Диана Уинн Джонс

Волшебники из Капроны

От автора

Мир Крестоманси не похож на наш. Это мир, параллельный нашему, — мир, где творить волшебство так же нормально, как заниматься математикой, и где во многом сохраняются старинные обычаи и уклад жизни. Италия все еще раздроблена на множество карликовых государств, в каждом из которых есть свой герцог и своя столица. В нашем мире Италия давно уже стала единой страной.

Хотя два этих мира никак между собой не связаны, история, которую я здесь рассказываю, каким-то образом дошла до нас. Правда, в ней оказалось много пробелов, и мне пришлось заполнять их. По моей просьбе Кэри Дэвис, Гейнор Харви, Элизабет Картер и Грэм Болстон выяснили, как разворачивался поединок между двумя кудесниками. А мой муж, Дж. А. Барроу, пользуясь советами Бейзила Коттла, нашел подлинные слова «Капронского Ангела». И мне хочется от всей души поблагодарить своих помощников.

Глава первая

Нет ничего труднее на свете, чем правильно сотворить чары. Дети из семьи Монтана знали об этом чуть ли не с пеленок. Сотворить заклинание не штука, это может каждый. Но чтобы оно — написанное ли, произнесенное или пропетое — сработало, тут все должно быть правильно, а то такого можно натворить…

Вот, например, Анджелика Петрокки чуть-чуть сфальшивила, взяла не ту ноту, и ее отец стал ярко-зеленым. Вся Капрона — да что Капрона, вся Италия — несколько недель про это гудела.

Лучшие чары и сегодня поступают из Капроны, несмотря на недавние волнения из-за Дома Монтана и Дома Петрокки. Если вы знаете верные слова — те, которые работают, когда нужно наладить приемник или вырастить помидоры, — то вполне вероятно, что кто-то из вашей семьи отдыхал в Капроне и привез заклинание оттуда. В Капроне на Старом мосту стоят два ряда каменных лавочек, обвешанных, как флажками, длинными разноцветными конвертами, пакетиками и свитками.

Впрочем, в Италии чары можно достать в каждом чародейном доме. И все они будут с этикетками, указанием, как их употреблять, и фирменным знаком изготовителя. Хотите узнать, кем изготовлены ваши чары, — поройтесь в семейном архиве. Если вам попадется инструкция на листке вишневого цвета с эмблемой в виде черного леопарда, значит заклинание из Дома Петрокки. А если наткнетесь на салатно-зеленый конверт с крылатым конем, значит оно изготовлено в Доме Монтана. Оба дома поставляют такие отменные чары, что люди, не очень сведущие в этом деле, полагают, будто даже конвертами можно творить волшебство. Это, конечно, ерунда. Потому что, как не раз слышали Паоло и Тонино, заклинание — это правильные слова, правильно произнесенные.

Оба великих дома — Петрокки и Монтана — восходят к тем временам, когда было основано само государство Капрона (а это произошло более семисот лет назад). И между ними царит лютая вражда. Они даже не разговаривают друг с другом. Случись кому-нибудь из рода Петрокки, проходя по узким, мощенным золоченым булыжником улочкам Капроны, встретить кого-нибудь из рода Монтана, оба отведут глаза в сторону и бочком-бочком поспешат миновать друг друга, как если бы обходили вонючий хлев. Их дети ходят в разные школы, и каждому наказано: не сметь и словом перекинуться с ребенком из другого дома!

Бывает, однако, иногда молодежь из обоих домов — Монтана и Петрокки, — прогуливаясь вечером по широкой улице Корсо, столкнется там невзначай. В таких случаях все остальные капронцы немедленно прячутся кто куда. Потому что хватает страху, когда эти Монтана и Петрокки пускают в ход кулаки и камни, а если они принимаются насылать друг на друга чары, тут ужас что может случиться.

Однажды по милости неистового Ринальдо Монтаны на Корсо три дня с неба плюхались коровьи лепешки. Среди туристов воцарилось глубокое уныние.

— Один из Петрокки мне надерзил, — заявил Ринальдо, сверкнув самой искрометной своей улыбкой. — А у меня в кармане случайно оказалось новенькое заклятие.

Петрокки сердито заявили, что Ринальдо переделал свое заклинание в разгар схватки. Кто же не знает, что все его чары — любовные!

В обоих домах взрослые сами никогда не объясняли детям, отчего между Монтана и Петрокки пошла такая вражда. Рассказать об этом по заведенному порядку предоставлялось старшим братьям и сестрам, родным и двоюродным. Паоло и Тонино снова и снова слушали эту историю от сестер Розы, Коринны и Лючии, от двоюродных братьев и сестер — Луиджи, Карло, Доменико и Анны, а затем и от троюродных — Пьеро, Луки, Джованни, Паулы, Терезы, Беллы, Анджело и Франческо. И сами рассказывали ее шестерым младшим двоюродным, по мере того как те подрастали. Монтана были большой семьей.

Молва гласит, что двести лет назад старый Рикардо Петрокки забрал себе в голову, будто герцог Капронский заказывает у семьи Монтана больше заклинаний, чем у Петрокки, и написал старому Франческо Монтане презлющее письмо. Франческо страшно рассердился и немедля пригласил всех Петрокки на парадный обед. Он-де придумал новое блюдо и хочет, чтобы Петрокки его отведали. И тут же скатал из письма Рикардо Петрокки длинные тонкие жгутики и произнес над ними одно из самых сильных своих заклятий. И они превратились в спагетти. Петрокки уплетали их за обе щеки, и все заболели, а Рикардо тяжелее всех, потому что нет ничего хуже, чем объесться собственными словами. Он не простил Франческо Монтану, и с тех пор обе семьи живут в непримиримой вражде.

— Вот так появились спагетти, — завершала эту историю Лючия, которая чаще других ее рассказывала, хотя была старше Паоло всего на год.

Лючия же шепотом поведала им о том, какие ужасные, языческие порядки заведены у Петрокки. Мол, Петрокки никогда не ходят к мессе и никогда не исповедуются, никогда не купаются и не меняют белья, а также не женятся, но при этом — тут шепот становился еле слышным — детей плодят, как котят, а лишних детей вполне способны топить, как тех же котят; известно, что они, бывало, поедали лишних дядюшек и тетушек; к тому же они невозможные грязнули, так что от Дома Петрокки пахнет на расстоянии, а жужжание мух слышно по всей виа Сант-Анджело.

Там было еще много всего подобного, кое-что даже похуже: у Лючии было живое воображение. Паоло и Тонино поверили каждому ее слову и возненавидели Петрокки всеми фибрами души, хотя прошли годы, прежде чем они увидели первого Петрокки собственными глазами. Еще совсем маленькими они однажды утром улизнули из дома и добрались по виа Сант-Анджело почти до самого Нового моста: очень уж им хотелось взглянуть на Дом Петрокки. Но ни запаха, ни жужжания мух, которые должны были привести их куда надо, они не обнаружили, а сестра Роза нашла их прежде, чем они нашли Дом Петрокки. Роза — она была на восемь лет старше Паоло и уже тогда совсем как взрослая — посмеялась над их трудностями и по доброте душевной отвела к Дому Петрокки, стоявшему вовсе не на виа Сант-Анджело, а на виа Кантелло.

Их ожидало разочарование. Дом был точно такой же, как Дом Монтана. Такой же большой, как Дом Монтана, из того же золотистого капронского камня и, наверное, такой же старый. Внутрь вели огромные ворота из сучковатого дерева — точно такие же, как их собственные, а на стене над воротами возвышалась такая же, как у них, золоченая фигура ангела. Роза пояснила, что оба ангела поставлены в память о том ангеле, который явился первому герцогу Капронскому и принес ему с неба свиток с нотами. Но об этом мальчики знали. Паоло отметил, что от Дома Петрокки вроде бы не очень пахнет, и Роза, прикусив губу, ответила, что на фасаде чрезвычайно мало окон, да и те закрыты наглухо.

— Думаю, у них, как и у нас, все происходит во дворе, — решила она. — Все запахи, наверное, там и собираются.

Мальчики с нею согласились и решили подождать, пока не выйдет кто-нибудь из Петрокки. Но Роза сказала, что это было бы очень глупо, и потащила их домой. И пока она уводила их, они все оглядывались и увидели, что на Доме Петрокки четыре золоченые башенки — по одной на каждом углу, тогда как на Доме Монтана всего одна, надвратная.

— Это потому, что Петрокки — задаваки, — объяснила Роза. — Пошли, пошли, — поторопила она их.

Поскольку каждую башенку венчал шатер, крытый фасонной черепицей, такой же, как на крышах по всей Капроне, они не показались Паоло и Тонино чем-то сверхзамечательным, да и спорить с Розой им не хотелось. Они были разочарованы в своих ожиданиях, а потому послушно последовали за ней в Дом Монтана и, миновав собственные ворота из сучковатого дерева, возвратились в свой бурлящий двор. Там Роза их отпустила и тут же помчалась вверх по лестнице в галерею.

— Лючия! — кричала она. — Где ты, Лючия? Мне надо поговорить с тобой!

Двери и окна открывались во двор по всей окружности, а с трех сторон его охватывала галерея с деревянными перилами и черепичной крышей, ведущая в комнаты верхнего этажа. Дядюшки, тетушки, двоюродные братья и сестры, а также кошки — все были заняты кто чем: смеялись, стряпали, обсуждали заклинания, купались, загорали и просто дурачились. Паоло вздохнул с облегчением.

— Сомневаюсь, что в Доме Петрокки жизнь бьет ключом, — сказал он, подхватывая ближайшую кошку.

Не успел Тонино согласиться с братом, как оба оказались в ласковых объятиях тети Марии; она была толще тети Джины, но не такая толстая, как тетя Анна.

— Куда же вы запропастились, милые мои? Я уже полчаса, а то и больше жду вас на урок.

В Доме Монтана все усердно трудились. А Паоло и Тонино обучались первым правилам волшебства. Если тетя Мария не могла ими заняться, урок им давал отец — Антонио. Антонио был старшим сыном главы Дома Монтана, Старого Никколо, и после его смерти должен был возглавить семью. Это, считал Паоло, тяжелым грузом лежало на его отце. Худой, нервный, он смеялся куда реже, чем другие Монтана. И был не такой, как они. Вместо того чтобы предоставить отцу выбрать ему жену в одном из чародейных домов Италии, он, отправившись погостить в Англию, вернулся оттуда женатым на Элизабет. Элизабет обучала мальчиков музыке.

— Если бы я учила эту Анджелику Петрокки, — любила она повторять, — никто по ее вине не стал бы зеленым.

Старый Никколо говорил, что Элизабет — лучшая музыкантша в Капроне. Именно поэтому, если верить Лючии, Антонио сошла с рук его женитьба. Но Роза говорила, что это глупости. Роза очень гордилась тем, что она наполовину англичанка.

Паоло и Тонино, пожалуй, больше гордились тем, что они Монтана. Ведь это замечательно — знать, что принадлежишь к семье, которая всему миру известна как величайший чародейный дом в Европе, если не считать Петрокки. Иногда Паоло просто изнывал от нетерпения: когда же он наконец вырастет и станет таким, как его кузен, неистовый Ринальдо! Ринальдо все давалось легко. Девушки в него влюблялись, заклинания у него рождались на лету. Он еще в школе создал семь новых заклинаний. А в наши дни, как сказал Старый Никколо, сотворить новые чары — дело нелегкое. Их и без того уже пруд пруди. Паоло восхищался Ринальдо беспредельно. Вот кто настоящий Монтана, говорил он Тонино.

Тонино не возражал: он был на год с небольшим младше Паоло и очень уважал его мнение; правда, самому ему всегда казалось, что настоящий Монтана как раз Паоло. Паоло все схватывал сразу — не хуже Ринальдо. Мог без всякого колдовства заучить то, на что Тонино потребовалось бы много дней. Тонино был тугодум. Ему, чтобы запомнить что-то, приходилось это повторять и повторять. А Паоло — так казалось Тонино — родился с даром к волшебству, какого у него самого и в помине не было.

Временами Тонино впадал в глубокое уныние: ну почему он такой неспособный! Никто его этим не попрекал. Сестры, даже книжница Коринна, часами сидели с ним, помогая. Элизабет заверяла, что он ни разу не взял ни одной фальшивой ноты. Отец бранил его за излишнее усердие, а Паоло уверял, что в школе Тонино оставит далеко позади всех остальных ребят. Паоло уже ходил в школу, и школьные предметы давались ему так же легко, как волшебство.

Но когда Тонино пошел в школу, он оказался таким же тугодумом, каким был дома. Школа его окончательно подавила. Он не понимал, чего хотят от него учителя. К концу первой недели, в субботу, он почувствовал себя настолько несчастным, что сбежал из дому и, глотая слезы, стал кружить по Капроне. Его не было дома уже несколько часов.

— Я не виноват, что способнее его, — сказал Паоло, едва удерживая слезы.

Тетя Мария бросилась утешать его:

— Ну, ну, только не плачь! Ты у нас такой же умный, как мой Ринальдо, и мы все гордимся тобой.

— Пойди поищи Тонино, Лючия, — распорядилась Элизабет. — Не надо так огорчаться, Паоло. Мало-помалу Тонино, сам того не замечая, усвоит заклинания. Со мной было то же самое, когда я приехала. Может, мне рассказать об этом Тонино? — спросила она Антонио, который поспешил спуститься с галереи.

В Доме Монтана, если у кого-то случалась беда, вся семья принимала это близко к сердцу.

Антонио потер рукой лоб:

— Пожалуй. Надо поговорить со Старым Никколо. Пойдем, Паоло.

И Паоло двинулся следом за своим подтянутым, стремительным отцом через залитую солнечными бликами галерею в прохладную синеву Скрипториума. Там две сестры Паоло, Ринальдо, еще пять двоюродных братьев и сестер и двое дядей, стоя за высокими конторками, переписывали заклинания из больших, одетых в кожаные переплеты книг. Каждая была снабжена медным замочком, чтобы никто не мог похитить семейные секреты. Антонио и Паоло прошли мимо пишущих на цыпочках. Только Ринальдо улыбнулся им, не прекращая писать. Там, где у других перья скрипели и спотыкались, у него оно летело словно само собой.

В комнате за Скрипториумом дядя Лоренцо и кузен Доменико штемпелевали зеленые конверты — ставили на них крылатого коня. Окинув проходящих мимо отца с сыном пристальным взглядом, дядя Лоренцо решил, что беда не так велика, чтобы Старый Никколо не справился с ней один. Он кивнул Паоло и сделал вид, будто хочет тиснуть ему на лоб крылатого коня.

Старый Никколо находился в следующем помещении — теплом, пропахшем затхлостью зале, отведенном под библиотеку. Он совещался с тетей Франческой насчет лежащей на пюпитре книги. Тетя Франческа приходилась Старому Никколо родной сестрой, а Паоло, следовательно, двоюродной бабушкой. Тучная, в три обхвата, она была раза в два толще тети Анны — и такой же кипяток, как тетя Джина, даже погорячее.

— Но заклятия Дома Монтана, — возбужденно говорила она, — всегда отличались изяществом, а это какое-то неуклюжее! Это…

Тут оба круглых старческих лица повернулись к Антонио и Паоло. Лицо Старого Никколо и глаза на нем были круглые и недоумевающие, как у младенца. Лицо тети Франчески, маленькое для ее необъятного туловища, и глаза, тоже маленькие, выглядели на редкость проницательными.

— Я как раз собирался к вам, — сказал Старый Никколо. — Только мне казалось, неладно с Тонино, а ты приводишь ко мне Паоло.

— С Паоло все ладно, — вмешалась тетя Франческа.

Круглые глаза Старого Никколо остановились на Паоло.

— Переживания твоего брата — не твоя вина, Паоло, — произнес он.

— Не моя, — сказал Паоло. — Это школа виновата.

— Пусть Элизабет объяснит Тонино, что в нашем доме нельзя не учиться волшебству, — предложил Антонио.

— Но это удар по его самолюбию! — воскликнула тетя Франческа.

— Мне кажется, он не самолюбив, — сказал Паоло.

— Да, Тонино не самолюбив, но ему, бедняге, плохо, он чувствует себя несчастным, — возразил ему дед. — И наша обязанность — его успокоить. Знаю, знаю! — И его младенческое лицо засияло. — Бенвенуто.

Он произнес это имя совсем негромко, но по всей галерее уже гремело:

— Бенвенуто к Старому Никколо!

Во дворе забегали, там тоже стали звать. Кто-то ударил палкой по кадке с водой:

— Бенвенуто! Куда же он запропастился, этот кот? Бенвенуто!

Но Бенвенуто, естественно, не спешил предстать пред господские очи. В Доме Монтана он был главою кошачьего племени. Прошло добрых пять минут, прежде чем Паоло услышал поступь его твердых лап, быстро топающих по черепичной крыше галереи. Затем последовал глухой звук удара — это Бенвенуто совершил трудный прыжок через перила галереи на пол. Еще мгновение, и он уселся на подоконнике в библиотеке.

— А вот и ты, — приветствовал его Старый Никколо. — Я уж начал волноваться.

Бенвенуто сразу выставил пистолетом заднюю лапу, косматую и черную, и стал ее вылизывать, словно только для этого и пожаловал.

— Ну-ну, перестань, — сказал Старый Никколо. — Мне нужна твоя помощь.

Широко открытые желтые глаза Бенвенуто устремились на Старого Никколо. Бенвенуто не отличался красотой. Голова у него была необыкновенно широкая и какая-то тупоугольная, с серыми проплешинами — следами многих и многих драк. По причине этих драк уши у него приспустились на глаза, так что казалось, будто Бенвенуто ходит в косматой бурой шапке. Уши эти, получившие сотню укусов, были покрыты зазубринами, словно лист остролиста. Сразу над носом, придавая морде злобно-настороженное выражение, красовались три белые проплешины. Нет, никакого отношения к его положению главы кошачьего племени в чародейном доме они не имели. Они были результатом его пристрастия к говяжьим отбивным. Однажды, когда тетя Джина стряпала, он вертелся у нее под ногами, и она плеснула ему на голову говяжьим жиром. С тех пор Бенвенуто и тетя Джина упорно друг друга не замечали.

— Тонино чувствует себя несчастным, — сообщил Старый Никколо.

Бенвенуто, видимо, счел эту информацию достойной внимания. Он подобрал вытянутую лапу, спрыгнул с подоконника и опустился на книжную полку — все это одним плавным движением, словно бы не шевельнув и мускулом. Там он и остался стоять, предупредительно помахивая своей единственной красой — пышным черным хвостом. Во всех остальных местах шкура его сильно поизносилась, превратившись в нечто обтрепанное, грязно-бурое. Кроме хвоста, еще одним свидетельством того, что Бенвенуто некогда представлял собой великолепный образец черного персидского кота, была пушистая шерсть на задних лапах. И, как на собственном опыте знали все коты и кошки в Капроне, эти пушистые «штанишки» скрывали мускулы, достойные бульдога.

Паоло во все глаза смотрел на деда, задушевно беседовавшего с Бенвенуто. Он всегда с уважением относился к этому коту. Всем было известно, что Бенвенуто ни у кого не станет сидеть на коленях и пустит в ход когти, если кто попробует его схватить. И еще Паоло знал, что все коты и кошки — превосходные помощники, когда дело идет о волшебстве. Но ему раньше и в голову не приходило, что они очень многое понимают. А судя по паузам, которые Старый Никколо делал в своей речи, Бенвенуто еще и отвечал деду. Паоло взглянул на отца, чтобы убедиться, так это или не так. Антонио был явно не в своей тарелке. И, глядя на несчастное лицо отца, Паоло сообразил: очень важно понимать, что говорят кошки, а Антонио этого не умеет. «Надо поскорее научиться понимать Бенвенуто», — озабоченно подумал Паоло.

— Кого из своих ты порекомендуешь? — спросил Старый Никколо.

Бенвенуто поднял правую переднюю лапу и как бы невзначай лизнул ее. Лицо Старого Никколо расплылось в светлой младенческой улыбке.

— Замечательно! — воскликнул он. — Бенвенуто берется за это сам!

Бенвенуто чуть пошевелил кончиком хвоста. В следующее мгновение, вновь вскочив на подоконник, да так плавно и стремительно, что, казалось, кисть художника провела в воздухе черную линию, он исчез. Тетя Франческа и Старый Никколо сияли, а Антонио по-прежнему стоял потерянный и несчастный.

— Теперь Тонино в добрых руках, то бишь лапах, — провозгласил Старый Никколо. — Мы можем о нем не тревожиться, разве только он потревожит нас.

Глава вторая

Тонино уже успокоился — забылся в суете золоченых улиц Капроны. Выбирая самые узкие улочки, он шагал посередине, где жарило самое яркое солнце, а над головой висело выстиранное белье, и играл в такую игру: «в тень попадешь — умрешь». По правде сказать, он уже несколько раз «умирал», прежде чем добрался до Корсо. Один раз его вытеснила с солнечной мостовой толпа туристов. Дважды пришлось сойти в тень из-за повозок и один раз уступить дорогу экипажу. А однажды по улочке проехал длинный лоснящийся автомобиль, непрерывно урча и отчаянно сигналя, чтобы ему освободили дорогу.

Когда Тонино подошел ближе к Корсо, он услышал, как какой-то турист сказал по-английски: «Смотри-ка! Там Панч и Джуди!» Очень довольный собой — понял, хоть и по-английски! — Тонино нырнул в толпу; он толкался и пробивался, пока не очутился в первом ряду зрителей, наблюдающих, как Панч до смерти избивает Джуди над верхним краем раскрашенной сцены-будки. Тонино вовсю хлопал Панчу и одобрительно кричал: «Давай, давай!» А когда какой-то тип, пыхтя и сопя, тоже втиснулся в толпу, Тонино возмущался нахалом вместе со всеми. И напрочь забыл о своих несчастьях.

— Не пихайтесь! — прикрикнул он на него. — Будьте же людьми! — взмолился нарушитель порядка. — Мне непременно надо видеть, как Панч облапошит палача.

— Да помолчите вы, — зашумели все вокруг, включая Тонино.

— Я только сказал… — начал было этот человек.

Он был грузный, с потным лицом и со странными манерами.

— Заткнитесь! — закричали все.

Толстяк запыхтел, заухмылялся и стал с открытым ртом смотреть, как Панч расправляется с полицейским. Ну прямо как маленький. Тонино искоса взглянул на него с раздражением и решил, что это безобидный сумасшедший. При всякой шутке он закатывался неудержимым смехом, да и одет был престранно: щеголял в костюме из искрящегося красного шелка и с золотыми пуговицами. На его груди переливались медали. Вместо обычного галстука шея была повязана сложенным вдвое белым платком, который придерживала большая брошь, мерцающая, как слеза. На башмаках искрились металлические пряжки, а колени прикрывали золоченые нашлепки. Прибавьте сюда блестящее от пота лицо и белые зубы, сверкавшие каждый раз, когда он смеялся. Словом, весь он с головы до пят сиял и блестел.

Мистер Панч тоже обратил на него внимание.

— Что там за умник-разумник? — прокаркал он, подпрыгивая на своей деревянной дощечке. — У него, я вижу, золотые пуговицы. Может, это сам папа?

— Нет, не папа! — отозвался Мистер-Блистер, очень довольный.

— Может, это герцог? — ухнул мистер Панч. — Нет, не герцог! — гаркнул Мистер-Блистер, а вслед за ним и толпа.

— Не нет, а да! — каркнул мистер Панч. Пока все дружно орали «нет, не герцог», двое молодых людей с озабоченным видом вовсю протискивались сквозь толпу к Мистеру-Блистеру.

— Ваша светлость, — обратился к нему один из них, — епископ уже полчаса как прибыл в Собор.

— Тьфу ты, пропасть! — рассердился Мистер-Блистер. — Вечно вы меня за горло берете! Нельзя уж мне… Досмотрел бы эту штуку до конца. Я так люблю Панча и Джуди.

Оба молодых человека посмотрели на него с укоризной.

— Ладно, ладно, — проворчал Мистер-Блистер. — Заплатите кукольнику. И остальным тоже что-нибудь там дайте.

И с пыхтением и сопением заспешил в сторону Корсо. На какой-то миг Тонино засомневался: может, этот Мистер-Блистер и в самом деле герцог Капронский? Но двое молодчиков и не подумали заплатить кукольнику, да и никому другому ни гроша не дали. Они просто послушно засеменили за Мистером-Блистером, словно боялись его потерять. Из всего этого Тонино сделал вывод, что Мистер-Блистер и впрямь сумасшедший, только богатый, и эти двое наняты его ублажать.

— Кр-крохо-бор-ры, — каркнул мистер Панч и занялся Палачом, стараясь половчее перехитрить его и отправить на виселицу вместо себя.

Тонино смотрел не отрываясь, пока мистер Панч не раскланялся и не удалился с триумфом в раскрашенный домик в задней части сцены. Только тогда Тонино вспомнил, до чего же он несчастный.

Возвращаться в Дом Монтана ему не хотелось. И вообще ничего не хотелось. И он, как и прежде, побрел куда глаза глядят. Он шел и шел, пока не оказался на пьяцца Нуова — Новой площади, что на холме в самом западном конце Капроны. Там он, в мрачном настроении, уселся на парапет и стал глазеть на богатые виллы и герцогский дворец по другую сторону реки Вольтавы, на длинные арки Нового моста. «Что, если, — думал он, — туман тупости в голове у меня не рассеется и я проведу в нем всю оставшуюся жизнь?»

Новая площадь появилась тогда же, когда и Новый мост, около семидесяти лет назад. Ее соорудили, чтобы все могли любоваться Капроной — тем великолепным видом, что открывался сейчас перед Тонино. Умопомрачительный вид! Одна беда: куда бы Тонино ни обращал взгляд, везде он натыкался на что-то имевшее отношение к Дому Монтана.

Взять хотя бы герцогский дворец, чьи башни из золоченого камня прямыми линиями прорезали безоблачную синеву неба. Каждая золоченая башня в верхней части выступала наружу, так чтобы никто не мог, вскарабкавшись снизу, атаковать солдат за зубчатой стеной с бойницами, над которой развевались красно-золотые флаги. В стены были вделаны щиты, по два с каждой стороны, и это означало, что Монтана и Петрокки сотворили над каждой башней заклинания для пущей ее защиты. А огромный, белого мрамора фасад был инкрустирован кусками мрамора всех цветов радуги, и среди прочих — вишнево-красными и салатно-зелеными.

Золоченые виллы, разбросанные по склону ниже дворца, все имели на стенах салатно-зеленые и вишнево-красные диски. Кое-где их скрывали верхушки посаженных перед домами изящных небольших кипарисов, но Тонино знал: диски там непременно есть. И на арках Нового моста из камня и металла они тоже есть; на каждой красовалось по эмалированной пластинке, на одной — красная, на другой — зеленая, поочередно. Новый мост был под охраной самых сильных заклинаний, какие только могли сотворить Монтана и Петрокки.

Теперь, когда от реки остался лишь журчащий по гальке ручеек, в заклинаниях не было нужды. Но зимой, когда в Апеннинах хлестали ливни, Вольтава превращалась в бурный поток. Арки Нового моста еле его выдерживали. Старый мост — Тонино мог его видеть, изогнувшись и сильно вытянув шею, — не раз оказывался под водой вместе с причудливыми домиками, стоящими по обе его стороны. Все их при паводке затапливало. Если бы не заклинания, которые Монтана и Петрокки в свое время сотворили над быками Старого моста, у самого их основания, его бы давно уже снесло.

Тонино слышал, что говорил Старый Никколо: заклинания, охраняющие Новый мост, стоили огромных усилий всему Дому Монтана. Старый Никколо помогал с заклинаниями еще в возрасте Тонино. Вот уж этого он, Тонино, никак не смог бы. Чувствуя себя ужасно несчастным, он смотрел на золоченые стены и на красные черепичные крыши Капроны, видневшиеся внизу. В каждой, без сомнения, был запрятан капустно-зеленый листок. А ведь самое важное из всего, что когда-либо довелось сделать Тонино, — это наштамповать крылатого коня на обратной стороне такого листка. И он был глубоко уверен, что ничего большего ему в жизни не сделать.

Тут Тонино почудилось, будто кто-то его зовет. Он оглядел пьяцца Нуова. Никого. Несмотря на замечательный вид, который открывался с площади, ее редко посещали туристы: слишком далеко! В первую очередь взгляд Тонино приковали к себе мощные железные грифоны: воздев к небу лапу, они восседали по всему парапету на небольшом расстоянии друг от друга. Еще несколько грифонов сплелись в схватке в центре площади, образуя фонтан. И даже тут Тонино некуда было деться от своей семьи. Чуть ниже огромных когтей ближайшего грифона виднелась металлическая пластинка. Салатно-зеленая. И Тонино расплакался.

Сквозь слезы ему вдруг показалось, что один из дальних грифонов сошел с каменного постамента и движется в его, Тонино, направлении. Грифон был без крыльев — то ли где-то их оставил, то ли очень крепко сложил.

Не успел Тонино подумать это, как ему объяснили несколько свысока, что кошкам крылья ни к чему, и Бенвенуто уселся на парапете рядом с мальчиком, укоризненно глядя на него.

Тонино всегда относился к Бенвенуто с величайшим почтением.

— Привет, Бенвенуто, — сказал он, не без трепета протягивая к нему руку.

Но Бенвенуто ее проигнорировал. Он сказал, что на руке вода, накапавшая из глаз Тонино, и это заставляет кота задуматься, почему Тонино ведет себя так по-дурацки.

— Всюду наши заклинания, — пожаловался Тонино, — а я никогда не смогу… Как ты думаешь, это потому, что я наполовину англичанин?

Бенвенуто не был уверен, что досконально разбирается в этом деле. Вся разница, насколько он мог заметить, в том, что у Паоло глаза голубые, как у сиамских кошек, а у Розы на голове белый мех…

— Светлые волосы, — поправил Тонино.

…а у самого Тонино волосы переливаются, как у полосатой кошки, невозмутимо продолжал Бенвенуто. Но при этом все они кошки. Разве не так?

— Но я такой глупый… — начал было Тонино.

Бенвенуто прервал его. Он, Бенвенуто, слышал, как вчера Тонино болтал с другими котятами Дома Монтана и, по его мнению, говорил во сто крат умнее их. И если Тонино хочет возразить, что это всего лишь котятки, то разве сам он не такой же котенок?

Тут Тонино рассмеялся и вытер руку о штаны. И когда он снова протянул ее Бенвенуто, тот поднялся, выгнулся, встал на все четыре лапы и, мурлыча, потянулся к ней. Тонино даже осмелился погладить Бенвенуто, который сделал несколько кругов вокруг него, выгибая спинку и мурлыча, совсем как самые маленькие и самые ласковые котята в Доме Монтана. От гордости и радости Тонино невольно расплылся в улыбке. По тому, как Бенвенуто двигал хвостом — величественными и сердитыми рывками, — было ясно, что ему не слишком-то нравится, когда его гладят. Но он терпел, и это тем более было честью.

Так-то лучше, говорил Бенвенуто. Он переместился к голым ногам Тонино и улегся на них коричневым мускулистым ковриком. Тонино продолжал его гладить. Тогда из одного конца коврика вылезли колючки и больно прошлись по бедрам Тонино. Бенвенуто по-прежнему мурлыкал. Он поинтересовался, примет ли это Тонино должным образом, как знак того, что оба они, мальчик и кот, — часть знаменитейшего дома в Капроне, которая, в свою очередь, является частью совершенно особенного государства среди всех итальянских государств?

— Я это знаю, — сказал Тонино. — Поэтому-то я и думаю: замечательно, что я… А мы на самом деле особенные?

Конечно, промурлыкал Бенвенуто. И если Тонино повернется и посмотрит на Собор, он поймет почему.

Тонино послушался. Повернулся и посмотрел. Огромные мраморные полушария куполов возвышались среди домов в конце Корсо. Тонино знал, что другого такого здания нигде нет. Высокий-превысокий, белый, золотой, зеленый, Собор словно парил в воздухе. А на вершине самого большого купола солнце освещало могучую золоченую фигуру Ангела с распростертыми крыльями и золотым свитком в руке, которым он благословлял всю Капрону.

Ангел, сообщил ему Бенвенуто, стоит там в знак того, что Капрона останется цела и невредима, пока все капронцы будут петь песню Ангела. Эта песня, обладающая чудесной силой, содержится в свитке, принесенном Ангелом прямо с неба первому герцогу Капроны. Благодаря песне Ангела удалось прогнать Белую Дьяволицу, и Капрона стала великой. С тех пор Белая Дьяволица рыщет вокруг Капроны, пытаясь в нее вернуться, но, пока капронцы поют песню Ангела, ничего у нее не получится.

— Я знаю, — сказал Тонино. — В школе мы поем «Ангела» каждый день. — И это вернуло его мысли к самой главной беде: — Меня заставляют учить эту историю — и другие подобные вещи, — а я не могу, потому что уже знаю все это, так что мне, строго говоря, нечего учить.

Бенвенуто вдруг перестал мурлыкать. Он сильно дернулся, потому что пальцы Тонино задели один из колтунов в его свалявшейся шерсти. Все еще подрагивая, он довольно резко спросил Тонино, неужели ему не пришло в голову объяснить учителям, что он все это знает.

— Ой, прости! — Тонино поспешил убрать свои пальцы. — Понимаешь, — начал он оправдываться, — они все равно говорят: надо учить так, как у нас положено, иначе не выучить.

Ну, Тонино, конечно, виднее, как тут поступать, сказал на это Бенвенуто тем же сердитым тоном. Только вряд ли есть смысл в том, чтобы учить одно и то же дважды. Кошка ни за что на таком не настаивала бы. А вообще им пора возвращаться в Дом Монтана.

— Наверное, пора, — вздохнул Тонино. — Иначе они будут беспокоиться.

И, взяв Бенвенуто в охапку, встал с парапета. Бенвенуто такое обращение понравилось. Он замурлыкал. Но это не имело отношения к тому, тревожатся Монтана или нет. У него на уме было совсем другое. Тетушки, должно быть, как раз готовят обед, а Тонино будет куда легче, чем Бенвенуто, стянуть кусочек телятинки.

Вот оно что! Тонино рассмеялся и, когда они двинулись вниз по ступеням к Новому мосту, сказал:

— Знаешь, Бенвенуто, ты будешь чувствовать себя куда лучше, если дашь мне выстричь из твоей шерсти колтуны и позволишь пройтись по ней гребешком.

Бенвенуто заявил, что каждый, кто попытается прикоснуться к нему гребнем, отведает всех когтей, какие только у него есть.

— А щеткой?

Бенвенуто сказал, что об этом он подумает.

Тут-то и встретила их Лючия. К этому времени она обошла всю Капрону в поисках Тонино и была вне себя от злости. Но при виде лукавой скособоченной физиономии Бенвенуто, смотревшего на нее из объятий Тонино, она остыла: сказать ей было почти нечего.

— Мы опоздаем к обеду, — проговорила она. — Не опоздаем, — отозвался Тонино. — Хватит даже времени, чтобы добыть Бенвенуто телятины: ты постоишь на стреме, а я стащу кусок.

— Наверное, Бенвенуто все и придумал, — вскинулась Лючия. — Это что? Начало взаимовыгодных отношений?

Можно и такие слова употребить, сказал Бенвенуто.

— Можно и такие слова употребить, — сказал Тонино Лючии.

Как бы то ни было, Лючия поддалась их давлению и заняла тетю Джину разговором, пока Тонино раздобывал для Бенвенуто кусочек телятины. Все были ужасно рады, что Тонино вернулся домой целым и невредимым, и никто не выразил ни малейшего недовольства. Правда, к вечеру у Коринны и Розы изменилось настроение, когда Коринна не нашла на месте своих ножниц, а Роза — головной щетки. Обе, разбушевавшись, выскочили на галерею. На галерее сидел Паоло. Он наблюдал, как Тонино осторожно и бережно вырезает комки свалявшейся шерсти из шубки Бенвенуто. Рядом с Тонино лежала головная щетка, вся в бурой шерсти.

— Ты и вправду понимаешь все, что он говорит? — спрашивал Паоло.

— Я всех кошек понимаю, — отвечал Тонино. — Не ерзай, Бенвенуто. Этот колтун почти у самой шкуры.

О том, каков был статус Бенвенуто — а потому и Тонино, — красноречиво говорит тот факт, что ни Роза, ни Коринна не осмелились сказать Тонино ни слова. Вместо этого они напустились на Паоло.

— Ну на что это похоже, Паоло? Стоишь тут и смотришь, как он чешет бедняжку чуть ли не против шерсти. Только портит! И неужели нельзя было взять для этого кукольные ножницы?

Паоло было все равно. Он испытывал огромное облегчение, радуясь, что ему самому не придется учиться понимать кошек. Он не знал бы даже, как за это взяться.

С этого времени и впредь Бенвенуто стал считать себя личным котом Тонино. Это многое изменило в жизни обоих. Бенвенуто, которого теперь регулярно вычесывали (Роза купила Тонино специальную щетку для его кота) и постоянно обеспечивали довольствием, похищенным из-под носа у тети Джины, стал выглядеть моложе и глаже. Тонино и думать забыл, что когда-то чувствовал себя несчастным. Теперь он был фигурой. Когда Старому Никколо требовался Бенвенуто, ему приходилось сначала обращаться к Тонино. Бенвенуто наотрез отказывался выполнять чьи-либо поручения без разрешения Тонино. Паоло очень забавляло то, как злится из-за этого Старый Никколо.

— Этот кот просто издевается надо мной! — бушевал он. — Я прошу его оказать мне услугу, и что я получаю? Какая неблагодарность!

В конце концов Тонино вынужден был сказать Бенвенуто, чтобы тот считал себя в услужении у Старого Никколо, пока Тонино находится в школе. Иначе Бенвенуто просто исчезал на весь день. Но неизменно около половины четвертого возникал вновь и усаживался у ближайшей от ворот дождевой кадки, дожидаясь Тонино. И как только мальчик появлялся в воротах, кот прыгал своему дружку на руки.

Так бывало даже тогда, когда Бенвенуто ни для кого не был доступен. Главным образом в полнолуние, когда прекрасная половина кошачьего племени обольстительно мяукала с крыш Капроны.

В понедельник Тонино пошел в школу, не забыв совет, данный ему Бенвенуто. И когда подошло время и ему дали картинку с котом и закорючками под ней: К-О-Т, Тонино собрался с духом и громко прошептал:

— Да, это «Ка» и «О» и «Тэ». Я знаю, как это читается.

Его учительница — в Капроне она была новенькая, — не зная, что с ним делать, призвала директрису.

— О, — сказала директриса. — Еще один Монтана. Мне следовало вас предупредить. Они все умеют читать. Большинство из них знают латынь — они употребляют много латыни в своих заклинаниях, — а некоторые еще и говорят по-английски. При этом, как вы увидите, с арифметикой у них не очень.

Таким образом, пока другие дети учили буквы, Тонино получил подходящую для начинающего книгу. Но книга оказалась для него слишком легкой. Он прочел ее за десять минут, и пришлось дать ему другую. Вот так он открыл для себя книги. Чтение затягивало Тонино куда больше любых заклинаний. Он никак не мог начитаться. Перечитал все, что имелось в Доме Монтана и Публичной библиотеке, и тратил карманные деньги только на книги. Вскоре все знали: лучший подарок для Тонино — книга, а лучшая книга та, где герои попадают в невообразимо трудное положение и выпутываются из него без всякого волшебства. Тонино предпочитал фэнтези. В его любимых книгах происходили невероятные приключения, но магии не было и в помине: ни помочь, ни помешать она ничему не могла.

Бенвенуто все это полностью одобрял. Во время чтения Тонино сидел тихо-тихо, и коту было чрезвычайно удобно на нем располагаться. Паоло поддразнивал брата, называл его книжным червем, но по большому счету особенно не волновался. Он прекрасно знал, что всегда сумеет заставить Тонино оторваться от книги, коль скоро тот ему понадобится.

Беспокоился Антонио. Он всегда и обо всем беспокоился. Он боялся, что Тонино недостает физических упражнений. Но все остальные в один голос твердили, что это ерунда. Они гордились Тонино. У него такая же ученая голова, как у Коринны, и, без сомнения, оба в конце концов окажутся в Капронском университете, как Великий дядя Умберто. У Монтана всегда кто-то пребывал в университете. Это означало, что они не какие-нибудь эгоисты и не скрывают теорию магии в своей семье; к тому же было очень полезно иметь доступ к заклинаниям, хранившимся в университетской библиотеке.

Несмотря на возлагаемые на Тонино надежды, заклинания по-прежнему давались ему нелегко, да и в школе он не проявлял особой сообразительности. Паоло был вдвое способнее его. С годами они оба свыклись с этим и не слишком переживали по этому поводу. Волновало их другое: постепенно стало ясно, что дела в Доме Монтана, да и во всей Капроне, идут далеко не лучшим образом.

Глава третья

Все началось с того, что Тонино почувствовал: с Бенвенуто творится что-то неладное. Несмотря на все заботы, которыми Тонино его окружил, Бенвенуто мало-помалу снова стал тощим и лохматым. Теперь ему было примерно столько же лет, сколько Тонино. Мальчик знал, что для кота это солидный возраст, и сначала решил, что Бенвенуто просто чувствует свои годы. Но потом он заметил, что Старый Никколо выглядит крайне озабоченным, почти таким же, как Антонио, и что дядя Умберто приходит к нему из университета чуть ли не каждый день. И всякий раз при его посещении Старый Никколо и тетя Франческа посылают за Бенвенуто, и Бенвенуто возвращается от них измотанный. Он спросил у Бенвенуто, что происходит.

В ответ Бенвенуто проворчал, что они могли бы дать коту покой, даже если герцог болван. И что ему совершенно не нужно, чтобы еще и Тонино ему докучал.

Тонино поговорил с Паоло. Выяснилось, что у Паоло тоже душа не на месте. Он уже давно присматривался к своей матери. Светлые волосы Элизабет стали на несколько оттенков светлее из-за седины, и выглядела она какой-то нервной. А когда он спросил ее, что произошло, она сказала: «Ничего, Паоло, ничего… только из-за всего этого очень сложно найти Розе мужа».

Розе уже минуло восемнадцать. Вопросом о муже для Розы занимался весь дом, и, как теперь заметил Паоло, суеты и волнений по этому поводу было куда больше, чем когда три года назад выдавали замуж кузину Клаудию. Семье Монтана приходилось тщательно выбирать тех, с кем они вступали в брак. И это понятно. От нового члена семьи требовалось, чтобы он (или она) обладал хоть каким-то талантом к волшебству или музыке, чтобы нравился всем остальным Монтана и, самое главное, не имел никаких связей с Петрокки. Тем не менее кузина Клаудия нашла Артуро и вышла за него замуж без тех дискуссий и волнений, которые вовсю кипели вокруг Розы. Паоло мог только предположить, что причина тому крылась во «всем этом», что бы ни имела в виду Элизабет.

Какова бы ни была причина, споры бушевали. Озабоченный Антонио заявил, что поедет в Англию, чтобы посоветоваться с неким господином по имени Крестоманси.

— Нам нужен для нее действительно сильный чародей, — сказал он. — Мастер по части заклинаний.

На это Элизабет возразила, что Роза итальянка и должна выйти замуж за итальянца. Все остальные Монтана с ней согласились, разве только добавили, что этот итальянец должен быть из Капроны. Оставался вопрос — кто именно?

У Паоло, Лючии и Тонино не было ни малейших сомнений. Они хотели, чтобы Роза вышла замуж за их двоюродного брата Ринальдо. Им казалось, что Роза и Ринальдо исключительно подходят друг другу. Роза — хорошенькая, Ринальдо — красавец-мужчина. И ни у кого никаких возражений. Решительно никаких. Правда, имелись две загвоздки. Первая — та, что Ринальдо не выказывал к Розе никакого интереса. В те дни он был отчаянно влюблен в одну стопроцентную англичанку, Джейн Смит, — Ринальдо выговаривал это имя с трудом, — которая приехала копировать картины из расположенной на Корсо Художественной галереи. Джейн была романтической девицей, и, чтобы ей понравиться, Ринальдо теперь одевался во все черное и носил на шее красный шарф, как все бандиты. Поговаривали, что он собирается к тому же отрастить бандитскую бороду. В общем, ему было вовсе не до двоюродной сестры, которую он знал всю жизнь.

Вторая загвоздка была в самой Розе. Она никогда не интересовалась Ринальдо. И похоже, была единственным человеком в Доме Монтана, которого совершенно не волновало, за кого она выйдет замуж. Когда споры доходили до крика и брани, она только встряхивала ниспадающими до плеч белокурыми кудрями и улыбалась:

— Послушать вас всех, так можно подумать, что я тут совсем ни при чем. Просто смешно!

В ту осень волнения в Доме Монтана все усиливались и усиливались. Паоло и Тонино спросили тетю Марию, в чем, собственно, дело. Сначала тетя Мария от них отмахнулась: они еще малы и им этого не понять. Потом — поскольку в иные минуты она накалялась не меньше тети Джины и даже тети Франчески — она вдруг гневно заявила, что Капрона катится в пропасть.

— Плохи наши дела, — разоткровенничалась тетя Мария. — Денег не хватает, туристы к нам не едут, с каждым годом мы все слабее. А тут еще Флоренция, Пиза и Сиена — три хищницы обсели нас вокруг, и каждый год то одна, то другая норовит оторвать от Капроны несколько квадратных миль. Если так и дальше пойдет, мы перестанем быть государством. И в довершение всех бед нынче нас ждет неурожай. А виноваты во всем эти выродки Петрокки. Да-да, можете мне поверить! Их заклятия больше не действуют. Нам, Монтана, одним не под силу держать на себе Капрону. А Петрокки даже и не пытаются! Работают по старинке, и все хуже и хуже. Да вы и сами видите. Будь это не так, разве могло бы случиться, чтобы из-за какой-то девчонки ее отец стал зеленым?!

Это звучало достаточно тревожно. Но было очевидным фактом, что и говорить. Все те годы, что Паоло и Тонино учились в школе, они только и слышали о соглашении, которое пришлось заключить с Флоренцией, и о том, что Пиза потребовала договор о правах на рыболовство и что Сиена подняла пошлины на импортируемые в Капрону товары. Они так к этому привыкли, что уже не замечали. Однако теперь все это показалось зловещим. А вскоре последовали новости еще хуже. Стало известно, что зимние паводки повредили Старый мост. Он дал трещину.

Это известие повергло Дом Монтана в смятение. Старый мост должен был устоять. Если он не выдержал, это означало, что заклинания Монтана у основания его быков тоже не выдержали. Тетя Франческа кричала на весь двор:

— Это все Петрокки! Вконец выродились! Даже старое свое заклятие поддержать не могут! Нас предали!

Хотя никто другой не произносил вслух подобных слов, тетя Франческа, вероятно, выражала мнение всей семьи.

И словно мало было этой беды, Ринальдо, отправившегося в тот вечер навестить свою англичанку, всего в крови привели домой кузены Карло и Джованни. Насколько можно было понять из рассказа Ринальдо — а он употреблял такие бранные слова, каких Паоло и Тонино сроду не слышали, — он повстречал нескольких Петрокки. Он назвал их выродками. Теперь настала очередь тети Марии метаться с криками по двору, понося этих Петрокки на чем свет стоит. Ринальдо был ее любимчиком, она в нем души не чаяла.

Ринальдо уже перевязали и уложили в постель, когда Антонио и дядя Лоренцо вернулись с осмотра Старого моста. Они выглядели очень озабоченными. На мосту они застали Гвидо Петрокки собственной персоной вместе с герцогским подрядчиком мистером Андретти. Несколько сильнейших заклинаний пришли в негодность. Восстановление их займет не меньше трех недель и потребует усилий обеих семей целиком, при посменной работе.

— Да, Ринальдо очень бы нам пригодился! — вздохнул Антонио.

Ринальдо клялся, что у него достаточно сил, чтобы встать с постели и завтра же выйти работать, но тетя Мария и слышать об этом не хотела, а доктор ее поддержал. Всех остальных членов семьи разбили на смены, и работа началась и не прекращалась ни днем ни ночью. Паоло, Лючия и Коринна каждый день шли на мост прямо из школы. Тонино туда не брали. При его медлительности от него было бы мало проку. Но он не очень огорчался: из рассказов Паоло он понял, что не много потерял. Паоло просто не успевал за бешеными темпами работ по укреплению заклинаний. Его и недотепистого кузена Доменико использовали для мелких поручений. Тонино очень по-доброму относился к Доменико, который был полной противоположностью своему лихому брату Ринальдо и тоже не выдерживал темпов современной жизни.

Работы шли — даже под проливным дождем — уже почти неделю, когда герцог вызвал Старого Никколо для разговора.

Старый Никколо стоял во дворе и теребил остатки волос на голове. Тонино отложил в сторону книгу (она называлась «Машины смерти» и была очень увлекательной) и спустился во двор посмотреть, чем он сможет помочь.

— А, Тонино, — обрадовался Старый Никколо, повернув к нему свое лицо огорченного младенца. — У меня огромная проблема. Все наши заняты на Старом мосту, этот осел Ринальдо прикован к постели, а мне необходимо предстать перед герцогом с кем-нибудь из членов моей семьи. Петрокки тоже туда вызваны. Не можем же мы явиться в меньшем количестве, чем они! Ох, ну почему Ринальдо именно сейчас затеял эту глупую свару с Петрокки?

Тонино не сообразил, что на это сказать, поэтому спросил:

— Сходить за Бенвенуто?

— Нет-нет, — ответил Старый Никколо, еще более расстроенный, чем прежде. — Герцогиня не выносит кошек. От Бенвенуто там будет мало проку. Мне нужно взять с собой тех, от кого мало проку на мосту. Поедешь ты, Тонино, и Паоло, и Доменико, и еще я возьму с собой вашего дядю Умберто — для солидности и веса. Пожалуй, в таком составе мы не будем выглядеть чересчур маломощными.

Очень лестным это приглашение, пожалуй, нельзя было считать, но Тонино и Паоло были в восторге. В восторге, несмотря на то что назавтра с самого рассвета зарядил колючий зимний дождь. Утренняя смена вернулась со Старого моста под поблескивающими зонтиками, во влажной одежде и сильно не в духе. Вместо отдыха им пришлось тут же включиться в подготовку тех, кто отправлялся во дворец.

Из каретного сарая выкатили семейный экипаж, поставили под галереей и тщательно стерли с него пыль. Это была вместительная черная карета со стеклянными окнами и чудовищными черными колесами. На тяжелых дверцах красовались крылатые кони Монтана на зеленом щите. Дождь лил не переставая. Паоло, который ненавидел дождь так же люто, как кошки, очень обрадовался тому, что карета настоящая. Лошади настоящими не были. Четыре лошади, вырезанные из белого картона, стояли прислоненными к стенке каретника. Идея экономить средства подобным образом принадлежала отцу Старого Никколо. Настоящим лошадям, объяснял он, нужно есть, постоянно двигаться, и для них нужно обеспечить место, где вполне может жить часть семьи. Кучер, тоже и по тем же соображениям вырезанный из картона, находился внутри кареты.

Мальчикам очень хотелось посмотреть, как будут оживлять эти картонные фигуры, но мать увела их со двора домой. У Элизабет, проработавшей все утро на мосту, еще не высохли волосы, а зевала она так, что казалось, у нее вот-вот отвалится челюсть, но это не помешало ей приняться за Паоло и Тонино, которых она из последних сил вымыла, причесала и переодела. К тому времени, когда они — каждый с тщательно прилизанными мокрыми волосами, в ужасно неудобном широком белом воротнике поверх жесткой форменной курточки — спустились во двор, волшебство уже состоялось. Лента с заклинаниями была аккуратно вплетена в упряжь, а кучеру вложена внутрь бумажного кафтана. Четыре лоснящиеся белые лошади, готовые к выезду, били копытами, кучер восседал на козлах, поправляя салатно-зеленую шляпу.

— Великолепно! — воскликнул на ходу Старый Никколо, выпархивая во двор. И, переведя удовлетворенный взгляд с мальчиков на экипаж, скомандовал: — Влезайте, мальчики! Влезай, Доменико! Нам надо еще забрать Умберто из университета.

Тонино попрощался с Бенвенуто и полез в карету. Несмотря на уборку, внутри пахло плесенью. Тонино был рад, что дедушка в таком хорошем настроении. И все вокруг, видимо, тоже. А когда карета загромыхала к воротам, члены Дома Монтана провожали ее веселыми напутствиями. Старый Никколо улыбался и махал из окна. «Может быть, — подумал Тонино, — из посещения герцога выйдет что-то очень хорошее для нас и все волнения разом кончатся».

Ехать в карете было одно удовольствие, Тонино никогда еще не чувствовал себя таким важным. Карета громыхала и покачивалась. Лошади цокали подковами по булыжнику, как самые что ни на есть настоящие, и люди спешили очистить мостовую. Кучер правил так искусно, что тут явно не обошлось без волшебства. И хотя на всех улицах стояли лужи, карета была почти не забрызгана, когда они с громкими криками «Тпру, тпру!» остановились возле университета.

Дядя Умберто влез в карету; он был в красной с золотом магистерской мантии и таком же превосходном настроении, как Старый Никколо.

— Утро доброе, Тонино, — сказал он, обращаясь к Паоло. — Как твой кот? Утро доброе, — сказал он, повернувшись к Доменико. — Я слышал, эти Петрокки тебя избили.

Доменико, который скорее умер бы, чем дерзнул обругать кого-нибудь из Петрокки, пусть даже одного, стал краснее мантии на дяде Умберто и просипел что-то невнятное. Дядя Умберто никак не мог запомнить, кто есть кто из младших Монтана. Бросив на Тонино недоумевающий взгляд, словно хотел спросить: «А это кто?» — он повернулся к Старому Никколо.

— Петрокки наверняка помогут, — сказал он. — Мне это сам Крестоманси сообщил.

— Мне тоже, — сказал Старый Никколо, но в голосе его слышалось сомнение.

Карета прогромыхала по залитому дождем Корсо и свернула к Новому мосту, проезжая по которому загромыхала еще громче. Паоло и Тонино смотрели в окна; они так волновались, что не могли говорить. Миновав вздувшуюся реку, карета поползла вверх, где перед шикарными виллами раскачивались на ветру кипарисы, а затем покатила между замызганных старых стен. Наконец они прогромыхали под величественной аркой и заложили крутой вираж по переднему двору герцогского дворца.

Впереди их кареты другой экипаж, выглядевший игрушечным рядом с необъятным фасадом дворца, уже подъезжал к огромному мраморному крыльцу. Экипаж этот тоже был черным, а на дверцах виднелись темно-красные щиты с леопардами, стоящими на задних лапах. Увидеть, кто вышел из экипажа, Монтана не успели и теперь с завистью разглядывали сам экипаж и коней. Это были черные стройные красавцы с выгнутыми шеями.

— По-моему, они настоящие, — шепнул Паоло.

Тонино не успел ему ответить, потому что два лакея и солдат подскочили к дверцам кареты, чтобы открыть их и помочь сидящим в ней выйти, и первым из нее выпрыгнул Паоло. Но после него произошла заминка: Старый Никколо и дядя Умберто выходили очень медленно. Тонино воспользовался этим, чтобы через заднее окно посмотреть на отъезжающий от крыльца экипаж Петрокки. Он отчетливо увидел маленькую темно-красную ленточку с заклинанием, трепещущую под упряжью на ближайшем черном коне.

«То-то же!» — с триумфом подумал Тонино. А вот кучер… кучер, скорее всего, был настоящий. Это был молодой человек, бледный, с рыжеватой шевелюрой, с которой плохо сочеталась темно-вишневая ливрея, и смотрел он перед собой напряженно-внимательным, сосредоточенным взглядом, словно говорившим: нелегко управлять ненастоящими конями! Нет, такой взгляд был чересчур человеческим и не мог принадлежать картонному кучеру.

Когда Тонино спрыгнул с подножки — прямо на пятки взбудораженного Доменико, — он для сравнения бросил взгляд на их собственного кучера. Тот выглядел умелым и бойким. Сидел на козлах, приложив негнущуюся руку к шляпе и уставившись прямо перед собой. «Нет, кучер у Петрокки действительно настоящий», — с завистью подумал Тонино.

Но тут они с Паоло последовали за остальными во дворец, и ему стало не до кучеров. Дворец был огромный и великолепный. Их вели через необъятные залы с натертыми до зеркального блеска полами и золочеными потолками, и залам этим, казалось, не было конца. По обе стороны нескончаемых стен, добавляя им величия, рядами стояли статуи, или лакеи, или солдаты. На фоне этой роскоши они с Паоло чувствовали себя чуть ли не оборванцами и с облегчением вздохнули, когда их ввели в комнату размером не больше двора Дома Монтана. Правда, пол в ней сиял и потолок был расписан под небо, на котором сражались сонмы ангелов, зато стены были обиты очень уютным красным сукном, а по обеим сторонам стояли в ряд почти простые золоченые стулья.

Одновременно с ними в эту комнату ввели другую группу людей. Доменико только взглянул на них и сразу перевел глаза на ангелов, изображенных на потолке. Старый Никколо и дядя Умберто повели себя так, словно этих людей здесь и вовсе не было. Паоло и Тонино попытались вести себя так же, но у них это не получалось.

«Значит, вот они — Петрокки», — думали мальчики, украдкой на них поглядывая. Тех было всего четверо против них пятерых. У Монтана на одного больше. И двое из этих Петрокки — дети. Совершенно ясно, что этим Петрокки было не менее трудно, чем Монтана, предстать перед герцогом в солидном составе, и они, по мнению Паоло и Тонино, сделали грубую ошибку, оставив одного из членов своей семьи в карете.

Они не производили внушительного впечатления. Их представитель от университета, хрупкий старичок гораздо старше дяди Умберто, казалось, совсем потерялся в своей красной с золотом мантии. Самое внушительное впечатление производил человек, возглавлявший группу, — сам Старый Гвидо, надо полагать. Он был не таким старым, как Старый Никколо, и хотя одет в точно такой же черный сюртук и в такой же глянцевитой шляпе на голове, но на Старом Гвидо при его ярко-рыжей бороде все это выглядело как-то несуразно. Волосы у него были весьма длинные, волнистые и черные. И хотя смотрел он прямо перед собой, холодно и важно, кто же мог бы забыть, что по милости собственной дочери он однажды ходил зеленым!

Двое младших Петрокки были девочки. Обе рыжеватые. Обе с надменными, вытянутыми лицами. Обе в белоснежных чулках и строгих черных платьях, и обе, ясное дело, препротивные. Разница между ними состояла в том, что младшую — видимо, ровесницу Тонино — отличал большой выпуклый лоб, который делал ее лицо даже надменнее, чем у сестры. Возможно, одна из них и была пресловутой Анджеликой, превратившей родного отца в зеленое пугало.

Мальчики в упор разглядывали их, пытаясь решить, которая из двух Анджелика, пока не встретились с надменным, насмешливым взглядом старшей девочки. Она, ясное дело, считала, что это они похожи на шутов гороховых. Но Паоло и Тонино твердо знали, что они, напротив, выглядят щеголями — недаром им в их одежде было так неудобно! — а потому и не подумали обращать на нее внимание. Подождав немного, члены каждой группы принялись беседовать между собой, словно других здесь вовсе не было.

— Которая из них Анджелика? — шепотом спросил Тонино.

— Не знаю, — буркнул Паоло.

— Разве ты не видел их на мосту?

— Никого из них я там не видел. Они все в другой…

Часть красной портьеры отлетела в сторону, и в зал стремительно вошла статная дама.

— Прошу прощения, — сказала она. — Герцог немного задерживается.

Все, кто был в зале, склонили головы и залепетали «ваша светлость», потому что это была герцогиня. Но Паоло и Тонино, хотя тоже наклонили головы, смотрели на нее во все глаза: им очень хотелось знать, какая она из себя. На ней было жесткое сероватое платье, наводившее на мысль о статуе святой, и лицо ее вполне могло быть лицом такой статуи. Оно было белое с восковым оттенком, как если бы герцогиню изваяли из мрамора. Впрочем, Тонино не был уверен, что она так уж похожа на святую. Изогнутые брови саркастически поднимались стрельчатой аркой, а крепко сжатый рот выражал нетерпение. На мгновение Тонино далее показалось, что он чувствует, как это нетерпение — и другие далекие от святости чувства — изливается из-под восковой маски в комнату, словно сильный тяжелый запах.

— Синьор Никколо Монтана? — улыбнулась герцогиня Старому Никколо.

В голосе ее не было и намека на нетерпение, звучало одно величие. «Нет, — подумал про себя Тонино, — просто я начитался всякой всячины». Пристыженный, он наблюдал, как Старый Никколо поклонился герцогине и стал их всех представлять. Герцогиня милостиво кивала. Затем повернулась к Петрокки:

— Синьор Гвидо Петрокки?

Рыжебородый поклонился в грубой, резкой манере. Ничего похожего на светскость Старого Никколо.

— Точно так, ваша светлость. Со мной мой двоюродный брат, доктор Луиджи Петрокки, моя старшая дочь Рената и младшая, Анджелика.

Паоло и Тонино уставились на младшую, разглядывая ее от выпуклого лба до тонких белых ног. Значит, вот она, Анджелика. Она вовсе не выглядела способной учинить какую-то пакость или что-то интересное.

— Полагаю, вам понятно, почему… Красная портьера опять отлетела в сторону.

Тучный мужчина, очень возбужденный на вид, наклонив голову, шагнул к герцогине и схватил ее за рукав:

— Вы непременно должны это видеть, Лукреция! Декорации — сплошной восторг!

Герцогиня повернулась, как, возможно, повернулась бы статуя, — всем корпусом. Брови ее поднялись выше некуда, губы сжались еще крепче.

— Милорд герцог![1] — воскликнула она леденящим тоном.

Тонино уставился на толстяка. Сейчас на нем был немного потертый зеленый бархатный кафтан с большими медными пуговицами. Все остальное полностью совпадало с огромным Мистером-Блистером, который тогда на Корсо мешал представлению Панча и Джуди. Значит, это был-таки герцог Капронский. И ледяной тон герцогини нисколько его не окоротил.

— Вы должны на это посмотреть! — заявил он в состоянии крайнего возбуждения, таща ее за рукав. Он повернулся к Монтана и Петрокки, словно ожидая, что они помогут ему с герцогиней, но тут, видимо, до него дошло, что это вовсе не придворные. — Вы кто?

— Это, — сказала герцогиня (брови ее были все еще высоко подняты, голос выражал терпение), — это Петрокки и Монтана. Они ждут ваших приказаний, милорд.

Герцог ударил себя по лбу широкой, явно влажной ладонью.

— А, будь оно неладно! Так это же наши чудодеи. Мастера заклинаний. Я как раз собирался за вами послать! Значит, вы пришли по поводу этого колдуна, что вонзил свой нож в Капрону? — обратился он к Старому Никколо.

— Милорд! — произнесла герцогиня с каменным лицом.

Но герцог уже оставил ее и, весь светясь и сияя, подлетел к семейству Петрокки. Он крепко пожал руку Гвидо и руку Ренаты. Затем, повернувшись кругом, проделал то же самое со Старым Никколо и Паоло. Паоло тайком вытер руку о штаны, едва лишь герцог отпустил ее.

— Говорят, молодежь у вас такая же умная, как старики, — восторженно трещал герцог. — Потрясающие семьи! Именно такие люди мне нужны. Для моей пьесы, для моей пантомимы. Мы ставим ее здесь на Рождество, и я включил бы в нее два-три настоящих театральных эффекта.

Герцогиня испустила глубокий вздох. Паоло взглянул на ее каменное лицо и подумал, что, должно быть, нелегко иметь дело с таким мужем, как герцог.

А герцог уже наступал на Доменико.

— Вы можете устроить полет ангелов, играющих на трубах? — с жаром спросил он.

Доменико поперхнулся, сглотнул и выдавил из себя слово «иллюзия».

— О, превосходно! — бросил герцог и повернулся к Анджелике Петрокки. — Вам понравится моя коллекция Панчей и Джуди, — сказал он. — Их у меня сотни!

— Как интересно, — надменно обронила Анджелика.

— Милорд, — сказала герцогиня, — эти добрые люди пришли сюда вовсе не затем, чтобы говорить о театре.

— Да? Возможно, возможно, — отозвался герцог, нетерпеливо взмахнув своей широкой рукой. — Но раз уж они здесь, могу же я спросить их и об этом. А? Или не могу? — сказал он, наступая на Старого Никколо.

Старый Никколо проявил исключительное присутствие духа.

— Конечно, ваша светлость. О чем речь? После того как мы обсудим государственные дела, ради чего сюда пришли, мы с радостью примем от вас заказ на любые театральные эффекты, какие только пожелаете.

— И мы тоже, — вставил Гвидо Петрокки, метнув мрачный взгляд поверх головы Старого Никколо.

Герцогиня милостиво улыбнулась Старому Никколо за поддержку, отчего Старый Гвидо стал мрачнее тучи и остановил на герцоге многозначительный взгляд.

Тут до герцога, видимо, кое-что наконец дошло.

— Да-да, — спохватился он. — Займемся лучше делами. Обстоятельства, видите ли, таковы…

— Стол с закусками, — прервала его герцогиня, улыбаясь своей неизменно любезной улыбкой, — накрыт в малом конференц-зале. Если вы и взрослые соблаговолите перейти для беседы туда, я устрою что-нибудь здесь для детей.

Гвидо Петрокки увидел шанс поквитаться со Старым Никколо.

— Ваша светлость, — гаркнул он, — мои дочери душой и телом преданы Капроне. Как и все остальные члены моего дома. У меня нет от них секретов.

Герцог одарил его лучезарной улыбкой:

— И это прекрасно! Но им будет не так скучно, если они останутся здесь.

И сразу все, кроме Паоло, Тонино и двух девчонок Петрокки, стали скопом протискиваться через дверь за красной портьерой.

— Знаете что, — обернулся герцог, сияя, — вы непременно должны прийти на мою пантомиму. Все, все. Она вам понравится! Я отправлю вам билеты. Идемте, Лукреция!

Четверка детей осталась стоять под потолком со сражающимися ангелами.

Мгновение спустя девочки Петрокки прошагали к стоящим у стены стульям и сели. Паоло и Тонино переглянулись и, промаршировав к противоположной стороне комнаты, уселись там. На безопасном расстоянии. Оттуда девчонки Петрокки казались темными кляксами с тонкими белыми ногами и чем-то вроде воздушных шаров на месте головы.

— Жаль, не взял с собой что-нибудь почитать, — сказал Тонино.

Они сидели, зацепившись каблуками за нижнюю перекладину стула и пытаясь быть терпеливыми.

— Я думаю, герцогиня все равно что святая, — сказал Паоло. — Нужно быть святой, чтобы быть столь терпеливой с герцогом.

Тонино удивило, что Паоло так думает. Да, конечно, герцог вел себя не совсем по-герцогски, а герцогиня была герцогиней до кончиков ногтей. Но он не был уверен, что то, как она всем показывала свое терпение, так уж хорошо.

— Мама тоже, бывает, расходится, — возразил он, — и отец при этом ничего, на дыбы не становится. Наоборот, выглядит менее озабоченным.

— Отец не герцогиня, — заметил Паоло. Тонино не стал возражать, потому что в эту минуту появились два лакея, которые толкали перед собой столик на колесиках. В высшей степени привлекательный столик! Тонино даже рот разинул: столько пирожных сразу он не видел никогда в жизни.

На другой стороне комнаты чернели широко раскрытые рты девчонок Петрокки. Так много пирожных сразу они явно никогда не видели. Тонино тут же закрыл рот и постарался сделать вид, будто для него это повседневное зрелище.

Первыми лакеи обслужили девчонок Петрокки. Обе отнеслись к угощению более чем прохладно, и им потребовалось чуть ли не несколько часов, чтобы сделать выбор. Когда столик наконец покатил на другую сторону, к Паоло и Тонино, они оказались не в силах проявить такую же выдержку. Пирожных было двадцать сортов. Мальчики поспешно похватали по десять штук на брата, по одному пирожному каждого сорта, чтобы в случае чего можно было поменяться. Когда столик увезли, Тонино, оторвав глаза от тарелки, взглянул на девчонок узнать, что они там делают. Обе сидели, приподняв белые коленки, на которых стояли большие тарелки с десятью пирожными на каждой.

Это были вкуснющие пирожные. К тому времени, когда Паоло приступил к десятому — а ел он медленно, раздумывая, так ли уж ему хочется съесть вот эту меренгу, — Тонино справлялся всего лишь с шестым. А в тот момент, когда Паоло аккуратно поставил пустую тарелку под стул и обтер губы носовым платком, Тонино, перемазанный вареньем, перепачканный кремом и весь обсыпанный бисквитными крошками, с трудом впихивал в себя восьмое. И надо же было, чтобы как раз в этот момент рядом с Паоло уселась герцогиня.

— Не стану мешать твоему брату, — смеясь, сказала она. — Расскажи мне о себе, Паоло.

У Паоло язык прилип к гортани. Все его мысли сосредоточились на одном: какой ужасный у Тонино вид!

— Ну, например, — пришла ему на помощь герцогиня, — легко ли тебе дается волшебство? Трудно этому учиться?

— О нет, ваша светлость, — с гордостью ответил Паоло. — Учение дается мне легко!

И тут же ему стало не по себе: таким ответом он мог ранить Тонино. Он бросил быстрый взгляд на заляпанное кремом лицо брата и увидел, что тот, насупившись, уставился на герцогиню. Паоло стало стыдно, он почувствовал себя ответственным за брата. Надо объяснить герцогине: Тонино вовсе не глупый мальчишка с напрочь перемазанным лицом, который только и умеет, что пялить глаза.

— Тонино не очень способный, — сказал он. — Зато он все время читает. Все книги в библиотеке перечитал. Он уже почти такой же умный, как дядя Умберто.

— Это замечательно, — улыбнулась герцогиня.

В изогнутых ее бровях нарисовался штришок недоверия. Тонино овладело такое смятение, что он разом откусил чуть ли не половину девятого пирожного — слойки со взбитыми сливками. Она мгновенно залепила ему весь рот. Тонино знал: если он откроет рот — даже чтобы вдохнуть, — его содержимое тут же потоком выплюхнется на Паоло и герцогиню. Он сжал губы и стал отчаянно жевать. И, к великому смущению Паоло, продолжал пялиться на герцогиню. Как ему не хватало Бенвенуто! Бенвенуто рассказал бы ему о герцогине. Ведь это из-за нее у него сумбур в голове. Когда герцогиня, улыбаясь, склоняется к Паоло, то вовсе не кажется важной, строгой дамой, которая так терпеливо обходится с герцогом. И все же, может оттого, что на самом деле она не была такой уж терпеливой, Тонино, как никогда, чувствовал, что за ее восковой улыбкой таится недобрая сила неправедных побуждений и мыслей.

Паоло все бы отдал, чтобы Тонино прекратил жевать и пялиться. Но Тонино и не думал прекращать, а брови герцогини так явно выражали недоверие, что Паоло не выдержал:

— И еще Тонино единственный, — выпалил он, — кто умеет разговаривать с Бенвенуто. Бенвенуто — главный среди наших кошек. Ваша… — Он вспомнил, что герцогиня не любит кошек. — Мм… вы не любите кошек, ваша светлость?

Герцогиня рассмеялась:

— Но я вовсе не против послушать о них.

Так что Бенвенуто?

К облегчению Паоло, Тонино перевел свои выпученные глаза с герцогини на него. И он продолжил:

— Видите ли, ваша светлость, заклинания действуют куда лучше и сильнее, если рядом кошка, и особенно если это Бенвенуто. К тому же Бенвенуто знает много такого…

Его прервал гулкий звук, исходивший от Тонино. Не открывая рта, мальчик пытался что-то сказать. Было ясно, что из него вот-вот хлынет недожеванная слойка со взбитыми сливками. Паоло поспешно выхватил свой измазанный вареньем и кремом платок.

Герцогиня встала, и весьма поспешно.

— Пожалуй, мне пора взглянуть, что поделывают другие гости, — сказала она и быстро скользнула к девочкам Петрокки.

Паоло с обидой отметил, что девочки Петрокки встретили ее в полной готовности. Их носовые платки успели усердно поработать, а тарелки давно уже стояли, аккуратно задвинутые под стулья. На каждой лежало по крайней мере три пирожных. Это воодушевило Тонино. Он неважно себя чувствовал. Положив остаток девятого пирожного на тарелку рядом с десятым, он бережно поставил ее на соседний стул. И проглотил все, что было во рту.

— Зря ты говорил с ней о Бенвенуто, — сказал он, вынимая носовой платок. — Это наш семейный секрет.

— Мог бы сам хоть два слова сказать, а не сидеть истуканом, пялясь, как огородное пугало, — огрызнулся Паоло.

Ему обидно было видеть, как эти девчонки Петрокки весело болтают с герцогиней. Большелобая Анджелика смеялась. Это так рассердило Паоло, что он сорвался:

— Погляди, как эти девчонки подлизываются к герцогине!

— Вот чего не умел и не умею, — отрезал Тонино.

Паоло хотелось сказать: «Жаль, что не умеешь», — но у него словно язык отнялся. Он сидел, надувшись, и наблюдал, как герцогиня по другую сторону комнаты разговаривает с девчонками. Наконец она встала и собралась уходить. Она не забыла улыбнуться Паоло и Тонино и помахала им рукой. Паоло решил, что это очень любезно с ее стороны, учитывая, какими остолопами они себя показали.

Вскоре после этого красная портьера опять отодвинулась, и в комнату, медленно шествуя рядом со Старым Гвидо, вернулся Старый Никколо. Вслед за ними шли оба двоюродных деда в мантиях, а за ними Доменико. Совсем как торжественное шествие. Все смотрели прямо перед собой, и было ясно, что каждый погружен в свои тревожные мысли. Дети — все четверо — встали, стряхнули крошки и присоединились к процессии. Паоло оказался в паре со старшей девочкой; он тщательно избегал смотреть на нее. В полном молчании они проследовали к парадной входной двери дворца, к которой уже подъезжали готовые принять их кареты.

Первой подъехала карета Петрокки с четырьмя черными конями в подтеках и каплях от дождя. Тонино еще раз придирчиво оглядел кучера, очень надеясь, что ошибся на его счет. По-прежнему лило как из ведра, и одежда на нем насквозь промокла. Его рыжие, как у всех Петрокки, волосы стали пепельно-ржавыми от влаги под мокрой шапкой. Когда он нагибался, его била дрожь, а глаза на бледном лице смотрели вопрошающе, словно ему не терпелось услышать, что сказал герцог. Нет, кучер у Петрокки был, что и говорить, самый настоящий. Кучер Монтана, подъехавший следом, глядел в пространство невидящим взглядом, не обращая внимания ни на дождь, ни на своих пассажиров. Тонино признал, что у Петрокки выезд лучше.

Глава четвертая

Карета покатила домой, и Старый Никколо, откинувшись на спинку сиденья, сказал:

— Герцог — человек очень добродушный. Да, очень. Возможно, он вовсе не такой простофиля, каким кажется.

— Когда мой отец был еще мальчиком, — отозвался дядя Умберто, и голос его прозвучал мрачнее мрачного, — его отец бывал во дворце еженедельно. И принимали его там как друга.

— Но мы, по крайней мере, продали несколько сценических эффектов, — робко вставил Доменико.

— Это как раз то, — отрезал дядя Умберто, — что меня только огорчает.

Тонино и Паоло взглянули друг на друга, недоумевая, что их так угнетает, этих взрослых. Старый Никколо заметил их переглядывание.

— Гвидо Петрокки хотел, чтобы его противные дочки присутствовали при нашем совещании с герцогом, — сказал он. — Я не…

— Бог ты мой! — перебил его дядя Умберто. — Кто же слушает этих Петрокки!

— Да, но нужно доверять своим внукам, — сказал Старый Никколо. — Послушайте, мальчики, дела в старой Капроне, по всей видимости, принимают плохой оборот. Три государства — Флоренция, Пиза и Сиена — опять объединились против нее. Герцог подозревает, что они наняли некоего колдуна, чтобы…

— Ха! — воскликнул дядя Умберто. — Наняли Петрокки!

— Дядя, — вмешался Доменико, который внезапно набрался храбрости, — по-моему, Петрокки не больше предатели, чем мы!

Оба старика смерили его уничтожающим взглядом. Доменико съежился.

— Дело в том, — продолжил Старый Никколо, — что Капрона уже не то великое государство, каким было прежде. И тому, без сомнения, есть много причин. Но мы знаем, и герцог знает — даже Доменико знает, — что каждый год мы творим чары для защиты Капроны, и каждый год сильнее, и с каждым годом они дают все меньший эффект. Что-то или кто-то, без сомнения, истощает нашу силу. Потому герцог и спрашивает, что еще мы можем сделать. И…

— И мы сказали, — со смехом перебил его Доменико, — что найдем слова «Капронского Ангела».

Паоло и Тонино ожидали, что сейчас Доменико снова получит по полной программе, но оба старика только помрачнели. И оба печально опустили головы.

— Но я не понимаю, — сказал Тонино. — Ведь у «Капронского Ангела» есть слова. Мы поем их в школе.

— Неужели твоя мать не научила тебя?.. — сердито начал Старый Никколо. — Ах да. Я забыл. Твоя мать — англичанка.

— Еще одна причина тщательно выбирать себе пару, когда женишься, — хмуро проговорил дядя Умберто.

Дождь не переставая стучал по стенкам кареты, и оба мальчика совсем потерялись и сникли. Доменико, видимо, решил, что они очень смешные, и снова прыснул со смеху.

— Угомонись! — прикрикнул на него Старый Никколо. — В последний раз беру тебя туда, где подают бренди. Нет, мальчики, у «Капронского Ангела» подлинных слов нет. Те слова, что вы поете, — временная замена. Говорят, что достославный Ангел унес слова с собой на небо после победы над Белой Дьяволицей, оставив только мелодию. Или что с тех пор слова вообще утрачены. Но все знают: Капрона не может быть истинно великой, пока слова эти не будут найдены.

— Иначе говоря, — с досадой сказал дядя Умберто, — «Капронский Ангел» — такое же заклинание, как и всякое другое. А без должных слов любое заклинание, даже божественного происхождения, действует вполсилы. — Он подобрал свою мантию, так как карета дернулась и остановилась у университета. — А мы, как последние олухи, обязались закончить то, что сам Господь оставил незавершенным. Вот она, человеческая самонадеянность. — И, уже выходя из кареты, заверил Старого Никколо: — Я загляну во все рукописи, какие только знаю. Где-то должен быть ключ. Ну и ливень! Проклятье!

Дверь захлопнулась, и карета снова дернулась.

— А что, Петрокки тоже обещали разыскать слова? — спросил Паоло.

Старый Никколо сердито поджал губы:

— Обещали. И я умру от стыда, если они опередят нас.

Он не договорил, потому что карета накренилась, огибая угол, и въехала на Корсо. Струя воды хлестнула мимо окна.

Доменико бросило вперед.

— Не сказал бы, что этот там умеет править, а?

— Помолчи! — цыкнул на него Старый Никколо, а Паоло прикусил язык: так сильно его несколько раз тряхнуло.

Что-то разладилось. Куда-то пропали привычные звуки катящейся кареты.

— Я не слышу цоканья копыт, — сказал Тонино, недоумевая.

— Так я и знал! — воскликнул Старый Никколо. — Это все дождь.

Он с грохотом опустил окно, в которое тут же ворвался мокрый ветер, и, не обращая внимания на глазеющие из-под влажных зонтиков лица, высунулся наружу и прокричал слова заклинания.

— Поезжай скорей, кучер! — распорядился он. — Ну вот, — сказал он, закрывая окно, — теперь мы доедем до дому. Какое счастье, что Умберто сошел раньше, чем это произошло.

Вновь зазвучал цокот копыт по булыжнику, которым был вымощен проспект. Новое заклинание, по всей видимости, действовало. Но как только они свернули на виа Кардинале, звук изменился, превратившись в вялое «шлёп-шлёп», а когда они выехали на виа Магика, его почти совсем не стало слышно. Карету снова начало кренить и дергать — хуже, чем когда-либо. А когда они развернулись, чтобы въехать в ворота Дома Монтана, произошел самый сильный за всю поездку толчок. Карету швырнуло вперед, раздался грохот — это дышло ударилось о булыжник. Паоло приоткрыл окно и увидел, как обмякшая бумажная фигура кучера шлепнулась в лужу. Рядом, закрыв собой колею, валялись две мокрые картонные лошади.

— Во времена моего деда, — вздохнул Старый Никколо, — этого заклинания хватало на много дней.

— Вы думаете, это козни того кудесника? — спросил Паоло. — Это он портит наши заклинания?

Старый Никколо уставился на него, пяля глаза, словно младенец, который вот-вот заплачет.

— Нет, дружок. Скорее всего, нет. По правде сказать, дела в Доме Монтана идут так же плохо, как и во всей Капроне. Прежняя наша доблесть убывает. Она убывала поколение за поколением и теперь почти иссякла. Мне стыдно, что тебе приходится познавать ее такой. Выходим, мальчики. Будем толкать карету.

Это было тяжкое унижение. Так как все остальные Монтана либо отсыпались, либо работали на Старом мосту, помочь им закатить карету во двор оказалось некому. От Доменико не было никакого проку. Позже он честно признался, что не помнит, как попал домой. Дед и двое внуков оставили его спящим в карете и втроем закатили ее внутрь. Даже Бенвенуто, примчавшийся несмотря на дождь, не поднял настроение Тонино.

— Одно утешение, — сказал, тяжело дыша, дед. — Дождь. Никого вокруг. Так что некому глазеть, как Старый Никколо тащит собственную карету.

Паоло и Тонино это не показалось большим утешением. Теперь они поняли, почему из дома не уходит малоприятное чувство тревоги. Они поняли, почему все так волновались из-за Старого моста и так радовались, когда перед Рождеством его наконец починили. И еще поняли, почему все так озабочены замужеством Розы. Потому что, как только мост был отремонтирован, все в доме вернулись к обсуждению этого вопроса. И Паоло с Тонино знали, почему все считают, что молодой человек, которого предстояло выбрать Розе, непременно — даже в ущерб всем другим достоинствам — должен обладать даром волшебства.

— Чтобы улучшить породу, да? — спросила Роза, относившаяся ко всему этому очень скептически и державшаяся независимо. — Прекрасно, дорогой дядя Лоренцо. Я буду влюбляться только в тех мужчин, которые умеют делать картонных лошадок непромокаемыми.

Дядя Лоренцо покраснел от обиды и возмущения. Из-за этой истории с лошадьми вся семья чувствовала себя униженной. Только Элизабет едва удерживалась от смеха. Элизабет, разумеется, поощряла Розу в ее независимости. Бенвенуто сообщил Тонино, что англичане все такие: у них это принято. Кошкам англичане нравятся, добавил он.

— Неужели мы и впрямь утратили нашу доблесть? — с волнением спросил у него Тонино, а про себя подумал, что, наверное, этим объясняется и его собственная тупость.

Бенвенуто сказал, что не знает, как было в прежние времена, но знает, что сейчас им вполне хватает волшебства, чтобы шерстка у него искрилась. Да, волшебства вроде бы вполне достаточно. Но иногда он сомневается, правильно ли его употребляют.

Примерно в это время в Дом Монтана стало приходить вдвое больше газет. Общественно-политические журналы из Рима и иллюстрированные из Генуи и Милана, а также местные газеты, капронские. В доме все их жадно читали и обсуждали вполголоса между собой. Отношение Флоренции, новые движения в Пизе и ужесточение мнений, высказываемых в Сиене. Во взволнованном ворчании все чаще стало слышаться слово «война». И вместо привычных рождественских гимнов в Доме Монтана днем и ночью звучала мелодия «Капронского Ангела».

Мелодию эту пели басы, тенора и сопрано. Ее высвистывали в медленном темпе на флейте, бренчали на гитаре, пиликали на скрипке. Каждый Монтана жил в надежде, что он будет тем человеком, кто отыщет подлинные слова. У Ринальдо возникла новая идея. Он раздобыл барабан и, сидя на кровати, выбивал ритм, пока тетя Франческа не умолила его перестать. Но и это не помогло. Никто из Монтана не сумел даже начать подбирать к мелодии верные слова. Антонио ходил с таким озабоченным видом, что Паоло не мог смотреть на него.

При стольких волнениях и переживаниях вряд ли удивительно, что Паоло и Тонино каждый день с нетерпением ждали приглашения на герцогскую пантомиму. Это было единственное светлое пятно! Антонио и Ринальдо отправились — пешком — во дворец, чтобы поставить там театральные эффекты, и вернулись оттуда, но о приглашении не было сказано ни слова. Наступило Рождество. Монтана всей семьей пошли в церковь — в прекрасную церковь Сант-Анджело с мраморным фасадом — и вели себя с истинным благочестием. Обычно истинным благочестием отличались только тетя Анна и тетя Мария, известные своей набожностью, но теперь все чувствовали, что им есть о чем просить Господа. Но когда наступило время петь «Капронского Ангела», усердия семьи Монтана чуть поубавилось. На их лицах — от Старого Никколо до самого маленького двоюродного братца — появилось отсутствующее выражение. И они запели:

Весело труба играет,

Ангел песню распевает,

Мир и счастье воспевает

На Капроны площадях.

Нам победа не изменит,

Дружба крепкая поддержит,

Вечным миром обеспечит

На Капроны площадях.

В страхе дьявол отступает,

Зло Капрону покидает,

Добродетель расцветает

На Капроны площадях.

И каждый думал о том, как же все-таки звучат подлинные слова «Ангела».

Они вернулись домой для семейного торжества, но от герцога все еще не было ни слова. Закончилось Рождество. Наступил и прошел Новый год, и мальчикам пришлось примириться с мыслью, что никакого приглашения не будет. Каждый сказал себе: «Так я и знал, герцог про нас и думать забыл». Друг с другом они об этом не говорили. Но оба были горько разочарованы.

Из мрачного настроения их вывела Лючия. В один прекрасный день она промчалась по галерее с криком:

— Пошли смотреть на Розиного жениха!

— Что? — спросил Антонио, поднимая озабоченное лицо от книги про Капронского Ангела. — Что? Ничего ведь пока не решено.

Лючия, красная от возбуждения, переступила с ноги на ногу.

— Роза сама за себя решила! — выпалила она. — Я знала, что так и будет. Пошли!

Следом за Лючией Антонио, Паоло, Тонино и Бенвенуто промчались по галерее и вниз по каменным ступенькам в ее конце. Со всех сторон в комнату, называемую залом — она помещалась под столовой, — спешили люди и кошки.

Роза стояла ближе к окнам; счастливая, но с вызывающим видом, она обеими руками сжимала локоть смущенного на вид молодого человека с копной рыжевато-каштановых волос. На пальце Розы поблескивало яркое колечко. Рядом стояла Элизабет, у которой был такой же, как и у Розы, счастливый и почти такой же вызывающий вид. Когда молодой человек увидел, как в дверь зала потоком вливается вся семья, окружая его плотным кольцом, лицо у него стало ярко-розовым, а рука потянулась вверх — ослабить узел элегантного галстука. Но при всем том каждому было ясно, что в душе молодой человек так же счастлив, как Роза. А Роза была необыкновенно счастлива и, казалось, вся сияла, подобно надвратному ангелу. И поэтому все, любуясь, смотрели на них во все глаза. Из-за чего, конечно, молодой человек ужасно конфузился. Старый Никколо прочистил горло.

— Так вот, — начал он.

И осекся. Это было дело Антонио. Он посмотрел на Антонио.

Паоло и Тонино заметили, что отец сначала взглянул на мать. Счастливый вид Элизабет, видимо, немного успокоил его.

— Н-да… Так кто вы, собственно, и откуда? — обратился он к молодому человеку. — И где познакомились с Розой?

— Он был подрядчиком на Старом мосту, отец, — ответила Роза.

— И он очень одарен от природы, Антонио, — добавила Элизабет. — У него прекрасный певческий голос.

— Чудесно, чудесно, — пробурчал Антонио. — Только пусть юноша сам за себя говорит, милые дамы.

Молодой человек сглотнул комок в горле и подергал галстук. Лицо у него стало мертвенно-бледным.

— Меня зовут Марко Андретти, — сказал он приятным, хотя и хрипловатым голосом. — Мне кажется… По-моему, вы встречались с моим братом на Старом мосту, сэр. Я работал в другой смене. Там мы с Розой и познакомились.

Тут он взглянул на Розу и улыбнулся. У него была удивительно славная улыбка, и у всех появилась надежда, что его признают достойным стать Монтана.

— Если отец ему откажет, это разобьет их сердца, — шепнула Лючия.

Паоло кивнул. Он и сам так думал.

Антонио теребил нижнюю губу — он всегда это делал, когда был чем-то чрезмерно озабочен.

— Да, — подтвердил он. — Марио Андретти я, конечно, встречал. Очень почтенная семья. — Это прозвучало у него не вполне убедительно. — Но вам, синьор Андретти, я уверен, известно, что мы — семья особая. Нам приходится тщательно выбирать, с кем породниться. Прежде всего хотелось бы знать, что вы думаете о Петрокки.

Бледное лицо Марко налилось румянцем. Он ответил с яростью, крайне удивившей всех Монтана:

— Я их ненавижу, синьор Монтана.

При этом он, казалось, очень нервничал.

Роза потянула его за рукав и, успокаивая, погладила по руке.

— У Марко тут личные и семейные причины, — сказала она.

— В которые я предпочитаю не входить, — прибавил Марко.

— Мы… Я не стану вас выспрашивать, — проговорил Антонио, все еще теребя губу. — Но видите ли, члены нашей семьи должны вступать в брак только с теми, кто имеет хотя бы небольшие способности к волшебству. У вас есть в этой области какие-либо таланты, синьор Андретти?

Марко Андретти с облегчением вздохнул. Он улыбнулся и ласково снял со своего рукава руку Розы. И запел. Элизабет была права: у него был прекрасный голос. Золотой тенор. Дядя Лоренцо во всеуслышание заметил, что не понимает, почему такой голос до сих пор все еще не в миланской опере.

Вот золотое древо

Растет в саду моем, —

пел Марко. Он пел, и дерево становилось явью; оно укоренилось в ковре между Розой и Антонио — сначала как слабая золотистая тень, потом как нечто металлическое, позванивающее, ослепляющее золотым блеском в падающих из окон солнечных лучах. Монтана кивали в знак восхищения. Ствол и каждая ветвь — даже тончайшая веточка — были чистым золотом.

А Марко пел и пел, и, пока он пел, золотые ветви покрывались почками, сначала маленькими и бледными, в виде кулачка, затем вырастающими в яркие, заостренные. Спустя несколько мгновений дерево оделось листвой. Она колыхалась и шумела в такт пению Марко. Еще несколько мгновений, и на дереве появились розовые и белые соцветия, которые наливались, росли и осыпались со скоростью огней фейерверка. Комната наполнилась ароматом, затем лепестками, разлетающимися вокруг, как конфетти. Марко все пел и пел, а дерево все колыхалось и шумело. И прежде чем с него упал последний лепесток, на месте цветов зазеленели заостренные плоды. Плоды эти потемнели и стали наливаться и наливаться, превращаясь в округлые и желтые, пока дерево не склонилось под тяжестью богатого урожая больших спелых груш.

С плодами золотыми

Для каждого из вас… —

закончил Марко. Он сорвал одну из груш и нерешительно протянул ее Антонио.

Среди остальных членов семьи пронесся гул восхищения. Антонио взял грушу и понюхал. И к явному облегчению Марко, улыбнулся.

— Хорошая груша, — сказал Антонио. — Очень изящно исполнено, синьор Андретти. Но у меня к вам еще один вопрос. Согласитесь ли вы принять фамилию Монтана? Таков наш обычай, видите ли.

— Да, Роза мне говорила, — отозвался Марко. — И… тут есть одна сложность. Я нужен брату в его фирме, он тоже хочет сохранить наше фамильное имя. Вас устроит, если я буду Монтана, бывая здесь, и Андретти дома и у моего брата?

— Вы хотите сказать, что вы с Розой не намерены жить здесь?

— Все время — нет, — заявил Марко.

По его тону было ясно, что решение свое он не изменит.

Это было серьезное дело. Антонио посмотрел на Старого Никколо. Все лица кругом помрачнели: никому не нравилось, что семья не будет единым целым.

— Не понимаю, почему им этого нельзя, — восстала Элизабет.

— Ну… мой двоюродный дед в свое время такое учинил, — сказал Старый Никколо. — Ничего хорошего из этого не получилось. Его жена сбежала на Сицилию с каким-то плюгавым колдунишкой.

— Это вовсе не значит, что я сбегу! — рассмеялась Роза.

Но семья, стоя вокруг тихо шумевшего листьями дерева, заколебалась. Они все любили Розу. И Марко был славный парень. Никому не хотелось рвать им сердца. Но сама мысль, что можно жить не в Доме Монтана!..

Тут вперед выдвинулась тетя Франческа:

— Я разделяю мнение Элизабет. Наша Роза нашла себе славного юношу, у которого большой талант и прекрасный голос, каких я много лет не встречала вне нашей семьи. Пусть они поженятся.

У Антонио сделался ужасно озабоченный вид, он даже перестал теребить губу. Но когда казалось, что он уже успокоился и вот-вот согласится, под дерево — оно бешено зашумело! — вторгся Ринальдо.

— Обождите чуток. Не слишком ли мы все доверчивы? Кто он все-таки, этот парень? Почему он со своим талантом не попадался нам раньше?

Паоло опустил голову и стал наблюдать за Ринальдо, глядя на него из-под завесы волос. Это был Ринальдо в одном из тех своих настроений, которые меньше всего нравились Паоло. Ринальдо громогласный и задиристый, с перекошенным ртом. Он был все еще немного бледен из-за царапины на голове, но это очень даже шло к его черному костюму с красным бандитским шарфом. И Ринальдо это знал. Он гордо откинул голову и презрительно смахнул листок, упавший на его черный рукав. И уставился на Марко, заносчиво требуя от него ответа.

Взгляд, каким ответил на этот вызов Марко, сказал о том, что он вполне готов противостоять Ринальдо.

— До недавнего времени я был в Риме, учился в колледже, — пояснил он. — Если вас это интересует.

Ринальдо повернулся лицом к семье.

— Предположим, — сказал он. — Этот парень показал нам шикарный фокус, наговорил кучу правильных слов… но это сделал бы любой на его месте.

Он снова повернулся лицом к Марко. Это получилось так театрально, что Тонино заморгал, а Паоло стало как-то не по себе.

— Я не верю тебе, — продолжал Ринальдо. — Где-то я твою физиономию уже видел.

— На Старом мосту, — сказал Марко.

— Нет, не там. Где-то еще, — отчеканил Ринальдо.

«И это, наверное, правда», — подумал Тонино. Облик Марко и в самом деле казался ему знакомым. А Тонино не мог видеть его на Старом мосту, потому что ни разу там не был.

— Тебе нужно, чтобы я привел сюда брата или моего исповедника и чтобы они поручились за меня? — спросил Марко.

— Нет, — грубо отрезал Ринальдо. — Мне нужна правда.

Марко глубоко вздохнул.

— Не хочу затевать вражду, — сказал он. Рука, обнимавшая Розу, напряглась, кулак сжался. Ринальдо посмотрел на него так, словно приветствовал этот жест, и с важным видом придвинулся на шаг ближе.

— Перестаньте!.. — взмолилась Роза.

Но ее никто не слушал.

Бенвенуто, сидевший на руках у Тонино, зашевелился. В голове у мальчика возникла картина: большой полосатый кот с важным видом разгуливает по крыше дома — крыше Бенвенуто. Тонино чуть было не рассмеялся. Но тут мускулистые задние лапы Бенвенуто оттолкнули его назад к Паоло: Бенвенуто прыгнул. Он приземлился между Ринальдо и Марко. По залу пронеслось тихое «ах». Семья знала: Бенвенуто все уладит.

Бенвенуто намеренно обошел вниманием Ринальдо. Выгнув спину и подняв хвост, прямой как кипарис, он просеменил к ногам Марко и, обвив хвостом, потерся о них, Марко разжал кулак, наклонился и протянул к Бенвенуто руку.

— Привет, — сказал он. — Как тебя зовут? — и сделал паузу, чтобы Бенвенуто мог сообщить ему свое имя. — Рад познакомиться с тобой, Бенвенуто, — закончил он.

Еще одно «ах» — на этот раз долгое и громкое — пронеслось по залу. А затем шумные возгласы:

— Прекрати это, Ринальдо! Не выставляй себя дураком, Ринальдо! Оставь Марко в покое!

И хотя Ринальдо был совсем не то, что Доменико, которого ничего не стоило обуздать и сломить, даже он не мог идти против всей семьи. А когда, взглянув на Старого Никколо, он увидел, что тот сердито машет на него рукой, он отступил и быстро, расчищая себе путь, вышел из зала.

— Роза и Марко, — возгласил Антонио, — я даю вам предварительное согласие на брак.

После этих слов все бросились обнимать друг друга, пожимать руки Марко и целовать Розу. Разрумянившийся и счастливый, Марко срывал с золотого дерева грушу за грушей и старался вручить их всем, даже только что родившемуся младенцу. Вкусные это были груши, спелые — само совершенство. Они таяли во рту, и сок стекал по подбородку.

— Не хочу выступать в роли зануды, — сказала тетя Мария, брызгая соком в ухо Паоло, — но дерево в зале как-то неуместно.

Марко уже и сам это сообразил. Как только последняя груша была сорвана, дерево начало увядать. И вскоре превратилось в золотое облако, в исчезающее дерево-тень. А затем его и вовсе не стало. Все зааплодировали. Тетя Джина и тетя Анна сходили за вином и рюмками, и весь дом выпил за здоровье Розы и Марко.

— Слава богу! — услышал Тонино голос Элизабет. — Я так за нее волновалась!

А стоявший по другую сторону от Элизабет Старый Никколо говорил дяде Лоренцо, что Марко — настоящее приобретение для дома, потому что он понимает кошек. Вот так-то! Тонино даже взгрустнулось, и он вышел наружу, в прохладный двор. И конечно, как он и ожидал, Бенвенуто, свернувшись клубком, лежал на ступенях в галерею. Недовольный, он отмахнулся от Тонино хвостом: он только что устроился поспать.

Бенвенуто сердито сказал, что Марко вовсе не понимает речь кошек. Он узнал имя Бенвенуто от Розы, а о чем Бенвенуто ему сказал, он и понятия не имеет. А сказал ему Бенвенуто, что если они с Ринальдо затеют драку в доме, то лишь изувечат друг друга, потому что ни тот ни другой не является здесь главным котом. А теперь пусть Тонино уйдет и даст ему, Бенвенуто, поспать.

Это было большим облегчением для Тонино. Он сразу почувствовал, что теперь ничто не мешает ему любить Марко, как уже полюбил его Паоло. С Марко было весело. Он никогда не гостил в доме подолгу, потому что они с братом строили виллу за Новым мостом. Но он был одним из тех немногих, ради беседы с которыми Тонино откладывал книгу. А это, как сказала Лючия Розе, был большой комплимент.

Свадьбу Розы и Марко назначили на весну. Они часто смеялись по всякому поводу, когда вместе приезжали в дом и вместе из него уезжали. Антонио и дядя Лоренцо побывали на вилле, где жил Марио Андретти, и все утрясли. Марио Андретти приехал в дом оговорить отдельные частности. Это был крупный, тучный мужчина (который, по словам тети Франчески, обстряпал выгодную сделку), совсем не похожий на Марко. Самой примечательной его принадлежностью был длинный белый автомобиль, на котором он приехал.

Старый Никколо посмотрел на этот автомобиль задумчиво.

— Он пахнет, — сказал Старый Никколо. — Но похоже, он надежнее, чем картонные лошади.

И вздохнул. Он все еще чувствовал себя глубоко униженным. Так или иначе, но после того, как Марио Андретти укатил, Тонино послали на почту с двумя письмами. Одно было адресовано фирме «Феррари», другое — «Роллс-Ройс» в Англию.

В обычных обстоятельствах все разговоры в доме велись бы об этом автомобиле и двух письмах. Но среди возбужденных толков о Флоренции, Сиене и Пизе они прошли незамеченными. Единственной темой, способной вытеснить разговоры о войне, было подвенечное платье для Розы. Быть ему длинным или коротким? Со шлейфом или без? И какой должна быть фата? Роза и тут, как и в случае с Марко, вела себя независимо.

— Кажется, моего мнения совершенно не спрашивают, — сердито сказала она. — Ну так вот. Оно будет до колена спереди, а сзади — со шлейфом метра три длиной. Фаты никакой не будет. Только черная маска.

Это до глубины души оскорбило тетю Марию и тетю Джину, главных спорщиц по данному вопросу. И при том шуме, который они подняли, и бренчании в другом конце комнаты, куда Антонио засадил Марко, чтобы тот помог найти слова для «Ангела», Тонино никак не мог сосредоточиться на чтении своей книги. Захватив ее, он направился по галерее в библиотеку, надеясь там обрести покой.

Но в галерее, напротив библиотеки, облокотясь на перила, стоял Ринальдо. Мрачный-премрачный.

— Этот тип, Марко, — сказал он Тонино. — Не могу припомнить, где я его видел. Я видел его с Розой в Художественной галерее. Но это не то место. То было куда дурнее.

Тонино не сомневался, что Ринальдо знал всякого рода дурные места. Он прошел со своей книгой в библиотеку, очень надеясь, что Ринальдо о нем не вспомнит, и уселся читать, наслаждаясь прохладой и легким запахом книжной пыли.

Но уже в следующую минуту раздался звук глухого удара — на его книгу приземлился Бенвенуто.

— Сойди, пожалуйста! — взмолился Тонино. — Мне завтра в школу, и я хочу успеть дочитать.

Нет, сказал Бенвенуто, Тонино должен немедленно пойти к Старому Никколо. Перед глазами Тонино пронесся шквал предписаний, заклинаний, пожелтевших пергаментных свитков, а затем кипы огромных красных книг. За ним последовал ураган из гигантских фигур. Эти великаны, все одетые в красное и золотое, мчались, падали, дымились и горели. Но и это еще не все. Они готовились к схватке, маршируя в огромных сапогах. А Бенвенуто отчаянно его торопил, и Тонино потребовались все его способности, чтобы уловить, о чем говорит ему Бенвенуто.

— Хорошо, — сказал Тонино. — Я передам ему.

Он встал и побежал по галерее мимо Ринальдо, крикнувшего ему вдогонку: «С чего такая спешка?», в комнаты Старого Никколо. Тот как раз выходил.

— Пожалуйста, — остановил его Тонино. — Бенвенуто просит достать все военные заклинания. Герцог призывает резервистов.

Старый Никколо застыл на месте и так выпучил глаза, что Тонино подумал — он этому не верит. Потом Старый Никколо стал шарить рукой по стене, ища косяк. Словно желая убедиться, что косяк на месте.

— Вы меня слышали? Слышали? — спросил Тонино.

— Слышал, — сказал Старый Никколо. — Да, слышал. Это все так быстро… так внезапно. Как же герцог нас не предупредил?! Значит, война… Дай нам бог, чтобы у нас достало сил…

Глава пятая

Новость, сообщенная Бенвенуто, вызвала в доме панический страх. Старшие двоюродные ринулись в Скрипториум и стали запаковывать все обычные заклинания, чернила и перья. Тетушки извлекли на свет специальные чернила для военных заклинаний. Дяди сгибались под тяжестью огромных кип чистой писчей бумаги и пергамента. Антонио, Старый Никколо и Ринальдо отправились в библиотеку и достали с полок гигантские красные тома с надписью «ВОЙНА» на корешках, а Элизабет помчалась в музыкальную комнату, где, собрав всех детей, убрала подальше повседневную музыку и вытащила ноты и инструменты для военных маршей.

Тем временем Роза, Марко и Доменико сбегали на виа Магика за газетами. Все тут же побросали свои дела и столпились в столовой посмотреть, что пишут в газетах.

Собралась куча народу; все сгрудились вокруг стола и, вытягивая шеи, пытались что-то прочесть. Ринальдо стоял на стуле, нависая над тремя тетушками. Марко оказался внизу и отчаянно тянул шею, стоя сбоку, голова в голову со Старым Никколо, меж тем как Роза пробегала глазами страницы газеты. И еще столько народу, сбившись в кучу, склонялось над столом, что Лючия, Паоло и Тонино были вынуждены сесть на корточки и положить подбородок на стол, чтобы вообще что-то увидеть.

— Нет, ничего нет, — доложила Роза, просматривая вторую страницу.

— Подожди, — сказал Марко. — Взгляни на «Экстренные сообщения».

Все потянулись за «Экстренными», оттесняя Марко в сторону. В этот момент Тонино почти вспомнил, где он раньше видел Марко.

— Есть, — сказал Антонио.

Все разом выпрямились с серьезнейшими лицами.

— Мобилизация резервистов, совершенно верно, — сказала Роза. — Ох, Марко!

— В чем дело? — спросил с издевкой Ринальдо, стоя на стуле. — Разве Марко резервист?

— Нет, — сказал Марко. — Мой… мой брат меня оттуда исключил.

Ринальдо расхохотался:

— Ай да патриот!

Марко поднял на него глаза.

— Я резервист последней очереди, — сказал он, — и, полагаю, вы тоже. А если нет, буду рад тотчас сопроводить вас в Военное ведомство в Арсенале.

Они обменялись свирепыми взглядами. И снова все хором закричали на Ринальдо, чтобы он не выставлял себя дураком. Надувшись, Ринальдо слез со стула и, заносчиво печатая шаг, удалился.

— Ринальдо — резервист последней очереди, — подтвердил Паоло.

— Я так и думал, — сказал Марко. — Ну вот. Я… мне надо сообщить брату. До завтра, Роза. Увидимся завтра, если смогу прийти.

Когда в тот вечер Тонино заснул, в соседней комнате собралась куча народу, и все толковали о войне и «Капронском Ангеле», лишь изредка отклоняясь на споры о Розином подвенечном платье. Голова Тонино была полна этих мыслей, и его крайне удивило, когда, придя назавтра в школу, он ничего подобного там не услышал. Казалось, никому пока и в голову не приходило, что может начаться война. Правда, кое-кто из учителей ходил с сумрачным видом, но это могло быть просто их естественным восприятием начала нового семестра.

В результате в тот день Тонино вернулся домой с мыслью, что дела, может быть, не так уж и плохи. Бенвенуто, как всегда, соскочил с водяной кадки и прыгнул к нему на руки. Тонино все еще терся лицом о его рваное ухо, когда позади послышался звук подъезжающей кареты, и Бенвенуто мгновенно выскользнул из рук Тонино. Очень удивленный, Тонино осмотрелся и увидел, что Бенвенуто, мягко и учтиво ступая, спешит к высокому человеку, входящему в ворота дома.

Бенвенуто остановился, чуть помахивая пушистым хвостом, чуть расставив задние лапы под «штанишками» и не сводя глаз с этого человека. Он был весь внимание. Тонино подумал, что у Бенвенуто порой бывает довольно дурацкий вид. Незнакомец выглядел не лучше. На нем красовалось чрезвычайно дорогое пальто с меховым воротником и твидовое дорожное кепи с нелепыми наушниками. И первым делом он поклонился Бенвенуто.

— День добрый, Бенвенуто, — сказал он, обращаясь к нему с тем же почтением, какое выказывал кот. — Рад видеть тебя в полном здравии. Спасибо, у меня тоже все благополучно.

Бенвенуто подался вперед — потереться о ноги незнакомца.

— Не надо, — сказал незнакомец. — Пожалуйста. Ты линяешь.

Бенвенуто отступил, ни на йоту не умеряя своей необыкновенной учтивости.

К этому моменту Тонино был уже сам не свой от возмущения. Впервые за многие годы Бенвенуто вел себя так, будто кто-то другой значил для него больше, чем Тонино. Мальчик поднял на незнакомца укоряющий взгляд. На него смотрели глаза темнее его собственных, которые, казалось, сообщали всему гладкому смуглому лицу этого человека необыкновенную яркость. Они потрясли Тонино; и это было потрясение даже более сильное, чем в тот раз, когда лошади вдруг снова стали картонными. Тонино знал — и тут не могло быть ни тени сомнения, — что он смотрит на могущественного кудесника.

— Здравствуй, — сказал незнакомец. — Вижу упрек в твоих глазах, но, молодой человек, я никогда не умел понимать кошек, кроме как в самом общем плане. Может, ты будешь так любезен и переведешь мне, что говорит Бенвенуто?

Тонино повернулся к Бенвенуто:

— Он говорит, что ему очень приятно снова видеть и приветствовать вас в Доме Монтана, сэр.

Это «сэр» шло от Бенвенуто, а не от Тонино. Тонино вовсе не был уверен, что ему так уж любезны незнакомые кудесники, которые заявляются в Дом Монтана и занимают все внимание Бенвенуто.

— Спасибо, Бенвенуто, — сказал кудесник. — Мне очень приятно оказаться здесь вновь. Хотя, откровенно говоря, столь трудное путешествие мне редко когда выпадало. Знаете ли вы, что ваши границы с Флоренцией и с Пизой закрыты? — спросил он Тонино. — Последнюю часть пути мне пришлось проплыть морем, из Генуи.

— Вот как? — откликнулся Тонино, подумав про себя, уж не считает ли незнакомец, что это его вина. — А откуда вы приехали?

— Из Англии, — прозвучал ответ.

Тут Тонино потеплел. Значит, это никак не мог быть тот колдун, о котором говорил герцог. Или все-таки мог? Тонино не знал наверняка, с какого расстояния кудесники могут действовать.

— Теперь тебе легче? — спросил незнакомец.

— У меня мама англичанка, — ответил Тонино, чувствуя, что слишком многое выбалтывает незнакомому человеку.

— А-а, — кивнул тот. — Тогда я знаю, кто ты такой. Ты — Антонио-младший, верно? Ты был еще в пеленках, когда я последний раз видел тебя, Тонино.

Поскольку на подобные слова никогда не знаешь, что сказать, Тонино очень обрадовался, когда увидел спешащего к ним через двор дедушку в сопровождении тети Франчески и дяди Лоренцо, а за ними Антонио и еще нескольких членов семьи. Они столпились у ворот вокруг кудесника, оттеснив Тонино и Бенвенуто назад.

— Да, я к вам из Дома Петрокки, — услышал Тонино слова незнакомца.

К его удивлению, все приняли это как вполне естественный поступок со стороны незнакомца, такой же естественный, как поклон, который он отвесил тете Франческе, сняв перед ней свое дурацкое английское кепи.

— Но ночевать вы останетесь у нас, — проговорила тетя Франческа.

— Если это не слишком вас обременит, — сказал незнакомец.

В нескольких шагах от них тетя Мария и тетя Анна чуть ли не бегом поднимались по лестнице на галерею, чтобы приготовить гостю комнату наверху, словно уже все знали, — а в таком месте, как Дом Монтана, они, бесспорно, все знали. Из кухни появилась тетя Джина и, воздев руки к небу, исчезла в ней опять. Такая суматоха была неспроста; Тонино подхватил Бенвенуто и спросил напрямую, кто этот незнакомец.

Конечно Крестоманси, услышал он в ответ. Самый могущественный в мире кудесник.

— Тот, что портит наши заклинания? — неуверенно спросил Тонино.

Крестоманси всегда на нашей стороне, раздраженно ответил ему Бенвенуто, явно считавший, что Тонино просто глуп.

Тонино снова поглядел на незнакомца — вернее, на его гладкую темноволосую голову, возвышавшуюся среди более низких ростом Монтана, — и понял: приезд Крестоманси означает, что положение действительно критическое.

Крестоманси, должно быть, сказал что-то про него, Тонино. Потому что все посмотрели на него, и все Монтана умильно заулыбались. Он робко улыбнулся им в ответ.

— О, он хороший мальчик, — сказала тетя Франческа.

И все, разговаривая, двинулись через двор. — Это особенно трудно потому, — услышал Тонино слова Крестоманси, — что прежде всего я состою на службе у британского правительства. А Британия не вмешивается в дела Италии. К счастью, круг моих полномочий весьма широк.

Почти тотчас из кухни снова выскочила тетя Джина. Она отменила обычный обед и принялась готовить праздничный в честь Крестоманси. Шесть человек были посланы за пирожными и фруктами, еще двое — за салатом и сыром. А когда Паоло, Коринна и Лючия, болтая, возвращались из школы, их перехватили на полпути и велели идти к мяснику. Но в этот момент из Скрипториума на галерее появился Ринальдо.

— Вы что! — заорал он в ярости. — Рассылаете ребятишек по городу невесть зачем! Мне нужны переписчики!

Тетя Джина уперла руки в боки и проорала ему в ответ:

— А мне нужна вырезка на бифштексы! Нечего стоять там наверху да грубиянничать, Ринальдо Монтана! Англичане едят бифштексы, вот они мне и нужны.

— Ну нарежьте их из кошек! — рявкнул Ринальдо. — Коринна и Лючия нужны мне здесь!

— А я тебе говорю, что они пойдут, куда я их посылаю. Сейчас же пойдут! — завопила тетя Джина.

— Надо же! — сказал Крестоманси, выходя во двор. — Какая чисто итальянская сценка! Не могу ли я чем-нибудь помочь? — И он кивнул и улыбнулся — сначала тете Джине, затем Ринальдо.

Оба улыбнулись ему в ответ, причем Ринальдо — очаровательнейшей из своих улыбок.

— Согласитесь, сэр, — сказал он, — что мне нужны переписчики. Вы же понимаете.

— Как бы не так! — возмутилась тетя Джина. — Ринальдо тут будет пускать в ход чары, а меня бросят выкручиваться одну! Как всегда! Хорошо. Раз дело идет о военных заклинаниях, я обойдусь. Пусть за вырезкой сходят Паоло с Тонино. Минутку, мальчики, я напишу мяснику записку, а то вы вернетесь с куском, какого никто не сможет разжевать.

— Очень рад был оказаться полезным, — проговорил Крестоманси и повернулся навстречу Элизабет, которая, помахивая пачкой нот, бегом спускалась с галереи, чтобы броситься к нему в объятия.

Над балюстрадой галереи появились головы пяти младших двоюродных — учеников Элизабет; они с изумлением глазели на сцену внизу.

— Элизабет! — воскликнул Крестоманси. — Ты превосходно выглядишь! Моложе, чем когда-либо.

Тонино глядел с не меньшим удивлением, чем его двоюродные. Его мать и смеялась и плакала. Тонино не сумел разобраться в потоке английской речи. Ловил отдельные слова — «доблесть», «война», а вскоре и «Капронский Ангел». Он все еще стоял, пяля глаза, когда тетя Джина сунула ему в руку записку и велела поторопиться.

По дороге к мяснику Тонино сказал Паоло:

— А я не знал, что мама знакома с такими людьми, как Крестоманси.

— Я тоже не знал, — признался Паоло. Он ведь был всего на год старше Тонино, а Крестоманси, видимо, последний раз приезжал в Капрону очень давно. — Может, он здесь, чтобы разыскать слова к «Капронскому Ангелу», — предположил Паоло. — Очень хочется верить, что так. Не хочу, чтобы Ринальдо шел воевать.

— Или Марко, — добавил Тонино. — Или Карло, или Луиджи. Или даже Доменико.

Благодаря записке тети Джины мясник обошелся с ними очень уважительно.

— Скажите ей: если объявят войну, это последние хорошие куски мяса, которые она видит, — сказал он, вручая каждому по тяжелому мягкому розоватому свертку.

Они как раз подходили с этими свертками к воротам Дома Монтана, когда из подъехавшей коляски, пыхтя и отдуваясь, вылез дядя Умберто.

— Я правильно понял, что здесь Крестоманси? А, Паоло? — спросил дядя Умберто, обращаясь к Тонино.

Мальчики, оба, кивнули: им показалось это проще, чем объяснять дяде Умберто, что Паоло вовсе не Паоло, а Тонино.

— Чудесно, чудесно! — воскликнул дядя Умберто и поплыл в дом, где тут же оказался лицом к лицу с Крестоманси, который как раз шел через двор.

— «Капронский Ангел»… — набросился на него дядя Умберто. — Не могли бы вы…

— Дорогой мой Умберто, — прервал его Крестоманси, тепло пожимая ему руку, — меня все и каждый здесь об этом просят. И в Доме Петрокки, что и говорить, тоже все и каждый. А я, боюсь, знаю не больше вашего. Но я буду думать и думать, не беспокойтесь.

— Если бы вы сумели отыскать хоть одну строку, это и нас сдвинуло бы с места, — умоляюще сказал дядя Умберто.

— Постараюсь. Приложу все силы, — ответил Крестоманси.

Мимо них, звонко стуча каблучками, пронеслась Роза, и по ее лицу было ясно: она увидела, что к дому подъезжает Марко.

— Обещаю вам, — сказал Крестоманси, поворачивая голову, чтобы проследить, куда и зачем мчится Роза.

Войдя в ворота, Марко при виде Крестоманси остолбенел, так что Роза налетела на него и чуть не сбила с ног. Он немного качнулся, но тут же обнял ее, продолжая таращить глаза на Крестоманси. У Тонино перехватило дыхание. Ринальдо был прав. Что-то с Марко нечисто. Крестоманси это знает, и Марко знает, что Крестоманси знает. По выражению лица Марко Тонино предположил, что Крестоманси сейчас скажет, в чем тут дело.

И действительно, Крестоманси открыл было рот, но сразу закрыл, сложив губы так, словно собирался свистнуть. Марко неуверенно взглянул на него.

— О, — заговорил дядя Умберто, — позвольте представить… — Он осекся и задумался. Розу благодаря ее светлым волосам он, как правило, отличал, но кто такой Марко, точно не помнил. — Жениха Коринны, — неуверенно закончил он.

— Я — Роза, — сказала Роза. — А это Марко Андретти.

— Здравствуйте, — любезно поклонился Крестоманси.

У Марко явно отлегло от сердца. Крестоманси перевел взгляд на Паоло и Тонино, не сводивших с него глаз.

— Ну и ну! — сказал он. — Все здесь, кажется, живут ужасно увлекательной жизнью. Кого вы, мальчики, убили?

Паоло и Тонино в ужасе опустили глаза и увидели, что из свертков на их ботинки течет. Дветри кошки, почуяв мясо, уже приближались.

В дверях кухни возникла тетя Джина: — Где мои бифштексы?

Паоло и Тонино ринулись к ней, оставляя за собой кровавый след.

— Что все это значит? — на бегу спросил Паоло у Тонино.

— Не знаю, — ответил Тонино, потому что он действительно не знал и потому что Марко ему нравился.

Тетя Джина с присущей ей сноровкой и горячностью принялась разделывать мясо. Кровавый след привлек внимание всех кошек в доме. Весь вечер они сновали в кухне под ногами. Бенвенуто тоже разгуливал среди прочих, оставаясь на почтительном расстоянии от тети Джины, и, скажем прямо, не потратил времени даром. Вскоре тетя Джина вновь появилась во дворе и завопила:

— Тонино! То-ни-но-о!

Тонино отложил книгу и поспешил выйти наружу:

— Да, тетя Джина?

— Этот твой кот утащил целый фунт мяса! — взвыла тетя Джина, трагически воздевая руки к небу.

Тонино осмотрелся вокруг. Ну да, там, на крыше, прижавшись к черепице, без всякого сомнения, сидел Бенвенуто, а в лапе у него был весьма большой кус говядины.

— Ну и ну! — только и сумел сказать Тонино. — Нет, тетя Джина, вряд ли я смогу заставить Бенвенуто вернуть его вам.

— Вернуть? Не нужен он мне! Где его только твой кот не таскал! — закричала тетя Джина. — Передай ему от меня: я шею ему сверну, пусть только сунется!

— Да ты, кажется, в центре всех событий, — заметил Крестоманси, появляясь рядом с Тонино. — На тебя всегда такой спрос?

— Со мной сейчас будет истерика, — заявила тетя Джина. — Вы все останетесь без обеда.

Элизабет, тетя Мария и две двоюродные — Клаудия и Тереза — немедленно бросились ее утешать и под руки увели в дом.

— Слава тебе господи! — вздохнул Крестоманси. — Вряд ли я выдержал бы сразу две такие напасти — истерику и пустой желудок. Скажи, Тонино, откуда ты узнал, что я кудесник? От Бенвенуто?

— Нет. Просто посмотрел на вас, — сказал Тонино.

— Вот оно как, — произнес Крестоманси. — Очень интересно. Большинству людей такое нипочем не распознать. Я начинаю сомневаться, что Старый Никколо прав, когда утверждает, будто ваша семья утрачивает былую доблесть. Скажи, а мог бы ты распознать другого кудесника, посмотрев на него? Как ты думаешь?

Тонино наморщил лоб, подумал и ответил:

— Мог бы. Тут все дело в глазах. Вы спрашиваете, узнаю ли я того кудесника, который портит наши заклятия?

— Пожалуй, да, — подтвердил Крестоманси. — Я начинаю верить, что за этим и впрямь кто-то есть. Во всяком случае, я убежден: заклинания были сняты намеренно. Это очень нарушит твои планы, если я попрошу твоего деда брать тебя с собой всякий раз, когда он должен будет встречаться с новыми людьми?

— Нет у меня никаких планов, — ответил Тонино и, подумав, рассмеялся. — По-моему, вы все время шутите.

— А как же, — сказал Крестоманси. — Стараюсь нравиться людям.

Однако когда Тонино увидел Крестоманси в следующий раз — это было за обедом, великолепным, несмотря на Бенвенуто и истерику, — Крестоманси вел себя предельно серьезно.

— Мой дорогой Никколо, — сказал он, — моя миссия касается злоупотреблений волшебством, а не равновесия сил в Италии. Если меня поймают на попытке остановить войну, неприятностям не будет конца.

Лицо Старого Никколо приняло свое обычное выражение готового расплакаться младенца. Тетя Франческа сказала:

— Мы не просим об этом лично…

— Но, мои дорогие, — прервал ее Крестоманси, — как же вы не видите, что я могу сделать что-либо подобное только в порядке личной услуги? Пожалуйста, попросите меня об этом лично. Я не могу позволить, чтобы твердые условия возложенной на меня миссии мешали тому, что я обязан сделать для моих друзей.

Он улыбнулся и обвел всех сидевших за огромным столом на редкость теплым взглядом. И видимо, не исключил и Марко.

— Таким образом, — продолжил он, — лучшим планом действий для меня в данный момент будет отправиться в Рим. Мне известны там кое-какие круги, где я смогу получить объективную информацию, благодаря которой мне удастся установить, кто этот кудесник. В данный момент мы знаем только, что он существует. Если мне повезет, я смогу определить — и доказать, — платит ли ему Флоренция, или Сиена, или Пиза; в таком случае их и его можно будет предать Европейскому суду. А если, занимаясь этим, я смогу побудить Рим или Неаполь выступить от имени Капроны, можете быть вполне уверены, я это сделаю.

— Благодарим вас, — сказал Старый Никколо.

Всю остальную часть ужина обсуждали, как Крестоманси лучше добраться до Рима. Оставалось только море. Другого выбора не было. По всей видимости, последний участок границы между Капроной и Сиеной был уже закрыт.

Гораздо позже той ночью, когда Паоло и Тонино собрались ложиться спать, они увидели свет в Скрипториуме. Подстрекаемые любопытством, они подкрались туда на цыпочках. В Скрипториуме находились Крестоманси и Антонио, а также Ринальдо и тетя Франческа — просматривали заклинания, внесенные в большие красные книги. Все четверо говорили между собой невнятно, но Паоло и Тонино расслышали, что Крестоманси сказал: «Это разумная комбинация, только слова нужны новые». И, перелистнув страницу, добавил: «Пусть Элизабет переведет это на английский язык — для эффекта внезапности». И еще: «Не возитесь с мелодией. Единственная мелодия, которая будет вам здесь полезна, — это „Ангел“. Ее он не осилит».

— Почему только эти трое? — шепотом спросил Тонино.

— Они лучше всех справляются с новыми заклинаниями, — прошептал в ответ Паоло. — Нам нужны новые военные заклинания. Похоже, что старые тот, другой, кудесник знает.

Спать они легли возбужденные, с ощущением сильной тревоги, и оба долго не могли уснуть.

На следующее утро, до того как дети отправились в школу, Крестоманси уехал. Бенвенуто и Старый Никколо сопровождали его до ворот — один с правого бока, другой с левого, а весь дом, собравшись на галерее, махал ему на прощание. С его отъездом дела пошли ни шатко ни валко. В тот день в школе только и разговоров было, что о войне. Учителя шептались между собой. Двое ушли как резервисты. По классам ползли слухи. Кто-то сказал Тонино, что вой ну объявят в воскресенье, а значит, это будет Священная война. А Паоло сказали, будто всем резервистам выдали по два левых сапога на обе ноги, а значит, они не смогут воевать. Ни в том ни в другом не было ни капли правды. Просто все знали: надвигается война.

Мальчики поспешили домой: им не терпелось узнать настоящие новости. Бенвенуто, как всегда, спрыгнул с водяной кадки. Пока Тонино вновь наслаждался безраздельным вниманием кота, с галереи его окликнула Элизабет:

— Тонино! Тебе кто-то прислал посылку. Очень взволнованные, Тонино и Бенвенуто в один прыжок оказались на лестнице в галерею. Никогда раньше Тонино не получал посылок. Но прежде чем он успел взглянуть на нее хоть одним глазом, им завладели тетя Мария, Роза и дядя Лоренцо. Они завладели всеми ребятами, умевшими писать, и согнали их в столовую. В ней устроили второй Скрипториум. Перед каждым стулом на столе лежали специальное перо и пачка чистой бумаги и стояла бутылка красных чернил. Дети просидели там полных два часа, переписывая одни и те же военные заклинания по многу раз. Тонино никогда в жизни не был так расстроен. Он даже не знал, как выглядит эта присланная ему посылка. Впрочем, расстроен был не он один.

— За что? — возмутились Лючия, Паоло и младшая двоюродная сестренка Лина.

— Понимаю, — сказала тетя Мария. — Все равно что оставили после уроков. Принимайтесь-ка за дело.

— Эксплуатация детей — вот чем мы занимаемся, — весело подхватила Роза. — Против этого, наверное, есть законы. Так что можете жаловаться.

— Не волнуйтесь, не буду, — заявила Лючия. — Я уже пишу.

— Пишешь и ворчишь, — упрекнула ее Роза.

— Это новые заклинания для армии, — объяснил дядя Лоренцо. — Они очень срочно нужны.

— Они трудные. Сплошь новые слова, — буркнул Паоло.

— Их творил твой отец. Вчера ночью, — сообщила тетя Мария. — Принимайтесь писать, а мы будем следить, чтобы не было ошибок.

Когда наконец их выпустили во двор, с затекшими шеями и с красными кляксами на пальцах, Тонино обнаружил, что до ужина он уже не успеет открыть посылку. В тот вечер ужин был рано, чтобы старшие Монтана, перед тем как лечь спать, могли потрудиться еще одну смену над военными заклинаниями.

— Ну и работка — хуже, чем на Старом мосту, — сказала Лючия. — Что это у тебя, Тонино? Кто тебе это прислал?

Посылка выглядела многообещающе: она имела форму книги. На ней стояли печать и герб Капронского университета. Это было единственное указание на то, что посылка от дяди Умберто: когда Тонино сорвал с нее оберточную бумагу, там не оказалось ни письма, ни даже визитной карточки. Только новенькая, в глянцевитой обложке книга. Тонино просиял. По крайней мере, дядя Умберто знал о нем главное. Тонино с нежностью перевернул книгу. Она называлась «Мальчик, который спас свою страну» и была переплетена в такую же лоснящуюся, красную, в пупырышках кожу, как большие тома с военными заклинаниями.

— Это что? Намек со стороны дяди Умберто? Или что-то другое? — весело спросил Паоло.

Пока Тонино листал страницы, Паоло, Лючия и Коринна заглядывали ему через плечо. К радости Тонино, в книге были картинки: солдаты верхом, солдаты в машинах; мальчик, карабкающийся по веревке на неприступную крепостную стену, и — самое волнующее — мальчик на скале со знаменем в руках перед строем свирепых драгун. Вздохнув в предвкушении удовольствия, Тонино принялся за первую главу, названную «Как Джорджо раскрыл вражеский заговор».

— Ужинать! — прокричала со двора тетя Джина. — Ох, я с ума сойду! Никто меня не слышит!

Пришлось Тонино закрыть чудесную книжку и поспешить вниз, в столовую. Он с беспокойством наблюдал за тетей Джиной, пока та разливала овощной суп. Она выглядела ужасно взвинченной, и Тонино пришел к убеждению, что Бенвенуто, наверное, опять поработал на кухне.

— Да нет, все в порядке, — сказала Роза. — Просто ей показалось, что она припомнила строчку из «Капронского Ангела», но тут суп побежал через край, и она опять ее забыла.

У тети Джины глаза явно были на мокром месте.

— На мне столько дел, что память стала как решето, — повторяла она. — Вот теперь я и вас всех подвела.

— Да нет же, Джина, дорогая, — проговорил Старый Никколо. — И не надо беспокоиться. Вы опять вспомните эту строчку.

— Но я не могу вспомнить даже, на каком она языке! — сокрушалась тетя Джина.

Все старались ее утешить. Посыпали суп тертым сыром и поглощали, всячески выражая свое удовольствие, чтобы показать тете Джине, как высоко ценят ее искусство, но тетя Джина по-прежнему хлюпала носом и корила себя. Тогда Ринальдо придумал сказать ей, что она все равно достигла большего, чем кто-либо другой из Дома Монтана.

— Никто из нас ничего не вспомнил. Так что нам и забывать нечего, — сказал он, даря тете Джине лучшую из своих улыбок.

— Вот как! — проворчала тетя Джина. — Напускаешь на меня чары, Ринальдо Монтана!

Но после этих слов она стала намного веселее на вид.

Тонино был рад, что на этот раз Бенвенуто тут не замешан. Он поискал его глазами. Обычно Бенвенуто занимал самую выгодную позицию для кражи лучших кусочков — у раздаточного стола. Но сегодня вечером его нигде не было видно. Не было видно и Марко.

— Где Марко? — спросил Паоло у Розы. Роза улыбнулась. И охотно ему ответила:

— Ему нужно помогать брату со строительством военных укреплений.

Эти слова заставили Паоло и Тонино со всей ясностью осознать тот факт, что не сегодня завтра начнется война. Они нервно переглянулись. Ни тот ни другой не знали, как следует вести себя во время войны, — так же, как всегда, или как-нибудь иначе. Мысли Тонино обратились к его замечательной новой книге «Мальчик, который спас свою страну». Он перебрал в уме слова заглавия. Не хотел ли дядя Умберто сказать ему: «Найди слова „Капронского Ангела“ и спаси свою страну, Тонино»? Это было бы замечательно, если бы он, Тонино Монтана, нашел эти слова и спас свою страну! Он сгорал от нетерпения, желая узнать, как мальчик из книжки совершил это.

Как только ужин кончился, он вскочил, чтобы сразу удрать и засесть за книгу. Но ему опять помешали. На этот раз детям велели вымыть посуду. Тонино был этим очень недоволен. И не он один.

— Это нечестно, — горячо жаловалась Коринна. — Мы весь день корпели над заклинаниями, теперь весь вечер должны мыть посуду. Я знаю, вот-вот начнется война, но мне надо готовиться к экзаменам. Как мне выполнять домашние задания?

Она с такой страстностью простерла вверх руку, что Паоло и Тонино подумали, насколько пример тети Джины заразителен. И тут совершенно неожиданно Лючия посочувствовала Коринне:

— По-моему, тебе уже столько лет, что тебя нельзя причислять к нам, детям, — сказала она. — Уходи и делай свое домашнее задание, а я организую ребят.

— А твое домашнее задание? — неуверенно взглянула на нее Коринна.

— Мне не больно много задали. И я не собираюсь, как ты, поступать в университет, — с доброй улыбкой сказала Лючия. — Иди-иди. — И как только дверь закрылась, она быстро повернулась к другим детям: — Пошли. Ну, чего стоите гуртом, как бараны? Пусть каждый снесет на кухню по стопке тарелок. Шагом марш, Тонино. Двигайся, Бернардо, двигайся, Лина. А ты, Паоло, захвати большие миски.

Лючия стояла над ними, как старший сержант, и у Тонино не было ни малейшей возможности улизнуть. Пришлось вместе со всеми тащить тарелки и столовые приборы на кухню, где, к его удивлению, Лючия приказала разложить их рядами на полу. Затем Лючия поставила ребят тоже в ряд, лицом к грязной посуде.

Она была очень довольна собой.

— Ну вот, — сказала она. — Мне всегда хотелось испробовать одну штуку. Патентованный метод Лючии Монтана: «мытье посуды без хлопот». Сейчас скажу вам слова. Они восходят к «Капронскому Ангелу». Все должны петь вместе со мной…

— Так уж и должны? — спросила Лина, самая незаконопослушная девочка.

Лючия ожгла ее полным презрения взглядом.

— Если кое-кто, — заявила она побеленным потолочным балкам, — не способен отличить божий дар от яичницы, то он волен убираться к Петрокки.

— Я только спросила, — пробормотала Лина.

— Ладно, помалкивай, — отрезала Лючия. — Слушайте заклинание.

Минуту спустя все они громко пели:

Ангел, вымой нам тарелки,

Вымой вилки и ножи!

Их тебе помыть — безделка.

В просьбе нам не откажи.

Поначалу вроде бы ничего не происходило. Немного спустя стало ясно видно: с тарелок медленно, но верно сходит оранжевый жир. Еще немного спустя спагетти, прилипшие ко дну самой большой кастрюли, начали раскручиваться и извиваться, как черви. Вот они, извиваясь, полезли через край кастрюли и, шлепаясь на каменный пол, уползали в помойное ведро. Вслед за ними туда ручейками стекали оранжевый жир и растительное масло.

Хор запнулся: певцов разбирал смех.

— Пойте, пойте! — велела Лючия.

И они пели.

На ее беду, гул докатился до Скрипториума.

Тарелки все еще оставались бледно-розовыми и порядком жирными, когда в кухню ворвались Элизабет и тетя Мария.

— Лючия! — крикнула Элизабет.

— Ах вы, нечестивцы сопливые! — набросилась на них тетя Мария.

— Не понимаю, что тут такого, — удивилась Лючия.

— Она не понимает… У меня слов нет, Элизабет! — возмутилась тетя Мария. — И как это я умудрилась почти ничему ее не научить! Или так плохо научить! Заклинание не замена свершения. Заклинание должно помогать свершению. А главное, как это ты позволяешь себе использовать «Ангела» — самую значимую песню в Италии! — будто какой-то обыкновенный старинный мотив. Я… я готова надрать тебе уши, Лючия!

— И я тоже, — сказала Элизабет. — Неужели тебе непонятно, что нам сейчас нужна вся наша доблесть — все объединенные воедино силы Дома Монтана? А вы здесь распыляете их для кухонных дел!

— Поставь тарелки в мойку, Паоло, — приказала тетя Мария. — Ты, Тонино, подними кастрюли. Остальные, соберите ложки и ножи с вилками. Так. А теперь извольте вымыть их, и как следует вымыть.

Присмиревшие, они немедленно подчинились. Лючия хотя и присмирела, но вся кипела внутри. А когда Лина шепнула: «Я же тебе говорила», — она швырнула тарелку на пол и еще наступила на осколки.

— Лючия! — крикнула тетя Мария, сверкнув на нее глазами.

В таком гневе никто из ребят ее никогда не видел: казалось, сейчас она даст Лючии затрещину.

— А откуда мне было знать? — разбушевалась Лючия. — Никто никогда не объяснял, никто ничего такого про заклинания не говорил.

— Да, но ты прекрасно знала, что этого делать нельзя, — уличила ее Элизабет, — даже если не знала почему. А вы все перестаньте хихикать. Тебе, Лина, это тоже урок.

Все то время, что они «как следует» мыли посуду — а это заняло не меньше часа, — Тонино утешал себя: «Потом я наконец засяду за мою книгу».

Когда с посудой было покончено, он выбежал во двор. Но тут его перехватил Старый Никколо, быстро, несмотря на темноту, спускавшийся по лестнице.

— Предоставь мне на время Бенвенуто. Пожалуйста, Тонино, — сказал он.

Но Бенвенуто нигде не могли найти. Тонино подумалось, что он умрет от горя: дадут ли ему наконец сесть за новую книгу? Все дети включились в поиски и усердно выкликали: «Бенвенуто! Бенвенуто!» Но Бенвенуто нигде не было. Вскоре и большинство взрослых принялись за розыски, но Бенвенуто так и не появился. Антонио, уже не владея собой, схватил Тонино за рукав и стал трясти:

— Как же так, Тонино? На что это похоже? Ты ведь знал, что Бенвенуто нам понадобится! Почему ты разрешил ему уйти?

— Ничего я не разрешал. Вы же знаете, какой он, Бенвенуто, — запротестовал Тонино, тоже уже не владевший собой.

— Ну-ну-ну, — вмешался Старый Никколо, кладя свои руки на плечи сыну и внуку. — Теперь уже совершенно ясно, что Бенвенуто сейчас где-нибудь на другом конце города. Разгуливает по крыше и орет дурным голосом.

Антонио отпустил Тонино и прикрыл лицо обеими руками. Он выглядел смертельно усталым.

— Извини, Тонино, — сказал он. — Прости меня. Дай нам знать, как только Бенвенуто вернется. Вот так.

И вместе со Старым Никколо поспешил в Скрипториум. При свете фонаря, под которым они проходили, было видно, какие у них застывшие, озабоченные лица.

— Нет, не нравится мне война, — сказал Паоло. — Пойдем в столовую, сразимся в настольный теннис.

— Я почитаю мою книгу, — твердо заявил Тонино.

И подумал, что, если случится что-нибудь еще и ему опять помешают, он станет второй тетей Джиной.

Глава шестая

Тонино читал половину ночи. Все взрослые, не щадя сил, трудились в Скрипториуме, и отослать его спать было некому. Попробовала Коринна, когда покончила с домашними уроками, но Тонино так погрузился в чтение, что даже не услышал ее. И Коринна деликатно удалилась, считая, что, раз книга получена им от дяди Умберто, она, наверное, ученая.

Ученой она ни в коей мере не была. В ней рассказывалась интереснейшая история — самая захватывающая из всех, какие Тонино когда-либо читал. Начиналось все с того, как мальчик по имени Джорджо шел из школы домой, минуя таинственный переулок вблизи доков. И вот, когда Джорджо проходил мимо облупленного синего дома, стоявшего в конце переулка, из одного окна на фасаде выпорхнул клочок бумаги. В нем содержалось таинственное послание, которое сразу вовлекло Джорджо в ряд необычайных столкновений с врагами его родины. Одно увлекательнее другого.

Далеко за полночь, когда Джорджо как раз вступил в единоборство с врагом, Тонино услышал, что отец с матерью укладываются спать. Пришлось и ему, покинув раненого Джорджо, нырнуть в постель. Всю ночь Тонино снились записки, выпархивающие из окон облупленных синих домов, Джорджо, который превращался то в самого Тонино, то в Паоло, и подлые враги, почти все рыжебородые и черноволосые, как Гвидо Петрокки. И это так взвинтило Тонино, что, проснувшись с восходом солнца, он не смог снова заснуть и принялся читать.

Когда в Доме Монтана зашевелились остальные его обитатели, Тонино дочитал книгу. Джорджо спас свою страну. Тонино дрожал от волнения и изнеможения. Как жаль, что книга не длиннее раза в два! Если бы не нужно было вставать, он вернулся бы к началу и от корки до корки прочитал ее вновь.

«А самое прекрасное тут, — думал Тонино, заглатывая завтрак и не замечая, что он ест, — что Джорджо спас свою страну, спас один, без каких бы то ни было заклинаний. Если мне спасать Капрону, то только так, таким же путем!»

За столом все сидели недовольные, а Лючия — надутая. В кухне еще сказывались последствия ее заклинания. Все чашки и тарелки были покрыты тонкой пленкой оранжевого жира от соуса к спагетти, а масло отдавало мылом.

— Силы небесные, что она употребила? — простонал дядя Лоренцо. — Мой кофе отдает помидором.

— Что? Собственные слова к «Капронскому Ангелу», — сказала тетя Мария и содрогнулась от брезгливости, взяв в руки жирную чашку.

— Дура ты, Лючия! — заявил Ринальдо. — Ведь это сильнейшая на свете музыка.

— Ладно, ладно. Хватит меня шпынять. Мне и без того тошно, — огрызнулась Лючия.

— Нам, к сожалению, тоже, — вздохнул дядя Лоренцо.

«Если бы я мог быть таким, как Джорджо!» — думал Тонино, вставая из-за стола. Вот что, вероятно, ему нужно сделать — разыскать слова для «Ангела». В школу он шел, ничего не видя на своем пути и все время размышляя, как бы ему совершить то, что остальные Монтана не сумели. Но он был достаточно реалистом, чтобы понимать: поскольку заклинаниями он почти не владеет, обычным путем ему эти слова не сочинить. И он тяжело вздыхал.

— Гляди веселей, — сказал ему Паоло, когда они входили в школу.

— Да я что, я ничего, — ответил Тонино.

С чего это Паоло решил, что он чувствует себя несчастным? Вовсе он не чувствовал себя несчастным. Напротив, предавался приятным мечтам. Может, благодаря счастливому случаю у него это все-таки получится.

Он сидел за партой, вновь и вновь сочиняя на мотив «Ангела» стихотворные строки, — полнейшую галиматью! — надеясь, что какие-то окажутся теми, что надо. Но ни одна не годилась. И вдруг на уроке, кажется, истории — он не слышал из него ни слова! — его словно озарило ярким светом. Он понял, что надо делать. Он должен отыскать эти слова. Первый герцог наверняка их записал, а листок потерял. Не сочинять новые слова, — это глупости! — а заняться поисками, непосредственной работой детектива. Тонино было уверен, что книга о Джорджо давала ключ. Ему нужно найти облупленный синий дом, и листок со словами окажется где-то поблизости.

— Тонино, — в четвертый раз повторил учитель, — куда отправился Марко Поло?

Тонино не слышал вопроса, но до него дошло, что его о чем-то спрашивают.

— К Капронскому Ангелу, — сказал он.

В тот день никто в школе не слышал от Тонино путного слова. Он был ошеломлен своим открытием. Ему и в голову не приходило, что дядя Умберто уже обследовал каждый клочок исписанной бумаги, хранившийся в университетской библиотеке, и слов к «Ангелу» не нашел.

После школы он удрал от Паоло и двоюродных. Как только они благополучно отбыли в Дом Монтана, Тонино отправился в противоположном направлении — в сторону доков и причалов у Нового моста.

— Что это с Бенвенуто? — час спустя спросила Роза у Паоло. — Посмотри на него.

Паоло стоял рядом с ней на галерее, перегнувшись через перила. Бенвенуто, который сверху казался на удивление маленьким и жалким, метался туда-сюда у запертых ворот и неистово мяукал. Без конца, словно так извелся, что сам не знает, что делает, он садился, выбрасывал заднюю лапу и неистово ее лизал. Потом вскакивал и вновь принимался бегать туда-сюда. В таком состоянии Паоло его никогда не видел.

— Что случилось, Бенвенуто? — окликнул он кота.

Бенвенуто резко повернулся, припав к земле, и пристально на него посмотрел. Его глаза горели, как два желтых сигнальных огня. Он выпустил целую очередь «мяу», таких призывных и требовательных, что у Паоло засосало под ложечкой.

— Что такое, Бенвенуто? — крикнула Роза. Бенвенуто гневно махнул хвостом. Затем сделал большой прыжок и исчез из виду. Роза и Паоло почти повисли над балюстрадой и, вытянув шеи, пытались увидеть, куда он скрылся. Теперь он стоял на водяной кадке и бешено хлестал хвостом. Почуяв, что на него смотрят, он снова устремил на Паоло и Розу горящий взгляд и испустил воистину ужасающий вой:

— Уо-уо-уо, уо-уо-уо!

Паоло с Розой, не мешкая ни секунды, бросились к лестнице и вниз во двор. Но вопли Бенвенуто уже привлекли внимание кошачьего племени дома. Кошки сбегались отовсюду: мчались через двор и падали с крыш, когда Паоло и Роза были еще на полпути. К водяной кадке им пришлось осторожно прокладывать себе дорогу среди моря гладких, покрытых мехом тел и с тревогой смотрящих на них желто-зеленых глаз.

Таким тощим и взъерошенным Паоло еще ни разу не видел Бенвенуто. На левом ухе кота зияла новая проплешина, шерсть стояла дыбом. И выглядел он по-настоящему несчастным.

— Мяу-яу-яу! — беспрестанно неслось из его розовой пасти.

— Что-то стряслось, — встревожился Паоло. — Он пытается нам что-то сказать.

И с чувством вины подумал, что так и не научился понимать Бенвенуто. Впрочем, поскольку Тонино легко с этим справлялся, не стоило тут тратить усилий. Но вот теперь у Бенвенуто срочное сообщение — может быть, от самого Крестоманси, — а он не может его понять.

— Надо позвать Тонино, — решил он. Бенвенуто снова хлестнул хвостом и мяукнул очень громко и многозначительно. Собравшиеся вокруг Розы и Паоло розовые пасти других кошек дома тоже раскрылись. Раздалось оглушительное «мяу-яу-яу». Паоло беспомощно уставился на них.

Поняла кошек Роза.

— Тонино! — догадалась она. — Они говорят — Тонино! Паоло, где Тонино?

Охваченный внезапным беспокойством, Паоло вдруг осознал, что не видел Тонино с завтрака. Как только это дошло до Паоло, спохватилась и Роза. И в тот же момент — так уж повелось в Доме Монтана — поднялась всеобщая тревога. Из кухни выскочила тетя Джина с кухонными щипцами в одной руке и поварешкой в другой. Появились из зала Доменико и тетя Мария, а из музыкальной комнаты на галерею вышли Элизабет и пять маленьких двоюродных. Открылась дверь Скрипториума, и в ней показались встревоженные лица.

Бенвенуто, взмахнув хвостом, устремился к лестнице на галерею и помчался вверх, сопровождаемый всем кошачьим племенем дома. Паоло с Розой, тоже бросившиеся наверх, поднимались по ступеням в окружении кишащего у их ног скопища черных и белых тел. Все сошлись у комнат Антонио. Куча народу высыпала из Скрипториума, Элизабет обежала всю галерею, а тетя Мария и тетя Джина одолели лестницу у кухни, притом с такой скоростью, с какой ни та ни другая в жизни еще не поднимались. Дом наполнился топотом бегущих ног.

Вслед за Розой и Паоло вся семья втиснулась в комнату, где Тонино обычно сидел за книгой. Тонино там не было, только красная книга лежала на подоконнике. От ее глянца не осталось и следа. Страницы были замусолены по краям, а красная обложка покорежилась, словно от пропитавшей книгу влаги.

Бенвенуто, у которого шерсть по хребту стояла дыбом, а хвост ходил туда-сюда, как у лисы, опустился на подоконник рядом с книгой и опрометчиво поднес к ней нос, чтобы обнюхать ее. И тут же отскочил, тряся головой, припадая и рыча по-собачьи. Из книги повалил дым. Люди закашляли, кошки зачихали. Книга корежилась в клубах дыма, словно бы горела. Но вместо того чтобы почернеть, она превращалась — с того края, откуда шел дым, — в серовато-голубую раскисшую массу. Комната наполнилась запахом тления.

— Фу! — вырвалось у всех, кто в ней был. Старый Никколо, растолкав членов своей семьи направо и налево, добрался до подоконника. Встав над книгой, он сильным тенором, почти таким же чистым, как у Марко, пропел три ноты. Он пропел их дважды, прежде чем прервался, закашлявшись.

— Пойте! — прохрипел он с залитым от кашля слезами лицом. — Все, все.

Все Монтана послушно спели в унисон три длинные ноты. И снова спели. И снова. Тут многие закашлялись, хотя дым явно шел на убыль. Старый Никколо, который уже оправился, замахал руками, как хормейстер. Все, кто мог, запели опять. К этому времени книга превратилась в съежившийся треугольник, от нее осталась половина. Антонио, соблюдая осторожность, нагнулся над ней и открыл окно, чтобы выпустить из комнаты остатки дыма.

— Что это было? — спросил он Старого Никколо. — Кто-то пытается нас всех удушить?

— Мне казалось, эта книга от Умберто, — нерешительно сказала Элизабет. — Я никогда бы…

Старый Никколо покачал головой:

— Нет, не от Умберто. И я не думаю, что ею хотели убивать. Посмотрим, какого рода чары в ней заключены.

Он щелкнул пальцами и протянул руку, подобно хирургу за операционным столом. И тетя Джина мгновенно, не дожидаясь приказания, вложила ему в руку кухонные щипцы. Старый Никколо осторожно и медленно откинул щипцами обложку книги.

— Пропали хорошие щипцы, — вздохнула тетя Джина.

— Ш-ш! — сказал Старый Никколо. Съежившиеся страницы книги слиплись в клейкий ком. Старый Никколо снова щелкнул пальцами и протянул руку. На этот раз Ринальдо положил в нее перо, которое держал.

— И хорошее перо, — сказал он, подмигнув тете Джине.

Вооруженный пером и щипцами, Старый Никколо получил возможность разъединить страницы книги, не прикасаясь к ним, и разобрать их одну за другой. На оба плеча Паоло легли подбородки любопытствующих, а на их плечи — еще подбородки. Вытянулись шеи. Не было слышно ни звука, кроме дыхания.

Почти на всех страницах печать полностью исчезла, оставив склизкую кожистую поверхность, совсем не похожую на бумагу, и только посередине виднелось нечто вроде водяного знака. Старый Никколо, близко рассмотрев каждый знак, проворчал что-то себе под нос. И снова что-то проворчал, дойдя до первой картинки, такой же смытой, как и печать, но с более четким знаком. После картинки, хотя ни на одной странице печать не сохранилась, знак выделялся все яснее и яснее вплоть до середины книги, после чего начал постепенно блекнуть и на последней странице стал едва видимым. Старый Никколо отложил перо и щипцы. В комнате стояла гробовая тишина.

— Вот так-то, — сказал он наконец.

Среди собравшихся произошло легкое движение, кто-то закашлялся, но никто не проронил ни слова.

— Я не знаю, — сказал Старый Никколо, — из какого вещества этот предмет сделан, но знаю, что это. Приворот. Я всегда распознаю такое, когда вижу. Тонино, надо полагать, попал под гипноз, если все это прочел.

— Он был какой-то странный за завтраком, — прошептал Паоло.

— Еще бы не странный, — сказал его дед, устремив задумчивый взгляд на остатки книги, а затем обвел им теснившихся вокруг членов семьи. — Так кому, — тихим голосом спросил он, — кому понадобилось наслать приворот на Тонино Монтана? Кто так низок, чтобы гипнотизировать ребенка? Кто?.. — И вдруг повернулся к Бенвенуто, в боевой позе сидевшему рядом с книгой, и Бенвенуто весь съежился, задрожал, рваные уши прижались к гладкой голове. — Где ты был вчера ночью, Бенвенуто? — спросил Старый Никколо, и голос его прозвучал еще тише.

Никто не понял, что ответил сжавшийся в комок Бенвенуто, но все знали ответ. Он был в измученных лицах Антонио и Элизабет, в том, как вскинул подбородок Ринальдо, в сузившихся почти до исчезновения глазах тети Франчески, в том, как тетя Мария взглянула на дядю Лоренцо, но прежде всего в поведении самого Бенвенуто, который опрокинулся на бок, спиной к собравшимся, являя собой воплощение кошачьего отчаяния.

Старый Никколо воздел глаза.

— Не странно ли? — сказал он тихо. — Бенвенуто провел прошлую ночь, гоняясь за белой кошечкой по крышам Дома Петрокки. — Он сделал паузу, чтобы до слушающих дошел смысл сказанного. — Итак, — продолжил он, — Бенвенуто, то есть того, кто распознаёт дурное заклятие, когда его видит, не было рядом с Тонино.

— Но почему? — спросила Элизабет. — Почему?

Старый Никколо продолжал совсем тихо, так тихо, что его почти не было слышно:

— Могу лишь заключить, моя дорогая, что Петрокки получают плату от Флоренции, Сиены или Пизы.

И вновь воцарилось молчание, густое, многозначительное. Нарушил его Антонио.

— Что ж, — произнес он таким сдавленным, таким мрачным тоном, что Паоло невольно на него уставился. — Ну так что? Мы выступаем?

— Конечно, — сказал Старый Никколо. — Доменико, сходи за моей книжицей с заклинаниями.

Внезапно все стали выходить из комнаты, спокойно, решительно, один за другим, и Паоло, который задержался, не сразу понял, что происходит. Он подался было к двери, но увидел, что Роза тоже осталась. Подперев голову рукой, она сидела на постели Тонино, белая как полотно, как простыни на его постели.

— Паоло, — сказала она, — передай Клаудии, что я побуду с ее малышкой, если она хочет пойти. Я со всеми малышами побуду.

С этими словами она взглянула на Паоло таким странным взглядом, что ему вдруг сделалось страшно. Он был рад выскочить на галерею. Во дворе собирались Монтана, все еще сдержанные и мрачные. Паоло бегом спустился туда и передал слова Розы. Протестующих малышей погнали вверх по лестнице к Розе, но в этом деле Паоло помогать не стал. Отыскав Элизабет и Лючию, он протиснулся к ним. Элизабет обняла одной рукой его, другой — Лючию.

— Держитесь меня, милые, — сказала она. — Со мной вы в безопасности.

Паоло взглянул на Лючию и увидел, что она совсем не боится. Взволнована — да, но не испугана. Она подмигнула ему. Паоло подмигнул ей в ответ, и ему стало как-то веселей.

Минуту спустя Старый Никколо занял свое место во главе семьи, и все двинулись к воротам. Паоло как раз протиснулся вперед, оттолкнув Элизабет с одного бока, а Доменико с другого, когда на улице остановилась коляска и из нее вышел дядя Умберто. Такой же сдержанный и мрачный, как все участники процессии, он двинулся к Старому Никколо:

— Кого похитили? Бернардо? Доменико?

— Тонино, — отозвался Старый Никколо. — Книга с университетским гербом на обложке.

— Луиджи Петрокки тоже профессор университета, — заметил дядя Умберто.

— Я это учитываю, — сказал Старый Никколо.

— Я пойду с вами в Дом Петрокки, — заявил дядя Умберто и махнул рукой извозчику, отпуская его.

Тот только этого и ждал. Он чуть не повалил лошадей, стараясь развернуть коляску как можно скорее. Зрелище того, как весь Дом Монтана выплескивается на улицу, было для него чересчур.

А Паоло эта картина нравилась. Он посмотрел назад и вперед, как шествие спускается по виа Магика, и гордость зажглась в его груди. Их было целое полчище. И все единодушны. Тот же сосредоточенный взгляд на каждом лице. И хотя дети шли, семеня ножками, а молодежь — широко ступая, хотя женщины стучали по булыжнику каблучками элегантных туфелек, хотя шаги Старого Никколо были короткими и быстрыми, а Антонио, не в силах дождаться, когда они доберутся до Дома Петрокки, двигался широкими, стремительными шагами, общая цель задавала всей семье единый ритм. Паоло вполне мог считать, что все они шагают в ногу.

Они прошли толпою по виа Сант-Анджело и, обогнув угол, ступили на Корсо, оставив Собор позади. Люди, вышедшие за покупками, поспешно уступали дорогу. Но Старый Никколо, охваченный гневом, не желал пользоваться тротуаром, как обыкновенный пешеход. Он вел свою семью по середине мостовой, и Монтана шагали по ней, как армия мщения, вынуждая автомобили и экипажи жаться ближе к поребрику, а Старый Никколо гордо выступал во главе идущих. Трудно было поверить, что тучный старик с лицом младенца может выглядеть так воинственно.

За дворцом архиепископа Корсо делает небольшой поворот, а затем снова идет прямо между лавками, мимо колонн Художественной галереи с одной стороны и золочеными дверями Арсенала — с другой. Монтана обтекли поворот — навстречу им шла другая такая же колонна, также шествовавшая посреди мостовой. Петрокки тоже вышли на улицу.

— Замечательно! — пробурчал дядя Умберто. — Превосходно! — рявкнул Старый Никколо. Обе семьи наступали друг на друга. В воздухе повисла мертвая тишина, нарушаемая разве только топотом шагающих ног. При виде всего Дома Монтана, надвигавшегося на весь Дом Петрокки, обыкновенные горожане поторопились убраться подобру-поздорову. Многие стучались в двери совершенно незнакомых людей, и их впускали, ни о чем не спрашивая. Управляющий «Рядов Гросси», самого большого магазина в Капроне, распахнул зеркальные двери и послал продавцов привести всех прохожих, какие оказались поблизости. После чего двери были наглухо закрыты, а стальные решетки перед ними заперты на замок. Из-за прутьев решетки виднелись белые от испуга лица, глазевшие на приближающихся друг к другу чародеев. Отряд резервистов, недавно призванных и кое-как маршировавших в плохо пригнанном новом обмундировании, оказался между двумя колоннами. В ужасе они рассыпали строй и бежали, ища убежища в Арсенале. Огромная золоченая дверь захлопнулась за ними в тот момент, когда Старый Никколо остановился перед Гвидо Петрокки.

— Ну? — сказал Старый Никколо, сверкая своими младенческими глазами.

— Ну? — отозвался Гвидо, задирая свою рыжую бороду.

— Так кто, — спросил Старый Никколо, — заплатил вам за похищение моего внука Тонино — Флоренция или Пиза?

Гвидо Петрокки презрительно фыркнул:

— Ты хочешь спросить, кто, Пиза или Сиена, заплатил вам за похищение моей дочери Анджелики?

— Уж не воображаешь ли ты, — сказал Старый Никколо, — что от таких твоих слов станет менее очевидным, что ты — похититель младенцев?

— Ты обвиняешь меня во лжи? — вскипел Гвидо.

— Да! — грянул Дом Монтана. — Лжец!

— Сами вы лжецы, — прогремел Дом Петрокки, сгрудившись за спиной Гвидо, все тощие и разъяренные и по большей части рыжебородые. — Грязные лжецы!

Сражение началось, пока они еще орали друг на друга. Кто его начал, установить не удалось. Крики с обеих сторон мешались с пением и руганью. Листки с заклятиями трепыхались во многих руках. Вдруг в воздухе замелькали яйца. Одно угодило в Паоло: сальный кусок яичницы влепился ему прямо в рот. Это страшно рассердило Паоло, и он тоже начал в полный голос выкрикивать яичные заклятия. Яйца шлепались и бились — яйца всмятку, яйца в мешочек, крутые яйца, печеные яйца, взбитые яйца и глазуньи, свежеснесенные яйца и тухлые яйца, такие тухлые, что, падая, они взрывались, как бомбы. По мостовой уже нельзя было идти: все по ней только скользили. Яичный белок и желток стекали с волос, и вся одежда была в яичной жиже.

Тут кто-то для разнообразия швырнул гнилой помидор. И сразу на Корсо полетели всевозможные пачкающие предметы: холодные спагетти и коровьи лепешки (хотя эти метательные снаряды первым пустил, пожалуй, Ринальдо, ими очень быстро овладели обе стороны), а также капуста; падали струи растительного масла и потоки тающего льда; дохлые крысы и куриная печень.

Неудивительно, что обыкновенное население очистило улицу. Яйца и помидоры стекали с решеток, закрывших витрины «Гросси», и плюхались о белые колонны Художественной галереи. Гнилые кочаны шмякались о бронзовые двери Арсенала.

Такова была первая стихийная фаза битвы, в которой каждый участник изливал свою ярость сам по себе. Но к тому моменту, когда все стали грязными и липкими, их ярость обрела некую форму. Обе стороны начали вести бой — так сказать, свою партию в нем — организованно. И постепенно превращались в два сильных враждующих хора.

В результате летающие над Корсо предметы поднялись высоко в воздух, откуда стали падать дождем, нанося куда больше вреда. Подняв глаза, Паоло увидел тучу прозрачных сверкающих пластинок, которые сыпались на него с неба. Он подумал, что это снег, но тут «снежинка» попала ему в плечо и порезала его.

— Ах, гады! Мерзавцы! — пронзительно завопила Лючия, стоящая рядом с ним. — Швыряться осколками стекла!

Но прежде чем основная масса осколков обрушилась вниз, над воплями и криками взмыл проникновенный тенор Старого Никколо:

— Testudo![2]

К нему присоединились густой бас Антонио и баритон дяди Лоренцо: «Testudo!» Дружно затопали ноги. Паоло знал, что это. Он наклонился и, ритмично топая, вместе со всеми поддержал творимые старшими чары. Вся семья принимала тут участие. Топ-топ-топ, «Testudo, testudo, testudo!» Над их склоненными головами плясали и кружились осколки стекла, не опасные благодаря невидимому барьеру. «Testudo!» Посреди склоненных спин раздался голос Элизабет, певшей другое заклинание. Его подхватили тетя Анна, тетя Мария и Коринна. Их высокие голоса, словно сопрано соло, взмыли над хором, над ритмичным топаньем ног.

Паоло без напоминаний знал: он должен поддерживать волшебный щит, пока Элизабет творит свое заклинание. Знали и все остальные. Как это замечательно, волнующе, чудесно! Все Монтана всегда подхватывали малейший намек и действовали согласно, как по приказу.

Рискнув взглянуть вверх, Паоло увидел, что заклинание, творимое Элизабет, действует. Ударившись о невидимый щит — который он, Паоло, помогал создавать, — осколки превращались в злых шершней и, жужжа, летели на Петрокки. Но Петрокки тут же превращали их в осколки и швыряли обратно. И в то же время по ритму их пения Паоло мог сказать, что они вовсю стараются разрушить волшебный щит.

Между тем голос Ринальдо и голос его отца, звучавшие как-то особенно глубоко и мягко, творили что-то новое. И еще несколько женщин подхватили — незаметно для Петрокки — песню Элизабет. А все остальные ни на минуту не переставали поддерживать щит — топ-топ-топ. Все вместе могло быть величайшим хором в величайшей в мире опере, только цель у этого действа была иная. И цель эта отозвалась ревом орущих голосов. Петрокки воздели руки к небу и начали отступать. Булыжники под их ногами заколебались, и крепкая мостовая Корсо стала проваливаться, образуя яму. Немедленным ответом Петрокки явился еще один многоголосый аккорд с бесчисленными диссонансами. И Монтана вдруг оказались в кольце огня.

Последовало всеобщее смятение. Спасаясь, Паоло, с уже опаленными волосами, бросился по булыжнику, шатающемуся и подпрыгивающему у него под ногами. «Вольтава! — пел он яростно. — Вольтава!» Позади свистело пламя. Облака пара окутывали с верхом даже высоченную Художественную галерею, между тем как река, попавшая под чары, вышла из берегов и заливала Корсо. Вокруг Паоло вода доходила до колен, до пояса и продолжала подниматься. Паоло подумал, что кто-то спел заклятие фальшиво, вполне возможно, что он сам. Но тут он увидел двоюродную сестренку Лину, стоявшую по подбородок в воде, и подхватил ее. Таща Лину за собой, он пробивался сквозь поток по колышущейся мостовой, стараясь добраться до ступеней Арсенала.

Кто-то, вероятно, сообразил сотворить контрзаклинание. Внезапно все прекратилось — пар, потоп, дым. Паоло оказался на ступенях Художественной галереи, а вовсе не Арсенала. Позади остался Корсо — масса вывернутого булыжника, поблескивающего от слякоти и сплошь измазанного коровьим пометом, гнилыми помидорами и разбитыми яйцами. Вряд ли разгром мог быть большим, если бы Капрону захватили войска Флоренции, Пизы и Сиены.

Паоло чувствовал: он на пределе. Лина плакала. Она была слишком мала. Почему ее не оставили с Розой? Паоло видел, как Элизабет тянула за руку Лючию, вытаскивая ее из грязи, а Ринальдо помогал подняться тете Джине.

— Домой! Пойдем домой, Паоло, — хныкала Лина.

Но сражение еще не кончилось. Рассыпавшись по Корсо маленькими группами, Монтана и Петрокки, злые и грязные, осыпали друг друга бранью:

— Еще получите за битое стекло!

— Вы начали!

— Врете! Свиньи вы, Петрокки! Похитители детей!

— Сами свиньи! Мазилы! Предатели!

Тетя Джина и Ринальдо, перевалив через нечто вроде валуна, грязного и склизкого, стояли около него, тяжело дыша. Откуда-то возникла массивная фигура тети Франчески, грязной и в таком гневе, в каком Паоло ее никогда не видел.

— Вы, Петрокки паскудные! Я требую поединка! — прокричала она.

Голос ее пронзительно визжал, как огромная пила, наполняя собой Корсо.

Глава седьмая

Вызов тети Франчески, казалось, объединил обе стороны. Женский голос из стана Петрокки прокричал:

— Мы согласны!

И оба заляпанных грязью клана в полном составе снова ринулись на середину Корсо.

Догнав своих, Паоло услышал, как Старый Никколо сказал тете Франческе: «Не дури!» Он был похож скорее на чумазого домового, чем на главу знаменитой семьи. И из-за одышки почти не мог говорить.

— Они оскорбили нас и напали на нас! — заявила тетя Франческа. — Они обрекли себя на позор и изгнание из Капроны. И я этого добьюсь! Я и не с такими, как Петрокки, справлюсь.

Даром что грузная и грязная, она всем своим видом — в необъятном черном платье, висевшем клочьями, с седыми прядями, наполовину рассыпавшимися и спадавшими на одно плечо, — это подтверждала.

Но другие Монтана понимали: тетя Франческа — старая женщина. Раздался хор протестующих голосов. Дядя Лоренцо и Ринальдо оба вызвались выступить в единоборстве против Петрокки вместо нее.

— Нет, — решил Старый Никколо, — ты, Ринальдо, был ранен…

Свистки и насмешки со стороны Петрокки не дали ему договорить.

— Трусы! Мокрые курицы! Выходи на поединок!

Покрытое грязью лицо Старого Никколо перекосилось от гнева.

— Ладно. Они получат свой поединок, — сказал он. — Антонио, я назначаю тебя. Выходи.

Паоло охватил прилив гордости. Его отец — он всегда это знал — лучший заклинатель в Доме Монтана. Но чувство гордости сменилось тревогой, когда он увидел, как мать вцепилась в руку Антонио, и заметил озабоченный, насупленный взгляд на измазанном лице отца.

— Ступай! — сердито приказал Старый Никколо.

Антонио выдвинулся в пространство между двумя семьями — медленно, оступаясь о выбитые из мостовой булыжники.

— Я готов! — крикнул он семье Петрокки. — Кто из вас?

Было ясно, что Петрокки еще не решили кто. — Это Антонио! — раздался чей-то встревоженный крик.

Затем последовал невнятный гул переговоров. И по тому, как поворачивались головы и неуверенно перемещались люди в толпе, Паоло решил, что Петрокки ищут кого-то из своих, кто неизвестно почему отсутствует. Но вот суета прекратилась, и сам Гвидо Петрокки вышел вперед. Несколько его сородичей смотрели на него с не меньшей тревогой, чем Элизабет на Антонио.

— И я готов, — заявил Гвидо, гневно оскалившись.

С лицом, сплошь заляпанным грязью, он выглядел свирепым варваром. И к тому же был крупным, кряжистым. Рядом с ним Антонио казался малорослым и хрупким.

— Я требую поединка без ограничений! — прорычал Гвидо.

Похоже, он был даже в большей ярости, чем Старый Никколо.

— Очень хорошо, — сказал Антонио, и в голосе его послышалась легчайшая дрожь. — Что значит — борьба до победного конца. Вы это понимаете?

— Полностью мне подходит, — провозгласил Гвидо.

Он был похож на великана, говорящего: «Фин-фи-фо-фум!» Паоло вдруг сделалось страшно.

Как раз в этот момент появилась герцогская полиция. Полицейские прибыли тихо и не без хитрости: подкатили по обочине на велосипедах. Никто их не замечал, пока полицмейстер и лейтенант не возникли рядом с двумя противниками.

— Гвидо Петрокки и Антонио Монтана, — провозгласил лейтенант, — вы арестованы…

Оба противника вздрогнули и обернулись: по обе стороны каждого были синие с позументом мундиры.

— Уходите, — сказал, выступая вперед, Старый Никколо. — На каком основании вы вмешиваетесь?

— Уходите, — потребовал Гвидо. — Мы заняты делом.

Лейтенант отступил, но полицмейстер был человеком смелым и неистового нрава, с красивыми усами, и свою репутацию смельчака и удальца терять не собирался. Поклонившись старому Никколо, он заявил:

— Эти двое арестованы, остальных попрошу отложить свои распри и помнить: вот-вот начнется война.

— У нас уже война, — сказал Старый Никколо. — Уходите.

— Весьма сожалею, — отвечал полицмейстер, — но то, что вы предлагаете, невозможно.

— Тогда не говорите, что вас не предупреждали, — буркнул Гвидо.

И сразу взрослые с обеих сторон пропели короткое заклинание. Паоло, к сожалению, его не знал. Видимо, оно было очень действенным. Как только голоса замолкли, Ринальдо и смуглый молодой человек из стана Петрокки подошли к двум полицейским и отодвинули их назад. Полицейские застыли, как манекены в зарешеченных витринах магазина Гросси. Ринальдо и тот, другой молодой человек сложили их на ступенях Художественной галереи и, не глядя друг на друга, вернулись к своим семьям.

— Теперь готов? — спросил Гвидо.

— Готов, — ответил Антонио.

И единоборство началось.

Вспоминая позже об этом дне, Паоло осознал, что поединок вряд ли длился больше трех минут, хотя казался бесконечным. Потому что за эти минуты сила, искусство и скорость обоих противников испытали предельную нагрузку. Первой и, пожалуй, самой продолжительной частью поединка явилась начальная, когда они стояли друг против друга в ожидании и вроде бы почти ничего не происходило. Оба, слегка наклонившись вперед, бубнили себе что-то под нос и иногда взмахивали рукой.

Паоло не сводил глаз с напряженного лица Антонио, стараясь уловить малейшее движение. Внезапно Гвидо приобрел вид красно-белой пылевыбивалки в форме человека. Кто-то громко ахнул. И почти одновременно Антонио превратился в картонную фигуру, разрисованную зелеными треугольниками. В следующую секунду они снова стали самими собой.

Скорость, с какой это произошло, потрясла Паоло. Не только заклятия были сотворены с обеих сторон, но и контрзаклятия, и заклятия, их уничтожившие, — все за время, требуемое для вдоха и выдоха. Оба состязавшихся стояли, тяжело дыша, и выжидательно смотрели друг на друга. Было ясно: они достойные противники.

И снова какое-то время казалось, будто ничего не происходит, разве только стороны обменивались сверкающими взглядами. Внезапно Антонио нанес удар, причем удар такой силы, что стало очевидно: все это время он обдумывал заклятие, а его сверкающие взгляды служили прикрытием, отвлекая Гвидо. Гвидо испустил вопль и рассыпался в прах, взметнувшись пыльной спиралью. Но каким-то образом, рассыпаясь, он поразил Антонио своим сильнейшим заклятием. И Антонио развалился на тысячу кусочков, как оброненный на пол пазл.

Несколько секунд вихрь пыли и куча обрывков Антонио висели в воздухе над Корсо. Оба, и Гвидо и Антонио, вовсю старались не распасться окончательно и не грохнуться на выщербленные камни мостовой. А еще они старались навести на противника новое заклятие. И когда наконец Антонио сумел первым собрать себя воедино и предстать в своем облике, держа в правой руке нечто вроде красного плода, он едва успел увернуться от Гвидо в обличье леопарда, который летел на него в прыжке.

Элизабет вскрикнула не своим голосом. Антонио метнулся в сторону и, глубоко вздохнув, пропел: «Oliphans!».[3] Его обычно бархатный голос прозвучал натужно и прерывисто, но ноты он взял правильные. Гигантский слон с бивнями длиннее, чем весь Паоло, затмил низкое солнце и потряс Корсо, когда, распустив уши, двинулся на леопарда, чтобы его растоптать. Трудно было поверить, что это огромное животное не кто иной, как вечно озабоченный сухопарый Антонио Монтана.

Но в какую-то долю секунды леопард превратился в Гвидо Петрокки с белым как мел лицом и огненно-рыжей бородой и в бешеном темпе пропел: «Хикори-дикори-магери-мус!» И надо полагать, тоже взял правильные ноты. Потому что вроде как исчез.

Монтана бурно радовались трусости Гвидо, но тут впал в панику слон. Глаз Паоло едва успел схватить крошечную мышку, нагло прошмыгнувшую у огромной передней ноги слона, прежде чем тот кинулся наутек. Громкий топот, производимый Антонио, казалось, разметал его уши. Даже наблюдая его со спины, Паоло понимал, что слон, удирающий подобным образом, совершенно обезумел. И это среди перепуганных Монтана! Мимо него пронеслась Лючия, прижимая к груди оцепеневшую от страха Лину. Паоло схватил за руку маленького Бернардо и помчался с ним прочь, содрогаясь от жуткого, пронзительного, сверлящего уши рева, издаваемого его отцом.

Слоны боятся мышей, ужасно боятся. И много ли найдется людей, которые, меняя обличье, не перенимают природу принятого образа? Казалось, Гвидо Петрокки не только одержал победу, но вдобавок его стараниями большая часть Монтана будут растоптаны насмерть.

Но когда Паоло посмотрел снова, на пути слона стояла Элизабет; она не отрывала взгляда от его обезумевших маленьких глаз.

— Антонио! — крикнула она. — Антонио, опомнись!

Она была такой крохотной, а слон мчался с такой бешеной скоростью, что Паоло закрыл глаза.

Он открыл их вовремя, чтобы увидеть, как слон поднял его мать себе на спину. Слезы облегчения заволокли глаза Паоло, и он чуть было не пропустил новый маневр Гвидо. Просто до него дошел оглушающий грохот, отвратительный запах, и взору предстало нечто вроде движущейся башни. В следующее мгновение Паоло увидел, как слон повернулся кругом, а Элизабет вся сжалась, припав к его спине. Слону теперь противостояла огромная, больше, чем он сам, железная машина; вся сотрясаясь и пыхтя от собственной механической мощи, она наполнила Корсо мерзким синим дымом. На своих чудовищных гусеницах она медленно надвигалась на Антонио. И по мере приближения торчащий из ее передка пушечный ствол опускался, целясь слону между глаз.

Антонио вмиг превратился в другую машину. Но он так спешил и так мало знал о машинах, что она получилась, скажем прямо, весьма странной: бледно-голубая, цвета утиного яйца, и на резиновых колесах. Впрочем, она, вероятно, вся была из резины, потому что снаряд, выпущенный из машины Гвидо, отскочил от нее и врезался в ступени Арсенала. Почти все, кто находился на Корсо, кинулись на землю ничком.

— Мама… мама внутри этой штуки! — в ужасе закричала Лючия, перекрывая грохот.

Паоло содрогнулся: наверное, так оно и есть. У Антонио не было времени спустить Элизабет. А теперь он с безрассудной отвагой таранил Гвидо — бам-бум, бум-бам! Наверное, ужасно для Элизабет! К счастью, все это продолжалось не дольше секунды. Внезапно Элизабет и Антонио предстали в собственном образе — почти под самыми гусеницами Гвидовой машины. Элизабет сразу побежала к ступеням Арсенала — Паоло не знал, что она умеет так быстро бегать, чуть ли не с быстротой ветра! И тут, возможно из-за вредности, присущей Петрокки, а может, из-за общей неразберихи, в большом Гвидо-танке опустился пушечный ствол и нацелился на Элизабет.

Антонио обругал Гвидо последними словами и швырнул помидор, который все еще держал в руке. Красный плод попал в цель, развалился и потек по железной стенке. И не успел Паоло подумать, какой от этого прок, как танка не стало. И Гвидо не стало. Вместо Гвидо возник гигантский помидор. Размером с тыкву. Он стоял посреди мостовой и не двигался.

Это был победный удар. Паоло понял это по выражению лица Антонио, как раз шагавшего к помидору. Усталый, он с отвращением наклонился, чтобы поднять помидор. Среди Петрокки раздалось несколько вздохов, среди Монтана несколько ликующих криков, не совсем уверенных и еще в меньшем числе.

И вдруг кто-то напустил новые чары.

На этот раз — густой влажный туман. Без сомнения, в начале противостояния он не показался бы таким страшным, но после всего пережитого стал для Паоло последней каплей. Перед его глазами встала густая белая пелена, и, кроме нее, он ничего не видел. А вздохнув раз-другой, закашлялся.

Кашляли все вокруг: и те, кто был рядом, и те, кто находился от Паоло на значительном расстоянии, и это был единственный знак, по которому он мог судить, что он не совсем один. Паоло повертел головой, пытаясь рассмотреть, кто еще тут кашляет, но не увидел даже Лючии. И Бернардо он не видел, хотя знал, что еще секунду назад держал его за руку. Не успел он все это осознать, как понял, что утратил и чувство пространства. Он оказался совсем один, кашляющий и дрожащий, в холодной белой пустыне.

«Нет, я не стану терять голову, — решительно сказал себе Паоло. — Отец не потерял, и я не потеряю. Найду убежище и отсижусь, пока не кончится это дьявольское заклятие. А потом пойду домой. Неважно, если Тонино все еще нет… — И он остановился, потому что в голову ему пришла одна мысль, потрясающее открытие: — Таким путем нам Тонино не найти никогда».

И он знал, что это так.

С протянутыми вперед руками и широко распахнутыми глазами в надежде что-то разглядеть — что было маловероятно, поскольку от воздействия тумана из них текло и из носа тоже, — Паоло, чихая и кашляя, шаг за шагом продвигался вперед, пока пальцы ног не уперлись в камень. Опустив глаза, Паоло попытался разглядеть, что это, но не смог. Тогда он поднял ногу и пальцами провел по препятствию. После нескольких дюймов нога свободно двинулась вперед: препятствие кончилось. Значит, нога упиралась в выступ. Скорее всего, в поребрик. Ведь когда Паоло убегал от слона, он был у края мостовой. Поднявшись на поребрик, он осторожно прошел вперед еще дюймов шесть — и упал на ступени поверх чего-то, что, видимо, было человеческим телом.

Это так ошеломило Паоло, что сначала он лежал не шевелясь. Но вскоре понял, что тело под ним живое: оно подрагивало — впрочем, как и он сам, — кашляло, потом забормотало. «О мадонна…» — услышал Паоло слабый, хриплый голос. Теряясь в догадках, он осторожно протянул руку и провел ею по телу. Пальцы попали на холодные металлические пуговицы, галун, а чуть повыше ощутили теплое лицо, которое испустило квакающий звук, когда холодная рука Паоло коснулась губ и больших пушистых усов.

«Ну и ну! — подумал Паоло. — Да ведь это полицмейстер Капроны!»

И Паоло встал на колени, опустившись на плоскость, которая, вероятнее всего, была ступенью Художественной галереи. Спросить было некого, кругом ни души. Но не мог же он бросить человека, беспомощно валявшегося на ступенях в таком тумане. Здесь и тому, кто мог двигаться, приходилось достаточно туго. Считая, что поступает правильно, Паоло — он все еще стоял на коленях — тихо запел самое общее контрзаклятие, какое вспомнил. На туман оно влияния не оказало — тут, очевидно, действовали очень сильные чары, — но Паоло услышал, как полицмейстер, перекатившись на бок, застонал. Заскрипели сапоги: кажется, он ощупывал ноги. «Mamma mia», — разобрал Паоло среди жалобных стонов.

Прозвучало это так, словно полицмейстер хотел остаться один. Паоло предоставил его самому себе и пополз вверх по ступеням. И добрался до самого верха, но понял это только тогда, когда ударился локтем о колонну и ткнулся головой в живот Лючии. По этому поводу они немедленно обменялись не слишком любезными словами.

— Когда кончишь лаяться, — сказала наконец Лючия, — можешь влезть сюда между колоннами. Вдвоем не так холодно. — Она закашлялась и задрожала. — Ужас! И кто все это натворил!

Она опять закашлялась. От тумана голос у нее охрип.

— Не мы, — отозвался Паоло. — Иначе бы мы знали. Ой, локоть!

Ориентируясь на ее голос, он втиснулся между колоннами и встал рядом с ней. Так он чувствовал себя получше.

— Свиньи, — говорила Лючия. — Иначе как подлостью такие штуки не назовешь. Смешно! Всю жизнь нам объясняют, какие они свиньи, а нам все кажется — не может быть. А потом столкнешься с ними на деле, и оказывается, что они даже хуже. Это ты сейчас пел?

— Угу. Я кувыркнулся через полицмейстера. Лежит там внизу, на ступенях, — объяснил Паоло.

Лючия рассмеялась.

— А я споткнулась о другого. И тоже спела контрзаклятие. Он растянулся на лестнице у кромки и, наверное, сильно расшибся.

— Плохо дело, когда не можешь двигаться, — посочувствовал полицейским Паоло. — Все равно что быть слепым.

— Жуть, — согласилась Лючия. — Как тот нищий слепец на виа Сант-Анджело. Завтра же подам ему милостыню!

— Тот, с белыми глазами? — спросил Паоло. — Я ему тоже подам. Пропади они пропадом, все эти заклятия! Чтоб их больше никогда не было!

— Сказать тебе по правде, — заявила Лючия, — хотелось бы мне набраться духу и сжечь библиотеку вместе со Скрипториумом дотла. Знаешь, что пришло мне в голову прямо перед тем, как я споткнулась о полицейского? Что никакие заклятия, сколько бы их ни было, ничего с этими мерзкими похитителями не поделают.

— И я так подумал! Точь-в-точь! — воскликнул Паоло. — Я знаю, единственный способ найти Тонино…

— Погоди, — прервала его Лючия. — По-моему, туман рассеивается.

Она была права. Когда Паоло высунулся из-за колонн, он смог увидеть два темных бугра: полицмейстер и лейтенант сидели на ступенях, обхватив голову руками. Он смог увидеть и большой отрезок Корсо — булыжники, темные и влажные на вид, но, к великому удивлению Паоло, вовсе не грязные и не выщербленные.

— Кто-то привел все в порядок! — сказала Лючия.

Туман продолжал рассеиваться. Теперь они уже видели поблескивающие двери Арсенала и Корсо, пусть не во всю ширину, но все булыжники были там, где им положено.

Примерно посередине мостовой лицом к лицу стояли Антонио и Гвидо.

— Ой! Неужели они собираются начать все сначала? — проронил Паоло.

Но почти сразу же Антонио и Гвидо сделали поворот кругом и разошлись в разные стороны.

— Слава богу! — воскликнула Лючия, и они с Паоло, радостно улыбаясь, повернулись друг к другу.

Только это была не Лючия. Паоло смотрел в белое, удлиненное лицо и в глаза куда темнее, крупнее и проницательнее, чем у Лючии. Лицо это обрамляли покрытые грязью темно-рыжие кудри. При виде обмершего от удивления Паоло улыбка мгновенно исчезла с этого лица и сменилась выражением ужаса. Паоло чувствовал, что то же самое происходит и с его лицом. Все это время он прижимался к девчонке Петрокки! И он знал к какой. К старшей из двух, что пришли тогда во дворец. Рената, так ее зовут. И она тоже его узнала.

— Ты… тот самый голубоглазый мальчишка из Дома Монтана! — воскликнула она, стараясь произнести это как можно презрительнее.

Они поднялись. Рената прижалась к колонне, словно ища спасения внутри ее. Паоло отступил к краю лестницы.

— Я думал, ты Лючия, моя сестра, — сказал он.

— Я думала, ты Клаудио, мой двоюродный брат, — сказала Рената.

Оба произнесли это таким тоном, чтобы стало ясно: вина на другой стороне.

— Я не виноват! — воскликнул Паоло. — Спрашивай с тех, кто устроил туман. Это дело вражеского колдуна.

— Знаю. Крестоманси нам говорил, — сказала Рената.

Паоло почувствовал, как в нем поднимается ненависть к Крестоманси. С какой стати он говорил Петрокки то же, что говорил Монтана? Но вражеского колдуна он ненавидел еще сильнее. Из-за него он, Паоло, оказался в самом затруднительном положении, в какое когда-либо попадал. Мысленно ругая себя, Паоло повернулся, чтобы удрать. Он сгорал от стыда.

— Нет, стой! Подожди! — придержала его Рената.

Она сказала это командирским тоном, и Паоло машинально остановился, дав Ренате время схватить его за локоть. Паоло не стал вырываться, просто застыл на месте и постарался вести себя с подобающим Монтана достоинством. Он смотрел на свой локоть и вцепившуюся в него руку Ренаты, будто на склизкую жабу. Но Рената упорно удерживала его.

— Можешь бросать какие угодно взгляды, — заявила она. — Мне наплевать. Я не отпущу тебя, пока не скажешь, что вы сделали с Анджеликой.

— Ничего, — презрительно бросил Паоло. — Да мы ни к кому из вашей шатии и длиннющим шестом не прикоснемся. А вот что вы сделали с Тонино?

Белый лоб Ренаты прорезала откуда-то взявшаяся морщинка.

— Это твой брат, что ли? Он тоже пропал?

— Ему прислали книгу с приворотным заклинанием, — буркнул Паоло.

— Книгу получила и Анджелика, — медленно проговорила Рената. — Мы узнали, только когда эта книга превратилась в прах.

Она отпустила локоть Паоло. Оба застыли, глядя друг на друга в редеющих остатках тумана.

— Это, должно быть, вражеский кудесник, — сказал Паоло.

— Пытается отвлечь нас от войны, — сказала Рената.

— Скажи своим. Скажешь? — откликнулся Паоло.

— Конечно скажу. За кого ты меня принимаешь? — возмутилась Рената.

Вопреки всему происходящему Паоло невольно расхохотался:

— За кого? Да за Петрокки!

Но Рената тоже расхохоталась, и Паоло решил, что это уж чересчур, с него хватит. Он повернулся, чтобы смотаться, но оказался лицом к лицу с полицмейстером. Полицмейстер явно вновь обрел прежнее свое достоинство.

— А ну-ка, дети, проходите, — скомандовал он.

Рената, не говоря ни слова, красная от стыда, что ее застали болтающей с одним из Монтана, пустилась наутек. Паоло не тронулся с места. Он подумал, что следует доложить полиции об исчезновении Тонино.

— Сказано — проходи! — гаркнул полицмейстер и с особым рвением грозно одернул мундир.

У Паоло не выдержали нервы. Да и в конце концов, обыкновенный полицейский мало чем мог помочь против колдуна. Паоло бросился бежать.

Он бежал всю дорогу до Дома Монтана. Туман и влажность не распространились за пределы Корсо. Свернув в боковую улицу, Паоло двигался в густой тени или под низким красным солнцем, лучи которого зимним вечером уже не обжигали. Казалось, его вернули в другой мир — мир, где все происходило как тому положено, где отец не превращается в обезумевшего слона, где, что и говорить, сестра не оборачивается девчонкой Петрокки.

Всю дорогу, пока он бежал, у Паоло горело от стыда лицо. Надо же было такому случиться! Поганое дело. Хуже некуда!

Но вот показался Дом Монтана с привычным ангелом над воротами. Паоло нырнул в них и налетел на отца. Антонио стоял под аркой, тяжело дыша, словно и он бежал всю дорогу домой.

— Кто? А… Паоло, — проговорил Антонио. — Остановись. Стой тут.

— Почему? — удивился Паоло.

Ему хотелось скорее домой, где было безопасно и где, возможно, ему дадут хлеба с медом. Почему же отец не испытывает тех же чувств? Антонио выглядел страшно измотанным, одежда на нем превратилась в грязные тряпки. Рука, которую он протянул, чтобы задержать Паоло, была наполовину обнажена и вся в ссадинах. Паоло хотел было запротестовать, но увидел: в доме что-то неладно. Большинство кошек скучилось под воротами; они сидели, припав к земле и прижав уши. Бенвенуто, похожий на темно-бурого хорька, патрулировал у входа в ворота. Паоло слышал, как он сердито шипит.

Исцарапанная рука Антонио легла на плечо Паоло и подтолкнула вперед, чтобы он мог заглянуть во двор.

— Смотри!

Глазам Паоло предстали большие буквы, не меньше полуметра высотой, висящие в воздухе посередине двора. В лучах закатного солнца они отсвечивали неприятным, тускло-желтым цветом:

БРОСЬТЕ ВСЕ ЗАКЛИНАНИЯ,

ИНАЧЕ ВАШЕМУ МАЛЬЧИШКЕ КОНЕЦ.

ДОМ ПЕТРОККИ

Буквы, обозначавшие имя, были ядовитее и ярче. Очевидно, чтобы никто не усомнился в том, чье это послание.

После всего, что Паоло услышал от Ренаты, он был уверен: тут что-то не так.

— Это не Петрокки, — сказал он. — Это тот кудесник, о котором нам говорил Крестоманси.

— Как бы не так, — пробурчал Антонио. Паоло взглянул на него и понял: отец ему не верит, скорее всего, он даже не слушал то, что сказал сын.

— Но это правда! — воскликнул Паоло. — Он добивается, чтобы мы прекратили работу над военными заклинаниями.

Антонио вздохнул, но переломил себя и стал объяснять:

— Никто, кроме Крестоманси, не верит в этого кудесника. В магии, как и во всем остальном, лучшим объяснением является самое простое.

Иными словами, зачем измышлять неизвестного кудесника, когда существует известный нам враг, у которого есть известные причины нас ненавидеть? Почему мы должны считать, что это не Петрокки?

Паоло хотел возразить, но он все еще стыдился своего общения с Ренатой и не посмел сказать, что ведь Анджелика тоже пропала. А пока он раздумывал, как все-таки переубедить отца, на галерее возник квадрат света: открылась дверь.

— Роза, — обрадовался Антонио.

От волнения голос у него прервался.

В квадрате появилась фигура Розы с малюткой кузины Клаудии на руках. Свет был таким густым и ярким по сравнению с желтым сиянием букв, раскачивающихся посреди двора, что у Паоло сразу стало легче на душе. Из-за спины Розы выглядывал Марко с еще одним малышом на руках.

— Слава богу! — воскликнул Антонио. — У вас все нормально, Роза? Откуда здесь взялась эта надпись?

— Мы не знаем, — сказала Роза. — Она вдруг появилась во дворе. Мы пробовали ее убрать, но не смогли.

— Это не Петрокки, Антонио, — свесившись над балюстрадой, прокричал Марко. — Они на такое неспособны.

— Не вздумай делать подобные заявления в этом доме, Марко! — отозвался Антонио.

Он прокричал это так грозно, что Паоло понял: ничему из того, что он скажет, не поверят. Если у него и был шанс переубедить отца, он его упустил.

Глава восьмая

Когда к Тонино вернулось сознание — по случайному стечению обстоятельств это произошло в тот момент, когда заклятая книга начала скукоживаться, — он вроде бы спал и ему снилось, будто он лежит в картонной коробке. Не меняя позы, Тонино повернул голову. Он лежал ничком на твердой, слегка ворсистой поверхности. На значительном расстоянии, словно в тумане, виднелся кто-то еще, прислонившийся к стене и неподвижный, как кукла. Но Тонино было слишком не по себе, чтобы заинтересоваться этим. Он повернул голову в другую сторону и увидел совсем близко обшитую панелями стену. Это подсказало ему, что он находится в довольно длинной комнате. Он еще раз повернул голову, чтобы получше рассмотреть ворсистую поверхность. Она была в больших узорах — слишком больших, чтобы его глаз мог их охватить, и Тонино предположил, что лежит на чем-то вроде ковра. Закрыв затуманенные глаза, он попытался понять, что же с ним произошло.

Он помнил, что дошел почти до Нового моста. Его переполняло возбуждение. Он только что прочел книгу, которая подсказывала ему, как спасти Капрону. Для этого нужно было найти облупленный синий дом в конце переулка. Теперь это представлялось ему глупой выдумкой. Тонино знал: в жизни не бывает так, как пишут в книгах. Нетрудно представить его изумление, когда он увидел, что идет по переулку, а в конце его действительно — вне всяких сомнений — стоит облупленный синий дом. И вдруг — какое волнение его тут охватило! — у своей ноги он увидел колышущийся на ветру листок бумаги. Написанное в книге сбывалось. Тонино нагнулся и подобрал листок.

А потом — провал. Вплоть до настоящего момента.

Да, так оно и было. Тонино несколько раз перебрал в памяти все, что с ним произошло, но каждый раз останавливался в своих воспоминаниях на том же самом месте: он подбирает листок. А дальше — смутное ощущение кошмарного сна. Теперь он был совершенно уверен, что оказался жертвой заклятия. Ему стало стыдно за себя. Он потянулся и сел.

И сразу понял, почему сквозь сон ему привиделось, будто он заперт в картонной коробке. Комната, где он находился, была длинной и низкой, по форме в точности обувная коробка. Стены и потолок, окрашенные в кремовый цвет (и впрямь цвет картона!), казались деревянными, потому что на них виднелась золотая резьба. С потолка свисала хрустальная люстра, но свет шел из четырех высоких окон в одной из продольных стен; на полу лежал богатый ковер, и у стены напротив той, что с окнами, стояли обеденный стол и стулья. Два серебряных подсвечника высились на столе. В целом комната выглядела чрезвычайно изящной… и какой-то не такой. Что-то с ней было неладно.

Тонино попытался разобраться, что же с ней неладно. В комнате было ужасно пусто. Нет, это не совсем то. В нее странно поступал дневной свет — через четыре высоких окна, но так, будто солнце находилось где-то значительно дальше, чем ему следовало быть. Нет, и это не совсем то. Взгляд Тонино остановился на четырех полосах очень слабого солнечного света, падавшего из окон на ковер, а затем прошелся глазами по всему ковру. В конце он добрался до фигуры, сидевшей прислонившись к стене. Это была Анджелика Петрокки — та девчонка, что тогда приезжала во дворец. Глаза под выпуклым лбом были закрыты, а сама она казалась больной. Значит, ее тоже похитили.

Тонино снова перевел взгляд на ковер. Он выглядел странно. Собственно, это был не ковер, а нечто нарисованное на ворсистой поверхности пола. Тонино различал в размытом узоре мазки, нанесенные кистью. А причина, по которой этот узор показался Тонино очень большим, состояла в том, что он на самом деле был большим. Слишком большого размера для всей комнаты в целом.

Так ни в чем и не разобравшись, Тонино поднялся на ноги. Его слегка пошатывало, и, чтобы чувствовать себя устойчивее, он оперся ладонью о золоченую панель. В ней тоже ощущалась ворсистость, кроме тех мест, где были золотые вкрапления. Но золото это было каким-то плоским, недостаточно твердым — вроде краски, подумал Тонино, и никакое другое сравнение ему не пришло на ум. Он провел рукой по якобы резной панели. Сплошной обман. Даже не дерево. Резьба просто намалевана коричневыми, синими, золотыми мазками. Его похититель старался казаться богаче, чем был на самом деле. Только плохо это получалось.

На другом конце комнаты зашевелилась Анджелика Петрокки; пошатываясь, она медленно поднялась на ноги, тоже касаясь рукой нарисованной резьбы. Очень боязливо и осторожно Анджелика повернулась и посмотрела на Тонино.

— Теперь вы меня отпустите? Пожалуйста… — сказала она.

Голос у нее чуть дрожал, и Тонино понял, что она очень напугана. Он тоже был напуган — и только теперь осознал это.

— Я не могу тебя отпустить, — откликнулся он. — Не я тебя похитил. Ни тебе, ни мне отсюда не уйти. Здесь нет дверей.

Вот оно — то самое, что было неладно с этой комнатой. Но как только он произнес эти слова, так сразу пожалел, что не промолчал. Анджелика разрыдалась. И от ее рыданий Тонино тоже впал в панику. Нет дверей! Он заперт в картонной коробке с девчонкой Петрокки!

Возможно, он и сам вопил во всю глотку — все может быть. Когда он опамятовался, в руках у него был один из изящных стульев и он колотил им по ближайшему окну. Ничего страшнее с ним не бывало! Стекло в окне не поддавалось. Оно было сделано из какого-то резинового вещества, и стул от него отскакивал. Рядом Анджелика Петрокки, не переставая вопить, била подсвечником по соседнему окну. За окном, по ту сторону, Тонино ясно видел вытянувшийся в струнку молодой кипарис, освещенный вечерним солнцем. Значит, они в одной из богатых вилл вокруг дворца! Ну так выпустите же нас! Немедленно выпустите! Он поднял стул и что было сил жахнул им по окну.

На окно он не произвел никакого впечатления, а вот стул развалился на куски. Две плохо приклеенные ножки отвалились, остальное попросту раскрошилось. «Халтурная работа», — подумал Тонино, бросил его на лжековер и схватил следующий. На этот раз, для разнообразия, он атаковал простенок. Куски стула разлетались по комнате, пока в руках Тонино не осталось раскрашенное сиденье — раскрашенное под вышивку, так же как пол был раскрашен под ковер. Тонино стал таранить им стену — раз, раз, еще раз. Появились большие коричневые вмятины. И что еще лучше, стена ходила ходуном; от нее шел глухой гулкий звук: она явно была полой и сделана из дешевого материала. Тонино бил по ней и орал. Анджелика била по стене и по окну подсвечником и не переставая вопила.

Остановил их ужасный грохот: казалось, кто-то обрушивает на потолок сотни громовых ударов. Тонино и Анджелика словно очутились внутри барабана. Уши не выдерживали оглушительных раскатов. Анджелика уронила подсвечник и покатилась по полу. Тонино присел, скорчился и, зажав уши руками, уставился на танцующую над ним люстру. Ему казалось, у него лопнет голова.

Стук прекратился. Наступила тишина — ни звука, кроме тихого всхлипывания, которое, скорее всего, исходило от самого Тонино.

Сверху — через потолок — прозвучал оглушительно громкий голос:

— Так-то лучше. Сидите тихо, иначе не получите еды. А коли еще что выкинете, будете наказаны. Понятно?

Тонино и Анджелика разом сели.

— Выпустите нас! — завопили они.

Ответа не последовало, только где-то далеко зашаркали чьи-то ноги. Владелец громового голоса, видимо, удалялся.

— Подлый трюк со всесильными чарами, — выдохнула Анджелика.

Подобрав подсвечник, она с отвращением стала его рассматривать. Верхняя его часть была согнута под прямым углом к основанию.

— Что это за место? — спросила она. — Здесь все такое хлипкое.

Они встали с пола и снова подошли к окнам в надежде найти разгадку. Снаружи были ясно видны несколько небольших пикообразных деревьев, за ними нечто вроде террасы. Но сколько бы ни вглядывались Тонино с Анджеликой, дальше им ничего не удалось рассмотреть, кроме странной синеватой мглы, которую прорезали один-два холма, ловившие на свои гладкие склоны лучи солнца. Неба, казалось, совсем не было.

— Все это чары, заклятие, — сказала Анджелика; судя по голосу, она снова впадала в панику. — Чары, чтобы мы не смогли разобраться, где находимся.

«Похоже, что так, — подумал Тонино. — Иначе как объяснить, почему из окон не открывается настоящий вид?»

— Но я уверен, я знаю, где мы, — заявил он. — В одной из вилл в окрестностях дворца.

— Да, ты прав, — согласилась Анджелика. Панические ноты исчезли из ее голоса. — Больше я этой публике не завидую. У них все только показное.

Они отошли от окна и обнаружили, что долгое и усердное буханье не осталось без последствий: одна из панелей позади обеденного стола отошла от стены и повисла, словно дверь, открывая проем. Толкая друг друга — каждый хотел быть первым, — они бросились к нему. Но за ним обнаружилась всего лишь крохотная, размером со шкаф, умывальная.

— Та-ак, — произнесла Анджелика. — А я-то думала… Ну, по крайней мере, у нас будет вода. — И она тронула один из кранов над крошечной раковиной.

Кран остался у нее в руке. Под ним оказалось пятно клея на белом фарфоре. Было ясно: кран для использования не предназначался. Анджелика уставилась на него оторопелым взглядом, и Тонино расхохотался. Она сразу пришла в себя:

— Не смей смеяться надо мной, ты, мерзкий Монтана!

Она вернулась в комнату и швырнула бесполезный кран на стол. Потом уселась на один из двух оставшихся целыми стульев и, туча тучей, поставила локти на стол.

Немного погодя Тонино сделал то же самое. Хотя поверхность стола была раскрашена под полированное красное дерево (и выглядела очень похоже), он состоял из лака и крупной стружки.

— Здесь все подделка, сплошная халтура, — пожаловался Тонино.

— Включая тебя, Как-тебя-там Монтана, — отрезала Анджелика.

Она все еще сердилась.

— Меня зовут Тонино, — сообщил Тонино. — Это надо же так попасться: быть запертой вместе с паршивым Монтана! — продолжала Анджелика. — Как бы тебя ни звали! Терпи тут твои противные замашки!

— Да ведь мне тоже придется терпеть твои, — зло отозвался Тонино.

Его вдруг поразила мысль, что он совсем один, в страшной дали от дружеской суеты Дома Монтана. Даже когда он прятался в укромном уголке с книгой, он знал: семья рядом. И Бенвенуто своим урчанием, своими когтями всегда напомнит, что он не одинок. Милый старина Бенвенуто! Тонино испугался, что вот-вот расплачется — и еще перед этой Петрокки!

— На чем они тебя поймали? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься.

— На книжке. — По напряженному лицу Анджелики пробежала горестная улыбка. — Называлась «Девочка, которая спасла свою страну». Я думала, она от дяди Луиджи. Я и сейчас считаю: очень интересная история. — И Анджелика посмотрела на Тонино с вызовом.

Тонино расстроился. Мало радости знать, что тебя подловили на ту же приманку, что и девчонку Петрокки.

— Меня тоже, — угрюмо признался он.

— И никаких противных замашек у меня нет! — объявила Анджелика.

— Нет, есть. У всех Петрокки есть! — огрызнулся Тонино. — Просто ты их за собой не замечаешь, потому что считаешь нормой.

— Да как ты смеешь! — Анджелика схватила сломанный кран и чуть не запустила его в Тонино.

— Наплевать мне на твои замашки, — сказал он. И это было так. В данный момент его волновало лишь одно: как найти выход из этой комнаты и вернуться домой. — Как нам выбраться отсюда?

— Через потолок, — саркастически бросила Анджелика.

Тонино устремил глаза вверх. Его взгляд упал на люстру. Если бы они смогли хорошенько раскачать ее, она, пожалуй, прорвала бы дыру в этом хлипком потолке.

— Не будь дураком, — сказала Анджелика. — Раз уж чары наведены на окна и стены, значит есть и заклятие, которое не даст нам выйти через потолок.

Тонино опасался, что она права, но попытаться все же стоило. Он влез со стула на стол. Оттуда, решил он, ему удастся дотянуться до люстры. Внезапно раздался сильный треск. Прежде чем Тонино успел выпрямиться, стол стал падать набок, словно все его четыре ножки расшатались.

— Слезай! — крикнула Анджелика.

Тонино слез. Было ясно: не спустись он, стол развалился бы на куски. Удрученный неудачей, Тонино принялся поправлять разболтавшиеся ножки, поставил их прямо.

— Не пойдет, — сказал он.

— А если… — заговорила Анджелика, вдруг воспряв духом, — если укрепить стол заклинанием…

Тонино перевел взгляд с ножек стола на ее умное личико. И вздохнул. Рано или поздно это должно было всплыть.

— Да, — согласился он. — Только заклинание придется делать тебе.

Анджелика смерила его презрительным взглядом. Он почувствовал, как у него начинает гореть лицо:

— Я почти ни одного заклинания не знаю. Я… я неспособный.

Он ожидал, что Анджелика рассмеется, и она рассмеялась. Но он вовсе не считал, что непременно надо смеяться таким язвительным, торжествующим смехом да еще повторять: «Вот это здорово!»

— Чего тут смешного? — спросил он. — Смейся, смейся! Будто я не знаю, как ты сделала из своего отца зеленое пугало. Ты ничем не лучше меня.

— Да? Поспорим? — бросила Анджелика, все еще смеясь.

— Не-е, — качнул головой Тонино. — Сотвори заклинание, и все.

— Не могу, — сказала Анджелика.

Теперь настала очередь Тонино мерить ее презрительным взглядом, а Анджелики — краснеть. На ее выпуклом лбу разлилась ярко-розовая волна, а подбородок дерзко вздернулся.

— Насчет заклятий я — пас, безнадежна. Ни разу еще ни одного не сделала правильно. — И, видя, что Тонино все еще пялится на нее, добавила: — Так что зря ты не пошел со мной на спор. Я гораздо неспособнее тебя.

Тонино не мог этому поверить:

— Почему? Ты что, и выучить заклинания не можешь?

— Нет, выучить могу, еще как могу. — Анджелика снова взяла в руки сломанный кран и стала сердито выцарапывать им большие желтые закорючки на покрытой лаком поверхности стола. — Я их сотни знаю, но выдаю всегда неправильно. У меня нет слуха. Ни одной мелодии верно спеть не могу — даже ради спасения собственной жизни. Вот как сейчас!

Тщательно, словно мастер по резьбе, она сняла со стола желтую тонкую стружку, орудуя краном как стамеской.

— Но дело не только в этом, — сердито продолжала она, внимательно следя за своей работой. — Я еще и слова неправильно ставлю — все неправильно. А самое плохое, мои заклинания всегда срабатывают. Я перекрасила всех наших во все цвета радуги. Воду в ванночке для новорожденного превратила в вино, а вино в луковый соус. Однажды переставила задом наперед собственную голову. Я куда хуже тебя. Мне нельзя творить заклятия. А вот на что я гожусь, так это на то, чтобы понимать кошек. Да… Я даже мою киску лиловой сделала.

Со смешанным чувством Тонино следил за ее ковыряниями с краном. Если смотреть на ее признания практически, новость хуже не придумаешь. Ни у одного из них нет никакой надежды противодействовать могущественному заклинателю, который их сюда засадил. Но с другой стороны, он еще никогда не встречал никого, кто по части заклинаний был бы хуже его. «По крайней мере, — не без самодовольства подумал Тонино, — я не делал ошибок в заклинаниях». От этой мысли у него поднялось настроение. Интересно, что творилось бы в Доме Монтана, если бы по милости Тонино его обитатели ходили окрашенные во все цвета радуги? И он представил себе, как суровые Петрокки это ненавидят.

— Ну и как твои? Сильно тебя ругают? — спросил он.

— Не очень, — ответила, к его удивлению, Анджелика. — Раза в два меньше, чем я себя. Всякий раз, когда я опять делаю промах, все помирают со смеху, только не позволяют болтать об этом вне дома. Папа говорит, что после того, как я сделала его зеленым, я и так стала притчей во языцех, и он не хочет, чтобы я появлялась на людях, пока эта история не забудется.

— Но ты же ездила во дворец, — заметил Тонино.

Ему подумалось, что она, должно быть, преувеличивает.

— Только потому, что кузина Моника как раз рожала, а остальные были заняты на Старом мосту. Папе и так пришлось снять Ренату со смены, а моего больного брата поднять с постели и посадить кучером, чтобы нас было достаточное число.

— Нас было пятеро, — самодовольно вставил Тонино.

— А потом наши лошади рухнули из-за дождя. — Анджелика подняла глаза от столешницы, которую усердно ковыряла краном, и бросила на Тонино проницательный взгляд. — Брат сказал, ваши тоже непременно должны были рухнуть, потому что кучер у вас был картонный.

Тонино стало не по себе: Анджелика попала в точку.

— Да, наш кучер тоже свалился, — признался он.

— Так я и думала, — обрадовалась Анджелика. — У тебя это на лице написано. — И, сознавая свою победу, вернулась к обработке столешницы.

— Мы тут были ни при чем, — запротестовал Тонино. — Крестоманси говорит, нам гадит вражеский кудесник.

Анджелика выхватила из столешницы такой пласт лака, что стол накренился, и Тонино пришлось его выпрямлять.

— Да, и теперь он нас тут запер, — сказала Анджелика. — И позаботился захватить тех двоих, кто не владеет искусством заклинания. Ну, как мы назло ему выберемся отсюда? А, Тонино Монтана? Есть предложения?

Тонино сидел, охватив подбородок ладонями, и думал. Он, что и говорить, прочел достаточно книг. В них всегда кого-то похищали. И в его любимых книгах все похищенные освобождались без использования чар — сейчас это выглядело злой шуткой. Но здесь не было двери. А потому спастись без волшебства казалось невозможным. Минуточку! Тот оглушительный голос обещал им еду.

— Если, по их мнению, мы будем вести себя как надо, они, вероятно, принесут нам ужин. И им придется как-то его сюда внести. Если мы проследим, откуда появится еда, нам нужно будет постараться выйти отсюда тем же путем.

— На входе обязательно должно быть заклятие, — мрачно сказала Анджелика.

— Хватит бубнить про заклятия, — отрезал Тонино. — Что, у вас, Петрокки, других разговоров нет?

Анджелика не ответила, она продолжала вовсю орудовать краном. Тонино сидел, насупившись, на скрипящем под ним стуле, перебирая в уме те немногие заклинания, что по-настоящему знал. Самым полезным, по-видимому, здесь было бы такое, которое снимает чары, — обратное заклинание.

— Обратное заклинание, — с раздражением произнесла Анджелика, старательно скребя столешницу краном. Пол вокруг ее ног был усеян желтой лаковой стружкой. — Пожалуй, это могло бы придержать вход открытым. Ну да ничего другого ты все равно не знаешь.

— Я знаю, как снимать заклятие, — подтвердил Тонино.

— Мой новорожденный братишка тоже, — усмехнулась Анджелика. — От него, вероятно, было бы больше проку.

И тут появился ужин. Без всякого предупреждения. Предстал перед ними на подносе, плывущем к ним от окон. Его появление застало Тонино врасплох.

— Ну же! — пронзительно заорала Анджелика. — Что ты глаза пялишь? Давай!

Тонино запел. При всей поспешности и неожиданности он не сомневался: он спел то, что нужно, спел верно. Но почему-то заклинание произвело действие… на поднос. Поднос и еда на нем начали расти. За какие-то секунды поднос стал больше столешницы. Он продолжал плыть к столу, становясь все больше и больше по мере приближения. Тонино был вынужден пятиться от двух исходящих паром гигантских мисок с супом и двух оранжевых зарослей спагетти, которые неуклонно увеличивались. Мгновение спустя поднос заполнил все пространство. Тонино приник спиной к задней стене. «Неужели Анджеликины ошибки заразительны?» — мелькнуло у него в голове. Сама Анджелика оказалась прижатой к дверце в умывальную комнату.

— Ложись на пол! — крикнул Тонино. Быстрее быстрого оба сползли по стене вниз, под поднос, который повис над ними, как непомерно низкий потолок. Всепроникающий запах спагетти действовал угнетающе.

— Не получилось? — спросила Анджелика, на четвереньках подползая к Тонино. — Ты сфальшивил.

— Зато если поднос еще увеличится, он, возможно, проломит стены, — сказал Тонино.

Анджелика приподнялась на колени и взглянула на него чуть ли не с уважением:

— А ведь это мысль! Прекрасная мысль! Почти.

Но как оказалось, только «почти». Поднос, конечно, уперся в четыре стены. Было слышно, как он о них стукнулся. И пошло-поехало: все кругом — и поднос, и стены — качалось, скрипело, сжималось, но стены устояли. Мгновение спустя стало ясно: подносу больше некуда расти.

— На этой комнате лежит заклятие, — сказала Анджелика.

Но не в смысле «я же говорила!». Она была в отчаянии.

Тонино решился и пропел обратное заклинание — тщательно и точно. Поднос сразу же уменьшился. И Тонино с Анджеликой, сидевшие скорчившись на полу, увидели нормальных размеров ужин, сервированный посредине стола.

— Что ж, можно и закусить, — решил Тонино. И тут Анджелика снова дико его разозлила.

Беря ложку, она сказала:

— Приятно все-таки знать, что я не единственная, у кого заклинания получаются неверно.

— Я уверен: у меня получилось верно, — пробормотал Тонино себе в суповую ложку, но Анджелика предпочла не расслышать.

Некоторое время спустя он еще пуще озлился, потому что всякий раз, поднимая глаза от тарелки, видел, что Анджелика пялится на него.

— Ну, что еще? — спросил наконец Тонино, совершенно выведенный из себя.

— Жду, — сказала она, — хочу поглядеть, как ты по-свински ешь. Но сегодня, надо думать, ты демонстрируешь лучшие свои манеры.

— Я всегда так ем! — И, увидев, что накрутил на вилку слишком много спагетти, стал поспешно их с нее сбрасывать.

Волна презрительных морщинок пробежала по выпуклому лбу Анджелики.

— Вот уж нет. Монтана всегда едят омерзительно. Они иначе не умеют после того, как Старый Рикардо Петрокки заставил их съесть собственные слова.

— Чушь несешь, — возразил Тонино. — Напротив, это Старый Франческо Монтана заставил Петрокки съесть их собственные слова.

— Ничего подобного! — взвилась Анджелика. — Это первая рассказанная мне история, я ее еще в детстве выучила. Петрокки заставили Монтана съесть свои заклинания, которые подали им в виде спагетти.

— Да нет же. Все было совсем наоборот! — возмутился Тонино. — И я это знаю с детства: первая рассказанная мне история.

Так или иначе, но теперь им было уже не до спагетти, доедать их они не стали. Оба положили вилки и продолжали спорить.

— И вот потому, что они пообедали своими заклинаниями, — говорила Анджелика, — Монтана и стали такими гадкими и начали пожирать своих мертвяков — дядей и тетей.

— Да никогда! — вспыхнул Тонино. — А вы едите младенцев!

— Как ты смеешь! — воскликнула Анджелика. — А вы коровьи лепешки едите вместо пиццы, и вонь от Дома Монтана стоит даже на Корсо.

— А Домом Петрокки воняет по всей виа Сант-Анджело, — заявил Тонино. — А как мухи жужжат, слышно аж с Нового моста. И детишек вы плодите, как котят, и…

— Наглая ложь! — взвизгнула Анджелика. — Вы нарочно такое придумали, потому что боитесь, как бы люди не узнали, что Монтана никогда по-настоящему не женятся!

— Нет, женятся! — проревел Тонино. — Это вы не женитесь!

— Бред! — заорала Анджелика. — Да будет тебе известно, что не далее как после нынешнего Рождества мой брат венчался в церкви. Съел?

— Врешь и не краснеешь, — заявил Тонино. — Вот моя сестра, она и верно будет венчаться весной, так что…

— Я была подружкой невесты, — выходила из себя Анджелика.

Пока они спорили, поднос тихо уплыл со стола и исчез где-то вблизи окна. Когда Тонино с Анджеликой оглянулись и, обеспокоенные, стали искать его, им осталось только ругать себя, что еще раз упустили возможность проследить, откуда он появляется и куда уплывает.

— Вот видишь, что ты натворил! — посетовала Анджелика.

— Не я, а ты. Ты! Нечего нести всякую чушь про мою семью, — выпалил Тонино.

Глава девятая

— Если ты не уймешься, — заявила Анджелика, — я спою первое же заклинание, какое придет мне в голову. Надеюсь, оно превратит тебя в слизняка.

Это была серьезная угроза. Тонино немного струхнул. Но дело шло о чести рода Монтана.

— Возьми назад то, что ты наговорила о моей семье, — сказал он.

— Только если ты возьмешь назад то, что наговорил о моей, — потребовала Анджелика. — Поклянись Капронским Ангелом, что ни в одном из этих лживых поклепов нет ни грана правды. Взгляни. Вот здесь Ангел. Подойди сюда и поклянись.

Розовый палец ткнул в столешницу. «Совсем как наша училка в тяжелый день», — подумал Тонино.

Он встал со своего скрипучего стула и склонился над столом посмотреть, на что она там указывает. Анджелика нервно смахивала пыль с желтого лака, чтобы показать Тонино, что у нее на самом деле есть Ангел, выцарапанный в столешнице неисправным краном. Ангел получился вполне хорошо, учитывая, что кран — малоподходящий для такого дела инструмент, который к тому же все время норовил выскользнуть из рук. Но Тонино не был расположен восхищаться.

— Ты забыла свиток, — сказал он. Анджелика вскочила, хрупкий стул, опрокинувшись, с грохотом полетел назад.

— Ах так! Пеняй на себя!

Прошествовав к пустому месту между окнами, она заняла командное положение. Оттуда, вытянув руки перед собой, она взглянула на Тонино, чтобы узнать, собирается ли он уступить. Тонино был не прочь пойти на попятный. Ему вовсе не хотелось быть слизняком. Он мысленно искал пути к примирению, но так, чтобы это не выглядело трусостью. Однако, как и во всем прочем, соображал медленно. Анджелика резко повернулась кругом.

— Хорошо, — сказала она. — Пусть будет обратное заклинание, чтобы снять с тебя чары.

И она запела. Голос у нее был ужасный — то резкий, то глухой, то высокий, то низкий. Тонино очень хотелось остановить или, по крайней мере, заглушить его другими звуками, но он не посмел на это пойти.

Он терпел, пока Анджелика пронзительно выкрикивала два стихотворных куплета — заклинание, которое, по-видимому, концентрировалось вокруг слов «претвори» и «сними». Имелось в виду заклятие. Тонино очень надеялся, что к нему это прямого отношения не имеет.

Для третьего куплета Анджелика подняла руки повыше и в шестой раз сменила тональность:

— Претвори мое заклятие, сними мое заклятие…

— И все не так, — сказал Тонино.

— Не смей меня отвлекать, — огрызнулась Анджелика, поворачиваясь кругом, отчего ее руки разлетелись в разные стороны. Одна указывала на окно. — Расколдуйся заколдованное, распахнись затворенное, — пела она злющим, визгливым голосом.

Тонино быстро оглядел себя — нет, с ним, кажется, ничего не произошло: какой был, такой и есть, и обычного цвета. И он мысленно сказал себе, что с самого начала знал: такое путаное заклинание не могло сработать.

Тут раздался ужасный треск, он шел с потолка, прямо над окнами. Вся комната заколебалась. И к великому изумлению Тонино, передняя стена, окна и прочее отделились от потолка и рухнули наружу с приглушенным стуком, на удивление тихим для целой части дома. Волна затхлого воздуха хлынула в открытое пространство.

Анджелика была изумлена не меньше Тонино, что не помешало ей повернуться к нему с самодовольной торжествующей улыбкой:

— Видишь? Мои заклинания всегда срабатывают.

— Прочь отсюда, — ответил Тонино. — Живо. Пока никто не пришел.

И они побежали по раскрашенным панелям, по отметинам, нанесенным стулом Тонино. Миновали на удивление чистый прямой срез, где стена соединялась с потолком, и выскочили на террасу, которая оказалась не из камня, как предполагал Тонино, а из дерева. А за ней…

Они остановились — как раз вовремя — на краю пропасти. Оба подались вперед, но удержались друг за друга. Глубокий обрыв отвесно уходил вниз, в непроглядную тьму. Дна не было видно. И когда они посмотрели прямо перед собой, то тоже мало что смогли различить. Там, слепя глаза, полыхал золотисто-красный солнечный свет.

— И здесь тоже все заколдовано, — вздохнул Тонино.

— В таком случае, — заявила Анджелика, — будем просто идти и идти. Должна же где-то быть дорога или сад, которого мы не видим.

Чего-то в этом роде, конечно, не могло не быть, но ничто на это не указывало. Тонино был уверен, что внизу — он это чувствовал — большое пустое пространство. Оттуда не слышалось никаких городских шумов, зато веяло каким-то затхлым запахом.

— Трус! — прошипела Анджелика.

— Вот ты и иди, — сказал Тонино.

— Только вместе с тобой, — отрезала она. Они застыли, выжидательно меряя друг друга взглядом. И пока они медлили, ослепительный солнечный свет закрыла гигантская черная фигура.

— Непослушные! — раздался оглушительный голос. — Плохих детей нужно наказывать!

Сила невероятной мощности швырнула их на упавшую стену. В один миг упавшая стена поднялась на прежнее место, увлекая за собой Анджелику и Тонино. Дети беспомощно скользили и катились по ее поверхности, пока не ударились о накрашенный ковер. У Тонино сперло дыхание и закружилась голова, и он едва ли расслышал, как что-то щелкнуло и стена встала на место.

Голова закружилась сильнее. Тонино знал, что он во власти нового заклятия. Он отчаянно боролся против него, но тот, кто наслал его на Тонино, был невероятно силен. Тонино чувствовал, что его качает и ударяет. Свет, падавший из окон, переменился и снова переменился. Тонино мог бы поклясться, что комнату куда-то несут. Затем последовал толчок, и она остановилась. Тонино услышал голос Анджелики: она молилась Святой Деве. Пусть ее молится — Тонино уже не сердился на нее. А потом в сознании Тонино образовался загадочный провал.

Он пришел в себя, потому что тому, кто заколдовал его, это понадобилось. Тонино был в этом совершенно уверен. Наказание не доставило бы наказывающему такого удовольствия, если бы Тонино не знал, что его наказывают.

Кругом творилось нечто несусветное — вакханалия света и шума, особенно с одной стороны, — а сам он носился взад-вперед по узкому деревянному помосту, волоча за собой (надо же!) связку сосисок. На нем был ярко-красный балахон, и что-то тяжелое налипло посередине лица. Каждый раз, когда он добегал до одного конца деревянного помоста, его встречала белая картонная собака с кружевной оборкой вокруг шеи. Картонная пасть открывалась и закрывалась, делая слабые усилия схватить сосиски.

Шум стоял ужасающий. Кажется, Тонино и сам его создавал. Он слышал, как неистово орет:

— Ах ты умница! Ах шельма!

Только голос был совсем не его. Он издавал звук, похожий на тот, что получается при игре на гребенке. Но в основном шум поднимался из освещенного пространства по одну из сторон помоста. Громкие голоса ревели и ржали, мешаясь с металлической музыкой.

«Сон!» — сказал себе Тонино. Но он знал, это не сон. Он догадывался, что происходит, хотя голова у него все еще была в дурмане, а в глазах плыло. Пробегая по помосту в обратную от собаки сторону, он скосил глаза туда, где ощущал на лице тяжесть. Конечно, все как он и думал. Хотя в глазах у него стоял туман и все двоилось, он узрел огромный багрово-красный нос. Он, Тонино, был мистер Панч.

Естественно, он попытался удержаться на месте, перестать носиться взад-вперед и сорвать с лица огромный красный нос. Ни то ни другое ему не удалось. Более того, тот, кто превратил его в мистера Панча, доставлял себе подлое удовольствие, принуждая его бегать еще быстрее и еще сильнее размахивать сосисками.

— Вот это да! — проорал кто-то из освещенного пространства.

Тонино показалось, что он узнал этот голос. Он снова мчался в сторону Пса Тоби, крутя сосисками подальше от его картонных челюстей, и ждал, когда туман в голове и в глазах рассеется. Он был уверен, что это вот-вот произойдет. Иначе и быть не могло. Этому негодяю нужно, чтобы голова у него варила. «Ах ты умница!» — орал он. Пробегая в обратную сторону, Тонино бросил быстрый взгляд поверх своего огромного носа на освещенное пространство, но оно расплывалось. Тогда он поглядел в противоположную сторону.

Он увидел стену золоченой виллы с четырьмя высокими окнами. Рядом с каждым окном рос небольшой кипарис. Теперь он понял, почему странная комната казалась ненастоящей. Она была декорацией. Наружная дверь была нарисованной. Между виллой и сценой зияла дыра. Там, внизу, должно быть, находился кукловод, но Тонино видел только черную пустоту. Все это было волшебство.

Как раз в этот момент его отвлекла картонная фигура, вынырнувшая из дыры с криком, что мистер Панч украл сосиски. Тонино пришлось остановиться и прокричать что-то в ответ. Впрочем, он был рад передышке. Тем временем картонный пес, схватив сосиски, скрылся с ними из виду. Зрители захлопали и закричали: «Эй, глянь на Тоби!» А картонный человек промчался мимо Тонино, вопя во всю глотку, что приведет полицию.

Тонино вновь попытался разглядеть зрителей. На этот раз он хоть и смутно, но увидел ярко освещенный зал и темные объемистые фигуры, сидевшие в креслах; только все это расплывалось, словно он смотрел против солнца. Глаза у него слезились. Соленая капля скатилась по красной дуле, торчащей посередине его лица. Тонино почувствовал, как ликует тот негодяй. Он, конечно, решил, что Тонино плачет. Тонино очень злился, но и был доволен: похоже, этого мерзавца легко провести на его же собственных подлых штуках. Прищурившись против слепящего света, Тонино силился разглядеть негодяя, но увидел только резьбу под самым потолком освещенного зала. Это был Капронский Ангел; одна его рука была поднята для благословения, в другой он держал свиток.

Тут Тонино развернуло в обратную сторону, и перед ним предстала Джуди. И тут же исчезла передняя стена виллы, и открылась комната, которую он уже знал; ее освещала красивая люстра.

Джуди шла по сцене, держа на руках белый сверток — спеленатого младенца. На ней были голубая ночная рубашка и голубой чепец. Посередине ее лиловато-розового лица торчал большой нос, почти такой же красный, как у Тонино. Однако глаза по обе стороны этого носа были глазами Анджелики, только попеременно моргавшими и широко распахнутыми от ужаса. Умоляюще глядя на Тонино, она пронзительным голосом прокричала:

— Мне нужно уйти, мистер Панч. Вы уж понянчите младенца!

— Не хочу я нянчить младенца! — так же пронзительно прокричал Тонино.

На протяжении всей этой дурацкой перепалки Тонино видел, как Анджелика моргает ему, умоляя придумать заклинание, которое покончило бы с этим издевательством. Но он, конечно же, ничего не мог. Наверное, ни Ринальдо, ни даже Антонио не сумели бы снять чары такой силы. «Капронский Ангел! — взмолился Тонино. — Помоги нам!» Мысль об Ангеле приободрила его, хотя заклятие по-прежнему действовало, ничто его не отменило. Анджелика вложила младенца в руки Тонино и скрылась из виду.

Младенец заплакал. Тонино обрушил на него град брани, потом взял белый сверток за нижний длинный конец и, грохнув о помост, вышиб крикуну мозги. Этот младенец был куда реальнее Пса Тоби. Возможно, он и был всего лишь картонным, но дергался, махал руками и орал невыносимо. В какой-то момент Тонино почудилось, что у него на руках младенец кузины Клаудии. Это привело его в такой ужас, что он, качая и подбрасывая его, стал, сам того не осознавая, повторять слова «Капронского Ангела». И пусть это были неверные слова, но Тонино чувствовал, что какое-то воздействие они оказывали. Когда в конце концов он швырнул белый сверток через передний край сцены, он смог различить внизу натертый до блеска пол. А когда посмотрел на хлопающих ему зрителей, увидел их достаточно четко.

Первый, кого он разглядел, был герцог Капронский. Он сидел на золоченом стуле в сверкании своих пуговиц и хохотал во все горло. Тонино подивился, как он может так взахлеб смеяться над ужасом, творившимся на сцене, пока не вспомнил, что сам десятки раз стоял и хохотал до колик над такими же точно сценками. Но там действовали только куклы-марионетки. И тут до него дошло, что герцог считает их с Анджеликой марионетками. Он смеялся, восхищаясь мастерством кукольника.

— Ах умница! — орал Тонино, вынужденный пускаться в пляс, хотя ему меньше всего этого хотелось.

Но, танцуя, он внимательно вглядывался в остальных зрителей, стараясь распознать тех, кто знал, что он не марионетка.

К его ужасу, таких была добрая половина зала. Тонино прочел понимающий взгляд на лицах трех важных мужчин в окружении герцога и такой же взгляд на искусно подмазанных лицах двух дам, сопровождающих герцогиню. Что же до самой герцогини, то едва Тонино увидел ее приподнятые от удовольствия брови и загадочную полуулыбку, как сразу сказал себе: она! Это ее рук дело! Он посмотрел ей в глаза. Да, она была кудесницей. Именно это тревожило его в ней, когда он видел ее прежде. Герцогиня заметила его взгляд и ухмыльнулась, уже не таясь: ведь Тонино ничего не мог сделать против ее чар.

Вот когда Тонино по-настоящему испугался. Но тут на него опять налетела Анджелика с огромной палкой в руках, и времени подумать у него уже не было.

— Что ты сделал с ребенком? — проорала Анджелика.

И принялась дубасить Тонино палкой. Удар сыпался за ударом, один больнее другого. Тонино упал на колени, но палка продолжала гулять по нему. Он видел, как шевелятся губы у Анджелики. И хотя она беспрестанно орала дурным голосом: «Я покажу тебе, как убивать младенцев!» — ее губы складывали слова «Капронского Ангела». Она явно знала, что их ждет.

Тонино тоже повторял про себя слова «Ангела», сжимаясь в комок на полу. Но это ему не помогло. Невидимая сила заставила его вскочить, вырвать палку у Джуди и начать избивать Анджелику. Он видел, как хохочет герцог и улыбаются придворные. На лице герцогини заиграла широчайшая улыбка, потому что Тонино, конечно же, предстояло забить Анджелику насмерть.

Тонино постарался действовать палкой так, чтобы задевать Анджелику только косвенно. Пусть она Петрокки и совершенно невыносимая девчонка, но подобных побоев не заслужила. Однако палка поднималась и опускалась сама собой, и руки Тонино вместе с ней. Анджелика упала на колени, потом распростерлась ничком. Ее вопли удвоились, а немного спустя ее голос замолк. Она лежала на помосте, свесив голову через край, — безжизненная марионетка. Тонино пришлось спихнуть ее в пустое пространство между лжевиллой и сценой. «Бух!» — донесся до него далекий звук, когда она упала. И тут же, сам того не желая, он пустился в пляс — весело прыгал и скакал по помосту, а герцогиня и герцог, запрокинув голову, от души смеялись.

Тонино ненавидел герцогиню. Он был так взбешен и чувствовал себя таким несчастным, что даже не возроптал, когда появился картонный Полицейский, тоже вооруженный палкой, и погнался за ним. Тонино налетел на него, словно перед ним была герцогиня, а вовсе не картонная кукла.

— Как вы, Лукреция? Хорошо себя чувствуете? — услышал он слова герцога, обращенные к герцогине.

Тонино скосил глаза в ее сторону, нанося мощный удар по картонной каске Полицейского, и увидел, как вскинулась герцогиня, когда палка опустилась. И его не удивило, что Полицейского мгновенно убрали, а он оказался вынужденным выкидывать коленца и что есть мочи орать. «Ах умница!» — в тысячный, наверное, раз прогремел он. Герцогиня вкладывала частичку себя в каждую куклу, заставляя их работать. Но ему нельзя было показать, что он это знает. И он скакал и грохотал, изо всех сил притворяясь испуганным, и не спускал глаз с изображения Ангела, вырезанного высоко над дверью в зал.

Теперь появился марионеточный Палач с головой, накрытой капюшоном. Он тащил на себе маленькую деревянную виселицу, на которой болталась веревочная петля. Не прекращая скакать и прыгать, Тонино насторожился. Вот когда герцогиня прикончит его, если он не будет начеку. С другой стороны, коль скоро представление «Панч и Джуди» пойдет как положено, у него, Тонино, есть шанс прикончить герцогиню.

И дурацкая сцена началась. Так отчаянно трудиться Тонино никогда в жизни не приходилось. Мысленно он продолжал повторять слова «Ангела» — как молитву, но и как уловку, чтобы герцогиня не поняла, что он собирается предпринять. Одновременно он гневно и мстительно обдумывал всю тактику, помня, что Палач не просто марионетка, а сама герцогиня. И тщательно обдумывал реплики мистера Панча, в которых ему нельзя было ошибиться.

— Давай, мистер Панч, — прохрипел Палач. — Всовывай голову в петлю, и все.

— А как мне ее туда всунуть? — спросил мистер Панч, он же Тонино, строя из себя дурачка.

— Вложи голову вот сюда, — прохрипел Палач, просовывая руку в петлю.

Мистер Панч — Тонино, собрав всю свою хитрость, приложил голову к петле сначала с одной стороны, потом с другой:

— Вот так? — И, представляясь полным идиотом: — Нет, не пойму, как мне это сделать. Ты уж сам покажи.

То ли герцогине захотелось поиграть на нервах Тонино, то ли она тоже решила взять его на хитрость, но они разыграли эту сцену несколько раз. И каждый раз Палач вдевал в петлю руку, показывая мистеру Панчу, что от него требуется. Тонино не решался взглянуть на герцогиню. Уставив глаза на Палача, он усиленно размышлял. Да, это герцогиня! И он ни на минуту не переставал читать про себя «Ангела». Наконец, словно желая прийти ему на помощь, стал проявлять нетерпение герцог.

— Давай, мистер Панч! — крикнул он.

— Покажите же как! Вденьте голову в петлю, — как можно убедительнее взмолился мистер Панч — Тонино.

— Так уж и быть, — прохрипел Палач. — Раз ты такой недоумок… — И он вдел свою картонную голову в петлю.

Вмиг мистер Панч — Тонино схватился за веревку и вздернул Палача. Зная, что это герцогиня, Тонино пустился во все тяжкие. На какую-то секунду он повис на конце веревки, затягивая ее всем своим весом.

Все это длилось не более мгновения. Краем глаза Тонино видел, как, вскочив на ноги, герцогиня схватилась за горло. Он почувствовал себя победителем. Но тут же полетел на пол вниз лицом. И лежал там ничком, не в силах пошевелить ни рукой ни ногой. Голова его свесилась через край помоста, так что ему почти ничего не было видно. Но все же он исхитрился разглядеть, как из зала бережно выводят герцогиню, а вокруг нее суетится герцог.

«По-моему, я могу быть вполне доволен, совсем как Панч», — подумал он.

Глава десятая

В последствии Паоло никогда не хотелось вспоминать эту ночь. Он все еще стоял, уставившись в желтые буквы во дворе дома, когда прибыли остальные члены семьи. Его оттеснили в сторону, чтобы пропустить вперед Старого Никколо и тетю Франческу, но тут Бенвенуто, зашипев на них, как жир на раскаленной сковородке, перегородил им дорогу.

— Ну-ну, старина, — произнес Старый Никколо. — Ты сделал все, что мог. — Он повернулся к тете Франческе: — Никогда не прощу этим Петрокки! Никогда!

Паоло еще раз был потрясен, каким несчастным и загнанным — не человек, а привидение! — выглядел его дед. До сих пор Паоло казалось, что Старый Никколо помогает тучной, одышливой, все еще заляпанной грязью тете Франческе, но сейчас он подумал, не происходит ли все наоборот.

— Так, — с раздражением сказал Старый Никколо, обращаясь к остальным Монтана. — Избавимся от этого чудовищного послания.

Он воздел обе руки, предлагая семье Монтана сотворить заклинание, и рухнул. Руки упали на грудь, он соскользнул на колени, лицо стало восковым. Паоло подумал, что дед умер, но тут увидел, что Старый Никколо дышит — неровно, рывками. Элизабет, дядя Лоренцо и тетя Мария бросились к нему.

— Сердечный приступ, — сказал дядя Лоренцо, поворачиваясь к Антонио. — Пусть все творят заклинание. А мы внесем его в дом.

— Беги за доктором, Паоло, — распорядилась Элизабет.

Убегая, Паоло слышал хор поющих голосов во дворе. Когда он вернулся с доктором, желтые буквы уже исчезли, а Старого Никколо отнесли наверх и уложили в постель. Тетя Франческа, по-прежнему грязная и растрепанная, с выбившимися из прически прядями, свисающими с одной стороны головы, металась по двору взад-вперед, словно движущаяся гора, плакала и заламывала руки.

— Запрещено творить заклинания! — возопила она при виде Паоло. — Я все остановила.

— И превосходно сделали, — с кислой миной сказал доктор. — Человеку в возрасте Никколо Монтана нечего затевать разборки на улицах. И заставьте вашу тетушку лечь, — обратился он к Паоло. — Следующей свалится она.

Но тетя Франческа согласилась только пройти в зал, где даже сесть отказалась. Она яростно бродила взад-вперед, рыдая над Старым Никколо, оплакивая Тонино, объявляя, что доблесть навсегда покинула Дом Монтана, и извергая ужасные проклятия на головы этих Петрокки. Впрочем, все другие были не намного лучше. Дети плакали от усталости, Элизабет и тетки не находили себе места, переживая за Старого Никколо, а заодно и за тетю Франческу. В Скрипториуме, среди кучи брошенных заклинаний, сидели Антонио и дядья, оцепенев от тревожной неизвестности, а остальные слонялись без дела по дому, набитому старшими двоюродными, и проклинали этих Петрокки.

Паоло нашел Ринальдо на галерее; в мрачнейшем настроении он стоял там, прислонившись к перилам, хотя было уже темно и, прямо скажем, очень холодно.

— Будь они прокляты, эти Петрокки, — сказал он Паоло. — Теперь нам даже на жизнь себе не заработать, не говоря уже о том, чтобы помочь, если начнется война.

При всем своем горе Паоло был очень польщен, что Ринальдо, видимо, считал его достаточно взрослым, чтобы обсуждать с ним семейные дела.

— Да, скверно, — вздохнул он и попытался встать, прислонившись к перилам в такой же изящной позе, как Ринальдо.

Но это оказалось нелегко: Паоло явно недоставало роста; тем не менее он прислонился как мог и приготовил доводы, которыми собирался убедить Ринальдо, что Тонино находится в руках вражеского кудесника. Это тоже была задача не из легких. Паоло знал: стоит ему обмолвиться, обронить малейший намек, что он разговаривал с девчонкой Петрокки, и Ринальдо не станет его слушать, да и сам он скорее умрет, чем сознается в таком проступке своему двоюродному брату. Но он знал и другое: если он убедит Ринальдо, Ринальдо освободит Тонино за пять отчаянных минут. Ринальдо — настоящий Монтана.

Пока он раздумывал, Ринальдо сам начал разговор:

— Что нашло на этого олуха Тонино? С какой радости он кинулся читать эту треклятую книжку? Задам же я ему перца, когда вернется!

От холода Паоло пробрала дрожь.

— Тонино всегда читает книги. — Он переменил положение (изящество изяществом, но стоять в такой же позе, как Ринальдо, оказалось очень неудобно) и робко спросил: — Как мы его вернем?

Это было совсем не то, что он предполагал сказать. Он очень на себя рассердился.

— Что тут толковать, — отвечал Ринальдо. — Мы знаем, где он: в Доме Петрокки. А если ему там очень несладко, то сам и виноват.

— Но он не виноват! — запротестовал Паоло. В тусклом свете висевшей во дворе лампы он видел, что Ринальдо смотрит на него насмешливо-презрительным взглядом. Разговор все больше отдалялся от направления, намеченного Паоло. — Им завладел вражеский кудесник. Тот самый, о котором говорил Крестоманси.

Ринальдо расхохотался:

— Чепуха на постном масле, Паоло. Наш приятель общался и с Петрокки. Он изобрел своего удобного кудесника, потому что хотел, чтобы мы все работали на Капрону. Большинство наших сразу разгадали его байки.

— Тогда кто напустил на Корсо туман? — спросил Паоло. — Ведь не мы и не они.

На это Ринальдо бросил:

— А кто сказал, что не они?

Поскольку Паоло никак не мог назвать Ренату Петрокки, пришлось уклониться в сторону. Вместо прямого ответа он с какой-то безнадежностью вдруг предложил:

— Пойдем вместе в Дом Петрокки. Если ты пустишь в ход поисковое заклинание, то убедишься: Тонино там нет.

— Что? — Ринальдо не поверил своим ушам. — Да за кого ты меня принимаешь? За дурака набитого? Чтобы я стал в одиночку тягаться силами с целой семьей чародеев?! Нет уж, уволь. Если я пойду туда и применю заклятие, а они расправятся с Тонино, все будут винить одного меня. Как-никак, а они нас предупреждали. Не стоит играть с огнем, Паоло. Но вот что я тебе скажу…

Его прервала тетя Джина, вещавшая внизу на весь двор:

— Так поздно открыта только аптека Нотти. Скажете, что лекарство для Никколо Монтана.

Паоло свесился через перила, с облегчением окончательно отказавшись от изящной позы а-ля Ринальдо. Лючия и Коринна спешили через двор с рецептом в руках. От этого зрелища у Паоло словно что-то оборвалось внутри.

— Как ты думаешь, Ринальдо, — спросил он, — Старый Никколо не умрет?

Ринальдо пожал плечами:

— Может. Он очень старый. Ему, старому идиоту, давно пора убираться. И я буду на одну ступень ближе к тому, чтобы стать главой Дома Монтана.

Нечто странное вдруг произошло у Паоло в голове. Его никогда особенно не занимал вопрос, кто может наследовать Антонио как главе Дома Монтана (что его отец будет наследовать Старому Никколо, было ясно). Но по некоторым причинам он даже не предполагал, что это может быть Ринальдо. Теперь он постарался представить себе Ринальдо на месте Старого Никколо. И как только представил, понял: Ринальдо совершенно не годится. Ринальдо тщеславен, эгоистичен… и труслив, но притом, празднуя труса, умеет внешне сохранять пристойный вид. Сказанное Ринальдо произвело действие мощного заклятия: у Паоло спала с глаз пелена.

Самому Ринальдо, этому мастеру по части создания чар и заклятий, и в голову не пришло, что несколько обыденных слов могут многое полностью изменить. Он наклонился к Паоло и, понизив голос, мелодично прожурчал:

— Я как раз собирался потолковать с тобой. Хочу сговорить всю нашу молодежь. Мы поклянемся в тайной мести этим Петрокки. И придумаем месть пострашнее, чем поедание собственных слов. Ты за меня? Поклянешься участвовать в этом деле?

Пожалуй, он говорил всерьез. Ринальдо устраивало действовать тайно с целой сворой послушных помощников. Но Паоло понимал: этот план — ступень в планах Ринальдо подняться до главы Дома Монтана. И, скользнув по перилам, Паоло чуть отодвинулся.

— Играем? — посмеиваясь, прошептал Ринальдо.

Паоло скользнул еще дальше — на расстояние, недосягаемое для рук Ринальдо.

— Надо подумать, — ответил он и, повернувшись, дал ходу.

Ринальдо расхохотался и не стал его удерживать. Подумал, что мальчишка испугался.

Паоло спустился во двор. Никогда еще не чувствовал он себя таким одиноким. С ним не было Тонино. Тонино не был ни тщеславен, ни эгоистичен, ни труслив. И никто не желал помочь ему найти Тонино. До сих пор Паоло не замечал, как тесно он связан с Тонино. Все важное они делали вместе. Даже если Паоло был занят чем-то своим, он знал: Тонино где-то рядом, сидит читает, но всегда готов отложить книгу по первому зову Паоло. Теперь Паоло нечего было делать. И весь дом охвачен тревогой.

Он поплелся на кухню, где, по крайней мере, что-то делалось. Там собрали малышей — двоюродных братишек и сестренок. Роза и Марко пытались сварить для них суп.

— Входи, Паоло, поможешь нам, — приветствовала его Роза. — После супа мы уложим их спать. Правда, у нас тут небольшое затруднение.

Оба — и Марко, и Роза — выглядели усталыми и озабоченными. Большинство малышей, включая новорожденного, капризничали. А затруднение возникло из-за заклинания Лючии. Паоло сразу это сообразил, взглянув на младенца, которого Марко тут же ему сунул. Пеленки были покрыты налетом оранжевого жира.

— Тьфу, гадость! — не сдержался Паоло.

— Знаю, — откликнулась Роза. — Слушай, Марко, попробуй еще раз. Вымой кастрюлю. Профильтруй воду. У нас остался последний пакетик супа… да не криви лицо, Паоло! Мы извели уже все овощи. Они просто все полетели в помойное ведро — заплесневели еще до того, как туда попали.

Паоло нервно оглянулся на дверь: он боялся, что у вражеского кудесника хватит мощи его подслушать.

— Попробуйте сотворить обратное заклинание, — шепотом посоветовал он.

— Тетя Джина, не переставая, пела их полдня, — вздохнула Роза. — Никакого толку. Лючия-маленькая прибегла к «Капронскому Ангелу». Мы сейчас попробуем то, что умеет Марко. Ты готов, Марко?

Роза открыла пакет с супом и поднесла сверху к кастрюле. Пока розовый порошок сыпался в воду, Марко, склонившись над кастрюлей, яростно пел. Паоло наблюдал, нервничая. Это наверняка было как раз то, что запрещало им делать тускло-желтое послание. Как только весь порошок оказался в воде, Роза и Марко, не отрывая глаз от кастрюли, стали взволнованно следить за ее содержимым.

— Получилось? — спросил Марко.

— По-моему… — начала Роза и осеклась. — Ох, нет! Нет! — раздался ее гневный вопль.

Крошечные ракушки из пакета превращались в настоящие морские раковины, только серого цвета.

— В них что-то живое! — с отчаянием сказала Роза, зачерпнув полную ложку. — Где Лючия? Приведи ее сюда. Скажи ей… Нет, ничего не говори. Только сходи за ней, Паоло.

— Она пошла в аптеку, — сообщил мальчик. Тут во дворе поднялся галдеж. Паоло передал измазанного жиром младенца стоящей рядом двоюродной сестре и бросился вниз, страшась увидеть еще одно желтое послание о Тонино. Впрочем, вполне возможно, причиной шума была Лючия.

Оказалось, ни то ни другое. Шум поднялся из-за Ринальдо. Вероятно, старшие оставили Скрипториум, и Ринальдо устроил посредине двора костер для заклинаний. Доменико, Карло и Луиджи охапками таскали с галереи листки, конверты, свитки. Среди скукожившихся в огне бумаг Паоло узнал военные заклинания, на переписку которых он вместе со своими сверстниками потратил столько времени и труда. Значит, они старались впустую? Какое безобразие!

— Вот к чему вынудили нас эти Петрокки! — орал Ринальдо, стоя в эффектной позе у костра.

Сожжение заклинаний явно входило частью в его план молодежного сговора.

Из зала, к радости Паоло, уже спешили Антонио и дядя Лоренцо.

— Ринальдо, — еще на ходу крикнул Антонио, — нас беспокоит, что с Умберто. Мы поручаем тебе сходить в университет и узнать.

— Пошлите Доменико, — отмахнулся Ринальдо, вновь поворачиваясь к костру.

— Нет, — отрезал Антонио. — Пойдешь ты. И в том, как он это сказал, прозвучало что-то заставившее Ринальдо отступить перед ним.

— Хорошо, — сказал Ринальдо и поднял руку, смеясь. — Я всего лишь шутил, дядя Антонио.

Он тут же убрался.

— Отнесите бумаги обратно, — приказал дядя Лоренцо трем другим двоюродным. — Не выношу, когда пускают по ветру добрый труд.

Доменико, Карло и Луиджи, не говоря ни слова, подчинились. Антонио и дядя Лоренцо попытались затоптать костер, но пламя оказалось слишком сильным. Паоло видел, как, обменявшись виноватыми взглядами, они наклонились над огнем и прошептали заклинание. Огонь мгновенно погас, словно от щелчка выключателя. Паоло озабоченно вздохнул. Совершенно ясно, что никто в Доме Монтана не способен бросить привычку прибегать к заклинаниям. Интересно, как долго вражеский кудесник не будет этого замечать.

— Принеси лампу, Доменико, — распорядился Антонио. — И отбери заклинания, не пострадавшие от огня.

Паоло поспешил вернуться на кухню, не дожидаясь, когда и его попросят помогать. Костер подсказал ему одну мысль.

— Есть еще немного фарша, — говорила Роза. — Может, рискнем приготовить его?

— А почему бы вам, — вмешался Паоло, — не пойти с провизией в столовую? Я разожгу там очаг, и кухарничайте себе на здоровье.

— Этот малец — гений! — обрадовался Марко.

Они так и сделали. Роза занялась фаршем, Марко сварил какао. Сначала накормили младших, в число которых попал и Паоло. Он сидел на одной из длинных скамеек, размышляя; если бы не мысли о Тонино и о Старом Никколо, который больной лежал наверху, он мог бы считать себя почти счастливым. Особенно уютно стало, когда ему на колени вдруг шлепнулся теплый ком — скопление когтей и железных мускулов. Бенвенуто тоже недоставало Тонино. Теперь он с каким-то отчаянием терся о Паоло, но не мурлыкал.

Роза и Паоло как раз вставали из-за стола, торопясь уложить детей спать, когда в ночной тьме за домом раздался громкий гул.

— Силы небесные! — воскликнула Роза и открыла дверь во двор.

В столовую ворвался перезвон, неровный металлический звук — быстрый, бурный. Ближайшее «бум-бум-бум» раздавалось совсем рядом. Это мог быть только колокол Сант-Анджело. За ним благовестил колокол Собора. А дальше, где близко, где далеко, слабо и заунывно, все колокола во всех церквах Капроны звонили и трезвонили, гудели и гремели. Коринна и Лючия вернулись бегом, их лица оживились от холодного бездумного возбуждения.

— Война! Герцог объявил войну! Марко сказал, что ему, наверное, лучше уйти.

— Нет, нет! — вырвалось у Розы, — Подожди. Кстати, Лючия…

Лючия бросила быстрый взгляд на котелок в очаге.

— Пойду отнесу тете Джине рецепт, — пролепетала она и сразу убежала.

Марко и Роза обменялись взглядами.

— Против нас три государства и никаких заклинаний для войны с ними, — сказал Марко. — Вряд ли нам с тобой предстоит жить вместе долго и счастливо.

— Мистер Нотти говорит, что завтра призовут последний резерв, — ободряюще сообщила Коринна. Но тут ее глаза встретились с глазами Розы. — Пошли, ребятки, пошли, — затараторила она, собирая четверых малышей. — Пора бай-бай.

Пока детей укладывали, Паоло сидел, поглаживая Бенвенуто. Он чувствовал себя потерянным, как никогда. Неужели, подумалось ему, уже завтра солдаты из Флоренции, Сиены и Пизы смогут войти в Капрону? Будут ли пушки стрелять на улицах? Ему представилось, как от Собора отлетают большие мраморные осколки, как проваливается Новый мост, несмотря на все вложенные в него заклинания, как вражеские солдаты тащат визжащую Розу. Он понимал, что все это может произойти на самом деле и еще до конца недели.

Тут его внимание привлек Бенвенуто. Без всяких сомнений, Бенвенуто пытался ему что-то сказать. Паоло видел это по обвиняющему взгляду его желтых глаз. Но понять его не мог, не умел.

— Я попробую, — сказал он. — Я постараюсь.

На мгновение у него создалось впечатление, что Бенвенуто обрадовался. Ободренный, Паоло наклонил к коту голову и уставился в его колючую кошачью физиономию. Но у него ничего не вышло. Все, что он смог вынести из их общения, была возникшая в уме картина — огромное прекрасное здание с фасадом из цветного мрамора.

— Церковь Сант-Анджело? — спросил он неуверенно.

Хвост Бенвенуто все еще раздраженно хлестал туда-сюда, когда вернулись Роза и Марко.

— Ну конечно! — воскликнула Роза, обращаясь к Марко. — Опять наш Паоло хочет взять на свои плечи все беды Дома Монтана.

Удивленный, Паоло поднял глаза.

— Иногда ты прямо вылитый Антонио, — заметил Марко.

— Я не могу понять Бенвенуто, — в полном унынии пожаловался Паоло.

Марко уселся на стол рядом с ним.

— Значит, Бенвенуто придется найти какой-нибудь другой способ объяснить, что ему нужно, — заключил Марко. — Он умный кот. Умнейший из всех, каких я знаю. Он придумает.

Марко протянул руку, и Бенвенуто позволил ему погладить себя по голове.

— Ну и уши у вас, сэр Кот, — проговорил Марко, — точь-в-точь как у репейника, только без шипов.

Роза тоже взобралась на стол, пристроившись по другую сторону от Паоло.

— Что тебя гложет, Паоло? Тонино?

Паоло кивнул:

— Никто не хочет поверить мне, что его похитил вражеский кудесник.

— Мы верим, — сказал Марко.

А Роза добавила:

— Знаешь, Паоло, даже хорошо, что он похитил Тонино, а не тебя. Тонино перенесет это куда спокойнее.

Озадаченный Паоло спросил:

— Почему вы оба верите в этого кудесника, а никто другой о нем и слышать не хочет?

— А почему ты считаешь, что он существует? — ответил Марко вопросом на вопрос.

Даже перед Розой и Марко у Паоло не повернулся язык рассказать о своем недостойном общении с девчонкой Петрокки.

— В конце схватки Корсо окутал ужасный туман, — выдавил он из себя.

Роза и Марко подпрыгнули от удовольствия и ударили в ладоши над головой Паоло:

— Сработало! Сработало!

А Марко добавил:

— Мы все время ждали, что кто-нибудь да упомянет туман на Корсо. Ведь он как-никак сыграл свою роль? Подействовал как обратное заклинание?

— Да, — подтвердил Паоло.

— Это мы наслали туман, — сказала Роза. — Марко и я. Мы надеялись предотвратить столкновение, но, поскольку на него пошли все чары Капроны, нам понадобилась уйма времени на этот туман.

Паоло попытался переварить услышанное. Значит, надо позаботиться о той части доказательства, которая не зависит от слов девчонки Петрокки. А может, этого кудесника вовсе и не существует. Может, Тонино и в самом деле заперт в Доме Петрокки. Паоло вспомнил, что Рената, пока не развеялся туман и она не узнала, кто он такой, словом не обмолвилась о пропаже Анджелики.

— Послушайте, — обратился он к Розе и Марко, — пойдемте со мной в Дом Петрокки и выясним, там ли Тонино.

От него не ускользнуло, что Роза и Марко обменялись взглядами над его головой.

— Зачем? — спросила Роза.

— Затем… — начал Паоло. — Затем… — Необходимость убеждать их разом внесла ясность в его мозги, — Затем, что Гвидо Петрокки утверждал, будто Анджелика тоже пропала.

— Боюсь, мы не сможем, — сказал Марко тоном искреннего сожаления. — Если бы ты знал, какие уважительные у нас причины, ты бы понял.

Но Паоло не понимал. Он знал: что касается этих двоих, то дело не в трусости, или в высокомерии, или в чем-то подобном. И от этого их отказ поверг его в еще большее отчаяние.

— Никто не хочет понять! — вырвался у него вопль.

Роза обняла его:

— Ты совсем как отец, Паоло! Считаешь, что обязан все делать сам. Но есть кое-что, что можем сделать мы.

— Вызвать Крестоманси? — уточнил Марко. Паоло почувствовал, что Роза кивнула.

— Но он в Риме, — возразил он.

— Подумаешь! — воскликнул Марко. — Он кудесник особого статуса. Если он более или менее близко и в нем есть нужда, он непременно приедет, только позови.

— Мне надо готовить ужин, — всполошилась Роза, спрыгивая со стола.

Еще до того, как накрыли к ужину, вернулся Ринальдо. Он был в распрекраснейшем настроении. Дядя Умберто и старый дядя Луиджи Петрокки опять выясняли отношения, на этот раз в университетской столовой. Поэтому дядя Умберто не пришел справиться о здоровье Старого Никколо. Они с Луиджи оба лежат в постели, свалившись от изнеможения. Ринальдо усердно поил вином нескольких студентов, которые рассказали ему о схватке во всех подробностях. Бедняги остались без ужина. По столовой летали котлеты и макароны, а за ними стулья, столы и скамьи. Умберто попытался утопить Луиджи в котле для супа; в ответ Луиджи швырнул в него все, что было приготовлено на ужин профессуре. Студенты объявляют забастовку. Не потому, что возмущены дракой, а потому, что Луиджи открыл им глаза: профессоров кормят лучше, чем студентов.

Паоло слушал вполуха. Его мысли были заняты Тонино и еще тем, можно ли полагаться на слова девчонки Петрокки.

Глава одиннадцатая

Немного погодя кто-то пришел и поднял Тонино за шиворот. Это было неприятно. Ноги и руки у него волочились и болтались во все стороны, а он ничего не мог поделать. Его сбросили куда-то, где было гораздо темнее. Потом оставили лежать, пытая почти непрерывной тряской и скрежетом, как если бы запихнули в коробку, которую тащили по полу. Наконец это прекратилось, и он почувствовал, что в состоянии двигаться. Он сел; его ужасно трясло.

Он находился в той же комнате, что и прежде. Только она казалась намного меньше. Если бы он встал на ноги, то задел бы головой маленькую люстру, свисающую с потолка. Значит, сам он теперь стал больше — похоже, раза в три. Марионетки, надо полагать, были слишком велики для своих декораций, а лжевилла должна была выглядеть так, словно стояла на некотором расстоянии. А так как герцогиня внезапно заболела, никто из ее окружения не обратил внимания на то, какого размера Тонино. Они просто убедились, что он снова заперт.

Тонино огляделся вокруг. Половину комнаты заполняли сваленные безжизненной кучей марионетки. Всмотревшись, он разглядел голову Полицейского, потом своего врага Палача и длинный белый сверток с младенцем, а посередине кучи увидел лицо Анджелики. Это было ее, Анджеликино, лицо, хотя сильно опухшее и со следами слез. Тонино схватился за свой нос. К своему облегчению, он обнаружил, что огромная красная дуля исчезла, хотя на нем самом все еще болтался алый балахон мистера Панча.

— Прости, — сказал Тонино, слегка стуча зубами. — Я старался не навредить тебе. Кости целы?

— Це-елы, — откликнулась Анджелика не слишком уверенно. — Тонино, что там произошло?

— Я повесил герцогиню, — со злорадным торжеством объявил Тонино. И добавил с сожалением: — Правда, не до смерти.

Анджелика захохотала. Она хохотала, пока куча марионеток не заколыхалась и чуть не разъехалась. Тонино же не находил тут ничего смешного. Он разрыдался — заплакал на глазах у девчонки Петрокки. И пусть!

— Ну что ты, — огорчилась Анджелика. — Не надо, Тонино. Ну, Тонино… пожалуйста!

Выкарабкавшись из-под груды кукол, она через всю комнату заковыляла к Тонино. И конечно, ударилась головой о люстру, которая зазвенела и закачалась, отбрасывая причудливые тени на Тонино и Анджелику, опустившуюся на колени рядом с ним.

— Пожалуйста, не надо, Тонино. Она будет дико злиться, как только почувствует себя лучше.

На Анджелике были голубой чепец и голубая рубашка Джуди. Она сняла чепец и протянула его Тонино:

— На, возьми. Высморкайся хорошенько. Я уже — в пеленки. Мне сразу полегчало.

Она попыталась улыбнуться ему, но на ее распухшем лице улыбка вышла безнадежно кривой. Вероятно, падая на помост, Анджелика сильно ударилась лбом, и теперь на нем красовалась огромная багровая шишка. Под такой шишкой улыбка выглядела нелепой ухмылкой.

Но Тонино понимал, что это улыбка, и улыбнулся в ответ — как мог, потому что зубы у него не переставали стучать.

— Вот, держи. — Проковыляв обратно к ку че марионеток, Анджелика вытащила из нее Палача и вернулась с его черной меховой накидкой. — Надень.

Тонино завернулся в меховую накидку, высморкался в голубой чепец, и ему сразу стало легче.

Анджелика продолжала рыться в куче марионеток.

— Хочу надеть мундир Полицейского, — заявила она. — Тонино, ты понял, что к чему?

— Не совсем, — ответил Тонино. — Но приблизительно знаю.

Да, он знал с того самого момента, как посмотрел на герцогиню. Она была тем кудесником, который лишал их силы и портил заклинания Дома Монтана. Тонино не был уверен насчет герцога: он, пожалуй, слишком глуп, чтобы принимать его в расчет. И все же, вопреки колдовству герцогини, заклинания Дома Монтана — и Дома Петрокки — обладают достаточной мощью и порядком досаждают герцогине. Поэтому-то их с Анджеликой и похитили, чтобы шантажировать оба дома, заставив отказаться от заклинаний. А если они откажутся, Капрона будет побеждена. Особенно плохо, что Тонино и Анджелика — единственные двое, кто все это знает; герцогиню же нисколько не беспокоит это обстоятельство. Ведь никто, даже такая умная голова, как Паоло, никогда не сообразит искать их во дворце, в куче марионеток для спектакля «Панч и Джуди». А значит, они оба помрут прежде, чем кто-либо их найдет.

— Нам во что бы то ни стало надо выбраться отсюда, — сказала Анджелика. — Пока она не оправилась от петли.

— Она сразу об этом подумает, — заметил Тонино.

— Не уверена, — возразила Анджелика. — Они все там до смерти перепугались. Даже дали мне подсмотреть, как втаскивали тебя сюда через пол. По-моему, мы можем выбраться тем же путем. Теперь это будет легче проделать: мы стали крупнее.

Тонино завязал на себе накидку и поднялся на ноги, хотя чувствовал себя вымотанным и избитым, так что не хотелось и пальцем пошевелить. Головой он задел люстру. Огромные мерцающие тени побежали по комнате, создавая впечатление, что лежащие в куче марионетки извиваются.

— Где они меня втаскивали? — спросил он. — Как раз там, где ты стоишь, — ответила Анджелика.

Встав спиной к окнам, Тонино обозрел указанное место. Он никогда бы не догадался, что там есть лаз. Однако теперь, после слов Анджелики, он кое-что разглядел: замаскированную разводами накрашенного ковра и скрытую неровным светом тоненькую черную черту — прямоугольник, контур размером примерно с обеденный стол. Поднос с едой, надо полагать, прибывал к ним через этот же ход.

— Спой открывающее заклинание, — потребовала Анджелика.

— Я ни одного не знаю, — вынужден был сознаться Тонино.

Анджелика приняла надменный вид, и он сразу понял: она еле сдерживается, чтобы не наговорить ему малоприятных вещей.

— Ну а я не смею, — сказала она. — Ты сам видел, что получилось в прошлый раз. Если я высунусь, они опять нас поймают и накажут — превратят в марионеток. Второй раз я этого не переживу.

А сам он переживет? Тонино не знал. Вспоминая их превращение в Панча и Джуди, он вовсе не был уверен, было ли это наказанием. Скорее всего, в планы герцогини входило заставить их паясничать. Низости ей было не занимать. С другой стороны, он сомневался, что сможет выдержать еще одно Анджеликино бездарное заклинание.

— Тут люк, — сказал он. — Крышка, должно быть, держится на каком-нибудь крючке. Давай саданем по нему подсвечниками.

— А если на нем заклятие? — заколебалась Анджелика. — Ох, ну ладно. Давай попробуем.

Они взяли каждый по подсвечнику и, встав у окон на колени, принялись бить изо всех сил по едва заметной черте. Картон оказался крепким и губчатым. Вскоре подсвечники стали похожи на плакучие ивы, только металлические. И все же небольшую дырку посередине одного конца скрытой двери пробить удалось. Тонино показалось, что он различает мерцание металла. Он высоко занес подсвечник, чтобы нанести мощный удар.

— Стой! — свистящим шепотом остановила его Анджелика.

Где-то невдалеке послышались размашистые шаркающие шаги. Тонино осторожно опустил подсвечник и затаил дыхание. Далекий голос ворчливо произнес: «Мыши, значит… ничего тут нет…» Внезапно стало гораздо темнее. Кто-то выключил свет, оставив лишь голубоватое мерцание маленькой люстры. Шарканье удалялось. Хлопнула дверь, и наступила тишина.

Анджелика положила подсвечник и попробовала прорвать картон руками. Тонино встал, отошел в сторону. Пустое дело. Кто-то их все равно подслушивает, что бы они ни предпринимали. Во дворце полно лакеев и солдат. Возможно, лучше прекратить все попытки и подождать, пока герцогиня не выложится до конца. Сейчас, когда он встал во весь рост, картонная комната показалась ему чрезвычайно маленькой. Наполовину ее заполняли марионетки. В ней и пошевелиться было негде. Тонино хотелось броситься на стену и завыть. Он двинулся вперед и тут же задел стол. И так как теперь он был намного больше и тяжелее, стол закачался и заскрипел.

— Есть! — вскричал он. — Ангел! Дорисуй Ангела!

Анджелика повернулась к нему, демонстрируя шишку на лбу:

— Я не в том настроении, чтобы заниматься художеством.

— Да не художеством — заклинанием, — объяснил Тонино. — А потом мы поставим стол над собой, пока будем таранить дыру.

Анджелике не надо было говорить, что Ангел — самое могучее заклинание в Капроне. Отбросив подсвечник в сторону, она вскочила с пола.

— Да, это, пожалуй, подействует, — согласилась она. — Знаешь, для Монтана у тебя очень неплохие идеи.

Головой она снова коснулась люстры. По комнате запрыгали, заплясали тени, мешая им найти кран, которым Анджелика наносила Ангела. Тогда Тонино просунул голову и руку в крошечную умывальню и выломал второй бесполезный кран.

Но даже когда тени прекратили свою пляску, изображение выцарапанного на столе Ангела было едва видно. И выглядело оно неясным и маленьким.

— Ему нужен его свиток, — сказала Анджелика. — И еще я добавлю нимб в знак того, что он святой.

Анджелика стала теперь настолько крупнее и сильнее, что с трудом удерживала в руке крохотный кран. Когда она закончила Ангела, нимб вышел чересчур большим, а свиток вообще не удался. Стол качался туда-сюда, кран резал слишком глубоко или скользил, и Ангел грозил превратиться в нечто несообразное.

— Кропотливая работа! — вздыхала Анджелика. — Ну как? Пойдет?

— Нет, не пойдет, — отрезал Тонино. — Свиток надо развернуть побольше. У нашего Ангела видно несколько слов.

Тонино был совершенно прав, и поэтому Анджелика вышла из себя:

— Да? Вот и рисуй сам, если ты такой умный, ты, Монтаново отродье!

Она протянула кран Тонино, и он, дико рассердившись, выхватил его у нее.

— Вот! — крикнул он, отскребая длинный завиток лака. — Вот недостающий кусок. А слова должны быть сбоку. «Carmen pa, Venit ang, Cap»[4] и еще много, но на них не хватит места.

— Наш Ангел, — заявила Анджелика, — говорит: «cis saeculare», «elus cantare» и, ближе к концу, «virtus data».[5]

Тонино вовсю скреб по столешнице и не слушал. И без того было достаточно трудно вывести буквы таким орудием, как водопроводный кран.

— Получилось! — вскричала Анджелика. — Знаешь, меня часто удивляло, почему мы поем не эти слова…

Тут им обоим пришла в голову одна и та же мысль. И они, стоя нос к носу над изрезанной столешницей, уставились друг на друга.

— Чтобы найти слова, надо искать их, — сказал Тонино.

— И они были над нашими воротами все это время! Ох, как глупо! — воскликнула Анджелика. — Ну, за дело! Нам нужно удрать сейчас!

Тонино ограничился внесением в свиток «Carmen». На большее не было места. И они потащили скрипящий, шатающийся стол к проделанной ими дыре, водрузили над ней и под его прикрытием принялись расширять ее, вырывая куски из раскрашенного пола.

Вскоре их глазам открылся брус из серебристого металла, тянувшийся от крышки люка до этажа под ними. Тонино просунул конец подсвечника между рваными краями картона и сбоку постучал по металлу.

— Заговорен, — заключил он.

— Ангел! Капронский Ангел! — в тот же момент взмолилась Анджелика.

И брус подался в сторону. У их колен отвалился большой прямоугольный кусок пола, открыв бездонную темную дыру.

— Давай возьмем веревку Палача, — предложила Анджелика.

Они кинулись к груде кукол и сорвали веревку с крошечной виселицы. Тонино привязал ее к ножке стола.

— Настоящая бездна, — проговорил он в нерешительности.

— Не-ет, всего два метра, — возразила Анджелика. — Да и мы не такие тяжелые, чтобы расшибиться. Уж как я брякнулась, когда ты скинул меня с помоста, но… ничего не сломала.

Тонино пустил Анджелику первой; она спускалась, раскачиваясь в темной пустоте, как бойкая голубая обезьянка. Хрустел хлипкий стол, трр-трр. И накренился в сторону ножки, за которую была привязана веревка.

— Ангел, Капронский Ангел! — шептал Тонино.

Стол нырнул в пустое пространство, сначала одним углом. Картонная комната закачалась.

И, обдирая края и треща, будто деревянный, стол застрял в дыре, причем один его угол остался снаружи, а остальное заклинило внутри. «Все, — подумал Тонино, — теперь я останусь в этой комнате навсегда».

— Я внизу, — шепотом сообщила наверх Анджелика. — Можешь тянуть веревку. Она доходит почти до самого пола.

Тонино наклонился над дырой и стал выбирать веревку, привязанную к ножке стола. Он был уверен: произошло чудо. Эта ножка должна была отвалиться, стол — рухнуть вниз. Не переставая шептать: «Ангел, Капронский Ангел!» — он скользнул под стол, в темноту.

Стол устрашающе затрещал, но не развалился. Тонино заскользил вниз, обжигая руки о веревку. И вдруг — все, она кончилась. И тут же ступни ударились о пол.

— Уфф! — вырвалось у Тонино.

У него было такое чувство, будто ему выкрутили обе ноги.

Тут, внизу, они стояли на блестящем полу дворцового зала. С трех сторон над ними возвышались ширмы кукольного театра «Панч и Джуди». Вместо задней ширмы висел занавес, за которым должен был прятаться кукловод, а по краям просачивался тусклый свет. Они отдернули один конец занавеса. Он был из чего-то жесткого, грубого вроде мешковины. За ним оказалась стена. Очевидно, после представления кукольный театр задвинули в один из концов зала. Между ширмами и стеной оставалось достаточно места, чтобы Анджелика и Тонино могли протиснуться в зал, залитый лунным светом, который яркими серебряными полосами падал на натертый до зеркального блеска пол.

Это был тот самый зал, где двор смотрел «Панча и Джуди». Кукольный театр еще не убрали. Тонино вспомнилось, как они с Анджеликой балансировали на краю сцены и на краю могилы. Да, их вполне могли убить. И то, что не убили, казалось еще одним чудом. И вот что еще: должно быть, их держали в чем-то вроде кладовки. Но когда герцогиню поразил таинственный недуг, никто не позаботился их туда вернуть.

Лунный свет играл на глянцевом лике Ангела, водруженного на другой стороне зала. Ангел чуть наклонялся вперед над большой двустворчатой дверью. В зале были и другие двери. Но Тонино и Анджелика направились к Ангелу. Оба считали: он поведет их, будет их путеводной звездой.

— Ну что же это! — негодовала Анджелика, прежде чем они добрались до первой лунной полосы. — Мы все еще крохотные. Я думала, мы вернем себе нормальные размеры, как только выберемся. А ты?

Тонино занимала лишь одна мысль — выбраться! Независимо от того, какого он размера.

— Так легче будет спрятаться, — буркнул он. — А потом кому-нибудь из вашего дома не составит труда вернуть тебе прежний вид.

Он крепче завернулся в накидку Палача, чтобы унять дрожь. В просторном зале холод ощущался сильнее. Сквозь большие окна Тонино видел луну, высоко и безучастно плывущую по зимнему темно-синему небу. Нешуточное это будет дело — проскочить по улицам в красном балахоне.

— Но я не хочу быть такой! — негодовала Анджелика. — Нам таким по лестнице не спуститься.

Вскоре Тонино обнаружил, что она была права в своем негодовании. Зеркальный пол, который пришлось пересечь из конца в конец, показался им огромным расстоянием. Когда они достигли двустворчатой двери, у них не оставалось сил. Высоко над ними резная фигура Ангела держала свиток, который они никак не могли прочесть, да и сам Ангел выглядел уже не столь дружественным. Правда, дверь оказалась чуть приоткрытой. Уперевшись спинами в края обеих створок, они сумели расширить зазор. Но как бесила мысль, что, будь они нормального размера, им ничего не стоило бы открыть дверь одной рукой!

За нею оказался зал еще больших размеров, уставленный стульями и столиками. Кукольный рост давал Тонино и Анджелике одно преимущество: они могли пройти до следующей двери — такой для них далекой! — под мебелью по прямой. И они потащились по блестящему полу, кажется мраморному, словно через золотой, залитый лунным светом лес, где каждое дерево имело ствол с изящным, как шея лебедя, изгибом.

Еще не добравшись до заветной двери, они начали ссориться — от усталости.

— Так и будем всю ночь выбираться отсюда! — проворчала Анджелика.

— Да замолчи ты! — огрызнулся Тонино. — Только и знаешь, что устраивать бучу. Хуже моей тети Джины!

— Твоя тетя Джина тоже вся в синяках и ссадинах, потому что ты ее избил? — съязвила Анджелика.

Когда они доплелись до полуоткрытой двери, то увидели еще одну комнату, чуть-чуть поменьше. В ней лежал ковер. Стояли золоченые широкие диваны, похожие на навесы для сена или соломы, и огромные кресла в оборках. У Анджелики вырвался стон отчаяния.

Тонино поднялся на цыпочки. На нескольких сиденьях, кажется, лежали подушки.

— А что, если мы спрячемся под подушкой и проведем здесь ночь? — предложил он, пытаясь установить мир.

Но Анджелика с яростью набросилась на него:

— Глупости! Не удивляюсь, что тебе не даются заклинания! Хоть мы и крохотные, они все равно нас найдут. От нас же на расстоянии веет духом волшебства. Даже мой новорожденный братик смог бы нас найти. Он совсем еще крошка, но и то умнее тебя.

Тонино ужасно рассердился, не стал даже отвечать. Просто отошел прочь, ступив на ковер. Сначала он почувствовал облегчение — меньше саднило ступни, но вскоре передвижение по ковру обернулось новым испытанием. Он словно продирался сквозь высокую кустистую траву, а всякий, кто прошел по ней хотя бы с милю, знает, как это утомительно. В довершение всего им приходилось обходить пышные кресла, которые казались им величиною с дом, скамеечки, украшенные оборками, и ширмы размером с окружающий стройку забор. Среди этих предметов они вполне могли бы укрыться, но оба были слишком взвинчены и напуганы, чтобы это предложить.

Когда же они наконец достигли двери, она оказалась запертой. И сколько они ни кидались на ее крепкое дерево, она даже не качнулась.

— Что теперь? — спросил Тонино, прислонившись к двери спиной.

Луна уже опускалась за горизонт. Ковер тонул в темноте. Полосы лунного света из далеких окон лишь скользили по верхушкам кресел, высвечивали золото на спинках диванов, мерцали на полке, уставленной вазами из разноцветного стекла. Вот-вот должно было стать совсем темно.

— Там наверху Ангел, — устало проговорила Анджелика.

Да, верно. Тонино как раз увидел его — цветные блики на дереве, выхваченные лунным светом, отражавшимся от полки со стеклянными вазами. Под Ангелом была еще одна дверь, вернее, темное пространство, потому что дверь эта оказалась распахнутой. Онемевший от усталости Тонино снова двинулся по кустистому ковру на другую сторону комнаты, преодолевая огромное пространство, минуя нависшие утесы мебели.

К тому моменту, когда они доплелись до открытой двери, оба — и Тонино, и Анджелика — вконец обессилели, и все вокруг казалось им нереальным. За дверью были четыре ступеньки вниз. Очень хорошо. Каким-то образом они по ним сошли. И ступили на ковер, еще более кустистый. Стало совсем темно.

Анджелика потянула носом: — Сигары.

Да хоть гагары, не все ли равно. Все, чего хотел Тонино, — это добраться до следующей двери. Он направился к ней, держась за стены; сзади тащилась Анджелика. Наткнувшись на какой-то предмет обстановки, они обошли его, двигаясь ощупью, но тут же ударились о другой, еще больше выдвинутый вперед. Так они брели впотьмах, на что-то натыкаясь и обо что-то ударяясь, переползли через каких-то два круглых металлических стержня, снова нырнули в ковер, пока не уперлись в те же четыре ступеньки. Комната оказалась небольшой — для дворца, и в ней была только одна дверь. Тонино нащупал первую ступеньку, по высоте достигавшую его головы, и подумал, что вряд ли у него хватит сил ее одолеть. Ангел, что и говорить, завел их куда-то не туда.

— Знаешь, эта штука, которая торчала… — начала Анджелика. — Не знаю, что это, но она пустая, вроде коробки. Может, рискнем — спрячемся в ней, а?

— Надо ее найти, — решил Тонино.

Они нашли ее или другую похожую, наткнувшись на нее. На ощупь это была коробка с высокими стенками, доходившими им до подмышек. Спереди торчала большая металлическая планка — нечто вроде дверного молотка. А когда они запустили в коробку руки, то ощутили там что-то похожее на жесткую кожу и что-то шелестящее — возможно, бумагу.

— По-моему, это открытый ящик стола или комода, — сказал Тонино.

Анджелика ничего не ответила. Просто взяла и залезла в ящик. Тонино услышал, как она, шелестя и шурша, устраивается там среди бумаг — если это была бумага. «Ну что ж, — подумал он, — ведь это Анджелика утверждала, что от нас исходит дух волшебства. И пусть». Чувствуя себя смертельно усталым, он тоже полез в ящик и плюхнулся в теплое, набитое чем-то мятым гнездо, где уже спала Анджелика. Он устал до такого предела, что ему было все равно, найдут их или не найдут. Все же у него хватило здравого смысла, прежде чем заснуть, укрыть себя и Анджелику куском пергамента.

Глава двенадцатая

Тонино проснулся, чувствуя, что ему холодно и что-то его смущает. Свет был тусклым и желтым, видимо потому, что его лицо закрывал лист пергамента. Вглядевшись в него, Тонино подивился, какой он гладкий и плотный. К тому же на нем стояли большие черные буквы. Тонино прошелся по ним глазами. «Объявление войны (дубликат)», — прочел он.

И в голове его вмиг просветлело; он знал, что росту в нем примерно десять дюймов и он лежит в ящике стола или комода в одной из комнат дворца. И в ней светло! Их найдут. В сущности, почти уже нашли. Вот это его и разбудило. Он слышал, как кто-то бродит по комнате, производя неясный шум и шарканье и нет-нет да насвистывая несколько тактов из «Капронского Ангела».

Вошедший, кто бы это ни был, приближался к ящику. Тонино слышал, как скрипнула половица и зашуршало платье — громко и близко. Он осторожно пошевелил головой и обнаружил в дюйме от себя испуганное лицо Анджелики, лежавшей в ворохе измятой бумаги. Шуршание платья говорило о том, что разгуливающая по комнате особа — женщина. Вероятно, герцогиня искала их здесь.

— Ох уж этот герцог! — проворчала особа голосом, какой не мог бы принадлежать ни одной герцогине. — В жизни не видела такого неряхи!

Ее дыхание внезапно приблизилось. И прежде чем Тонино или Анджелика успели подумать, что им делать, ящик сдвинулся. Беспомощные, они оказались задвинутыми вглубь, ногами вперед в темноту, и тут же ящик с грохотом захлопнулся над их головами.

— Помогите! — шепотом взмолилась Анджелика.

— Тсс!

Горничная все еще находилась в комнате.

Они слышали, как она что-то подвинула, потом затренькали клавиши: она стирала пыль с рояля. Потом — бум! И наконец — ничего. Когда они убедились, что она ушла, Анджелика спросила шепотом:

— Что же мы теперь будем делать?

В ящике было достаточно места, чтобы сесть, но и только. Над их головами, там, где ящик входил в стол или во что-то другое, была полоска света, но открыть ящик они никак не могли. Зато видели довольно хорошо. Свет поступал сзади — оттуда, где лежали их ноги. Уперевшись руками в доску над головой, Тонино и Анджелика попытались раскачать ящик, но он был из крепкого, сильно пахнущего дерева, и сдвинуть его у них не хватало сил.

— Опять мы заперты в месте, где нет дверей! — в полный голос возмутилась Анджелика и, вороша бумагу, потянулась к задней стенке, откуда шел свет.

Тонино пополз за ней.

Как только они туда добрались, стало ясно: выход есть. В задней части ящики были ниже, чем в передней, и не доходили вплотную до стенки письменного стола. Там был порядочный зазор. Когда Тонино с Анджеликой просунули в отверстие голову, они увидели, что концы других ящиков поднимаются лесенкой и венчает ее полоса дневного света.

Они протиснулись в щель и стали бок о бок карабкаться вверх. Это было так же легко, как подниматься по лестнице. Они уже находились у предпоследнего ящика — еще одно усилие, и добрались бы до полосы дневного света! — когда услышали, что в комнате есть еще кто-то.

— Они спустились сюда, ваша светлость, — произнес женский голос.

— Тогда мы их изловим, — ответила герцогиня. — Осматривайте все повнимательнее.

Тонино и Анджелика повисли на пальцах рук и ног на задней части ящиков, не смея пошевелиться. Герцогиня и ее статс-дама, шурша шелковыми платьями, кружили по комнате.

— В этом конце, ваша светлость, ничего нет, — сказала статс-дама.

— И могу поклясться, окно не открывали, — откликнулась герцогиня. — Выдвиньте все ящики стола.

Над головой Тонино раздался сильный грохот. Пыльный белый свет полился вниз из открытого верхнего ящика. Зашелестели перебираемые бумаги.

— Ничего, — доложила статс-дама. Верхний ящик захлопнулся.

Все это время Тонино и Анджелика висели на втором сверху ящике. Теперь они как можно быстрее и тише переместились вниз. Громыхнул второй ящик; его открыли и захлопнули, почти их оглушив. Следующим дернулся тот ящик, на котором они повисли. К счастью, он оказался тугим. Статс-дама тянула его и трясла, но он не поддавался, и это дало Тонино и Анджелике время вскарабкаться в бешеном темпе вновь на второй ящик. Там они и висели в темном узком пространстве, пока помощница герцогини обследовала третий ящик и, захлопнув его, вытаскивала самый нижний. Вытянув шеи, они всматривались в поток белого света, лившийся снизу.

— Вот! Взгляните! — воскликнула статс-дама. — Они здесь были! Настоящая мышиная нора!

Зашуршали шелка: герцогиня спешила к столу. — Проклятье! — не удержалась она. — И совсем недавно! Я чувствую их запах даже сквозь эти сигары. Быстро! Они не могли уйти далеко. Скорее всего, ускользнули до того, как начали убирать комнату.

Ящик с грохотом вернулся в стол, принеся с собой пыльную темноту. Зашелестели шелка: обе дамы поспешно направились в зал с креслами; раздалось негромкое, но решительное «бах», и дверь захлопнулась.

— Как ты думаешь, мы попались? — прошептала Анджелика.

— Нет, — сказал Тонино.

Он был уверен: герцогиня не заметила, где они прячутся. Но теперь, судя по только что услышанному звуку, они вновь взаперти, и в голове у него не рождалось ни одной идеи, как эту дверь открыть.

Тем не менее даже в запертой комнате было больше простора по сравнению с узкой щелкой у задней стенки письменного стола. Анджелика и Тонино проталкивались, протискивались и продирались сквозь узкую щель, пока в конце концов не выбрались наверх. Прежде чем их глаза привыкли к дневному свету, Тонино стукнулся ногой о громадное, с телеграфный столб, перо, после чего споткнулся о нож для разрезания бумаги, этакую плиту из слоновой кости. Анджелика налетела на фарфоровую статуэтку, стоящую у заднего края стола. Статуэтка закачалась. Качнулась и Анджелика. И обхватила статуэтку руками. А когда у нее перестали слезиться глаза, увидела, что сжимает в объятиях фарфорового мистера Панча — нос, красный балахон и все прочее, — которому она вполне под пару: они одного размера и роста. На другом конце стола красовалась фарфоровая Джуди.

— Никуда нам от них не деться! — посетовала Анджелика.

Письменный стол был покрыт гладкой красной кожей, очень легкой для ходьбы, и застлан листом белой промокательной бумаги, ступать по которой было еще удобнее. Перед столом находился стул с обитым чем-то красным, под стать столешнице, сиденьем. Тонино сразу сообразил, что они с легкостью на него спрыгнут. Еще легче спустятся вниз, цепляясь за ручки ящиков стола. С другой стороны, рояль, с которого стирала пыль горничная, стоял рядом с письменным столом, и сразу за роялем было окно. До окна от рояля всего один широкий шаг. Правда, окно закрыто, но с его шпингалетом, видимо, справиться будет легко, если только они до него дотянутся.

— Посмотри! — сказала Анджелика, с отвращением показывая на рояль.

На крышке инструмента выстроилась целая вереница Панчей и Джуди. Одна пара представляла собой двух кукол на подставках, очень старинных и ценных на вид; еще одна пара была явно из золота; и еще одна — две весьма искусно вылепленные из глины статуэтки: Панч, выглядевший этаким хитроватым мужланом, и Джуди, как это ни непристойно, похожая на герцогиню. Ноты, лежащие на пюпитре открытого рояля, имели заголовок: «Арнольфини. Панч и Джуди. Сюита».

— По-моему, мы в кабинете герцога, — сказала Анджелика.

И оба покатились со смеху.

Все еще похихикивая, Тонино ступил на рояль и двинулся по клавиатуре к окну. «До-си-ля-соль-фа», — запели клавиши.

— А теперь назад! — захохотала Анджелика.

Тонино пошел назад — «фа-соль-ля-си-до» — почти в истерике.

И тут дверь отворилась, и кто-то стал быстро спускаться по ступенькам. Анджелика и Тонино не нашли ничего лучшего, как застыть на месте, надеясь, что их примут еще за одну пару статуэток Панча и Джуди. Хорошо, что вошедший был чем-то очень занят и озабочен. Швырнув на стол пачку бумаг и даже не взглянув на две новые фигурки, он поспешил назад, мягко закрыв за собою дверь.

— Ффью! — присвистнула Анджелика.

Они вернулись на стол и с интересом взглянули на бумаги. В лежащей сверху было написано:

«Донесение. Кампания началась в 08.00. Войска продвигаются на всех фронтах, отражая вторжение. Тяжелая артиллерия и резервисты выступают в поддержку. На Пизанском фронте большие потери. Замечен флот — пизанский? — движущийся в устье Вольтавы».

— Война! — воскликнул Тонино. — Почему? — Это все герцогиня. Это, конечно, она втянула нас в войну, — сказала Анджелика. — А нашим семьям запрещено творить военные заклинания! Тонино, нам во что бы то ни стало нужно выбраться отсюда. Мы должны сообщить им, где находятся слова к «Ангелу».

— Но зачем герцогине поражение Капроны? — спросил Тонино.

— Не знаю. Только в ней есть что-то дурное, вот это я знаю. Тетя Белла говорила, что поднялся ужасный тарарам, когда герцог решил на ней жениться. Ее никто не любит.

— Пойдем посмотрим, сумеем ли мы открыть окно, — предложил Тонино.

Он снова двинулся по клавиатуре: «до-си-ля-соль-фа-ми-ре».

— Тихо. Тсс, — почти прошептала Анджелика.

К счастью, Тонино обнаружил, что, если ставить ногу на клавиши очень медленно, они не звучат. Однако не успел он пройти половину пути, а Анджелика — только поднять ногу, чтобы за ним последовать, как оба услышали, что кто-то снова отворяет дверь. Нельзя было терять ни секунды, Анджелика бросилась назад на стол. Тонино, произведя ужасный, режущий уши звук, метнулся по черным клавишам, вскарабкался на пюпитр и втиснулся за ноты.

И успел как раз вовремя. Выглянув оттуда — он стоял, высовываясь боком, в профиль, как рисунок древнего египтянина, — он увидел, что перед письменным столом стоит сам герцог Капронский. На взгляд Тонино, герцог выглядел растерянным и печальным. Он постукивал «Донесением» по зубам и, по-видимому, не замечал Анджелику, стоявшую на столе между Панчем и Джуди, хотя Анджелика, чьи глаза не выдерживали сверкания герцогских пуговиц, отчаянно моргала.

— Но я не объявлял войны, — говорил герцог себе самому. — Я смотрел кукольное представление. Неужели я… — Он в смятении вздохнул, прикусив «Донесение» крупными белыми зубами. — Голова у меня уже поехала, что ли? — спросил он.

Казалось, будто герцог разговаривает с Анджеликой. У нее хватило ума не отвечать.

— Пойду спрошу Лукрецию, — решил он. И, швырнув «Донесение» к ногам Анджелики, поспешил из кабинета.

Тонино осторожно соскользнул с крышки рояля на клавиатуру — «дзинг-клинг». Анджелика, которая теперь стояла у самого рояля, указывала на окно. От ужаса она онемела.

Тонино взглянул… и в первый момент испугался не меньше Анджелики. Сквозь стекло на него таращилось темно-бурое чудовище, большеглазое, косматое. Глаза у этой твари были как желтые лампы.

И через окно к Тонино шел слабый, чуть возмущенный призыв: возьми себя в руки и открой окно.

— Бенвенуто! — закричал Тонино.

— О!.. да это всего лишь кот, — проговорила Анджелика. — Не позавидуешь мышам: как им, должно быть, страшно!

— Всего лишь кот? — повторил Тонино с презрением. — Это же Бенвенуто!

Он попытался объяснить Бенвенуто, как нелегко открыть окно при росте в девять дюймов.

В ответ Бенвенуто, начинавший терять терпение, вызвал перед мысленным взором Тонино новейшую волшебную книгу, открытую на первых страницах.

— Спасибо, спасибо, — пробормотал Тонино, краснея от стыда.

На этой странице значились три открывательных заклинания, и ни одно из них Тонино не сумел удержать в голове. Теперь он выбрал простейшее, закрыл глаза — так воображаемая страница читалась четче — и прочел заклинание.

Окно распахнулось легко и мягко, впустив порыв холодного ветра. А вместе с ветром так же легко вошел Бенвенуто. И пока Бенвенуто тихо двигался к нему по клавиатуре рояля, Тонино еще раз пережил ужасное мгновение: ощутил, как чувствуют себя мыши при виде кота. Но тут же забыл об этом от радости, что перед ним Бенвенуто! И протянул руки, чтобы почесать кота за жесткими ушами.

Бенвенуто ткнулся в лицо Тонино липким черным носом, и оба застыли, счастливые, на клавишах рояля, удерживая режущее ухо сочетание звуков.

Бенвенуто пожаловался Тонино, что Паоло недостаточно сообразителен: он, Бенвенуто, никак не может втолковать ему, где Тонино. Тонино должен послать Паоло записку. Сможет ли Тонино — он же такой крохотный! — написать записку?

— Здесь на столе есть перо, — вмешалась Анджелика.

И Тонино вспомнил слова Анджелики: она понимает кошек.

Бенвенуто, слегка встревоженный, пожелал узнать, не будет ли Тонино против, если он вступит в разговор с представительницей клана Петрокки.

В первый момент этот вопрос удивил Тонино. Он напрочь забыл, что ему и Анджелике полагается ненавидеть друг друга. Но в их положении, когда они вместе попали в такую беду, это было бы пустой тратой времени.

— Нет, ничуть, — сказал он.

— Да слезьте же с рояля, вы оба, — взмолилась Анджелика. — Чудовищная какофония!

Бенвенуто не заставил себя ждать и в один прыжок слетел вниз. Тонино, приложив все свои силы, последовал за ним: зацепившись локтями за крышку рояля, он пропутешествовал по черным клавишам. К тому моменту, как он опустился на письменный стол, Бенвенуто и Анджелика уже обменялись приветствиями и по всем правилам представились друг другу. После чего Бенвенуто, обратившись к ним обоим, посоветовал не пытаться бежать через окно. Кабинет герцога находится на четвертом этаже. Каменная кладка крошится, и даже у него, кота, было немало хлопот, чтобы на ней удержаться. Если они подождут, он, Бенвенуто, обеспечит им помощь.

— Но герцогиня… — начал Тонино.

— И герцог, — продолжила Анджелика. — Это кабинет герцога.

Бенвенуто считал, что герцог сам по себе человек безвредный. Тонино и Анджелика находятся в самом безопасном во всем дворце месте. Пусть остаются тут, в укрытии, а ему напишут записку, достаточно маленькую, чтобы он мог унести ее в пасти.

— А не лучше ли привязать ее к шее? — спросила Анджелика.

Бенвенуто никогда не соглашался носить что-нибудь на шее, а теперь и тем более. Во дворце тьма народу, и кто-нибудь вполне может увидеть записку.

Тонино поставил ногу на «Донесение» и, поднатужившись, оторвал от него уголок. Анджелика подала ему перо, которое пришлось держать обеими руками, а конец положить себе на плечо. Потом она встала на бумагу, чтобы та не шевелилась, пока Тонино орудовал пером. Это оказалось нелегкой работой, и потому Тонино сделал записку предельно краткой: «В герцогском дворце. Герцогиня — кудесница. Т. М. и А. П.».

— Сообщи им про слова к «Ангелу»! — напомнила Анджелика. — На всякий случай.

Тонино перевернул бумагу и написал на обратной стороне: «Слова к „Ангелу“ на ангеле надвратном». Затем, вконец изможденный тяжелым пером, которое двигал вверх-вниз, он сложил записку этим сообщением внутрь, а первым наружу и сплющил ее, наступив ногой. Бенвенуто открыл пасть. При виде этой розовой пещеры с аркообразным морщинистым верхом и рядом белых клыков Анджелика, содрогнувшись, отодвинулась, и Тонино положил записку на колючий язык Бенвенуто. Бенвенуто, бросив на Тонино любящий взгляд, пустился в путь. Он прыгнул на рояль, извлек из него где-то посередине звенящее «до», мягко-мягко оттолкнулся от подоконника и исчез.

Тонино и Анджелика смотрели ему вслед, пока не заметили, — слишком поздно! — что вернулся герцог.

— Забавно, — сказал герцог. — Новый Панч, а также новая Джуди.

Тонино и Анджелика замерли на месте. Они стояли по разные стороны промокательной бумаги в мучительно неудобных позах.

К счастью, герцог заметил, что открыто окно. — Ох уж эти мне горничные с их чистым воздухом! — проворчал он и пошел закрывать окно.

Тонино воспользовался возможностью встать на обе ноги, Анджелика распрямила согнутую шею. И тут же оба чуть не подскочили как ужаленные. Где-то внизу грохнул выстрел. За ним второй. Герцог высунулся из окна, видимо за чем-то наблюдая.

— Бедная киска, — сказал он, и голос его прозвучал печально и покорно. — Ну зачем ты сюда сунулась, киска? Она же ненавидит кошек. А эти болваны рады поднимать шум-гром, отстреливая их.

Прогремел еще один выстрел, и еще несколько. Герцог выпрямился, сокрушенно покачал головой.

— А, да ладно, — сказал он, закрывая окно. — Надо полагать, они и в самом деле едят птичек.

И он вернулся к столу. Тонино и Анджелика и не пытались двинуться. Да и вряд ли смогли бы. Оба окаменели, совершенно раздавленные.

Лицо герцога покрылось лоснящимися морщинками: он заметил, что от «Донесения» оторван уголок.

— Та-ак. Я уже начал есть бумагу? — пробормотал он, и его печальное, выражающее изумление лицо повернулось к Анджелике и Тонино. — По-моему, я стал очень забывчив. Разговариваю сам с собой. Плохой знак. Но я, право, не помню вас двоих. Новую Джуди — да, припоминаю, а вот тебя, — обратился он к Тонино, — совсем не помню. Откуда ты здесь взялся?

Тонино был так убит судьбой Бенвенуто, что перестал соображать. К тому же сам герцог обращался к нему.

— Пожалуйста, сэр, — вырвалось у него, — я объясню…

— Замолчи! — оборвала его Анджелика. — Сейчас запою заклятие!

— …только, пожалуйста, скажите мне, что с моим котом. Его убили?

— По-моему, да, — отозвался герцог. — Похоже, они в него попали.

Тут он вздохнул и, воздев глаза к потолку, внимательно на него посмотрел, прежде чем снова перевести взгляд на Анджелику и Тонино. Оба стояли неподвижно. Анджелика ела глазами Тонино, угрожая ему невообразимыми заклятиями, если он скажет еще хоть слово. А Тонино молчал, понимая, что выказал себя полнейшим идиотом. Бенвенуто погиб, и не было никакого смысла шевелиться — никакого смысла вообще ни в чем.

Герцог тем временем достал из кармана носовой платок. Вместе с ним оттуда вывалилась слегка помятая сигара и шлепнулась на стол. Герцог подобрал ее и машинально сунул в рот между своими сверкающими зубами. Но тут же вынул, чтобы обтереть лоснящееся от пота лицо.

— А ведь вы оба говорили, — сказал он, убирая носовой платок в карман и вынимая золотую зажигалку. — Или сами об этом не знаете?

Он отправил сигару снова в рот и, оглядевшись украдкой, щелкнул зажигалкой и закурил.

— Перед вами, — сказал он, — свихнувшийся герцог.

Вместе с этими словами из его рта выкатились клубы дыма, словно герцог был не герцог, а дракон.

Анджелика чихнула. Тонино почувствовал, что вот-вот тоже чихнет. Он сделал глубокий вдох в надежде удержаться… и раскашлялся.

— Ага! — вскричал герцог. — Попались!

Его большие влажные руки поднялись и обхватили обоих детей за ноги. Держа их крепко пригвожденными к промокательной бумаге, герцог уселся в кресло и стал склонять к ним свое торжествующее лицо, пока оно не оказалось вровень с их кукольными личиками. Сигара, торчавшая из угла его рта, окутывала их дымом. А они махали руками, стараясь не терять равновесия, и кашляли, кашляли, кашляли.

— Ну так кто же вы? — спросил герцог. — Еще одна из ее дьявольских штук, чтобы заставить меня считать себя сумасшедшим? Так? А?

— Нет, мы совсем не то, — заходясь кашлем, произнес Тонино, а Анджелика, кашляя, попросила:

— Пожалуйста, перестаньте дымить.

Герцог засмеялся:

— То-то же. Древняя китайская пытка дымом, — сказал он, ликуя. — Оживляет любую статую. С гарантией.

Правой рукой он протащил Тонино, спотыкающегося и шатающегося из стороны в сторону, через стол к Анджелике и сжал обоих в пальцах левой руки. Затем освободившейся правой вынул изо рта сигару и положил на край стола.

— А теперь, — сказал он, — поглядим на вас.

Они вытерли полные слез глаза и со страхом подняли их на огромное ухмыляющееся лицо. Обозреть его все сразу было невозможно. Анджелика остановила свой выбор на левом глазе, Тонино — на правом. Оба глаза, круглые и по-детски наивные, как у Старого Никколо, уставились на них.

— Вот так так! — воскликнул герцог. — Вы дети этих заклинателей. Вы должны были прийти на пантомиму! Почему же вы не пришли?

— Мы не получили приглашения, ваша светлость, — сказала Анджелика. — Ты получил? — спросила она Тонино.

— Нет, — мрачно отозвался тот.

У герцога обмякло лицо.

— Так вот оно что. А я ведь сам их написал.

Такова, коротко говоря, моя жизнь. Ни одно из приказаний, которые я отдаю, никогда не выполняется. Зато делается тьма того-сего, чего я вовсе не приказывал.

Он медленно раскрыл ладонь. Большие теплые пальцы отпустили ноги Тонино и Анджелики.

— До чего же забавно вы дрыгаетесь у меня в руке, — сказал герцог. — Ну а если я вас совсем отпущу, расскажете, как вы сюда попали?

И они стали рассказывать, прерываясь раз-другой, когда он затягивался и пускал дым, от которого их разбирал кашель. Он слушал, развесив уши. Все это совсем не походило на объяснение, которое дают взрослому человеку, да еще герцогу. У Тонино было такое чувство, будто он рассказывает выдуманную историю малышам Дома Монтана. И по тому, как широко распахивались у герцога глаза и как он то и дело повторял: «Дальше, дальше!» — у Тонино создалось убеждение, что герцог так же свято верит их рассказу, как маленькие Монтана верят в приключения Джованни Истребителя Великанов.

Но когда они закончили, герцог сказал:

— Ваше представление «Панч и Джуди» началось в половине девятого и продолжалось до четверти десятого. Я точно это знаю, потому что над сценой были стенные часы. Заявляют, будто вчера вечером в девять я объявил войну. Скажите, кто-нибудь из вас заметил, чтобы я объявлял войну?

— Нет, — ответили Тонино и Анджелика.

— Хотя, — печальным голосом поправилась Анджелика, — меня тогда как раз били смертным боем, так что я могла и не заметить.

— Примите мои соболезнования, — посочувствовал ей герцог. — А пушечную пальбу кто-нибудь из вас слышал? Нет, не слышал. Пальба началась около одиннадцати и продолжалась всю ночь. Да и теперь еще палят. Можете на нее полюбоваться с башни над моим кабинетом — услышать не услышите, а вспышки увидите. А это значит, я так думаю, что в ход пущено очередное заклятие. И от меня ждут, что я буду сидеть здесь, закрыв глаза на то, что Капрону собираются разнести на куски.

Он обхватил руками подбородок и горестно посмотрел на детей.

— Знаю, я не умен, — сказал он. — Но хотя я люблю смотреть спектакли и кукольные представления, я все-таки не идиот. Как же выпустить вас двоих отсюда так, чтобы об этом не знала Лукреция? Вот в чем вопрос.

Тонино и Анджелика были беспредельно удивлены и так благодарны, что лишились языка. И пока они пытались выдавить из себя «спасибо вам большое», герцог вдруг вскочил и уставился на дверь выпученными глазами.

— Она! Идет сюда! У меня на нее нюх. Живо! Лезьте ко мне в карманы.

Он повернулся, встал боком к столу и двумя пальцами оттопырил карман камзола. Анджелика быстро подняла клапан и юркнула между двумя слоями сукна. Герцог загасил сигару о край стола и отправил ее в карман вслед за Анджеликой. Затем повернулся кругом и подставил другой карман, раскрыв его для Тонино. Влезая в ворсистую тьму, Тонино услышал, как открылась дверь и раздался голос герцогини:

— Опять вы курили здесь сигары, милорд.

Глава тринадцатая

В то утро Паоло проснулся с мыслью, что ему придется искать Тонино самому. Если уж его отец и Ринальдо, а за ними Роза и Марко отказываются заняться этим делом, просить еще кого-то бесполезно.

Он сел на постели и сразу услышал, что дом полон необычными звуками. Внизу, во дворе, были открыты ворота. До Паоло доносились голоса Элизабет, тети Анны, тети Марии и кузины Клаудии; они как раз принесли дневную порцию хлеба.

— Взгляните-ка на ангела! — услышал он негодующий голос матери. — Ну откуда это взялось?

— Все потому, что мы перестали творить заклинания, — посетовала кузина Клаудия.

И тут же следом прозвучало несколько нот: запела тетя Анна. Но ее немедленно оборвал сердитый окрик тети Марии:

— Никаких заклинаний, Анна! Подумай о Тонино!

Происходившее возбуждало интерес, но что по-настоящему занимало Паоло, так это звуки, шедшие с улицы, — топот марширующих ног, отдаваемые в полный голос приказы, барабанная дробь, цокот подков, тяжелый грохот и ругань.

— Сколько их! Сотни, сотни! — услышал он голос тети Анны.

— И почти все младше моего Доменико, — сказала тетя Мария. — Возьми у меня корзину, Клаудия, а я закрою ворота. Они идут воевать против трех армий, и ни у одного нет военных заклинаний. Нет, я, кажется, сейчас зареву!

Паоло промчался по галерее, на ходу натягивая курточку, и сбежал по ступенькам прямо в холодный желтый солнечный свет. Но опоздал. Ворота, крепко запертые на засов, заглушали шумы войны. Женщины с корзинами как раз пересекали двор.

— Куда это ты собрался? — окликнула его Элизабет. — Никто сегодня никуда не выходит. В городе будет бой. Школы все закрыты.

Они составили корзины у кухонной двери, открыли ее и в ужасе отпрянули.

— О господи! — вскричала Элизабет.

— Только не говорите Джине! — предупредила тетя Мария.

В то же мгновение кто-то заколотил по воротам.

— Посмотри, Паоло, кто там? — крикнула тетя Анна.

Паоло прошел под арку и откинул клапан над глазком. Он был рад возможности посмотреть на войско и рад, что школы закрыты. Сегодня, во всяком случае, он и не думал туда идти.

За воротами стоял человек в военной форме. — Именем герцога! — гаркнул он. — Открывай и прими!

За его спиной Паоло видел марширующие сапоги — все начищенные до блеска — и гимнастерки, гимнастерки. Он снял засов.

Меж тем уже стало ясно, что тетю Джину удалить от кухни не удастся. По ступенькам вовсю стучали ее каблуки. Воцарилось напряженное молчание. Затем весь дом заполнил ее голос:

— О господи! Матерь божия! Насекомые!

В этом крике потонули даже громы военного оркестра, как раз проходившего мимо дома, когда Паоло приоткрыл ворота.

Человек в военной форме бросил ему лист бумаги и помчался дальше барабанить в следующие двери. Паоло посмотрел на бумагу. В голове у него мелькнула безумная мысль: ему вручили слова к «Ангелу». И он уставился на этот лист, ничего не замечая вокруг — ни тетю Джину, орущую, что она из этой Лючии невесть что сделает, ни главную пушку, которую, выбиваясь из сил, с грохотом тащили мимо дома четыре лошади.

«Государство Капрона, — читал Паоло, — Р. П. О. призываются на военную службу. Нижепоименованные — Антонио Монтана, Лоренцо Монтана, Пьеро Монтана, Рикардо Монтана, Артуро Монтана (урожд. Нотти), Карло Монтана, Луиджи Монтана, Анджело Монтана, Лука Монтана, Джованни Монтана, Пьеро Якопо Монтана, Ринальдо Монтана, Франческо Монтана — обязаны явиться 14 января 1979 г. в 3.00 в Арсенал для исполнения воинского долга».

Все, все! Паоло и не знал, что даже его отец — резервист последней очереди.

— Закрой же ворота, Паоло! — крикнула тетя Мария.

Паоло уже задвинул было засов, когда вспомнил, что еще не взглянул на надвратного ангела. Он выскочил наружу и не сводил с него глаз, пока полполка пехоты не прошли у него за спиной. Ангел выглядел так, словно ночью все голуби Капроны избрали местом отдохновения эту золоченую деревянную скульптуру. Она вся была заляпана птичьим пометом. И особенно густо, естественно, он лежал на вытянутых руках, держащих свиток, а сам свиток представлял собой затвердевшую белую массу. Паоло бросило в дрожь. Это показалось ему дурным предзнаменованием. Он даже не заметил, как один из марширующих солдат покинул строй и подошел к нему со спины.

— Я закрыл бы ворота, будь я на твоем месте, — произнес Крестоманси.

Паоло поднял на него глаза и с удивлением подумал, что люди в форме выглядят совсем иначе. Он встряхнулся и закрыл ворота, соединив обе створки. Крестоманси помог ему задвинуть большие брусья и повернуть ключ в замке. При этом он сказал:

— На рассвете я побывал у Петрокки, так что нет нужды что-либо мне объяснять. Однако я хотел бы знать, что там у вас с кухней на этот раз.

Паоло оглядел двор. Восемь корзин с поджаристыми караваями, одна на другой, стояли у кухни. Из кухни доносились взволнованные голоса и странное жужжание.

— По-моему, это опять Лючия с ее заклинаниями, — предположил он.

И Паоло с Крестоманси зашагали через двор. Но не успели они сделать и трех шагов, как из кухни им навстречу выскочили тетки. С галереи спешили Антонио и дядья, а откуда-то еще сбегались двоюродные.

Из зала выплыла тетя Франческа. Она провела там ночь и выглядела соответственно. Крестоманси быстро оказался окружен целой толпой и начал разговаривать с несколькими людьми сразу.

— Вы очень правильно сделали, вызвав меня, — сказал он Розе и тете Франческе. — Старого Никколо хватит еще на годы, но вам надо отдохнуть.

Элизабет и Антонио он сказал:

— Я знаю про Тонино.

А Ринальдо:

— Это моя четвертая форма за сегодняшний день. В горах идут тяжелые бои, а мне как-никак нужно было прорваться.

— Какая муха укусила герцога? — спросил он дядьев. — Зачем было спешить с объявлением войны? Если бы он подождал, я получил бы помощь из Рима.

Никто из них ничего не знал, и они сразу так ему и сказали.

— Зато я знаю, — сказал Крестоманси. — Да, знаю. И пожалуйста, никаких военных заклинаний. По-моему, вражеский кудесник совершил ошибку, похитив Тонино и Анджелику. Это дает нам, во всяком случае, свободу рук.

И так как гомон не утихал, и даже признаков тому не было, добавил:

— Кстати, объявлен призыв резервистов последней очереди, — и он кивком предложил Паоло передать Антонио бумагу.

В отрезвляющем молчании, вызванном этим известием, Крестоманси проследовал к кухне и сунул туда голову.

— Господи боже! — пробормотал он.

Паоло нырнул в собравшуюся вокруг Антонио толпу и, протолкавшись сквозь нее, из-под локтя Крестоманси заглянул в кухню. Его глаза уперлись в стену из насекомых. В помещении было черно от них, кругом все блестело, ползало, жужжало и гудело. Мухи всех видов, комары, осы и всяческая мошкара заполняли воздушное пространство. Тараканы, муравьи и сотни других ползающих тварей захватили пол, посудные полки и раковины. Всматриваясь в эти жужжащие полчища, Паоло почти уверился, что на кухонной плите роится саранча. Картина даже отвратительнее той, какую он рисовал себе, когда был маленьким, воображая кухню Петрокки.

Крестоманси глубоко вздохнул. Наверное, чтобы не расхохотаться, подумал Паоло. Оба они оглянулись на Лючию, которая стояла среди корзин с хлебом, решая, не смыться ли отсюда.

— Уверен… — сказал Крестоманси. Стараясь не засмеяться, он запнулся, и ему пришлось начать снова. — Уверен, тебе объяснили, что значит злоупотреблять чарами. Но скажи — мне любопытно знать, — что ты использовала?

— Собственные слова к «Капронскому Ангелу», — гневно выкрикнула тетя Мария, выдвигаясь из толпы. — Вот что она использовала. Тетя Джина просто вне себя!

— Все дети это делали, — заявила Лючия с вызовом. — Не я одна.

Крестоманси взглянул на Паоло, и тот кивнул, подтверждая.

— Н-да, — сказал Крестоманси, — значительный вклад в доблесть младших Монтана, ничего не скажешь.

Он повернулся и щелкнул пальцами над жужжащей, ходящей ходуном кухней. Эффект был невелик. Разве что воздух очистился, и Паоло смог разглядеть, что на плите действительно копошится саранча. Но не более того. У Крестоманси поднялись брови. Он сделал еще одну попытку. На этот раз совсем ничего. Он отступил от жужжащей прорвы и на минуту задумался.

— При всем почтении к «Капронскому Ангелу», — сказал он Паоло и Лючии, — не думаю, чтобы гимн сам по себе обладал такой мощью. Боюсь, придется ждать, когда это заклятие само иссякнет. — И, обратившись к тете Марии, добавил: — Неудивительно, что вражеский кудесник так боится Дома Монтана. А что, завтрака вообще не будет?

— Нет-нет, что вы… Мы приготовили его в столовой, — заторопилась с ответом тетя Мария; вид у нее был очень встревоженный.

— Вот и прекрасно, — сказал Крестоманси. — Мне нужно будет сказать Монтана несколько слов, когда все туда соберутся.

И когда все уселись вокруг столов, чтобы съесть по паре булочек и запить их черным кофе, сваренным над огнем в очаге, Крестоманси встал перед ними с чашкой кофе в руке и сказал:

— Я знаю, мало кто здесь верит, что Тонино нет в Доме Петрокки, но клянусь вам, его там нет, и Анджелика Петрокки тоже пропала. По-моему, вы поступаете правильно, прекратив заниматься заклинаниями, пока их обоих не найдут. Но хочу сказать следующее: даже если я сию же минуту найду Тонино и Анджелику, все заклинания Дома Монтана и Дома Петрокки не спасут Капрону. Три армии и флот Пизы замыкают сейчас кольцо вокруг нее. Единственное, что вам поможет, — подлинные слова к «Капронскому Ангелу». Вы все это поняли?

Они все поняли. И все молчали. Некоторое время никто ничего не говорил. Тишину нарушил дядя Лоренцо. Его мундир резервиста оказался попорчен молью.

— Кто-то вынул из него заклинание, — пожаловался дядя Лоренцо. — В таком виде мне неприлично показаться.

— Эка важность! — воскликнул Ринальдо. Он сидел с очень белым лицом и ничего не ел, выпил только кофе. — Мертвому в любом виде можно показаться.

— Именно, — сказал дядя Лоренцо. — Я как раз и не хочу, чтобы меня мертвого видели в этом безобразии.

— Да помолчите вы! — обрезал его Доменико.

Дядя Лоренцо так опешил, что не проронил больше ни слова. Завтрак закончился при мрачном полушепоте.

Встав из-за стола, Паоло проскользнул к скамье, где сидел Крестоманси:

— Простите, сэр, так вы знаете, где Тонино? — Увы, не знаю, — сказал Крестоманси. — Этот кудесник — большой дока. Пока у меня всего два наводящих на след сигнала. Вчера ночью, когда я пробирался через Сиену, кто-то сотворил два очень странных заклинания.

— Тонино? — вскинулся Паоло.

Крестоманси покачал головой:

— Первое, несомненно, было Анджеликино.

У нее, что называется, индивидуальный стиль. Но второе меня озадачило. Как тебе кажется, твой брат способен сотворить заклинание достаточно сильное, чтобы прорваться сквозь чары другого кудесника? Анджелике это удалось благодаря чистой случайности. А Тонино могло удасться, как ты думаешь?

— Вряд ли, — отвечал Паоло. — Он знает мало заклинаний, но всегда творит их правильно, и они действуют…

— Тогда это остается для меня загадкой, — со вздохом прервал его Крестоманси, и Паоло подумал, что у него очень усталый вид.

Паоло проскользнул в каретный сарай, миновал помятых лошадей и кучера, миновал коляску и открыл дверцу в задней стенке. Он был уже одной ногой снаружи, когда Роза, подойдя к каретному сараю спереди, окликнула его:

— Паоло? Ты там, внутри?

«Нет, меня там нет», — подумал Паоло и как мог тише прикрыл за собой дверцу. И побежал.

К этому часу на улицах почти уже не было солдат, да и никого другого. Паоло бежал мимо желтых домов с наглухо закрытыми ставнями, в тишине, нарушаемой разве только тревожным перезвоном колоколов. Время от времени ему казалось, что он слышит глухой далекий звук — невнятный гул с нарастающим грохотом где-то в глубине. Всюду, где между домами имелись просветы и Паоло мог видеть горы, он различал солдат — не отдельных солдат, а ползущие мерцающие цепи, змеящиеся вверх, и клубы дыма. Он знал: сказанное Крестоманси верно. Бои шли совсем близко.

На всей виа Кантелло он был единственным прохожим. В Доме Петрокки ставни были закрыты и ворота заперты, как и в Доме Монтана. И на их ангеле тоже густо лежал птичий помет. Как и Монтана, они перестали творить заклинания. Лишнее свидетельство тому, подумал Паоло, что и относительно Анджелики Крестоманси прав. Это очень ободрило его, и он принялся стучаться в простые старые ворота.

Ни звука не раздалось внутри, но через секунду-другую на верхнюю балку ворот вспрыгнула белая кошка и, протиснувшись в щель под аркой, посмотрела вниз голубыми — даже голубее, чем у Паоло, — глазами.

Кошкины глаза напомнили Паоло, что его глаза могут легко его выдать. Как же он не подумал замаскировать их с помощью заклинания на случай, если Петрокки обратят на них внимание! Сглотнув слюну, он решил, что надо найти того человека, который помог бы ему искать Тонино, и сказал кошке:

— Рената. Могу я видеть Ренату?

Белая киска внимательно посмотрела на него. Возможно, что-то мяукнула про себя. Затем спрыгнула во двор дома, оставив у Паоло тревожное чувство, что она знает, кто он такой. Но он не ушел — ждал. И когда уже окончательно решил, что надо уходить, в воротах открылся глазок. К облегчению Паоло, в нем виднелось острое личико Ренаты, которая глядела на него поверх засовов.

— Фьюить! — присвистнула она. — Понятно, почему Виттория меня привела. Хорошо, что ты пришел.

— Помоги мне отыскать Тонино и Анджелику, — сказал Паоло. — Никто даже слушать не хочет.

— Угу. — Рената сунула в рот прядь своих рыжих волос и прикусила зубами. — Нам запретили выходить. Сообрази какой-нибудь повод.

— Заболела твоя учителка, испугалась войны, просит, чтобы мы с ней посидели, — предложил Паоло.

— Пожалуй, сойдет, — решила Рената. — Войди, пока я отпрошусь.

Паоло услышал, как в воротах открылась дверца.

— Ее зовут миссис Гримальди, — прошептала Рената, распахивая перед ним дверцу. — Живет она на виа Сант-Анджело и выглядит урод уродом. На случай, если спросят. Входи.

И Паоло вошел в Дом Петрокки, — кто сказал бы, никогда бы не поверил! — и, что еще более невероятное, даже не был особенно этим напуган. Он испытывал такое чувство, будто ему предстоит экзамен, он волнуется, но знает, что готов.

Он увидел двор и галерею, точь-в-точь такие же, как у них, в Доме Монтана, и вполне мог бы поверить, будто какие-то колдовские силы перенесли его домой. Различия, конечно, присутствовали. Так, перила на галерее были из узорчатого кованого железа и украшены через промежутки железными леопардами. Кошки, гревшиеся в солнечных лучах на кадках с водой, были по большей части рыжевато-коричневые и полосатые, тогда как в Доме Монтана, где Бенвенуто оставил свой след, они были либо совсем черные, либо черные с белыми подпалинами. И из кухни несло таким запахом, — жареным луком? — какого Паоло не ощущал с тех пор, как Лючия сотворила свое последнее заклятие.

— Мама! — крикнула Рената.

Однако первым, кто возник перед ними, был… Марко. Он галопом сбегал по ступеням галереи, держа пару начищенных до блеска сапог в одной руке и перекинув помятый красный мундир через другую.

— Мама! — вопил во весь голос Марко так свободно и непринужденно, как обычно вопят, взывая к матери. — Мама! В моем мундире моль! Кто вынул из него заклинание?

— Вот дурак! — пожала плечами Рената. — Вчера вечером мы отовсюду вынули заклинания. — И, обращаясь к Паоло, сказала: — Это мой брат Марко.

— Но нужны месяцы, чтобы моль… Возмущенный Марко повернулся к Ренате и… увидел Паоло. Трудно сказать, кто из них пришел в большее смятение.

В этот момент во двор вышла рыжеволосая, озабоченная на вид женщина с малюткой на руках. Мальчик был черноволосый и такой же лобастый, как Анджелика.

— Не знаю, Марко, — сказала она. — Попроси Розу его подштопать. Что тебе, Рената?

Марко поспешил вмешаться.

— Роза, — заявил он, пристально глядя на Паоло, — сидит со своей сестренкой. Кто твой друг, Рената?

Паоло не смог удержаться.

— Меня зовут Паоло Андретти, — сказал он со злорадством.

Марко одарил его таким взглядом, что Паоло очень захотелось добавить кое-что еще.

А Рената почувствовала облегчение: теперь она знала, как ей называть Паоло.

— Паоло пришел звать меня к миссис Гримальди. Она больна и не встает с постели, мама.

Глаза у Марко сначала расширились, а затем сузились, и Паоло понял, что он крайне встревожен и пойдет на все, лишь бы удержать Ренату. Но как он сможет ей воспрепятствовать, Паоло себе не представлял. Выдать, что он знает, кем на самом деле является друг Ренаты, Марко не мог, не выдавая себя, а заодно и Розу. Паоло чуть не рассмеялся.

— Ох, бедная миссис Гримальди! — сказала миссис Петрокки. — Но, Рената, я не думаю…

— Разве миссис Гримальди не понимает, что идет война? — возмутился Марко. — Это Паоло сказал, что она больна?

— Да, больна, — веско произнес Паоло. — Они с мамой большие друзья. Мама очень ее жалеет, потому что она такая некрасивая.

— И про войну она знает, конечно, — присоединилась Рената. — Я же рассказывала тебе, Марко, как она ныряет под парту, стоит где-нибудь бабахнуть. Она до обморока боится пушек.

— Мама тоже говорит, что все это для нее непереносимо, — искусно вставил Паоло.

— Но почему миссис Гримальди нужна именно ты, Рената? — попытался зайти с другой стороны Марко. — С каких пор ты у нее в любимчиках?

Рената, явно не уступавшая Паоло в сообразительности, немедленно нашлась:

— Вовсе нет. Просто она хочет, чтобы я развлекла ее каким-нибудь заклинанием…

На это миссис Петрокки сказала:

— Никаких заклинаний! Анджелика…

— Но я, конечно, не стану творить заклинания, — как ни в чем не бывало продолжала Рената. — Просто спою ей несколько песенок. Ей нравится, как я пою. А Паоло почитает из Библии. Так мы пойдем, мамочка? Она лежит там одна-одинешенька.

— Ну… — сказала миссис Петрокки.

— На улицах небезопасно, — вставил Марко. — Там нет ни души, — возразил Паоло, бросая на Марко предостерегающий взгляд.

Они вели опасную игру.

— Ты починишь Марко его мундир, мамочка? — спросила Рената.

— Да-да, конечно, — ответила миссис Петрокки.

Рената немедленно сочла это за разрешение отправиться с Паоло.

— Пошли, Паоло, — сказала она и прямо перед носом Марко двинулась к дворовой постройке, по всей очевидности каретному сараю.

Паоло ринулся за ней.

Марко, однако, не был побежден. Прежде чем рука Ренаты взялась за задвижку на огромной двери, над галереей свесился — явно не случайно! — один из дядей:

— Рената, будь умницей, поищи мой табак! Из кухни выскочила тетка, очень похожая рыжей копной волос на тетю Джину, и в голос заверещала:

— Рената! Это ты забрала мой лучший пояс? А из другой двери выскочили две молоденькие двоюродные сестры:

— Рената, ты же обещала поиграть с нами в «моды».

Да и миссис Петрокки, выглядевшая испуганной и нерешительной, вдруг протянула дочери малютку со словами:

— Рената, тебе придется присмотреть за Роберто, пока я шью.

— Не могу уже! — обернувшись, крикнула Рената. — Бедная миссис Гримальди! — И, открыв огромную дверь, затолкнула Паоло в каретник. — Что все-таки происходит? — спросила она.

Паоло было ясно, что происходит. Все это очень походило на Дом Монтана. Марко создал атмосферу не то чтобы тревоги — на это он не осмелился, — но своего рода недоверия вокруг Ренаты.

— Марко старается не пустить нас, — сказал он.

— Это-то я знаю, — ответила Рената, подгоняя его мимо поблескивающей семейной кареты, очень заинтересовавшей Паоло, мимо четырех картонных лошадей, таких же покореженных и грязных, как лошади в Доме Монтана. — С чего это он? Откуда он знает?

За спиной Паоло бушевал настоящий шквал голосов: им всем была нужна Рената.

— Ну и пусть себе знает, — небрежно бросил Паоло. — Давай быстрей!

Маленькая дверца, ведущая на улицу, открывалась большим ключом. Рената взялась за него двумя руками и, напрягаясь, стала поворачивать.

— Он знает тебя? — резко спросила она.

И словно в ответ на ее вопрос, из-за кареты раздался голос Марко:

— Рената! — И куда тише: — Паоло… Паоло Монтана, поди сюда!

Дверца подалась.

— Бегом! Если ты со мной! — выдохнул Паоло.

Они вылетели на улицу и припустили во все лопатки. Марко подошел к дверце, крикнул им что-то вслед, но гнаться за ними, по-видимому, не собирался. Тем не менее Паоло бежал не чуя ног и заставлял бежать Ренату. Он не хотел вступать в объяснения. Он еще не опомнился от встречи с Марко. Марко Андретти на самом деле был Марко Петрокки — старший сын Гвидо, надо полагать! Роза Монтана и Марко Петрокки! Как они такое проделали? Как только им это удалось? И еще: как они из всего этого выкрутятся?

— Все. Хватит, — задыхаясь, сказала Рената.

К этому моменту они уже пересекли Корсо и спустились к реке, направляясь мимо пустых причалов к Новому мосту. Рената перешла на шаг, Паоло тоже, оба тяжело дышали.

— А теперь, — заявила Рената, — ты мне скажешь, откуда Марко тебя знает, или я дальше ни шагу не сделаю.

Паоло покосился на нее с опаской. Он уже давно обнаружил, что Рената — девчонка умная, настолько умная, что, как сказала бы тетя Джина, того гляди, ум за разум зайдет. И ему не нравилось, как она на него смотрит.

— Он, конечно, видел меня во дворце, — сказал он.

— Как бы не так, — отрезала Рената. — Марко ехал за кучера и остался в карете. А он знает, как тебя зовут, и знает, зачем ты пришел. Ведь знает? Откуда?

— Наверное, он стоял позади нас на ступенях Художественной галереи, только из-за тумана мы его не видели, — предположил Паоло.

Рената продолжала буравить его своими умными глазами, и это ему все больше не нравилось.

— Неплохо придумано, — обронила она. Паоло попытался оторваться от ее взгляда и, повернувшись, побрел вдоль набережной. Рената за ним.

— Больно вы умны, мистер Монтана, — говорила она. — Так умны, что ум за разум заходит. Только вот беда: Марко в той потасовке вовсе и не было. Его хотели выставить на единоборство, а его не оказалось, и пришлось выйти папе — потому я и знаю. И позвольте сказать вам, мистер Монтана, что вы не хотите, чтобы я знала, откуда Марко вас знает. И еще скажу: Марко тоже не хочет. Иначе он не дал бы мне пойти с тобой, объяснив, кто ты такой. А значит…

— Это у тебя ум за разум заходит, — огрызнулся Паоло через плечо. — Это ты больно умная. Не знаю я, откуда твой Марко меня знает, и спасибо ему, что не стал…

Он осекся. И чихнул. Они как раз вышли в переулок, где облупленный синий дом налезал на мол. В воздухе Паоло почуял что-то особенное, — почуял чутьем, которого и сам в себе не подозревал, чутьем врожденным, унаследованным от поколений заклинателей. На этом переулке лежало заклятие, сильное заклятие, наложенное не очень давно.

Сзади подошла Рената.

— Ты не отвертишься… — И тоже осеклась. — Кто-то тут навел чары.

— Анджелика? Можешь определить?

— Почему Анджелика?

Паоло повторил то, что рассказал Крестоманси. Рената зарделась и пнула носком причальную цепь, валявшуюся на дороге.

— Индивидуальный стиль! — пробурчала она. — Выдумает тоже! Анджелика не виновата. Она такой уродилась. Не у каждого, кто творит заклинания неверно, они работают. А у Анджелики работают — и всегда наоборот. В этом она, по-моему, своего рода гений. Я так и сказала герцогине Капронской, когда та вздумала смеяться.

— Так это заклинание ее? — спросил Паоло. Где-то внизу на реке слышалась пушечная стрельба вперемешку с глухим гулом, доносившимся с гор. Тупое, тяжелое «трах-трах-трах», словно великан колол там дрова. Паоло поднял голову, прислушиваясь.

— Но это и не Тонино. Его заклинания очень четкие, — сказал он.

— Нет, — подхватила Рената и тоже подняла голову. — Несет чем-то затхлым, тебе не кажется? И вообще, как-то тут неприятно. И война гремит ужасно близко. По-моему, нам надо уходить с набережной.

Она, скорее всего, была права. Но Паоло колебался. Он был уверен: они напали на горячий след. В этой затхлости ощущалось что-то нехорошее, напоминавшее о вчерашних тускло-желтых буквах во дворе Дома Монтана.

А пока он колебался, война, кажется, уже шла прямо над их головами. Оглушающая, наглая, страшная. Словно кто-то размахивал в воздухе колоссальным листом железа, держа его за один конец, или звонили гигантские будильники. Но эти сравнения не давали верного представления о гремевших в небе громоподобных раскатах. И не объясняли ужасный металлический скрежет. Паоло и Рената пригнулись, закрыли руками уши. Чудовищные громадины, покружив над ними, полетели дальше над рекой. А Паоло и Рената, сжавшись в комок, следили за ними с набережной.

Они летели группой не меньше восьми, с громким лязгом и скрежетом. Сначала Паоло подумал, что это летающие машины, потом вспомнил о крылатом коне Монтана. Под огромными черными телами вроде бы болтались ноги, а металлические крылья яростно крутились. Некоторым полет не давался. Один уже потерял высоту и, отчаянно лязгая крыльями, свалился в реку, подняв водяной столб, который окатил весь Новый мост, а заодно забрызгал Паоло и Ренату. Другой тоже стал терять высоту, крутя своим железным хвостом, чтобы сохранить равновесие. Паоло признал в нем одного из железных грифонов с пьяцца Нуова. Он тоже упал в реку, подняв целый фонтан брызг.

— А вот это Анджелика! — рассмеялась Рената. — Ее заклятие. Я ее работу где угодно узнаю.

Они вскочили на ноги и помчались к длиннющей лестнице, ведущей на пьяцца Нуова. Грохот, поднятый грифонами, заглушал все звуки, кроме пушечной пальбы. Взбегая по лестнице, Паоло и Рената останавливались на каждой площадке, чтобы посмотреть, что происходит с оставшимися грифонами. Еще два упали в реку. И еще два — в сады вокруг роскошных вилл. Но последние два держались. Когда Паоло в очередной раз взглянул на них, они, видимо, старались набрать высоту, чтобы перелететь через высившиеся за дворцом горы. Далекое лязганье звучало громко и яростно, металлические крылья казались расплывчатым чернильным пятном.

Паоло и Рената, прервав наблюдение, полезли вверх.

— Что это? Крик о помощи? — часто дыша, спросил Паоло.

— Наверное, — сказала, запыхавшись, Рената. — Заклинания Анджелики… всегда… такие абсурдные…

Прозвучавшие эхом лязг и скрежет заставили их обернуться. Упал еще один грифон, куда — они не видели. Застыв, они следили за усилиями последнего. Он достиг мраморного фасада герцогского дворца, но летел недостаточно высоко, чтобы перемахнуть через дворец. И грифон, видимо, это знал. Выпустив когти, он попытался уцепиться за зубчатую стену. Но это его не спасло. Они всё это видели, видели, как далекое черное пятно скользило по цветному мрамору фасада, даже слышали скрежет. Оно скользило вниз, вниз, вниз, пока не рухнуло на крышу мраморного портала, где, сникнув, осталось лежать недвижимо. Над ним отчетливо вырисовывались две длинные полосы, две царапины, тянущиеся вниз по фасаду дворца.

— Ничего себе! — вырвалось у Паоло.

Они поднялись на непривычно пустую пьяцца Нуова. Она не представляла собой ничего особенного — большая замощенная площадь, окруженная низким парапетом. Вокруг него, через промежутки, стояли изуродованные тумбы — пьедесталы грифонов, все с сорванными зелеными или алыми табличками, валявшимися рядом. В центре площади торчало то, что было украшенным грифонами фонтаном, а теперь стало струей воды, бившей из обломка водопроводной трубы.

— Ты только посмотри на все эти заклинания, которые она порушила! — воскликнула Рената. — Вот уж не думала, что она может действовать с такой силой.

Паоло не без зависти кинул взгляд на иссеченный царапинами дворец. Его мраморные стены были защищены заклинаниями, которые должны были противостоять подобного рода напастям. А Анджелика, надо полагать, все их порушила. Но вот что странно: он не чувствовал этого заклинания. От пьяцца Нуова должно было прямо шибать колдовством, однако ничего, кроме пустоты, на ней не ощущалось. Озадаченный, Паоло посмотрел вокруг. По низкому парапету медленно и устало брела знакомая темно-бурая фигура с волочащимся сзади пышным хвостом.

— Бенвенуто! — вскричал Паоло.

Какое-то мгновение казалось, будто Бенвенуто, как бывало не раз, собирается пройти мимо него. Но так только казалось, потому что Бенвенуто смертельно устал. Он остановился. Он посмотрел на Паоло требовательным взглядом. Затем осторожно открыл пасть и выплюнул крошечный, сложенный вдвое листок бумаги. После чего улегся и полностью отключился. Поднимая бумажку, Паоло видел, как вздымаются и опускаются темно-бурые кошачьи бока.

Пока Паоло разворачивал листок — брезгливо, потому что он весь промок, — Рената заглядывала ему через плечо. Записка, написанная чрезвычайно мелко, была, несомненно, от Тонино. И — хотя Паоло того не знал — от нее осталась лишь малая часть. Вот что они в ней прочли:

«…ова к „Ангелу“ на ангеле над…» Неудивительно, что Рената и Паоло ее неверно поняли. С пьяцца Нуова теперь, когда с нее исчезли грифоны, был хорошо виден Ангел. Прекрасный и спокойный, он стоял на большом куполе Собора, охраняя Капрону, окруженную клубами дыма от пушечной пальбы.

— Как ты думаешь, мы сумеем туда подняться? — спросил Паоло.

Рената побледнела:

— Попробуем. Но имей в виду: я не переношу высоты.

Они поспешили вниз, оставляя позади красные крыши и позолоченные стены и Бенвенуто, спящего на парапете. Немного погодя, собравшись с силами, он встал и тоже поплелся вниз. Нескольких плохо нацеленных ружей недостаточно, чтобы покончить с Бенвенуто!

Когда Паоло и Рената добрались до булыжной площади перед Собором, большой колокол на его колокольне звонил беспрестанно. Народ шел и шел в Собор, чтобы помолиться за Капрону, и сам архиепископ Капронский, стоя у входа в Собор, благословлял каждого туда входящего. Рената и Паоло присоединились к ждущим своей очереди. Это, видимо, был простейший способ попасть в Собор. Они уже почти дошли до входа, когда на площади появился Марко, а за ним и Роза. Роза увидела рыжую голову Ренаты и замерла на месте. Она была так ошеломлена, что у нее язык прилип к гортани.

— Твое заклинание подействовало, — ухмыльнулся Марко.

Глава четырнадцатая

Герцог встал; теплый карман, принявший в себя Тонино, заколыхался и закачался.

— Конечно, я выкурил сигару, — сказал герцог обиженным тоном. — Кто угодно схватится за сигару, если узнает, что объявил войну, зная, что он ее не объявлял, и зная, что непременно будет разбит.

Его голос доходил до Тонино скорее изнутри, через тело герцога, нежели снаружи.

— Я же сказала вам: курение вредно для вашего здоровья, — начала было герцогиня. — Куда это вы собрались?

— Я? — замялся герцог. Карманы заколыхались и опять заколыхались: герцог поднимался по ступеням, ведущим к двери. — Куда-куда? На кухню. Я проголодался.

— Так приказали бы принести еду сюда, — сказала герцогиня, однако без особого недовольства.

Тонино знал: она догадывается, что они с Анджеликой все время находились в кабинете, и хотела удалить отсюда герцога, пока она их не отыщет.

Он слышал, как хлопнула дверь. Карман ритмично закачался в такт герцогским шагам. Тонино это не слишком беспокоило: он уже освоился. Карман был просторным. В нем хватало места и для Тонино, и для герцогской зажигалки, и для носового платка, и еще для одной сигары, и для шнурка, и для денег, и для нескольких игральных костей. Тонино устроился по уютнее, использовав в качестве подушки носовой платок. Оставалось только пожелать, чтобы герцог перестал без конца поглаживать карман с целью убедиться, что Тонино там.

— Ну как вы? В порядке? — пробасил он наконец. — Никого нет. Можете высунуть головы. Я подумал про кухню, потому что, полагаю, вы не завтракали.

— Спасибо.

Голос Анджелики прозвучал очень тихо. Тонино постарался встать на ноги и высунуть голову из-под клапана кармана. Анджелики он не увидел — мешал обширный живот герцога, — но услышал, как она сказала:

— У вас в кармане настоящий склад. Не знаете, что это налипло на мою ступню?

— Хм… налипло? Леденец, наверное, — ответил герцог. — Буду рад, если ты его съешь. Сделай одолжение.

— Спасибо, — неуверенно сказала Анджелика.

— Послушайте, — подал голос Тонино. — Почему герцогиня не учуяла, что мы у вас в карманах? Раньше она нас слышала.

Герцог издал такой громкий смех, что его раскаты сотрясли Тонино. Золоченые стены, которые он видел из кармана, поползли вверх, вверх, вверх. Герцог спускался по лестнице.

— А сигары на что? — сквозь смех выговорил он. — Почему, как ты думаешь, я их курю? Она через них ничего не чувствует, и это ей как нож острый. Пыталась раз-другой навести на меня чары, чтобы я бросил курить, но я становился таким вздорным, что ей пришлось свои чары снять.

— Простите, сэр, — послышался с другого бока голос Анджелики. — Никто не заметит, что вы на лестнице сами с собой разговариваете?

Герцог снова рассмеялся:

— Ни одна душа! Я все время сам с собой разговариваю. И смеюсь, если есть чему. Они все считают, что я того, чокнутый. Ладно, не до этого. Вы оба подумали, как вам отсюда выбраться? Надежнее всего было бы вызвать сюда ваши семьи. Тогда я мог бы передать им вас тайком из рук в руки, а она осталась бы с носом.

— А вы не можете за ними послать? — спросил Тонино. — Скажем, они нужны, чтобы помочь в войне.

— Она сразу сообразит, что дело нечисто, — возразил герцог. — Скажет, что все ваши военные заклинания никуда не годятся. Придумай такое, что не связано с войной.

— Театральные эффекты для следующей пантомимы, — предложил Тонино, хотя возлагал на это мало надежд.

Он понимал, что даже герцог вряд ли может позволить себе заниматься театром, когда Капрона захвачена врагами.

— Я знаю, — заявила Анджелика. — Я сотворю заклинание.

— Нет! — крикнул Паоло. — От твоего заклинания невесть что может приключиться!

— И пусть, — сказала Анджелика. — Зато мои будут знать, что это я, и в два счета явятся сюда.

— А если из-за твоих чар герцог станет зеленым? — возмутился Тонино.

— Ничего не буду иметь против, — примирительно вставил герцог.

Он спустился до конца лестницы и, ступая размашистыми, энергичными шагами, направился через залы и коридоры дворца. Анджелика и Тонино, разделенные его животом, продолжали выкрикивать свои доводы, держась за края карманов.

— Но ты можешь помочь мне, — прокричала Анджелика, — и твоя часть прозвучит верно. Предположим, мы споем призывное заклинание и все крысы и мыши Капроны прибегут во дворец. Если мы вместе его споем, что-нибудь да получится.

— Да, только что? — отозвался Тонино.

— Мы посвятим наше заклинание Бенвенуто, — прокричала Анджелика в надежде угодить Тонино.

Но у Тонино, который считал, что Бенвенуто лежит мертвый где-то на крыше дворца, это лишь вызвало сильнейшее сопротивление. Он крикнул, что ни за что не станет участвовать в подобном надругательстве.

— Да ты просто не умеешь творить призывные заклинания! Так, что ли? — прокричала Анджелика. — Даже мой новорожденный братик…

Они вопили так громко, что герцогу пришлось дважды шикнуть на них. И военный, спешивший к герцогу, вопросительно уставился на него.

— Нечего глазеть на меня, майор! — гаркнул на него герцог. — Если я сказал «ш-ш-ш», значит имел в виду «ш-ш-ш». У вас сапоги скрипят. Ну, что там?

— Боюсь, боевые силы Капроны отступают на юг, ваша светлость, — доложил майор. — И наши береговые батареи сдались пизанскому флоту.

Оба кармана осели: у герцога тяжело опустились плечи.

— Благодарю вас, — сказал он. — Докладывайте мне лично и впредь, как только будут новости.

Майор отдал честь, повернулся и пошел, но дважды оглянулся через плечо.

— Вот еще один, кто считает меня сумасшедшим, — вздохнул герцог. — Если я вас правильно понял, вы единственные, кто знает, где слова к «Ангелу»?

Тонино и Анджелика снова высунули головы из карманов:

— Да!

— В таком случае, — сказал герцог, — будьте добры прийти к соглашению насчет заклинания. Вам действительно необходимо выбраться отсюда и заполучить эти слова, пока от Капроны еще что-то осталось.

— Хорошо, — отозвался Тонино. — Вызовем мышей.

Сам он не считал это делом первой необходимости.

Сказано — сделано. Герцог остановился в широкой оконной нише и задымил окурком сигары, который взял из-под Анджелики, а запалил зажигалкой, взятой из-под Тонино, — чтобы прикрыть заклинание. Тонино высунулся из кармана и запел, медленно и тщательно выводя то единственное призывное заклинание, какое знал.

Анджелика стояла в другом кармане и, воздев руки, быстро-быстро произносила заветные слова — очень уверенно и наверняка неверно. Впоследствии она клялась, что так получилось, потому что ее разбирал смех.

Тут подошел кто-то из дворцовых. Тонино показалось, что это один из придворных, смотревший их кукольное представление, но с полной уверенностью этого утверждать не мог, так как герцог немедленно прикрыл карманы клапанами и запел сам.

Весело труба играет,

Ангел песню распевает, —

гремел герцог. Даже Анджелика не пела так фальшиво. Тонино стало невероятно трудно продолжать. И конечно, именно тогда и произошел сбой. Тонино внезапно овладело такое чувство, будто слова обрели огромный вес.

— Ах, Поллио! — прервал свое ужасное пение герцог. — Самое лучшее, когда горит Капрона, — хорошая песня. Так поступил Нерон, а теперь — я.

— Да, ваша светлость, — произнес придворный не очень внятно и обратился в бегство.

— И этот уверен, что я не в себе, — вздохнул герцог. — Ну что? Закончили?

Именно в этот момент Тонино почувствовал, что у него сел голос, и понял, что заклинание так или иначе срабатывает.

— Да, — ответил он герцогу.

Однако, по всей видимости, ничего пока не происходило. Герцог вполне философски заявил, что требуется время, чтобы мыши преодолели расстояние от Корсо до дворца, и продолжил путь на кухню. Насколько Тонино мог судить, там тоже считали его сумасшедшим. Герцог попросил два ломтя хлеба и два кружочка масла, которые с торжественным видом разложил по карманам, в каждый по одному. А когда он проговорил: «В правом кармане приспособление для обрезки сигар, им очень удобно намазывать хлеб маслом», — на кухне, без сомнения, решили, что он окончательно свихнулся.

И Тонино с Анджеликой услышали, как один из кухонных с сомнением спросил:

— В самом деле, ваша светлость?

Как раз в этот момент кто-то вбежал, крича о грифонах с пьяцца Нуова. Они летели через реку прямо на дворец. Последовала всеобщая паника. Все орали и вопили и в один голос утверждали, что это дурной знак — знак поражения. Тут прибежал кто-то еще с известием, что один из грифонов долетел до дворца и бьется, сползая по мраморному фасаду. Страх и смятение усилились. И тут же все запричитали, что теперь большой золотой Ангел, что на Соборе, тоже улетит.

Тонино, пользуясь сумятицей, отламывал кусочек хлеба с помощью герцогской зажигалки, когда герцог гневно крикнул:

— Чепуха!

Воцарилась полная тишина. Тонино не смел шевельнуться, потому что все уставились на герцога.

— Неужели не понимаете? — сказал герцог. — Это же вражеская уловка. Но нас, капронцев, так легко не запугаешь! Вот… вы! Пойдите и приведите сюда род Монтана. А вы приведите Петрокки. Скажете им, что дело неотложное. И чем больше их придет, тем лучше. Я буду в Северной галерее.

С этими словами он повернулся и пошел в Северную галерею, а Анджелика и Тонино шмякнулись о хлеб, всячески стараясь не наступить на масло.

Придя в Северную галерею, герцог уселся на широкий подоконник. Анджелика и Тонино наполовину высунулись из его карманов и принялись за хлеб с маслом. Герцог дружески передавал сигарообрезыватель от одного своего карманного жильца к другому, а в промежутках словно погружался в раздумья и сидел, уставившись на белые вспышки в горах за дворцом.

— Говорила же я тебе, Тонино, — не удержалась склонная к самодовольству Анджелика, — что мои заклинания всегда срабатывают.

— Железные грифоны, — сказал Тонино, — не мыши.

— Не мыши, — согласилась Анджелика. — Но я никогда еще не совершала ничего столь грандиозного. Рада, что они не разрушили дворец.

— Ничего, — заметил герцог мрачно, — пушки Пизы это вскоре сделают. На реке видны канонерки, и я уверен — их, а не наши. Ах, кабы ваши семьи поторопились!

Но прошло полчаса, прежде чем появился любезный лакей, заставив герцога поспешно опустить клапаны на карманах и развеять во всех направлениях промасленные крошки.

— Ваша светлость, члены семей Монтана и Петрокки ждут вашу светлость в Большом приемном зале.

— Хорошо! — сказал герцог, вскочил и побежал так быстро, что Тонино и Анджелике пришлось упереться ступнями в швы его карманов и крепко держаться за их края.

Несколько раз они срывались, хотя герцог старался помогать им, придерживая на бегу карманы руками. Наконец они почувствовали, что он остановился:

— Проклятье! — прогремел он. — Всегда одно и то же!

— Что? — спросил Тонино, тяжело переводя дыхание.

Он чувствовал себя так, словно ему перетрясли все внутренности.

— Мне назвали не ту комнату! — бросил герцог и вновь пустился бегом по коридорам и залам.

Тонино и Анджелика тряслись в его карманах, пока не почувствовали, что он нырнул в открытую дверь. Карманы сильно качнулись. Потом качнулись в другую сторону: герцог, скользнув по паркету, остановился.

— Лукреция! Это… это уже ни на что не похоже! Ну почему вы всегда посылаете меня не туда!

— Я не могу отвечать за нерадивость прислуги, милорд, — раздался на некотором расстоянии ледяной голос герцогини. — В чем, собственно, дело?

— Это… — начал герцог. — Эти… — Тонино и Анджелика почувствовали, что он дрожит. — Это все были Монтана и Петрокки. Были! Я посылал за ними. Да, посылал.

— И что, если были? — раздался голос герцогини гораздо ближе. — Желаете разделить с ними компанию, милорд?

Они почувствовали, как герцог отступает, пасуя перед герцогиней.

— Нет. Отнюдь нет! Исполнять ваши желания, моя дорогая, для меня всегда удовольствие… Я… я… просто хотел бы знать почему. Они ведь пришли сюда насчет грифонов.

Голос герцогини снова отдалился.

— Потому, если вам угодно, что Антонио Монтана меня узнал.

— Но… но… — пролепетал герцог, смущенно хихикнув, — вас все знают, моя дорогая. Вы — герцогиня Капронская.

— Я имею в виду, узнал, кто я на самом деле, — сказала герцогиня уже со значительного расстояния.

И вслед за этим хлопнула дверь.

— Взгляните! — сказал герцог прерывающимся шепотом. — Вы только взгляните!

Он не успел договорить, как Анджелика и Тонино, упершись ступнями в швы его карманов, высунули головы из-под клапанов.

Они увидели тот самый блестящий зал, в котором однажды, ожидая взрослых, угощались пирожными: те же золоченые стулья и расписанный ангелами потолок. Но на этот раз блестящий пол был устлан марионетками. Они лежали навалом, дряблые, гротескные страшилища, брошенные как попало, — так лежали бы люди, внезапно свалившись. Они составляли две группы. И это все, что можно было о них сказать: определить, кто из них кто, было невозможно. В кучах лежали Панчи, Джуди, Палачи, Продавцы сосисок, Полицейские и даже один странноватого вида Дьявол, и куклы эти повторялись снова и снова. Судя по их числу, обе семьи, видимо решив, что таинственные грифоны каким-то образом связаны с Тонино и Анджеликой, послали во дворец почти всех взрослых из каждого дома.

Тонино не мог вымолвить ни слова. Анджелика закричала:

— Гадина! Мерзкая гадина! Помешалась она на куклах, что ли?!

— Она всех людей такими видит, — сказал с горечью герцог. — Простите меня, оба простите. Это уже слишком. Это ей даром не пройдет! Ужасная женщина! Не понимаю, почему я на ней женился, — наверное, это тоже было заклятием.

— Как вы думаете, она догадывается, что вы нас подобрали? — спросил Тонино. — Она, должно быть, недоумевает, куда мы делись.

— Может быть, может быть, — пробормотал герцог.

Он ходил по залу взад-вперед, а Тонино с Анджеликой, высунувшись из его карманов, смотрели на пол — на кучи разбросанных по полу неподвижных кукол.

— Ей теперь, конечно, все нипочем, — говорил герцог. — Во всяком случае, с обеими семьями она разделалась. Ох я дурак!

— Вы не виноваты, — сказала Анджелика. — Нет, виноват. Я не умею быть твердым.

Всегда выбираю легчайший путь… Что там еще?

Он рывком опустил клапаны карманов; Тонино и Анджелика оказались в темноте.

— Ваша светлость, — сказал майор со скрипучими сапогами. — Пизанский флот высаживает десант за Новыми гаванями, а наши войска на южном направлении отступают в пригороды.

Они почувствовали, как герцог как-то сразу осел.

— Всё, почти разбиты фактически, — сказал он. — Благодарю вас, майор. Нет, подождите. Не будете ли вы так добры дойти до конюшен и приказать, чтобы мне заложили карету. Лакеи все, знаете ли, разбежались… И попросите подать ее через пять минут.

— Но, ваша светлость… — начал было майор. — Я хочу поехать в город поговорить с народом. Оказать народу… как это называется… моральную поддержку.

— Очень благородная цель, сэр, — обрадовался майор, и голос у него сильно потеплел. — Через пять минут, сэр. — И его сапоги заскрипели, стремительно удаляясь.

— Слышали? — сказал герцог. — Он назвал меня «сэр»! Бедняга! Я выдал ему короб лжи, и он не мог отвести глаз от этих кукол, но назвал меня «сэр» и пойдет за каретой, а ей ничего не скажет. Картонную коробку!

В сторону полетели портьеры, и герцог ринулся в соседний зал. В нем посередине стоял длинный стол.

— Ах! — выдохнул герцог и бросился к сложенным штабелем у стены коробкам.

В коробках оказались рюмки, и герцог принялся лихорадочно выгружать их на стол.

— Не понимаю, — проговорил Тонино.

— Коробка, — сказал герцог. — Не можем же мы бросить здесь ваши семьи, чтобы она им мстила. Хоть раз в жизни хочу проявить твердость. Сяду в карету, уеду, и пусть попробует меня остановить.

С этими словами он вернулся в Приемный зал, держа пустую коробку, и, опустившись на колени, стал подбирать кукол. Полы его камзола разлетелись в стороны, и Анджелика стукнулась о пол.

— Извини, — пробормотал герцог.

— Берите их осторожно, — попросил Тонино. — Иначе им будет больно.

Мягко и быстро, беря каждую куклу обеими руками, герцог складывал их рядами в коробку. При такого рода упаковке Монтана перемешались с Петрокки, но избежать этого не было никакой возможности. Все трое понимали, что в любую минуту может вернуться герцогиня. Беспрестанно оглядываясь вокруг, герцог бормотал про себя: «Твердость! Твердость!» И, не переставая бормотать, неловко обхватил коробку, поднял и понес из зала.

— Подумать только, и смех и грех! — вдруг вскричал он. — Ведь у меня в руках все чародеи Капроны!

К ним приближался скрип сапог.

— Карета ждет вас, сэр, — раздался голос майора.

— Твердость! — откликнулся герцог. — Я хочу сказать — благодарю вас, майор. Я буду помнить о вас на небесах, куда, уверен, мы почти все в ближайшее время отправимся. А пока не могли бы вы оказать мне еще две любезности?

— Сэр? — осторожно спросил майор.

— Во-первых, скажите, о чем вы думаете, когда мысленно обращаетесь к Капронскому Ангелу?

— О песне или о статуе, сэр? — спросил майор скорее настороженно, чем осторожно.

— О статуе.

— Ну… — Майор явно не сомневался, что у герцога опять помутился разум. — Я… я думаю о золотом Ангеле, что на Соборе, ваша светлость.

— Молодец! — воскликнул герцог. — Я тоже! А вторая просьба: не могли бы вы взять эту коробку и поставить ее в мою карету?

Ну как тут можно было удержаться и не высунуться, чтобы подсмотреть, как воспримет майор эту просьбу герцога? Тонино и Анджелика высунулись из карманов. К сожалению, когда герцог вручал майору коробку, она закрыла от них его лицо. Они чувствовали, что лишились редкостного зрелища.

— Если кто-нибудь поинтересуется, — сказал майору герцог, — это подарки для моего утомленного войной народа.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Майор говорил весело и снисходительно; он ублажал герцога в его сумасшествии, но они услышали, как заскрипели его сапоги, быстро удаляясь.

Благодаря энергичному бегу герцога прошло несколько минут, прежде чем герцогиня их настигла. Тонино, подглядывавшему из-под клапана, было видно, что происходило в просторном мраморном вестибюле, где, резко тормознув, остановился герцог. Он мгновенно опустил клапаны, услышав холодный голос герцогини. Она, конечно, запыхалась, но голос звучал победоносно:

— Враг у Нового моста, и, если вы сейчас выедете, вас убьют.

— Если я останусь здесь, меня тоже убьют, — ответил герцог.

Он подождал опровержения, но герцогиня ничего не сказала. Тонино и Анджелика услышали, как герцог сглотнул. Но в своем решении остался тверд.

— Я еду, — произнес он чуточку визгливо, — чтобы быть с моим народом и утешать его в оставшиеся часы!

— Сентиментальный дурак! — изрекла герцогиня, и сказала это вовсе не в сердцах, просто выразила то, что о нем думала.

Герцог взорвался:

— Меня наверное, нельзя назвать хорошим правителем, — заявил он, — но хороший правитель должен поступать именно так. Я еду… еду, чтобы погладить по головке детей и чтобы петь в общем хоре.

Герцогиня рассмеялась:

— Много пользы вы этим принесете, особенно вашим пением. Превосходно! Пусть вас убьют там, на улицах, а не здесь, во дворце. Убирайтесь! И гладьте по головке кого угодно.

— Благодарю вас, моя дорогая, — смиренно сказал герцог.

И снова двинулся вперед — топ-топ-топ — вниз по мраморной лестнице. Тонино и Анджелика услышали звук подков по гравию и почувствовали, как герцог качнулся.

— Едем, Карло, — произнес он. — Что там? На что вы указываете? А, да. Да, это грифон. Очень интересно. В путь, в путь!

Он сделал движение вверх. Заскрипели рессоры, захлопнулась дверца. Герцог сделал движение вниз. Они услышали, как он, уже сидя, сказал: «Всё, о господи!» — и тут же раздался хорошо знакомый им звук удара по картону, когда он забарабанил пальцами по стоящей рядом коробке. Карета тронулась, заскрипели по гравию колеса, застучали копыта. Герцог облегченно вздохнул, а они, услышав это, подпрыгнули.

— Можете вылезать, — сказал герцог.

И они осторожно выбрались к нему на колени. Герцог любезно придвинулся ближе к окну, чтобы они могли в него смотреть. И первое, что попалось им на глаза, был железный грифон; весь помятый и искореженный, он лежал в большой воронке посреди дворцового двора.

— Знаете, — сказал герцог, — если мой дворец не будет разрушен пизанцами, сиенцами или флорентийцами, я спишу убытки на вас двоих. Второй грифон изукрасил мне фасад двумя глубокими царапинами — не царапины, а канавы.

Герцог засмеялся и обтер лоснящееся лицо носовым платком. Он все еще очень нервничал.

Как только карета выехала со двора на улицу, они услышали пальбу. Часть выстрелов доносилась с близкого расстояния — снизу, с реки. В основном же гремело вдали, и очень сильно: нескончаемый гул и грохот шел с гор. Вместе это уханье раздавалось так близко, что звук был почти непрерывным, но из общего грохота часто выделялось совсем близкое «бах-бах-бах». И от этого все трое каждый раз подскакивали.

— Принимаем боевое крещение, — невесело пошутил герцог.

Карета замедлила ход. Среди шума и грохота они расслышали чинный голос кучера:

— Боюсь, ваша светлость, Новый мост под огнем. Куда мы направляемся?

Герцог опустил окно. Шум усилился.

— В Собор. Поезжайте вверх по реке и посмотрите, нельзя ли переправиться по Старому мосту. — Он захлопнул окно. — О-хо-хо! Не позавидуешь Карло! Каково ему там на облучке!

— Зачем в Собор? — заволновалась Анджелика. — Нам нужно посмотреть на ангелов в наших домах.

— Нет, — ответил герцог. — О ваших ангелах она как раз и подумала. Вот почему я задал тот вопрос майору. Единственное место, как мне кажется, где слова гимна всегда в сохранности и не видны, — это на соборном Ангеле. О нем сразу вспоминаешь, но он стоит очень высоко и очень далеко, и потому о нем легко забывают.

— Но он на страшной высоте! — воскликнула Анджелика.

— И у него тоже свиток, — проговорил Тонино. — И этот свиток кажется более развернутым, чем свитки наших ангелов.

— Боюсь, это единственное место, о котором она, возможно, забыла, — сказал герцог.

Они катили дальше, нигде не задерживаясь, если не считать воронки от снаряда, разворотившего дорогу. Но и ее Карло ухитрился ловко объехать.

— Молодец Карло, — похвалил кучера герцог. — Один из тех достойных людей, от которых она не решилась избавиться.

Шум немного ослабел, так как карета спустилась к реке и к пьяцца Мартиа, — по крайней мере, Тонино и Анджелика догадывались, где они едут, хотя и обнаружили, что чересчур малы, чтобы увидеть что-то на большом расстоянии. По громыханию, доносившемуся из-под колес, и покосившимся домишкам по обе стороны дороги они могли сказать, что карета миновала Старый мост. Герцог то и дело вытягивал шею, оглядывая окрестности, и каждый раз свистел и качал головой, но они не понимали почему. Собор они узнали сразу, как только карета подкатила к нему по булыжной мостовой: он был такой большой и снежно-белый. Его главный колокол все еще звонил. Огромная толпа, состоящая в основном из женщин и детей, медленно двигалась к дверям Собора. Карета остановилась близко от них, и Тонино и Анджелика увидели архиепископа; стоя у входа в своем широком одеянии, он кропил каждого входящего святой водой и тихо благословлял.

— Вот где настоящий человек, — сказал герцог. — Хотел бы я служить людям с такой же пользой. Теперь слушайте: я высажу вас обоих в эту дверцу, а сам выйду из другой и постараюсь занять их всех, пока вы будете взбираться на купол. Пойдет?

С этими словами он открыл дверцу кареты со стороны Собора.

Тонино и Анджелика растерялись.

— Так что нам делать? — беспомощно спросили они.

— Лезть туда наверх и прочитать слова на свитке, — сказал герцог.

Он наклонился, взял их в свои теплые влажные ладони и выставил на холодный булыжник. Дрожа, они стояли под широким ободом колеса.

— Поймите же, — сказал герцог, — если я попрошу архиепископа поставить на купол лесенки, она сразу догадается.

И это было, конечно, совершенно верно. Они слышали, как он передвинулся к противоположной дверце и та с шумом открылась.

— Он всегда все делает замечательно, — прошептала Анджелика.

— Народ Капроны! — возгласил герцог. — Я пришел сюда, чтобы быть с вами в час беды. Поверьте мне, не я захотел для вас того, что случилось сегодня…

Глухой рокот прокатился по толпе, послышались даже отдельные приветственные возгласы.

— Он делает то, что надо. Замечательно делает, — сказала Анджелика.

— Займемся-ка лучше нашим делом. Выполним свой долг, — сказал Тонино. — Из всех нас уцелели только ты и я.

Глава пятнадцатая

Тонино и Анджелика зашагали к огромному, скалой возвышающемуся Собору и в нерешительности приблизились к покатому контрфорсу. Это было единственное, что, на их взгляд, давало им какой-то шанс подняться наверх. Но когда они оказались с ним рядом, то сразу увидели, что задача, стоящая перед ними, совсем не трудная. Мрамор выглядел гладким, но для таких крошечных существ, как они, на нем хватало неровностей, чтобы их рукам и ногам было за что зацепиться.

Ободряемые холодным ветерком, они поползли наверх, как обезьяны. По правде говоря, хотя утро было богато событиями, они все же имели возможность отдохнуть и даже поскучать. И теперь были полны энергии, притом что весили не больше нескольких унций. Они вскарабкались на длинный холодный скат самого низкого купола, почти совсем не запыхавшись. Там перед ними встала остальная часть Собора, мраморного ледника из белого, розового и зеленого мрамора. Ангела же им оттуда совсем не было видно.

Ни Тонино, ни Анджелика не знали, куда лезть дальше. Они стояли у золотого креста, вперив взор ввысь. И тут на них налетели два кома: один из темно-бурой шерсти, другой из белого меха. Заблестели два золотых глаза и два голубых. Черный нос и нос розовый ткнулись в них обоих.

— Бенвенуто! — заорал Тонино. — Так ты… — Виттория! — ахнула Анджелика и обеими руками обняла белую кошечку за шею.

Но кошки вели себя нетерпеливо и возбужденно. В их головах все перемешалось. Какие-то путаные, тревожные обрывки мыслей о Паоло и Ренате, о Марко и Розе. И пожалуйста, пусть Тонино и Анджелика не останавливаются! Вперед, вперед! И поскорей!

И Тонино с Анджеликой полезли вверх, хотя никогда прежде не поверили бы, что такое возможно. Ведомые кошками, они карабкались все выше и выше по длинным металлическим ребрам, одолевали изогнутые радугой, как головокружительные мосты, контрфорсы. И все время кошки умоляли их двигаться скорей, и все время оказывались рядом, если было трудно найти точку опоры. Опираясь рукой о жилистую спину Бенвенуто, Тонино весело взбирался на мраморный ледник, лез через крохотные дренажные отверстия, под которыми висели большие капли, карабкался на высокие изогнутые поверхности, прорезанные зелеными мраморными ребрами купола, которые казались ему такими же высокими, как стена рядом с ним. Им не было страшно, даже когда они начали долгое восхождение по скату самого большого купола. Правда, один раз Анджелика споткнулась, но удержалась на ногах, ухватившись за хвост Виттории; другой раз Бенвенуто вцепился зубами в красный балахон Тонино, оттащив его от глубокой дренажной дыры. У Тонино было такое чувство, будто он бредет по поверхности Луны, несмотря на бледное зимнее небо над головой и пение ветра. Грохот пушечной пальбы уже почти не достигал его крохотных ушек.

Наконец, протиснувшись между колоннами, они вышли на площадку на самой вершине купола. Над ними парил золотой Ангел. Огромные ступни Ангела покоились на золоченом постаменте намного выше Тонино при его нормальном росте. Постамент украшал узор из леопардов в обнимку с крылатыми конями, на которых Тонино кинул рассеянный взгляд. Он смотрел вверх — на развевающиеся одежды Ангела, на огромные крылья, распростертые в ширину метров на шесть, если не более, на его гигантскую правую руку, поднятую над головой для благословения, на левую руку, вытянутую к небу, в которой он держал развернутым большой свиток. А еще выше сияло громадное спокойное лицо Ангела, ниспославшего на Капрону благословение.

— Какой он огромный! — воскликнула Анджелика. — Нам ни за что не добраться до свитка, даже за целый день!

Кошки, однако, тянули их и понукали, предлагая им обойти площадку. Заинтригованные, Тонино и Анджелика отправились в обход, шагая почти под самым свитком. И вот над балюстрадой показалась голова Паоло с откинутыми назад черными космами и очень бледным лицом. Одной рукой он держался за мраморную ограду, другая была протянута вниз. Глядя в просвет между колоннами, Тонино не сразу понял зачем. Но тут он увидел несчастную, съежившуюся от страха Ренату, которая буквально висела на Паоло.

— Она до ужаса боится высоты! — вскричала Анджелика. — Как же она забралась так высоко?

Виттория сказала Анджелике, что ей нужно поднять Ренату немедленно.

Анджелика высунулась между колоннами. Крошечный рост, несомненно, имеет свои преимущества. Расстояния, которые для Ренаты и Паоло были неодолимо огромными, ее не беспокоили. Для нее купол был целым маленьким миром.

— Мне долго так не выдержать, — сказал Паоло, стараясь говорить как можно спокойнее. — Может, попытаешься еще раз?

В ответ Рената вся затряслась от рыданий.

— Рената! — окликнула ее Анджелика. Испуганное лицо Ренаты медленно поднялось вверх.

— У меня что-то с глазами! Ты кажешься мне крошечной.

— Я на самом деле крошечная, — прокричала Анджелика.

— Они оба такие! — воскликнул Паоло, глядя на голову Тонино.

Кукольные размеры Анджелики и Тонино ошеломили Ренату и Паоло; они даже забыли, что находятся на высоте в сотни метров над землей. Паоло потянул Ренату, Рената подтолкнула Паоло, и оба мгновенно перемахнули через мраморную ограду. Но тут взгляд Ренаты упал на гигантского золотого Ангела, и ее снова взяла оторопь.

— О! О-ой! — зарыдала она и, как подкошенная, повалилась на постамент.

Тонино и Анджелика опустились сзади. Восхождение на купол их разогрело, но теперь они остро почувствовали холодный ветер, проникавший сквозь их жалкие балахоны.

Перепрыгнув через Ренату, рядом с ними оказался Бенвенуто. Нужно было что-то делать, и делать немедленно.

Тонино снова поднялся и посмотрел в просвет между колоннами — туда, где купол, закругляясь, уходил вниз ледяным полем с зелеными и золотыми ребрами. Там, над изгибом, виднелся ярко-красный мундир, над которым рыжая грива Марко выглядела поблекшей и сальной. Красный мундир шел к ней еще меньше, чем темно-вишневая ливрея, в которую обрядили его, когда он выполнял обязанности кучера. Тонино сразу сообразил, кто Марко на самом деле. Но в данный момент это волновало его куда меньше, чем то, что Марко лежал на поверхности купола, распластавшись, да еще и оглядывался назад, — такую позу Тонино считал опасной. За сапогами Марко, колыхаемые сильным ветром, развевались светлые кудри, из-под которых выглядывало лицо Розы.

— Со мной все в порядке, — сказала Роза. — Смотри за собой.

Бенвенуто был рядом с Тонино. Им нужно взбираться быстрее, гораздо быстрее. Это очень важно.

— Пусть Роза и Марко поднимаются сюда! Быстрее! — крикнул Тонино Паоло.

Сам не зная почему — возможно, это чувство передалось ему от кошек, — он был уверен, что Роза и Марко в опасности.

Паоло нехотя подошел к перилам и вздрогнул: заоблачная высота!

— Они все время карабкались следом и перекликались с нами, — сообщил он Тонино. — Поднимайтесь же сюда! Быстрей! — крикнул он.

— Благодарю покорно! — отозвался Марко. — А кто, скажи на милость, виноват, что мы здесь?

— Как Рената? Цела? — подала голос Роза. Тогда между колоннами протиснулись Анджелика и Тонино.

— Да шевелитесь же! — что было сил крикнули они.

Их вид произвел сильное действие на Розу и Марко, как прежде на Ренату и Паоло. Уставившись на две крохотные фигурки, они, не спуская с них глаз, сразу поднялись на ноги. Пригнувшись, они быстро одолели оставшуюся часть подъема — так им не терпелось взглянуть на Анджелику и Тонино поближе. Переваливаясь через перила и таща за собой Розу, Марко споткнулся, упал и, еще не встав на ноги, поспешил заявить:

— А я сначала глазам своим не поверил! Надо сейчас же сотворить заклинание. На вырост. А потом уже…

— Вставай! — прервал его Паоло. Бенвенуто выказывал такое беспокойство и так явно хотел что-то сказать, что Паоло это уловил. Обе кошки съежились, притихли, припали на лапы, и даже плоские уши Бенвенуто совсем прилипли к голове. Роза стояла полусогнувшись. А Марко, привстав на одно колено, напустился на Паоло.

— Послушай… — сердито начал он. Бешеный порыв ветра налетел на купол. Ледяной вихрь пронесся по площадке, завывая между мраморными колоннами, и заскрежетал вниз по скату. Тяжело лязгнули крылья Ангела. Удары дождя, иглы льда, принесенные ветром, обрушились с такой силой, что сбили Тонино с ног. Упав ничком, он слышал, как грохочет град, ударяясь об Ангела, как шлепается о купол. Паоло схватил Тонино, прикрыл собой. Рената принялась шарить вокруг, нашла Анджелику и, взяв за локоть, потащила в укрытие. Марко и Роза согнулись в три погибели. Было ясно: каждый, кто полезет на купол, будет оттуда сметен.

Ветер пронесся, воя волком. Все шестеро подняли головы. Светило солнце.

На площадке перед ними стояла герцогиня. С ее волос, с каждой складки мраморно-серого платья, сверкая, стекали капли тающего льда. На ее восковом лице играла злобная улыбка.

— О нет, — сказала герцогиня. — На этот раз Ангел никому не станет помогать. Вы решили, я забыла?

Марко и Роза подняли глаза на золотую руку Ангела, держащую свиток как раз над ними. Если они прежде чего-то не понимали, то теперь им все стало ясно. По их посерьезневшим лицам Тонино понял, что они ищут заклинания, которые обезвредили бы герцогиню.

— Нет! Не надо! — вскрикнула Анджелика. — Она кудесница!

Губы герцогини снова сложились в злобную улыбку.

— Больше чем кудесница, — заявила она и, указав на Ангела, произнесла: — Да исчезнут со свитка все слова.

В огромной золотой статуе что-то щелкнуло, потом заскрежетало, словно заработала пружина. Рука, держащая свиток, медленно пошла вниз, издавая легкое поскрипывание. Его было отчетливо слышно, несмотря на внезапную вспышку пальбы, доносившуюся из домов за рекой. А рука Ангела двигалась и двигалась вниз и внутрь, пока не остановилась, издав глухое «дзинь». Свиток, поблескивая на солнце, повис между ними и герцогиней. На нем виднелись большие выпуклые буквы. «Angelus», увидели они, «Capronensi populo».[6] Казалось, Ангел специально держал свиток так, чтобы они могли все прочесть.

— Вот так, — сказала герцогиня, хотя, судя по ее удивленно вскинутым бровям, это было совсем не то, чего она ожидала. Она снова ткнула в сторону свитка своим длинным, белым, как восковой карандаш, пальцем и приказала: — Стереть! Слово за словом.

Запрокинув голову, все с волнением и тревогой смотрели на строки гимна. Первое слово было «Carmen».[7] И вот у них на глазах золотое заглавное «С» стало медленно уходить в металлическую основу. Паоло невольно подался вперед. Нужно было что-то делать. Герцогиня посмотрела на него, презрительно подняв брови. И Паоло почувствовал, что его сковало, а обе ноги словно приросли к месту.

Но говорить он все еще мог. И он вспомнил, какое имя произнесли Марко и Роза прошлой ночью. Не смея набрать воздуха, он из последних сил крикнул:

— Крестоманси!

Снова поднялся ветер. Сильный вихрь с ревом пронесся над куполом. И за Ренатой с кошками возник Крестоманси. На площадке было так мало места, что Крестоманси качнуло, но он быстро ухватился за мраморную балюстраду. На нем все еще была военная форма, заляпанная и грязная, да и выглядел он очень усталым.

Герцогиня мигом повернулась кругом и уставила на него свой длинный палец:

— Вы! Я же вас провела!

— О да, провели, — сказал Крестоманси.

Если герцогиня надеялась вывести его из равновесия, то опоздала. Крестоманси уже обрел устойчивость. — Погоняли-таки за химерами.

Он вытянул руку ладонью вперед, будто отражая наставленный на него палец. Длинный палец согнулся, и с него закапало что-то белое, словно он и впрямь был из воска. Герцогиня изумленно посмотрела на него, затем подняла на Крестоманси чуть ли не умоляющий взгляд.

— Нет, — сказал Крестоманси; голос его звучал очень устало. — Вы натворили достаточно бед. Примите свой подлинный облик.

В тот же миг тело герцогини стало быстро меняться. Исчезли, втянувшись в плечи, руки. Вытянулось вперед лицо, хотя осталось таким же восковым и злобным. Из верхней губы поднялись торчком длинные жесткие усы, а глаза — две выпуклые бусины — налились красным. Крапчатые юбки стали белыми, заколыхались и пеной собрались у лодыжек, обнажив не ступни, а длинные розовые когти. И все это время она уменьшалась и уменьшалась. На ее заострившемся белом лице появились два клыка. За пенистой массой юбок змеился голый розовый хвост, кольчатый, как дождевой червь, и злобно бил по мраморному полу.

В конце концов огромная белая крыса с глазами как два красных стеклянных шарика стремглав бросилась к мраморной ограде, стуча зубами, зыркая по сторонам, тряся горбатой спиной.

— Та самая Белая Дьяволица, — сказал Крестоманси, — которую Ангел был послан изгнать из Капроны. Правильно, Бенвенуто! Правильно, Виттория! Теперь она ваша. Позаботьтесь, чтобы она не вернулась сюда никогда.

Бенвенуто и Виттория уже устремились вперед. Хвосты у них струились, глаза не отрывались от добычи. Они разом прыгнули. Но и крыса прыгнула — с пронзительным визгом слетела вниз с парапета и бросилась наутек. Распластавшись, Бенвенуто кинулся за ней и сразу оказался рядом с розовым венчиком ее хвоста. Виттория мчалась с другой стороны вровень с ее плечом — катилась снежно-серебристым шаром, на фоне которого огромная крыса выглядела желтой. Крыса развернулась, пытаясь их укусить. И тут внезапно к ним троим присоединилось с дюжину небольших крыс, все бежали вниз по крыше и визжали. Через секунду крысиная ватага переметнулась через скат купола и исчезла.

— Помощнички из дворца, — сказал Крестоманси.

— А Виттория? Они ее не сожрут? — заволновалась Анджелика.

— Виттория — лучший крысолов во всей Капроне! — успокоил ее Крестоманси. — Не считая, конечно, Бенвенуто. Да и к тому времени, когда дьявол со своими приспешниками спустится вниз, все кошки Капроны будут их преследовать. А теперь…

Тонино обнаружил, что он снова стал нормального роста. И схватил Розу за руку. Рядом с Розой он увидел Анджелику. Она тоже была нормального роста. Ее била дрожь, и, натянув на колени свое воздушное голубое платье, она схватила за руку Марко. Теперь, когда они снова стали большие, ветер чувствовался сильнее. Но не это заставило Тонино вцепиться в Розу. Купол перестал быть для него целым миром. Теперь он был белым холмом, частью серо-коричневого пейзажа. И горы вокруг Капроны выступали с безжалостной ясностью. Тонино видел вспышки огня и бегущие фигурки, которые, казалось, делали свои перебежки почти рядом с ним или под ним, как если бы крошечный белый купол перевернулся набок. А вот дома Капроны были неизмеримо глубоко внизу, и река, казалось, текла из них. Новый мост находился почти над головой, утопая в облаках дыма. Дым стлался по горам и, клубясь, вырывался из стоящих по обе стороны реки домов за Старым мостом. И что самое скверное, буханье и уханье, грохот и треск от пальбы почти оглушали, Тонино уже не удивлялся, что Рената и Паоло были такими испуганными. Им владело чувство, словно он сам ищет своей смерти.

Крепко держа Розу за руку, он с отчаянием посмотрел вверх на Ангела. Ангел, по крайней мере, был все таким же огромным. И свиток, который он спокойно держал перед ними, — почти таким же большим, как стена дома.

— Теперь, — сказал Крестоманси, — самое лучшее, что вы можете сделать, вы все, — это пропеть слова, начертанные на свитке. Ну же! Быстро!

— Как? И я тоже? — спросила Анджелика. — Да, все вы, — ответил Крестоманси.

Они собрались, все шестеро, у мраморного парапета; встали лицом к золотому свитку, спиной к Новому мосту, и неуверенно запели, подгоняя новые слова к мелодии «Капронского Ангела». И слова эти пришлись как нельзя лучше. Как только это стало ясно, все запели в полный голос. Анджелика и Рената перестали дрожать, Тонино отпустил руку Розы, а Роза положила ему руку на плечо. Они пели так, будто всегда знали слова со свитка. Да эти слова и были всего лишь вариантом знакомого стиха, только по-латыни, но как раз они-то лучше всего и ложились на мелодию гимна:

Carmen pacis seaculare

Venit Angelus cantare,

Et deorsum pacem dare

Capronensi populo.

Dabit pacem eternalem,

Sine morbo immortalem,

Sine pugna triumphalem,

Capronensi populo.

En Diabola Albata

De Caprona exculsata.

Missa pax er virtus data

Capronensi populo.[8]

Они кончили петь, и воцарилась тишина. Ни с гор, ни с Нового моста, ни с улиц внизу не доносилось ни звука. Все умолкло. Как же они были поражены, когда Ангел едва заметным движением стал медленно скатывать свиток. Сияющие, широко распростертые крылья опустились и встали за его спиной; Ангел встряхнул ими, приводя в порядок перья. И они зашумели, но это был не металлический звук, а мягкое шуршание настоящих крыльев. А в воздухе разлился аромат, такой сладостный, что какое-то мгновение они ничего, кроме него, не воспринимали.

И тут Ангел взлетел. И пока огромные золотые крылья проносились над ними, они слышали это благоухание, а вместе с ним и пение. Словно сотни голосов стройно и мощно исполняли мелодию «Капронского Ангела». Они не знали, был ли это только Ангел или кто-то еще. Все стояли, глядя вверх, и следили за тем, как золотая фигура кружила и реяла и снова кружила, пока не превратилась в золотое пятнышко, сверкающее в небе. А кругом по-прежнему ничто не нарушало тишину, кроме пения.

— Пожалуй, нам лучше спуститься, — вздохнула Роза.

При одной мысли об этом Ренату бросило в дрожь.

— Не беспокойтесь, — тоже вздохнув, сказал Крестоманси.

Внезапно они все оказались внизу, на булыжной мостовой соборного дворика. И Собор вновь был огромным белым зданием, дома — высокими, горы поднимались далеко за ними, а людей, окруживших их, никак нельзя было обвинить в чрезмерной сдержанности. Они все бежали туда, откуда можно было увидеть реющего в солнечных лучах Ангела. Архиепископ не скрывал слез, герцог тоже. Они стояли у герцогской кареты, сжимая друг другу руки.

И тут Крестоманси, очень вовремя, вернул всех с небес на землю, чтобы люди насладились еще одним чудом. Герцогская карета вдруг задвигалась, закачалась на своих рессорах. Обе дверцы распахнулись. Из одной, с трудом протискиваясь, вылезла тетя Франческа, вслед за ней вывалился Гвидо Петрокки. Из другой выкатились Ринальдо и рыжеволосая тетка Петрокки. А за ними вперемешку вылетали Монтана и Петрокки — еще, еще и еще, пока каждому не стало ясно: карета была набита ими до отказа, и непонятно, как уместилось их там столько. Люди перестали толпиться, глядя на Ангела, теперь они столпились, глазея на герцогскую карету.

Роза и Марко, обменявшись взглядами, начали пятиться, пытаясь затеряться среди зевак. Но Крестоманси остановил их, положив им руки на плечи.

— Все будет в порядке, — сказал он. — А если нет, я устрою вас в чародейном доме в Венеции.

Антонио, высвободившись от одного из дядей Петрокки, поспешил вместе с Гвидо к Тонино и Анджелике.

— Целы? — в один голос спросили они. — Это вы наслали грифонов… — И, осекшись, холодно уставились друг на друга.

— Да, — сказал Тонино. — Простите, что вас превратили из-за нас в марионеток.

— Она нас перехитрила, — сказала Анджелика. — Но вы хотя бы остались в собственном платье. А взгляните на нас. Мы…

Но тут тетки и двоюродные братья и сестры потащили их в разные стороны из страха, как бы они не оказали друг на друга пагубного влияния, а дядья поспешили дать свитера и верхнюю одежду. А Паоло отпихнула от Ренаты тетя Мария:

— Не стой рядом с ней, миленький мой!

— Спасибо тебе все-таки, что помог мне влезть на купол, — только и успела сказать Рената, которую тоже тащили подальше от Паоло.

— Погодите! Минуточку! — громко воззвал Крестоманси.

Все обернулись к нему — уважительно, но с явной досадой.

— Если вы, каждый из ваших домов, не перестанете относиться к другому как к сборищу негодяев, могу обещать вам, что очень скоро Капрона снова падет.

Все, и Монтана, и Петрокки, одинаково возмущенные, воззрились на него. Архиепископ взглянул на герцога, и оба, ища убежища, засеменили к паперти Собора.

— О чем это вы говорите? — вспылил Ринальдо, наступая на Крестоманси.

Его достоинство было задето: из него посмели сделать куклу! Взгляд его глаз сулил всем и каждому коровьи лепешки на голову, и особенно обильно — Крестоманси.

— Я говорю об Ангеле-хранителе Капроны, — сказал Крестоманси. — Когда во времена первого герцога Капронского Ангел опустился на купол Собора, принеся в дар Капроне защиту и безопасность, герцог, о чем повествует история, назначил двух своих подданных — Антонио Петрокки и Пьеро Монтану — хранителями слов, изреченных Ангелом, а потому и хранителями мира и безопасности Капроны. В память об этом в каждом вашем доме есть надвратный ангел, а большой Ангел стоит на постаменте, украшенном леопардом Петрокки в обнимку с крылатым конем Монтана. — И Крестоманси указал на купол. — Если вы не верите мне, попросите, чтобы вам дали лестницы, поднимитесь наверх и убедитесь сами. Антонио Петрокки и Пьеро Монтана были верными друзьями, и такими же были их семьи после них. И Капрона стала великим городом и сильным государством. Ее упадок начался с нелепой ссоры между Рикардо и Франческо.

Тут как среди Монтана, так и среди Петрокки поднялся общий ропот: ссора вовсе не была нелепой!

— Конечно нелепой, — заявил Крестоманси. — Вас всех обманывали с колыбели. Два века вы позволяли Рикардо и Франческо себя дурачить. Из-за чего они на самом деле поссорились, мы никогда не узнаем, но я знаю, что оба распространяли в своих семьях одну и ту же ложь. А вы верили их лживым выдумкам и все глубже и глубже погрязали в распрях, пока Белая Дьяволица не сумела вернуться в Капрону.

Снова раздался общий ропот.

— Да, герцогиня — Белая Дьяволица, но… — начал Антонио.

— Да, Белая Дьяволица, — сказал Крестоманси. — И сейчас ее здесь больше нет, потому что члены обеих семей нашли слова гимна и разбудили Ангела. Полагаю, это стало возможным только благодаря тому, что Монтана и Петрокки действовали вместе. Но вы все могли бы до посинения петь верные слова, и ничего не произошло бы. Ангел уважает дружбу. К счастью, молодежь в обоих ваших домах менее фанатична, чем старшие. Марко и Роза даже имели смелость полюбить друг друга и пожениться…

До этого момента обе семьи слушали — стиснув зубы, скажем прямо, потому что мало удовольствия слушать, как тебя отчитывают в присутствии сборища сограждан, не говоря уже о герцоге и архиепископе, — но все-таки слушали. Однако после этих слов разразилась буря.

— Пожениться! — взревели Монтана.

— Она же Монтана! — взревели Петрокки. Оскорбления градом посыпались на Розу и Марко. Всякий, кому не лень было бы произвести подсчет, набрал бы не меньше десятка теток, захлебывавшихся от слез, и все они, глотая слезы, кляли Розу и Марко.

Роза и Марко оба побелели как мел. Не хватало только, чтобы Ринальдо напустился на Марко. Что, впрочем, он и не замедлил сделать.

— Этот подонок, — заорал он, обращаясь к Розе, — сшиб меня с ног и разбил мне голову. А ты за такую дрянь вышла замуж!

Крестоманси поспешил встать между Марко и Ринальдо.

— Я надеялся, что кто-нибудь все-таки поймет, — с усталым видом сказал он Розе. — Да, в Венеции вам будет лучше.

— Прочь с моего пути! — крикнул Ринальдо. — Прочь, вы, чародей-двурушник!

— Пожалуйста, отойдите, сэр, — сказал Марко. — Я не нуждаюсь в защите от подобного болвана.

— А вы подумали, Марко, о том, что могут учинить вам и Розе две семьи волшебников, Монтана и Петрокки? — спросил Крестоманси.

— Конечно, — резко бросил Марко, пытаясь отстранить Крестоманси.

Внезапно снова воцарилась необычная тишина — тишина, исходившая от Ангела. Архиепископ опустился на колени. Народ в благоговении столпился по обе стороны двора. Ангел возвращался. Он шел пешком с дальней нижней части Корсо; концы его крыльев мели по булыжнику, и по мере его приближения крепчал хор певших голосов. Когда он проходил по соборному двору, в каждом месте, где его перо касалось камней, вырастала гряда крохотных золотых цветов. И дивное благоухание овевало каждого, пока Ангел приближался к Собору и, огромный, золотой, остановился у паперти.

Там он обратил свое отрешенное, но улыбающееся лицо ко всем собравшимся. И голосом, будто воспарившим над хором, возвестил:

— Мир снизошел на Капрону. Блюдите согласие наше.

С этими словами он расправил крылья, и от их благовония у всех закружилась голова. Он поднялся вверх и, пролетев над большими и малыми куполами, вновь занял свое место на самом большом куполе, чтобы охранять Собор во все грядущие годы.

Вот, собственно говоря, и конец этой истории; осталось разве что дать одно-два разъяснения.

Марко и Розе пришлось без конца повторять свою историю, во всяком случае не меньше раз, чем Тонино с Анджеликой — свою. Среди первых, кому они ее поведали, был Старый Никколо, который, как ни рвался встать, все еще оставался в постели — впрочем, только потому, что Элизабет сидела около него день и ночь.

— Но я совершенно здоров, — твердил он.

И для того, чтобы удержать его в постели, Элизабет попросила сначала Тонино, а потом Розу и Марко прийти к нему и рассказать свои истории.

Роза и Марко познакомились, когда работали на Старом мосту. Они полюбили друг друга и решили пожениться. Это-то получилось просто и произошло за считаные минуты. Трудность состояла в другом: им нужно было каждому подыскать себе семью, которая не имела бы ничего общего ни с одним ни с другим домом. Роза решила эту задачу первой. Она придумала выдать себя за англичанку. У нее сложились очень дружеские отношения с англичанкой из Художественной галереи — с той самой Джейн Смит, которая произвела неизгладимое впечатление на Ринальдо. Джейн Смит сочла, что будет очень забавно выдать себя за Розину сестру. Сначала она написала Гвидо Петрокки несколько длинных писем по-английски якобы от отца-англичанина, а потом сама пришла в Дом Петрокки в тот день, когда Марко привел туда Розу.

Роза и Марко тщательно продумали, как будут представлять друг друга своим семьям. Они использовали заклинание с грушевым деревом, которое разработали сами и, к удовольствию Джейн, сотворили его в обоих домах. Правда, Петрокки, хотя и любили груши, Розу сначала приняли холодно. По правде сказать, некоторые тетки Марко вели себя с ней неприветливо, что возмущало Марко до глубины души. Вот почему он с такой горячностью ответил на вопрос Антонио о Петрокки, что он терпеть их не может. Мало-помалу тетки привыкли к Розе. А Ренате и Анджелике она очень полюбилась. И свадьбу справили сразу после Рождества.

За все это время Марко не удалось найти кого-то, кто сыграл бы для него роль такого родственника. Марко был в отчаянии. И тут, всего за несколько дней до свадьбы, отец послал его с поручением в дом строителя Марио Андретти. Так Марко узнал, что у Андретти слепая дочь.

Когда Марко заговорил об этом с Андретти, тот сказал, что для человека, который вылечит его дочь, он сделает что угодно.

— Даже тогда мы не смели надеяться, — сказал Марко. — Мы не знали, сумеем ли ей помочь.

— Кроме того, — добавила Роза, — пойти туда вдвоем мы дерзнули только в ночь после свадьбы.

Итак, свадьбу сыграли в Доме Петрокки. Джейн Смит помогла Розе с подвенечным платьем и была подружкой невесты вместе с Ренатой, Анджеликой и одной из двоюродных сестер Марко.

Джейн очень понравилась свадьба, и, видимо, — сухо добавила Роза, — она нашла, что двоюродный брат Марко, Альберто, не менее привлекателен, чем Ринальдо. Меж тем Марко и Роза ни о чем другом, кроме слепой дочери Андретти, и думать не могли. И как только празднество закончилось, поспешили в дом Андретти.

— Ничего труднее мне в жизни не приходилось делать, — сказала Роза. — Мы бились над этим всю ночь.

— Всю ночь! — не выдержала Элизабет. — А я даже не знала, что тебя нет дома!

— Мы очень старались, чтобы ты не заметила, — смутилась Роза. — Так или иначе, но ничего похожего мы прежде никогда не делали. Пришлось поискать среди заклинаний, хранящихся в университете. Мы перепробовали семнадцать, но ни одно из них не подействовало. В конце концов пришлось разработать собственное. И все время меня не отпускала мысль: что, если и оно не подействует на бедняжку и мы только обманем ожидания ее отца?

— Не говоря уже о собственных, — подхватил Марко. — Но наше заклинание подействовало. Мария радостно закричала, что комната вся многоцветная и в ней что-то вроде деревьев, — это она людей приняла за деревья! — и мы все тогда, уже на заре, прыгали от счастья и обнимали друг друга. А Андретти сдержал свое слово и замечательно сыграл роль моего старшего брата, так что я потом убеждал его, что ему нужно выступать на сцене.

— Он даже меня провел, — сказал недоумевающе Старый Никколо.

— Но рано или поздно все непременно вышло бы наружу, — произнесла Элизабет. — Что тогда? Что вы собирались делать?

— Мы просто надеялись, — со вздохом ответил Марко. — Думали, может быть, постепенно наши привыкнут…

— Другими словами, вели себя как пара глупых щенков, — сказал Старый Никколо. — Что за ужасная вонь?

Он вскочил с постели и бросился на галерею выяснять, в чем дело, а Элизабет, Роза и Марко кинулись за ним, чтобы его остановить.

Запах, конечно же, опять был результатом заклинания в кухне. Насекомые исчезли, зато вместо них появилось зловоние, которое шло из канализации. Весь день из кухни извергались отвратительные запахи, особенно неприятные потому, что Капрона готовилась пировать и праздновать. Капрона действительно обрела мир. Войска Флоренции, Пизы и Сиены — озадаченные и недоумевающие, как это вдруг случилось, что они оказались побитыми, — все вернулись восвояси, а капронцы плясали на улицах.

— А мы даже сварить ничего не можем, не то что праздновать! — плакалась тетя Джина.

И тут пришло приглашение от Дома Петрокки. Не пожелает ли Дом Монтана присоединиться к празднеству в Доме Петрокки? Это звучало чуточку формально, но Дом Монтана пожелал. Что могло быть более кстати? Тонино и Паоло подозревали, что к этому приложил руку Крестоманси.

Единственная трудность состояла в том, чтобы уговорить Старого Никколо остаться в постели и не идти пировать с остальными. Все говорили, что Элизабет уже и так сделала предостаточно. Но все-все, даже тетя Франческа, хотели идти на вечер в Дом Петрокки.

Тут, как нельзя более кстати, прибыл дядя Умберто, а вместе с ним престарелый Луиджи Петрокки. Они сказали, что посидят со Старым Никколо и даже на нем, если потребуется. А для танцев они слишком стары.

Итак, все остальные отправились в Дом Петрокки, и это был незабываемый вечер. Приехал сам герцог, на чем настояла Анджелика. Герцог был бесконечно благодарен за приглашение и привез с собой столько бутылок вина и пирожных, сколько вместила его карета, и еще шестерых лакеев в другой карете, чтобы было кому подавать эти пирожные.

— Во дворце ужасно, — сказал герцог. — Никого, кроме Панчей и их Джуди. А я почему-то уже не увлечен ими, как прежде.

Вина было море разливанное, а пирожных и вкусных пирогов, испеченных в кухне Дома Петрокки, — целые горы. Вечер удался на славу. Кто-то разыскал шарманку, и все пустились танцевать во дворе. И если шестеро лакеев позабыли, что надо разносить пирожные, и танцевали вместе со всеми, то кто поставит им это в вину? Даже герцог плясал с тетей Франческой — воистину примечательное зрелище.

Тонино сидел с Паоло и Ренатой около жаровни, наблюдая за танцами. Вдруг из тени возник Бенвенуто и, усевшись около жаровни, приступил к процедуре досконального и тщательного умывания.

Они сделали отличное, превосходное дело с этой белой крысой, сообщил он Тонино, задирая над своей шишковатой головой лапу и подвергая ее суровой обработке собственным языком. Герцогиня сюда не вернется.

— А Виттория? С ней все благополучно? — осведомилась Рената.

Замечательно, прозвучало в ответ от Бенвенуто. Она отдыхает. У нее скоро будут котята. Отменно хорошие котята, потому что отцом их является он, Бенвенуто. И не грех бы Тонино озаботиться, чтобы заполучить одного для Дома Монтана.

Тонино сразу, не сходя с места, попросил у Ренаты котенка. Рената обещала поговорить с Анджеликой. После чего Бенвенуто, который успел обработать обе лапы, улегся на коленях Тонино, распластавшись темно-бурым ковриком, и с полчаса поспал.

— Жаль, что я его не понимаю, — посетовал Паоло. — Он пытался сказать мне, где вы, а я понял всего ничего: видел только картинку — фасад дворца.

— Да он же всегда так объясняется, — сказал Тонино; его очень удивило, что Паоло этого не знает. — Просто надо читать его картинки.

— А сейчас что он говорит? — спросила Рената у Паоло.

— Ничего, — ответил Паоло. — Хррр, хррр.

И все трое рассмеялись.

Некоторое время спустя, когда Бенвенуто, проснувшись, устремился на кухню попытать счастья, Тонино, сам не зная почему, отправился в соседнюю комнату. Едва войдя, он сразу понял, что его потянуло туда не случайно. Там были Крестоманси, Анджелика и Гвидо Петрокки, был там и Антонио. Антонио выглядел ужасно озабоченным, так что Тонино приготовился получить нагоняй.

— Мы говорили о тебе, Тонино, — сказал Крестоманси. — Ты ведь помогал Анджелике насылать грифонов. Да?

— Да, — ответил Тонино и, вспомнив, сколько ущерба они нанесли, встревожился.

— И с заклинаниями на кухне ты тоже помогал? — спросил Крестоманси.

Тонино снова сказал «да». Теперь у него уже не было сомнений насчет нагоняя.

— А когда ты повесил герцогиню, — продолжал Крестоманси, все больше смущая Тонино, — зачем ты это сделал?

Тонино очень удивился, с чего бы ему получать нагоняй и за это, но не замедлил с ответом:

— Я делал то, что мне было положено делать в кукольном представлении. Я не мог выйти из роли, я должен был ее исполнять. Понимаете?

— Понимаю, — сказал Крестоманси и торжествующе повернулся к Антонио: — Вы видите? А ведь это была Белая Дьяволица! Но меня вот что интересует: всякий раз заклинание творил кто-то другой.

И прежде чем Тонино окончательно запутался, не понимая, к чему тот клонит, Крестоманси снова к нему обратился.

— Тонино, — сказал он, — по-моему, ты обладаешь новым и очень полезным даром. Пусть ты знаешь очень немного заклинаний, зато ты умеешь обращать в свою пользу чары, которые наводят другие. Мне думается, что, если бы, например, тебя позвали помогать на Старом мосту, его починили бы за полдня. Я прошу твоего отца отпустить тебя со мной в Англию, чтобы выяснить, на что ты способен.

Тонино взглянул на озабоченное лицо отца. Он, право, не знал, что и думать.

— Насовсем? — спросил он.

Антонио улыбнулся:

— Всего на несколько недель, — успокоил он сына. — Если Крестоманси прав, ты нам здесь очень понадобишься.

Тонино тоже улыбнулся.

— Тогда я не против, — сказал он.

— Но ведь на самом-то деле, — вмешалась Анджелика, — грифонов наслала я.

— А кого хотела на самом-то деле? — спросил Гвидо.

Анджелика уронила голову.

— Мышей, — призналась она, смиренно потупившись, и ее отец разразился громким хохотом.

— Я и о тебе хотел поговорить, — сказал Крестоманси, поворачиваясь к Гвидо. — Заклинания у нее всегда срабатывают. Так ведь? Думается, вам есть чему поучиться у Анджелики.

Гвидо насмешливо почесал бороду:

— Как окрашивать всё и всех в зеленое и насылать грифонов? Вы это имеете в виду?

Крестоманси взял бокал с вином:

— Конечно, в способах, какими действует Анджелика, есть риск. Но я другое имел в виду: она может показать вам, что необязательно делать все по-старому, если хочешь добиться результата. Мне думается, со временем она обогатит вас целой серией новых заклинаний. Оба дома смогут у нее поучиться.

И он поднял бокал:

— За твое здоровье, Анджелика. За твое, Тонино. Герцогиня считала, что завладела самыми неумелыми членами ваших домов, а получилось совсем наоборот.

Антонио и Гвидо тоже подняли свои бокалы. — Я вот что скажу, — произнес Гвидо. — Если бы не вы, не было бы у нас сегодня праздника.

Анджелика и Тонино обменялись взглядами и состроили друг другу уморительные рожи. Они были очень смущены, но и очень-очень довольны.

Примечания

1

Прадед герцога был англоманом. Он издал указ обращаться к нему на английский манер. И к герцогине тоже. С тех пор так и пошло. Сначала при дворе, а потом и в городе.

2

«Черепаха» (лат.) — навес для прикрытия при осадных работах.

3

Слон (искаж. лат.).

4

Песню ми[ра]; Придет анг[ел]; Кап[рона] (лат.).

5

[Ми]ра вековую; [анг]ел петь; доблесть вернулась (лат.).

6

Ангел; народ Капроны (лат.).

7

Песнь (лат.).

8

Песню мира вековую

Придет Ангел петь

И ниспошлет на землю мир

Народу Капроны.

Даст мир вечный,

Без болезней бесконечный,

Без войн триумфальный

Народу Капроны.

Дьяволица Белая

Из Капроны изгнана.

Мир пришел, и доблесть вернулась

Народу Капроны.

Перевод А. Успенской.

Content

Диана Уинн Джонс
Волшебники из Капроны

От автора

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Примечания