь тогда, когда Мэтью, прижав парня к земле, так сжал его шею, что тот перестал отбиваться, Мак решил, что пора вмешаться. Вместе с Дугом Скоттом они поставили Мэтью на ноги, но им больших усилий стоило удерживать его. Один из мужчин у барака подбежал к Бобби Пирсону и приподнял его голову. Род Тайлер тоже подошел к распростертому на земле Бобби и спросил:

— Ты как, ничего?

Пирсон тряхнул головой и ощупал шею. Потом рыкнул на пышущего гневом Мэтью:

— Псих несчастный.

— Убирайся отсюда! — прошипел Мэтью.

Тут шум драки и перебранки перекрыл голос Альваро Портеза. Мак и Дуг сразу почувствовали, как напрягся Мэтью.

— Я нанял этого человека, и мне решать, когда ему уйти. А теперь я хочу знать, в чем дело? — Альваро вопросительно посмотрел на Пирсона.

— А все из-за того, что я заговорил с его чертовой женой.

— Тихо! Тихо! — шикнул на Мэтью Дуг. — Ты теперь не сможешь заткнуть ему рот. Пуская договаривает. Ты его уже не остановишь.

И он не ошибся.

— Я знал ее, когда был мальчишкой, — кричал Пирсон, глядя на Альваро Портеза. — Мы из одной деревни. Ее отовсюду гнали, потому что она колдунья, от нее только одни несчастья. — Бобби снова потрогал шею и вытер сочившуюся из разбитой верхней губы кровь, успевшую пропитать бороду. — Из-за нее двоих людей убили. А она пришла в поместье и жила с его отцом много лет. И родила от него ребенка. Да, да.

Мэтью рванулся вперед, как выпущенная стрела, увлекая за собой Мака и Дуга. Им на помощь кинулся Род Тайлер.

Мужчинам удалось поймать Мэтью.

— Отведем его в дом, — сказал Род.

Тилли стало как-то все равно. Луизе больше не надо было удерживать ее. Она не пыталась последовать за Мэтью и покорно дала Луизе увести себя со двора. В своей гостиной Луиза усадила безвольную Тилли в кресло, и она так и сидела, уронив на колени руки, уставившись отсутствующим взглядом в одну точку.

— Вот, глотни-ка это, — приказала Луиза, подавая Тилли солидную порцию виски. Тилли снова беспрекословно подчинилась, осушив стаканчик в два глотка.

— Ты чувствуешь себя опустошенной и раздавленной, верно? — тихо спросила Луиза и поспешно добавила, заметив слезы на глазах Тилли: — Я тебя не осуждаю, не волнуйся. Меня только удивляет этот разговор о колдовстве.

— Я никогда не занималась колдовством, ничего подобного не делала, — вяло ответила Тилли, чувствуя внезапную безмерную усталость.

— Верно. Но меня потрясло совпадение. И тебе пришлось страдать из-за колдовства. Из-за него и я сейчас разочарованная в жизни одинокая старая дева.

Слезы исчезли с лица Тилли и она вопросительно уставилась на Луизу.

— Опасная это штука — колдовство. Не знаешь, чем оно тебя зацепит. — Луиза придвинула кресло поближе к Тилли и села, почти соприкасаясь с ней коленями. — Ты видела фото в моей спальне? Его звали Бейли. Он жил в Массачусетсе, по крайней мере там родился. Ему было около двух, когда их семья перебралась сюда. Мой отец тоже когда-то жил в Массачусетсе и несколько поколений семейства Бейли также жили в тех краях. Они были беднее рабов, но страшно гордые. Это была простая семья, и кто-то из них давным-давно, когда все верили в колдовство, связал имя одного из Портезов с черной магией. За это дальний родственник отца отправился на виселицу. Так мне рассказывали. В округе хватало семей с фамилией Бейли, но Портезов было не так уж много. Впервые я услышала об этом в восемнадцать лет. Видишь ли, — наклонила голову Луиза, — мне не разрешалось говорить с мужчиной дольше пяти минут, даже с работником, и мне также запрещалось ездить верхом одной, он, — Луиза кивнула в сторону дома, — всегда меня сопровождал. Во время наших прогулок мы часто проезжали мимо фермы по ту сторону реки. Хозяйство выглядело небогатым. Частенько я видела работавших в поле молодого человека и женщину. При нашем появлении молодой человек неизменно выпрямлялся и смотрел в мою сторону, а я смотрела на него. Как-то раз отец заболел, и я поехала на прогулку одна и мимо этой фермы. Тогда-то в первый раз я заговорила с Эдди Бейли. И мы сразу поняли, что с нами происходит.

Прошла неделя после нашего знакомства и мне удалось за это время три раза съездить за реку. Когда мы встретились в третий раз, Эдди обнял и поцеловал меня. Так быстро у нас шло дело. Но отец поправился, и мне стало труднее уезжать на свидания. В следующие двенадцать месяцев виделись мы не больше шести раз. Эдди прекрасно понимал, что ему здесь лучше не появляться. Он достаточно был наслышан о сеньоре Портезе, и знал, что его просто прогонят из этих мест всего лишь из-за интереса ко мне. — Луиза встала и подошла к камину.

Тилли внимательно слушала, не отрывая от нее взгляда, стараясь уловить едва различимые слова.

— Мне было восемнадцать, когда случилось то, что не могло не случиться. Мы безумного любили друг друга. Я рассказала об Эдди матери, а она — отцу. Боже правый! — Луиза, запрокинув голову, замолчала как бы раздумывая, потом продолжила свой рассказ. — Он был вне себя. Да что говорить, отец просто обезумел, услышав имя Бейли. Тогда-то и всплыла наружу эта давняя история. Эдди вполне мог оказаться одним из тысячи других Бейли, но отец стоял на своем — это потомок того самого Бейли, из-за которого бедный Портез угодил на виселицу. Почему-то иногда мелочи западают в память на всю жизнь. — Луиза обернулась к Тилли. — Как сейчас вижу: отец носится по комнате и в бешенстве швыряет на пол все, что попадается под руку. Помню, что мне вдруг представилось, что он танцует какой-то невероятный танец. Разве не глупо? — Она хмыкнула. — Но ты не представляешь, какую я совершила ошибку, когда остановила его танец, сказав: «Я должна выйти за Эдди Бейли. У меня будет от него ребенок».

Мне показалось, что он убьет меня. Я помню, как сжалась в комок на полу, а мать склонилась надо мной, прикрывая собой. Помню, он схватил ее за руку и отшвырнул в сторону. Она была маленькая и худенькая, и полетела по комнате, как пушинка. Он наклонился ко мне, и знаешь, Тилли, что я ему сказала: «Ты грязная, мерзкая скотина!» Я ругалась тогда в первый раз в жизни, а потом закричала: «Только тронь меня и я всажу в тебя этот нож!» А у меня в руках в самом деле был нож. Отец сбросил со стола приборы, и нож оказался рядом со мной. И я бы им воспользовалась, клянусь, это так — отец уже собирался меня схватить. Но в этот момент вошел Мак. Не знаю, как долго он стоял за дверью, и что успел услышать, но, благодаря ему я не стала убийцей. Но нож я держала вот так, — Луиза показала, — и направляла его прямо отцу в живот.

Три дня я не выходила из своей комнаты. Потом мать рассказала мне, что Мак переговорил с Эдди, и Эдди ответил, что готов приехать за мной в пятницу. До пятницы было еще два дня, когда отец сообщил, что именно в пятницу отправится с работниками табунить лошадей на четыре дня.

Наступила пятница. — Луиза умолкла и снова села перед Тилли. — Мы с матерью наблюдали, как мужчины выехали за ворота и как осела за ними пыль. Потом мы стали ждать Эдди. Он прискакал полчаса спустя и привел с собой еще одну лошадь — для меня. Я уже кое-что собрала в узелок и стояла в этой комнате. — Луиза тряхнула головой. — Сердце мое готово было выскочить из груди. Эдди вошел в дверь, а мы смотрели на него. Он в первый раз видел мою мать, и она впервые видела его. «Здравствуйте, мадам», — поздоровался он, и она ответила: «Здравствуйте, мистер Бейли». Все было так тихо и мирно, мы не спешили, думали, что у нас впереди четыре дня. Эдди немного поговорил с матерью и пообещал обо мне хорошо заботиться, она поблагодарила его. По ее лицу текли слезы. Он поднял с пола мой узелок, и в этот момент в конце коридора появился отец. Не могу описать тот ужас, который охватил меня еще до того, как он начал стрелять. Пуля попала Эдди в грудь ниже левого плеча. Он пошатнулся и повалился набок. Но падая, Эдди выхватил свой кольт, и отец снова стал стрелять. Мать бросилась к нему. Отец мог бы ее оттолкнуть, но он этого не сделал. Она как раз находилась перед отцом, когда в нее попала пуля Эдди. Отец всадил в него пять пуль.

Тилли, потеряв дар речи, потрясенно молчала.

— Бедная, бедная Луиза! — наконец выговорила она.

— Ничего, все уже в прошлом. Я рассказала тебе свою историю, чтобы ты не очень переживала из-за того, что выболтала эта поганая английская свинья.

— А как же ребенок? — тихо спросила Тилли.

— Я потеряла его. Но даже не помню этого. Я не переставая, кричала несколько дней, как мне потом рассказывали. Потом затихла и два года почти не двигалась и не разговаривала. И прошло еще четыре года, прежде чем я пришла в себя, если можно так сказать, — грустно улыбнулась Луиза. — Но самое ужасное было то, что я не могла уехать отсюда. Ма Первая в какой-то степени заменила мне мать, а Мак… Кем стал для меня Мак? — Она неопределенно повела плечами. — Опорой, которая не давала упасть. — Луиза ненадолго задумалась. — Я сказала, что это всего лишь воспоминания, — продолжила она. — Однако мне и сейчас горько от того, что злые люди до сих пор гордятся своими деяниями. Во многих семьях отца оправдывали за то, что он убил человека, наградившего меня ребенком. Кое-кто из лицемерных ханжей, — а таких здесь набралось немало. Кэртисы в том числе, да и Пурдисы не лучше — поддержали отца, заявив, что поступили бы точно также с тем, кто осмелился бы лишить девственности, да, они именно так и сказали, их дочерей. И это в то время, как на некоторых фермах творились дела еще похлеще. Но подобные секреты хорошо оберегались. Ведь имя семьи должно быть незапятнанным! Разве что кто-нибудь из братьев напивался и набрасывался на парня, переглядывавшегося с его сестрой, которую он сам уже использовал! И они еще будут говорить о женской непорочности! Боже, Боже! Они станут орать до хрипоты, что такие вещи случаются только в фортах. Но в итоге, моя дорогая, — Луиза снова встала и положила руку на плечо Тилли, — вашему пребыванию на ранчо Портеза конец. Мэтью говорил, что у него уже есть не примете одно местечко. Вам надо туда съездить и посмотреть, как и что. Уверена, что после сегодняшнего представления отец постарается окончательно отравить тебе жизнь.

— Не знаю, как мне людям в глаза смотреть, — поднимаясь, проговорила Тилли.

— Ну, что они подумают, то пусть и думают. Людям думать не запретишь. У мужчин свое мнение на это, и ты потеряешь их уважение. Но какое тебе дело до них. У тебя есть Мэтью, а он редкий человек. Тебе повезло, ты счастливая. Не каждая женщина может похвастаться, что ее так любит собственный муж. С годами, возможно, с ним станет не так-то просто жить. Он в какой-то степени такой же собственник, как и мой отец и…

— О, не говори так, — громко возразила Тилли, и Луиза поспешила исправиться:

— Только пойми меня правильно. Я хотела сказать, что Мэтью похож на Альваро в том, что он ревнивый и не позволит тебе еще кому-нибудь отдавать свою любовь.

— Да-да, вот это я очень хорошо понимаю, — задумчиво покачала головой Тилли. — Даже сейчас мне приходится очень осторожно проявлять свои чувства к детям, особенно к Жозефине. Бедняжка Жозефина.

— Не такая уж она и бедняжка. У нее есть дом, который она бы никогда не имела, если бы осталась со своей мамочкой. Леонильда — порядочная шлюха и больше ничего… А теперь тебе лучше пойти к Мэтью. Ему, мне кажется, сейчас требуется гораздо больше внимания, чем способны дать эти парни. Я зайду к вам позднее. А завтра отправляйтесь смотреть дом. Я присмотрю за Кэти и детьми, можешь не волноваться.

Женщины вышли из комнаты. В конце коридора стоял Альваро Портез, и как будто специально поджидал их.

Его лицо, несмотря на загар, было серым, глаза казались почти черными, во взгляде осталась только злость. Шея его раздувалась, кадык ходил ходуном над тесным воротником его синей куртки. Заговорил Альваро, обращаясь непосредственно к Тилли. Несмотря на то, что он не повышал голоса, слова произносились с таким нажимом, разлетаясь по всему ранчо, что заставляли людей замирать на месте.

— Грязная тварь! — с ненавистью отчеканил он. — Колдунья, настоящая ведьма! Потому что только ведьме под силу так привязать к себе моего племянника, а до этого его отца. Выметайся отсюда…

Тилли не дала его договорить.

— Как вы смеете! — выкрикнула она. — Как смеете вы называть грязной тварью меня, вы, чудовище! Вы совратили собственного ребенка. И вы еще посмели назвать меня грязной! Вы, негодяй! — В уголках губ ее выступила пена. Ослепленная яростью, она потеряла контроль над собой.

Душившее ее отвращение приказало броситься на стоявшего перед ней лицемера, и она, не раздумывая, подчинилась клокочущему в душе гневу. Тилли вцепилась в лицо Альваро Портеза, царапая его ногтями. Он не ожидал нападения и, на мгновение растерявшись, отступил, прикрываясь рукой. Что бы случилось в следующий момент неизвестно, возможно, он бы свалил ее с ног. Но тут Луиза, Ма Первая и Эмилио оттащили Тилли, как незадолго до этого мужчины, напрягая мышцы, сдерживали Мэтью. Теперь в такой же ситуации находилась Тилли. Созданный стараниями мистера Бургесса и Марка образ светской дамы исчез, уступив место своенравной и непокорной Тилли Троттер — настоящей дикарки. Все ее существо восстало против всех несправедливостей, которые ей пришлось терпеть от жителей деревни и в особенности от Макгратов. Ей показалось, она снова борется не на жизнь, а на смерть с Хэлом Макгратом; ей представлялось, что она опять в колодках, и в нее летят гнилые яблоки; она видела себя дающей показания в суде; ей казалось, она снова держит на руках бабушку, после того, как сгорел их домик; она заново чувствовала холод неприязни большинства прислуги в поместье Сопвитов; она опять переживала унижение, вынужденная покинуть особняк; с новой силой ощутила горечь, рожденную презрительным отношением мисс Джесси-Энн, и обиду, как тогда, когда во второй раз была вынуждена уйти из поместья; в ее памяти снова всплыла рыночная площадь, где она, уклонялась от ударов палки миссис Макграт, лишившей ее ребенка зрения; она вспомнила, как стояла, гордо выпрямившись, с невозмутимым лицом, выслушивая оскорбления и презрительные высказывания светских дам графства. И здесь опять ей приходилось страдать из-за самодурства этого омерзительно развратника, посмевшего назвать ее грязной.

Она перестала сопротивляться, высвободилась из державших ее рук и с трудом перевела дыхание. Пристально глядя на человека, стоявшего перед ней, прижимавшего к лицу носовой платок, в чьих чертах ей виделось нечто дьявольское, Тилли зловеще произнесла:

— Вы назвали меня ведьмой, хорошо же. Тогда, как ведьма, я говорю вам: придет день, и вы станете молить о смерти, вы будете так одиноки, что обрадуетесь даже смерти. — С этими словами она круто развернулась и, оттолкнув Луизу с Ма Первой, твердым шагом покинула ранчо. Выйдя во двор, она понеслась к себе домой и как буря ворвалась в комнату.

Род Тайлер, Мак и Дуг, как по команде, уставились на нее. Сидевший в кресле Мэтью, повернулся к ней последним. Ее вид заставил его тотчас вскочить.

Тилли вцепилась в край стола и обратилась к мужу, глядя мимо мужчин:

— Приготовься уехать отсюда немедленно — я только что разукрасила ему физиономию.

— Что? — Мэтью неверными шагами направился к ней, поддерживая руку, в свое время покалеченную медведем, как будто она снова причиняла ему резкую боль. — Повтори, что ты сделала? — спросил он, останавливаясь перед ней.

Тилли пришлось еще крепче ухватиться за стол — силы покидали ее. С дрожью в голосе она начала рассказывать:

— Он велел мне убираться…и назвал порочной женщиной. Не знаю, что на меня нашло… Хотя нет, знаю. — Она покачала головой. — Меня до глубины души задели его слова и их несправедливость, одно наложилось на другое, вспомнились прежние обиды… Я сказала ему, что он мерзкий, отвратительный старик. — Она повернула голову и взглянула на смотревших на нее с удивлением мужчин. — Ты понимаешь, о чем я говорю? — спросила она Мака, встретившись с его взглядом. И, не дожидаясь его ответа, снова заговорила с Мэтью. — Нам надо переехать в то место, что ты подыскал… каким бы оно не оказалось. А как там на самом деле? — Она опять посмотрела на Мака.

— Место замечательное. Со временем вы можете превратить его в отличное ранчо. Но и сейчас там очень красиво, и нынешние хозяева хотят побыстрее уехать.

— Это окончательно решает дело, — заключила Тилли. Она пересекла комнату и тяжело опустилась в кресло.

Мужчины неловко задвигались и закивали Мэтью.

— Ну, ты как, Мэтью? — спросил Дуг.

— Все нормально, спасибо, — ответил Мэтью.

Мужчины, один за другим, молча вышли из комнаты. Мэтью подошел к Тилли.

— Ты в самом деле его ударила? — тихо проговорил он.

— Нет, я его не ударила, а поцарапала. Немного пустила ему кровь, надеюсь, следы моих ногтей пройдут нескоро.

— Ах, Тилли, Тилли!

— Манеры, не подобающие леди! — криво усмехнулась она.

— К черту манеры! — Он сел рядом и взял ее за руку. — Я виноват, что заставил тебя страдать. Все идет не так с тех пор, как мы приехали сюда. Но все изменится, когда мы станем жить одни.

— Слухи расползаются быстро, пятьдесят миль здесь все равно, что миля дома, — глядя на их сцепленные руки, грустно заметила Тилли. — Меня станут называть порочной женщиной. — Она подняла на Мэтью глаза, в них стояла такая боль, что он непроизвольно протянул к ней руки, и сразу же гримаса исказила его лицо.

— Рука болит? Неужели, перелом? — забеспокоилась Тилли.

— Нет-нет, — тут же успокоил ее Мэтью. — Просто я давно не использовал ее…в таком деле, — усмехнулся он.

— А ты сможешь ехать верхом? — с тревогой спросила она.

— Конечно. И отправимся мы завтра с утра. Возьмем с собой Мануэля. Он смышленый парень и хорошо знает дорогу. Больше с нами вряд ли кто поедет, по крайней мере, сейчас. Но когда мы там устроимся, мне кажется, Дуг к нам присоединится. Дуг парень хороший. Вдобавок, как я и говорил, его интересует Кэти.

— Когда мы сможем переехать?

— Давай прикинем. Думаю, что больше сорока-пятидесяти миль в день нам не осилить. Значит, на дорогу туда уйдет два дня. Одного дня будет достаточно, чтобы решить все дела — мы возьмем этот участок в любом случае. Потом два дня на обратный путь. Получается, что через восемь-девять дней, мы уже будем на новом месте.

— Даже не верится. — Тилли уткнулась головой ему в грудь. — А ты не хочешь вернуться домой? — чуть слышно спросила она и замерла в ожидании ответа.

— Чтобы там остаться? Нет, — также тихо ответил Мэтью. — Это моя страна, Тилли. Беды или радости ждут впереди, но я здесь дома. Нигде и никогда не испытывал я такого чувства. Мне трудно это объяснить. В тот момент, когда я ступил на эту землю, я понял, что здесь мне жить и здесь мне умирать. Но послушай, меня, дорогая, — Мэтью заглянул в полные печали глаза жены. — Больше ни о чем не беспокойся. Оставь в прошлом все тревоги. Когда мы уедем на новое место, жизнь у нас будет замечательной.

Он склонил к ней голову, их губы слились в поцелуе, а Тилли про себя повторила: «Замечательная жизнь». Но почему-то от этих слов особой радости в душе она не ощутила.

Глава 9

Красота пейзажа очаровала и потрясла Тилли. Последние четверть часа они ехали по траве, доходившей им до плеч. И теперь поднялись на крутой берег реки. Тилли не находила слов, чтобы описать впечатление от увиденного. В немом восхищении взирала она вместе с Мэтью на извивающуюся синевато-серую гладь реки. Золотом отливали ее берега и казались издали песчаными пляжами. Невдалеке, как нарисованная, тянулась гряда гор, окутанная сиреневой дымкой. Тилли впервые довелось видеть такие сочные краски. Их путь от порта Галвестон до ранчо проходил по живописным местам, но этот пейзаж потрясал своим монументальным величием и был настолько красив, что казался чудесным видением.

— Изумительная красота!

Она обернулась к Мэтью и повторила: — Изумительная! А дальше тоже также красиво?

— Боюсь, что не везде, — покачал головой он. — Вон там, — Мэтью махнул рукой вправо, — местность ровная и гладкая как стол. Правда, изредка встречаются группы деревьев и небольшие поля.

— Было бы неплохо поселиться здесь.

— Место для фермы не совсем удачное, миссис.

— А почему? — Тилли повернулась к Мануэлю.

— Кругом лесистые горы, пастбищ маловато, да и на горы нельзя полагаться.

— Ага! — протянула она и собиралась спросить, какую опасность могут таить в себе горы, но здесь в разговор вступил Мэтью.

— Нам лучше поторопиться, — заметил он. — Скоро начнет темнеть, а до фактории путь неблизкий.

Следующий час они ехали вдоль реки, и как ни странно, горы, казалось, оставались на прежнем расстоянии. Холмистая местность неожиданно кончилась, и перед ними снова простиралась необозримая ширь прерии. Вдалеке, в каких-нибудь ста ярдах от берега, расположилось бревенчатое здание фактории. Рядом с ним было довольно много народа: кое-кто подпирал крепкую ограду, которая не охватывала всю территорию фактории, а проходила только перед ней, кто-то расположился на земле, а кто просто стоял посреди двора. К ограде были привязаны низкорослые лошади.

Тут Тилли впервые увидела индейцев, но и они, очевидно, не встречали раньше белую женщину. При появлении путешественников, сидевшие поднялись с земли, а те, кто стоял, прислонившись к ограде, сразу выпрямились. И все без исключения внимательно следили за спешившимися белой женщиной и мужчиной, и как мексиканец взял у них лошадей. Затем глаза всех снова оказались прикованными к высокой худощавой женщине, которая неуверенной походкой направилась к крыльцу. Крепкий молодой мужчина помог ей взойти по ступенькам. Все присутствующие во дворе сгрудились перед открытой дверью бревенчатой постройки.

— Здравствуйте, рад вас видеть. Приветствую вас, мадам. Привет, Мануэль. — Навстречу вновь прибывшим поднялся мужчина. — Не ожидал, что ты здесь снова появишься. Думал, ты осел у Портеза. Здравствуйте, сэр, — обратился он к Мэтью. — Чем могу служить?

Высокий и чисто выбритый худощавый мужчина средних лет говорил с сильным шотландским акцентом, но характером совершенно не походил на своих угрюмых и немногословных соотечественников. Он принес два стула и один со стуком ловко подставил прямо под колени Тилли, так что она села без малейшего усилия. Тем временем Мэтью рассказывал, куда они направляются и просил приюта на ночь.

Тилли молча осматривалась, изо всех сил стараясь не чихать, а еще она с трудом сдерживалась, чтобы не приложить руки к болевшим ягодицам, непривычным к долгому сидению в седле. Ей уже приходилось посещать другую факторию, но этот торговый пост отличался богатством выбора товаров. У одной из стен стоял грубо сколоченный стол с разложенными по сортам шкурами. Рядом на скамье лежали разнообразные меха. По другую сторону комнаты находился прилавок, в конце которого располагались большие весы, а рядом на полу стояли весы для тяжелых предметов. Перед прилавком в ряд выстроились открытые мешки, наполненные, как предположила Тилли, крупой или мукой. На стене за прилавком висели полки, уставленные консервами и бутылками.

Противоположную стену занимали инструменты: лопаты, кирки, мотыги, плуги. А на стене над ними было развешано разное огнестрельное оружие. Тилли узнала только кольт и немецкую винтовку. Как-то Мэтью попытался научить ее стрелять из этой винтовки, но Тилли она показалась чересчур сложной. Кольт, как говорил Мэтью, оружие мужчины для стрельбы с лошади. Но что по-настоящему привлекло ее внимание, так это стеклянная витрина.

В этом магазине с его простыми товарами этот предмет казался таким же чужеродным, как горка для посуды в гостиной Альваро Портеза. Со своего места Тилли видела выставленные в витрине украшения, в основном бусы и карты с красочными картинками.

— Что-нибудь присмотрели для себя, мадам?

Голос Иана Маккинтоша заставил ее вздрогнуть. Несомненно, только он мог носить фамилию, указанную на вывеске у входа.

— Вы хорошо все осмотрели?

— Да, глаза разбегаются. Все просто восхитительно.

— О, да, восхитительно. Это вы верно подметили, — довольно закивал хозяин. — А теперь, как я полагаю, вам хотелось бы умыться с дороги. Спать будете снаружи или внутри?

— В доме место найдется? — поинтересовался Мэтью.

— Комната там. — Хозяин указал направление не рукой, не кивком головы, а шаркнул по полу обутой в кожаный сапог ногой, как бьющий копытом конь. — Доллар за ночь, — сообщил он. — Сюда входит и постель. Или можете пользоваться своим бельем. Мыло и полотенце в комнате.

— Благодарю, мистер Маккинтош, — вежливо проговорил Мэтью, а Тилли заметила, что муж едва сдерживает улыбку. — Мы с удовольствием воспользуемся вашими услугами.

Войдя в комнату, Тилли подумала, что особенно благодарить хозяина было не за что. Комната оказалась полупустой. Там стояло три кровати и самодельный умывальник с жестяным тазиком и кувшином, на блюдце лежал кусок голубого мыла, а рядом — полотенце, вид которого напомнил Тилли прихватки, которыми в особняке Сопвитов доставали из духовки горячие судки.

— Мы что же, будем не одни? — с улыбкой спросила она у Мэтью, показывая на три кровати.

— Я этому ничуть не удивлюсь.

Тилли сняла шляпку и накидку. В этом время Мэтью обдавал голову водой.

— У меня все тело онемело, — призналась она. — Хочется упасть на живот и не двигаться.

— Завтра тебе станет легче.

— Хорошо, только на это и остается надеяться. Между прочим, те индейцы, что внизу, как они?..

— Что ты говоришь? — Мэтью повернулся к ней, вытираясь полотенцем.

— Я сказала, что внизу индейцы. Вид у них…

— Ну, этих опасаться нечего, они из резерваций. Многие из них скауты — разведчики.

— Какие разведчики?

— Да, они ведут разведку для армии. В каждом форте есть свои разведчики — индейцы. Они прекрасно различают след, не хуже собак, и знают всевозможные знаки и приметы.

— Ты хочешь сказать, что они наводят солдат на своих сородичей?

— Ах, Тилли, все это сразу не объяснишь, — причесывая свои густые непокорные волосы, говорил Мэтью. — Я сам не очень в этом разбираюсь. Существует много разных племен. У каждого своя территория. Племена постоянно враждуют. И в некоторых местах они почти полностью истребили друг друга. Иногда в одном поселении может сосредоточиваться до пяти тысяч человек, и это лишь часть племени. Каждое племя имеет столько собственных законов и правил, что их не записать и в сотнях книг. Когда-нибудь кто-то обязательно этим займется. Надеюсь, что не политик — они всегда рассматривают проблему односторонне. А теперь пойдем посмотрим, что наш друг Иан Маккинтош может предложить нам на ужин.

— Как твоя рука? — вставая, тихо спросила Тилли.

— Думал, будет хуже. Но в ней еще достаточно силы, чтобы тебя обнять.

Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга.

— Я люблю тебя, — сказал Мэтью. — Ты понимаешь? Я тебя люблю. И с каждым днем все больше и больше. Мне казалось, что мои чувства не могут стать сильнее, после того как мы поженимся, они и тогда были очень глубоки. Но теперь моя любовь приобрела другой оттенок… — Он умолк, отводя глаза.

— Какой же? — прошептала Тилли.

— Это страх.

— Страх?

— Именно страх. Раньше этого слова для меня не существовало. Но сейчас во мне живет какой-то непонятный страх. Я очень счастлив с тобой. Никакие неприятности, что были в Англии, ни раздражение, которое я постоянно испытывал в последние месяцы, благодаря дяде, не способны умерить это чувство. И было бы правильным, если бы на первом плане оставалось ощущение счастья. Однако его оттесняет это непонятное беспокойство, смутная тревога. — Мэтью опустил голову.

Тилли не стала торопить его и терпеливо ждала, когда он продолжит.

— Я боюсь потерять тебя, — неожиданно сообщил он.

— Что за глупости, дорогой мой. — Тилли нежно обняла мужа. — Ты меня никогда не потеряешь. Никто и ничто не в силах разлучить нас. Если не смогли ни твой дядя, ни Жозефина — это никому не удастся. Только смерть способна отнять нас друг у друга, хотя едва ли. Мы так крепко соединены с тобой, что почти слились в одно целое. Если мне суждено уйти первой, я подожду тебя. Я чувствую это вот здесь. — Она приложила руку к груди. — Возможно, в этом выражается моя колдовская сила… И ты сделаешь то же самое. У меня такое предчувствие, что куда бы нам не было предначертано направиться после смерти, мы будем сопротивляться ей, пока не сможем уйти вместе.

— Ах, Тилли! Тилли! Во всем мире не найдется другой такой, как ты. — Голос его дрогнул.

Они замерли, прижавшись, положив головы на плечи друг другу.

* * *

С первыми лучами солнца они покинули факторию. У Тилли так онемело все тело, что она не помнила, как ей удалось подняться с постели. Мэтью едва успел ее подхватить, когда она, споткнувшись, чуть не перевернула свечу, их единственный источник света. Он уложил жену на кровать и весело принялся растирать ее затекшие ноги и руки. Тилли всегда удивлялась тому радостному настроению, с которым Мэтью вставал утром. Этим он сильно отличался от своего отца. Марк, как правило, в первую половину дня был не в духе.

Они надеялись добраться до цели своего путешествия за три часа, покончить в течение дня со всеми формальностями и к вечеру снова вернуться в факторию. Мэтью не только заплатил вперед за постой, но и внес плату за всю комнату. На их счастье, в ту ночь у них не оказалось соседей, но по словам мистера Маккинтоша, такое случалось крайне редко.

Характер местности изменился. Теперь путь лежал среди низких холмов. Путешественникам приходилось преодолевать ручьи и неглубокие реки. Миновав лощину, они заметили одетого в форму мужчину с ружьем. Мэтью с Мануэлем спокойно отнеслись к этому, но Тилли удивило его появление. Всадники придержали лошадей.

— Это солдат из нового отряда кавалерии, — улыбнувшись, объяснил Мануэль, поворачиваясь к Тилли.

— Зачем они здесь? — поинтересовался Мэтью.

— Недавно сюда направили несколько кавалерийских отрядов для борьбы с индейцами, — сообщил Мануэль.

За оврагом они увидели солдат, разбивающих лагерь. Выбранное ими место находилось в низине между холмов. Мануэль оглядел окрестности и что-то быстро сказал по-испански. Затем повернулся к Мэтью.

— Хорошее место, чтобы умереть, — проговорил он.

Мэтью не успел ответить. К ним подошел подтянутый молодой человек, судя по форме — офицер.

— Капитан Диксон к вашим услугам, сэр, — несколько высокопарно представился он. — Могу я узнать цель вашего путешествия?

Мэтью внимательно посмотрел на капитана, затем в тон ему ответил с ироничной улыбкой:

— Мэтью Сопвит так же к вашим услугам, сэр, а цель нашего путешествия находится в пяти милях от Камерона.

— Камерона? Хорошо. — Офицер посмотрел на Тилли и с поклоном приветствовал ее: — Мадам. — И она в ответ молча наклонила голову. — Сэр, буду очень признателен, если вы уделите мне несколько минут. — Он снова обратился к Мэтью.

Мэтью посмотрел на Тилли и на Мануэля, а затем спешился и последовал за капитаном к стоявшим возле лошадей солдатам.

Тилли оглядела солдат. В основном это были молодые парни. Все они смотрели на нее, за исключением сержанта, который начал выкрикивать неразборчивые команды.

Мэтью вернулся через несколько минут в сопровождении все того же вежливого капитана. Вскочив в седло, Мэтью взглянул в чисто выбритое лицо и пожелал:

— Доброго вам дня.

Офицер ничего не ответил, только молча отсалютовал, отступая в сторону, и подождал, пока они проедут.

Всадники объехали группу солдат; сержант по-прежнему гаркал свои команды, но это не мешало его подчиненным бросать взгляды в сторону Тилли. И когда она улыбнулась им, все в ответ дружно расплылись в улыбке.

Едва они отъехали на достаточное расстояние, чтобы капитан их не услышал, Тилли поравнялась с Мэтью.

— О чем он хотел с тобой поговорить?

— Ничего особенного, — с беззаботным видом ответил Мэтью. — Мне показалось, что он слишком молод, чтобы командовать, и ему едва ли удалось бы справляться с этой братией, если бы не сержант.

— Мэтью, — ее тон заставил его повернуть к ней голову, — не надо от меня ничего скрывать. Пожалуйста.

— Хорошо, я скажу. — Мэтью облизнул губы. — Он посоветовал нам не возвращаться сегодня на факторию, а ехать в форт.

— Есть опасность?

— Нет, не поэтому. — Мэтью покачал головой. — Дело в том, что я рассказал ему, что мы ночевали там и он сказал, что для такой дамы, как ты, фактория не очень подходящее место для ночлега.

— Это правда? — спросила она, пристально вглядываясь в него.

— Да, зачем же мне тебя обманывать?

Действительно, зачем ему было лгать.

— Поехали, — сказал Мэтью. — Поскорее уж быть на месте. — Он пустил лошадь галопом.

За ним последовали Тилли и Мануэль. Она заметила, что Мануэль, как большинство мексиканцев, словно сливался с лошадью. Тилли уже знала, что индейцы переняли у мексиканцев искусство верховой езды и так в нем преуспели, что их стали называть «индейцы-конники». При одном этом слове у поселенцев кровь стыла в жилах: их дурная слава летела впереди их лошадей.

Путешественники подъехали к ферме около одиннадцати часов. Остановившись на пригорке, все трое окинули взглядом простиравшийся перед ними участок с домом.

— Какой красивый, — сказала Тилли, поворачиваясь к Мэтью.

Вдоль всего фасада приземистого длинного дома шла веранда, поддерживаемая крепкими столбами. Крыша была покрыта дранкой, одну из стен оплетали стебли вьющегося растения. С трех сторон дом окружала белая ограда, а с четвертой высился частокол. Но особое внимание привлекал к себе амбар своими внушительными размерами. Он был выше и шире остальных надворных построек, да и самого дома.

Тилли услышала восхищенный возглас Мэтью. Она поймала его взгляд, и он, улыбаясь, сказал:

— Дом словно специально для нас строился. Если снаружи есть на что посмотреть, то и внутри должно быть ничуть не хуже.

— Что внутри — неважно. Я все сделаю, как надо. — Тилли ответила на его улыбку и повернулась к Мануэлю. — На вид здесь хорошо.

— Да, хорошо, — согласился мексиканец. — Ганс Майер — хороший человек. Я работал у него одно время… хороший человек, но его больше нет.

— Он уехал? — спросила Тилли.

Мануэль указал на землю.

— Умер? — уточнила она.

— Да, — подтвердил мексиканец.

— Ты знал об этом? — обратилась Тилли к Мэтью.

— Нет, я знаю о них столько же, сколько и ты. Но мы все скоро выясним.

Фрау Майер встретила их за оградой. Было впечатление, что она давно их поджидает.

— Добро пожаловать, пожалуйста заходить, — сказала она с сильным немецким акцентом, подавая руку сначала Мэтью, затем Тилли. — Вы приехать раньше, чем я вам ожидать.

— Вы знали о нашем приезде?

— Да, я узнал сегодня рано утром. — Немолодая немка маленького роста широко улыбнулась.

Мэтью с Тилли переглянулись, и Тилли спросила:

— От кого вы узнали?

— Разведчик шел в форт, он мне говорить о вас.

— Быстрее, чем сигнальные костры, — рассмеялся Мэтью.

— Да, очень быстрее, но вы входить. Я вас очень ждать, очень радоваться.

Внутри дом понравился Тилли так же, как и снаружи. Стоявшая везде деревянная мебель, была определенно изготовлена рукой мастера. И это касалось всех вещей: от комода в гостиной до расставленных с любовью на полке над камином деревянных кружек. Глядя на них, Тилли вспомнила старый домик, в котором она жила с бабушкой и дедушкой, и где на полке тоже стояли безделушки, только медные. Отдраенные песком до белизны полы прикрывали самодельные коврики.

Тилли отметила про себя, что гостиная одновременно служила и кухней. Еще две двери предполагали и другие комнаты, а крутая деревянная лестница в углу вела на второй этаж.

— У меня готов для вас еда. Вы, конечно, голодный. Вы будете кушать?

— Да, большое спасибо. Это так любезно с вашей стороны. Но скажите, пожалуйста, — Тилли бросила взгляд на Мэтью, усевшегося в кресло-качалку и с очевидным удовольствием разглядывавшего комнату, — скажите, вы на самом деле хотите продать эту ферму, свой… дом?

— Да, — не задумываясь, подтвердила немка и спросила: — Как ваше имя?

— Миссис Сопвит.

— А я — Анна Майер. Да, я должна продать, ради мои дети. Мой муж, Ганс-старший, два года назад умирать. Младший Ганс, ему двенадцать, он несильный, не такой, как Ганс-старший и Берта. Ей девять. Маленькие дети здесь тяжело. Надо быть много сильный, чтобы жить здесь.

— У вас нет работников? — вступил в разговор Мэтью.

— Было два. — Фрау Майер повернулась к нему. — Йохан Браун и Франц Кляйн. Когда старший Ганс жить, они был хороший работник, но потом, когда он уходить — нет. Они уходить так, — она щелкнула пальцами, — уходить к приискам. Золотая лихорадка уже давно, но они не ходить, а потом вдруг сразу уходить. — Она опять прищелкнула пальцами.

— Они что же, взяли и бросили вас? — нахмурился Мэтью.

— Да, — кивнула она, — сразу уходить. Просить двойная плата. Я не могла так много платить. Они говорить, что я согласиться платить, когда они возвращаться, потому что все разрушаться здесь. Но меня не надо пугать, я продавать все и везти детей в Германия. Я была здесь двадцать лет, но это не дом. Я хотеть назад, там, где дом. У меня есть сестры и братья, дети их еще никогда не видеть.

— Вы все построили сами?

— Да, здесь совсем пусто, когда мы приезжать. Старший Ганс и я работать все время. Сначала строить маленький домик, не такой, как этот. — Фрау Майер с улыбкой обвела комнату рукой. — Потом мы покупать скот и лошади. Один, два, три, четыре — много. Потом и строить амбар. Много работников надо строить амбар, но в те дни много работник проходить здесь и хорошие друзья помогать. Потом мы снова строить, двенадцать лет назад, когда мой сын еще не родиться, дом не быть закончен. Он родиться здесь. — Женщина показала на место перед очагом. — Но теперь всему конец. — Она встала и подошла к накрытому столу. — Когда мужчина уходить, силы тоже уходить. Но идемте, вы хотеть освежиться, потом за стол. Я идти позвать мои Ганс и Берта.

* * *

Плотный обед с ними разделили двое детей фрау Майер и Мануэль. Ганс сразу тронул сердце Тилли. В Англии ей часто приходилось видеть такие же бледные детские лица и слышать этот резкий с хрипом кашель. А Берта была вполне здорова, копия матери. Девочка без умолку болтала, весело поблескивая глазами.

После обеда они осмотрели надворные постройки, и Мэтью с Тилли снова поразились размерам амбара. Выглядевший большим снаружи, внутри он оказался просто огромным. В основном в нем хранилось сено, но еще стояли мешки с кормом для животных и зерном, и тем не менее, еще оставалось достаточно места, чтобы там проехала телега. Им показали четырех дойных коров и трех телят, а также кур. После этого они сели на лошадей и объехали весь участок. В загоне они увидели стадо скрещенных мустангов. Мэтью сразу отметил, что лошади особой ценности не представляли, но это не имело особого значения. Главное, что были хорошие земельные угодья, а на востоке имелся солидный лесной массив. Благодаря лесу и был построен этот основательный дом и обширные надворные строения.

Мэтью остался очень доволен осмотром и не старался этого скрывать. Теперь предстояло обсудить цену.

Сидя за чашкой крепкого кофе, Мэтью поинтересовался:

— И так, фрау Майер, сколько вы хотите за все? Назовите вашу цену.

Маленькая немка покачала головой и потерла руки.

— Я хотеть восемь тысяч долларов, не меньше.

Мэтью уставился на нее в немом удивлении. Затем перевел взгляд на Тилли и хмыкнул. Немка решила, что он посчитал ее цену чересчур высокой и, мешая английские слова с немецкими, принялась доказывать, что сумма совсем невелика. Она рассказывала о том, как много было вложено труда в эту землю, которую они возделали, хвалила дом и животных.

Мэтью жестом остановил ее.

— Я не возражаю против вашей цены, — улыбаясь объяснил он. — Меня удивило, что вы просите так мало.

— О! — охнула, не ожидавшая такого поворота, фрау Майер. На лице ее заиграла улыбка, которая стала гораздо шире после того, как Мэтью пообещал прибавить еще полцены. — Спасибо, спасибо, — растроганно благодарила она, протягивая руку Мэтью. — А вы довольны? — обратилась маленькая немка к Тилли.

— Да, очень, — сразу же закивала Тилли. — И дом мне очень понравился, — она широко развела руками, — я никогда не видела такого. В Галвестоне мне доводилось видеть дома с большими претензиями, но такого уютного, как ваш, я не встречала.

Анна Майер просияла, услышав эти слова.

— Я один раз быть в Галвестон, но я видеть мистер Хьюстон. Он приезжать в Колдуэлл, это большая честь, все сходить с ума, хотеть его увидеть.

— Кто ваши ближайшие соседи? — спросил Мэтью. — По пути сюда мы проехали мимо нескольких ферм.

— Наши соседи Оуэны, за ними живут Макнайты. Они в четырех милях. В той сторона много соседи, сильно разбросаны, но их много. Там Остины. — Анна Майер махнула рукой, указывая направление. — А далеко туда, — она показала вперед, — там страна команчей.

— А сюда… здесь они появлялись?

— Несколько лет — нет. — Фрау Майер потупилась, пожимая плечами. — Много фортов и рейнджеры: они хорошо сражаться, как индейцы. Они приходить первый раз на третий год, но старший Ганс и трое Вакеросов прогонять их. Они только сжигать нашу сухопутную шхуну.

— А что это такое? — заинтересовалась Тилли.

— Это фургон, в котором мы приехать. Мы назвать его сухопутная шхуна.

— Хорошее название! — одобрил Мэтью, бросив взгляд на Тилли. — Очень удачное. Наверняка этим фургонам приходилось преодолевать бурные воды.

— Да, очень бурные.

Обходя еще раз все постройки, Мэтью и Тилли случайно услышали разговор матери с сыном.

— Мы теперь точно уедем, мама?

— Да, наконец-то, сынок, мы уезжаем, — в голосе фрау Майер звучало явное облегчение.

— Здесь так хорошо, почему им так хочется поскорее отсюда уехать? — удивленно спросила Тилли.

— Ну, ты же слышала, что она сказала. Мужчины не работают на женщину так же хорошо, как на мужчину. А особенно на такую скромную, как это милое созданье. Она чересчур добра, и этим стараются пользоваться.

Несколько минут спустя, стоя у белой ограды, Тилли прислонилась к ней спиной и, откинув голову, посмотрела в небо.

— Я никогда не думала, что останусь здесь. Я поняла, что не создана для этой жизни, в которую я не вписываюсь так, как те женщины, что мне встречались. Я могла сравниться с ними в силе, но мне не хватало внутренней энергии, которая необходима тем, кто обживает новые места. Но я бы осталась… ради тебя. — Она повернулась и взглянула на Мэтью. — Но здесь, в этом месте, у меня возникло ощущение, что я подошла к концу пути или нахожусь в его начале. В первый раз с тех пор, как я ступила на эту землю, я чувствую покой в душе, как будто мне предстоит начать новую жизнь.

К ней подошел Мэтью и, не говоря ни слова, приложил ее руки к своей груди, а затем наклонился и поцеловал их.

Их уединение нарушила маленькая Берта. Девочка подбежала к ним, и они обернулись на ее голос.

— Мама спрашивает, останетесь ли вы на ночь? — Они переглянулись, а она принялась их упрашивать. — Пожалуйста, останьтесь. Будет весело. Ганс сыграет вам на своей дудочке, а я станцую. Я умею. — Берта слегка приподняла подол своего ситцевого платьица и сделала несколько танцевальных па.

Мэтью и Тилли смотрели на нее и улыбались.

Тилли взглянула на Мэтью. Он уже не улыбался. Он о чем-то напряженно думал.

— Ну что же, — бодро заговорил он, поворачиваясь к Тилли, — торопиться нам особенно некуда.

Тилли какую-то секунду колебалась, вспомнив о детях. Но с ними осталась Кэти. О чем было ей беспокоиться.

— Почему бы не остаться, — в свою очередь сказала она, глядя на Мэтью.

И они согласились остаться на ночь. Но так как всякая причина имеет свое следствие, так и это их решение имело последствие, коренным образом изменившее их дальнейшую жизнь.

Глава 10

Наступил вечер — теплый и необыкновенно тихий. На веранде вместе с фрау Майер и ее детьми сидели Мэтью, Тилли и Мануэль.

В обществе Мануэля скучать не приходилось. Он развлекал детей и взрослых, подражая голосам птиц и крикам зверей, при этом забавно изображая их.

Ганс играл на дудочке, а Берта танцевала на гладком, натертом до блеска полу веранды. Более мирного вечера и представить было невозможно.

Когда взошла луна, и повеяло ночной прохладой, все перебрались в дом, и только Мануэль устроился на ночлег в амбаре.

В доме спать легли не сразу. Тилли решила, что ей о многом нужно поговорить с этой маленькой приветливой женщиной, с которой утром они должны были расстаться навсегда. Только через час, наговорившись, женщины пожелали друг другу доброй ночи.

Мэтью с Тилли дружно отказались от предложения фрау Майер занять ее комнату. Гостеприимная хозяйка сама хотела расположиться в гостиной на тюфяке. Тогда Мэтью, не моргнув глазом, солгал, что его жена привыкла спать на жестком, к тому же, в такой уютной комнате приятно спать даже на полу.

Лежа обнявшись, они шепотом обсуждали планы на будущее. Незаметно прошло полчаса, и тут вдруг снаружи послышался крик, или вернее, вопль. Вслед за ним последовал выстрел.

Они вскочили одновременно: Мэтью в одном белье, а Тилли в ночной рубашке. Она схватила накидку, а Мэтью метнулся в угол, где лежала его одежда и ружье. Он уже стоял на коленях у окна, когда сверху поспешно спустилась фрау Майер, дети испуганно жались к ней.

— Что такое? Что такое? — твердила она, а потом сдавленно вскрикнула: — Ах, нет-нет!

— У вас есть ружье?

— Да-да. — Хозяйка бросилась к стоявшему рядом с камином комоду, вытащила из ящика два ружья, одно из которых сунула в руки сыну, и они тут же заняли позицию у окна, находившегося рядом с входной дверью.

— Черный ход заперт?

— Да.

— А окна наверху открыты?

— Нет-нет.

Переговоры велись только шепотом.

Тилли стояла по другую сторону окна, напротив Мэтью, сжимая дрожащими руками кольт.

— На этот раз это не медведь, — тихо проговорил он. — Поэтому помни, что я тебе сказал.

«Боже! Боже! — мысленно молила она. — Что будет с детьми и Кэти. Господи! Только бы это были не индейцы, только бы не индейцы! Господи! Пусть это будут не они, умоляю тебя!»

Когда мимо окна пролетел горящий факел и упал на крышу. Тилли уже не сомневалась, что это индейцы.

— Крыша не загорится, там нет соломы. — Мэтью обернулся к ней. — Но, помни мои слова, — опять предупредил он, когда за первым факелом последовал второй.

В следующую секунду Тилли зажмурилась, услышав душераздирающий нечеловеческий рев. Когда же она открыла глаза, то сразу увидела разгоряченных, жаждущих крови индейцев. Она не могла определить, сколько их было. Ей казалось, веранда кишит индейцами, которые принялись крушить дверь.

Мэтью выстрелил, и Тилли тоже спустила курок. С удивлением она увидела, как в конце комнаты упал человек. Но в следующую минуту из окна в комнату влезли три кошмарных существа. Тилли не видела, что фрау Майер упала, она только услышала протяжный стон и отчаянные голоса детей. Мэтью снова выстрелил, и один из индейцев схватился за шею. Мэтью перезарядил ружье. Тилли тоже выстрелила с ужасом увидела, как схватился за грудь Ганс. Но времени думать и сожалеть не было — оба демона подступали к ним. Их вид ужасал, у нее даже палец застыл на курке. Налетчики казались настоящими исчадиями ада. Их головы венчали черепа бизонов с торчащими рогами, придавая разбойникам еще большее сходство с дьяволами, лица и обнаженные торсы были ярко раскрашены, а на шее висели бусы из костей.

Тилли увидела занесенный над головой Мэтью топорик. Стараясь отвести удар и сразить индейца, он поднял ружье, которое не успел перезарядить, и в этот момент топорик вонзился в его плечо — Мэтью повалился набок. Наконец она выстрелила, но индеец, ударивший Мэтью, остался невредимым. Тут второй бандит сзади схватил ее за волосы. Он также сжимал в руках топорик, но не спешил применять его, а поволок Тилли за собой. Она споткнулась о распростертое тело Мэтью и упала, ее лицо и ночная рубашка моментально окрасилась его кровью. Тилли лихорадочно шарила руками по полу, пытаясь за что-нибудь уцепиться, но безуспешно. У нее звенело в ушах от собственных воплей. Ей казалось, что ее волосы отделяются от головы. Она сумела приподняться на колени, но затем упала на живот. Ее руки по-прежнему метались в поисках опоры. Наконец, она что-то нащупала. Тилли вцепилась одной рукой в толстую ножку буфета, в это время ее вторая рука наткнулась на знакомый предмет — кольт. Она не помнила, как нажала на курок, она лишь знала, что стреляет наугад. После третьего выстрела, рука, державшая ее волосы, разжалась. Но Тилли, не позволяя себе ни на минуту расслабиться, поднялась на колени и увидела, как жуткое создание согнулось пополам и уставилось на нее, держась за живот. Рот его открылся, он повернул голову: оба его соплеменника лежали скрючившись на полу среди других неподвижных фигур. Индеец попятился к окну и, тяжело перевалившись через подоконник, упал на веранду.

Тилли поднялась, пошатываясь, и стала отступать вглубь комнаты, не выпуская револьвер из рук. Она едва не упала, опять споткнувшись о лежащего в луже крови Мэтью, но не стала останавливаться, а двигалась наощупь, приблизилась к окну. В лунном свете она отчетливо увидела двух индейцев, помогавших раненому спуститься с крыльца. Они под руки вели его через двор к ограде, где стояли привязанные лошади.

Вокруг было светло, как днем. Помимо луны, двор теперь освещал жарко горевший амбар. Тилли видела, как индейцы о чем-то говорили, жестами показывая на дом, словно собираясь вернуться. Она похолодела, стоя у окна, но они вскочили на лошадей и ускакали прочь. И снова воцарилась тишина, которой всего каких-нибудь полчаса назад был заполнен дом.

Боже! Милостивый Боже! Ей нужно что-то делать. Но что? Тилли была близка к обмороку. И в этот момент ей вспомнилось, что когда-то давно она убеждала себя, что лишаются чувств только леди в церкви. Но силы покидали ее. Нет! Нет! Мэтью! Мэтью! Тилли осознала, что стоит на коленях рядом с мужем. Она наклонилась над ним и увидела, что рука его почти полностью отсечена от туловища. Она машинально приложила ухо к его груди, не надеясь услышать биение сердца. Оно билось — Мэтью жив. Надо что-то делать. Обведя комнату диким взглядом, Тилли схватила голландскую простыню, на которой еще совсем недавно они чувствовали себя так уютно. Разорвав полотно на полосы, она попыталась присоединить к телу Мэтью полуотрубленную руку, но затея оказалась безуспешной. Тогда Тилли плотно обвязала кусками простыни его грудь и зияющую в плече рану. Простыня моментально пропиталась кровью. На сей раз Тилли смяла ткань в комок и прижала к ране, затем, приложив сверху руку, она прибинтовала ее к телу остатками разорванной простыни. Распрямив ноги Мэтью, она положила ему под голову подушку.

— Не умирай, Мэтью! Не умирай, любовь моя, не умирай, — твердила Тилли, склонившись над его изуродованным телом.

Наконец она тяжело поднялась на ноги и в первый раз по-настоящему огляделась. Ее взгляд скользнул по телам мертвых индейцев, замер на лежавшей за ними фрау Майер, голова которой напоминала ярко-красный шар. Тилли зажмурилась, бормоча: «Всемогущий Боже, за что? За что?» Тилли ощутила подступающую дурноту, но тут она увидела Ганса.

Возможно, смерть стала для него избавлением от мук. Тилли слышала рассказы о том, что случалось с детьми, захваченными в плен индейцами. Но ей горько сознавать, что она застрелила ребенка. А где Берта и Мануэль?

Тилли услышала свой крик: «Берта, Мануэль!» Она отодвинула засов, выбежала на веранду и остановилась. Теперь ей самой захотелось обязательно упасть в обморок, чтобы не видеть представшего перед ней изуверского зрелища. Бедная, маленькая Берта. Тилли опустилась на землю и зарыдала. Каким же варваром надо быть, чтобы разбить ребенку голову о столб веранды.

* * *

Когда к ней снова вернулось сознание, Тилли почувствовала, что ее куда-то несут, и дико закричала.

— Успокойтесь, с вами все в порядке. Успокойтесь, — услышала она чей-то голос.

Она старалась, но не могла открыть глаза.

— Положите ее здесь, — распорядился все тот же голос.

Ей приподняли голову и заставили проглотить жидкость, которая обожгла горло. Тилли закашлялась и сразу же открыла глаза. Ей показалось, что она уснула после утренней встречи с капитаном и теперь он ей приснился — именно его лицо в этот момент склонилось над ней.

Тилли продолжала отчаянно цепляться за эту мысль — все происходящее только сон, но ту чей-то тихий голос заставил ее убедиться в реальности событий.

— Мы вытащили его, сэр, но он обгорел, как головешка.

Тогда она окончательно поняла, что происходящее не сон, и речь идет о Мануэле. Она опять закричала, но теперь уже звала мужа:

— Мэтью! Мэтью!

— Мадам, успокойтесь, за ним присматривают.

Тилли подняла глаза и узнала грубоватое лицо и голос. Перед ней стоял тот самый сержант, что все кричал на своих солдат.

— Как мой муж? — хрипло спросила она.

— Его скрепили ремнями, мадам. Мы отправим его к врачу, как можно скорее. Вы сможете ехать верхом?

— Да-да. — Тилли попыталась встать, и ей пришлось опереться на руку сержанта. — А как другие? — Спасительный провал в памяти скрыл виденные ею леденящие душу картины.

— А сколько человек здесь всего было? — отводя глаза, вопросом на вопрос ответил сержант.

— Мать с двумя детьми, потом наш проводник Мануэль и мой муж…

— Мне очень жаль, мадам, но уцелели только вы с мужем, — по-прежнему глядя в сторону, сообщил сержант.

— Господи! О Господи!

— Да, мадам, только это и можно сказать. Но мы найдем этих негодяев, можете быть уверены. Они вы шли на тропу войны по всей границе, но им придется поплатиться за это. Да, мадам, потому что и мы теперь на тропе войны, вот так.

— А другие фермы тоже пострадали?

— Да, мадам. Ночь оказалась кровавой.

— Мне… нужно к мужу.

Сержант помог Тилли подняться по ступенькам и ввел в комнату. Ее удивило, что на полу лежал только Мэтью. Она сразу поняла, что он в сознании, но что сил говорить у него нет. Мэтью молча смотрел в ее сторону.

— Он жив, мадам, но потерял много крови. Мы отвезем его в форт.

— Домой, — почти беззвучно прошептал раненый, и над ним сразу же склонились сержант и вошедший вслед за ними капитан.

— Вам необходим врач, нам придется сначала отвезти вас в форт.

— Домой.

Капитан отвел Тилли в сторону.

— Мадам, если рану не зашить, он истечет кровью. Мы можем доставить его в форт за полтора часа. Вы согласны со мной?

— Да, — слабо кивнула она.

— Мы понесем его на носилках, а там у них найдется телега.

— Спасибо.

Тилли оглядела комнату. Из ее глаз непроизвольно хлынули слезы, и она крепко зажмурилась.

— Все было так мирно и красиво, — бормотала она сквозь рыдания.

— Не сомневаюсь, мадам. Но в их привычках нарушать покой. И сегодня утром я предупреждал вашего мужа, что по всей границе стало неспокойно. На прошлой неделе произошло несколько нападений. Если они начали, то не остановятся, пока не удовлетворят жажду крови или пока мы не разделаемся с ними… Пойдемте, вам здесь незачем больше оставаться. — Капитан протянул ей руку.

— Мне нужно одеться, — произнесла Тилли, глядя на свои испачканные в крови рубашку и дорожную накидку.

— Да, конечно, мадам, — согласился капитан, и они с сержантом торопливо вышли.

Она оделась, не отрывая взгляда от мертвенно бледного лица Мэтью, и не переставая мысленно спрашивать себя, почему такое должно было с ними случиться. «Мы могли бы уехать, — думала она. — Я могла бы настоять на отъезде. Я должна была на этом настоять. Но мне, как видно, суждено приносить людям несчастья и смерть. Вот и маленький Ганс теперь на моей совести. Но индейцы все равно бы добрались до него, если бы мы здесь и не остались. Или должна была убить болезнь, по каплям отнимавшая у него жизнь. Но почему мне суждено застрелить его. Господи, почему ты не даешь мне ответа? За что мне все это, за какие грехи?»

* * *

Луна стояла еще высоко, а Мэтью уже уложили на сделанные из парусины носилки, которые предстояло нести четверым солдатам. Сержант поддерживал Тилли, когда она спускалась по лестнице, затем усадил на лошадь и отдал команду одному из солдат. Тот вскочил в седло и на протяжении всего пути ехал рядом, не выпуская ее из вида.

Тилли охватило оцепенение, и ей страшно хотелось спать. Но она машинально оглядывалась на идущих с носилками солдат.

Вялость ее прошла, когда с рассветом она вместе с остальными въехала через мощные ворота в огороженный высоким частоколом двор форта, заполненный солдатами, поселенцами, и… индейцами.

Широко открытыми глазами смотрела Тилли на неподвижную группу индейцев, сгрудившихся в углу двора. Солдат помог ей сойти с лошади. Жуть и трепет охватили ее при виде индейцев, среди которых она заметила женщин и детей. Некоторые из них лежали на земле, кое-кто стоял, но никто не двигался.

Тилли повернулась, собираясь идти к носилкам. Но подошедшие к ней две женщины взяли ее под руки и по ступенькам провели в какую-то комнату, похожую на больничную палату. Часть комнаты занимали походные кровати, на них Тилли увидела людей с забинтованными руками и головами. Несколько человек лежали прямо на полу.

— Куда вас ранили? — спросила одна из женщин, когда они усадили Тилли на стул. Но Тилли покачала головой и указала на солдат, вносивших носилки с Мэтью.

— Мой муж, — каким-то скрипучим голосом проговорила она.

У нее так пересохло во рту, как будто она наелась песка.

— Выпейте, — женщина подала ей стакан.

Выпив с жадностью предложенную воду, Тилли встала, отстранив стоявшую рядом женщину и побрела туда, где на полу теперь лежал Мэтью. Рядом находился стол, за которым что-то делал мужчина в клеенчатом фартуке, и его одежда, как заметила Тилли, была вся забрызгана кровью. Лицо тоже.

— А здесь еще что? — сердито заворчал он, бросая взгляд на Мэтью.

Тилли начала объяснять, что это ее муж, который серьезно ранен. Но в этот момент капитан отвел доктора в сторону.

Через несколько минут со стола убрали неподвижное тело, и на его место уложили Мэтью.

К Тилли снова подошли две женщины и одна из них, приятным голосом, сказала:

— Пойдемте отсюда, моя милая, пойдемте.

— Нет-нет! — К Тилли вдруг вернулись прежние силы. Она оттолкнула от себя женщин, чем вызвала их недоумение и стала наблюдать, как снимают повязки с тела Мэтью. Когда последняя повязка и прикрывающая рану прокладка, полетели на пол, вид обнажившейся чудовищной раны заставил Тилли содрогнуться, но она мужественно выслушала приговор доктора:

— Здесь я бессилен. Придется резать.

Доктор взял в руки тесак, которым обычно орудуют мясники, и поднял его над головой. В эту минуту Тилли представилось, что вернулся индеец довершить начатое дело. Острое лезвие перерубило сухожилия и рука Мэтью упала на пол. Тилли с истошным хрипом метнулась к столу, но чьи-то руки подхватили ее и вынесли из комнаты. Она снова страшно вскрикнула и ей дали что-то выпить.

— Успокойтесь, не надо кричать, успокойтесь, — уговаривал ее тихий голос. — Он был без сознания и ничего не почувствовал.

Тилли глотала жидкость, которую ей давали пить и молила Бога о смерти. Но Бог остался глух к ее молитвам. Она была жива и ее стошнило. Замечательный ужин, которым их накормили накануне, вылетел из нее в одну минуту. Ее снова чем-то напоили.

Немного погодя, Тилли почувствовала, как ее обволакивает спокойствие и безразличие, и ей не нравилось это чувство. Усилием воли она заставляла себя не спать. В ней нуждался Мэтью! Ах, Мэтью! Его отец лишился ног, а он потерял руку!

Почему, Господи! За что?

* * *

Тилли очнулась в постели. Через маленькое квадратное окно в комнату лились яркие солнечные лучи. Она огляделась. Несмотря на странное душевное спокойствие, Тилли сразу же вспомнила события прошлой ночи.

Дверь открылась, и вошла худощавая, ростом с Тилли, женщина. Когда она заговорила, Тилли узнала ее голос.

— Ну вот, милая, вы и проснулись. Отдохнули немного?

Тилли молча смотрела на нее. Ей хотелось расспросить женщину, но язык не поворачивался произнести нужные слова.

— Ваш муж пришел в сознание, — гладя ее по голове, сообщила незнакомка.

Тилли, как подброшенная пружиной, рванулась, чтобы встать, но женщина придержала ее за плечо.

— Не волнуйтесь. Ему не так уж плохо. Он потерял много крови и сильно ослабел, а в остальном ничего.

— Это точно?

— Ну, конечно. Если захотите освежиться, все необходимое найдете там. — Она показала на дверь. — Когда будете готовы, можете немного перекусить и тогда пойдете к нему.

— Я… не могу есть. Я… должна его увидеть.

— Вы увидите его, моя милая, пойдемте. — Женщина помогла Тилли подняться и подвела к двери.

Комната напоминала туалетную комнату в далеком имении Сопвитов. Под деревянным каркасом с круглым сиденьем стояло ведро. На скамье Тилли увидела тазик и кувшин. На столе, находившемся напротив туалета, поблескивало маленькое зеркало. Тилли взглянула в него и не узнала себя. На нее смотрела незнакомая старая особа с черными провалами вместо глаз.

Женщина поджидала Тилли в соседней комнате с подносом, который она поставила на край кровати.

— Спасибо, — поблагодарила Тилли, — но я не могу есть.

— Тогда выпейте кофе.

— Пожалуйста, отведите меня к нему, — шепотом попросила Тилли и с трудом сделала глоток.

Слегка поколебавшись, женщина вздохнула:

— Хорошо, идемте.

Тилли помнила комнату, заставленную кроватями, помнила стол в конце ее, помнила мужчину в клеенчатом фартуке. Но только теперь она почувствовала запах: едкую смесь крови, пота и паленых волос.

Доктор все так же стоял у стола, но сейчас на нем был чистый фартук, и он смыл кровь с лица. Доктор покосился на женщин, но ничего не сказал. Тилли подвели к кровати в конце комнаты. Перед ней лежал Мэтью так же, как и она, до неузнаваемости изменившийся за последние двенадцать часов.

Он лежал с открытыми глазами. Их цвет — единственное, что осталось от прежнего Мэтью. Тилли склонилась над ним и прижалась губами к его губам. Но Мэтью не ответил на ее поцелуй, и она подняла голову.

— Тилли, — беззвучно шевельнулись его губы.

— Да, любовь моя, — она с трудом разобрала свои собственные слова. Горло у нее пересохло, ей казалось, что она вот-вот задохнется.

— Тилли.

— Да, дорогой.

— Домой.

— Хорошо, мой милый! Лежи спокойно, мы скоро поедем домой.

Тилли распрямилась и повернулась к стоявшей рядом женщине.

— Пусть эти грязные бродяги подождут, — раздался на всю комнату скрипучий голос доктора. — Будь моя воля, я бы их там и сжег, и на медленном огне, очень медленном.

Несколько человек, ухаживавших за ранеными, оставили свое занятие и подняли головы. Мужчина в военной форме что-то говорил доктору, но очень тихо, а вот ответ доктора слышали все.

— Санкции, договора! — кричал доктор. — Что они там могут знать. Вот их бы сюда, тогда они увидели бы, что стоят их санкции с договорами… Санкции, договора! — последние слова доктор выкрикнул с особой злостью.

— Им нужна помощь, — возвысил голос офицер. — Если они ведут себя как дикари — это не означает, что и нам следует поступать так же. Стрелять в них — это честно. Но нельзя оставлять их умирать в муках.

— Бросьте, не хочу слушать эту вашу чушь. Умирать в муках. Такое сказать! — Доктор взмахнул рукой с зажатым в ней скальпелем, и лезвие блеснуло на солнце. — Иногда я спрашиваю себя, на чьей стороне армия? — склоняясь над пациентом, фыркнул доктор. — Рейнджеры не задают вопросов, они действуют.

— Нам еще придется вернуться к этому разговору, — буркнул себе под нос офицер и, круто повернувшись, направился к двери, которую ловко распахнул перед ним солдат. — Пьяный дурак! — достаточно отчетливо бросил он, выходя за порог.

Тилли уставилась на женщину, которая стояла, низко опустив голову.

— К… к кому я должна обратиться. Мне нужно перевезти раненого, — тихо спросила Тилли.

Женщина подняла голову, и Тилли только сейчас заметила, что она казалась старой, хотя и была моложе ее.

— Извините, — сказала женщина. — Он совершенно вымотался, мой муж. Два дня и две ночи работает без роздыха.

Жена доктора и в таком месте, похожем на бойню. Но она сама находилась на этой бойне из любви к мужчине, и эта молодая женщина тоже оставалась здесь из любви к мужчине. Любовь являлась той силой, которая цепью, составленной из жалости и сочувствия, была способна затащить и в такие места, как это. Тилли снова посмотрела на неподвижную фигуру на кровати. Мэтью лежал с закрытыми глазами.

Жена доктора взяла Тилли за руку и вывела ее на улицу. Тилли, наконец смогла как следует рассмотреть форт. Она увидела большое пространство, обнесенное высокой стеной из крепких толстых бревен. Немного ниже верхнего края частокола располагался карниз, на котором находились солдаты. Внутри частокола кипела жизнь. Тилли сразу же поразил контраст: с одной стороны форта беззаботно играла небольшая группа детей, а по другую — бронзовыми изваяниями застыли индейцы. На ногах оставалось всего несколько человек. Приглядевшись, Тилли поняла, почему офицер просил доктора уделить им внимание. Но в душе своей она не нашла жалости. Перед ее глазами вновь предстала страшная картина: тело Берты у веранды с разможженной головой и снятым скальпом. Тут же Тилли вообразила огромный костер, о котором говорил доктор.

Все также, придерживая ее за руку, жена доктора отвела Тилли в кабинет полковника. Из-за стола навстречу ей поднялся коренастый человек с бородой. Он кивнул в знак приветствия и указал на стул. Не тратя времени даром, офицер перешел к делу.

— В настоящий момент ехать без сопровождения в высшей степени неразумно. Но сейчас я не имею возможности отправить с вами солдат. Более того, вашего мужа лучше не тревожить в течение нескольких дней. Тем временем в окрестностях станет спокойнее.

— Как далеко… они дошли? — спросила Тилли.

Он понял ее вопрос и ответил без промедления.

— Точно сказать не могу. Я выслал три патруля. Те, кто доставил вас вчера, сообщили еще о трех разоренных фермах. Вы можете считать, что вам повезло — кроме вас в живых не осталось никого, если только их не захватили в плен.

— Я оставила детей с друзьями, — еле выговорила Тилли. — Я очень беспокоюсь о них, поэтому так тороплюсь домой.

— Как мне известно, вы живете за Бунвиллем. Полагаю, так далеко они не прорвались. Хотя трудно сказать что-то наверняка — они непредсказуемы. Несколько лет считалось, что они очень далеко на своих равнинах и никогда не дойдут до Сан-Антонио. А они пришли не только туда, но и в Гонзалес. Те, кто жили на приграничных территориях, всегда оставались начеку. А уж храбрости им было не занимать. Потомки первых переселенцев — они родились и выросли в Америке, так же как и предки — достаточно повоевали с мексиканцами и индейцами. Но, тем не менее, в тот августовский день им пришлось несладко. Но все это история, о которой вы уже много слышали. Не буду повторяться. Я говорю это к тому, что нельзя недооценивать индейцев. Конные индейцы, особенно команчи, могут преодолевать огромные расстояния. Поэтому, миссис Сопвит, вы должны понимать, что отправляться в путь без охраны очень опасно, пока мы не убедимся, что в округе все спокойно.

— А когда ваши люди отправятся на разведку?

— Я не высылаю дозор далеко к востоку. Однако, мы ждем роту рейнджеров, вчера они привезли к нам несколько раненых. Но все равно я сомневаюсь, что при такой серьезной обстановке вы можете уехать с ними. Кроме того, все что у меня есть — это телега, которая должна ехать медленно и осторожно. Боюсь, мадам, что вам придется запастись терпением.

У Тилли не было сил спорить и она уже поднялась, чтобы уйти, но тут дверь отворилась и вошедший сержант, отдав честь, вытянулся перед начальством.

— Что у вас, сержант? — Полковник вместе с другим находившимся в комнате офицером вопросительно смотрел на вошедшего.

— Прибыл капитан Коллинз со своими рейнджерами, сэр. У них шестеро раненых, а рейнджер Макнилл просит разрешения переговорить с вами, сэр.

— Рейнджер Макнилл? Мак Макнилл? — опередила полковника Тилли.

— Да, мадам, так он назвался. — Сержант повернулся в ее сторону.

Не попрощавшись с полковником, Тилли бросилась к двери, и столкнулась с входившим в комнату Маком. Она порывисто бросилась к нему на грудь, и Мак смущенно оглянулся на стоявших за ним троих мужчин.

— Все в порядке, — сообщил он, осторожно отстраняя ее. — Рейнджер Майкл Макнилл, сэр, — отдав честь, отрапортовал он, обращаясь к полковнику. — Я отпросился у капитана Коллинза, чтобы поговорить с вами, но теперь… — он замялся. — Как Мэт, с ним все хорошо? — Мак перевел взгляд на Тилли.

Тилли отрицательно покачала головой, но ответить не успела.

— Передайте капитану, что я хочу его видеть, — отчеканил полковник.

— Слушаюсь, сэр, — браво отсалютовал Мак, и вышел из комнаты, сопровождаемый взволнованной Тилли.

— Мак, как они? Как там были дела, когда ты уезжал? — с беспокойством расспрашивала она.

— Все были живы-здоровы. Почти сразу после вашего отъезда появился Дэн Коллинз и рассказал, что здесь стало неспокойно. Я попросился к нему в отряд.

— Ах, Мак! — Тилли стиснула его руку. — Ты не можешь себе представить, как я рада видеть тебя. Никому в жизни я так не радовалась. Мэту очень плохо. Они налетели как ураган. — Она отчаянно затрясла головой. — Томагавк. Он… разрубил Мэту плечо томогавком. И они, — она задохнулась, судорожно глотнула и проговорила, — прошлой ночью ему отняли руку.

Мак ничего не ответил, а продолжал идти, напряженно глядя перед собой.

— Подождите минуту. — Мак вдруг остановился. — Мне нужно поговорить с капитаном, я сейчас вернусь.

Мак оставил Тилли и направился к группе мужчин с ног до головы покрытых пылью. Они заботливо кормили лошадей. Мак подошел к высокому мужчине в шляпе с широкими мягкими полями. Густая пылища не могла скрыть темных пятен на его рубашке в брюках. Редко кто не знал имя Дэна Коллинза, знаменитого рейнджера, не уступавшего индейцам-конникам в искусстве верховой езды. Он отваживался далеко углубляться на территорию команчей. Там на просторах прерий индейцы чувствовали себя в безопасности среди огромных стад бизонов и табунов мустангов.

Дэн посмотрел в сторону Тилли, что-то сказал Маку, и мужчины вместе вернулись к ней.

— Мадам, — Коллинз коснулся загнутого поля шляпы, — Мак рассказал мне о вашей беде. К сожалению, мы не можем сопровождать вас до самого дома, мадам. Я могу отпустить с вами Мака и еще нескольких человек, вот и все, что в моих силах. Они проведут вас там, где менее опасно.

— Я вам очень благодарна.

Дэн вежливо склонил голову.

— Ночь выдалась тяжелая, мадам, нам скоро снова надо отправляться в рейд. Прощу прощения, мадам. Возьмешь с собой Лена, — обращаясь к Маку, сказал Дэн, понижая голос. — С него достаточно. Я знаю, что он ранен в ногу, но не хочет, чтобы его осмотрел доктор. Когда доберетесь до места, позаботься о нем… Удачи вам.

Они понимающе переглянулись.

— И вам — удачи, — отозвался Мак. — Спасибо, Дэн. Скоро увидимся. Я догоню вас у водопадов или с отрядом Билла.

— Ты можешь понадобиться на ранчо, Мак. Время тревожное. Если эти начали, могут прорваться и другие.

— Не будем загадывать.

Они кивнули друг другу, и Мак снова повернулся к Тилли.

— А где Мэт?

Она жестом пригласила его в длинное строение, где лежали раненые.

По лицу Мака пробежала тень, насколько потряс его вид Мэтью. Но он заставил себя говорить бодрым тоном.

— Ты что здесь делаешь? Я думал, ты поехал подыскивать себе дом.

— Привет, Мак, — едва слышно прошептал Мэтью и добавил: — Хочу домой.

— Обязательно поедем домой, — пообещал Мак. — Мы доставим тебя туда, и глазом моргнуть не успеешь. — Он отступил на два шага и, кивнув Мэтью, вышел. — Вид у него неважный, — заметил сочувственно Мак, когда они с Тилли оказались во дворе.

— Да, он потерял много крови.

— Ну, бульон с воловьей кровью быстро его поднимет. — Мак заставил себя улыбнуться. — Главное — отвезти его домой. Пойду займусь повозкой.

— Спасибо, Мак. — Тилли пожала его руку. — Я благодарю Бога, что он послал мне тебя. Вот уж точно, не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Мак снова улыбнулся и ушел, хромая сильнее обычного. Тилли решила, что виной этому усталость. После трудового дня он, скорее всего, всю ночь провел в седле, делая недолгие передышки. И вся его одежда была в темных пятнах от пота.

* * *

Час спустя Мэтью на носилках поднесли к повозке и осторожно уложили на груду мешков и одеял. Поставленные с одной стороны ящики должны были служить буфером. С другой стороны, спиной к деревянному борту села Тилли.

Правил лошадью Лен Уилсон. Мак ехал сбоку, за ним шли два мустанга, связанные поводьями. Когда кавалькада выезжала за ворота, Тилли увидела жену доктора. Она с грустью смотрела им вслед. Тилли не захотела прощаться с доктором: она не могла простить, что он ампутировал Мэтью руку. Тилли думала, что другой врач попытался бы спасти ее.

Огромные ворота форта закрылись за ними, и повозку стало потряхивать на неровностях дороги. Тилли плотнее прижалась к мешкам, чтобы Мэтью меньше качало.

Высокое голубое небо сияло. День был теплым. Сначала они ехали по высокой траве, затем по берегу реки. Иногда колеса бежали по самой кромке воды, подняться выше мешали деревья, спускавшиеся к самой реке.

В самом мелком месте они переехали реку. Лен с Маком легли на живот у воды и окунули головы в поток. Потом они помогли спуститься с повозки Тилли, и она последовала их примеру. Потом, набрав в кружку воды, она носовым платком обтерла лицо Мэтью и смочила ему губы.

— Сколько нам еще ехать? — спросила Тилли перед тем, как занять свое место в повозке.

— Еще часов пять, — ответил Мак. — Мы прилично сократили путь. Лен знает эти места, как свои пять пальцев. Некоторые участки будут неважные, но зато здесь ехать безопаснее. А на главной дороге есть вероятность встретить кого-нибудь.

Они переглянулись, затем Мак вскочил в седло, и процессия двинулась дальше.

Мэтью, как казалось Тилли, почти все время спал. Вдруг он неожиданно открыл глаза.

— Еще долго?

— Нет, дорогой, еще совсем немного, — наклонилась к нему Тилли, — около часа. Как ты?

— Тилли, — позвал он, оставив ее вопрос без ответа.

— Да, дорогой.

Мэтью облизнул пересохшие губы и заговорил с расстановкой, глядя в сторону:

— Если…со мной…что-нибудь случится…уезжай…домой. — Паузы между словами возникали на каждой неровности дороги.

— Не разговаривай, мой дорогой. — Она коснулась пальцами его губ, но он слабо повел головой, словно желая отстранить ее руку.

— Сделай так, как я сказал. Возьми Вилли и уезжай, а Жозефину оставь. Не бери ее с собой.

Тилли задумчиво смотрела на мужа. Он снова закрыл глаза. Конечно, Тилли догадывалась, что Мэтью не любит Жозефину. Но теперь выяснилось, что он не питал к ней даже симпатии. В любом случае, сложностей с Жозефиной не избежать.

Осталась позади река, а с ней и вытрясающая душу дорога. Теперь Тилли начинала узнавать окрестности. Скоро они приедут домой. Сердце ее сжималось от страха за Мэтью, но она убеждала себя, что дома она сможет за ним ухаживать, и он поправится. Ей приходилось встречать безруких и одноногих людей, ходивших с костылями. Они жили долго, несмотря на свое увечье. Поскорее бы добраться домой, а там уж она его выходит. Она даже готова на перемирие с Альваро Портезом — нужно, чтобы Мэтью достаточно окреп, и они смогли переехать в другое место. Неизвестно, где теперь они найдут новый дом. Без сомнения, такого, как у Анны Майер, им не отыскать. Нет, другого такого дома нет и не будет.

Эта мысль пробудила в душе Тилли надежду, что ужасные события, которые им пришлось пережить, повлияют на решение Мэтью навсегда поселиться в этих краях, и он согласится вернуться в Англию.

До ранчо оставалось рукой подать, уже показалось первое ограждение. Повозка, громыхая, катилась по дороге. Вдруг Тилли потрясенно застыла — в загоне она не увидела ни одной лошади.

Они проехали еще с полмили. Неожиданно Мак, привязав обоих мустангов к бортику повозки, молча уехал вперед. Тилли приподнялась и неловко тронула за плечо Лена Уилсона.

— Что случилось? Что-то не так?

— Дым, — хмуро ответил Лен.

— Дым? — с замиранием сердца повторила она.

— Да. Думаю, в этом нет ничего особенного, но Мак решил на всякий случай проверить.

Сразу ослабев, Тилли села на дно повозки, бессильно уронив на колени руки. «Нет, только не это! — снова заклинала она, уставившись в дно повозки. — О, нет! Они не могли забраться так далеко. Вилли! Кэти, и эта малышка!» — Тилли принялась перечислять все имена. Повозка дернулась и остановилась. Тилли сильно тряхнуло.

Она снова привстала, всматриваясь в дымное облако, клубящееся впереди.

— Нет, они не могли зайти так далеко, — упавшим голосом прошептала она.

— Мадам, им ничего не стоит доскакать до преисподней и обратно. Вероятно, что это только пожар в амбаре. Не выходите. — Лен остановил ее жестом, когда она хотела спуститься вниз.

— Мои дети, — выдохнула она.

Он ничего не ответил, продолжая смотреть вперед. Прошло пять, десять, пятнадцать минут.

Через полчаса они увидели Мака. Ни грязь, ни загар, ни его густая борода не могли скрыть его мертвенную бледность. Мак красноречиво переглянулся с Леном Уилсоном.

— Вам лучше не ездить туда. Объезжайте с запада. Ваш дом уцелел, не знаю почему, а вот все остальное, — он горько вздохнул, — сгорело.

— А дети? — Тилли, как кошка, вцепилась в его руку. — Где дети?

— Их не видно, мадам, — опустив голову, ответил Мак, — их нет нигде.

— Господи, Господи! — Тилли покачнулась, и Мак поддержал ее. — Может быть, им удалось уйти.

— А Кэти, Луиза? — заикаясь спросила Тилли.

— Их тоже нигде не видно, — снова понурился Мак.

— Они могли… их увести с собой. Они творят ужасные вещи… О Всемогущий Боже! — Волосы зашевелились на голове Тилли.

— Пойдемте. — Мак, поддерживая Тилли, двинулся с ней по дороге, кивком призывая Лена Уилсона следовать за ними.

Мэтью что-то тихо сказал, но они не стали останавливаться.

У главных ворот Мак приостановился, собираясь сказать Лену, чтобы тот свернул в сторону, на дорогу, ведущую к дому на холме, но в этот момент Тилли рванулась из его рук.

— Нет! Нет! — кричала она. — Не туда! Я должна найти детей, они где-то там…

Мак все же успел схватить ее за руку и основательно встряхнул.

— Их там нет, — твердо сказал он. — И не надо вам туда ходить. Я вам точно говорю. Вы же не хотите до конца жизни видеть по ночам кошмары.

Тилли как безумная смотрела на него.

— Но мой ребенок и Жозефина! Они — дети! Дети, — всхлипнув, возразила Тилли.

— Знаю, мадам, знаю. Но повторяю: их там нет. Если их увезли, есть шанс, что они вернутся. Они, — Мак с трудом выдавил из себя, — не часто трогают детей. — Он не стал добавлять: «Если те ведут себя тихо и не плачут». Он только добавил: — Были случаи, когда они очень хорошо относились к детям. Обещаю, вы получите их обратно. Верьте мне, куда бы они не скрылись, рейнджеры их настигнут. Вы получите детей обратно.

Тилли не верила ему. На ватных ногах она пошла к воротам.

— Там кто-то есть! — воскликнула она, заметив во дворе какое-то движение.

— Да, они… убирают там. Кэртисам и Ингерсоллам повезло, а Пурдисам и Рэнкинам — нет.

— Они все?.. — у Тилли не хватило духу договорить, но Мак ее понял.

— Да, все, кроме миссис Пурдис. Она была в подвале. Ее нашли потом. Она немного обгорела, но выживет.

«Ха-ха! Она была в подвале и немного обгорела, как картофелина в золе. Бабушка когда-то так запекала картофель. Ха-ха!» Тилли крепко зажала рот рукой, стараясь сдержать истеричный хохот. Она чувствовала, что сходит с ума.

Мак повел ее по склону наверх, вслед за ними направил повозку и Лен.

Тилли остановилась перед верандой, которая осталась нетронутой. Медведь, живой и невредимый, натягивая цепь, радостно тянулся к людям. Почему они не тронули медведя?

— Почему они не тронули медведя? — спросила она Мака.

— Думаю, они сюда не добрались, им помешали. Сюда шел Смит со своими рейнджерами. Поэтому дом и уцелел.

— Но не мои дети, не мои дети. Мэтью! Мэтью!

Тилли оглянулась на повозку: Лен и Мак осторожно поднимали безжизненное тело Мэтью. Мужчины проследовали за ней в дом и в спальне осторожно опустили Мэтью на кровать.

— Они здесь тоже были? — прошептал он.

— Да, Мэтью.

— А что с детьми?

— Не волнуйся, с ними все будет хорошо, — неестественно высоким и визгливым голосом затараторила Тилли. — Мак говорит, что с ними все обойдется. Мак говорит, что вернет их. Не беспокойся. Давай я сниму одеяло и вымою тебя, и руку перебинтую, и…

Мэтью положил руку ей на запястье, и близкая к истерике Тилли умолкла. Она так крепко сжала рот, что у нее перекосилось лицо.

— Все в порядке, все в порядке, — успокоившись повторила она. Но попытавшись снять с Мэтью одеяло, беспомощно взглянула на Мака и просто сказала: — Помоги мне, пожалуйста.

Через полчаса Мэтью был удобно устроен в постели. Тилли вышла в соседнюю комнату и оглядела ее. Глаза отказывались верить: все в ней осталось на своих местах. Тилли увидела стол, накрытый к завтраку. На нем стояла чашка Кэти и весело расписанные детские кружки, поперек доски для резки хлеба лежал нож. Была там и банка с вареньем, и круг масла с рисунком сверху, свидетельство того, что заходила Клара Ингерсолл, которая всегда приносила что-то сделанное со вкусом.

Ах, Вилли! Мой дорогой Вилли, моя детка… Жозефина, милая малышка. Она девочка… а они не любят девочек. Тилли никогда не заводила разговоров о набегах индейцев, но часто слышала, когда о них говорили другие. Индейцы оскопляли подростков и насиловали девушек. Мак сказал, что они были добры к детям, по крайней мере, мужчины, а женщины отличались жестокостью, особенно жестоко они обходились с девочками. Она слышала, что они с ними творили… Господи, лучше ей об этом не думать. Нет, она не должна все время твердить одно и то же. Ей надо думать о Мэтью, он нуждается в ее помощи.

Тилли принялась ходить взад-вперед по комнате, приложив руку ко лбу. Она возненавидела эту страну с того самого момента, как ступила на ее землю. И людей она тоже возненавидела, и не только индейцев. Они были невежественные, грубые, некоторые мало чем отличались от животных. Альваро Портез… Да, были здесь и такие, как он. Они жили в городах, в богатых домах, дамы проводили время в модных магазинах и развлекали разговорами государственных деятелей, но на поверку это была очень простая ограниченная публика, с манерами варваров и… Мистер Бургесс смог бы подыскать им подходящее название. Что-то, определенно, было не так с людьми, пожелавшими поселиться на этих землях, где властвовал ужас.

Взгляд Тилли остановился на камине, над ним все еще висело ружье. У нее возникло сильное желание взять ружье в руки и очистить весь мир от таких людей, как Альваро Портез… Бобби Пирсон… и индейцев. Ох, индейцы! Она была готова поступить, как советовал доктор в форте: сожгла бы их всех на огромном костре.

Боже! Что с ней происходит! Может быть, она теряет рассудок? Ей нужно взять себя в руки. Не время бередить душу такими размышлениями… Но Тилли не могла остановиться и все говорила и говорила сама с собой… Она должна поставить Мэтью на ноги. Зачем она пришла в эту комнату? Ах, да, чтобы приготовить ему овсяную кашу. А где же здесь овсяная крупа? Голова у нее кружилась… Который час?

Она взглядом искала часы, но тут движение за окном привлекло ее внимание. К дому приближались пять темных фигур. Чтобы не закричать, Тилли зубами вцепилась в руку. Две фигурки были маленькие, две принадлежали женщинами невысокого роста, с ними шел мужчина — высокий, худой мужчина. Ноги плохо слушались ее. Шатаясь, как пьяная, Тилли добралась до двери и, распахнув ее, застыла на пороге. Ее глаза готовы были вылезти из орбит, рот непроизвольно открылся — она видела покрытых грязью с ног до головы пятерых человек. Те, в свою очередь, в оцепенении уставились на нее, не меньше потрясенные встречей. С диким воплем Тилли перемахнула через три ступеньки и бросилась к маленькой группе с криками: «Вилли! Кэти! Неужели это вы!» Как безумная, она прижимала к себе чумазых детей, а Кэти с Луизой молча следили за ней. Первым опомнился Дуг Скотт.

— С вами все в порядке, мадам? — будничным тоном поинтересовался он.

Тилли подняла к нему забрызганное грязью лицо, по которому светлыми дорожками текли слезы, и кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— А как Мэт?

Она грустно оглянулась на дом.

— Он ранен, — заключила Луиза.

— Да.

— Тяжело? — Луиза, как всегда, говорила коротко и четко, будто ничего особенного и не произошло.

— Он потерял руку и… и очень много крови.

— Давайте войдем в дом.

Луиза пошла первой. Дети прижались к Тилли. А Кэти все еще стояла, как вкопанная, не сводя глаз с Тилли. Но вот она бросилась к ней и отчаянно зарыдала.

— Ах, Тилли! Ах, Тилли! — только и бормотала она.

Ее громкие рыдания привели в чувство Тилли.

— Успокойся, пойдем, вам всем надо помыться, — сказала она и повернулась к Дугу. — Вы были там?

Он еле заметно кивнул, а Кэти зарыдала еще сильнее.

— Тилли! Это ужас, ужас. Тилли, Тилли!

— Иди в дом, и перестань плакать, — несвойственным ему, повелительным тоном, проговорил Дуг Скотт. — Умойся как следует. Я скоро вернусь. — Выразительно взглянув на Тилли, он повернулся и пошел по склону туда, где дымились руины ранчо.

* * *

Они вымылись и выпили горячего чая, но к еде никто из них притронуться не мог. Не вспоминали они и о том, как им удалось убежать. Только после того как Луиза отправилась на пепелище своего дома, только после этого у Кэти развязался язык. Стоя в дверях, она смотрела вслед крепкой фигурке, выглядевшей очень странно — подвернутое платье Тилли было тесно Луизе в груди, и ей пришлось накинуть сверху шаль.

— Она очень мужественная, — заметила Кэти.

— Как вам удалось спастись? — невпопад спросила Тилли.

— Вероятно из-за того, что я повела себя не совсем хорошо, — робко призналась Кэти.

— Что это значит?

— Я уже собиралась ложиться, когда пришел Дуг и тихонько постучал в окно. — Кэти виновато улыбнулась и начала свой рассказ. — Мы стали с ним разговаривать. — Кэти повесила голову. — И я позволила ему меня поцеловать. — Голова ее склонилась еще ниже, а голос упал до едва различимого шепота. — Тут мы очень испугались, но это было еще до нападения индейцев, потому что неожиданно появилась Луиза и напустилась на Дуга. Она говорила, что у него на уме плохое, что он задумал лишить меня доброго имени, что если бы ты и хозяин были дома, он не осмелился бы явиться ко мне, и что он быстренько сбежит — ищи ветра в поле. — У Кэти перехватило дыхание. Она тяжело вздохнула и продолжила: — В это время мы и услышали дикие крики. Ах, Тилли, что это были за крики! От них кровь стыла в жилах. Дуг замер, как вкопанный. Вопли становились все громче, началась стрельба, полетели факелы. Дуг скомандовал, чтобы мы забирали детей… Мы с Луизой полетели наверх и похватали их. Потом он быстро вывел нас через черный ход, и мы пошли через луг по траве. Я была босая, и мне очень хотелось кричать. Дуг все время подгонял нас. Наконец, мы вышли к реке, и там, не поверишь, он затолкал нас в какую-то грязную дыру. Первая пещерка оказалась слишком маленькой, туда мы все не поместились бы, и Дуг нашел другую. Нам пришлось лезть туда на четвереньках. Время от времени пещерку заливало водой и один раз она дошла мне до талии. Я думала, что умру от холода. Потом Вилли расплакался. Дуг связал ему руки за спиной, а в рот засунул платок. Я боялась, что он может задохнуться. А Жозефина даже рта не раскрыла. Думаю, ей уже приходилось попадать в такую переделку. И это выглядело так чудно, она даже не пикнула. И Луиза тоже молчала, а я… я не могла удержаться и все время охала и стонала, как свинья, которую собрались колоть. А все потому, что страшно промокла, замерзла и была вся в грязи. — Кэти шмыгнула носом и сообщила: — Потом он ударил меня по лицу, — она подняла глаза на Тилли и повторила, — да, ударил. И сказал такое, что меня чуть не вывернуло. Но охать я не перестала. Знаешь, что он мне сказал?

Тилли молчала, и Кэти затараторила снова:

— Никогда, до самой смерти не забуду его шепот: «Если они до тебя доберутся, вот тогда поохаешь! Заткнешься сразу! Они отрежут тебе груди и в глотку запихнут». Вот так он и сказал. Я ему тогда не очень поверила, но ныть перестала. Ах, Тилли, теперь я во все поверю, после того, что там увидела. — Кэти чуть не плакала. — Бедная Ма Первая, ее разрубили пополам и проткнули копьем. Диего и Эмилио — они были там. Но это еще ерунда по сравнению с тем, что они сотворили с мистером Портезом. Когда я подошла, он был прикрыт, как и другие. То, что от него осталось. А еще Первый, Второй и Четвертый, и бедняга Род Тайлер. Потом я услышала, как Мак рассказывал Дугу, что они сделали с мистером Портезом. Они прибили его к двери, и Мак сказал… на нем не осталось ни одной выступающей части. Они обтесали его, как полено, от носа до пяток. И ты знаешь, Луиза подошла к нему, да, да. Она подняла простыню и посмотрела на него. И ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она мужественная, но у нее черствое сердце… Тилли, я хочу домой. О, я хочу домой. Домой, Тилли, домой.

— Ну же, успокойся, перестань плакать.

Прижимая к себе заливающуюся слезами Кэти, Тилли думала: «Они обтесали его, как полено, какой ужас! Боже, боже!» Она никогда не питала симпатии к Портезу, и даже больше, она ненавидела его. Что она сказала, когда они виделись в последний раз? «Придет день и вы будете рады смерти. Вы будете так одиноки, что порадуетесь и смерти». Но он умер не в одиночестве. Оставалась надежда, что Портез успел умереть прежде, чем они принялись резать его на части.

— Я хочу домой.

— Успокойся, пожалуйста. Если ты так стремишься уехать, мы постараемся отправить тебя домой.

— Но только с тобой. — Кэти вскинула голову. — Ты же тоже хочешь домой, правда?

— Да… я хочу уехать. Самое большое мое желание сейчас — сесть на корабль и отправиться домой. Но, Кэти, у меня есть муж. Несмотря ни на что, ему здесь нравится. Я его жена, а потому, куда он, туда и я.

Приласкав Кэти, Тилли направилась в спальню к человеку, который привязывал ее к этой варварской стране.

Глава 11

Прошел месяц. От набега индейцев не осталось и следа. На месте сгоревшего дома поднялся новый, но Луиза не торопилась вселяться в него. Ночевала она на тюфяке в гостиной Тилли, а остальное время проводила с Дугом и Маком, обсуждая планы на будущее.

Два дня подряд она ездила в Хьюстон по поводу завещания отца.

— Не удивлюсь, если он оставил все какому-нибудь десятиюродному племяннику лишь бы насолить мне. — Однако Луиза ошиблась в своих предположениях. — Я купила себе платье и жакет, — сообщила она вернувшись. — Я теперь очень богатая женщина.

Свалившееся на Луизу богатство ни малейшим образом не отразилось на ее характере. Новым было только то, что всюду, куда бы она не ехала с Маком или Дугом, к ним присоединялся Третий, которому чудом удалось спастись от резни. Все считали, что его взяли в плен команчи. Но через неделю он вернулся на ранчо жив и здоров, и рассказал, что с ним приключилось. В тот памятный вечер он взял из загона лошадь, чтобы прокатиться на ней, как проделывал до этого не один раз. Мак и Род Тайлер знали о его ночных прогулках, но помалкивали. В ту ночь страсть к лошадям и спасла ему жизнь. Не успел он вернуть лошадь в загон, как показался передовой отряд команчей. Они собрали всех животных и погнали в прерию пополнить свои и без того многочисленные табуны. Третий пустился в бега…

Шли упорные разговоры о серьезных мерах, которые предполагалось принять в отношении команчей. В штабах готовились приказы, составлялись планы массовой кампании. Но Тилли мало интересовали как слухи, так и работы, полным ходом шедшие на ранчо. Ее единственной заботой оставался Мэтью, состояние которого не улучшалось.

На предыдущей неделе к ним дважды наведывался врач, которого беспокоила рука пациента. Он приезжал и накануне.

— Боюсь, что положение очень серьезное, — сказал он, отзывая Тилли в сторону. — Началось общее заражение крови. Я ничем не могу помочь, остается только молиться.

Тилли подумала, что это, видимо, была его излюбленная фраза. И она с симпатией вспомнила доктора из форта, который не стал бы уповать на Бога, а попытался бы что-то сделать.

— А нет ли какого-нибудь лекарства? — поинтересовалась она.

— Я использовал все возможные средства, — ответил доктор. — Но у него сильный организм, будем надеяться и… молиться.

Был час ночи, слабо светила лампа с прикрученным в ней фитилем. Почти три часа провела Тилли на стуле у постели Мэтью и, вероятно, задремала, потому что вздрогнула, когда он коснулся ее руки.

— Что, дорогой, хочешь пить?

— Нет, ничего… хочу поговорить с тобой.

— Тебе лучше лежать спокойно и не волноваться.

— Я отдыхал слишком долго. Сколько я лежу здесь, несколько лет?

— Еще нет и месяца. — Она заставила себя улыбнуться.

— Каждый час показался мне годом. Подкрути повыше фитиль, чтобы я мог видеть твое лицо.

Тилли прибавила фитиль и повернула к мужу лицо. Она взяла его за руку, и в этот момент его слова, как ножом, рассекли ей грудь.

— Жить мне осталось недолго.

— Пожалуйста, Мэтью, прошу тебя, — закрывая глаза, взмолилась Тилли. — Не надо так говорить.

— Посмотри на меня.

Она открыла глаза.

— Мы должны смотреть правде в лицо и смириться с неизбежностью. Я знаю, что больше ничего сделать нельзя. Возможно, это наш последний разговор.

— Ах? Мэтью, Мэтью…

— Прошу тебя, милая моя, не надо плакать… Просто выслушай меня. Не буду тратить слова, чтобы снова сказать, как люблю тебя. Люблю с тех пор, как увидел. Я так много твердил тебе об этом, что наверное, утомил тебя своими признаниями. И тем не менее — это правда. Правда без преувеличения. Ведь я стал одержим своей любовью. Она начала превращаться в болезненную манию. Я с ревностью следил за каждым твоим взглядом, отданным кому-нибудь другому, даже ребенку. Да. — Голова Мэтью заметалась по подушке. — Каждый такой взгляд я воспринимал как удар сюда. — Он скосил взгляд на свою грудь. — Я знаю, что это плохо, но у меня в голове появились черные мысли. Если бы ты сказала, что оставляешь меня, я бы убил сначала тебя, потом себя. Это правда. А если бы ты ушла к другому, я убил бы и его.

Грудь Мэтью высоко вздымалась.

— Мэтью, пожалуйста, не говори больше ничего, ты утомляешь себя, — сжимая его руку, попросила Тилли, видя, с каким трудом дается ему каждое слово.

— Нет-нет! Тилли, дорогая, я не чувствую усталости, как это не странно. Наоборот, ко мне пришла душевная легкость и умиротворение, которых я не знал раньше. Всю жизнь мне не давала покоя страсть! Страсть к тебе. Я уже сказал, что она превратилась в настоящую манию, навязчивую идею. И, несмотря на внутренний покой, мания эта не отпускает меня и сейчас. — Теперь Мэтью стиснул ее руку с необычной для больного силой, а в его глубоко запавших глазах вспыхнул было огонь. — Я хочу, чтобы ты дала мне обещание, Тилли.

Тилли поперхнулась и не сразу смогла ответить ему.

— Да, дорогой, проси о чем хочешь. Но, поверь мне, ты поправишься.

Мэтью встряхнул ее руку, выражая свое раздражение.

— Поклянись, что не нарушишь обещание, — изменившимся голосом произнес он.

— Да, дорогой, я все исполню.

— Тогда поклянись, что никогда больше не выйдешь замуж.

— О, Мэтью! — Глаза ее расширились, на лице отразилась жалость.

— Обещай. Я хочу услышать это от тебя.

В этот момент в ее ушах зазвучал бабушкин голос: «Эх, Пегги Ричардсон, бедняжка Пегги Ричардсон! Она пообещала умирающей матери, что не выйдет за Билли Конвея. И посмотри, во что она превратилась: вся высохла, сморщилась, на всех бросается. Умирающие за многое в ответе». И теперь Мэтью, которого она любила всем сердцем, просил ее не выходить больше замуж. Но разве кто-нибудь еще ей нужен? Никто! Никогда! Тилли крепко прижала руку мужа к своей груди.

— Обещаю, обещаю.

— Скажи: «Мэтью, я никогда не выйду замуж. Никто не займет твое место».

— Мэтью, дорогой! Обещаю никогда больше не выходить замуж. Никогда другой мужчина не займет твое место. — Слова давались ей с трудом, вырываясь из сердца.

Тело Мэтью набрякло и вдавилось в постель. Он закрыл глаза, и рука его перестала сжимать ее пальцы. Неожиданно Тилли осознала, что ее постигло настоящее горе. Горе более тяжелое, чем то что она испытала во время первого набега или, когда она считала детей погибшими. Тилли даже согнулась и погрузилась в немое оцепенение, глядя на Мэтью. Если он умрет, а он умрет, она давно это чувствовала, то почему бы ей не уйти вместе с ним?

А что будет с детьми? Ребенком Марка и ребенком Мэтью. Пусть он отказывался ее признавать, но она-то считала девочку его дочерью.

Усталость, страшная усталость навалилась на нее. Тилли откинулась на спинку своего кресла.

На рассвете ее разбудила Кэти. Девушка уже давно находилась в комнате. Но первое, что она сделала — накрыла лицо Мэтью простыней.

Тилли уставилась на эту простыню, которая на ее глазах стала синей, потом черной, затем превратилась в гроб, черный гроб. Она видела, как гроб опускают в могилу, а в нем того, ради кого стоило жить. Смерть отняла у нее его отца и теперь навеки разлучила и с ним. Она несла смерть всем, кто находится рядом. Тилли вспомнила Ганса Майера, Хэла Макграта. Она погубила столько жизней, сколько индейцы. И она увидела индейца. Он шел к ней прямо через постель. Краска покрывала его лицо, но она различала морщины у него между бровей, отчетливо видела его крупный нос, раскрытый рот. На нее наступала голова бизона и рога были нацелены прямо на нее. Но перед тем как приблизиться вплотную, индеец остановился, и они взглянули друг другу в глаза, как это произошло недавно. Потом он взмахнул томагавком и ударил ее по голове. И в тот момент, когда топор обрушился на ее голову, Тилли подумала, что ее мечта осуществилась, и она уходит вслед за Мэтью.

Глава 12

Ярко светило солнце. Много дней Тилли смотрела на него в окно, но только теперь впервые заметила. Жаркое марево, как покрывало, окутывало ранчо. На дворе снова выросли дома, высокие и низкие. Неужели здесь когда-то было дымящееся пожарище? Временами сознание у нее мутилось, она впадала в забытье, а потом удивлялась новым постройкам. Но исчез флигель, не стало барака и дворца Альваро Портеза. Почему она продолжала думать о нем с сарказмом. Он умер страшной смертью, которая во много раз превышала мыслимую кару за все совершенное им в жизни зло. Даже Христос не знал таких мучений. Но он не ведал об индейцах. Когда-нибудь она соберется с силами, спустится с холма и посмотрит новый дом Луизы, обставленный модной мебелью. По словам Кэти, кое-какие вещи выглядели ничуть не хуже, чем обстановка в поместье Сопвитов.

Тилли постоянно видела, как вокруг ранчо сновали повозки. На них привозили лес, приезжали рабочие, которые стучали и стучали молотками. Иногда ей казалось, что гвозди входят прямо в голову, разрубленную томагавком, и по ее лицу струится кровь, а Кэти с Луизой вытирают ее.

Сколько раз ей пришлось сражаться с индейцами? После одной из таких битв Тилли очнулась в руках Дуга Скотта. Он крепко держал ее, и на какой-то миг ей показалось, что это Мэтью обнимает ее, и она прижалась к нему щекой, но он заговорил, и она поняла свою ошибку.

Однажды Тилли потихоньку встала с постели и взяла ружье. Она проделала все очень тихо, потому что знала: вокруг коварные индейцы. Она легла на пол, сжимая ружье и целясь в прыгнувшего в комнату через окно индейца. Но на этот раз Мак помешал ей прицелиться как следует. После этого они привязали ее к кровати, отдав на милость изуверам. Жестокие, какие они все жестокие, те, что вокруг, даже белые.

Нескоро Тилли стала узнавать знакомые лица, но даже тогда ее продолжали поить настойкой опия и аниса.

Теперь она лежала в подушках, составленных так, чтобы можно было смотреть в окно. Должно быть, она доставляла всем много хлопот на протяжении прошедших недель, а может быть, и месяцев. Неужели она пролежала в кровати целях пять месяцев. Когда-то, очень давно, она тоже тяжело болела, но сейчас чувствовала, что ей не станет лучше никогда. И всю оставшуюся жизнь она останется прикованной к этой кровати. С ее ногами не произошло ничего особенного, просто у нее пропало желание ходить. Ей хотелось умереть, и она умерла — душой. Она оставалась равнодушной даже к Вилли. Она смотрела в его красивые глаза, один из которых не знал света, другой что-то пытался разглядеть, она ощущала на шее его руки, слышала голос, звавший ее: «Мама! Мама! Встань, мама. Погуляй со мной», но душа ее оставалась глуха к его просьбам. Ничто не могло растопить сковавший ее холод. И только смутная тревога заполняла ее сердце.

У Жозефины появилась привычка гладить ее по скулам. Девочка будто проверяла ее кожу на ощупь. «Мама, мама», — шептала она, но Тилли была безучастной и к ее призывам. Она только смотрела на нее полными любви глазами. Она была уверена, что они полны любви, но вернуть чувство не могла.

Рядом она видела Кэти, которая, вероятно, тоже болела. Она, правда, не лежала в постели, но от ее былой живости не осталось и следа, и не слышно стало ее беззаботной веселой болтовни. Не изменилась, казалось, одна лишь Луиза, сохранившая прежнюю энергичность и деловитость. Но и ее энергии не хватало, чтобы пробудить к жизни омертвевшую душу Тилли. Неужели радость жизни не вернется к ней? Как-то Тилли услышала, что Луиза сказала Кэти:

— Лучше бы она по-прежнему бушевала, а не сидела, как тело без души. Что-то надо делать, но что? Просто ума не приложу. Может быть, нужен еще один набег, чтобы она очухалась.

— О, не говори так, не надо напоминать, — простонала в ответ Кэти.

И вот теперь в комнату входила Луиза с письмами в руках.

— Только что пришла почта, — сказала она и положила письма на постель. — Думаю, это тебя развлечет.

— Прочитай мне их, — попросила Тилли, когда Луиза подтолкнула письма к ней.

— И не подумаю. Это личные письма, адресованные тебе, ты их должна прочитать сама. Я их тебе распечатаю, вот и все, — с этими словами Луиза раскрыла три конверта, достала из одного сложенный листок и сунула его в руки Тилли. — На, читай. Я зайду попозже, и ты расскажешь мне все новости.

Тилли осторожно подняла письмо к глазам, и взгляд ее сразу же скользнул вниз к подписи. Письмо пришло от Джона.

«Дорогая Тилли, — писал он, — не могу найти слов. Могу только сказать, что я потрясен до глубины души. Мне не хочется верить, что Мэтью больше нет. Мне не приходило в голову, что он может когда-то умереть. Жизнь всегда била в нем ключом. Он был — сама жизнь. Дорогая Тилли, как, должно быть, тебе сейчас тяжело.

Отсылаю это письмо немедленно. Мы с Анной говорим тебе: „Возвращайся! Ты нужна нам. Мы ждем тебя с нетерпением". Писать больше не могу, сердце мое разрывается от горя. Прими нашу горячую любовь. Позволь мне называть себя твоим братом. Джон».

Джон. Джон. Дорогой Джон. Тилли вдруг захотелось его увидеть, услышать его голос, милое заикание. Он звал ее домой. Да, она хотела домой.

Тилли представила, как встает, собирает чемоданы, берет детей за руки и ведет их мимо пожарища. Хотя нет, ранчо возродилось из пепла и стало значительно лучше. Под руководством Луизы жизнь здесь станет намного приятнее. Но только не для нее. Она пройдет с детьми мимо, сядет в экипаж, и они поедут в Галвестон, к морю… Да, в Галвестон, где море.

Письмо выпало из ее рук. Приложив руки к бедрам, Тилли помогла себе сесть. Затем перевела взгляд на свои укрытые одеялом ноги и пошевелила пальцами.

Если она сможет ходить, то сможет уехать домой. Тилли с трудом подтянула колени и также с трудом спустила ноги на пол. Она попыталась встать, но не удержалась от слабости и повалилась на постель.

Сможешь ходить — сможешь поехать домой.

Эти слова как будто вспыхнули перед ее глазами. Тилли снова поднялась и ухватилась за изголовье кровати, потом глубоко вздохнула и огляделась. Комната выглядела по-новому — была передвинута кровать и кое-что из мебели. В дальнем углу стоял маленький туалетный столик. Взгляд Тилли остановился на нем. Сильно ли она изменилась? Очевидно было одно — на костях совсем не осталось мяса. Кожа на ощупь представлялась шершавой, волосы — сухими. Тилли взялась за стул и, опираясь на него, неуверенно ступая, двинулась к туалетному столику. Добравшись до него, она села не сразу, а сначала оперлась о него и перевела дух. Но вот она села, заглянула в зеркало и тихо ахнула.

Кто эта незнакомая женщина? Тилли даже невольно оглянулась, чтобы посмотреть, не стоит ли кто позади. Но нет, рядом никого не оказалось. В зеркале отражалась она и никто другой. Но она по-прежнему не могла узнать лица, таким неожиданно старым оказалось оно. Кожа плотно обтягивала заострившиеся скулы. Никаких морщин, только туго натянутая кожа. А что там надо лбом? Наверное, игра света. Тилли посмотрела в окно, потом опять взглянула в зеркало. Ее руки сами собой потянулись к волосам, ее прекрасным волосам, которые так любил Мэтью. Они были приподняты и высоко уложены. Каждое утро Кэти делала ей прическу. Девушка становилась за низкой спинкой кровати, расчесывала волосы, убирая их со лба. Тилли до этого мало задумывалась о своих волосах, ей только казалось, что они уже не такие густые. Но здесь ничего не поделаешь. Когда человек серьезно болен, волосы его начинают редеть. Но это же совсем не ее волосы. У нее они были каштановые, с золотистым отливом, а в зеркале она видела совершенно белые.

Тилли обернулась на звук открывающейся двери.

— Тилли. — Кэти не поверила своим глазам.

— Мои волосы, Кэти! Что с моими волосами?

— Да-да, — подтвердила Кэти, медленно подходя к ней. — Это все из-за переживаний.

— Но они же совсем… белые, Кэти.

— Да, Тилли. Но они все равно красивые. Мне кажется, такой цвет тебе больше подходит…

— Кэти! Кэти! — Что-то щелкнуло у нее внутри, как будто поднялась створка шлюза. Вода прорвалась вместе с резким пронзительным криком. Она лилась из ее глаз, носа, брызгала из горла. Оказались затронутыми даже почки. Тилли захлебывалась рыданиями, на звук которых прибежали дети. Они встали в дверях и тоже заплакали.

Оказавшийся в это время на кухне Третий сразу понял, в чем дело и со всех ног бросился на ранчо к Луизе, которая не стала ни жалеть, ни успокаивать Тилли.

— Вот-вот, очень хорошо, наконец-то, — с сияющим лицом говорила она. Луиза, как и Кэти, обняла Тилли, но не стала говорить слов утешения. — Давай, давай, — только и сказала она. — Пусть они текут. Ничего лучшего я не видела уже давно. Плачь! Пусть все пережитое уйдет из тебя. Прошлому конец. Пусть его смоют слезы. Теперь ты начнешь жизнь заново. Кэти, приготовь крепкого чая и добавь в него виски, — распорядилась она.

— Да, мадам, да, мадам. — Кэти тоже плакала, но одновременно улыбалась сквозь слезы.

А Луиза, оставшись с Тилли, довела ее до кресла и усадила. Но когда она решила, что нужно положить конец рыданиям, то взяла полотенце и решительным жестом вытерла ей лицо.

— Все, теперь хватит! Хорошенького понемножку. Теперь ты очистилась. Все прошлое смыло слезами. Ты возьмешь себя в руки и уедешь отсюда. И от тебя будет зависеть, где и как тебе жить дальше.

Глава 13

Казалось, они собирались невероятно долго, а все их имущество уместилось в два дорожных сундука и четыре чемодана. Содержимое чемоданов в основном состояло из детских вещей и игрушек.

У Кэти имелся свой сундук. Но ей никак не удавалось его уложить. Она клала в него какую-нибудь вещь, потом доставала обратно.

— Там мне это не понадобится, — приговаривала она.

После того как Кэти в очередной раз повторила эти слова, Тилли заставила себя повнимательнее присмотреться к девушке. Усилие стоило ей большого труда. Она обнаружила, что ей плохо удается продолжительное время задерживать внимание на чем-то. Но все-таки она сделала вывод, что Кэти ведет себя как-то странно. Сначала Тилли объяснила это следствием пережитого шока. Кэти досталось тоже очень сильно, хотя она не испытала такого потрясения, как сама Тилли.

— Что с тобой? — спросила она у Кэти.

— Со мной? — удивленно и растерянно переспросила девушка. — Ничего такого, что не могло бы вылечить два-три морских путешествия, долгий приступ морской болезни и поездка в поезде.

— Тебе в самом деле хочется уехать домой?

— А ты как думаешь? — немного помолчав, вопросом на вопрос ответила Кэти, склоняясь над своим сундуком. — И представь, как ты появишься в особняке без меня? Вы меня слышите, мадам?

— Ты стала какая-то странная в последнее время, после Рождества особенно.

— В последнее время мы все ведем себя странно, — выпрямляясь, заметила Кэти. — Уверена, никто из нас до конца жизни не сможет по-настоящему прийти в себя.

— Да, возможно, ты и права.

— Я знаю, что права. — Она отвернулась к огню, притихшая, совсем не похожая на себя.

Все прояснилось вечером накануне отъезда. Луиза не отходила от них весь день. Но только раз завела разговор о расставании.

— Как перелетных птиц, вас тянет домой, и ничто не может заставить вас остаться. Но я буду скучать о тебе, Тилли.

— Мне тоже будет тебя не хватать, Луиза. Но я должна уехать.

— Знаю, уехать тебе необходимо. А Кэти того же мнения? — неожиданно спросила Луиза.

— Да, конечно, насколько мне известно, — немного удивленно ответила Тилли.

— Это насколько известно тебе, — многозначительно заметила Луиза и, по своему обыкновению, ушла, не договаривая.

Вечером на пороге возник Дуг. Кэти была наверху с детьми, о чем Тилли ему и сказала.

— Кэти наверху, я позову ее.

— На этот раз я пришел не к ней, а к вам, мадам.

— Хорошо, Дуг. Входи, давай поговорим.

Дуг вошел. Он снял свою широкополую шляпу и держал ее спокойно, пальцы его не теребили поля. Он сразу перешел к делу.

— Не знаю, мадам, как вы на это посмотрите, но мне нравится Кэти. Я о ней высокого, очень высокого мнения. И, как я выяснил, она так же думает обо мне. Поэтому я изо всех сил старался убедить ее остаться и выйти за меня замуж. И свадьбу отпраздновали бы вместе. Как вы, наверное, знаете, мисс Луиза собирается выйти замуж за Мака.

На лице Тилли отразилось неподдельное удивление.

— Эх, выходит, я разболтал секрет. — Дуг сокрушенно хлопнул себя шляпой по колену. — Но она обязательно бы вам рассказала до вашего отъезда. Она предложила мне стать помощником Мака и обещала, что у меня будет свой дом, этот дом, прошу прощения, если мы с Кэти поженимся.

— И что же на это сказала Кэти? — с застывшим лицом спросила Тилли деревянным голосом.

— Она только и твердит о том, что нужна вам, что приехала с вами, что с вами должна и уехать. У вас был один ребенок, а теперь вы уезжаете с двумя, и вам без нее не управиться.

Тилли задумчиво отвернулась. Ее собственное горе отстранило ее от всего, что делалось вокруг. Она перестала замечать, что творится у нее под носом. Если Кэти уедет, она упустит свой последний шанс — этого хорошего парня. А в том, что Дуг Скотт человек порядочный, Тилли нисколько не сомневалась. Она не сомневалась и в том, что это последняя возможность для Кэти выйти замуж — ведь она не отличалась красотой и вышла из того возраста, когда девушка может позволить себе быть разборчивой. Правда, Кэти, по сути дела, никогда выбирать и не приходилось.

Словно услышав их разговор, на пороге за спиной Дуга появилась Кэти.

— Я же все тебе уже сказала, — сухо проговорила она, обращаясь к Дугу.

— Да, Кэти, я помню все, что ты мне говорила, но последнее слово за мной.

Кэти и Тилли переглянулись.

— Если бы не я, ты осталась бы с Дугом? — тихо спросила Тилли.

— Это все равно, что сказать: если бы не луна, не было бы приливов. Глупо об этом спрашивать.

— Перестань болтать ерунду, Кэти. Ответь прямо, — строго потребовала Тилли. — Скажи честно и откровенно: «Да» или «Нет».

Кэти молчала. Голова ее непроизвольно повернулась к Дугу, высокому, сильному и красивому мужчине — мечте всей ее жизни. Хотя она никогда и не надеялась, что ее мечта может когда-нибудь осуществиться. Таким толстушкам, с простым лицом, которые могут похвастаться разве что только бойким языком, а это не такое уж и большое достоинство, не приходится рассчитывать на многое. Но она нужна была этому человеку. Он говорил ей о своей любви, а еще обнимал и целовал, и при этом весело смеялся, потому что ему приходилось ставить ее на чурбан. Ей больше никогда в жизни не встретить такого человека. Да и вообще, сможет ли она выйти замуж? На кого ей надеяться в Англии, когда они вернуться в поместье? На дворецкого? Лакея? Они в ее сторону и не взглянут. Нет, для нее может найтись разве что немолодой вдовец, у которого полон дом детишек. А здесь перед ней стоял симпатичный парень, молодой и крепкий. А еще мисс Луиза собиралась отдать им этот дом. Она и вообразить не могла, что у нее когда-нибудь может появиться собственный дом, да еще такой чудесный. Но есть еще и преданность, тесная связь с Тилли, когда-то Тилли Троттер, Тилли Сопвит сейчас. А когда вернется домой то станет одинокой хозяйкой в поместье. А что ожидает ее? Единственное утешение, что дома она освободится от страха перед индейцами.

У нее все холодело внутри при одной только мысли об индейцах. Но теперь с ней был Дуг, и он уж постарался бы не подпускать к ней индейцев, пока жив.

— Ответь мне, Кэти.

— Хорошо, я откровенно отвечу тебе. Если бы меня не волновала ты и дети, я бы осталась с Дугом.

— Тогда дело решено. — Тилли повернулась к Дугу. — Больше не стоит говорить об этом, Дуг, она остается.

— Ах, мадам! — Он протянул ей руку, и она, чуть помедлив, пожала ее.

Потом оба повернулись к Кэти. Девушка стояла с опущенной головой, а по ее щекам ручьями текли слезы.

— Хватит носом хлюпать, — к Тилли вернулся ее прежний тон, — не из-за чего реветь. Если я благополучно переплыву с двумя детьми океан, то передам твоей матери, что вы с Дугом приедете ее навестить в будущем голу или через годик.

— О! — Кэти бросилась к Тилли, и они крепко обнялись.

— Уведи ее отсюда, — сказала Тилли, подталкивая к Дугу Кэти, — иначе она перебудит детей.

Она осталась одна и наблюдала, как высокий, худощавый мужчина спускается вместе с Кэти по ступенькам, бережно обнимая ее за плечи. Потом она закрыла дверь и прислонилась к ней, прижав руку ко рту. Что она будет делать без Кэти? Кэти не только помогала ей с детьми, но была единственным человеком, с кем она могла поговорить откровенно. Кэти знала все! Знала всю ее жизнь. Ах, Кэти, Кэти! Почему ты так поступила. На мою долю выпало столько страданий. Силы мои на исходе.

Тилли вдруг распрямилась и спросила себя, а почему она стала любовницей Марка? Зачем вышла замуж за его сына Мэтью? Зачем? Почему? Отчего?

Она не находила для себя ответа, но она знала наверняка: Кэти тоже имеет право на любовь.

* * *

Четыре дня спустя, в девять часов утра, Тилли стояла на палубе корабля: Вилли с одной стороны, Жозефина — с другой. Кругом было полным-полно народа, но Тилли казалось, что они одни.

Затуманенным взором смотрела она на всех, кто провожал ее: Луиза стояла рядом с Маком, Дуг крепко обнимал за плечи Кэти. Все махали ей руками. Даже Третий, гордый упрямец Третий, не отставал от других. Тилли, не отрываясь, смотрела на Кэти. Дети кричали: «До свидания, тетя Луиза! До свидания, мистер Макнилл. До свидания, мистер Скотт! До свидания, Третий. До свидания, Кэти». Кэти они крикнули «до свидания» три раза.

Тилли молчала — у нее вдруг пропал голос. Но если бы и крикнула, то беззвучно. Тяжкое одиночество завладело ее душой, хотя она хорошо знала, что такое одиночество. Но сейчас это было что-то другое — она ощущала себя покинутой. Почему все, кого она любила, оставляли ее? Дедушка, бабушка, жена священника, потом Марк и Мэтью! Ох? Мэтью, Мэтью… А теперь еще и Кэти.

В эти минуты она забыла, что возвращается к Джону и Анне, двум людям, искренне любящим ее. Она думала только о жителях деревни и тех дамах, что смотрели на нее с пренебрежением, когда она была еще Тилли Троттер — девица. Тилли Троттер — девица. Так, принимавший ее на работу в шахту служащий, записал в своей книге. Потом она была Тилли Троттер — любовница. Затем она стала миссис Сопвит — жена. Теперь же она именовалась миссис Тилли Сопвит — вдова. Скорее всего, она останется в этом звании до конца жизни, если выполнит последнюю просьбу Мэтью. Конечно, она ее выполнит. И это будет совсем не трудно — у нее нет ни малейшего желания снова выходить замуж. Нет! Никогда!

Фигурки на причале превратились в едва различимые точки. Дети перестали махать и тянули ее за собой. Тилли повернулась и повела их в каюту. Там она присела на край койки, собираясь снять с них верхнюю одежду. И тут малыши, не сговариваясь, взобрались на койку и с двух сторон обняли ее за шею.

— Мама! Мама! — повторял Вилли, а Жозефина повернула к себе голову Тилли — так она делала всегда, когда хотела целиком завладеть ее вниманием:

— Я люблю тебя, мама, — сказала девочка, глядя на Тилли круглыми блестящими глазами индеанки.

Тилли смотрела на нее, а в голове звучали слова Мэтью: «Уезжай домой с Вилли, а Жозефину оставь». И теперь она спрашивала себя, как объяснит дома, почему привезла с собой это хрупкое создание — дитя чужого народа. «Я люблю тебя, мама», — сказала Жозефина. Ребенок будет называть ее мамой, а где доказательство, что она не ее мать? Жозефина была на год старше Вилли, но значительно меньше ростом. Ее метрика отсутствовала. Что же ей ответить сплетникам, которые не упустят возможности позлословить? Что это — незаконнорожденная дочь моего мужа!

— Мама, — маленькие пальчики снова тронули ее подбородок.

— Слушаю, моя милая.

— Я люблю тебя, мама.

— Знаю, детка. И я тебя тоже очень люблю. Да, я тоже тебя люблю. — Прижимая к себе детей, Тилли устремилась мысленным взором за океан, в далекий-далекий край между Шилдсом и Ньюкаслом, и вполголоса попросила, вкладывая в сои слова всю силу и искренность души: — Господи, помоги мне… и ей.

Примечания

1

Троттер по-английски означает «свиная ножка» (прим. перев.).

2

Дортуар — коллективная спальня в закрытых учебных заведениях (пансионах, интернатах и т. п.). — Прим. перев.

Content

Кэтрин Куксон
Нарушенная клятва

Часть I Назад, к началу

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть II Возвращение домой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть III Ребенок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть IV Тилли Троттер замужем

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания