Диана Уинн Джонс

Рыцарь на золотом коне

Fire and Hemlock by Diana Wynne Jones

Text copyright © Diana Wynne Jones 1985

This edition is published by arrangement with Laura Cecil and The Van Lear Agency

© А. Бродоцкая, перевод, 2013

© И. Горбунова, иллюстрации в тексте, 2013

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2013

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Лауре

Часть первая

Рождение Геро

Allegro vivace

1

…Под вечер злого дня

С охоты ехал я без сил

И вдруг упал с коня…

Тэмлейн[1]

Полли вздохнула и положила раскрытую книгу на кровать корешком кверху. Да, пожалуй, она ее все-таки читала когда-то давно. Она уже хотела спустить ноги на пол и снова приняться за сборы, но тут невольно посмотрела на картину над кроватью. И снова вздохнула. Бывали времена – несколько лет назад, – когда Полли глядела на эту картину и думала, будто нет на свете ничего чудеснее. Тогда в сумрачной дали возникали бегущие темные фигуры, могучие темные фигуры, – их было четыре, никак не меньше, и они спешили сбить огонь, полыхавший на переднем плане. Иногда они проступали четко-четко. А иногда скрывались в дыму. Случалось, было видно даже коня. А сейчас – нет.

Сейчас – здесь и сейчас – Полли видела перед собой всего лишь большую, три на два фута, цветную фотографию, запечатлевшую поле с горящими стогами сена в сумерках. Похоже, огонь набирал силу: в воздухе висел дым, он особенно густо клубился вокруг высокого болиголова на переднем плане, однако людей там и в помине не было. Оказывается, Полли принимала за людей темные кусты в живой изгороди за полосой пламени. Если на этом поле и была живая душа, то только сам фотограф. Он был человек талантливый, к тому же поймал очень удачный кадр, этого Полли не могла не признать. Снимок вышел запоминающийся. Назывался он «Болиголов в огне». Полли снова вздохнула и неохотно спустила ноги на пол. Вот она, расплата за взрослость: теперь даже на такой фотографии видишь только то, что там действительно есть. И вообще в любую секунду может войти бабушка, чтобы поторопить Полли, ведь мистер Перкс с Фионой не станут ждать до завтра, пока она тут копается.

И еще, конечно, отчитает, мол, опять сидишь с ногами на покрывале. К тому же Полли брала тоска при одной мысли о начале учебного года в колледже, и это ее злило и огорчало.

Полли с досадой хлопнула ладонью по книге. «Что же такое, лежу и лежу! А бабушка обязательно скажет: нельзя класть раскрытые книги корешком кверху, они от этого портятся. Бабушка, это же всего-навсего дешевая книжка в бумажной обложке. Называется „Незапамятные времена“, составитель – Л. Перри, сборник рассказов о потусторонних явлениях». Года два назад Полли очень понравилась эта книга – в основном из-за картинки на обложке, которая чем-то напоминала «Болиголов в огне»: дымный сумрак и на фоне этого дыма темно-синее растение с зонтичными соцветиями. Да, тогда Полли прочитала все рассказы от начала до конца, это она помнила, и все они оказались средненькие. Тем не менее… была одна странность. Полли готова была дать честное слово: когда она купила сборник, название у него было другое. И один из рассказов точно назывался «Болиголов в огне» – или нет?..

Полли взяла книгу, заложив ее пальцем, чтобы не потерять место, где остановилась. Она как раз перечитывала рассказ под названием «Заново», про одного человека, который вернулся в прошлое, в собственное детство, и что-то там подправил, и от этого во второй раз жизнь пошла совсем по-другому. Теперь Полли вспомнила концовку. В результате у героя оказалось два набора воспоминаний, а рассказ попросту не получился. Тогда не жалко забыть страницу, решила Полли и пролистала книжку в поисках другого рассказа, того, который, как ей помнилось, назывался «Болиголов в огне». Удивительно, но в книге его не оказалось. Приснился он ей, что ли? Полли часто снились настолько яркие сны, что их трудно было отличить от яви. Потом стало еще удивительнее. Из книги пропала добрая половина рассказов – Полли определенно читала их в прошлый раз, и при этом она совершенно точно читала все рассказы, что были в книге сейчас. На миг она едва не почувствовала себя героем рассказа «Заново», у которого было два набора воспоминаний. Ну и подробный же сон ей приснился, с ума сойти можно! Полли снова разыскала это место в книге – ей помогло то, что корешок здесь переломился и страницы выпадали, – и хотела опять положить раскрытую книжку на смятое покрывало обложкой вверх, но одернула себя.

Кто ей запрещал так обращаться с книгами – бабушка или кто-то другой? Ведь бабушка не большая охотница до чтения.

– С чего я вообще разволновалась? – вслух спросила Полли. – И где вторая фотография, та, которую я украла?

Ее охватило лихорадочное чувство потери – навалилось с неодолимой силой, даже слезы на глаза навернулись. Откуда у нее вдруг взялись воспоминания, не имеющие отношения к фактам?

– Предположим, когда-то это были факты, – сказала себе Полли, так и не выпустив книгу из рук.

Она с детства любила строить всякие предположения, а потом делать из них далеко идущие выводы. Вытравить эту привычку не удалось и к девятнадцати годам.

– Предположим, – продолжала Полли, – я действительно вроде героя этого рассказа и случилось что-то такое, отчего мое прошлое стало другим…

Вообще-то, все эти логические выкладки Полли затеяла ради того, чтобы отвлечься и успокоиться: она хотела загнать поглубже непонятную беспричинную тревогу, которая все тлела и разгоралась. Но тут в самой гуще тревоги вспыхнул огонек убежденности. Прямо как те четыре – или больше – фигуры на фотографии, что вдруг возникали за стеной пламени. Полли подняла глаза, будто рассчитывала увидеть их и сейчас. Нет, на снимке были просто кусты в живой изгороди, немного похожие на людей. Огонек убежденности тоже потух. Однако он оставил в душе Полли смутное, но неотвязное подозрение: да, в прошлом и правда что-то изменилось, а все потому, что сама Полли совершила какой-то ужасный проступок.

Только вот выяснить, что именно изменилось, видимо, невозможно. Прошлое Полли представлялось плавной чередой полузабытых, ничем не примечательных событий: школа и дом, радости и неприятности, друзья и развлечения, – а еще почему-то замаячило воспоминание о том, как она пила чай с поджаренными на огне гренками, с которых капало масло. Кроме несуразицы с книгой, не было ни одной зацепки, ни малейшего намека на что-то необычное.

– Ничего не случилось, вот и вспоминать нечего, – сказала себе Полли, стараясь настроиться на философский лад. – Нельзя же найти зацепку, если ее нигде нет!

Эта мысль почему-то напугала ее. Полли сжалась в комочек, придерживая книгу повлажневшей ладонью и позабыв, что грязные туфли пачкают покрывало, а на полу стоят открытые чемоданы, и принялась перебирать свои удручающе заурядные воспоминания: городок в Котсуолде, Лондон, почему-то ярмарочные палатки, потом конь…

– Ерунда! Не знаю я никаких коней! – воскликнула Полли. – Нет, так дела не делаются. Надо вернуться туда, где все еще не началось или, наоборот, началось, и оттуда идти.

Сколько ей тогда было? Десять? Чем она тогда занималась? С кем дружила?

С кем дружила… Вот! Из глубин девятилетней давности выплыло лицо Нины – некогда лучшей подруги Полли. Толстушка и глупышка Нина. Бабушка прозвала Нину перезрелым бананчиком. А Полли так обожала Нину, что ни за что не хотела ехать без нее в тот первый раз к бабушке, и та согласилась взять к себе обеих. Наверное, это было примерно тогда же, когда родители Полли впервые заговорили о разводе. И когда Полли зачитывалась толстой книгой под названием «Герои», еще бабушкиной.

Тут Полли подняла голову. – Похороны! – ахнула она.

2

Вы все, чей шелком шит подол,

А косы – льна светлей,

Не смейте бегать в Картерхолл —

Там молодой Тэмлейн.

Тэмлейн

В то время те, кто плохо знал Полли, могли подумать, будто она выбрала Нину себе в подруги, чтобы выгодно смотреться на ее фоне. Нина была рослая толстушка в очках, с короткими кудряшками и привычкой хохотать взахлеб. А Полли, наоборот, хорошенькая и миниатюрная, а больше всего ее красили роскошные длинные светлые волосы. На самом же деле Полли отчаянно завидовала Нине – и ее внешности, и повадкам отважной девчонки-сорванца. В те дни Полли старалась съедать по пачке печенья в день, лишь бы растолстеть, как Нина. И усердно, часами терла глаза, мечтая заработать себе очки – или, по крайней мере, добиться, чтобы глаза стали заплывшими, красными и мутноватыми, как у Нины без очков. Когда мама не разрешила Полли коротко подстричься, как Нина, Полли долго плакала. Она терпеть не могла свои волосы. В первое же утро у бабушки она с особым удовольствием забыла их расчесать.

Забыть было нетрудно. Полли с Ниной в бабушкиной гостевой комнате полночи не спали, болтали и смеялись. Их распирало от восторга. Полли ужасно радовалась, что наконец-то сбежала подальше от яростных родительских перепалок шепотом и напряженного молчания, в которое погружались мама с папой, едва завидев Полли. Похоже, они не понимали, что Полли, как всякий нормальный человек, в состоянии отличить войну от мира. Полли была счастлива, что можно пожить с бабушкой: ведь у бабушки так спокойно. А безумные дурацкие шутки Нины радовали Полли еще сильнее – и ничего, что наутро Полли нипочем не могла проснуться. Весь первый день у бабушки она провела словно во сне.

Это был ветреный осенний день. Листья в бабушкином саду облетали с деревьев и кружились в воздухе. Девочки носились по саду и ловили их. Нина провизжала, мол, каждый пойманный лист – это счастливый день. Полли поймала всего семь. Нина – тридцать пять.

– Однако же целая неделя. Надо ценить то, что есть, – по обыкновению суховато сказала бабушка, когда они, запыхавшись, ворвались в дом показать ей добычу.

Она дала им молока с печеньем. Бабушка и сама всегда напоминала Полли печенье. В ней было что-то хрусткое и суховатое – пока не распробуешь, зато потом раскрывается вкус. И в кухне у бабушки всегда пахло печеньем, веяло орехово-масляным ароматом, какого никогда не бывало в других кухнях.

Пока Полли упивалась ароматом, Нина вспомнила: сегодня Хеллоуин! Она постановила, что им с Полли необходимо нарядиться верховными жрицами, и потребовала найти длинные черные балахоны.

– С нашей Ниной не соскучишься, – заметила бабушка и отправилась искать подходящие наряды.

Вернулась она с двумя старыми черными платьями и темными занавесками. Лениво и без особого пыла помогла Нине и Полли одеться. А потом выставила их за дверь.

– Идите покрасуйтесь перед соседями, – велела она. – Пусть встряхнутся.

Некоторое время Нина и Полли горделиво расхаживали по улице туда-сюда. Больше всего на свете Нина напоминала толстую, как бочка, монашку, а платье обтягивало ей коленки. Зато на Полли платье сидело хорошо, разве что было длинновато. Соседи их, похоже, не оценили. Здешние дома – кроме нескольких маленьких, вроде бабушкиного, – были большие и стояли далеко от дороги, отгороженные деревьями, растущими вдоль улицы, и поглядеть на верховных жриц никто не вышел, хотя Нина хохотала, визжала и вскрикивала всякий раз, когда ее тюрбан сдувало ветром. Они прошествовали к большому особняку, в который упиралась улица, и заглянули через решетчатые ворота во двор. Особняк назывался Хансдон-хаус – это было высечено на каменных колоннах по обеим сторонам ворот. Внутри Нина и Полли увидели длинную подъездную дорожку, заваленную опавшими листьями, и прямо на них, хрустя гравием, медленно надвигался сверкающий черный катафалк, заваленный цветами.

При виде катафалка Нина с воплем пустилась наутек – тюрбан у нее развязался и волочился по земле следом.

– Держись за воротник! Держись за воротник, пока не увидишь зверя на четырех лапах!

Они вломились в бабушкин сад, где, по счастью, на ограде сидела Трюфля – черно-белая бабушкина кошка. Так что все обошлось. Дурная примета уже не сбудется, можно отпустить воротник и освободить руки.

– Ну а теперь что будем делать? – напористо спросила Нина.

Полли все не могла просмеяться – Нина ужасно ее развеселила.

– Не знаю, – ответила она.

– Придумай что-нибудь! Что вообще делают верховные жрицы? – не отставала Нина.

– Откуда я знаю? – сказала Полли.

– Знаешь-знаешь! – напирала Нина. – Думай, а то я больше не буду с тобой играть!

Нина вечно шантажировала этим Полли. И Полли всегда попадалась.

– Ой… ну… устраивают процессии и приносят человеческие жертвы, – выдавила она.

Нина радостно загоготала:

– И мы! Мы тоже! Наша жертва – покойник в катафалке! А потом?..

– Э-э… – протянула Полли. – Надо ждать, пока боги примут жертву. И… точно! Пока мы будем ждать, придет полиция и арестует нас за убийство!

Нине это понравилось. Она взвизгнула и вприпрыжку унеслась за бабушкин дом, крича, что ее преследует полиция. Когда Полли догнала ее, она лезла через каменную ограду в соседний сад.

– Что ты делаешь? – спросила Полли, от смеха еле выговаривая слова.

– Убегаю от полиции, а ты как думаешь? – отозвалась Нина.

Глупо хихикая, она взобралась на ограду, и там ее черный балахон порвался с громким треском, похожим на выстрел.

– Ой! – завопила Нина. – В меня попали!

Она спустила ноги с ограды и исчезла – затрещали трухлявые доски.

– Давай лезь сюда! – донесся из-за стены Нинин голос. – А не полезешь – не буду с тобой дружить!

Как обычно, угроза подействовала на Полли. Не то чтобы она всерьез опасалась, что Нина перестанет с ней дружить (хотя все-таки немного побаивалась). Просто в то время Полли без Нининых угроз не могла преодолеть свою робкую, благовоспитанную натуру и отважиться на настоящие авантюры. Вот почему она бесстрашно перескочила через ограду и благодаря Нине угодила на соседский дровяной навес.

После этого утро стало еще больше похоже на сон, причем сон отменно дурацкий. Нина с Полли промчались через целую вереницу садов. Одни были ухоженные и светлые, и через них они пробегали без остановки; другие совсем заросли, и в них можно было таиться и красться. В одном саду повсюду висели веревки с бельем, и Полли с Ниной пришлось пробираться за развевающимися простынями, пока кто-то снимал с веревки кальсоны. Нина и Полли давились от хохота – они очень боялись, что их поймают, и при этом, как часто бывает во сне, почему-то были уверены: никто их не тронет. Девочки давно потеряли в чьем-то саду свои тюрбаны из занавесок, но все равно неслись как безумные и почему-то не могли ни остановиться, ни повернуть назад. Правда, саду в десятом Нина выдумала, куда они так спешат. Мол, впереди шоссе: она слышит шум машин. От этого они окончательно потеряли голову, бросились вперед, про мчались по крышам ветхих дощатых сараев, которые скрипели и трещали под ногами, и спрыгнули с ограды в какую-то рощу. Нина ринулась в просвет между деревьями, радостно гогоча, и Полли на несколько секунд потеряла ее из виду.

Когда Полли тоже выскочила в просвет, это оказалось никакое не шоссе. Она очутилась на гравийной подъездной дорожке возле незнакомого особняка. Дверь особняка была открыта, и за ней Полли увидела Нину – та удалялась вглубь дома по коридору, обшитому полированным деревом.

– Ну Нина дает! – прошептала про себя Полли.

На миг ей стало страшно идти за Ниной. Но ее не покидало ощущение, будто это происходит во сне. Она представила себе, сколько всего наговорит ей Нина, если она не пойдет в дом и спрячется в роще, – и на цыпочках пронеслась через двор, только гравий прошуршал. Оказавшись в доме, где густо пахло мастикой для пола и духами, Полли осторожно двинулась по коридору.

Тут все стало совсем как во сне. Коридор вывел Полли в роскошный зал высотой в несколько этажей. По одной стене зигзагом шла белая лестница, и на каждом изломе была забранная перилами площадка с дверью. Повсюду стояли огромные расписные фарфоровые кувшины – в самый раз для сорока разбойников из сказки про Али Бабу. Там Полли встретил какой-то человек. Как бывает иногда во сне, он словно бы поджидал ее. Видимо, это был слуга: он был во фраке и держал в руках поднос с бокалами. Когда человек двинулся к ней, Полли дернулась – хотела убежать, – но он не сказал ничего ужасного, лишь спросил:

– Оранжада, мисс? Думается, для шерри вы еще слишком юны.

И выставил поднос перед собой.

От этого Полли сразу почувствовала себя королевой. Она протянула грязную руку и взяла бокал с оранжадом. В нем звякал лед и плавал ломтик настоящего апельсина.

– Благодарю вас, – проговорила она величественно, как подобает королеве.

– Прошу вас, мисс, пройдите налево, в эту дверь, – сказал слуга.

Полли послушалась. Ей показалось – иначе нельзя. Правда, в глубине души она сомневалась, что поступает правильно, но все равно ничего не могла поделать. Прижав звякающий бокал к груди, Полли, словно королева в черном платье, прошествовала в большую комнату, застланную коврами. В свете осеннего солнца за рваными облаками комната казалась выцветшей; она была заставлена неровными рядами мягких стульев. Кругом толпились и вполголоса беседовали люди с бокалами в руках. Все они были в темном и выглядели крайне респектабельно – и все до единого были взрослые. Никто из них не обратил на Полли ни малейшего внимания. Нины в комнате не оказалось. Правда, Полли и не рассчитывала ее увидеть. Очевидно, Нина взяла и исчезла – ведь во сне так случается сплошь и рядом. Зато Полли увидела ту даму, которую сначала приняла за Нину из-за длинного черного платья с разрезом: она стояла на фоне тускло-зеленого сада, видневшегося за окном, и разговаривала с каким-то очкариком с высоко поднятыми плечами. Все кругом было тусклое и приглушенное, словно тут жили одни старики.

– Если ты так поступишь, я буду очень недовольна, – подслушала Полли слова дамы, обращенные к очкарику.

Дама говорила полушепотом, вежливо-превежливо, но все равно это прозвучало точь-в-точь как любимая Нинина угроза, только гораздо злее.

Следом за Полли в комнату потянулось еще много народу. Она отошла с дороги и, по-прежнему прижимая к себе бокал с оранжадом, села в заднем ряду на жесткий стул с прямой высокой спинкой. Полли сидела и смотрела, как комната, словно во сне, наполняется шепчущимися людьми в темной одежде. В толпе оказался и один ребенок, мальчик. Он был в сером костюме и выглядел не менее респектабельно, чем все остальные, и вообще был ужасно взрослый – лет четырнадцати, решила Полли. Мальчик ее не заметил. И никто не заметил, кроме того очкарика. Он неуверенно поблескивал очками в ее сторону, пока дама в черном с ним разговаривала: Полли это сразу увидела.

Тут, похоже, начался следующий этап. Какой-то деловитый и важный господин стремительно прошагал через комнату и сел в кресло лицом к собравшимся. Все остальные тоже расселись – быстро и тихо, крутя головами, чтобы не угодить мимо стула. Пока они ерзали, устраиваясь, в комнате стояли шорох и шелест и слышались быстрые шаги: это тот очкарик с высоко поднятыми плечами искал себе место. Все сердито косились на него. Он слегка ссутулился – еще бы не ссутулиться, когда все на тебя смотрят, – и в конце концов сел у самой двери, за несколько стульев от Полли.

Важный господин с громким хрустом развернул большой лист бумаги. «Официальный документ», – подумала Полли.

– Итак, дамы и господа, прошу внимания, сейчас я оглашу последнюю волю покойной.

«Ой, мамочки!» – подумала Полли. Ощущение сонной безопасности тут же улетучилось, и лед в бокале загремел: Полли внезапно поняла, куда попала и что натворила. Это же тот самый Хансдон-хаус, где они с Ниной видели катафалк. Здесь кто-то умер, а она вломилась на похороны. Из-за черного наряда никто не понял, что она забрела не туда. А когда поймут – ой, что с ней сделают! Она сидела в ожидании расправы, стараясь не греметь льдом в бокале, и слушала голос адвоката: он читал пункты о том, кому что достанется согласно «последней воле и завещанию миссис Мейбл Татианы Лерой-Перри, которая, находясь в здравом уме и твердой памяти…», – и Полли была уверена, что все это чужие тайны и ей вообще не полагается его слушать.

Голос адвоката жужжал и жужжал, и Полли все больше убеждалась: ей нельзя это слушать, завещание не предназначено для посторонних ушей. Она чувствовала, как после каждого пункта по рядам молчаливых слушателей прокатываются волны – волны гнева, раздражения, глубокого возмущения и один-два всплеска безудержной радости. Возмущение, видимо, было вызвано тем, что очень уж много всего отходило «моей дочери миссис Юдоре Мейбл Лорелее Перри-Линн». Даже если покойная отписывала часть наследства кому-то другому, например «моему двоюродному брату Мортону Перри-Лерою» или «моей племяннице миссис Сильвии Нуале Лерой-Перри», завещание то и дело передумывало и тоже отдавало эту часть миссис Перри-Линн. Радость возникала в тех редких случаях, когда что-нибудь ценное случайно получал кто-то другой, например Роберт Гудмэн Лерой-Перри или Себастьян Ральф Перри-Лерой. Полли подумала: вдруг то, что она все это слушает, вообще преступление? Попробовала не слушать – это оказалось несложно, поскольку завещание было кошмарно занудное, – но тогда ею мало-помалу овладела тоска.

Полли все не могла собраться с духом, чтобы встать и тихонько выйти. Это было бы легче легкого, если бы тот очкарик не надумал сесть у нее за спиной, у самой двери. Полли украдкой обернулась – вдруг получится выскользнуть – и перехватила устремленный на нее взгляд: похоже, очкарик не понимал, кто она такая. Полли поспешно отвернулась и притворилась, будто слушает завещание, однако по-прежнему чувствовала на себе взгляд очкарика. Лед в ее бокале таял. Тут началась особенно скучная часть завещания про «следует оформить опеку над имуществом». Очкарик, сидевший у двери, поднялся. Голова у Полли повернулась сама собой, против ее воли, будто на пружинке, – да, очкарик по-прежнему смотрел на нее, прямо на нее. Глаза за стеклами очков уставились ей в лицо и словно бы поманили за собой, еле заметно указав в сторону двери.

«Пойдем отсюда, – сказал этот взгляд. – Прошу тебя», – добавил взгляд вежливо, но настойчиво.

Полли поняла: ее поймали на месте преступления. И кивнула в ответ. Осторожно поставила бокал с растаявшим в оранжаде льдом на соседний стул и соскользнула на пол. Очкарик протягивал ей руку, чтобы она никуда не делась. Полли обреченно взяла эту руку. Рука была большая, даже огромная, длиннющие пальцы целиком оплели ладошку Полли. Рука потянула ее – и они тихонько вышли за дверь, в зал с зигзагообразной лестницей.

– Тебе не понравился оранжад? – спросил очкарик, когда голос адвоката затих вдали и превратился в мерный гул прибоя.

Полли помотала головой. От страха она потеряла дар речи. Из зала вела арка. В комнате за аркой Полли увидела слугу – тот расставлял хрусталь на большом полированном обеденном столе. Полли так и подмывало закричать, позвать слугу, заставить его объяснить, что она не виновата, ведь это он впустил ее на похороны, – но она не сумела выдавить ни звука. Большая рука тянула ее вперед, в коридор, по которому Полли сюда пришла. Проходя по коридору, Полли обвела его глазами – хотела в последний раз увидеть все это великолепие. От тоски она стала мечтать, как запрыгивает в кувшин из сказки про Али Бабу и прячется там до тех пор, пока все не разойдутся. Но тут вдруг оказалось, что они уже вышли в боковой проход, в конце которого маячила открытая дверь, а за ней – деревья на ветру. Голоса адвоката было уже не слышно.

– Ты не замерзнешь на улице в этом платье? – вежливо спросил очкарик, державший ее за руку.

Подобная вежливость заслуживала ответа. Дар речи вернулся.

– Нет, спасибо, – понуро отозвалась Полли. – У меня под ним обычная одежда.

– Очень предусмотрительно, – похвалил очкарик. – Тогда можно выйти в сад.

Они шагнули за порог, и ветер облепил ноги Полли подолом черного платья и взметнул ей волосы. С волосами очкарика он ничего такого сделать не мог – они были по-стариковски прилизаны, – поэтому ограничился тем, что вздыбил бесцветные пряди и захлопал полами темного пиджака. Очкарик поежился. Полли обрадовалась: вот сейчас он ее отпустит и уйдет восвояси в дом. Однако очкарик, очевидно, захотел лично проследить, чтобы она покинула территорию особняка. Он повел Полли направо. Ветер ринулся им в лицо.

– Так-то лучше, – сказал очкарик. – Надо было мне исхитриться и прихватить заодно беднягу Себастьяна. Он там совсем заскучал, не меньше тебя. Жаль, он не сообразил сесть поближе к двери.

Полли повернулась и возмущенно уставилась на очкарика снизу вверх. А он улыбнулся ей сверху вниз. Полли поспешно улыбнулась в ответ, уповая на то, что он сочтет ее застенчивой, и снова подставила лицо ветру, чтобы все обдумать. Выходит, очкарик решил, будто она на похоронах по праву. Просто хотел ее выручить.

– Вам тоже стало скучно, да? – сказала она. – Не то слово, – подтвердил он и выпустил ее руку.

Тут бы Полли и убежать. И, вспоминая тот день девять лет спустя, она подумала, что убежала бы, если бы и вправду считала, что он просто хотел ее выручить и больше ничего. Однако по его голосу стало ясно: на похоронах ему гораздо тоскливее, чем самой Полли. Она вспомнила, как разговаривала с ним та дама, которую она приняла за Нину, и как смотрели на него другие гости, когда он ходил по комнате и искал себе место. Полли поняла, что он нарочно сел у самой двери, и она почувствовала – именно почувствовала, а не подумала: если она сейчас убежит, он должен будет вернуться туда. А Полли стала для него предлогом уйти.

Вот она и осталась. Ей пришлось наклоняться против ветра, чтобы поспевать за очкариком, пока они брели под потрепанными, почти совсем опавшими розовыми кустами, а ветер осыпал их белыми лепестками.

– Как тебя зовут? – спросил очкарик.

– Полли.

– Полли, а дальше?

– Полли Уиттакер, – сказала Полли не подумав. Тут она, конечно, спохватилась, что на этих похоронах положено иметь фамилию вроде Лерой, Перри, Перри-Лерой или Лерой-Перри, как все те, кто получил наследство по завещанию, и стала отвираться: – Понимаете, я приемная. На самом деле я из другой ветви.

– Еще бы, – кивнул очкарик. – С такими-то волосами.

– А вы из какой ветви? – мгновенно нашлась Полли, чтобы отвлечь его от дальнейших расспросов.

Она схватила прядку растрепавшихся волос и нервно прикусила ее.

– Честно говоря, ни из какой, – ответил очкарик, пригибая голову под шипастой веткой. – Покойница – мать моей бывшей жены, вот я и подумал, что надо прийти. Но я здесь чужой.

Полли вздохнула с облегчением. Да, он отвлекся.

– Меня зовут Томас Линн, – сказал очкарик. – И то и другое – фамилия? – уточнила Полли. – Тут у всех такие паровозы с вагончиками…

Очкарик издал короткий смешок, который тут же поспешил подавить, словно ему было неловко смеяться на похоронах.

– Нет-нет. Только вторая часть.

– Значит, мистер Линн, – сказала Полли. Она перестала придерживать волосы, которые так и летали у нее вокруг лица, и под их прикрытием пристально рассмотрела очкарика, пока они шли по глубоко вросшим в землю ступеням. У длинных волос свои преимущества. Очкарик был высокий и худой, к тому же при каждом шаге круглая бесцветная голова вжималась в плечи и от этого казалась еще меньше, – хотя, может быть, еще и из-за расстояния: очкарик был высоченный, и голова его маячила где-то далеко-далеко в вышине. Ни дать ни взять долговязая черепаха. К тому же еще и очки. Лицо за очками было доброе и симпатичное. Полли решила, что этот мистер Линн очень милый.

– Мистер Линн, – спросила она, – а что вы больше всего любите делать?

Черепашья голова изумленно развернулась к ней.

– Я как раз хотел спросить то же самое у тебя! – Хоп! – воскликнула Полли и рассмеялась, глядя на него снизу вверх.

Конечно, она прекрасно понимала, что беззастенчиво кокетничает с мистером Линном. Видела бы ее мама – обязательно наградила бы долгим тяжелым взглядом. Зато, утешила себя Полли, она сумела отвлечь мистера Линна от излишних размышлений о том, какое отношение она имеет к похоронам, и вообще она уже твердо решила, что мистер Линн славный. А кокетничала Полли лишь с теми, кто ей нравился. И вот когда они протискивались между двумя давно не стриженными живыми изгородями из лаванды, она ответила:

– Конечно, я люблю кричать, бегать, драться и шутить, но больше всего я люблю… в кого-нибудь превращаться.

– Превращаться? – переспросил мистер Линн. – Как это?

Голос у него был озадаченный и печально-задумчивый.

– Ну, придумывать вместе с кем-нибудь всякие геройские подвиги, а потом раз – и совершать их, – пояснила Полли.

Черепашья голова вежливо повернулась к ней. Полли стало ясно: мистер Линн ничего не понял. Придется объяснять ему, как это делается. Ей очень хотелось рассказать о том, что она попала на похороны, когда играла в верховную жрицу, за которой гонится полиция. Но она не осмелилась.

– Сейчас расскажу, – торопливо заговорила Полли. – Вот представьте себе, что вы на самом деле совсем не вы. На самом деле вы кто-то совсем другой.

– Кто же? – покладисто спросил мистер Линн.

Лучше бы он оказался как Нина и пригрозил, что не будет с ней дружить, если она ему не подскажет. Воображение Полли работало только из-под палки. А теперь ей в голову лезла сплошная скукотища.

– У вас лавка скобяных товаров, – в отчаянии пролепетала Полли. И добавила, чтобы немного приукрасить сказанное: – Очень-очень хорошая лавка скобяных товаров в очень красивом городке. И зовут вас на самом деле Томас Пайпер – Томас Трубач. Понимаете, у вас имя как в той песенке, ну, вы знаете: «Том, Том, сын трубача».

Мистер Линн улыбнулся:

– Удивительное совпадение: мой отец был профессиональным флейтистом. Итак, я торгую гвоздями, ведрами и щетками для каминных труб. А еще чем?

– Граблями, вилами и лопатами, – ответила Полли. – Каждое утро вы выходите и развешиваете свой товар вокруг двери, а на тротуаре выставляете бочки и тачки.

– Чтобы прохожие о них спотыкались и стукались. Понятно, – сказал мистер Линн. – А дальше? Я люблю свою работу?

– Не очень, – ответила Полли. Мистер Линн здорово ей подыгрывал: воображение у нее заработало с новой силой. Здесь, между высокими кустами лаванды, ветер стих, и ей стало гораздо спокойнее. – Вам скучновато, но это ничего, ведь вы торгуете в лавке лишь для вида. На самом деле вы супергерой, ужасно сильный и бессмертный…

– Бессмертный?! – оторопел мистер Линн. – Ну, почти, – сказала Полли. – Вы можете прожить много сотен лет, если вас не убьют в каком-нибудь супергеройском сражении. Ваше настоящее имя – Тан-Кул, а я ваша помощница.

– А ты помогаешь мне и в лавке или только когда я супергерой? – уточнил мистер Линн.

– Нет. Я – это я, – сказала Полли. – Пока я только учусь на супергероя. И сопровождаю вас на супергеройские подвиги.

– Значит, надо, чтобы ты жила поблизости, – заметил мистер Линн. – Где эта моя лавка? Здесь, в Мидлтоне? Лучше – здесь, тогда я смогу забирать тебя, когда отправляюсь на подвиги.

– Нет, вы живете в Стоу-на-Излучине, – уверенно возразила Полли.

С игрой всегда так. Стоит начать – и все само сочиняется.

– Неудобно, – огорчился мистер Линн.

– И правда, – согласилась Полли. – А хотите, я устроюсь работать в вашу лавку и притворюсь, будто и в настоящей жизни я тоже ваша помощница? Ну, например, когда я узнала, где вы живете, то проделала длинный путь в много-много миль из Мидлтона, лишь бы быть рядом с вами.

– Уже лучше, – одобрил мистер Линн. – А еще ты прибавила себе лет, чтобы не ходить в школу. Думаю, для хорошего начинающего супергероя это пара пустяков. Как тебя зовут, когда мы с тобой занимаемся супергеройскими подвигами?

– Геро, – ответила Полли. – Это настоящее имя! – запротестовала она, когда черепашья голова резко наклонилась и уставилась на нее. – Так звали прекрасную девушку из книги, которую я читаю каждый вечер. Один человек все время переплывал море, чтобы увидеться с ней.

– Я знаю, – кивнул мистер Линн. – Просто не ожидал, что и ты знаешь.

– И еще это шутка такая, «Геро – герой», – пояснила Полли. – Про героев и супергероев я знаю все – читала в книге.

– Да-да, вижу, – сказал мистер Линн и даже улыбнулся. – Однако мы еще о многом не договорились. Например…

При этих его словах они протиснулись между серыми кустами лаванды и очутились на лужайке с провалом пустого пруда посередине. Их шаги вспугнули коричневую птицу – она низко пролетела над травой, пронзительно, визгливо вскрикивая. Подул ветер, и опавшие листья разбежались по бетонному дну пруда, а за ветром последовал луч солнца, промчавшийся по лужайке.

– Например… – повторил мистер Линн и умолк.

Солнечный луч достиг сухого пруда. На один мимолетный миг игра света и тени наполнила пруд прозрачной водой. От солнца по дну пруда прошла яркая переливчатая зыбь, и Полли готова была поручиться, что опавшие листья перестали кувыркаться по бетону и всплыли на поверхность, живые, зеленые – на миг. Потом солнечный луч скользнул дальше, и снова перед ними был всего лишь прямоугольник сухого бетона. Мистер Линн тоже все видел. Полли это почувствовала: он сразу замолчал.

– Супергерои всегда видят такое, – сказала Полли, чтобы он не пугался.

– Наверняка, – задумчиво согласился мистер Линн. – Конечно. Ведь мы с тобой оба супергерои. А теперь скажи мне, что происходит, когда нас призывают на супергеройские подвиги? Вот я сижу у себя в лавке, продаю гвозди. Мы с тобой хватаем по пиле… хотя нет, лучше по топору… и бежим на улицу. Куда мы направляемся? Что мы делаем?

Пока Полли размышляла, они миновали пруд. – Мы идем убивать великанов и драконов и вообще, – сказала она.

– Куда? В супермаркет на углу? – спросил мистер Линн.

Полли сообразила, что он отнесся к ее ответу без должного уважения.

– Не умничайте! – огрызнулась она, словно на Нину. – Я знаю, что мы именно из таких супергероев, а не из тех, которые побеждают чокнутых профессоров, но я же не могу знать все! Давайте вы тоже рассказывайте, раз вы столько всего знаете! Вы ведь только притворялись, будто не знаете, что такое в кого-нибудь превращаться, да?

– Не совсем, – проговорил мистер Линн, галантно раздвигая перед Полли мокрые ветки какого-то хвойного куста. – Я уже много лет ничем таким не занимался. По сравнению с тобой я – новичок. Честно говоря, я бы предпочел тоже быть начинающим супергероем. Может быть, так и сделаем? Например, ты окажешься рядом, когда я одолею своего первого великана, и, возможно, именно благодаря тебе он не раздавит меня в лепешку.

– Пожалуйста, – смилостивилась Полли. Мистер Линн держался робко-робко, и Полли почувствовала себя страшной злюкой: зря она на него огрызнулась.

– Спасибо, – произнес он, будто она и вправду оказала ему честь. – Это наводит меня на следующий вопрос. Известно ли мне о своей тайной жизни супергероя, когда я сижу и торгую скобяными товарами? Или нет?

– Сначала – нет, – обдумав его слова, ответила Полли. – Вы ужасно удивились и решили, будто вам вообще мерещится. Но потом быстро привыкли.

– Хотя поначалу я был в полном недоумении и ломился не разбирая дороги, – согласился мистер Линн. – Нам обоим пришлось многому научиться. Да-да, так, наверное, и было. Ага, а теперь вернемся к моей жизни лавочника в Стоу-на-Излучине. Я живу один?

– Нет, я тоже поселилась у вас, когда переехала, – ответила Полли. – Но у вас, конечно, есть жена, ее зовут Эдна…

– У меня нет жены, – сказал мистер Линн. Сказал он это негромко и спокойно, словно кто-то спросил у него, есть ли в доме масло, а он открыл холодильник и масла не нашел. Но Полли сразу поняла: нет – значит нет, и точка.

– Кто-то должен быть! – заспорила она. – Какая-то тетенька – ее зовут Эдна, точно-точно! – она вами командует, отравляет вам жизнь, и считает дураком, и не дает вам денег, и сваливает на вас всю работу…

– Квартирная хозяйка, – предложил мистер Линн.

– Нет, – отрезала Полли.

– Тогда сестра, – сказал мистер Линн. – Сестра годится?

– Я в сестрах не разбираюсь! – уперлась Полли.

Они бродили по запущенному саду и спорили про Эдну. В конце концов Полли поняла, что придется уступить, и сделала Эдну сестрой. Мистер Линн был спокоен, но непоколебим и не уступил Полли ни дюйма. Почти во всем остальном он соглашался с Полли, но тут – нет.

– Я должен убивать драконов? – спросил мистер Линн умиротворяющим тоном, когда они подошли к дому откуда-то сзади.

– Да, – ответила Полли. – Такие супергерои, как мы, этим и занимаются.

– Но ведь обычно у драконов очень занятный характер и к тому же достаточно веские причины вести себя именно так, а не иначе, стоит только разобраться, – заметил мистер Линн. – Более того, все истребители драконов, о которых я слышал, плохо кончили.

– Не трусьте, – резко сказала Полли. – Святой Георгий в моей книге кончил хорошо.

– Какой же из меня святой Георгий? – возразил мистер Линн. – У него не было очков!

Это была правда, хотя Полли всегда представляла себе святого Георгия высоким и худым, как мистер Линн. А сам мистер Линн совсем приуныл, и ей даже стало немного совестно.

– Тогда отложим дракона на потом, когда как следует всему научимся.

– Отличная мысль, – обрадовался мистер Линн. – А теперь подойди-ка сюда. Думаю, тебе понравится.

Невзирая на порывистый ветер, он повел ее по лужайке к дому. Там были три каменные ступени, ведущие к запертой двери. По обе стороны ступеней стояло по невысокой каменной колонке, и на каждой – по каменной вазе. Мистер Линн раскинул руки и взялся за обе вазы.

– Смотришь? – спросил он и замер между ваз, по-прежнему сутулясь.

«Прямо как Самсон в моей книге, когда собирается обрушить храм», – подумала Полли.

– Да, – ответила она. – А что?

– Гляди.

Рука мистера Линна на правой вазе задвигалась. Ваза медленно повернулась, еле слышно заскрипев. Два, три тяжелых поворота – и она остановилась. Теперь Полли увидела, что на вазе вырезаны буквы.

– HERE – ЗДЕСЬ, – прочитала она.

– Гляди дальше, – сказал мистер Линн. Большая левая ладонь повернула другую вазу.

Та провернулась куда легче. Сначала было видно лишь смазанное гранитно-серое пятно. Потом ваза заскрипела, замедлила вращение и остановилась, и на ней тоже проступили буквы.

– NOW – СЕЙЧАС, – прочитала Полли. – ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС. А что это значит?

Мистер Линн раскрутил обе вазы. Одна вращалась медленно, со скрипом и скрежетом, другая – быстро, расплываясь в воздухе. А остановились они одновременно.

WHERE – КУДА – значилось на левой вазе. NOW – СЕЙЧАС – гласила надпись на правой.

Мистер Линн снова раскрутил вазы. На этот раз, остановившись, они показывали NO и WHERE.

– Ой, понимаю! – воскликнула Полли. – NOWHERE – НИГДЕ! Вот здорово придумано!

Она отбежала в сторону, оглядела вазы и убедилась, что на них опять написано NOWHERE – НИГДЕ, но теперь оттуда, где она стояла, на левой вазе виднелось только NOW, а на правой HERE. На самом деле на обеих было вырезано NOWHERE – НИГДЕ, но буквы на каждой вазе расставили так, чтобы нельзя было прочитать слово целиком. Полли это проверила – поднырнула под рукой мистера Линна, повертела головой и изучила буквы на обратной стороне ваз.

– Да, точно, – подтвердил мистер Линн. – На самом деле на обеих вазах высечено НИГДЕ.

Он еще раз крутанул вазы – медленную скрипучую и быструю бесшумную, – и на этот раз, остановившись, они показали ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС.

– Супергерои всегда видят такое, – сказал мистер Линн.

– Это, наверное, какое-нибудь колдовство, – кивнула Полли, чтобы поддразнить его.

– Наверняка, – ответил он.

Похоже, он тоже ее поддразнивал.

Тут они одновременно обернулись – Полли даже не успела понять почему. За спиной у них стоял мальчик, который был на похоронах, – по-прежнему аккуратный и прилизанный, несмотря на ветер. Может быть, он фыркнул, вот они и обернулись. Так или иначе, вид у него был крайне презрительный.

– А, привет, Себ, – сказал мистер Линн. – Тоже улизнул, да?

– Там уже все кончилось, – высокомерно ответил мальчик.

– Правда? Вот и славно! – сказал мистер Линн.

Мальчик ничего не ответил, а просто повернулся и ушел. На лице у мистера Линна отразился лишь намек на обиду.

– Какой невоспитанный мальчик! – воскликнула Полли, надеясь, что мальчик услышит ее слова.

Однако тот шагал очень быстро и, не успела она договорить, скрылся за углом дома.

– Кем он вам приходится? – спросила она. – Это сын какого-то родственника Лаурели, довольно дальнего, – сказал мистер Линн.

Он задумчиво и грустно глядел вслед мальчику, и Полли от этого сделалось не по себе. Но когда он снова посмотрел на нее сверху вниз, глаза у него были веселые.

– По-моему, можно рискнуть и вернуться, – сказал он. – Говорят, мне позволено взять себе несколько картин из коллекции старой дамы. Поможешь выбрать? – Он протянул Полли руку и улыбнулся.

Полли едва не взяла протянутую руку. Потом попятилась. Мистер Линн так и застыл с неловко протянутой рукой, улыбка на его лице погасла, и взгляд сделался озадаченным и куда более обиженным, чем в ответ на грубость Себа.

– Что случилось? – спросил он.

От этого Полли почувствовала себя не только злюкой, но еще и врушкой.

– Я не родственница! – выпалила она. Щеки у нее запылали. – Я там оказалась по ошибке. Думала, Нина… В общем, повела себя как дурочка, понимаете?

– Что-то подобное я и подозревал, – грустно ответил мистер Линн. – Значит, не пойдешь?

– П-пойду… если вы хотите, – пролепетала Полли.

– Я был бы тебе очень признателен, – сказал мистер Линн.

Руку он так и держал протянутой. Полли взяла ее – на седьмом небе от счастья, что сказала ему правду, – и они обошли дом вслед за Себом.

– Итак, мой первый великан появится в супермаркете в Стоу-как-его-там, – сказал мистер Линн, когда они свернули за угол.

– Не слишком крупный, а то он туда не поместится, – успокоила его Полли.

С этой стороны дома располагался пышный парадный вход. Перед ним была просторная гравийная площадка, где стояли машины. Наверное, те самые, звук которых они слышали, когда Нина решила, будто они бегут к шоссе. Полли задумалась, где же Нина, но собственные приключения так увлекли ее, что беспокоиться за Нину было уже некогда. Из открытой парадной двери Ханс дон-хауса не спеша текли люди в темной одежде и с траурными по случаю лицами и расходились по площадке. Кто-то вышел просто подышать. Остальные рассаживались по машинам и разъезжались.

Полли с мистером Линном прошли вдоль стены к парадной двери.

– Даже про маленького великана обязательно напишут в местных газетах, – рассудил мистер Линн. – Что мы скажем журналистам?

– Прессу предоставьте мне, – важно отозвалась Полли.

Пожалуй, это был странный разговор. Возможно, именно поэтому люди, выходившие из дома, так недружелюбно на них смотрели. Кое-кто притворялся, будто не замечает Полли и мистера Линна. Кое-кто бросал: «Привет, Том», но говорил это хмуро и неохотно – и поднимал бровь на Полли, а потом отворачивался. Когда Полли с мистером Линном протолкнулись наконец в роскошный зал, Полли уже поняла: их разговор тут ни при чем. Ей почему-то было ясно, что толпящиеся в зале люди – самые главные родственники. Все до единого мерили мистера Линна неодобрительными взглядами, если вообще давали себе труд его заметить, и отворачивались. Не успели Полли и мистер Линн пройти и до середины зала, как Полли окончательно перестала удивляться, что мистер Линн попросил составить ему компанию и повел с собой в дом.

Заговорил с мистером Линном всего один человек, и Полли он совсем не понравился. Он резко развернулся, прервав беседу с кем-то еще, специально чтобы исподлобья посмотреть на Полли с мистером Линном. Это был высокий грузный мужчина с черными набрякшими мешками под глазами.

– А, Том, увиливаешь, как обычно! – с наигранной веселостью заявил он.

Прозвучало это ничуточки не весело.

– Нет, Мортон, ты же видишь, я здесь, – сказал мистер Линн, виновато втянув голову в плечи.

– Вот и не уходи никуда, – сказал человек, – а то тебе не поздоровится.

Он расхохотался, притворившись, будто пошутил. Хохот был низкий и хриплый. Полли показалось, что он какой-то злокачественный – похож на приступ очень скверного кашля.

– Это Лаурель просила тебе передать, – добавил человек и снова обернулся к тому, с кем беседовал.

– Спасибо, – сказал мистер Линн ему в спину и потянул Полли за собой через зал.

Они очутились у подножия зигзагообразной лестницы, и тут путь им вежливо преградил слуга:

– Прошу прощения, сэр. Вы с барышней останетесь на обед?

– Я не… – начал мистер Линн. Потом осекся и в смятении посмотрел на Полли. Очевидно, он забыл, что ее здесь быть не должно. – Нет, – сказал он. – Мы скоро уходим, спасибо.

Слуга сказал: «Благодарю вас, сэр» – и ушел. Значит, мистер Линн не собирался слушаться того хохочущего человека. Что ж, Полли его не винила.

– Кто это был? – шепотом спросила она, когда они поднимались по лестнице.

– Наверное, приглашенный официант, – ответил мистер Линн.

– Да нет же, вот глупый! Тот, с черными мешками под глазами! – шепнула Полли.

Мистер Линн коротко и громко засмеялся и тут же виновато смолк.

– А, этот? Отец Себа, Мортон Лерой. Они с Лаурелью, скорее всего, поженятся. Картины вот здесь.

Полли надеялась, что они поднимутся по лестнице до самого верха и у нее получится исследовать верхние этажи Хансдон-хауса. Однако та комната, куда шел мистер Линн, оказалась на площадке на полпути – всего в одном коротком пролете от зала. Она была маленькая и пустая. На ковре остались отметины там, где долго стояла мебель, а потом ее убрали. Картины стояли прислоненные к стенам слева и справа, целыми пачками.

– Насколько я помню, среди них есть очень славные, – сказал мистер Линн. – Давай поставим все те, которые нам понравятся, к стене под окном, а потом решим, какие взять. Мне говорили, я могу взять шесть.

Едва они начали рассматривать картины, как Полли обнаружила, что у левой стены они гораздо интереснее. Она предоставила мистеру Линну смотреть картины на другой стороне и встала на колени лицом к левой стене, придерживая передние картины подбородком и животом, а задние перелистывая, словно страницы тяжелой книги. Полли нашла зеленую, солнечную картину, на которой люди в старинных одеждах устроили пикник в лесу; кроме этой картины, в той пачке были одни святые с потрескавшейся золотой краской на нимбах. В следующей пачке нашлась странная перекошенная панорама ярмарочной площади, очень красивый китайский рисунок с изображением коня и компания розово-голубых арлекинов на фоне моря. Полли сразу же поставила их к дальней стене. Первая картина в третьей пачке тоже ей понравилась. На картине в современной причудливой манере были изображены люди со скрипками. Под ней стояла большая сине-зеленая картина, где были сумерки и огонь и клубы дыма наплывали на огромный остов какого-то растения вроде тысячелистника на переднем плане. При виде этой картины Полли вскрикнула от восторга.

Мистер Линн тем временем говорил:

– Ни одной картины отсюда не помню. Вот взгляни. Правда, мрачнее некуда?

Полли развернулась, и мистер Линн показал ей продолговатую побуревшую картину или даже рисунок, на котором русалка тащила под воду мертвого на вид человека.

– Жуть, – кивнула Полли. – У них глупые рожи. А у человека слишком длинное туловище.

– Согласен, – сказал мистер Линн, – хотя, пожалуй, можно взять ее ради курьеза. Объясни, как ты попала в дом по ошибке.

Полли поднялась и осторожно перенесла скрипичную и дымную картины к окну.

– Нина первая начала, – проговорила она. – Но я, конечно, тоже хороша.

И она рассказала ему все про верховных жриц и как они перелезли через ограду бабушкиного сада и промчались через все остальные.

– Потом нам пришлось прятаться за бельем на веревке, – говорила она и тут увидела, что мистер Линн поднимается и неловко, суетливо отряхивает колени.

– О, привет, Лаурель, – сказал он.

В дверях стояла дама, которую Полли приняла за Нину. Теперь, вблизи, Полли бросилось в глаза, что Лаурель хорошенькая и пухленькая, а ее черный туалет явно очень дорогой. Волосы у нее были необыкновенные – легкие, летящие и непонятного цвета, то ли серые, то ли вообще бесцветные. Все это, а еще медово-приторная властность, которой так и веяло от Лаурели, подсказало Полли, что именно она – та самая, кому в наследство досталось почти все в этом доме. А по тому, как окостенело стоял мистер Линн, Полли поняла, что Лаурель еще и та самая бывшая жена, про которую он говорил. Полли удивилась, как ее угораздило принять Лаурель за Нину.

– Том, разве ты не слышал, что я тебя искала? – сказала Лаурель.

Прежде чем мистер Линн замотал головой – Полли с интересом отметила, что он собирается соврать, – взгляд Лаурели метнулся сначала к картинам, а потом к Полли. Взглянув Лаурели в глаза, Полли вскочила на ноги. Глаза были такие же светлые, как и волосы, но там, в светлоте, зияли черные дыры – Полли словно бы заглянула в туннель. И чувства в этих глазах было не больше, чем в туннеле, какое бы медово-приторное лицо ни строила Лаурель.

– Том, когда будешь выбирать картины, – сказала Лаурель, глядя на Полли, – не забудь: тебе можно брать только те, что там. – Она указала на правую стену, блеснув перстнями. – Картины у другой стены очень ценные, они должны остаться в семье.

После чего она повернулась и вышла на лестницу, причем умудрилась утянуть туда и мистера Линна. Дверь за собой они прикрыли, но не до конца. Полли стояла у окна и слышала обрывки того, что они говорили друг другу за дверью. Сначала до нее донесся легкий, медовый голос Лаурели:

– …Все спрашивают, Том, кто эта девочка.

На что мистер Линн промямлил:

– …Присматривал… нельзя же оставить одну…

Полли было ясно, что Лаурель недовольна; похоже, она обрадовалась, когда мистер Линн добавил:

– …Скоро уйдем. Мне надо успеть на поезд. Одно было понятно: мистер Линн очень следил за тем, чтобы не проболтаться Лаурели, кто такая Полли и как она сюда попала.

Полли прислонилась лбом к окну, глядя на стоящие на площадке машины, и думала, что теперь делать. Она была напугана. Она-то решила, раз мистер Линн сам пригласил ее вернуться в дом, значит это можно. А теперь поняла: нет, нельзя. Мистеру Линну пришлось недоговаривать и изворачиваться, чтобы прикрыть свою затею. Лаурель была очень страшная. Полли слышала, как они с мистером Линном ссорятся на лестничной площадке за дверью, – голос Лаурели позвякивал гневно и холодно, словно лед в оранжаде.

– Том, ты такой и есть, а думать можешь все, что хочешь!

И чуть-чуть погодя:

– Потому что я тебе сказала, вот почему!

А потом:

– Я всегда знала, что ты идиот, но это тебя не оправдывает!

Слушая все это, Полли начала не только бояться, но еще и злиться. Лаурель была настоящая шантажистка, несмотря на медовый голос. Полли направилась к картинам на другой стороне комнаты – тем, которые было позволено взять мистеру Линну. Да, Полли правильно догадалась: они не шли ни в какое сравнение с картинами у левой стены. Почти все были ужасные. Поскольку на площадке за дверью по-прежнему ссорились, Полли тихонько вернулась к картинам, которые прислонила к стене под окном. И ходила на цыпочках туда-сюда, подсовывая все хорошие, интересные картины, которые ей нравились, в пачки у правой стены, а несколько не самых ужасных переставила к стене под окном, будто их уже выбрали. Потом, чтобы все выглядело как раньше, Полли взяла ужасные картины, стоявшие у правой стены, и подсунула их в пачки у левой. В результате все окончательно перепуталось. Когда мистер Линн вернулся в комнату, хитроумная Полли уже стояла на коленях у правой стены и, желая отвлечься от невеселых дум о своем преступлении, изучала картину под названием «Бдение», где был изображен молодой рыцарь, погруженный в молитву у алтаря.

– Как вы считаете, он тоже начинающий супергерой? – спросила Полли у мистера Линна.

– Ой, нет. Поставь обратно, – ответил мистер Линн. – Тебе не кажется, что она слащавая?

– Немного есть, – бодро согласилась Полли и, не спеша пристраивая «Бдение» на место, из-за завесы волос наблюдала, как мистер Линн выбирает картины.

Вот так «Болиголов в огне» и оказался у Полли. Просмотрев перемешанные стопки, мистер Линн выбрал те же самые картины, которые до этого выбрала Полли. Он восклицал: «Ага, и эта здесь, а я и не знал!» или: «Надо же, а эту я помню!» Особенно он обрадовался причудливой картине со скрипками. Добравшись до картины с пожаром в сумерках, он улыбнулся и заметил:

– Эта фотография не идет у меня из головы. Когда я здесь жил, она висела у меня над кроватью. Мне всегда нравилось, как очертания болиголова повторяют контуры того куста в живой изгороди. Держи, – сказал он и сунул картину в руки Полли. – Возьми ее себе.

Полли оторопела. У нее еще никогда не было своей картины. И получить выгоду от своего преступления она не рассчитывала.

– Вы хотите сказать – насовсем?! – ахнула она.

– Конечно насовсем, – сказал мистер Линн. – Боюсь, она не очень ценная, зато будет нравиться тебе все больше и больше, вот увидишь. Возьми ее вместо медали за спасение жизни.

Полли попыталась поблагодарить его как положено, но он оборвал ее:

– Нет, не надо, лучше пойдем. Думаю, твоя бабушка уже волнуется.

Мистеру Линну пришлось самому нести картину Полли вместе со своими пятью. Иначе она на ходу била Полли по ногам и стекло могло треснуть. Все остальные гости уже сели за стол. Торопливо шагая через пустой зал рядом с мистером Линном, Полли слышала звон ножей и вилок. Вот и хорошо. Она понимала: если Лаурель встретит их на обратном пути, то сразу увидит, что мистер Линн взял не те картины.

Полли думала о Лаурели и потом, пока бежала рядом с мистером Линном по открытой всем ветрам дороге, и от этого почему-то сказала:

– Когда я устроюсь в лавку вам помогать, то переоденусь мальчиком. А вы притворитесь, будто ничего не знаете.

– Как пожелаешь, – кивнул мистер Линн. – Если для этого не придется остричь твои прекрасные волосы.

Прекрасные волосы развевались вокруг лица Полли и лезли в глаза и в рот.

– Ничего себе прекрасные! – сердито ответила она. – Я их ненавижу. Они меня бесят, и я мечтаю подстричься!

– Извини, – сказал мистер Линн. – Само собой. Это же твои волосы.

– Да ну! – вспылила Полли на пустом месте. – Вечно вы соглашаетесь! Вот вас и шантажируют все, кому не лень!

Они уже дошли до бабушкиной калитки.

– Отдайте картину, – надменно велела Полли. Мистер Линн не ответил, однако, отдавая ей картину, тоже выглядел довольно-таки надменно. Молчание было полно воя ветра и шелеста листьев и получилось очень недружелюбное. А вот бабушка, очевидно, поджидала Полли. Когда Полли пристроила картину под мышку и сумела отодвинуть засов калитки, парадная дверь распахнулась. Первой выбежала Трюфля. Она почему-то выгнула спину, задрала хвост и умчалась с глаз долой. Второй на крыльцо выплыла бабушка – вылитая маленькая герцогиня.

– Прошу в дом, – процедила бабушка. – Меня интересует, где она пропадала.

Полли с мистером Линном перестали мерить друг друга надменными взглядами и обменялись виноватыми. Они робко вошли следом за бабушкой в дом и потом в кухню. Там над полупустой тарелкой сидела Нина с набитым ртом и глядела на них круглыми глазами. Потом ей удалось запихнуть всю еду за одну щеку, и она проговорила:

– Куда ты подевалась?

– Да-да, – сказала бабушка хрустко, словно вафлю разломила. – Я тоже хочу это знать.

Мистер Линн переложил тяжелые картины в другую руку. Очки у него уныло блеснули.

– Полли была в Хансдон-хаусе, – признался он. – Она… э-э… забрела туда случайно. Там, понимаете, сегодня похороны. Она… э-э… когда читали завещание, мне показалось, ей стало немного не по себе, но она была вся в черном, и я не сразу сообразил, что ей там быть не полагается. А после этого, к сожалению, я сам ее немного задержал, поскольку попросил помочь мне выбрать картины.

Бабушка окинула пронзительным взглядом карих глаз узкую фигуру мистера Линна в темном костюме и его черный галстук – и, похоже, многое для себя уяснила.

– Да, – кивнула бабушка. – Я видела катафалк. Хоронили даму, верно? Выходит, наша красотка вломилась на похороны в чужой дом. А я должна поверить, будто вы за ней присматривали, так ведь, мистер…

– Он правда присматривал, бабушка! – закричала Полли.

– Линн, – сказал мистер Линн. – Полли прекрасная собеседница, миссис…

– Уиттакер, – мрачным эхом отозвалась бабушка. – Я, конечно, очень признательна, что вы уберегли ее от беды…

– Не сомневайтесь, ей ничего не угрожало, – вставил мистер Линн.

Бабушка продолжила фразу, словно мистер Линн ничего не говорил:

– …мистер Линн, однако какое отношение к происходящему имели вы? Вы торговец произведениями искусства?

– Нет-нет, – ответил мистер Линн, сильно занервничав. – Эти картины – всего лишь память о покойной миссис Перри, она отписала их мне в завещании. Мне о них почти ничего не известно, я ведь на самом деле музыкант…

– На чем играете? – спросила бабушка.

– На виолончели, – сказал мистер Линн. – В оркестре.

– В каком оркестре? – Бабушка была неумолима.

– В Британском филармоническом, – сказал мистер Линн.

– Тогда каким образом вы оказались на похоронах? – напирала бабушка.

– Я свойственник покойной, – объяснил мистер Линн. – Я был женат на дочери миссис Перри, мы в этом году развелись…

– Ясно, – оборвала его бабушка. – Что ж, спасибо, мистер Линн. Вы уже обедали?

Бабушка сказала это самым негостеприимным тоном, однако Полли поняла, что ей стало совестно. И вздохнула с облегчением. Полли было очень стыдно, что бабушка учинила мистеру Линну допрос.

Однако сам мистер Линн нервничал по-прежнему.

– Благодарю вас, нет, я перекушу на станции, – сказал он. – Мне надо успеть на поезд в два сорок. – Он исхитрился поддернуть рукав пиджака и изогнул шею, чтобы заглянуть за связку картин и посмотреть на часы. – К вечеру я должен быть в Лондоне, у меня концерт, – пояснил он.

– Тогда бегите, – посоветовала бабушка. – Или вам на станцию Мейн-Роуд?

– Нет, на Майлс-Кросс, – ответил мистер Линн. – Мне пора.

И он ушел – кивнул Полли и Нине, пробормотал «до свидания» бабушке и протопал через дом огромными шагами, словно тяжелогруженый страус. Дверь за ним захлопнулась с грохотом. Трюфля вбежала в дом со стороны сада через кошачью дверцу. Бабушка повернулась к Полли:

– Ну, сударыня, что скажете?

Полли надеялась, что гроза миновала. А оказалось, только началась. Бабушка была в ярости. Полли и не подозревала, что она способна так рассердиться. Бабушка отчитывала внучку короткими хлесткими фразами и не могла остановиться – говорила и о посягательстве на чужую территорию, и о глупости, и о вторжении на похороны, и ей было что сказать по каждому пункту. Однако между пунктами она все время всовывала одну и ту же фразу, очень свирепую:

– Полли, неужели тебя не предупреждали, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

Это особенно сильно задевало Полли. Когда бабушка задала этот вопрос примерно в десятый раз, Полли возразила:

– Он уже никакой не незнакомец, я его прекрасно знаю!

На бабушку это не произвело ни малейшего впечатления.

– Когда ты с ним заговорила, он был незнакомец. Не перечь мне, Полли!

Тогда Полли в свое оправдание призналась, что думала, будто бежит за Ниной. Нина стала корчить Полли страшные гримасы, подмигивала, дергалась и перекашивала набитый рот. Полли не представляла себе, что Нина наплела бабушке, и сообразила: теперь из-за нее влетит еще и Нине. И поспешно перешла к рассказу о том, как мистер Линн увел ее с похорон в сад.

Бабушка и вправду наградила Нину острым, словно кухонный тесак, взглядом, отчего челюсти у Нины мгновенно замерли и перестали жевать, – но сказала только одно:

– У Нины хватило разумения не ходить в чужие дома, вот и прекрасно. Но потом этот мистер Линн снова повел тебя в дом, верно? Зачем? Он ведь к этому времени, наверное, разобрался, что ты там чужая.

Похоже, бабушка прочитала это все у Полли в голове.

– Да. То есть нет. Я ему рассказала, – ответила Полли.

Конечно, она понимала: идти в дом во второй раз было как-то неправильно, даже если бы она не совершила еще более тяжкого преступления – не переставила картины. Она вспомнила страшные глаза Лаурели и то, как старался мистер Линн не выдать ей, кто такая Полли. А теперь, оказывается, и сама Полли не может быть до конца честной.

– Он попросил меня выбрать картины, – сказала она. – А одну он мне подарил.

– Давай посмотрим, – сказала бабушка. Полли взяла картину обеими руками и подняла. Она была уверена: вот сейчас бабушка заставит ее вернуть картину в Хансдон-хаус.

– У меня еще никогда не было своей картины, – прошептала Полли.

Трюфля, кошка душевная и понимающая, сразу же поняла, как Полли волнуется, подошла и в утешение потерлась о ее ноги.

– Гм, – протянула бабушка, разглядывая огонь, дым и стебель болиголова. – Что ж, сразу видно, это не работа старых мастеров. Скажи-ка, мистер Линн сам тебе ее подарил? Ты ее не выклянчила? Точно?

– Да, – закивала Полли. Это ведь была правда. – Вместо медали за спасение жизни.

– Хорошо, – рассудила бабушка, к великому облегчению Полли. – Раз так, бери себе. И вообще платье долой и ложку в руки – скоро чай пить пора, а ты еще не обедала!

Когда Полли наконец села за стол, Нина уже приканчивала сладкое; пришла Трюфля и с выжидательным видом устроилась между ними. Свое имя Трюфля получила за фанатичную любовь к шоколадным конфетам, а именно их бабушка и подала Нине после обеда. Впрочем, картофельная запеканка с мясом Трюфле тоже нравилась.

– Похороны были очень аристократические, – оправдывалась Полли, принимаясь за запеканку. – Правда, ужасно скучные.

– Аристократические?! – воскликнула бабушка и прогнала Трюфлю со стола.

– И мистер Линн мне нравится, – упрямо продолжала Полли.

– Ладно, по-моему, он человек безобидный, – неохотно согласилась бабушка. – Но в этот особняк ты больше не ходи, Полли. Настоящий аристократ ни за что не ляжет в могилу на Хеллоуин!

– Ну, дату заранее не назначишь, – рассудительно сказала Нина.

Бабушка фыркнула.

Вечером бабушка с Ниной помогли Полли прикрутить к стене крючок и повесили картину у Полли над кроватью, чтобы можно было смотреть на нее перед сном. С тех пор картина там и висела. Полли помнила, как смотрела на нее, пока Нина шумно требовала подробного отчета о ее приключениях. Полли не хотела ничего рассказывать Нине. Это было ее личное дело. Кроме того, она была занята – соображала, что это за фигуры в дыму: действительно четыре бегущих человека или просто похожие на людей кусты в живой изгороди. Полли отбилась от Нины вялыми ответами и заснула. Ей снился китайский конь с одной из картин мистера Линна – он пролез в ее фотографию и гарцевал за стеной огня и дыма.

3

На миг, мой Том, с коня сойди

И головой ко мне склонись.

Есть три дороги впереди.

Ты их запомнить поклянись.

Томас Рифмач[2]

Когда Полли собиралась домой, она забыла картину у бабушки. Бабушка ей не напомнила. Размышляя об этом девять лет спустя, Полли подумала: конечно, бабушке не нравилось, что мистер Линн подарил ей картину, но дело все-таки не в этом. Скорее всего, бабушка, как и сама Полли, понимала: дома у Полли «Болиголову в огне» не место.

Дома были яркие обои в цветочек и такие же занавески. Задергиваешь занавески перед сном, и кажется, будто задвигаешь окна стенами.

А когда Полли наконец вспомнила про картину – уже поздно ночью, – то открыла рот и хотела заплакать. Но передумала. У мамы опять началась хандра – она стала молчаливая и напряженная и взрывалась от любого пустяка. Полли это понимала, хотя рядом не было папы и некому было предостеречь ее: «Тихо, а то Айви опять рассердится!» Мама сказала, папа ушел в рейс. Поэтому Полли закрыла рот и не стала закатывать сцену из-за забытой картины.

Началась школа. Кругом только и говорили, что о кострах и фейерверках, – все, кроме Нины, которая считала себя обязанной выделяться из толпы. Нина целыми днями твердила – мол, ее преследуют таинственные незнакомцы. Никто не понимал, верить ей или нет, а Полли – особенно.

– Ты только с ними не разговаривай, – посоветовала она, вспомнив бабушкин наказ.

– Ничего-ничего! – пригрозила Нина. – Я папе на них пожалуюсь!

От этого Полли ужасно захотелось, чтобы ее собственный папа вернулся домой. Она по нему скучала. В ту неделю она подолгу просиживала у Нины в гостях. Мама по-прежнему хандрила, почти не разговаривала и стала совсем скучная. У Нины было гораздо веселее. Стены все обшиты лакированным деревом, и пахнет пряностями. Нине разрешали разбрасывать игрушки где угодно, прямо на полу. У нее были и машинки, и трансформеры, и пистолеты, и «лего», и штук сто радиоуправляемых вездеходов. Почти у всех у них сели батарейки, но играть это ни капельки не мешало. Полли их обожала.

Парадокс заключался в том, что Нине гораздо больше нравились игрушки Полли. К вечеру пятницы ей уже до смерти надоело играть в машинки.

– А теперь пошли к тебе, – заявила она. – Хочу поиграть в твою швейную машинку и в кукол.

Полли сначала не согласилась, но Нина победила, сказав:

– Тогда я не буду с тобой дружить.

Они пошли. Нинина мама крикнула им вслед, чтобы Нина ни к кому не приставала и вернулась через час. Уже темнело, загорались уличные фонари. Нина обернулась через плечо, очки у нее блеснули оранжевым.

– За мной следят, – сказала она.

Похоже, ей это нравилось.

Полли уже сообразила, что Нина так играет.

И обрадовалась, ведь иначе было бы очень страшно, что кто-то преследует их в темноте.

– Сколько их там? – подыграла она Нине. – Двое, – ответила Нина. – Если это дядька, он сидит в машине и делает вид, будто он чей-то папа. А мальчишка стоит на той стороне и ничего не делает, только глазеет.

Они шли, пока не поравнялись с красным почтовым ящиком на углу улицы, где жила Полли. Нина понимала – Полли ей не верит.

– Я пожаловалась папе, – сообщила она, будто это что-то доказывало. – Утром он провожал меня в школу, и тогда дядька спрятался.

«Еще бы, – подумала Полли, – если он вообще есть». И все равно вздохнула с облегчением, когда бросилась по тропинке к собственной двери и, запыхавшись, ворвалась в дом.

Айви встретила их в прихожей с продолговатым пухлым конвертом в руках. Конверт она отдала Полли. Хандрила Айви по-прежнему.

– Тебе тут письмо пришло, – сказала она безжизненным от хандры голосом. – Что ты опять натворила?

– Ничего, мама! – воскликнула искренне удивленная Полли.

Адрес на конверте был надписан бабушкиным почерком: «Мисс Полли Уиттакер». На обороте, надорванном, поскольку мама распечатала конверт, бабушка написала: «Полли, извини. Я вскрыла это письмо. Не по ошибке. С незнакомыми людьми надо быть настороже». Внутри лежал другой конверт, толстый и хрустящий, – он был адресован Полли, но по бабушкиному адресу, причем адрес был напечатан на машинке. Этот конверт тоже был распечатан. Полли взглянула на него в полном недоумении, а потом подняла глаза на маму.

– Зачем ты его открыла?

Нина поглядела на их лица и на цыпочках удалилась наверх, в комнату Полли.

Айви пригладила красиво уложенные волосы. – Это письмо от бабушки, – сказала она все тем же безжизненным голосом. – Там могло быть… я подумала, там про твоего отца. – В глазах ее набухли две слезы. Она смахнула их так сердито, что соленая капля попала Полли в рот. – Хватит стоять и таращиться! – сказала Айви. – Иди к себе и играй!

Полли ничего не оставалось, кроме как подняться к себе в комнату. Там Нина уже вовсю организовывала кукольное чаепитие. Во рту у Полли по-прежнему было солоно, но она притворилась, будто ничего не замечает, села на кровать и открыла письмо. Письмо, как и адрес, было напечатано на машинке, но не похоже на официальный документ. Полли сразу увидела, что там есть ошибки – прямо на первой странице, целая куча: одни зачеркнуты и правильное слово надписано сверху ручкой, а другие запечатаны черточками и дальше написано «прошу прощения!», а потом правильное слово. Письмо было напечатано на нескольких листах, совсем разных и даже разного размера. Первая страница была гладкая, аккуратная и маленькая. Следующая – большая и пожелтелая. Потом лежали две страницы шероховатой бумаги в голубую линейку, наверное выдранные из тетрадки, а поперек последних листов тянулись скопления узеньких линеек вроде телеграфных проводов. Поморгав немного, Полли узнала в этих страничках нотную бумагу. И тогда Полли бережно и мягко, затаив дыхание, перевернула последний лист. Письмо кончалось на середине страницы, после чего был еще кусочек, помеченный «P. S.». Полли прочитала: «С наилучшими пожеланиями моей помощнице и начинающему супергерою, Томас Г. Линн». Подпись была чернилами, но очень разборчивая.

Значит, это и в самом деле письмо от мистера Линна. Полли почувствовала, как лицо у нее задвигалось само собой, словно под кожей оказался тугой, упругий слой, и расплылось в широченной сияющей улыбке. В те времена Полли читала медленно. Ей оставалось еще много, когда Нина волей-неволей отказалась от попыток ее запугать. Она мрачно играла на полу одна и только два-три раза подняла голову, когда Полли смеялась вслух.

Милая Полли!

После того как мне так незвапно – прошу прощения! – внезапно пришлось бежать, в поезде у меня было вдоволь времени посидеть и подумать, и мне показалось, что у нас осталось еще много разных подробностей нашей тайной жизни, которые надо обобсудить. Почти обо всем мне придется справавшивать – прошу прощения! – у тебя, сам я решить не могу. Ты лучше меня разбираешься в такких вещах. Единственное, что я могу устроить сам, – это наше первое прикрючепрошупрощения! – клипрюче – прошу прощения! – дело с великаном. Я думаю, было примерно так. Конечно, если ты думаешь по-другому, обязательно скажи, и я рискну вызвать твою досаду и снова согласиться с тобой. В общем, вот.

Во-первых, не забывай: мистер Томас Пайпер очень силен. Да, он как две капли воды похож на меня, то есть напоминает страуса в золотых очочках, зато у него есть мышцы, которых так недостает мне в моем обманном обличье простого виолончелиста. Каждое утро он снимает с обоих окон своей лавки тяжелые деревянные щиты-ставни, краска на которых оброг прошу прощения обгорела на солнце, и заносит их в дом. Затем он выносит на тротуар всякую всячину: рулоны металлической сетки, которые мы с тобой не смогли бы даже поднять, десяток мусорных корзин, такчи, которые никто из нас не сдвинул бы с места, и стопки увесистых белых ночных горшков, которые мы с тобой носили бы по одному. Каждый вечер мистер Пайпер убирает все обратно и вешает ствани на окна. Если бы он хотел, то мог бы поехать на олимпиаду и получить там золотую медаль по тяжелой атлетике, просто ему в голову не пришло.

Когда в лавке нет покупателей, он лениво точит топоры, глядит на улицу и думает. Как и у меня, ум у него пытливый, однако я сталкивался с образованием, а он – нет, поэтому мысли у него немного путаные. Он покупает в мелочных лавках старые книги и читает их от корки до корки. Обычно все, что там написано, ужасно устарело. Сестра мистера Пайпера Эдна, которая, по твоим словам, сердится на него за то, что он транжирит деньги на ерунду вроде книг, обзывает его чокнутым. Мистер Пайпер в глубине души с ней согласен.

В общем, в то утро, о котором мы говорим, его мысли путаются даже сильнее, чем всегда, поскольку он читал одну старую книгу под названием «Дон Кихот», где рассказывается про высокого тощего человека, который читал книги и дочитался – сошел с ума и набросился на ветряные мельницы, приняв их за великанов.

Мистер Пайпер глядит в окно сквозь развешенные скребки, точит топор и размышляет о том, не сошел ли он сам с ума, и тут свет за открытой дверью меркнет – раз, другой: это мимо проходит что-то огромное. Каминные приборы у двери звякают друг о друга. Мистер Пайпер моргает. Он готов ручаться: мимо его двери прошагали две гигантские ножищи – одни ступни размером с «мини-купер». «А я ведь и вправду чокнутый» – думает он. И продолжает точить топор – но вдруг слышит на улице страшный грохот и треск. Потом крики. Потом топот бегущих ног.

Из задней комнаты его окликает Эдна:

– Том, что случилось?

По улице пробегает перепуганная девушка, в которой мистер Пайпер узнает Салли Сорго, кассиршу из супермаркета.

– Что-то стряслось в супермаркете, дорогая! – кричит он Эдне.

– Иди и погляди! – рявкает Эдна.

Она любопытна до невозможности. Не желает пропускать ни одной мелочи, которая происходит в Стоу-как-ты-там-его-называешь. А сама пойти посмотреть не может: ради экономии она всегда ходит в халате и волосы у нее вечно накручены на бигуди.

Мистер Пайпер, как был с топором, выходит из лавки и смотрит вдоль улицы.

И точно: мостовая перед супермаркетом усыпана битым стеклом, и оттуда во все стороны разбегаются люди с воплями «Помогите!». Ограбление, думает мистер Пайпер и мчится туда с топором в руке. По пути он пробегает мимо телефонной будки. Там стоит директор супермаркета, весь белый, и набирает три девятки – телефон Службы спасения. В витрине супермаркета зияет огромная дыра, вокруг развеваются обрывки объявлений о товарах недели. Когда мистер Пайпер подбегает к витрине, в дыру вылетает белый морозильник и попадает в припаркованную машину. Из морозильника, словно кирпичи, сыплются сотни нежно-розовых мороженых кур и катятся по асфальту. Люди с криком бегут в разные стороны.

Не бежит только один человек. Это маленький мальчик с довольно длинными светлыми волосами. Когда мистер Пайпер останавливается и растерянно смотрит на скользящие по мостовой тушки, этот мальчик эта девочка этот человек приближается к нему, перескакивая через осколки.

– Как хорошо, что ты здесь, Тан-Кул! – восклицает этот человек. – Скорей, скорей! Там, в супермаркете, великан!

«Пожалуй, у ребенка расшалилось воображение, – думает мистер Пайпер, глядя на нее – прошу прощения! – него. – Она – прошу прощения! – он еще безумнее меня».

– Великанов не бывает, – горовит он. – Что случилось на самом деле?

Словно в ответ из-за разбитой витрины раздается ужасный рев. Мистер Пайпер задумывается, не пора ли протереть очки. Из дыры в витрине выпрыгивает мясник в белом комбинезоне и улепетывает прочь со всех ног. Что-то норовит схватить его в прыжке. Что именно, разглядеть не удается – оно мгновенно втягивается обратно, и раздается рев еще громче. Звучит он точь-в-точь как ругань.

Мистер Пайпер убеждает себя, будто он не видел своими глазами огромную ручищу, которая хотела схватить мясника, и тут мальчик говорит:

– Видишь, Тан-Кул? Это была великанская рука. Он порезал палец об окно. Вот почему он ругается. Скорее бежим туда, пока он сосет палец. Вдруг внутри еще остались люди?

Мистер Пайпер оборачивается и смотрит на директора супермаркета – тот все еще панически верещит в телефон. Однако пока не видно ни полиции, ни пожарных. Что-то надо делать, это ясно. Мистер Пайпер утешает себя мыслью, что в супермаркете, возможно, бушует буйнопомешанный, который даже безумнее его, и говорит:

– Прекрасно. Постой тут.

И подбирается к окну, хрустя битым стеклом.

Внутри супермаркета кошмарный разгром. Пол покрыт горками соли и стирального порошка, разбитыми банками с вареньем и лужицами постного масла. В стенах – дыры на месте выкорчеванных морозильников. Поверх всего этого тянется размотанная туалетная бумага. Однако мистера Пайпера останавливает вовсе не это – он замирает у касс, завидев в дальнем конце зала какую-то огромную груду. Оттуда на него злобно сверкает что-то большое и круглое, окруженное чем-то вроде спутанной колючей проволоки. Неужели это и вправду великанский глаз, который глядит на него из-под великанской челки поверх подтянутых к груди великанских коленок?!

– Сдается мне, это не ветряная мельница, – с сомнением бормочет мистер Пайпер себе под нос.

– Нет, конечно, – говорит чей-то голос совсем рядом, и мистер Пайпер обнаруживает, что мальчик пролез в супермаркет вслед за ним. – Великан сидит у противоположной стены, согнув колени. Он очень высокий, и ему там не выпрямиться. Это все упрощает. Можете пойти и снести ему голову топором.

Мистер Пайпер не любит убивать даже хму умх мух. Он совершенно убежден: огромное неизвестно что у дальней стены не более чем обман зрения. Мистер Пайпер засовывает топор под мышку и снимает очки, решив их протереть. Великан – или неизвестно что – тут же расплывается, отчего мистеру Пайперу становится значительно легче.

– Я же просил тебя постоять снаружи, – говорит он мальчику.

– Хороший бы я был помощник, если бы так поступил, – возражает мальчик. – Я прибыл из Мидлтона – это за много миль отсюда, – чтобы стать твоим учеником, Тан-Кул, и никуда не уйду!

– Вообще-то моя фамилия Пайпер, – говорит мистер Пайпер. – Я владелец лавки скобяных товаров. Почему, собственно, ты называешь меня Кол Тун?

– Да не Кол Тун, а Тан-Кул! – восклицает мальчик. – Великий супергерой!

В этот самый миг великан начинает шевелиться. В расплывчатой дымке, которую видит мистер Пайпер, проступает изогнутая белая полоса в ярд длиной, неприятно напоминающая злорадную ухмылку.

На них медленно надвигается что-то огромное. Мистер Пайпер нацепляет на нос очки и видит, как огромная лапища с порезом на пальце тянется их схватить. Мистеру Пайперу и мальчику некогда разбираться, обман это зрения или нет, и они прыгают в разные стороны. Рука с ужасающим проворством пытается их поймать. Мальчик прячется за зигзагами поваленных стеллажей. Мистер Пайпер остается на виду, и его спасает лишь лужа жидкого мыла на полу. Он поскальзывается, падает навзничь и теряет очки. Мальчику удается затащить его к себе за стеллажи. Они сидят там, отдуваясь, а великан – насколько может судить мистер Пайпер – ползает по супермаркету на четвереньках, круша все на своем пути. Даже будь мистер Пайпер в очках, все равно великан очень большой и одним взглядом его не окинешь. Кругом все рушится, трещит, разъезжается.

– Что он творит? – стонет мистер Пайпер. – Задвигает дыру в витрине морозильниками и кассами, – отвечает мальчик. – А теперь загораживает морозильником заднюю дверь.

– Ой, – печально говорит мистер Пайпер. Великан снова ревет. Голос у него оглушительный, поэтому ничего толком не слышно, однако мистер Пайпер все-таки разбирает слова «Свежее тепленькое мясцо на ножках!» и еще, кажется, «Слышу человечий дух». Мистер Пайпер изо всех сил старается не верить, что его поймал в ловушку великан-людоед, захвативший супермаркет. Однако стеллаж, за которым они прячутся, покачивается и сдвигается с места. С одной стороны в него вцепились четыре исполинских пальца с грязными ногтями. Мистер Пайпер и мальчик поднимаются и на цыпочках бегут за соседние стеллажи, перепрыгивая через разбитые банки солений и стараясь не хрустеть кукурузными хлопьями. Мистер Пайпер вынужден идти на запах и вообще на шестое чувство, поскольку даже пола толком не видит.

– Убей его! – шепчет мальчик. – Ты же герой! Ты не имеешь права трусить!

– Да что ты говоришь?! – шепчет в ответ мистер Пайпер.

Стеллаж, за которым они ряпчутся, тоже начинает елозить. Они на цыпочках крадутся дальше, между пирамидами консервных банок с собачьим кормом и фасолью в соусе.

– Великанов не бывает, – поясняет на ходу мистер Пайпер. – Это обман зрения.

Этот стеллаж тоже двигается, они юркают за следующий.

Тут раздается глухое урчание, оно становится все громче и громче. Если бы мистер Пайпер не бросил столько сил на логические рассуждения, он был бы готов ручаться, что это великанский победный хохот – великан гонит свою добычу от стеллажа к стеллажу в угол, где из перевернутых морозильников рассыпались мятые пачки масла и расплющенные картонные пакеты с йогуртом. Сейчас мистер Пайпер с мальчиком будут заперты в этом углу.

Мальчик тяжело вздыхает.

– Тан… мм… мистер Пайпер, сделай мне одолжение. Давай играть, будто великан существует. Давай играть, будто через минуту мы погибнем, если ты ничего не сделаешь.

Мистер Пайпер наступает в йогурт и поскальзывается. Падает коленом в полфунта масла. Великанское урчание перерастает в рев. Совет мальчика кажется неожиданно дельным. Упав на колени, мистер Пайпер грозно крутит топором над головой. Смех обрывается. Размытая фигура великана, ползущего на четвереньках на фоне окна, глядит на них, склонив набок косматую голову. Потом протягивает длинную ручищу. Мистер Пайпер елозит в масле и отчаянно отмахивается топором от огромной лапы, которая норовит его схватить.

– Кинь ему банкой в лицо! – шипит он мальчику. – Пусть он встанет!

– Хорошая мысль, – кивает мальчик.

Он хватает консервную банку и кидает в великана, потом еще. Целится он метко, но сил у него мало, и отвлечь великана не удается – тот по-прежнему ползет прямо на них.

Мистер Пайпер сам бросает в великана банкой и снова бьет топором по протянутой руке. Они хватают банки и бомбардируют великанскую башку. Великан садится напротив, большой, как гора, и только отмахивается от банок. Мистер Пайпер каждый раз бьет его по пальцам, не давая приблизиться. Он совсем утратил надежду. Великанские пальцы он видит, лишь когда они уже у него под носом. Нормально целиться банками он не может. Мальчик метко попадает великану в лицо, но тот этого даже не замечает.

В тех редких случаях, когда банки мистера Пайпера все-таки попадают в цель, великан вскидывается и ударяется головой о потолок.

– Что там наверху? Есть что-нибудь полезное? – пыхтит мальчик.

Насколько известно мистеру Пайперу, выше этажом расположена квартира директора супермаркета. В потолке стальные балки, по крайней мере мистер Пайпер на это надеется, и можно подстроить, чтобы великан раскроил себе череп. Но тут кончаются банки. Мистер Пайпер ползет к ближайшему стеллажу и хватает оттуда первый попавшийся пакет. Мальчик бросает в великана большим куском сыра. Сыр пролетает мимо, поскольку великан дергает огромной башкой. И в нее случайно попадает пакет, брошенный мистером Пайпером.

Это оказывается пакет с мукой. Мистер Пайпер и мечтать не смел о подобной удаче. Пакет попадает великану в глаз, лопается, все лицо у великана в муке. Великан оглушительно воет – даже ушам больно. Он хватается за лицо обеими руками и – крайне непредусмотрительно! – выпрямляется. Гигантская косматая башка пробивает потолок. Великан опять воет и валится на спину, раздавив два стеллажа. А из дыры в потолке на великана лавиной обрушивается всякая всячина. Сначала большой диван, потом телевизор, следом эскадрон стульев. Пока великан отдувается, наступает пауза, однако сверху доносится шум съезжающей мебели. Затем на великана падает кухонный стол, за ним – стиральная машина, большой холодильник, посудомойка и, наконец, массивная газовая плита. Газовая плита ударяет великана в живот и вышибает из него дух – великан говорит «ПУУУУУФФФФ», и вся туалетная бумага взмывает в воздух. Мистер Пайпер пробирается между трепещущими столбиками туалетной бумаги и оказывается так близко, что даже ему видно: он стоит у самой головы, которая высится крутым уступчатым холмом, стоит возле чудовищного уха. Мистер Пайпер тщательно прицеливается, замахивается топором со всей своей необычайной силы и ударяет великана обухом по исполинской башке.

Становится тихо. В итшине до мистера Пайпера доносятся сирны-прошупрощения! – сирены, крики и вопли. К витринам снаружи подъезжают машины с мигалками.

Рядом с мистером Пайпером снова возникает мальчик.

– Ты его не убил, – с укором говорит он. «Какой кровожадный ребенок, – думает мистер Пайпер. – Неужели она – прошу прощения! – он требует, чтобы я разделал великана, словно свиную тушу, и разложил по морозильникам?» Мистеру Пайперу не хочется признаваться, что он не в силах убить даже муху. Он с достоинством отвечает:

– Я никогда не убиваю беспомощного врага. Есть такая штука – рыцарская честь! Кстати, как тебя зовут?

– П-п-п… Геро, – говорит мальчик. – Приехали пожарные и полиция. Что мы им скажем?

– Ничего, – говорит мистер Пайпер. – Выйдем через черный ход. Вот найду очки и сразу отодвину морозильник.

– Держи, – говорит Геро и сует очки мистеру Пайперу в руку.

Мистер Пайпер неловко нацепляет их на нос, а Геро объясняет:

– Я подобрал их и сунул в карман. Так и знал: стоит тебе перестать твердить, будто на самом деле ты видишь не великана, дело сразу пойдет на лад.

Мистер Пайпер переводит взгляд с мальчика на великана. Это и вправду великан – как положено, огромный и страшный, мирно сопящий в груде хлама. Мистеру Пайперу становится нехорошо.

Они выходят черным ходом в тот самый миг, когда полиция врывается с улицы.

К этому времени Эдна уже сняла бигуди, облачилась в самый нарядный халат и выскочила на крыльцо. Она своими глазами видит, как полиция совершает крупную ошибку – приказывает пожарным направить великану в лицо струю из шланга, чтобы он пришел в себя и его можно было допросить. Великану это не по нраву. Ему и так уже крепко досталось. Он выскакивает из супермаркета и швыряет полицейскую машину в одну сторону, а пожарную в другую, и Эдна все это видит. После чего великан выпрямляется в полный рост – примерно сорок футов – и убегает; земля дрожит от его топота. Это зрелище совершенно завораживает Эдну, и она забывает не только отчитать брата, что он весь в йогурте и муке, но и запретить ему взять на работу замечательного нового помощника-мальчика.

Вот как мистер Томас Пайпер и его верная помощница Геро стали учиться на супергероев. По крайней мере, надеюсь, ты согласишься со мной, что так и было.

С наилучшими пожеланиями моей помощнице и начинающему супергерою, Томас Г. Линн.

P. S. Помнится, у каждого героя должно быть свое особое оружие. Может быть, мне поискать меч? Как быть с конем? Я старался, чтобы Эдна соответствовала твоему описанию. Получилось?

Полли со вздохом положила письмо. Ей тоже казалось, что великана надо было убить.

– Ну, дочитала? – кисло спросила Нина. Она стояла у окна. – Если у тебя есть минутка, иди сюда и посмотри.

– А что? – отозвалась Полли, перед внутренним взором которой все еще простирался разгромленный супермаркет.

– А то, – с убийственным терпением ответила Нина. – Там через улицу стоит тот незнакомец, что меня преследует.

Это заставило Полли пройти через комнату к окну. «Вот удивительно, – подумала она, прижимаясь лбом к стеклу и вглядываясь в темноту, – настоящая жизнь всегда побивает любые выдумки – если она, конечно, настоящая».

– Где? Я никого не вижу.

– Под большими кустами соседей напротив.

Вон там, – ответила Нина.

Тут Полли различила очертания человека. Кажется, мальчик, натянувший на голову капюшон ветровки. Пока она смотрела, мальчик пошевелился, потопал ногами и начал ходить туда-сюда. Замерз, наверное, стоять в темноте. Он дошел до фонаря и повернул обратно, однако под фонарем, при свете, сразу стало видно, что у мальчика аккуратная стрижка и презрительная гримаса на красивом лице. Глаза у Полли были зоркие. У нее екнуло сердце.

– Его зовут Себ, – сказала она. – Он был на похоронах.

– Зачем он за мной ходит? – прошептала Нина. – Полли, мне страшно.

Полли, чувствуя себя настоящей великой сыщицей, спросила:

– А у того дядьки, который тебя преследует, под глазами такие черные мешки?

Нина кивнула:

– Он очень страшный. Сидит в машине и пялится.

– Это папа Себа, – сказала Полли. – Мистер Мортон Лерой. Он здесь?

– Да я же тебе говорила! – раздраженно ответила Нина. – Они дежурят по очереди. Но зачем?

Полли только что прочитала письмо мистера Линна. Мистер Линн, судя по всему, считал ее отважной и безжалостной, и ей захотелось доказать – он не ошибся.

– А вот пойдем и спросим, – заявила она.

В ответ Нина ошарашенно захихикала. Ей не верилось, что Полли это всерьез.

– Никогда не разговаривай с незнакомцами, – проговорила она. – Так твоя бабушка сказала.

– Он не незнакомый, я знаю, как его зовут, – возразила Полли. – И вообще он еще маленький, не считается.

– А по-моему, большой, – уперлась Нина. На это Полли не смогла отказать себе в удовольствии и строго произнесла:

– Нина Каррингтон, хватит трусить, а не то я не буду с тобой дружить!

Получилось. Шагая по лестнице, Полли слышала, как Нина топает сзади и долго ищет куртку, чтобы скрыть недостаток храбрости. Они открыли парадную дверь и вместе перешли улицу.

Увидев их, Себ попятился в тень кустов. Наверное, он не рассчитывал, что они пойдут прямо к нему и будут с ним разговаривать. Когда они дошли, Себ вжался в стену за кустами. Он таращился на Полли и Нину, а они – на него. Себ был выше их на добрый фут. Полли подумала, что, если бы не письмо мистера Линна, она бы обязательно сбежала.

– Почему ты шпионишь за Ниной? – спросила она.

Себ посмотрел сначала на нее, потом на Нину. – Которая из вас Нина?

– Я, – сиплым от испуга голосом ответила Нина.

– Тогда ты тут ни при чем, – буркнул Себ. – Мне велено следить за светленькой. А теперь валите отсюда.

– Почему? – спросила Полли.

А Нина, расхрабрившись от злости, добавила: – Никуда мы не пойдем, пока ты нам не скажешь!

Себ немного ссутулился, съехал спиной по стене, а ноги выдвинул вперед. От этого Полли с Ниной отскочили, а Себ засмеялся. Лицо у него оказалось почти вровень с ними, и их окатило волной презрения и неприязни.

– А и скажу, чего не сказать-то, – заявил он. И дернул подбородком в сторону Полли: – Когда ты была у нас дома, то кое-что взяла, было дело?

– Мне ее подарили! – воскликнула Полли. – Какая разница? Взяла же, – сказал Себ. – Я не воровка! – рассердилась Полли. – Я даже дверь не взламывала. Было открыто, вот я и вошла.

– Заткнись, – процедил Себ. – Слушай меня. Ты не ела и не пила и крутила Нигдешные вазы. Не отпирайся. Я сам видел. А отцу про это ничего не говорил – до поры до времени. Теперь у тебя передо мной должок.

– Ни слова не понимаю! – рассердилась Нина. – А ходил ты за мной, а не за Полли!

– Ты тоже заткнись, – сказал Себ, дернув подбородком в сторону Нины. – Ты сюда замешана только потому, что вы будто сиамские близнецы – то к ней пойдете, то к тебе, то в школу, и все парочкой! Не знал, что малявки такие скучные!

– Мы не скучные! – обиделась Полли.

– Еще какие скучные, просто адски! – скривился Себ.

– В аду не скучно! – с умным видом заявила Нина. Ее бесило, когда в центре внимания оказывался кто-то другой. – Там черти с вилами и костры и тысячи грешников! Вот попадешь туда – не соскучишься!

– Я не планирую туда попадать, – ответил Себ. – Сказал же – заткнись. Я планирую туда не попадать. – Он повернулся к Полли: – И еще я сказал, что у тебя передо мной должок.

Полли испугалась и растерялась, но все равно возразила:

– Я не отдам ее Лаурели! Она моя.

– Лаурель ничего не знает, – отозвался Себ. – Считай, повезло тебе. Ты видела… ну, кое-кого с похорон, говорила с ним?

Полли вспомнила разрозненные листки письма мистера Линна, лежащие у нее на кровати на той стороне улицы, и сердце у нее опять екнуло.

– Да, – сказала она. – Я разговариваю кое с кем с похорон – прямо сейчас.

Она от души надеялась, что Нина не заметила, от кого письмо, а если заметила, у нее хватит разумения не проболтаться.

– Обхохочешься! – Себ фыркнул. – Сама знаешь, я не себя имею в виду.

К великому облегчению Полли, Нина была совершенно огорошена.

– Ладно, – проговорил Себ. – Не видела ты его, иначе я бы знал, ведь я-то торчу тут при любой погоде, слежу…

– И в школу не ходишь? – вмешалась Нина. Себ вздохнул.

– Хожу, ты, скучная малявка, да только до конца полугодия еще далеко. Заткнись. Я не с тобой разговариваю. – Он выпрямился и развернулся лицом к Полли. – Эй, ты, это предупреждение, поняла? Не смей. Не смей общаться с тем человеком. Уразумела? Дай честное слово. У тебя должок, давай мне честное слово!

Полли смотрела снизу вверх в лицо Себа, залитое оранжевым светом с резкими тенями. Притвориться, будто она не понимает, о чем он говорит, было нельзя, и она лихорадочно придумывала, как бы не дать честное слово. И ответила неопределенно:

– Спасибо, что предупредил.

– Спасибо?! – взвыл Себ и затопал ногами от омерзения.

Полли отступила на шаг, не дыша. Кажется, он отвлекся.

– За что спасибо-то? Я тебе никаких одолжений не делал! Просто торчу у твоего проклятого дома и нудной школы уже неделю, и меня достало, вот и рассказал! Ноги болят – опупеть можно! Вчера промок до костей…

Жаловался он долго. Полли опять стала дышать и постаралась не показывать, как она довольна собой. Ей было ясно: Себ жуткий эгоист. Собственные страдания занимают его гораздо больше, чем необходимость добиться от нее честного слова. При этом Себ оказался далеко не дурак. Он ворчал, пока Нина не начала зевать и ежиться, а потом вдруг снова напустился на Полли – она даже испугалась.

– Не забудь! – заорал он. – Нарушишь слово – за тобой буду приглядывать уже не я! Мой папа – это уже мало радости, а если Лаурель что-нибудь пронюхает, я бы не хотел оказаться на твоем месте и за миллион фунтов!

Полли ему поверила. И задрожала сильнее Нины.

– Не забуду, – сказала она.

– А теперь проваливай! – рявкнул Себ. Полли смотрела, как он уходит. Смотрела, как он сворачивает за угол возле почтового ящика. Ушел. «Не забыть – не то же самое, что обещать, – подумала Полли. – Отлично. Я победила».

Тут она испугалась, что Себ решил вернуться: из-за угла донеслись визгливые вопли. Но это оказалась всего-навсего Нинина мама – она пришла выяснить, куда запропастилась ее доченька.

– Мой ангелочек, я ужасно волновалась! Вдруг за тобой действительно ходят…

– Не ходят, – мрачно отозвалась Нина. – Это была ошибка.

Удаляясь вслед за мамой, она сверкнула очками на Полли – озадаченно и заговорщически.

И это тоже хорошо, думала Полли, переходя дорогу. У Нины не было времени задавать вопросы, отвечать на которые Полли не могла или не имела права.

В прихожей она увидела свою собственную маму.

– Полли, что ты опять учинила? – спросила мама устало. – Без куртки, дверь нара спашку…

Полли посмотрела на нее – этот раздраженный тон она прекрасно знала. Жалко, что у Айви такой скверный характер, она ведь гораздо красивее Нининой мамы. «Не буду эгоисткой, как Себ», – подумала Полли.

– Извини, мама, – сказала она. – Что случилось?

– Ничего не случилось, – ответила Айви, снова каменея. – Не сочиняй!

– Ты плакала, – пояснила Полли.

– Вот вбила себе в голову! – воскликнула Айви. – Иди в свою комнату и хватит пичкать меня своими выдумками!

Полли побрела наверх, попытавшись пожать плечами. Ладно, у мамы плохое настроение. Что толку, если Полли тоже расстроится? Она решила доказать, что не расстраивается, и еще раз перечитала письмо мистера Линна. Потом задернула занавески – вдруг Себ все-таки вернется? – достала бумагу для писем в розочках, которую подарили ей на день рождения, и самую лучшую ручку. Встала на кровать на четвереньки попой кверху, так что волосы падали на письмо, и самым красивым почерком написала мистеру Линну ответ. Его письмо вообще заслуживало хорошего ответа, но Полли старалась из-за Себа, а еще из-за мамы, хотя при чем тут мама, она сама не понимала.

Дорогой мистер Линн!

Ваше письмо очень хорошее и интересное, только вы насамом деле не такой как мистер Пайпер. Надо было вам убить великана, как вы сказали что я сказала. Типерь отвечу на вопросы. Да у героев всигда есть оружие, только вам меч не нужын, у вас уже есть топор. А конь нужын. Святой Георгий убивал драконов на коне. Эдна получилась правильно только она еще пративнее. Она зануда.

И жутко нелюбит, что мистер Пайпер читает книжки, и бедняге приходица прятать их в обложки полезных книг вроде «Краткая история гваздей», если толстые, или «Сорта жылеза», если тонинькие, и читать тайком, пока Эдна смотрит телик.

Надеюсь у вас все хорошо.

На этом Полли хотела закончить, но тут снова вспомнила про Себа. Ее осенило. Она немного пожевала ручку, а потом дописала:

У мистера Пайпера есть плимянник, Эдна его мама, зовут Лесли. Он очень неваспитанный мальчик и издивается, если мистер Пайпер делает ему хорошее. Лесли стесняется мистера Пайпера, думает, он сумашедший. Великана он невидел.

Это все. Пока до свидания.

Полли

Она положила письмо в конверт и аккуратно надписала адрес. Спустилась вниз попросить у мамы марку из сумочки. Айви сидела за кухонным столом и притворялась, будто читает журнал, а про ужин, похоже, даже не начинала думать, Полли взяла марку без разрешения, лизнула и приклеила. И вернулась в кухню. Айви все сидела.

– Мам, – тихо окликнула Полли, – может, я пойду куплю на ужин рыбу с жареной картошкой?

Айви вздрогнула.

– Полли, слушай, хватит относиться ко мне будто к тяжелобольной!

Полли попятилась – ну вот, из-за нее у мамы теперь уже не хандра, а приступ недовольства, – и тут Айви задумчиво проговорила:

– Что-нибудь китайское. Да, китайское. Или хочешь индийское, а, Полли?

Полли не любила ни карри, ни сурового продавца в кулинарии при индийском ресторанчике.

– Китайское, – кивнула она. – Ну, я схожу? Айви почему-то не стала, как обычно, сердиться, что Полли собирается на улицу одна поздним вечером, а просто сказала:

– Деньги в сумочке. Осторожней переходи дорогу.

Полли нашла несколько фунтовых бумажек и спрятала их под письмо в хозяйственной сумке. Она осторожно вышла в темноту под моросящий дождь. Себа видно не было. Тем не менее Полли воровато сунула письмо в почтовый ящик на углу, оглядываясь по сторонам, словно это был самый постыдный поступок в ее жизни. Она не сомневалась, что нарушила слово, которое, по мнению Себа, она ему дала. А потом двинулась к китайской закусочной, чувствуя себя настоящим героем.

4

Когда он на коне летит

Быстрей, чем буйный ветер,

То отблеск золотых копыт

Милей всего на свете.

Тэмлейн

В те дни Полли ни за что бы не поверила, что письмо, опущенное в ящик, и вправду дойдет куда нужно. Когда через неделю она получила ответ, то была потрясена до глубины души. К этому времени она, можно сказать, забыла про мистера Линна, поскольку страшно волновалась из-за папы. Папы не было уже долго-долго, и Полли заподозрила, что ни в какой рейс он не ушел. Наверное, он умер, а мама почему-то забыла ей сообщить. Все это пришло ей в голову потому, что хандра у мамы прошла и она вела себя как обычно, только Полли понимала: все это для отвода глаз и на самом деле хандра у мамы внутри и никуда не делась. Спрашивать Полли боялась: что, если папа и правда умер? Она вообще боялась что-нибудь спрашивать у Айви – вдруг та в ответ скажет про папу? Однако насчет письма от мистера Линна пришлось спросить. Мистер Линн нацарапал его крупным корявым почерком, и Полли ни слова не разобрала.

Айви читала письмо и хмурилась.

– Ерунда какая-то. Он просит тебя встретиться с ним и выпить чаю в следующий раз, когда он будет в Лондоне. Интересно, сколько тебе лет, по его мнению? «Нужно многое обсудить…» Что обсудить? Он вообще кто?

Полли беспокойно заплясала по комнате.

– Играет на виолончели в Британском филармоническом оркестре, – ответила она, продолжая приплясывать. – Бабушка его знает. Хочешь – позвони бабушке и спроси.

Айви, похоже, с бабушкой не ладила. Она стояла вся в сомнениях и недоверчиво смотрела на письмо.

Полли от нетерпения запрыгала на месте. Потом замерла и осторожно попросила:

– Мама, ну пожалуйста. Он ужасно славный. Написал мне то длинное письмо – помнишь? Понимаешь, он начинающий супергерой, а я его помощница…

– Ох, – сказала Айви. – Опять твои выдумки. Полли, сколько раз я тебе говорила: не втягивай взрослых в свои игры! Ладно…

Она умолкла и задумалась. Полли не дышала и изо всех сил старалась не приплясывать.

– Мне все равно надо будет в город, – сказала наконец Айви, – к адвокату, про которого я говорила. Я собиралась закинуть тебя к Нине, но, по-моему, все уже думают, будто ты там поселилась. Если этот мистер Линн действительно не против за тобой присмотреть, могу завезти тебя к нему.

Айви позвонила мистеру Линну. Пока она звонила, Полли вспомнила – ее прямо-таки встряхнуло, словно кто-то прыгнул ей на живот обеими ногами, – о честном слове, которое она не дала Себу, а он думал, будто дала, и о том, что он пригрозил ей мистером Лероем и Лаурелью. Ей вдруг стало страшно: что, если кто-нибудь из них прослушивает телефон и слышит, как Айви говорит с мистером Линном своим резким, неприветливым телефонным голосом? Но вроде бы все обошлось. Айви повесила трубку и сказала:

– Кажется, он ничего. Спрашивал, что ты любишь к чаю. Полли, не разрешай себя баловать и не приставай к нему.

Она повторяла эти слова – точь-в-точь автомат! – следующие несколько дней и всю дорогу в поезде до Лондона. Полли слушала, но не слышала. Теперь, когда ей стало страшно, она вся тряслась. Волновалась, конечно, но еще и тряслась. Они сели в поезд со всеми остановками на станции Мейн-Роуд, и Полли только и могла думать, что о странных пустых глазах Лаурели. Ей показалось, будто до вокзала Кингс-Кросс они доехали за полминуты. Полли подумала, как быстро, должно быть, соображает мистер Линн, раз выдумал всю историю про великана, пока ехал в поезде.

– Полли, не разрешай себя баловать и не приставай к нему, – сказала Айви, когда они вышли на платформу. – Полли, Полли, сил моих нет! Ну что ты озираешься?

Полли озиралась в поисках Себа или мистера Лероя. Она была уверена – они где-то здесь и даже если и не знают, зачем она приехала, все равно сразу догадаются: она же вся разнаряженная, в парадном платье. Самое непонятное, что от страха она преисполнилась еще большей решимости увидеться с мистером Линном. «Наверное, я все-таки храбрая», – подумала она.

Айви схватила дочь за запястье и потащила по лестнице на стоянку такси. Все это время Полли озиралась. Они взяли такси и назвали адрес мистера Линна, так как Айви знала, что адвокатская контора там где-то поблизости. Полли смотрела в заднее стекло – проверяла, не едут ли за ними другие такси с Себом внутри. Или большие роскошные машины, внутри которых сидит Лаурель. У Лаурели наверняка есть личный шофер, это уж точно. А сама Лаурель будет сидеть рядом в темных очках. Полли заметила очень похожую даму и испугалась до тошноты. Но это оказалась совсем другая дама. Тем временем Айви твердила адрес адвокатской конторы, а Полли должна была его повторять. Обе говорили как автоматы.

– Скажи ему, пусть приведет тебя туда ровно в полшестого, – повторила Айви, когда такси остановилось. – И не разрешай…

– Не разрешать себя баловать и не приставать. Знаю, – отозвалась Полли и вылезла на тротуар.

И тут же все забыла – от радости, что очутилась на пустой улице, где нет ни Себа, ни мистера Лероя, ни, главное, Лаурели.

Дом, где жил мистер Линн, был лондонский-прелондонский – с высоким крыльцом, ровными рядами окон и кучей звонков у двери. Полли нашла звонок с табличкой «ЛИНН» и нажала кнопку. Дверь тут же открыла шикарная молодая дама в тугих джинсах. На обтянутом джинсовкой бедре дама держала младенца и так весело улыбалась Полли, что девочка тут же вообразила, будто это миссис Линн. Оказалось – нет. Дама обернулась и крикнула:

– Эй! Третий этаж! К Линну!

Мистер Линн уже бежал вниз по обшарпанной лестнице.

– Извините за беспокойство, Карла, – сказал он. – Привет, Полли… То есть, конечно, Геро.

– Ничего, я все равно ухожу, – отозвалась Карла.

Выволокла из-за двери коляску и потащила с крыльца, считая ступеньки, а Полли застыла на месте и некоторое время мучительно соображала, что говорить.

Полли помнила мистера Линна человеком-черепахой и страусом в золотых очках – да он и сам так написал в письме, – в общем, существом смешным и жалким, вот почему она страшно растерялась, когда обнаружила, что он вполне нормальный, просто очень высокий и тощий. Хуже того, мистер Линн тоже мучительно соображал, что говорить. Они стояли и таращились друг на друга.

На мистере Линне были джинсы и старый свитер. Наверное, поэтому он настолько изменился.

– А так вам лучше, чем в том костюме, ну, на похоронах, – выдавила Полли.

– Я хотел сказать то же самое про твое платье, – по обыкновению вежливо ответил мистер Линн. – Ты хорошо доехала?

– Да, хорошо, – кивнула Полли.

И уже собиралась рассказать, как боялась, что мистер Лерой и Лаурель выследят ее, но вдруг решила промолчать. Более того, про них и упоминать было нельзя, в этом она была уверена. Откуда взялась такая уверенность, Полли сама не понимала, но уверена она была. Она прикусила язык и стала соображать, что говорить вместо этого. Было неловко, словно в первый день в новой школе.

В сущности, все и было словно в первый день в новой школе. Он тянется вечно, и все в нем незнакомое, а на следующий день уже кажется, будто ты сто лет здесь учишься. Наконец Полли придумала, что говорить:

– Карла – ваша домоправительница? Мистер Линн ответил:

– Да.

– Она совсем не похожа на Эдну! – воскликнула Полли.

– Нет, конечно, ведь Эдна живет в Стоу-не-помню-что-там-дальше, – сказал мистер Линн.

Тут все наладилось. Они поднялись по лестнице, наперебой рассказывая друг дружке, какая Эдна противная и в чем именно это проявляется, и, не переставая болтать, вошли в квартиру мистера Линна.

Квартира мистера Линна, по мнению Полли, была самая уютная на свете, – ничего похожего она в жизни не видела. Обстановка была совсем не пышная, не то что в Хансдон-хаусе, и даже не очень красивая, не то что у Полли дома. Вещи были разбросаны, но не как попало – как попало их разбрасывали у Нины, – однако и чистотой квартира не сияла, в отличие от бабушкиной. В ванной, например, творилось то же самое, за что Полли всегда попадало. Девочка обошла всю квартиру. Комнат было три. У мистера Линна оказалась целая стена книжных полок, а еще – огромные груды нот, пюпитр, сложившийся у Полли в руках, и старое обшарпанное пианино. Еще у него стояли два огромных черных футляра, снаружи обшарпанные не меньше пианино, но, когда Полли их открыла, внутри каждого оказалась виолончель – сияющая, светло-коричневая, словно каштан в кожуре; виолончели, наверное, были даже драгоценнее каштанов. Полли с восторгом узнала висевшую на стене китайскую картину с конем, а над камином – картину с оркестром. Остальные картины стояли прислоненные к стенам. Мистер Линн сказал, что еще не придумал, куда их повесить. Еще бы. Стены были сплошь покрыты прикнопленными плакатами, афишами и рисунками без рамок.

– Квартира у меня самая обычная, – сказал мистер Линн, – и у нее есть один серьезный недостаток: звукоизоляция здесь не блестящая. К счастью, соседи, похоже, любят музыку.

На самом деле он очень обрадовался, что квартира пришлась Полли по душе. И спросил, любит ли Полли музыку.

– Одна из тем, которую нам еще не случалось затрагивать, – пояснил он со своей обычной вежливостью.

Полли призналась, что не слишком хорошо знает музыку. Тогда он поставил пластинку, которая, по его мнению, могла ей понравиться, и Полли решила: да, музыку она любит. После этого мистер Линн позволил ей самой ставить пластинки и записи, какие захочет, – а папа дома никогда не разрешал. Музыка у них играла все время. Под нее Полли жарила гренки на газовой плите, а мистер Линн намазывал на них ужасно много масла и меда, и Полли ела их очень осторожно – боялась капнуть на свое нарядное платье.

Съела она целую гору. Играла музыка, и они обсуждали Эдну. Вскоре они уже прекрасно знали, какое узкое у нее лицо и какой у нее мерзкий лающий голос. Полли сказала, что из Эдниного халата лезет ватин, поскольку Эдна жутко скаредная и не хочет покупать себе новый, а бедному мистеру Пайперу дает совсем мало денег – еле-еле хватает на табак.

– Ему пришлось бросить курить, чтобы покупать книжки, – сказала она.

– Сочувствую ему, – сказал мистер Линн. – Мне тоже пришлось бросить курить, чтобы купить хорошую виолончель. А на что копит Эдна?

– Дает деньги Лесли, – ответила Полли.

– А, этот вредина Лесли, – вспомнил мистер Линн. – Насколько я мог судить по твоему письму, он темноволосый, надутый и довольно крепкого сложения. И безобразно избалованный, разумеется. Может быть, Эдна копит ему на мопед?

– Для мопеда он еще маленький, но потом она обязательно ему купит. Она покупает ему все, что он пожелает, – сказала Полли. – Недавно купила сережку в виде черепа с бриллиантовыми глазами.

– В виде черепа, – согласился мистер Линн, – причем благодарности Эдна так и не дождалась. А с новым помощником он ладит?

– Мы друг друга ненавидим, – сказала Полли. – Но мне приходится вести себя с Лесли вежливо – вдруг он догадается, что я не мальчик?

– И еще ты боишься рассердить Эдну, – сказал мистер Линн. – Стоит Лесли наябедничать, и она тут же вышвырнет тебя вон.

Когда они договорились насчет Лесли и описали друг другу лавку – а это заняло много времени, ведь они все время придумывали что-нибудь новенькое, – то перешли к самому Тан-Кулу.

– Пока мне про него не все понятно, – с сомнением проговорил мистер Линн. – Какое отношение он имеет ко мне? То есть что происходит, когда он кому-то нужен? Мне нужно превращаться в мистера Пайпера, когда надо стать Тан-Кулом, или я превращаюсь в Тан-Кула прямо отсюда?

Полли нахмурилась:

– Все вообще по-другому. Не задавайте лишних вопросов.

– Ну отчего же? – учтиво возразил мистер Линн. – Мои вопросы не лишние, не отмахивайся от них, прошу тебя. Для меня это сейчас самая важная часть всех геройских дел, и я думаю, мы должны с самого начала все уладить. Итак, я могу превращаться прямо в Тан-Кула или нет?

– Д-да, – сказала Полли. – Наверное. Только все не так просто. Мистер Пайпер – это тоже вы.

– Но при этом мне не надо мчаться в Как-его-там-на-Излучине и отправляться на подвиги оттуда?

– Нет. И мне тоже, – сказала Полли.

– Очень хорошо, так гораздо удобнее, – одобрил мистер Линн. – И все равно подумай, ведь будет страшно неловко, если меня призовут во время концерта или тебя – во время контрольной! Кстати, как нас вообще призывают?

Полли заподозрила, что он над ней посмеивается.

– Ну, иногда происходит всякое и нам надо вмешаться, вот и все, – ответила она. – Я так думаю. Вроде как с великаном. Слышишь грохот и бежишь.

– С топором наперевес, – согласился мистер Линн. – Посоветуй, где держать топор, когда я в Лондоне.

Полли с улыбкой обвела взглядом комнату. Ответ был настолько очевиден, что ей даже не пришлось показывать пальцем.

– В футляре от виолончели, будто гангстер?! – засомневался мистер Линн. – Ну что ж, пожалуй, можно заказать для него атласную подушечку.

Полли с подозрением покосилась на него:

– Вы надо мной смеетесь!

– Вовсе нет! – Кажется, мистер Линн был огорошен. – Как можно! Но по-моему, ты не представляешь себе, сколько стоит хорошая виолончель.

Это было непонятно – так подумала Полли и тогда, и потом, и девять лет спустя, когда вспоминала этот эпизод. Она никогда не могла определить, насколько серьезно мистер Линн относится ко всей их геройской истории. Случалось – вот и тогда, например, – что он, похоже, смеялся и над собой, и над Полли. А иногда – например, сразу после этого – был гораздо серьезнее, чем сама Полли.

– Правда, я все равно не понимаю про Тан-Кула, – задумчиво проговорил он, обхватив колени своими большими руками (они с Полли сидели на разных концах каминного коврика). – Где он – ну, или я – находится, когда совершает свои подвиги? А драконы и великаны – они разгуливают здесь и сейчас или где-то совсем в другом месте?

Если бы такой вопрос задала Нина, Полли ответила бы, мол, это не по правилам игры. Но от мистера Линна было так просто не отделаться, это он ей уже показал, да и говорил он серьезно. Полли отодвинула пустые тарелки и привстала на колени, чтобы подумать как следует. Волосы ей мешали, и она заправила их за уши.

– Ну, и то и другое, – протянула она. – То место, откуда они берутся и где совершаешь подвиги, – это здесь, но и не здесь тоже. Это… Ох, зачем вы только спросили! Я не могу объяснить!

– Не сердись! – взмолился мистер Линн. – Может быть, для этого действительно нет слов.

Нет, слова были – это Полли вскоре поняла. В голове у нее возникли две каменные вазы, которые вертелись одна медленно, другая быстро, а потом останавливались, и на каждой было по половине слова. Одновременно она явственно увидела презрительную гримасу Себа.

– Нет, есть, – возразила она мистеру Линну. – Они будто те вазы. Здесь, Сейчас и Нигде – HERE, NOW и NOWHERE.

При этих словах мысль о Себе стала яркой-яркой, и Полли почувствовала себя так, словно уже рассказала мистеру Линну, как Себ пытался добиться от нее обещания не видеться с ним.

– Нигде, – повторил мистер Линн. – Здесь и Сейчас. Да, я понял.

Про Себа он вообще не думал. Полли не знала, радоваться этому или сердиться. Потом он добавил:

– В письме ты упоминала о коне. Надо полагать, о Нигдешнем. Какой у меня конь? А у тебя он есть?

– Нет, – ответила Полли. Ей бы понравилось, если бы у нее был конь, но коня у нее не было, это она знала точно. – Ваш Нигдешний конь похож на этого. – Она показала на картину с китайским конем, висящую на стене.

Они разом подняли головы и поглядели на картину.

– Мне бы хотелось не такого норовистого, – признался мистер Линн. – Этот, конечно, кусается и лягается. Полли, я на нем и пяти секунд не продержусь.

– Надо постараться, – сурово ответила Полли. Мистер Линн покорно кивнул.

– Хорошо, – сказал он. – Может быть, если я буду говорить с ним по-китайски… а кстати, где я вообще взял этого свирепого зверя?

Они обдумали разные варианты встречи мистера Пайпера с конем, и тут мистер Линн случайно взглянул на часы.

– Когда твоя мама хочет тебя забрать? Она сама сюда зайдет?

– В полшестого, – ответила Полли.

И на один ужасный миг ей почудилось, что она забыла адрес адвоката. Она ведь не слушала маму в такси. Но Айви заставила Полли его затвердить, и адрес все-таки запал в память. Оказалось, девочка в состоянии его продекламировать.

Мистер Линн поднялся, раскладываясь, словно телескоп.

– Хорошо, что это тут недалеко. Пойдем. Если хотим успеть к половине шестого, нам пора двигаться.

Полли взяла куртку. Мистер Линн натянул ветровку, некогда блестящую, а теперь выношенную, будто халат Эдны, и они спустились по пустой гулкой лестнице и вышли на улицу, где уже темнело. Вот странно: Полли даже забыла оглядеться и проверить, не следят ли за ней мистер Лерой или Лаурель. Улица была по-лондонски шумная и оживленная, и Полли думала только о том, как хорошо, что можно вцепиться в руку мистера Линна, и как она рада, что он повел ее коротким путем по узким улочкам, где машин было меньше и даже попадались деревья. На деревьях еще остались редкие трепещущие листочки. Полли думала, что в оранжевом свете фонарей эти листочки становятся точь-в-точь как золотые, – и тут из-за угла послышался непонятный шум.

Шум состоял примерно из семи разных звуков. Бешено сигналил автомобиль. К гудку примешивался жуткий скрежет тормозов и деревянный треск. Все это происходило на фоне гневных восклицаний и воплей на несколько голосов. Однако основной темой, которая ясно показывала, что это не просто авария, были металлические удары и пронзительные, душераздирающие крики – Полли в жизни не слышала, чтобы в криках было столько паники.

Мистер Линн и Полли переглянулись.

– Как ты думаешь, надо пойти посмотреть? – спросил мистер Линн.

– Да, – ответила Полли. – Может быть, это работа для нас.

Она, конечно, вовсе так не считала и понимала, что и мистер Линн тоже так не считает, тем не менее ей показалось, что сейчас надо сказать именно это.

Они повернули за угол. Мистер Линн сказал: – Ничего себе! – и тут в одно мгновение случилось сразу все.

Весь этот шум поднял конь. Он летел по узкой улочке, волоча поводья, метался из стороны в сторону и вставал на дыбы, когда кто-то пытался его поймать или, наоборот, убегал от него – понять было трудно. Позади коня стоял развернутый поперек улицы автомобиль с разбитой фарой. Из окна автомобиля высовывался сердитый водитель и что-то кричал. А конь – огромный, сияющий, золотой в свете фонарей – заскользил, топча разбитое стекло, едва увернулся от чьих-то рук, тянувшихся схватить поводья, и ринулся, молотя копытами, на Полли и мистера Линна, и кричал, кричал – совсем как человек, а вовсе не ржал по-лошадиному. На один миг, пока мистер Линн говорил: «Ничего себе!», Полли увидела его глаза за освещенными оранжевым стеклами очков, эти глаза смотрели на нее, круглые, серые, изумленные. Тут конь едва не налетел на них – и встал на дыбы.

Полли так и не смогла простить себе, что держалась тогда совсем не как помощница супергероя. Она завизжала чуть ли не громче коня и присела на корточки, закрыв голову руками. Конь был громадный. Он высился над ней, словно золотая башня из плоти и крови, и молотил воздух железными подковами, и кричал, и кричал. Полли видела огромный глаз, вертящийся шар, окрашенный белым и сине-коричневым, пронизанный красными прожилками и запутавшийся в светлой конской шерсти, видела стекающие по бокам капли, похожие на пену от жидкого мыла, видела большие квадратные зубы. Она понимала, что конь обезумел от страха, и визжала, визжала…

И вдруг услышала голос мистера Линна:

– Держи.

В ее поднятую руку легла какая-то твердая штуковина, похожая на восьмерку. Пальцы Полли сомкнулись, но не подсказали ей, что это. Она сидела и визжала среди мечущихся теней, и вот передние копыта ударили в мостовую рядом с ней, у самых ног мистера Линна. Потом ударили задние копыта. Сутулое плечо мистера Линна врезалось коню в бок, когда тот поднял задние ноги, собравшись лягнуть Полли, и сдвинуло коня ровно настолько, чтобы в Полли он не попал. Потом мистер Линн ухватил поводья, свисающие у коня с носа. Раздался яростный топот и ржание. Из-под копыт летели искры, бледные в оранжевом свете, и мотающаяся приплюснутая голова, скорее змеиная, чем конская, дернулась к руке мистера Линна, чтобы вонзить в нее огромные зубы.

Мистер Линн произнес удивительные слова – раньше Полли думала, что такие слова знают только папа и мусорщики, – и резко дернул поводья вниз. Снова взметнулись копыта и искры, и конь с мистером Линном затопали в сторону от Полли и разбитого автомобиля. Конь перестал кричать. Полли было хорошо слышно, что говорит мистер Линн. Отчасти он обращался к коню, а отчасти, похоже, просто ругался. Полли даже хихикнула: мистер Линн тоже вел себя совсем не как супергерой. Да и с виду не был похож на супергероя. Пока конь топтался перед разбитым автомобилем, описывая полукруг, а мистер Линн болтался на поводьях, вцепившись в них обеими длинными руками, больше всего он напоминал орангутанга или гиббона. Волосы, которые не смог растрепать даже ветер на похоронах, свесились на лицо, а очки мистер Линн, кажется, потерял.

Тут пальцы Полли вспомнили про похожий на восьмерку предмет, который она сжимала в руке. Она посмотрела вниз – это оказались очки в золотой оправе. Полли поднялась на ноги, попятилась и прислонилась к стене, бережно держа очки. Вот был бы кошмар, если бы она разбила очки мистера Линна! Конь скользил по осколкам стекла.

– Гляди, куда ножищи ставишь, так тебя растак, безмозглая тварь! – сказал ему мистер Линн.

Судя по всему, еще несколько секунд – и он заставит коня встать смирно.

Из разбитого автомобиля вылез сердитый водитель и завопил скандальным голосом:

– Ну знаете ли! Это ваша лошадь, пропади вы пропадом? Да я из-за нее чуть на тот свет не угодил!

От этого конь опять взбесился. Он весь превратился в клубок оранжевой брыкающейся паники и поднялся на дыбы, а мистер Линн отчаянно повис на поводьях. И затейливо обругал сначала коня, а потом водителя.

– Нет, это не моя лошадь! – добавил он. – Прочь с дороги!

Конь умудрился оторвать от земли заднюю ногу и нацелиться в водителя, еще не опустив передних. Водитель улепетнул. Мистер Линн заорал коню, что его дедушка был осел, страдавший венерической болезнью, и велел ему «бросить эти фокусы». И они вдвоем снова заметались по улице. Прогрохотали копытами у Полли перед носом – мистер Линн по-прежнему болтался на поводьях. Полли чувствовала, как от лошади расходятся волны страха. Она невольно прижала обе руки вместе с очками мистера Линна ко рту, сдерживая рвущийся наружу визг. Прямо перед ней прошли огромные, выгнутые, золотые задние ноги – таких мускулов она и представить себе не могла, – и хвост хлестнул ее по лицу, будто ее собственные волосы на ветру, только сильнее, и от него пахло гарью. «Кто-то подпалил его, – подумала Полли. – Испугаешься тут!»

Внезапно Полли поняла, что водитель стоит рядом с ней и тоже смотрит вслед мистеру Линну с конем.

– Откуда я знал, что эта растреклятая лошадь не его? – пожаловался он Полли. – Он с ней будто хозяин!..

– Тихо, – отозвалась Полли сиплым от визга голосом. – Мистер Линн сейчас герой.

Водитель оказался человеком неблагодарным. – Все равно зря он меня обругал! – буркнул он.

Полли не ответила, и он махнул на нее рукой и пошел жаловаться кому-то из толпы в конце улицы. И все время, пока мистер Линн успокаивал коня, повиснув на поводьях, Полли слышала, как водитель рассказывал кому-то, мол, лошадь будто с неба свалилась прямо перед машиной и надо запретить держать таких диких зверей.

Наконец конь затих, весь в оранжевых отблесках на потеках пены, и лишь махал хвостом. Ноги у него тряслись каждая со своей скоростью. Полли медленно пошла к нему, глядя, как по всему его телу, от спины до копыт, сверху вниз пробегает дрожь. Мистер Линн гладил коню нос и нежно шептал ему скверные слова.

– Ах ты, ходячие кошачьи консервы, – донеслось до Полли. – Мослы безмозглые. В Бельгии лошадей и не за такое едят.

Полли еще не успела дойти до мистера Линна, когда зеваки по сторонам дороги толпой двинулись вперед.

– Вон они, – сказал кто-то. – Помогите же ему наконец!

Конь задрожал и затопал.

– Отойдите, а? – бросил мистер Линн через плечо.

Все, в том числе Полли, благоразумно замерли. Два низеньких озабоченных человечка в грязных свитерах обежали разбитый автомобиль и не без робости подошли к мистеру Линну и коню.

– Спасибо, сэр, – сказал один из них. – Я думал, мы его никогда не поймаем.

– Мальчишки взорвали петарду у него в стойле, – пояснил второй.

– То-то я почуял запах горелого, – отозвался мистер Линн.

Конь тоже отозвался – по-своему: он опустил голову и разрешил одному из человечков угостить себя мятной конфеткой. Мистер Линн передал поводья второму человечку.

Тогда и водитель, и прочие окончательно поняли, кто настоящие хозяева коня. Они столпились на почтительном расстоянии и стали громко предъявлять человечкам претензии.

– Взбесившийся зверь!.. Разбил машину!.. Ваша лошадь всю улицу перепугала!.. Она опасна для общества!.. Надо было ее держать!.. Моя мама в панике, а она же старенькая… Все переломали… Полиция…

Среди всего этого гомона мистер Линн непонятно как отыскал Полли и протянул к ней длинную руку. Полли вложила в нее очки.

Мистер Линн благодарно улыбнулся и нацепил их. И тут же снял.

– Ничего не вижу. Они все грязные, – поморщился он.

С одной стороны от него оказался водитель и хотел схватить его за локоть. С другой очутились два маленьких человечка и хотели сказать ему спасибо. Мистер Линн явно смутился. Полли увидела, что лоб у него блестит от пота.

– Полли, – сказал мистер Линн. – Ищи черный ход.

Полли огляделась. В дальнем конце улицы собрались новые зеваки и притормозила, прошуршав колесами, полицейская машина.

– Ну наконец! Когда надо, их не дозовешься! – воскликнул кто-то.

Полли сообразила: если они не уйдут прямо сейчас, то нипочем не окажутся у адвоката в полшестого.

– Сюда, – велела она. – Скорей. – И потащила мистера Линна за разбитый автомобиль, где улица была пустая.

Гвалт стал громче и удивленнее, потом утих, а Полли все тащила и тащила мистера Линна.

– Полиция приехала, – объяснила она.

– Спасибо! – сказал мистер Линн. Он тер очки носовым платком. – Веди меня, а то я буду извиняться перед крылечками и фонарными столбами. Без очков ничего толком не вижу.

Похоже, так оно и было. Полли пришлось направлять мистера Линна, чтобы обойти три мусорных бачка, большие полиэтиленовые мешки и велосипед. Без очков и со свисающими на лоб волосами лицо мистера Линна выглядело непривычно. Оно стало словно бы длиннее и глаже – больше похоже на настоящее лицо. А вот глаза у него вовсе не были заплывшими, не то что у Нины.

– Как вы коня-то разглядели? – спросила Полли.

– Он довольно большой, его трудно не заметить, – ответил мистер Линн извиняющимся тоном. А потом добавил уже другим голосом: – И все-таки – непостижимо! Вот только что мы говорили о моем коне… Можно подумать, будто…

– Можно, – согласилась Полли. – Правда, цвет у него неподходящий для китайского коня.

– Фонари, – пояснил мистер Линн, когда Полли вела его мимо крыльца.

Локоть у него был костлявый и заметно дрожал. Полли вцепилась в этот локоть обеими руками, чтобы удобнее было вести мистера Линна, и смотрела снизу вверх в растерянное, голое без очков лицо. Ей надо было столько ему сказать, причем сказать до того, как он наденет очки и увидит ее. Полли набрала побольше воздуха:

– Я вам совсем не помогала. Ужасно испугалась.

– Ты не смогла бы остановить коня, у тебя веса маловато, – ответил мистер Линн. – Просто болталась бы на поводьях.

«Это он из вежливости», – решила Полли. Мистер Линн кончил протирать очки, как раз когда они дошли до конца улицы, и нацепил их. Посмотрел на табличку с названием улицы, потом на часы и зашагал гораздо быстрее в том направлении, куда им было нужно.

– Я тоже перепугался до полусмерти, – сказал он, – если тебя это утешит.

– Но вы хоть что-то делали! – возразила Полли, окончательно запыхавшись от спешки.

Они дошли до следующей улицы, и только там у нее открылось второе дыхание.

– Откуда вы знали, что делать? – спросила она. – Вы знали!

Они свернули за очередной угол, причем Полли так и крутанулась на длинной руке мистера Линна.

– Лаурель научила меня обращаться с лошадьми, – сказал мистер Линн.

Они очутились напротив небольшого парка. Вся ограда была завешена афишами с надписями: «КЛОУНЫ, КЛОУНЫ, КЛОУНЫ!!!» На деревьях петлями болтались цветные электрогирлянды. «ЦИРК ДЖЕКА» – гласил полотняный транспарант над воротами. Играла музыка, пахло потоптанной травой и зверями. Полли разглядела бело-оранжевое сияние огромного шатра над будкой билетера у входа.

– Ага, вот откуда взялся этот конь! – сказал мистер Линн. – А я-то думал… – Он посмотрел на Полли сверху вниз. – Ты как?

– Да ничего, – уныло ответила Полли. Мистер Линн замедлил шаг и посмотрел на Полли внимательнее.

– Послушай, – сказал он. – Ты же наверняка понимаешь: когда герои совершают свои подвиги в нынешние времена, у всего должно быть подходящее современное объяснение. Если все догадаются, что я на самом деле Тан-Кул, будет нехорошо, верно ведь? Этот цирк – всего лишь прикрытие.

Полли благодарно улыбнулась, хотя в глубине души понимала: в том, что с ней делается, виноват не цирк, а то, каким голосом мистер Линн говорил о Лаурели.

– Неважно, – сказала она, когда они зашагали дальше. – Все равно вы герой. Если не считать ругани. Но это тоже, наверное, для отвода глаз.

Мистер Линн коротко и виновато хохотнул. Значит, так он смеялся не только на похоронах. Так он смеялся всегда.

– Считай это симптомом новичка, – сказал он. – Опытные герои никогда не ругаются.

– Я тоже буду героем, – пропыхтела Полли. – Вот прямо сейчас и начну учиться.

Когда они добрались наконец до адвоката, было уже поздно и мама стояла на тротуаре, а рядом ждало такси. Мама была в таком состоянии, что едва взглянула на мистера Линна.

– Полли, идем! – бросила она. – Час пик, я не представляю себе, когда мы доберемся домой. Попрощайся! – добавила она, загружая Полли в такси.

Это был единственный знак внимания мистеру Линну, который учтиво открыл перед мамой дверцу. И когда такси тронулось, не мама, а Полли спохватилась и крикнула:

– Спасибо, что присмотрели за мной! Странно, что Айви не напомнила ей о вежливости, – обычно она придавала этому очень большое значение, – однако по всему было видно: мама, как говорится, в полном раздрае.

К несчастью, раздрай был молчаливый. Полли не терпелось рассказать маме про чай, про квартиру мистера Линна, а главное – про коня, но Айви сидела, отгородившись своим молчанием, словно колючей проволокой, и Полли прекрасно понимала: нарушать его не стоит. Народу в поезде было столько, что Полли пришлось примоститься у мамы на коленях, а колени эти из-за раздрая были острые и неудобные.

За всю дорогу в поезде Айви сказала только: – Ну вот, Полли, я сделала важный шаг.

«И я, наверное, тоже, – подумала Полли с угрюмым волнением. – Я повидалась с мистером Линном, хотя мне это запретили». Но в голове у нее вертелось лишь одно – как негероически она визжала и приседала на тротуаре и вообще не помогала мистеру Линну.

Когда они добрались домой, Айви даже не заглянула в холодильник и не предложила купить рыбы с картошкой, а села за кухонный стол и завела с Полли разговор.

– Думаю, я должна кое-что тебе объяснить, – начала она, сев очень прямо и уставившись в пространство. – Я ездила к адвокату посоветоваться о процедуре развода с твоим отцом. Ты, конечно, спросишь, почему я приняла это решение…

Полли поспешно замотала головой. Теперь она понимала, почему ей было так страшно, что ей расскажут про папу. Но Айви все равно рассказывала. Полли молча слушала и все ждала, что вот-вот почувствует себя польщенной маминым доверием. Она уговаривала себя, будто и вправду польщена, но на самом деле только завороженно следила за тем, как набухают и исчезают слезы в глазах Айви, не проливаясь и не стекая по лицу.

– Полли, ты знаешь его не хуже, чем я. Редж начисто лишен чувства реальности. Деньги текут у него сквозь пальцы. А стоит мне возразить, он только смеется и тратит еще больше денег на какой-нибудь подарок – хочет меня умаслить. Подарки! – горько воскликнула Айви. – Мне нужны не подарки, а отношения! Мне нужно счастье, общие интересы, а не когда два чужих человека живут в одном доме. А мы уже много лет живем именно так – словно два чужих человека в одном доме. Полли, твой отец страшно скрытный! Снаружи-то сплошные улыбки и смех, но стоит мне спросить, о чем он думает, он всегда отвечает: «Ах, Айви, ни о чем особенном» – и ни слова больше! Полли, так нельзя. Он не имеет права уходить в себя, а от меня отгораживаться!

Все это понемногу становилось похоже на обычный для Айви приступ недовольства. Полли уже давным-давно научилась их остерегаться. А когда подросла, то научилась остерегаться их еще сильнее. Вот и на этот раз, как всегда, ей было ужасно обидно за папу. Она решила больше не чувствовать себя польщенной и вместо этого стала считать себя чуткой и сострадательной. Айви все говорила и говорила, а Полли невольно думала: папа ни капли не скрытный. Просто он считает, будто все и так понятно, если внимательно смотреть, что он делает и говорит. Это мама вечно уходит в себя за стену своей хандры.

– Да, я понимаю, у меня перепады настроения, – сказала Айви гораздо позже. – Еще бы, ведь меня постоянно отталкивают! Вот у меня это так и проявляется. Я же понимаю: со мной не хотят иметь дело. Когда мы с Реджем только поженились, все было иначе. У нас были общие интересы. А теперь нет.

Полли слушала, по-прежнему стараясь быть чуткой, и внутренне дала себе зарок: «Я никогда-никогда не буду уходить в себя и отгораживаться». Посмотрев на часы, она очень удивилась: ей давно пора было в кровать, а Айви все говорила и говорила. К этому времени стало ясно: да, это действительно обычный для Айви приступ недовольства.

– Ну, ты же меня знаешь, я тружусь, будто черная рабыня, целыми днями навожу чистоту и уют, даже работу бросила, лишь бы все было идеально. Честное слово, мне кажется, за это он мог бы, по крайней мере, не топать грязными ботинками по коврам, задвигать за собой ящики и иногда наводить порядок! Куда там. Стоит мне об этом сказать – а я не придираюсь, Полли, – он смеется и говорит, мол, у меня опять хандра. И дарит подарки. А потом что? А потом он раз – и уходит от меня к этой своей Джоанне Рентон!

«Такого я еще не слышала, – вяло подумала Полли. – Значит, вот что папа натворил».

– Между прочим, Джоанна не первая, – продолжала Айви. – Только раньше я была дурой и не следила, чем он занят.

– Он… он сейчас у Джоанны? – нарушила Полли свое долгое-долгое молчание.

– Да, – ответила Айви. Голос у нее был усталый. Она тоже посмотрела на часы. – Ой, как поздно! Полли, ты есть-то хочешь?

– Нет, – ответила чуткая и сострадательная Полли, хотя на самом деле сильно проголодалась. – К чаю было много всего.

– Хорошо, – кивнула Айви. – У меня сейчас нет сил думать о еде. Скорее в кровать, Полли. Когда выйдешь замуж, не повторяй моих ошибок.

– Я, наверное, никогда не выйду замуж, – сказала Полли, поднимаясь. – Лучше выучусь на супергероя.

Все равно мама ее не слушала.

5

Вот этот путь, что вверх идет,

Тернист и тесен, прям и крут.

К добру и правде он ведет,

По нем немногие идут.

Томас Рифмач

Папа вернулся через два дня. Полли пришла домой от Нины и была еще в прихожей, когда услышала, как он отпирает дверь своим ключом. Она бросилась обнимать папу. Папа поприветствовал ее обычным полувозгласом и широченной улыбкой – все как всегда. Полли почувствовала, что обнимающие ее руки еле заметно дрожат. Ей сразу вспомнилось, как дрожал под ее ладонями локоть мистера Линна, когда они пробирались по улице после укрощения коня.

Дрожь прекратилась, едва появилась Айви и встала на пороге гостиной, глядя на них с самым своим непреклонным видом. Полли почувствовала, как папины руки стали твердыми, он поднял голову и спросил:

– Айви, ты чего?

– Я была у адвоката, – ответила мама.

– Не может быть, – беспомощно сказал папа, а потом попытался прикрыть беспомощность улыбкой.

– Правильно-правильно, посмейся, – кивнула Айви. – Тебе все хиханьки да хаханьки. А я была у адвоката. И еще рассказала обо всем Полли. Я была бы тебе благодарна, если бы ты отпустил ее и перестал переманивать на свою сторону. Иди сюда, Полли.

Папа крепче обхватил Полли и издал какой-то непонятный звук. Это был язвительный стон, и взбешенный вскрик, и рык – так рычишь перед тем, как кого-то стукнуть, и всхлип – так всхлипываешь, чтобы не заплакать, – и все одновременно.

– Переманивать на свою сторону? – проговорил папа. – Хорошенького она теперь обо мне мнения – из-за тебя!

И тут родители начали оглушительно орать друг на друга и при этом стали пихать и дергать Полли по прихожей то туда, то сюда. Первым ее дернул папа – он пытался сделать из Полли то ли щит, то ли заложницу, чтобы протолкнуться в гостиную мимо Айви. Однако Айви преградила ему путь куда бы то ни было, кроме прихожей, и обхватила дочь, защищая ее. Папа закричал, мол, мама, как всегда, делает из Полли оружие против него. Мама пихнула Полли обратно к папе. Так и болталась Полли взад-вперед по прихожей, от стыда внутри у нее все застыло и ей хотелось рассмеяться, несмотря на то, как они орали.

В разгар скандала хлопнула задняя дверь – никто, кроме Полли, этого не заметил. Там стояла бабушка, прямая, словно королева-мать, и окостенелая от гнева; все взоры сразу устремились на нее, хотя ростом она была всего на голову выше Полли.

– Полли отправится со мной, – отчеканила бабушка, – пока вы тут не прокричитесь. Я ни на чьей стороне, и мне все равно, на чем вы договоритесь, но, пока вы не договоритесь, Полли не вернется. Полли, собирай вещи.

Полли почудилось, что папа вздохнул с облегчением. Айви сердито вскинулась:

– Редж, это ты позвал ее сюда, чтобы она всюду совала свой нос?

– Я ей позвонил и спросил, как дела! – возмутился папа. – И все!

– Ах ты… – начала Айви.

– А ну, рот закройте! – оборвала их бабушка.

Голос ее прогремел, словно ударили в жестяную коробку из-под печенья. – Редж всегда любил, чтобы другие делали за него грязную работу, – ты права, Айви, можешь быть довольна, – но он не просил меня приходить. Я же говорю: я пришла за Полли. Заберу ее и уйду. Но не раньше.

Бабушка, естественно, победила. Десять минут спустя они с Полли вышли за дверь с полной сумкой – бабушка печатала шаг, а Полли кралась на цыпочках.

– Знаю, знаю, – говорила бабушка. – Я не святая, Полли. Скоро сама поймешь.

Святая была бабушка или нет, неизвестно, но Полли показалось, что в ее доме, пахнущем печеньем, царил священный покой. Полли прожила у бабушки неделю и ходила оттуда в школу. Дорога от этого была длиннее, с Ниной Полли виделась меньше, но дело того стоило. Полли сидела за столом в бабушкиной кухне и рисовала красками рождественские открытки для всех-всех-всех знакомых, в том числе для мистера Линна. Она нарисовала несколько больших картин, на которых Тан-Кул сражался с драконом и побеждал злого волшебника, а внизу, сбоку и довольно мелко, изобразила себя саму, одетую мальчиком. Пока она рисовала, бабушка бесшумно сновала по кухне и рассказывала Полли, что она вытворяла, когда была маленькая. Бабушка, по ее словам, была «скверной, дерзкой девчонкой». Ее шалости, по мнению Полли, были похлеще, чем вломиться на чужие похороны. Однако бабушка, к удивлению Полли, не стала рассказывать о том, что вытворял папа, когда был маленький, а раньше обычно рассказывала.

– Не хочу нарушать нейтралитет, – пояснила бабушка. – Я же сказала: я ни на чьей стороне. И вообще очень может быть, что это из-за меня твой папа вырос безобразно избалованным. С тобой я не повторю этой ошибки. А ну, быстро в постель, без разговоров!

Спала Полли в той же комнате, где ее когда-то поселили с Ниной. Над кроватью висел ее «Болиголов в огне». Полли лежала и смотрела на фотографию, а Трюфля мурлыкала, свернувшись на подушке у ее шеи. Трюфля тоже вкусно пахла, но не печеньем. Запах у нее был слабый, свежий, словно у детской присыпки. Полли гладила Трюфлю и разглядывала фигуры, проявлявшиеся в дыму на картине. Это и вправду были четыре человека, которые бежали тушить пожар, пока не занялось все поле. Если Полли удавалось скосить глаза, она иногда видела и пятую фигурку, поменьше, – сбоку, за стеной огня. Она тешила себя мыслью, будто это она сама в обличье Геро. Если она и дальше смотрела на фотографию, сощурив глаза, то становилось видно и китайского коня, который гарцевал в гуще дыма, вившегося вокруг четверых человек. А когда Полли вставала на колени и утыкалась носом в фотографию, конь и маленькая фигурка исчезали, но четыре человека были на фотографии всегда.

Некоторое время Полли думала о том, какие у Тан-Кула могут быть друзья. Когда ей надоело рисовать, она написала мистеру Линну письмо о них. Часть письма была про Вредину Лесли и Кошмарную Эдну, а еще несколько строк посвящались рассуждениям о том, как сражаться с драконами, однако самым главным были все-таки друзья.

У Тан-Кула трое друзей, тоже супергероев. Их зовут Тан-Аудель и его я не знаю, а еще Тан-Таре и Тан-Ганивар. Их я знаю. Тан-Таре веселый, он умеет делать музыку из ниоткуда и враги тогда устрашаюца.

С Тан-Ганиваром все печально: он всевремя во что-нибудь превращается и нехочет, чтобы про это знали. Он может случайна превратиться в волка или даже в дракона и его друзья очинь боятся убить его паашибке.

Через неделю бабушка доставила Полли домой – вместе с открытками, рисунками и письмом в новой папке. Похоже, мама обрадовалась Полли. Обняла ее и даже поблагодарила бабушку. А папа уехал. Вместе с ним уехали стереосистема, кресло и множество мелочей по всему дому. Развод совершился.

– Совершился, – сказала Айви, когда Полли ее спросила.

Почему-то дома от этого тоже стало спокойно, совсем как у бабушки.

Потом у Полли было много дел – она участвовала в школьном рождественском представлении. Разослать открытки она не забыла, а вот письмо начисто вылетело у нее из головы. В конце концов, игра в героев была просто игрой, а школа – настоящей жизнью.

Посмотреть представление пришли и мама, и папа, но они не смотрели друг на друга и сели в противоположных концах зала. Полли даже не знала, что папа здесь, пока не вышла на сцену в роли младшего из трех волхвов. Про папу ей сказала Нина. Нина играла царя Ирода. Выяснилось, что напыщенные тирады, рык и царственный вид удаются ей гораздо лучше, чем любому мальчишке. По мнению мисс Грин, мальчики на сцене выглядели совершенными баранами, хоть убейся, вот она и дала им роли пастухов – по очевидным причинам, как она сказала. Потому-то Нина и получила свою минуту славы в буйнокудрявой накладной бороде с усами, расхаживала по сцене, кричала и отправляла всех на казнь. Но глаза у нее так и бегали по залу и подмечали, чьи родители пришли, а чьи нет.

– Вон твой папа, – сказала она Полли уголком губ.

– Знаю! – шепнула Полли, заметно вздрогнув, потому что на самом деле она ничего не знала.

И стала дальше дарить царю Ироду золото.

– Вон! – крикнула Нина. – Я вам не царь царей! (Он ведь бросил твою маму, да?) А где он, я знаю не лучше вашего!

– Ваше величество, это не вы, а некий младенец, – отвечала Полли. – (Да! Замолчи). На востоке взошла звезда, и так мы узнали, что он родился.

– О, страшная весть! – провозгласил царь Ирод в зал. А потом повернулся к Полли и зашептал: – (Они разводятся, да?) А что еще поведала вам звезда? (Тот мальчишка, Себ, он ведь про это говорил?) Известно ли вам, где этот младенец?

Полли вздохнула и кивнула в ответ на первый вопрос. На второй помотала головой, а объяснять, что они следовали за звездой, должен был один из остальных волхвов, поэтому говорить она не могла. Этот разговор, подумала Полли, в точности похож на то, как подвиги Тан-Кула вплетаются в обычную жизнь. Надо было так и объяснить это мистеру Линну, а она не додумалась. И еще ее охватила колючая злость на Нину – зачем та сует нос не в свое дело? – а от этого Полли сделалась вся каменная и холодная. И вдруг поняла, каково приходится Айви.

– Тогда послушайте меня! – объявила Нина, расхаживая кругами по сцене. – Я дам вам очень важное задание. – Она медленно и торжественно зашла Полли за спину. – (Новая девушка твоего папы запрещает ему с тобой видеться, да?) Я хочу сам воздать почести царю царей. И приказываю вам доложить мне, как только его разыщете. (Наверное, это ужасно неприятно!)

Полли сжала губы и твердо решила не говорить ничего, кроме заученных реплик. Три волхва ушли за кулисы. Нина от души насладилась монологом и тоже ушла. Она протолкалась сквозь толпу ангелов, ждавших своего выхода, и нашла Полли.

– Рассказывай, как это, когда папа не живет дома. Тот мальчишка – он что, частный сыщик?

– Нет, – ледяным голосом ответила Полли. – Мама говорит, после развода остаются шрамы на всю жизнь, – напирала Нина. – Ты чувствуешь, что уже никогда не будешь прежней?

– Я совершенно прежняя, и все тут! – громко сказала Полли.

Мисс Грин, которая прилаживала ангелам крылья, обернулась и шикнула на нее.

– Отойди от меня! – сказала Полли.

Папа ушел еще до конца представления.

– Как ты думаешь, зачем он приходил? – спросила Полли маму по дороге домой.

– Я ему велела, вот он и пришел, – ответила Айви. – Я сказала ему, что ты имеешь право на отцовское внимание.

– Ну и зря, – вздохнула Полли. Говорить о Нине ей не хотелось, и она пояснила: – Ему было скучно. Я видела – он зевал.

– А мне, думаешь, не было? – возмутилась Айви. – Не вижу причин страдать в одиночку. С тех пор как ты пошла в школу, в представлении не изменили ни словечка. А до этого я сама играла архангела Гавриила. По-моему, я сейчас взвою.

Это и была одна из неприятных странностей развода, о которых Полли не стала упоминать Нине: мама частенько говорила ей то, что в других обстоятельствах сказала бы папе. К тому же на самом деле папа никуда не ушел. Его не было рядом, но он постоянно маячил где-то на заднем плане. А Полли хотелось, чтобы он ушел раз и навсегда и все это кончилось.

На Рождество Полли поехала с мамой к тете Мод. Дом тети Мод был битком набит крошечными двоюродными братиками и сестричками – они неуклюже топали, ползали или лежали в кроватках и вопили. Поскольку они полюбили Полли всей душой, у нее не было времени заметить, что мамы целыми днями нет дома.

– Айви нужно отдохнуть и расслабиться, – сказала ей тетя Мод.

Мама была дома только рождественским утром, когда все смотрели подарки. Главным подарком Полли оказался кукольный домик от папы. Видимо, папа забыл, что у Полли такой уже есть. Полли старалась держаться молодцом. На самом деле она мечтала о крепости с танками и пушками. Она улыбалась.

– Это я ему подсказала купить домик, – сообщила Айви, собирая обертки от подарков. – Надеюсь, он тебе понравился.

Полли улыбалась, пока у нее не заболели щеки, и с той же улыбкой она стала медленно разворачивать последний подарок. Получила от папы хоть что-то – и на том спасибо. Тетя Мод ей так и сказала. Полли не хотела оказаться неблагодарной.

Из свертка посыпались книжки в бумажных обложках. С ними выпала и неряшливо напечатанная записка:

Возможно, ты все это уже читала. Если да, смело все выбрасывай. В книжном магазине мне сказали, что это должен прочитать в детстве каждый нормальный человек. Счастливого Рождества.

Т. Г. Л.

Книги были от мистера Линна. Тут Полли улыбнулась по-настоящему. Она разобрала книжки. Единственной, о которой она слышала, был «Волшебник из страны Оз». Кроме нее, мистер Линн прислал еще одиннадцать. С минуту Полли не знала, что выбрать – «Пятеро детей и Оно» или «Искатели сокровищ» Эдит Несбит, которые приглянулись ей необычайно завлекательным названием, а потом взяла первую попавшуюся: «Волки из Уиллоуби-Чейз» Джоан Айкен. И принялась читать. И читала все праздники – по большей части на четвереньках на полу, занавесив книгу волосами, но иногда, когда кто-нибудь из братиков или сестричек подползал и пытался отобрать книгу, утаскивала ее за диван и пряталась там в полутьме. Она даже телевизора не слышала. И только краем уха уловила, как Айви сказала:

– Когда Полли читает, говорить с ней бессмысленно. Она слепая и глухая. Редж ее вечно дергал. Оставь ее в покое.

Полли жадно читала, хватая следующую книгу, едва закрывала предыдущую. Прямо как наркоманка. Она проглотила «Шкатулку с чудесами» Джона Мейсфилда и «Льва, колдунью и платяной шкаф» Клайва Льюиса еще до возвращения домой и успела начать «Меч в камне» Теренса Х. Уайта. Остальное она прочитала за неделю, оставшуюся до школы. После чего вынырнула из мира фантазий – с раскрасневшимся лицом и глубоким вздохом. Пиршество кончилось.

– А я-то послала ему всего-навсего открытку! – завопила она.

Исправить это было несложно. У нее было наготове целое письмо – оно ждало, забытое, в папке с рисунками. Однако, когда Полли перечитала письмо, оно показалось ей сухим и устаревшим. Двенадцать прочитанных книг показали ей, как мало она в него вложила. И вообще ей хотелось сказать гораздо больше. Поэтому она снова встала на четвереньки на пол, занавесившись волосами, и исписала еще целых три страницы: ее посетило вдохновение. Она рассказала мистеру Линну про развод – он ведь тоже развелся с Лаурелью, и Полли не сомневалась, что он ее поймет, – и про Нину и царя Ирода. Потом пожаловалась на кукольный домик и поведала, как книги всё искупили. Пересказала все самые интересные места и велела мистеру Линну немедленно прочитать книгу «Сто один далматин» Доди Смит. В энтузиазме она окончательно позабыла самые важные правила орфографии:

Большы всиво мне панравился «Дом Генриетты» Элизабет Гоудж. Там люди тоже савиршают гиройские подвиги, только ани придумали дом а в конце он становица настаящий. У них приключения впищерах, Тан-Кул тоже должен, это замичательно.

Я читала пака глаза у миня нестали как у Нины все розовые и опухшые. Пасибо, пасибо, пасибо! С любовью Полли.

Теперь письмо стало длинное-предлинное. Для него Полли пришлось стянуть у мамы большой конверт: нечего было и думать запихнуть сложенное послание в тот, который нашелся у самой Полли. Пухлое письмо она опустила в ящик, почти не таясь, когда в очередной раз ходила за жареной рыбой с картошкой. К этому времени она уже уверилась, что одурачила Себа, притворившись, будто дала слово не видеться с мистером Линном. Наверное, больше Себ не будет к ней приставать. Отчасти Полли оказалась права. Себа и мистера Лероя она увидела очень не скоро.

Когда началась школа, Полли всерьез приступила к обучению на супергероя.

Это было нелегко и много раз приводило к неприятным историям. Первая история вышла с Ниной. Тирады и позы удавались Нине хорошо, но спортсменкой она была никудышной. Дыхание у нее кончалось после первого круга вокруг спортплощадки. Когда Нина узнала, что Полли вступила в школьный спортивный клуб, она ужаснулась.

– Это еще зачем? – воскликнула она. После рождественского представления Полли начала недолюбливать Нину.

– Мышцы тренировать, – холодно ответила она.

– А ну, брось, – заявила Нина, – а то не буду с тобой дружить!

– Пожалуйста. Не дружи, – сказала Полли. Это было восхитительное ощущение дикой свободы – сказать и отвернуться, оставив Нину стоять с разинутым ртом. Вместо Нины Полли подружилась с двумя девочками, которые хорошо бегали. Девять лет спустя Полли даже не могла вспомнить, как их звали. Зато прекрасно помнила, как злилась на собственные мышцы. Полли каждый вечер проверяла их – пыталась поднять кровать в воздух, оторвав от пола все четыре ножки одновременно, но получалось только три. А потом мама снизу кричала: «Что ты опять затеяла?»

И вообще, твердила себе Полли, сила для героя не главное. Герою нужны отвага, полезные умения и хороший расчет. Нужно что-то, от чего адреналин так и забурлит. Все это она усвоила из спортивных программ по телевизору. В то время Айви подолгу просиживала перед телевизором, уставясь в экран пустым взглядом. Полли волей-неволей насмотрелась всякого, что Айви, конечно, выключила бы, будь рядом папа.

Полли все продумала и спросила мальчиков, которые играли в футбол на большой перемене, не примут ли они ее в игру. Такого они не ожидали, но согласились, причем даже вежливо. А стоило Полли выучить правила – на них ушла примерно неделя, а до этого она играла за обе команды сразу и забила четырнадцать голов, – как оказалось, что она быстро бегает и из нее получилась отличная нападающая, и мальчики взяли ее в команду насовсем. Коленки у нее были вечно ободранные и черные, а волосы у корней потемнели от грязи – она часто отбивала мяч головой. Правда, Полли немного тревожило, что футбол ей так нравится: вдруг это не засчитается за обучение?

В то время девочки в футбол не играли, это было не принято. Майра Андертон, кряжистая девица, слывшая главной школьной хулиганкой и приставалой, пристрастилась во время игры стоять у края поля и дразнить Полли.

Сначала Полли испугалась. Потом расправила плечи и напомнила себе, что главное в супергерое – отвага. Майра ее не напугает. Полли подумала: может, сразу отколотить Майру, и дело с концом? Но передумала. Герои за себя не дерутся – только за других. «Подожду, пока она сделает гадость кому-нибудь другому, – рассудила Полли. – Тогда поглядим».

В тот же день по дороге домой она застала Майру на месте преступления: та таскала за волосы маленькую девочку.

– Я тебя! – закричала Полли и бросилась в атаку.

Это была сокрушительная победа. На самом деле Майра была потрясена до глубины души, когда на нее внезапно накинулась Полли, слывшая тихой и миролюбивой, и сдалась почти без боя. Маленькая девочка убежала. Майра попятилась в лужу и, падая, только и сумела, что случайно заехать Полли по лицу. У Полли из носа вытекло несколько капель какой-то жидкости. Она вытерла их и, уходя, посмотрела на руку. Ей показалось, это кровь, но мог быть и адреналин, и в целом Полли решила, что довольна ходом обучения.

К несчастью, у Майры было определенное положение в обществе, и его приходилось поддерживать. Она замыслила месть. Через два дня Полли, как обычно, летала на большой перемене по футбольному полю на спортплощадке и вдруг услышала вопли. И не просто вопли, а отчаянные крики человека, которому по-настоящему больно. Она обернулась. И увидела, как Майра повалила другую девочку, придавила ее коленями и колотит головой по асфальту. В ритме воплей в воздухе беспомощно дергалась толстая нога в сером носке. Полли бросила игру и помчалась туда.

Когда она приблизилась, Майра вскочила и бросилась на нее. Полли едва успела сообразить, что визжащая девочка – это Нина, и ринулась в бой. Длился он недолго. Хотя все столпились вокруг, чтобы ничего не было видно, тетенька из столовой все же почуяла неладное, и забияк вмиг растащили. Однако даже за такое короткое время Полли успела сорвать с Майры юбку и расквасить обидчице нос, а Майра поставила ей фингалы под оба глаза. Майра немного поскулила со знанием дела и свалила всю вину на Полли. Полли с двумя заплывшими черным глазами была отконвоирована в кабинет директрисы.

В этом полугодии все учителя заметили, как сильно изменилась Полли. Директриса считала, будто знает, в чем дело, и после обычного выговора (который Полли перетерпела, окаменев, словно Айви) сказала:

– Полли, что с тобой происходит? Ты же была одной из самых примерных девочек в школе. Может быть, дома неприятности и ты хочешь об этом поговорить?

– Нет, – ответила Полли.

Подобным же приемом она обхитрила Себа. На самом деле она имела в виду, что не хочет ничего рассказывать директрисе.

– Тогда почему ты стала плохо себя вести? – спросила директриса.

На этот вопрос нужно было отвечать честно. Герои должны быть благородными.

– Я учусь на супергероя, – объяснила она. – Надо, чтобы адреналин бурлил.

– Правда? – удивилась директриса. – Да, пожалуй, вы с Ниной настоящие подруги. Полли, не слушай Нининых глупостей.

И Полли в безмолвном возмущении вынуждена была вытерпеть еще одну нотацию – о том, что Нина сбивает ее с пути истинного. В заключение директриса сказала:

– Поговорю-ка я с твоей мамой, Полли. Будь любезна, отдай ей эту записку, когда придешь домой.

На этом неприятности только начались. Выйдя от директрисы, Полли обнаружила, что вся школа считает ее героиней. Когда ты по-настоящему супергерой, у тебя все внутри. А это было на публику. У Полли просили автограф, с ней хотели дружить. После уроков ее окружила на улице целая толпа, и все одновременно с ней разговаривали. От этого у Полли разболелась голова. В обоих фингалах дергало – бум, бум, бум, – и глаза опухли, хотя мисс Грин и смазала их каким-то лекарством. А Нина ждала у ворот. Глаза у Нины тоже выглядели непривычно – Майра разбила ей очки, – но она все равно сияла дружелюбием и благодарностью:

– Ах, Полли, ты ужасно храбрая! Спасибо тебе большое!

И у Полли почему-то не хватило духу все объяснить. Это стало первым признаком негероического мягкосердечия, которое, как ей предстояло узнать, оказалось неотъемлемой чертой ее характера и не вытравливалось, сколько она себя ни корила. Из-за него Полли проводила Нину до дома, как раньше, только теперь ей было невероятно скучно. И все равно она осталась выпить чаю, ведь отказаться было бы невежливо, и вернулась домой довольно поздно.

Айви оторвалась от телевизора и обнаружила Полли с двумя фингалами и с мятой-перемятой запиской от директрисы в руках.

– Ох, Полли! Ну а теперь ты что натворила? «Мама всегда заранее уверена, будто я что-то натворила», – поняла Полли, вручая записку. И рассердилась – не за сейчас, а за все те разы, когда она ни в чем не была виновата. Только она собралась выразить протест, как ее внимание привлекла передача, которую смотрела – или, скорее, перед которой сидела – Айви.

Оркестр на экране что-то рьяно играл, как бывает, когда музыка подходит к концу. Картинка скользила по рядам мужчин в черных фраках и белых галстуках-бабочках, мелькнули и две-три дамы в черных платьях. Камера выхватывала резко взметнувшиеся шеренги смычков, чьи-то руки, бьющие в большой барабан, и лицо человека, который дул в какую-то трубу, направив ее вбок. Сердце у Полли заколотилось, синяки под глазами запульсировали в такт большому барабану. Почему-то она была совершенно уверена: это оркестр мистера Линна. Она откинула волосы за спину и подалась вперед, чтобы не пропустить, когда камера скользнет и по нему тоже.

– Ох, Полли! – взвыла Айви, прочитав записку. – Какая муха тебя укусила?

– Никакая, – хмуро отозвалась Полли, глядя в телевизор.

Камера показала дирижера, который энергично размахивал обеими руками. Потом вернулась к скрипкам, работавшим словно поршни на высокой скорости. К рядам сверкающих труб. К пальцам, проворно перебирающим клапаны на гобое. И опять показала барабан. Музыка могла кончиться в любую секунду, а ни одной виолончели так и не показали.

– А директриса пишет, что ты, по ее мнению, в депрессии, – сказала Айви.

Изображение сместилось в сторону, отплыло перед последними аккордами, чтобы показать оркестр целиком – аккуратные черно-белые ряды в пылу тяжелой работы, – и на миг экран заполнился людьми, сидящими за виолончелями. Там-то и был мистер Линн, он сидел впереди, ближе к середине, и пилил смычком вместе с остальными. Полли успела охватить его взглядом – аккуратного, бесцветного, как тогда, на похоронах, а потом он растворился в общем плане оркестра, игравшего последнюю ноту.

– Ничего я не в депрессии, наоборот, – отрезала Полли. – Просто я учусь на помощницу супергероя. Мне обязательно надо драться.

– Не забивай себе голову всякой ерундой, – устало вздохнула Айви.

Теперь телевизор показывал аплодирующую публику. Очевидно, концерт был очень торжественный. Зрители тоже были в вечерних туалетах. Голос диктора вещал: «Бурными овациями была встречена Третья симфония Бетховена – „Героическая“ – в исполнении Британского филармонического оркестра…»

Камера поплыла вдоль рядов хлопающих людей и задержалась на двоих зрителях, которых Полли знала. Одна – Лаурель в зеленом газовом платье. Хлопая, она что-то говорила сидевшему рядом мужчине, и у этого мужчины были набрякшие черные мешки под глазами, почти такие же черные, как фингалы у Полли. Мистер Лерой.

– Это не ерунда, – сказала Полли. – Я думаю, мне придется кого-то спасать.

– Полли, честное слово!.. – Айви в отчаянии подалась вперед, чтобы выключить телевизор.

– Оставь, оставь! – заверещала Полли. Айви удивленно уставилась на нее:

– Там ничего интересного.

Она повернулась и выключила телевизор. Однако этих нескольких секунд Полли хватило, чтобы увидеть титры, побежавшие на фоне зрительного зала: «Британский филармонический оркестр… турне по Европе… первый концерт в Голландии»… Полли успела это прочитать, и тут картинка сжалась с краев и исчезла в глубине экрана. Полли не стала возражать. Все, что нужно, она заметила. Мистера Линна в Англии нет. Он не получил ее письмо. А Лаурель с мистером Лероем глаз с него не спускают. Полли стало совсем худо, она даже маму не могла слушать.

– Вот что, девочка моя, – говорила тем временем Айви. – Ты мне эти штучки брось. Вся в отца. Тот вечно наврет с три короба, а потом сам в это поверит – сколько раз бывало! Я не допущу, чтобы ты выросла такой же. Мне нужна правда. Из-за чего была драка?

Полли пожала плечами и сказала то, во что мама поверит скорее всего:

– Майра Андертон повалила Нину на землю и колотила ее головой об асфальт.

– А, теперь понятно! – Айви сразу смягчилась. – Почему же ты сразу не сказала? Значит, я пойду и объясню все твоей директрисе.

От этого Полли почувствовала себя законченной лгуньей, зато убереглась от неприятностей.

Полугодие потянулось дальше. Фингалы понемногу прошли. Полли решила, что слегка перегнула палку с геройским обучением, и стала вести себя осторожнее. Она оставила попытки поднять кровать, зато в футбол играла по-прежнему – очень уж ей это нравилось. И по-прежнему была в школе гораздо популярнее, чем, по собственному мнению, заслуживала. У нее появилась уйма друзей. От этого была польза: Полли стало некогда близко дружить с Ниной. И еще одна польза: Полли стало некогда печалиться, а на самом деле в глубине души она печалилась, горько-горько, и прекрасно это понимала.

Айви между тем, похоже, старалась собраться с силами. К немалому удивлению Полли, она нашла себе работу в администрации Мидлтонской больницы. Теперь Полли приходила домой со своим ключом, сама пила чай, а по субботам ходила за продуктами в магазин. Это ей даже нравилось, хотя в доме было очень тихо.

Перед самыми пасхальными каникулами Полли пришла посылка – пухлый коричневый пакет. Почтальон принес его, когда Айви уже ушла на работу. Полли чуть не опоздала в школу. Посылка была от мистера Линна. Внутри оказался ком ваты, а в вате лежали пять пластмассовых солдатиков очень древнего вида. Полли ничуть не огорчилась, что они старые, потому что сразу становилось ясно, как сильно их любили. Форма у каждого солдатика была тщательно раскрашена в нужные цвета. Два солдатика были горцами в крошечных клетчатых килтах, и Полли поняла, с каким трудом их раскрашивали. Солдатики были завернуты в очередное скверно напечатанное письмо мистера Линна.

Дорогая Геро!

Твое письмо поджидало меня, когда я вернулся из Ивро – прошу прощения! – Врои – прошу прощения! – с Континтинента. Рад, что кинги так тебе понравились, и мне очень жаль, что ты так огорчилась из-за кукольного домика. У меня когда-то была пропасть – прошу прощения! – крепость. Понятия не имею, куда она потом подевалась, но солдатики от нее у меня остались. Надеюсь, они тебе понравятся. Прости, что их мало.

Насчет пещер и других героев нам нужно многое обсудить. Не могла бы ты назначить дату, когда я мог бы заехать за тобой и забрать на весь день? У меня свободна первая недеееля апреля.

К слову, Тан-Кул превратил своего коня в кое-что другое. Когда мы увидимся, сама поймешь.

Твй

Т. Г. Л.

У Полли первая неделя апреля тоже была свободна – как раз начинались каникулы. Полли хотела тут же написать мистеру Линну письмо и сообщить об этом. Потом посмотрела на часы и обнаружила, что придется вместо этого идти в школу. День тянулся целую вечность. Но наконец она вернулась домой, письмо было написано и отослано. Солдатики заняли почетное место в комнате Полли. Потом день снова потянулся вечно.

Чтобы чем-то занять себя, Полли достала нарядное платье и примерила его. Спереди красовалось жирное пятно – она все-таки капнула туда маслом с медом, как ни старалась, а сзади обнаружилась серая нашлепка грязи там, где Полли присела на тротуар, когда испугалась коня. Платье за это время как будто съежилось. Оно жало в груди, резало манжетами руки и даже близко не доходило до колен. Но другого нарядного платья у Полли не было, поэтому она пошла и посмотрелась в мамино большое зеркало: авось сойдет и так.

В зеркале она увидела угловатое пугало в платье на три размера меньше, чем нужно. Из-под воланчиков на куцей юбке виднелись две тощие ноги со ссадинами на узловатых коленках. Коленки вокруг ссадин были все черные. Руки, торчащие из коротких рукавов, тоже были все черные. Буйная грива была не совсем черная, а скорее серо-бурая, похожая на клубок змей, среди которых обитало угрюмое и надутое лицо, готовое разразиться слезами.

– Ужас! – взвыла Полли и все-таки разревелась, пока бежала вниз к телефону.

От слез на руке, набиравшей бабушкин номер, проступили белые пятна.

– Бабушка! Бабушка-а-а!

– Полли, что случилось? – спросил резкий бабушкин голос в трубке, и от этой резкости Полли сразу начала успокаиваться.

– Мистер Линн пригласил меня в гости, а платье мне мало!

На том конце немного помолчали. Потом бабушка сказала:

– Значит, вернулся из Европы. «Оказывается, бабушка тоже следит за передвижениями мистера Линна», – с изумлением отметила Полли.

– Впрочем, это горе – не беда, – добавила бабушка.

– У меня вообще нет приличной одежды! – взвыла Полли.

– Полли! – одернула ее бабушка еще резче. – Хватит реветь, ответь мне на важный вопрос!

– Ага, – всхлипнула Полли.

– Мистер Линн пригласил тебя в гости или ты сама напросилась? – отчеканила бабушка.

– Он написал в письме… я ни словечка не говорила, честно! – пролепетала Полли. – А он прислал мне посылку с солдатиками…

– Ясно, – оборвала ее бабушка. – Признаюсь честно, все это мне не по душе, Полли, но если он сам тебя пригласил, значит и правда хочет тебя увидеть. Только осторожнее с подарками. Не болтай о них, ясно? Кстати, ты правда хочешь платье? Может быть, лучше джинсы и, скажем, красивую курточку?

– Н-ну… – Полли вспомнила старую ветровку мистера Линна. – Да, гораздо лучше. Ой, бабушка, мне же все джинсы тоже коротки!

– Так я и знала, что этим кончится, – сердито заметила бабушка. – Джинсы я куплю тебе в счет дня рождения, Полли. Деньги, знаешь ли, на деревьях не растут.

День рождения у Полли был только в июне, но она была согласна обойтись тогда без бабушкиного подарка, лишь бы сейчас красиво одеться. И с облегчением поблагодарила бабушку.

– Я это не ради спасибо делаю, – отрезала бабушка и повесила трубку.

Полли пошла наверх и бережно сложила солдатиков в папку с рисунками. Когда Айви вернулась с работы, Полли ждала ее в прихожей.

– Мама, мне надо голову помыть.

– Да уж пожалуй, – согласилась Айви.

Они никак не могли вспомнить, когда Полли мыла голову в последний раз. Пошли в ванную, и там обеих ждало потрясение. Волосы у Полли были похожи на змей, потому что пряди свалялись войлоком и превратились в веревки, а еще у нее оказались вши. Пришлось Айви сходить в аптеку за специальным шампунем и частым гребнем. Но гребень застрял в волосах Полли.

– Ты хотя бы иногда причесываешься? – спросила Айви, угрюмо продираясь сквозь колтуны обычной расческой.

Процедура была болезненной, у Полли на глаза навернулись слезы.

– Редко.

– А надо бы почаще! – зашипела Айви. – Ты достаточно большая, чтобы это понимать! Полли, я прямо не знаю, мне их не распутать. Может, лучше взять да подстричь? Стрижка тебе пойдет…

– Не-ет! – завопила Полли. Вскочила и выдернула пряди своих волос из маминых рук. – Не смей их трогать! Хочу длинные!

– После всего, что я для тебя сделала! – тоже взорвалась Айви.

– Ничего ты для меня не сделала! – закричала Полли в ответ. – У меня из-за тебя вши!

Они кричали друг на друга довольно долго. В конце концов Айви уступила:

– Ну все, Полли, мне тебя не переупрямить. Ладно. Я-то думала, ты хочешь подстричься.

– Больше не хочу, – огрызнулась Полли. На то, чтобы расчесать колтуны, ушло два часа, а потом еще час на то, чтобы вымыть ей голову. Первые два раза вода в ванне была темно-коричневая. Тогда Айви вымыла Полли голову еще раз и расчесала ей волосы. В ванне плавали вши, их пришлось смывать душем.

– Пусть это послужит тебе уроком, – сказала наконец Айви.

– Да, – вздохнула Полли.

Кожу на голове у нее саднило даже сильнее, чем когда-то фингалы. Зато в награду она получила целое облако серебристо-белокурых упругих локонов, сверкающих от чистоты. Теперь Полли понимала, почему мистер Линн их так хвалил. И с тех пор всегда старательно причесывалась.

6

Они неслись во весь опор.

Казалось, конь летит стрелой.

Пред ними был пустой простор,

А за плечами – край жилой.

Томас Рифмач

У мистера Линна была новая ветровка. Это сразу бросилось в глаза Полли, как только она открыла ему дверь. И вообще вид у него стал более процветающий.

– Зайдете? – вежливо пригласила Полли. – Нет, спасибо, – ответил мистер Линн, улыбаясь от уха до уха. – Хочу показать тебе своего коня.

Полли заперла входную дверь, спрятала ключ для Айви и вышла на улицу за мистером Линном. У поребрика приткнулась маленькая кремово-желтая машина, немного похожая на заварочный чайник. Мистер Линн гордо показал на нее:

– Нравится?

Полли засмеялась. На номерной пластинке у машины значилось «ТК-123».

– Точно! Современный конь. А «ТК» – это Тан-Кул!

– Именно, – подтвердил мистер Линн. – Едва увидел номер, сразу понял: надо брать. Запрыгивай.

Он открыл перед Полли пассажирскую дверь, и Полли забралась на сиденье, чувствуя себя очень солидно и уверенно в новых джинсах и курточке.

– Не знаю, что бы я делал, – сказал мистер Линн, садясь в машину с другой стороны, – если бы провалил экзамен на права. Понимаешь, я получил их только в прошлый четверг. Пришлось бы ехать за тобой на такси. Ну вот. Поглядим. Подсос, зажигание, ручник, зеркало. Хочешь узнать, куда мы едем?

– В Никуда – NOWHERE, само собой, – ответила Полли.

Они оба рассмеялись – Полли от души, а мистер Линн своим виноватым сдавленным смешком.

Потом они попытались тронуться. Поначалу машина ничего не делала, лишь подпрыгивала на месте. Мистеру Линну удалось заставить ее поехать, и они покатили по улице скачками, словно икающий кенгуру.

– Очень норовистый конь, – стал извиняться мистер Линн. – Разыгрался.

Порозовев, он попробовал передвинуть рычаг передач. Раздался оглушительный лязг. Машина скакнула еще раз и окончательно встала.

– Вот незадача, – вздохнул мистер Линн и порозовел еще сильнее. – Полли, прости меня. Я ужасно нервничаю. Машина это чувствует.

– Обзовите ее всякими словами, – посоветовала Полли. – Как тогда коня.

– Нет, это ты меня обзывай, – отозвался мис тер Линн. – Это я во всем виноват.

– Ладно, – сказала Полли. – Я буду обзывать вас вот как: вы Тан-Кул, начинающий супергерой с Запада, и торговец скобяными товарами, и Томас Пайпер, что значит Трубач, и мастер боя на топорах, и истребитель великанов, и укротитель диких коней, и еще человек, который скоро убьет дракона.

От этого мистеру Линну сразу стало легче. Машина рявкнула и рванулась с места, и они промчались через центр Мидлтона. Там они несколько раз забавно вильнули, потом дважды обогнули главную площадь, и лишь потом мистеру Линну удалось укротить машину и заставить ее свернуть на Глостер-роуд. После этого они с воем понеслись по проселку, притормаживая, только чтобы разъехаться с автобусами да еще у светофора на перекрестке трех дорог возле переезда на станции Майлс-Кросс.

– Можно сказать, эта машина и есть тот самый конь, – сказал мистер Линн, когда мимо промелькнул последний дорожный знак, ограничивающий скорость до шестидесяти миль в час. – Когда ты уехала, я пошел в тот цирк проверить, как у коня дела. Судя по всему, это был не первый раз, когда он повел себя буйно. Мне сказали, его придется усыпить.

– Ой! – воскликнула Полли.

– Вот и мне тоже стало худо, – кивнул мистер Линн. – Кровь ударила мне в голову, и я пообещал купить коня. Даже думать не хотел, что он умрет. За гастроли по Европе с оркестром мне полагалось много денег, но в цирке не соглашались столько ждать, как я ни спорил. В конце концов пришлось продать одну картину…

– Неужели китайского коня? – ужаснулась Полли.

– Нет-нет, – сказал мистер Линн; эта мысль потрясла его не меньше, чем Полли. – Такую красивую я бы не стал продавать. Нет, я продал картину с пикником, которая нравилась мне меньше всех. Лаурель щедрее, чем я думал: оказалось, это подлинный импрессионист, и цену мне предложили очень серьезную. Поэтому я и смог позволить себе не только купить коня, но еще и оплатить конюшню.

– Где же вы держите коня в Лондоне? – удивилась Полли.

– Он живет не у меня, – продолжал мистер Линн. – Циркачи познакомили меня с одной молодой дамой, у которой есть конюшни в деревне. А когда она узнала, почему я купил Лоренцо – увы, коня зовут Лоренцо, тут уж ничего не поделаешь, – то предложила перекупить его у меня. Вот так я и получил машину. Расплатился за нее деньгами, которые дала мне за коня Мэри Филдс. Думаю, к ней мы первым делом и отправимся. Ты же, наверное, хочешь повидаться с конем, правда?

– Д-да, – с сомнением ответила Полли. – А еще куда-нибудь мы поедем?

Мистер Линн опять засмеялся своим оборванным смешком.

– В Стоу-на-Излучине! – победоносно воскликнул он. – Представляешь, есть такой городок! Это в Котсуолде, недалеко от фермы Мэри Филдс.

Полли пришла в восторг.

– Хорошо, – кивнул мистер Линн. – Я, конечно, понимаю, такой лавки там нет, но едва не убедил себя, будто есть. Прямо-таки вижу ее перед собой, и стоит мне закрыть глаза, как я чувствую жуткую вонь, которая стоит у Эдны в кухне.

– Нет, глаза не закрывайте, – быстро и твердо сказала Полли.

Она уже успела сообразить: мистер Линн водит машину истинно по-супергеройски. Выяснилось, что под округлым капотом спрятан очень быстрый двигатель, а мистер Линн вдавливал педаль газа в пол и при этом все время поворачивал голову поболтать с Полли. Он не слишком беспокоился о том, по какой стороне дороги полагается ехать, и, очевидно, страстно стремился обгонять все, что ехало в том же направлении. Полли ни чуточки не боялась. Ведь мистер Линн приехал к ней из самого Лондона и не разбился по пути. Однако ей было ясно: с закрытыми глазами вести машину в геройском стиле станет невозможно.

– Не буду, не буду, – отозвался мистер Линн со своей немного досадной покладистостью.

И машинка покатила дальше, продолжая цеплять бортами живые изгороди и выныривать из-под колес встречных грузовиков под нежно-голубым весенним небом. На вспаханных полях по обе стороны дороги сидели чайки. «Мы уезжаем в Никуда», – подумала Полли и поерзала в кресле, устраиваясь поудобнее. Ей было легко и уютно, как бывает, когда потянешься, засидевшись на месте, или переоденешься в свою одежду после театрального костюма. Почему-то все это полугодие дела у нее шли наперекосяк. Словно она постоянно кем-то притворялась.

– Я однажды видела вас по телевизору, – сказала она. – Всего секунду.

– Вот как? – Мистер Линн поежился. – Лучше бы не видела. Я-то надеялся, что меня никто не заметит, – виолончели снимают крайне редко. Выглядим мы по-дурацки, и меня это жутко раздражает. Точь-в-точь бригада разнаряженных столяров.

– Вас показывали совсем чуть-чуть. Я едва не пропустила, – утешила его Полли. Ей было так уютно, что она добавила: – А еще я видела вашу… ну, Лаурель в зрительном зале, и мистера Лероя с ней.

– Да, они поехали в свадебное путешествие за границу, – сказал мистер Линн. – Я их довольно часто видел.

Полли по-прежнему было уютно, но уже не так. Она осторожно продолжила:

– А Себ? Вы его тоже видели?

– Нет. Правда, я думал, может быть, ты его встречала, – ответил мистер Линн. – Он учится в школе в Мидлтоне.

– Да ну? В Уилтон-колледже? – удивилась Полли.

Себа не отправили бы в обычную школу. Она почувствовала одновременно восхищение и презрение: Уилтон-колледж был шикарным учебным заведением.

– Точно. А теперь расскажи мне про троих остальных героев. Почему ты ничего не знаешь про Тан-Ауделя?

– Не знаю, и все.

Полли поняла: мистер Линн хочет сменить тему. Она мысленно сделала заметку в памяти там, где хранились остальные сведения про мистера Линна и Хансдон-хаус. У нее возникло ощущение, будто они во что-то складываются и она вот-вот это поймет. Она подыграла мистеру Линну и описала героев. Тан-Кул был героем Запада, Тан-Таре – Юга, а бедняга Тан-Ганивар, менявший обличья, – героем Севера.

– Мне нравится сама идея превращений, – одобрительно кивнул мистер Линн. – Как ты считаешь, у него может быть узкое лицо с огромным унылым крючковатым носом? А Тан-Таре – он какой?

Они постановили, что Тан-Таре кудрявый и круглолицый. Однако Тан-Аудель для обоих оставался загадкой. Они еще миль десять ломали себе голову над тем, каков же он, когда вдруг мистер Линн воскликнул:

– Опа! Вот и поворот! – И с визгом тормозов въехал в узкий переулок на двух левых колесах.

Мелькнул указатель: «Старый Элмкотт». Машину швыряло туда-сюда. Мистер Линн перепутал педали, и они летели между черными живыми изгородями все быстрее и быстрее.

Тут Полли немного разнервничалась и закричала:

– Ой, мистер Линн, не надо так, пожалуйста! Мистер Линн, заметно взмокший, сумел обуздать машину. Они резко остановились в футе от ворот с пятью перекладинами.

– Извини, – сказал мистер Линн. – Конь закусил удила. Отсюда придется идти пешком.

Они вышли из машины, немного дрожа, и двинулись за ворота по размытому дождем проселку.

– Почему ты упорно называешь меня «мистер Линн»? – спросил мистер Линн, когда они друг за дружкой сошли с грязной дороги на травяную обочину. – Вот тебе бы понравилось, если бы я называл тебя «мисс Уиттакер»?

– Это совсем другое дело, – ответила Полли. – Почему?

– Потому что я не взрослая, – терпеливо объяснила Полли.

– Но ведь в наши дни так не принято, – сказал мистер Линн почти умоляющим голосом. – В тот вечер, когда мы повстречались с конем, было очень странно слышать, как ты кричишь, сидя на тротуаре: «Мистер Линн, мистер Линн, спасите!»

– Неужели я так кричала?

Полли страшно смутилась – не меньше, чем мистер Линн в тот момент, когда он узнал, что его показывали по телевизору, – и отвернулась посмотреть на живую изгородь. Она и не думала, что выкрикивала какие-то слова.

Мистер Линн понял, что сплоховал.

– Я прочел «Сто один далматин», – бодро сказал он. – Очень хорошая книга.

– Еще бы, ведь вы такой послушный, – съязвила Полли. Потом собралась с силами и проговорила: – А если я буду называть вас «дядя Том»?

На сей раз, похоже, сплоховала она. Мистер Линн с подозрением уставился на нее, едва не растянувшись при этом на траве.

– Ты читала «Хижину дяди Тома»? – спросил он.

– Нет, – удивилась Полли.

– Прочитай. Тогда сама поймешь, почему меня нельзя так называть.

Мистер Линн повернулся и двинулся прочь широкими подпрыгивающими шагами.

Полли, спотыкаясь, поскакала за ним.

– В следующий раз я вам обязательно помогу, честное слово! – воскликнула она. – Я училась!

Мистер Линн прислонился к забору и подождал ее. Полли сообразила, что ему тоже неловко.

– Ты мне помогла, – сказал он. – Я думал, ты видела. У меня от страха ноги к земле приросли, но тут я понял, что, если я не остановлю коня, он тебя затопчет.

После этого они молчали, пока не свернули за угол вдоль аккуратненького белого забора – совсем как на игрушечной ферме – и не увидели в поле за ним знакомого коня.

– Он и правда точно того же цвета, что и машина! – восхитилась Полли. – А я думала, это из-за фонарей!

– Нельзя было упускать такое совпадение, – согласился мистер Линн. Он оперся локтями на забор и залюбовался конем. – Мне кажется, он похож на золотого коня бога солнца, – добавил он.

– А-а, – отозвалась Полли.

На следующем поле паслось много лошадей, но золотой конь был один. Конь почувствовал, что они здесь. Поднял голову и стал рысить по полю из стороны в сторону – размеренно и привольно. Полли подумала: хорошо, что он за забором. Под его копытами дрожала земля.

– Расскажи, как ты училась на героя, – попросил мистер Линн. – Мне это нужно куда больше, чем тебе.

– Ничего не могу посоветовать, – вздохнула Полли.

И рассказала ему, как это было трудно. Мистер Линн несколько раз издавал свой сдавленный смешок, но, когда она дошла до адреналина, вдруг расхохотался вполне по-человечески. Полли изумленно поглядела на него. Она и не подозревала, что он умеет нормально смеяться.

Его хохот услышала Мэри Филдс и вынырнула из сарайчика в углу поля.

– А, Том, привет! – крикнула она.

Это была невысокая женщина с резкими чертами лица и копной коротких светлых волос. «Того же оттенка, что и у Лаурели, – подумала Полли. – Кажется, у мистера Линна слабость к таким волосам». Представляя Полли, он погладил Мэри по голове. Мэри Филдс пожала Полли руку – хватка у нее была крепкая, даже косточки хрустнули, – и все трое пошли к ней в дом выпить кофе. Дом был из желтоватого камня, почти что в цвет коня, и внутри пахло сыростью. Эта часть путешествия Полли не очень понравилась. На том жизненном этапе она еще не любила кофе, а мистеру Линну с Мэри, похоже, было что обсудить, и Полли не могла присоединиться к их беседе, в основном сводившейся к музыке и лошадям. Единственная попытка что-то сказать привела к катастрофе. Полли вежливо спросила у Мэри Филдс, ездит ли та верхом на золотом коне.

Мэри громко засмеялась.

– Нет, конечно, с чего ты взяла? Кто на него сядет, всю задницу себе отобьет, это я тебе как знаток говорю! Этого жеребчика только и учили, что кобыл покрывать. Я его на племя держу.

Полли была неприятно поражена тем, как Мэри выбирает выражения, и больше не сумела выдавить ни словечка. Она сидела, держа в ладонях кружку с остывшим кофе, и чувствовала себя никому не нужной. «Тоже мне Нигде, – думала она. – Очень даже Здесь и Сейчас, просто до жути. Скорей бы уехать!»

Наконец Мэри спросила:

– Ну чего, обедать-то будете?

Мистер Линн задумчиво поглядел на Полли. – Нет, большое спасибо. Нам, наверное, пора. Они собрались уходить. Полли отчетливо услышала, как среди шороха стульев и прощальных слов мистера Линна Мэри Филдс сказала: «Приезжай, когда сплавишь свою мисс Паиньку». Полли поняла, что Мэри говорит о ней, и еще поняла, что не понравилась Мэри.

«Да и мне она тоже не понравилась», – сердито думала Полли, шагая за мистером Линном обратно по грязному проселку. Почему – она сама не знала. Однако смутно догадывалась, что ее выбили из колеи не сами слова Мэри, а то, как она их сказала – нарочно, чтобы смутить Полли. Ну и пожалуйста. Полли не привыкла, чтобы взрослые тетеньки вели себя как школьницы.

По пути в Стоу-на-Излучине они заблудились. – Понимаешь, я не могу одновременно вести машину и смотреть, куда еду, – беспомощно проговорил мистер Линн, глядя на карту. – Ты разбираешься в картах?

Полли в жизни не приходилось ориентироваться по карте, но она старалась изо всех сил. На обед они заехали в паб у реки, где подавали огромные гамбургеры с картошкой фри, но есть пришлось на улице: зал оказался битком набит, а в бар детей не пускали. Полли только обрадовалась. Мистер Линн так живо описывал ей кухню Эдны, что она почти чувствовала, какая вонь там стоит. И они оба точно представляли себе парафиново-пыльно-железный запах лавки. Затем мистер Линн перешел к Вредине Лесли, его сальным черным волосам и отвислой нижней губе. Он даже поведал кое о каких гадостях, подстроенных Лесли. Полли было интересно, имеет ли он в виду Себа, но она промолчала. С реки дул сильный ветер, и Полли немного замерзла.

– Кажется, мы выбрали ветреный денек, – сказал мистер Линн, испугавшись за нее. – Хочешь мою куртку?

– Нет, я же ваша помощница, а не прекрасная дама! – отрезала Полли. – Вот им куртки и предлагайте.

– Как тебе будет угодно, – робко отозвался мистер Линн.

Полли повернулась к нему – хотела сказать, что нельзя быть таким покорным, и он добавил:

– Знаешь, порой ты становишься очень величественной.

Полли забралась в машину, слегка подавленная. Именно тогда она поняла, что в большинстве случаев смирение мистера Линна – всего лишь шутка, хотя иногда оно бывает и взаправду. Ей всегда было трудно разобраться, когда оно настоящее, а когда нет.

Когда они наконец разыскали Стоу-на-Излучине, выяснилось, что город построен из того же желтоватого камня, что и ферма Мэри Филдс. Главная улица выходила на рыночную площадь, посередине которой стоял крест. Они припарковали машину, дернувшись и завизжав тормозами так, что все на площади вздрогнули и обернулись, после чего мистер Линн направился к кресту и внимательно изучил его. Он сообщил, что крест, наверное, поставили саксы. Полли постаралась сделать вид, будто понимает, какой этот крест старый и почтенный. Памятник героям войны показался бы ей не менее старым и гораздо более достопримечательным.

– Ну, – сказал мистер Линн, – пойдем поищем скобяную лавку.

Они поискали. Лавка оказалась прямо там – смотрела на них с другой стороны площади. Снаружи, прислоненные к стене, стояли сверкающие стремянки и свежеструганые желтые доски с надписью «Сделай сам». Вид у лавки был новенький, чистенький и очень-очень современный. Однако вот она, вывеска: «Томас Пайпер. Скобяные товары». Это открытие совершенно обескуражило и Полли, и мистера Линна. Полли посмотрела снизу вверх на мистера Линна, а мистер Линн посмотрел сверху вниз на Полли, и глаза у него за стеклами очков были такие же круглые и изумленные, как тогда, когда он впервые увидел коня.

– Что ты на это скажешь? – проговорил мистер Линн.

– Не знаю, – выдавила Полли. – Мне это почему-то… не нравится.

Они стояли и смотрели на лавку. Стояли, пока Полли снова не задрожала на ветру.

– Да уж, мы те еще храбрецы, правда? – произнес мистер Линн. – Так не годится. Пойдем.

Они несмело двинулись к лавке. Полли отклонилась влево и сделала вид, будто ей надо куда-то не туда. Потом мистер Линн отклонился вправо. Но идти было недалеко. Раз – и они стоят у сверкающих стремянок и смотрят на выставленные в витрине ярко-рыжие керамические горшки, тазы и газонокосилки.

– Придется что-нибудь купить, – прошептал мистер Линн. Он был на грани паники, это было слышно по голосу. – Придумай, что мы попросим.

– Инструменты? – предложила Полли.

– Да, инструменты всем нужны, – благодарно отозвался мистер Линн.

Они вошли. Внутри лавка оказалась такой же яркой и современной, как и снаружи. Она была перегорожена рядами чистеньких стеллажей, на которых красовался аккуратно расставленный товар: примерно так мистер Линн описывал супермаркет, где бушевал великан. В нос ударил чистый резкий запах пластмассы, краски и стирального порошка. Полли с мистером Линном прошли вдоль первого прохода, между чайниками и кофейниками с одной стороны и шлангами и метлами – с другой. Похоже, в лавке, кроме них, никого не было. Они прошли по второму проходу, между краской и книжками в ярких обложках и сушилками для полотенец.

Оттуда им стало видно женщину, сидевшую за кассой возле двери, где висела табличка «Выход», – самую обыкновенную миниатюрную женщину с милым нервным лицом и пушистыми волосами мышиного цвета. Женщина что-то подсчитывала на бумажке. Но когда они двинулись к ней по проходу, она подняла голову, глядя сквозь них, и произнесла:

– Надо еще раз заказать те электрические чайники. Их не привезли.

Почему-то сразу стало понятно, что она обращается к мистеру Линну. Глаза у него снова округлились и уставились на Полли почти с отчаянием. Потом он с трудом выговорил:

– П-прошу прощения…

Женщина повернула пушистую голову и поглядела на них. Лицо у нее сморщилось от смущения.

– Ой, извините, сэр! Я ведь думала, это мистер Пайпер! У вас походка совсем как у него! – Она так и смотрела на мистера Линна, словно не могла оторвать от него глаз. – Да и на лицо вы очень похожи! – добавила она. – Вы что-нибудь ищете, может, вам подсказать?

Под ее взглядом мистер Линн сильно побледнел. Он сглотнул – Полли видела, как дернулся у него кадык, – и, запинаясь, выдавил:

– Э-э… мне хотелось бы отвертку…

– Вон туда и до самого конца, – ответила женщина. И вдруг закричала. Ее голос наполнил тихую лавку и заставил Полли подскочить. – Лесли! – закричала женщина. – Ле-есс! Иди сюда, помоги джентльмену и юной леди найти отвертку!

В дальней части лавки заскрипели резиновые подметки. Мистер Линн и Полли завороженно повернули туда головы и увидели, как в проход выскочил мальчишка примерно одних лет с Полли. У него была целая копна белокурых волос. А в ухе у мальчишки и в самом деле висела сережка, и эта сережка была в виде крошечного серебряного черепа с мерцающими зелеными камешками вместо глаз. Мальчишка приветливо улыбнулся Полли, однако стоило ему заметить мистера Линна, как улыбка тут же погасла и он уставился на мистера Линна так же пристально, как Полли – на него.

– Лесли! – окликнула его женщина за кассой. – Вот скажи, я повредилась в уме? Или тебе тоже кажется, что этот джентльмен напоминает твоего дядюшку?

– Ага, – ответил Лесли, удивленно таращась на мистера Линна. – Прямо-таки близнецы! Ничего страшного, – добавил он, обращаясь к мистеру Линну. Судя по голосу, не слишком-то он любил своего дядю. – Но вы с ним и правда очень похожи.

– Ну, не настолько, – поспешила вмешаться женщина. – Этот джентльмен, Лесли, гораздо моложе Тома. – Она улыбнулась мистеру Линну. – Дети, дети, что с них возьмешь! Все, кто старше двадцати, для них старики, правда?

Бледное лицо мистера Линна побагровело. Лесли понял, что перегнул палку.

– Ну вот, опять глупость сморозил! – сказал он, повернувшись к Полли. – Открыл рот да и ляпнул. Вам чего?

– Отвертку, – слабым голосом проговорила Полли.

– А молоток для левшей точно не нужен? – спросил Лесли. – А утюжок для шнурков?

– Лесли!.. – воскликнула женщина за кассой. И улыбнулась Полли так же весело и задорно, как Лесли. – Удержу не знает со своими шуточками, – заметила она. – Не обращайте внимания.

– Сюда, – пригласил Лесли и зашагал в дальний конец лавки, скрипя упругими подошвами.

Полли в смятении пошла за ним, ничего не видя перед собой. Она хорошо понимала, каково сейчас мистеру Линну. Лесли оказался славным. От этого открытия у нее внутри все переворачивалось, причем не самым приятным образом. А еще она видела, что женщина за кассой обожает Лесли – это было очевидно по тому, как она смотрела ему вслед с легкой улыбкой. Конечно, она была его мамой и, конечно, обожала его не слепо, как глупая Эдна, а просто Лесли того стоил. Полли в совершенной растерянности уставилась на ряды отверток – больших и маленьких, с деревянными ручками и ручками из прозрачной пластмассы – и выбрала набор маленьких, поскольку он лежал ближе всего. Мистер Линн так же наобум схватил две большие отвертки с самого верха. Они побрели за Лесли к кассе, и мистер Линн поспешно и рассеянно заплатил за отвертки.

– Спасибо, сэр, – сказала женщина. – Ох, жалко, мистера Пайпера тут нету. Вот бы поставить вас рядышком да посмотреть! Прямо в себя прийти не могу, как вы похожи!

– Точно, похожи, – сказал Лесли, обращаясь к Полли. – До скорого.

– До скорого, – ответила Полли, совершенно не имея в виду, что они когда-нибудь увидятся, и косясь на сережку в ухе Лесли.

Когда они оказались на улице, лицо у мистера Линна снова сделалось белым.

– В голове не укладывается, Полли! – выдохнул он. – Глазам своим не верю!

И он огромными шагами двинулся через площадь. Полли потрусила за ним, и они вдвоем протиснулись в дверь под вывеской «Старый Котсуолд. Кофейня-чайная». Ничего не соображая, они плюхнулись за столик, и мистер Линн, бросив безумный, невидящий взгляд на меню, заказал блинчики, мороженое, овсяную лепешку, кока-колу и молочные коктейли. Официантка удивленно посмотрела на них и спросила, действительно ли они хотят именно этого.

– Да-да! – сказал мистер Линн и, когда она ушла, откинулся на спинку стула, отдуваясь, словно после кросса.

Полли тоже нужно было немного опомниться. Обычные ощущения возвращались с противным покалыванием – словно когда отсидишь ногу.

– Все так и есть, – проговорила Полли. – Только все не так.

– Это-то и нервирует, – отозвался мистер Линн. – Мистер Пайпер, лавка, Лесли – но все не совсем такое, как мы считали. Думаешь, ту даму зовут Эдна? Мне до смерти хотелось узнать, но я не мог придумать, как спросить вежливо.

– Готова спорить, ее зовут Эдна, – сказала Полли. – Ну надо же, Лесли-то оказался хорошим! Про имя и сережку мы угадали, но он светловолосый. Не брюнет и не надутый!

– Вот и с Эдной то же самое, если ее зовут Эдна. Никакого халата, – произнес мистер Линн.

– И никаких бигуди, – кивнула Полли. – Но деньги она считает.

– Мы сделали ее очень старомодной, – мрачно заметил мистер Линн. – И вообще промахнулись лет на двадцать.

– Однако сама лавка на месте, – сказала Полли. – Вон она. Мне ее в окно видно.

– В этом-то и ужас, – вздохнул мистер Линн и ссутулился, чтобы не смотреть.

Вернулась официантка с нагруженным подносом и выражением на лице «Я тут ни при чем. Заказали – получайте». Она выставила на стол два вафельных рожка с мороженым, две порции блинчиков с творогом, два ярко-зеленых молочных коктейля и одну сухую овсяную лепешку. Мистер Линн оторопел, но от потрясения не стал возражать. Он взял себе блинчики, а Полли отдал остальное, и от блинчиков ему явно полегчало. В конце концов он вмешался в булькающий храп, который издавала Полли, всасывая через трубочку остатки второго коктейля, и спросил приглушенным голосом:

– Мистера Пайпера в лавке не было… а почему, Полли?

Полли посмотрела ему в очки и наткнулась на неподвижный, затравленный взгляд.

– Не бойтесь, – сказала она. – Он не вы. Она же сказала: он старше. И сразу поняла, что вы не он, как только присмотрелась повнимательнее.

Но все-таки ей и самой было бы куда спокойнее, если бы мистер Пайпер оказался в лавке и она убедилась бы, что их точно двое.

Плечи у мистера Линна опустились с облегчением, к которому примешивалась доля уныния.

– Тогда, – прошептал он, – кто из нас, по-твоему, настоящий Тан-Кул?

– Вы, – ответила Полли.

Однако она вовсе не была уверена, и мистер Линн это почувствовал.

Он еще раз подозвал официантку и медленно и внятно попросил чайник чаю. Полли заказала еще кока-колы – запить овсяную лепешку. После этого они почувствовали, что готовы вернуться к нормальной жизни. Они вышли на площадь, тщательно избегая глядеть в сторону «Скобяных товаров Томаса Пайпера», и осмотрели остальной городок. Самой интересной находкой был небольшой букинистический магазинчик, в который мистер Линн нырнул, как почтовый голубь в родное гнездо… или, скорее, как почтовый страус, судя по длинным ногам и манере пригибать голову на пороге.

Мистер Линн купил целую гору книг для себя и еще одну – про драконов, которую едва ли не силой вручил Полли.

– Мне кажется, бабушка не любит, когда вы мне что-то дарите, – смущенно проговорила Полли.

– Мне кажется, твоя бабушка не любит меня, – возразил мистер Линн. – Прошу тебя, возьми книгу. Она отвлекает меня от Эдны, если ее и вправду зовут Эдна.

Они вернулись на площадь с пакетами. На лобовом стекле железного коня была квитанция – штраф за неправильную парковку. Рядом стояла официантка из кафе. Мистер Линн перевел взгляд с нее на зловещую квитанцию и обратно.

– Это ваша?

– Нет, это Салли Сорго. Она наш автоинспектор, а не я, – ответила официантка. В руках у нее тоже был пакет, оранжевый, полиэтиленовый, с черными буквами «Т. Пайпер». – Эдна попросила Лесли найти вас и передать, но вы уже ушли.

Головы Полли и мистера Линна разом повернулись к лавке Пайпера. Значит, ту женщину действительно зовут Эдна.

– Вы забыли покупку, – пояснила официантка. Она с самого начала решила, что мистер Линн, как говорится, не от мира сего, и вручила оранжевый пакет Полли, видимо сочтя ее более благоразумной. – Эдна сказала, она не сразу заметила: они с Лесли о вас толковали, – добавила она и вернулась в кафе.

– Полли, – слегка дрожащим голосом спросил мистер Линн, – что мы будем делать со всеми этими отвертками?

– Не знаю, – ответила Полли.

Она хихикнула. Мистер Линн хмыкнул. Оба прислонились к машине и расхохотались.

По дороге обратно мистер Линн вел машину еще более геройски. Полли его прекрасно понимала. Ему столько надо было обдумать! Однако от некоторых маневров в горле у нее появлялся вкус зеленого молочного коктейля, а иногда она не могла удержаться от замечаний вроде: «А разве не полагается ехать по другой стороне?» или: «По-моему, это он нам бибикает». Когда же мистер Линн высадил Полли у ее дома, она всерьез забеспокоилась, доедет ли он до Лондона, не врезавшись в дерево.

Судя по всему, доехал. Неделю спустя он написал Полли письмо.

Самая важная часть гласила:

К чему я не был готов в нашем геройском деле, так это к тому, что оно может поставить нас в ужасно неловкое положение. В лавке Пайпера я едва сквозь землю не провалился. Я позорно мялся и дергался.

В какой-то момент я вдруг понял: когда про героев говорят, что у них «железные нервы», это вовсе не значит, что они способны броситься вперед и схватить под уздцы взбесившегося коня. Это-то как раз детские игрушки, Полли, то есть это сравнительно легко, вот что я хочу сказать. Нет, «железные нервы» – это на самом деле «толстая кожа». Надо уметь не замечать, как глупо ты выглядишь.

Полли с огорчением подумала, что поняла его, и написала в ответ:

Вы имеити в виду, што больше не хотити играть в героев. Я на вас ниабижаюсь. Дело ваше, только скажыте.

Ответ она получила почти сразу же – на фирменной почтовой бумаге какой-то гостиницы в Эдинбурге. Видимо, оркестр опять уехал на гастроли. Мистер Линн написал письмо от руки, но изо всех сил старался писать печатными буквами, чтобы Полли было легче читать, хотя по почерку было видно, как он спешил.

Я ВОВСЕ НЕ ЭТО ИМЕЛ В ВИДУ. ПРОСТО ХОТЕЛ СКАЗАТЬ: БЫТЬ ГЕРОЕМ – ЭТО ЗНАЧИТ ОБЛАДАТЬ ОТВАГОЙ СОВСЕМ ИНОГО РОДА, ЧЕМ Я ДУМАЛ. НЕТ, БЕЗ ИГРЫ В ГЕРОЕВ МНЕ БОЛЬШЕ НЕ ОБОЙТИСЬ. ТЕПЕРЬ, КОГДА Я УЖЕ ИЗЖИЛ ПОЗОРНОЕ ДЕРГАНЬЕ, МНЕ ХОЧЕТСЯ ЗНАТЬ: ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЛИ ВСЕ, ЧТО МЫ СОЧИНИМ, ТОЧНО ТАК ЖЕ СБУДЕТСЯ? БОЛЬШЕ ПИСАТЬ НЕ МОГУ. С ЭТОГО КОНЦЕРТА ИДЕТ ПРЯМАЯ ТРАНСЛЯЦИЯ ПО РАДИО.

ТОМ

Гастроли длились еще несколько месяцев. Полли снова надолго рассталась с мистером Линном. Собственно говоря, теперь, когда она вспомнила те времена, когда воспоминания о них ожили и забурлили, захлестывая память о простых и обычных событиях, которые, как ей казалось, и составляли ее прошлое, – теперь Полли с удивлением осознала, насколько редко, оказывается, они виделись. За весь тот год – только три раза. Конечно, они и потом встречались, но все равно это было странно, если учесть, как хорошо она его знала, – а Полли знала его хорошо, тут сомневаться не приходилось. Между тем он продолжал присылать ей письма и открытки из разных интересных мест. Это Полли писала ему не слишком часто. Иногда она вообще забывала про их игру.

Часть вторая

Здесь и Сейчас

Andante cantabile

1

Вокруг себя святой водой

Границу очерти…

Тэмлейн[3]

Бабушка все-таки подарила Полли подарок на день рождения. Всю ту неделю, когда Полли исполнилось одиннадцать, она прожила у бабушки, поскольку папа приехал договориться, кому что достанется. Айви сказала:

– Ты же не хочешь снова оказаться в гуще скандала, Полли.

И Полли согласилась. Скандал, похоже, и вправду был. И мама, и папа забыли про день рождения Полли. В тот год она получила только один подарок, от бабушки, – кулон в виде маленького сердечка.

– Я собиралась подождать и отдать его тебе через несколько лет, – сказала бабушка, – а потом решила, что он и сейчас тебе пригодится. Береги его. Это моей мамы.

Полли сидела, держа на коленях мурлыкающую Трюфлю, и вертела сердечко на свету так и эдак. Под одним углом оно было жемчужно-белым, но стоило Полли его повернуть – и проступали другие цвета: неяркий красно-коричневый, голубой и густо-зеленый, как драконья чешуя.

– Из чего он? – спросила Полли.

– Из опала, – ответила бабушка. – Жалко, конечно, что опаловый, – опал означает слезы, – но ты его береги, а он сбережет тебя. Мама говорила, это ее самый главный талисман.

– Я должна носить его все время? – спросила Полли, пытаясь застегнуть серебряную цепочку на шее.

Цепочка запуталась в волосах, и бабушке пришлось помочь.

– Когда будешь купаться, снимай, – сказала бабушка. – От воды опал портится.

И объяснила Полли, что на самом деле кулон сделан из тоненькой пластинки самоцвета, обернутой вокруг кусочков хрусталя, чтобы подчеркнуть переливы цвета. Если между пластинкой и хрусталем попадет вода, переливы исчезнут.

Полли потянула опаловое сердечко вверх и исхитрилась поглядеть на него еще раз, искоса, хотя цепочка врезалась ей сзади в шею.

– У меня в глазах двоится! – пожаловалась она.

– Немудрено, – отозвалась бабушка. – Беги на автобус, а то в школу опоздаешь.

Потом Полли прожила у бабушки почти все лето.

– Не слишком веселые каникулы, – озабоченно говорила Айви, – но у нас туго с деньгами. Я просила Мод взять тебя, но они все укатили во Францию. Даже Редж предлагал, но к нему я тебя ни за что не пущу!

Это было одинокое сонное лето. Теплый ветер поднимал песок в бабушкином саду и покрывал пылью шелестевшие вдоль дороги деревья. Иногда Полли вспоминала про супергеройское обучение и ходила бегать трусцой по улице. Очутившись в конце улицы, где стоял Хансдон-хаус, она обычно останавливалась и смотрела сквозь решетку ворот внутрь. Оттуда был виден изгиб подъездной дорожки, темневшей в зеленой тени деревьев, а временами, когда ветер колыхал ветви, мелькали забранные ставнями окна особняка.

– Да, дом стоит пустой, – сказала бабушка. – Все уехали за границу.

Услышав об этом, Полли всерьез задумалась, как бы проникнуть в дом. Она мечтала пройти по зигзагообразным лестницам и посмотреть все остальные комнаты. А рядом с воротами было одно местечко, где можно было бы перелезть через ограду. Когда Полли отправилась на пробежку в следующий раз, она остановилась у самых ворот и посмотрела на это местечко. Перелезть оказалось труднее, чем она рассчитывала. Хотя в камнях были две выщербины, опереться на них ногами она смогла бы, только если бы ей удалось подпрыгнуть повыше и ухватиться за верх ограды. Полли отступила на шаг-другой, собираясь перед прыжком.

Внезапно что-то заставило ее взглянуть через решетку.

На подъездной дорожке на полпути к дому, в самой тени, кто-то стоял. Это была высокая грузная фигура, совершенно неподвижная. Лицо, смотревшее на Полли в упор, было в пятнах тени и заслонено решеткой. Глаза казались большими размазанными пятнами. Полли замерла, виновато глядя в это лицо, – ведь ее застали на месте преступления, когда она примеривалась прыгнуть, – и вдруг оно обрело форму и оказалось лицом мистера Мортона Лероя, который смотрел на нее с сардонической гримасой. Они стояли и глядели друг на друга. Полли нервно теребила опаловый кулон на шее. Мистер Лерой просто глядел. Это длилось целую вечность. Полли сама не знала, отчего прекратила стоять и смотреть. Раз – и вдруг все кончилось, и Полли чинно зашагала прочь по дороге, понимая, что мистер Лерой едва не поймал ее, когда она собиралась перелезть через ограду, и теперь она на это уже не отважится.

Тогда она с головой погрузилась в чтение. Одолжила у бабушки билет в местную библиотеку и взяла там «Черного Красавчика», над которым долго рыдала от ярости. И радовалась, что конь, которого купил мистер Линн, желтый, а не вороной. Потом она решила почитать книжку повеселее, взяла рассказы о Шерлоке Холмсе, и ей пришло в голову, что неплохо бы схватить Шерлока Холмса за грудки и хорошенько встряхнуть: нечего так зазнаваться. Поскольку Холмс играл на скрипке и, очевидно, немного напоминал мистера Линна наружностью, лучше бы он вел себя как доктор Ватсон. Впрочем, Ватсона тоже было бы неплохо хорошенько встряхнуть. Потом Полли захотела познакомиться с «Хижиной дяди Тома» и поняла, почему мистер Линн не желал, чтобы она называла его «дядя Том». Дядя Том был раб. Полли дочитала до того места, когда появился злодей Саймон Легри, и внезапно обнаружила, что читает «Лерой» вместо «Легри». Перепугалась, бросила читать и вернула книгу в библиотеку.

К этому времени в библиотеке у Полли сложилась репутация любительницы трудных толстых книжек. Библиотекарша сказала:

– Вот книга, которая тебе, наверное, понравится. Я сама когда-то ее любила. Есть и сокращенная версия, но тебе я оставила полную. Если поначалу будет трудно, не опускай руки.

Полли посмотрела на книгу. «Три мушкетера» Александра Дюма. Она вспомнила, что когда-то видела мультфильм по мотивам «Трех мушкетеров». Поблагодарив библиотекаршу, она отнесла книгу к бабушке домой. Книга и вправду оказалась трудной. Половину времени Полли не понимала, что происходит и почему все живут в гостиницах, и там было полно диалогов, в которых не разобраться, какая реплика чья. А кроме того, мушкетеров на самом деле было четыре, так что название оказалось неправильное. Но Полли все равно была в восторге. Книга захватила ее с самого начала, едва только появился д’Артаньян на желтом коне. Полли нравился и толстый Портос, и элегантный Арамис, но больше всего она полюбила Атоса. Как ни странно – хотя д’Артаньян был высок и худ и ездил на желтом коне, – мистер Линн больше всех напоминал именно Атоса, в этом Полли не сомневалась. К тому же Атос был женат на прекрасной даме с ужасной черной душой, и эта дама, очевидно, была Лаурель.

Полли прочитала книгу дважды. Потом села и написала мистеру Линну длинное взволнованное письмо.

Дорогой Том! —

начала она. Это выглядело как-то неправильно, да и было неправильно. В мыслях она называла его только мистером Линном, но решила потренироваться, а то он обижается. Она рассказала ему все о «Трех мушкетерах». Потом изложила свои последние соображения о Тан-Таре и Тан-Ганиваре и все их увлекательные приключения, в результате которых им предстояло победить злого кардинала Лероя – прошу прощения, Легри.

В ответ она получила открытку из Кардиффа:

Спасибо, Геро! Благодаря тебе у меня тоже появились кое-какие соображения. Обсудим позже. Т. Г. Л.

Бабушка не очень-то любила читать. Теперь Полли это понимала. Бабушка заявила, что если Полли будет слишком много читать, то испортит глаза. Желая отвлечь внучку от книг, она стала учить ее готовить. Первый бисквит у Полли вышел с озерцом полужидкого теста в середине.

– Роскошное зрелище, ничего не скажешь, – заметила бабушка, – но на бисквит совсем не похоже.

– Я изобрела новый рецепт, – возразила Полли. – Называется «Вулкан». Жидкость посередке – это лава.

– Да ну? – Бабушка хмыкнула. – Положи его Трюфле и давай испечем пирог с яблоками.

Кто-то отдал бабушке корзину паданцев. Бабушка очень ловко умела их чистить, срезая одну непрерывную ленточку кожуры.

– На, – говорила она, вручая Полли тяжелый зеленый клубок, – брось через левое плечо и увидишь инициалы того, за кого выйдешь замуж.

Полли не раз и не два швыряла за плечо клубки кожуры, но ничего не выходило, кроме забавы для Трюфли. Ленты рвались и шлепались на кухонный пол полосками и кругами, в которых не было никакого смысла, даже по бабушкиному мнению.

– Вот видишь? Я никогда не выйду замуж, – сказала Полли, лишний раз убеждаясь, что ее ждет супергеройское будущее.

Вернувшись в конце лета домой, Полли обнаружила, что все вещи из ее комнаты перенесены в крошечную комнатушку в задней части дома. Айви, повязав голову косынкой из тряпки, резкими энергичными движениями красила стены в бывшей комнате Полли.

– Теперь будешь жить там, – сказала она, указав кистью в сторону комнатушки. – А мы возьмем жильцов. Поселим их в этой комнате, та слишком маленькая.

Полли оглядела гулкий пустой квадрат своей старой комнаты. Белая краска не совсем скрывала обои в цветочек и капала на голые доски пола.

– Папка! – воскликнула Полли. – Там же солдатики!

– Посмотри в той комнате, – ответила Айви. – Я сложила все на пол. Хочешь мне помочь – разбери свое барахло. – Она присела на корточки и придирчиво оглядела не совсем белую стену. – Нужен еще один слой, а то и больше.

Полли метнулась в новую комнату, – к счастью, папка оказалась на месте и солдатики мирно лежали в ней. А вот многого другого Полли не досчиталась.

– Нет, все малышовые игрушки я выбросила, – сообщила Айви, когда Полли прибежала спросить о них. – Ты уже большая девочка, они тебе не нужны. Слушай, Полли, хватит ныть и капризничать! Я стараюсь как могу. Мне еле-еле удалось собраться с силами и сделать важный шаг, и что я получаю в награду? «Где мой кукольный домик?!»

– Но папа только-только подарил мне кукольный домик на Рождество! – возразила Полли.

– И плинтус надо покрасить еще два раза, – проговорила Айви. – Да, я знаю. Полли, не дергай меня.

Целый день Полли скорбно разбирала жалкие остатки своего имущества. Книги и журналы мама оставила, ведь они взрослые, и швейную машинку тоже, ведь она совсем как настоящая, но больше – почти ничего. А ближе к вечеру Айви решила, что Полли нуждается в объяснениях.

– Жизнь так устроена, – говорила она, держа чашку чая в обеих руках, перемазанных краской. – За счастье надо бороться, Полли. Оно само к тебе не придет – по крайней мере, не в этом мире. Я вдруг поняла, что все эти месяцы вела себя страшно глупо: не надо было вспоминать свою семейную жизнь и жалеть обо всем. Я пыталась перевести часы назад, Полли. А теперь снова двигаюсь вперед, и у нас с тобой будет новая счастливая жизнь. Сдадим комнату, будем получать деньги, а ты пойдешь в новую школу…

– А когда форму купим? – спросила Полли. – Школа начнется через неделю.

– Завтра, – ответила Айви. – Полли, я так красиво отделаю эту комнату! Уже купила симпатичный комплект – занавески и покрывало. За хороший интерьер можно и цену повысить. Если в доме будет с кем поговорить, это нам обеим на пользу.

В конце концов за школьной формой Полли пошла с бабушкой. Айви была занята покраской.

– Не обижайся на нее, Полли, – сказала бабушка. – Ей было очень худо, а теперь она пытается взять себя в руки. Характер у Айви сильный, надо отдать ей должное. Постарайся ее понять.

Полли постаралась. Ей казалось, она была прямо-таки святой, поскольку ничего не сказала про все остальное, что Айви выбросила. А старой комнаты ей было жалко. Новая, маленькая, была точно набитая коробочка, и за дверцей в углу всю ночь громко щелкал водогрей. Полли было бы очень грустно там жить, если бы не восторг от новой школы, которая называлась Мэнор-Роуд.

Школу Полли обожала. Все первое полугодие было будто один бесконечный день рождения. Толпа новых друзей, масса новых дел – Полли училась и говорить, и думать по-новому. Еще там была Нина. Полли сама не понимала, как умудрилась забыть, какое важное место в ее жизни в Мэнор-Роуд занимала Нина. Нина была единственной девочкой, которая из начальной школы перешла в Мэнор-Роуд вместе с Полли. Все остальные пошли в Майлс-Энд, где, по слухам, порядки были суровые.

Нина сразу бросилась изумлять, поражать и главенствовать. После двух-трех попыток произвести впечатление она заявилась в школу с книжкой, которую нашла у своей тети. Называлась книжка «Распространенные заблуждения».

– Открываю «Клуб суеверий», – заявила она. – Вступительный взнос – суеверие, которого нет в этой книге.

Полли в тот же день стала почетным членом-основателем клуба. У нее появилась привычка на уроках вытаскивать опаловый кулон из-под нового форменного галстука и поигрывать им. Вот и на уроке французского она сидела и крутила кулон в пальцах.

Учительница сказала, что украшения в школе запрещены и Полли должна либо снять кулон, либо описать его по-французски.

– Это не украшение! Это на счастье! – возмутилась Полли. – Он принадлежал моей прабабушке!

И Нина тут же передала ей записочку с приглашением вступить в «Клуб суеверий».

Целую неделю клуб был последним писком моды. Вступить в него мечтали все. По правилам клуба надо было верить во все приметы из Нининой книжки и найти как можно больше других. Тот, кто находил десять новых примет, получал Орден черной кошки, который Нина лично рисовала каждому на плотном желтоватом листке из своего блокнота. Вскоре форменные блейзеры у всех были изукрашены ржавыми булавками, подобранными на дороге, руки чернели от кусков угля, оберегавшего от нечистой силы, на плечах поблескивала соль, которую рассыпали на каждой большой перемене. При виде похоронных процессий и карет «скорой помощи» руки у всех вскидывались к воротникам, и очень многие едва не попали под машину из-за того, что не желали проходить под лестницей или выходили на проезжую часть якобы потому, что дорогу им перешла черная кошка. Двоих застали рыдающими в гардеробе – они разбили зеркала. У всех оттопыривались карманы, набитые всевозможными оберегами, талисманами и счастливыми билетами. Клуб рос, а с ним росла и волна суеверий, она вздыбилась и разлилась далеко за пределы клуба, докатилась до самых старших классов, и в конце концов стало невозможно чем-то заниматься без оглядки на суеверия. Кое-какое внимание Полли уделяла и музыке. Она записалась в школьный хор и на бесплатные уроки скрипки, потому что почти ничего не знала о музыке. И хотела научиться. Когда она слушала, как мистер Линн говорит о музыке с Мэри Филдс, то чувствовала себя полной невеждой.

А в остальном она редко вспоминала о мистере Линне, хотя примерно тогда он написал ей два длинных письма. Одно письмо было с переделанной историей о великане – лавка мистера Пайпера была там гораздо больше похожа на настоящую, которую они обнаружили в Стоу-на-Излучине. Второе письмо Полли понравилось больше, оно было про то, как Тан-Кул, Геро и Тан-Ганивар искали сокровища в пещерах. Там Тан-Ганивар случайно превратился в дракона, а двое остальных едва не убили его, но в последний момент сообразили, кто он. «Ну да, интересно, только как-то глупо», – подумала Полли и убрала письма в папку, оставив их без ответа. «Клуб суеверий» интересовал ее куда больше.

С приближением Хеллоуина клуб стал еще популярнее. К этому времени каждый ученик в школе превратился в клубок причудливых суеверий. Обсуждались духи, ауры, астральные тела, а кто-то даже видел привидение в полуподвале, у биологической лаборатории. А в самый Хеллоуин во время школьной линейки на подоконник села сорока. Линейка была сорвана: все зашушукались, стали скрещивать пальцы, тянуться, чтобы постучать по дереву, и распевать «Сорока-сорока, где была? Далеко». Директор произнес несколько благоразумных фраз, от которых все только разозлились, а перепуганная сорока улетела черно-белым вихрем, и ничего особенного не случилось – ни плохого, ни хорошего.

После этого Нина заявила, что клуб ей надоел. Возможно, ее немного напугал слишком уж шумный успех этого начинания. Однако заваривать кашу всегда легче, чем расхлебывать. Суеверия обернулись всеобщим помешательством на гаданиях. В первый день поветрия Полли гадали трижды – на бумажной гадалочке, по руке и на картах. На следующий день – на кофейной гуще и по «Книге перемен». Каждый раз выходило по-разному. По бумажной гадалочке получалось «Не ищи себе богатого мужа», а по «И-Цзин» – «Взять в жены непорочную девицу – к богатству». Тогда Полли попробовала погадать по трем мискам. В одной было доверху воды, в другой – до половины, а третья была пустая. Задаешь вопрос, закрываешь глаза и суешь руку в миску. Полная и пустая – это «Да» и «Нет». Половина – «Может быть». Там и сям по всей школе собирались компании девочек, они сидели, словно ведьмы, вокруг пластиковых стаканчиков с водой и, затаив дыхание, следили, как чья-то рука нашаривает стаканчик. Полли гадала на воде очень часто. Но как она ни старалась, рука всегда попадала в полупустое тепловатое «Может быть». Тогда Полли бросила стаканчики и записалась в очередь к зеркалу старост.

Школьные старосты зашибали бешеные деньги, взимая плату в десять пенсов за разрешение один раз поглядеть в зеркало, и очередь была длинная. В зеркало полагалось смотреть в почти совершенно темной комнате, набитой остальными желающими, ждущими своей очереди (вероятно, этим все объяснялось), – и тогда в зеркале за твоей спиной проступало лицо человека, который Изменит Твою Жизнь. К несчастью, на сей раз учителя вышли из терпения. Учительская и так уже превратилась в склад конфискованных гадальных карт, игральных костей, волшебных лоз для поисков подземных источников, стаканчиков из-под воды и даже двух хрустальных шаров. Полли ждала своей очереди и вдруг увидела, как за спиной у мальчика, который в этот момент смотрел в зеркало, отчетливо проступило лицо завуча. Было ясно, что завуч самый настоящий. Он отдернул шторы, снял зеркало со стены и выгнал из комнаты всех, кроме старост. Те, кто подслушивал под дверью, когда ее заперли, говорили потом, что не хотели бы оказаться на месте старост. А еще директор сказал:

– Этому надо положить конец.

Конечно, пресечь гадания раз и навсегда не получилось. Однако мода, похоже, прошла. Нина переключилась на «Клуб филателистов». Полли – на скрипку, по крайней мере, постаралась. И потерпела полный крах. У нее напрочь отсутствовали музыкальные способности. Стоило ей взять скрипку в руки, как она тут же становилась неуклюжей, медлительной дурочкой. Остальные ученики уже давно играли красивые мелодии, а скрипка Полли по-прежнему скрежетала, выла и стенала, словно разобиженный морской лев. Под неловкими пальцами лопались струны. На смычке рвались волоски и путались с шевелюрой Полли. И заниматься она терпеть не могла. Делать это приходилось в школе – дома Айви запретила.

– Шум помешает жильцу! – отрезала она. Никакого жильца у них пока не было, однако Айви говорила о нем так, словно он уже есть.

Вскоре после истории с зеркалом старост учительница по скрипке посоветовала Полли бросить занятия.

– Мне кажется, скрипка не твой инструмент, – сказала она. – Может быть, попробуешь флейту?

Но Айви сказала:

– Будешь дудеть целыми днями и мешать жильцу? Исключено!

Так все и кончилось. Мысль о том, чтобы написать мистеру Линну о своем провале, была для Полли невыносима, поэтому она пошла в секцию легкой атлетики и вообще прекратила ему писать. И ей стало ужасно стыдно, когда одним декабрьским утром она обнаружила среди остальной почты на коврике у двери открытку с изображением Бристольского подвесного моста. Полли взяла открытку и перевернула ее, уверенная, что это от мистера Линна. Оказалось – нет. Открытка была от папы, адресована Айви и написана сердитыми заглавными буквами, которые Полли волей-неволей прочла.

АЙВИ, ЧТО ЗА ДЕЛА?

Я ЖЕ СКАЗАЛ ТЕБЕ: ХОЧУ ВЕРНУТЬСЯ!!!

РЕДЖ

– Полли, это мне, – сказала Айви, возникнув у Полли за спиной, и выхватила открытку у нее из рук.

– Я видела, – выпалила Полли. – Папа хочет вернуться.

– Он нарочно подстроил, чтобы ты прочитала открытку, – произнесла Айви самым твердым своим голосом. – И он не вернется, я этого не допущу.

Она открыла входную дверь и шагнула через порог.

Полли сама не ожидала, что закричит на мать: – Ты ужасная! Жестокая! Злопамятная! Он хочет вернуться, а ты его не пускаешь!

Айви обернулась, придерживая дверь, и на миг показалось, что она сейчас ударит Полли по лицу. Но она просто захлопнула дверь у Полли перед носом.

– Я тебя ненавижу! – завизжала Полли вслед шагам на крыльце.

Такого она тоже от себя не ожидала. Она немного постояла, взвешивая, правда это или нет. К ее облегчению, оказалось, что нет. «Чего не наговоришь в запальчивости, – подумала Полли. – Хорошо, что это вовсе не так».

2

Но лишь цветок, что всех пышней,

Взяла за стебелек,

Явился рыцарь перед ней,

И строен и высок.

Тэмлейн

Жилец появился неделю спустя. Это был жизнерадостный толстячок, пышущий энергией. Звали его Дэвид Брэгг, а работал он в газете «Мидлтонская звезда». Айви сказала, что он тоже разведен и знает, каково это. Полли его стеснялась. Дэвид все время шутил, а Полли никогда не понимала его шуток. Ее смущали его розовые волосатые руки – она видела их часто, потому что, когда Дэвид был дома, он всегда сидел перед телевизором в рубашке с закатанными рукавами, – и его громкий трескучий смех тоже ее смущал. А Айви смущала ее еще больше: она ужасно суетилась вокруг жильца и постоянно готовила ему роскошные завтраки, обеды и ужины.

– Вот увидишь, теперь у нас настанет счастливая жизнь, – сказала Айви.

Похоже, она и правда была счастлива. Почти каждый вечер Дэвид уговаривал ее сходить с ним в паб, а ей это, судя по всему, нравилось. Полли совсем не возражала. Можно было делать уроки в тихом пустом доме, и это было прекрасно, с какой стороны ни взгляни.

В школе гадальное поветрие наконец прошло. Все были заняты подготовкой к концерту рождественских песнопений. Дважды в неделю Полли оставалась в школе до вечера на репетиции хора. Как-то раз она вместе с Ниной вышла из школы довольно поздно и обнаружила, что ее ждут. У ворот маячил знакомый силуэт. Папа. Он приплясывал на морозе, озябший, но довольный, что видит ее. Полли бросилась ему навстречу, но замерла и просто пошла к нему, протягивая обе руки. Чувствовала она себя при этом очень глупо, но иначе не могла.

– Неужели ты мне не рада? – спросил папа, взяв ее руки в свои.

– Рада, конечно, ты же сам знаешь, – ответила Полли.

Ей было ужасно неловко, что Нина на них смотрит. А Нина постояла, посмотрела и ушла с какими-то другими девочками. После этого Полли наконец смогла улыбнуться. Папа тоже улыбнулся – знакомой-знакомой веселой улыбкой. Он почти не изменился, только морщинок вокруг глаз прибавилось.

– Ты пришел со мной повидаться? – спросила Полли.

Папа кивнул:

– Пойдем домой. У тебя же, наверное, есть ключ.

– Ой, вот здорово! – воскликнула Полли. – У нас тут такое творится!..

Они пошли домой, держась за руки. Да, папа обрадовался, что видит ее, это точно. Он все время посматривал на нее и улыбался.

– Ты выросла, Полли.

– Еще бы. А ты что думал? – ответила довольная Полли. – А почему ты возвращаешься? Джоанна Рентон дала тебе отставку?

– Вроде того, – сказал папа, смутившись. – Выходит, ты и про нее знаешь.

– Только как ее зовут, – заверила его Полли, словно это все улаживало.

Она была так счастлива, что у нее все внутри затихло. Будто она слушала мощные музыкальные аккорды, которые нельзя было портить разговорами. Они дошли до дома, не говоря ни слова, хотя в голове у Полли бурлило все то, что она хотела рассказать папе. Ничего, успеется. Когда они свернули на их улицу, Полли все-таки нарушила великую тишь:

– Раз ты вернулся, значит Дэвид Брэгг нам больше не нужен? Ты попросишь его переехать?

Папа даже споткнулся.

– Дэвид? Он что, здесь живет?

Дальше они пошли медленнее, и Полли была скорее задумчивая, чем тихая. Она лишь сейчас заметила первые признаки того, что Дэвид Брэгг не просто их жилец. «Ладно, – подумала она, – теперь-то все обязательно будет хорошо». Она отперла дверь, и они вошли. При ярком свете Полли увидела, как папа похудел и обносился. В черных кудрях, которые мама называла папиным нимбом, проглядывало два-три седых волоска.

Мама спускалась со второго этажа. Увидев их, она застыла, словно статуя.

– Ничего себе! – проговорила она. – Ты в своем репертуаре, Редж. Пролез в дом, прикрывшись Полли! Что тебе нужно на этот раз?

– А чего ты хотела? Ты же на письма не отвечаешь, – сказал папа с непривычной мягкостью в голосе. – Айви, я ведь сказал тебе: я хочу вернуться. Может, хотя бы поговорим?

– Нет, – отрезала Айви и стала спускаться дальше, словно статуя, которая умеет ходить.

Полли почувствовала, как папа дернулся и едва не сделал шаг назад, но устоял на месте.

– Айви, что с тобой? – спросил он. – Ты от меня отгораживаешься. Так нельзя. Нам надо поговорить.

– Хорошо, – сказала Айви. – Говори, если тебе приспичило. Иди в гостиную и жди.

– Почему?

Папа и Полли покосились в сторону гостиной.

Там бубнил телевизор и виднелся розовый локоть сидевшего перед ним Дэвида.

– Потому что сначала я позвоню твоей матери и попрошу ее прийти и забрать Полли, – безжалостно отчеканила Айви. – Дочкой ты прикрываться не будешь, я этого не допущу. Иди-иди.

Папа ушел в гостиную – вид у него был решительный, однако слегка оробелый. «Да ведь папа здесь чужой», – изумилась Полли. Айви направилась к телефону и набрала бабушкин номер, а Полли услышала, как Дэвид, хихикнув, говорит папе:

– Что, малыш, атака блудных сынков?

– Вроде того, – сказал папа и сел. – Не твое собачье дело.

– А, вы все знаете? – говорила мама по телефону. – Ясно-ясно. Да, само собой, он здесь. Вот именно, я хочу, чтобы вы ее забрали. Она считает, он пуп земли, а мне этого не надо!

Она положила трубку и повернулась к Полли. На лице у Айви было незнакомое выражение, – кажется, ей было жалко Полли.

– Солнышко, не разрешай никому играть твоими чувствами, – сказала она. – В нашем мире о мягкосердечных ноги вытирают. Понимаешь, ему надо было только одно – любой ценой попасть к нам в дом.

– Угу, – уныло ответила Полли.

Прошла целая вечность, пока все сидели и ждали, а потом явилась бабушка и забрала Полли. Полли жила у бабушки до конца месяца и вернулась домой только после Рождества. Кроме того, она раздружилась с Ниной. На следующий день Нина подошла к ней в школе и заявила:

– Ты доиграешься. Нельзя никуда ходить с незнакомыми людьми.

– Я ни с кем никуда не ходила, – возразила Полли.

– А вот и ходила, – сказала Нина. – Два раза. Один раз с тем дядькой на похоронах, а второй – вчера вечером.

– Вчера был мой папа! – возмутилась Полли. Нина была потрясена:

– Не может быть! Он так изменился?

– Нет, не изменился! – выкрикнула Полли. Повернулась и зашагала прочь от Нины.

Вообще-то она кричала на Нину так же, как и на Айви, – просто в запальчивости. А перестала с ней разговаривать потому, что весь день к ней то и дело подходили и спрашивали:

– Тут Нина говорит, у тебя семья распалась, – правда, что ли?

– Распалась-распалась, ровно пополам, – зло отвечала Полли. – Вместе с домом. Теперь у нас посреди дома сад, а если подниматься в спальню в дождь, обязательно промокнешь.

Всю дорогу к бабушке она едва сдерживала слезы. Вечером, лежа в кровати и глядя на «Болиголов в огне», она твердо постановила перелезть через ограду Хансдон-хауса, как только начнутся каникулы. При чем тут каникулы, она не знала, но не сомневалась: логика в этом есть. Полли надеялась, что мистер Лерой поймает ее на месте преступления. Вот было бы хорошо поквитаться с ним, как с Майрой Андертон! Полли хотелось кого-нибудь поколотить. Однако бабушка мимоходом заметила, что особняк по-прежнему пустует.

– Могут себе позволить поехать туда, где потеплее, – сказала бабушка. – Денег куры не клюют.

В первый день каникул, когда взошло солнце, Полли двинулась по дороге к большим воротам особняка. Солнце было морозное, оно блекло сочилось сквозь полосы темно-серых туч. Крупные листья лавровых кустов, нависавшие над подъездной дорожкой Хансдон-хауса, покрылись инеем по краям. Полли подула на перчатки, чтобы подбодрить саму себя, поплевала через плечо на счастье и побежала к стене в том месте, которое наметила еще летом. Влезть оказалось легко, словно на шведскую стенку. Она вмиг очутилась наверху, отодрала примерзшие к ограде перчатки и перемахнула на ту сторону. Хруп-хруп. Прямо в сухие листья под оградой. Хруп-хруп – хрустели листья под ногами, когда она двинулась к парадному входу.

Дом стоял запертый, величественный и печальный. И все равно Полли поначалу не осмеливалась выйти из-под деревьев – вдруг в доме кто-то есть?

Очевидно, богатства Перри-Лероев хватало, чтобы нанять садовника, даже когда в доме не живут. Кто-то обрезал розы и подстригал лавандовую живую изгородь за ними. От этого казалось, будто сад совсем пустой и гораздо меньше, чем на самом деле. А может быть, думала Полли, на цыпочках пробираясь к дому, это она сама выросла. Она поглядела на дом, громоздившийся безглазой желтой грудой. Дом был по-прежнему большой, хотя сад и съежился. Всего несколько шагов отделяло Полли от пустого бетонного прямоугольника, некогда бывшего прудом. Вспомнив, что в этом пруду уже однажды кое-что происходило, Полли немного постояла и посмотрела. Однако пруд так и остался бетонным прямоугольником, покрытым инеем. Она прошла мимо через еще одни кусты, и тут путь ей преградила проволочная сетка вокруг теннисного корта. Надо было решать: или возвращаться, или переходить через замерзшую лужайку к дому.

Полли помедлила. Если перейти лужайку, она окажется на открытом месте. Она стояла в кустах и внимательно разглядывала дом. И дом был пуст. В домах, где когда-то жили, остается ощущение жизни, а Хансдон-хаус был мертв, мертв, словно сухие побеги остриженных роз. Он был обращен к Полли стеной с большими стеклянными дверями, к которым вели три ступени. У подножия ступеней стояли две колонки, и на каждой – по вазе. А стеклянные двери за ними были забраны щитом и мертвы, как и все окна и двери в доме.

– Ну давай, – вслух проговорила Полли. – Покажи, в конце концов, что ты учишься на героя!

Она прошла по лужайке к ступеням, где стояли две вазы, словно имела полное право быть здесь. Мерзлая трава у нее под ногами медленно, сипло чавкала, будто кто-то жевал кубики льда. Непонятно, думала Полли, слушая, как чавкают ее ноги. Ей помнилось, что ступени с вазами вели к обычной двери, но теперь они вели к большим стеклянным двустворчатым дверям, закрытым изнутри ставнями. Полли дошла до ваз и увидела, что они стоят в том же положении, в каком они с мистером Линном их оставили. «HERE» – «ЗДЕСЬ» – значилось на первой, мерцающей от изморози. «NOW» – «СЕЙЧАС» – значилось на второй. Широко раскинув руки, Полли сумела коснуться перчатками обеих ваз. Она на пробу подтолкнула их. Потом подтолкнула посильнее и в другую сторону. Ничего не вышло. У нее не хватало сил их расшевелить. То ли донышки примерзли к колоннам, то ли мистер Линн был гораздо сильнее Полли. Раздосадованная, Полли прошла между ваз, мимо спрятанного «NOW» – «СЕЙЧАС» на первой и спрятанного «HERE» – «ЗДЕСЬ» на второй, и поднялась по ступеням к закрытым дверям. Положила руку в перчатке на заиндевелую дверную ручку и сердито нажала. Двери открылись.

Полли отпрянула.

– Ну и ну! Воров они, значит, совсем не боятся! – сказала она. – Ладно, ставни, наверное, заперты изнутри.

Чтобы проверить свою догадку, она распахнула двери пошире и пихнула высокий деревянный щит, стоявший за ними.

Щит подался под ее рукой и отодвинулся внутрь примерно на фут. Полли застыла как вкопанная. Она была уверена, что этот дом мертвый. Из сада не доносилось ни звука, кроме скупого щебета птиц. Обернувшись, Полли, к своему огорчению, увидела длинную цепочку следов, зеленых на белом инее, которые вели к ступеням – точь-в-точь указатель со стрелкой.

– Все равно узнают, что я тут побывала, – вздохнула Полли и боком скользнула в дом, обогнув деревянный щит.

Двери она оставила нараспашку. Ей не хотелось оказаться запертой в доме.

Полли очутилась в комнате, где читали завещание. Она узнала ее по острому запаху шерстяного ковра. Когда глаза у нее привыкли к сумрачным полоскам света от дверей, она разглядела удобные стулья, в точности такие, как она помнила, только теперь они стояли не рядами. Они были расставлены так, что комната превратилась в изысканную гостиную. Дверь в соседний зал была открыта. Полли на цыпочках прокралась туда. Красться, конечно, было глупо, но идти обычным шагом Полли не могла, хотя и не сомневалась, что дом пуст – и по запаху, и по ощущениям. Было даже тепло. Вот откуда взялся резкий нежилой запах от ковра. Очевидно, богатств, которыми оплачивали уход за садом, с лихвой хватало и на то, чтобы всю зиму держать отопление включенным.

Сумрак в зале был ярче. Свет жил и играл на блестящем полу, на белой краске лестничных зигзагов, обвивавших стену. Кувшины из сказки про Али-Бабу были на месте, и узоры на них тихонько испускали свои пузырьки света. Полли обошла эти кувшины стороной – она, конечно, понимала, что они пусты, но все равно в них вполне мог кто-нибудь спрятаться – и на цыпочках прокралась в столовую. Однако там было совсем темно, и, кроме того, на самом деле Полли хотелось разведать комнаты наверху, на зигзагообразной лестнице. Туда она и поспешила – вверх по лестницам, легко протопотав по ступенькам.

Комната на первой площадке была как черный провал. Оттуда веяло пустотой. Полли сразу поняла, что все картины унесли. Она затопала дальше, через следующий зигзаг на следующую площадку, тихонько открыла дверь и просунула голову внутрь. Наверное, кабинет. Книги, кожаные кресла, аккуратный письменный стол – все парило в полумраке. Правда, там была и кровать. А когда Полли привыкла к темноте, то разглядела плакаты на стенах. «Пинк флойд», «Роллинг стоунз», Дэвид Боуи и какой-то игольчатый потусторонний пейзаж под названием «Майкл Муркок». Комната мальчишки. Скорее всего, здесь живет Себ, сообразила Полли и поскорей закрыла дверь, понимая, что шпионит.

Чувствуя себя виноватой, она двинулась дальше, через следующий зигзаг к следующей двери. Обнаружив, что дверь приоткрыта, Полли скользнула в короткий коридорчик, с одного боку которого синевато светилась ванная, и очутилась в царстве шелков и ароматов. Там на белом пушистом ковре стояла кровать с самым настоящим балдахином. Балдахин, оборки поверху и стеганое покрывало неярко отблескивали темно-розовым, словно атласные. Полли стянула перчатку и потрогала ткань – да, и правда атлас. Она снова натянула перчатку: в комнате было холодно. А может, дело в том, что Полли почувствовала себя воришкой. Это была спальня Лаурели. Темная и просторная, с узором из розовых бутончиков по стенам и с обитыми шелком стульями. Одну стену целиком занимал платяной шкаф со створками гармошкой. На второй было красиво – так, что получался продуманный узор, – развешено множество маленьких картин, наверное очень ценных. У окна Полли ожидала увидеть роскошный туалетный столик, но вместо него стоял диковинный деревянный комод, весь резной и выгнутый, с набором серебряных щеток для волос и перламутровых гребешков. Со стены над комодом на Полли глядело матово светящееся овальное зеркало.

Полли остановилась перед комодом и посмотрела на себя в зеркало, обрамленное птицами, зверями и листьями из тусклого серебра. Полоски света, пробивавшегося сквозь щели в ставнях, делали зеркало темным и глубоким. Волосы Полли сияли в нем белизной, а лицо было удивленное и смущенное – совсем не похожее на лицо человека, влезшего без спросу в чужой дом. За левым плечом у девочки ясно проступала одна из фотографий среди красиво развешенных маленьких портретов на дальней стене. Полли сразу вспомнила историю с зеркалом старост и завучем, прыснула – и лицо в зеркале усмехнулось.

Она обернулась посмотреть, чей это портрет, и с изумлением обнаружила, что стена очень далеко и нельзя просто протянуть руку и взять овальную фотографию. С того места, где стояла Полли, портреты на стене сливались в узор из пятен. Ей пришлось пойти туда и поискать фотографию, практически водя носом по стене, и в конце концов нужная нашлась ближе к середине узора. И все равно было плохо видно. Полли сняла ее с крючка, поднесла к полоскам света из окна и только тогда разглядела. Это была немного старомодная фотография озорно усмехающегося светловолосого подростка. Кто это, Полли не знала, но мальчик был точно старше Себа и к тому же блондин. Нет, Полли его точно не знала. И все же в этой фотографии было что-то знакомое, как будто зеркальное гадание получилось и Полли еще повстречает этого мальчика.

Она держала фотографию обеими руками в перчатках, и в душе ее суеверие боролось с совестью. Девочка была уверена, что ей в руки попала вещь, очень важная для нее самой, для ее собственной жизни, и у нее возникло страшное искушение взять фотографию. С другой стороны, если она ее возьмет, это будет воровство. А совесть на этом не остановилась и сообщила Полли, что одну картину из этого дома – нет, целых шесть! – она уже украла. Да, Полли сжульничала с картинами во время похорон и придумала тогда весьма удобное оправдание, мол, с Лаурелью можно проделывать такие фокусы, ведь она этого заслуживает, – а в результате мистер Линн забрал шесть картин, которые должны были остаться у Лаурели. Поскольку стоимости одной из них хватило, чтобы купить коня, а потом машину, значит это был уже не фокус, а самый настоящий подлог. Украсть еще и эту фотографию – значит оказаться перед Лаурелью в неоплатном долгу, а это еще хуже.

Нет. Полли с сожалением двинулась через комнату, чтобы повесить фотографию на место.

Дойдя до середины, она услышала внизу, в зале, чьи-то голоса. Какое-то мгновение Полли была уверена, что уже умерла, но потом пришла в себя и стала в двадцать раз живее прежнего. Сердце выбило короткую дробь – будто повалилась цепочка доминошек, – и, пока оно колотилось, Полли широкими бесшумными шагами преодолела расстояние до двери и выглянула между белых столбиков перил. На ходу она сообразила: один из голосов принадлежит мистеру Линну. Голос доносился гулко и очень отчетливо.

– Как тебе угодно, – услышала Полли слова мистера Линна. – Хотя я, честное слово, не понимаю, при чем здесь ты.

Облегчение, охватившее Полли, когда она его узнала, разом испарилось, стоило ей услышать низкий грудной голос, прозвучавший в ответ. Голос мистера Лероя.

– Прекрати, Том, – сказал этот голос. – У нас с Лаурелью теперь общие интересы. Неужели ты не понимал, что она в конце концов все узнает? И что ей это не понравится?

Полли виновато прижала фотографию к груди и передвинулась так, чтобы их было видно. Они стояли внизу, в самой середине большого зала, не лицом к лицу, а бок о бок, словно собирались пройти в столовую. Солнце, должно быть, уже подошло к стеклянным дверям, которые Полли оставила открытыми. Из гостиной в зал падала длинная полоса света, накрывавшая обоих, и Полли видела их от колен и выше, как будто они парили в воздухе. От солнца лица у них были бледные и стариковские, особенно у мистера Линна. Нет, эта встреча его совсем не радовала.

– Если хочешь все уладить, советую согласиться, чтобы мы тебя финансировали, – сказал мистер Лерой.

Когда мистер Линн ответил, от его очков по залу побежали солнечные зайчики:

– Спасибо, Мортон. Но я тебе уже говорил: я предпочитаю платить за себя сам. И прекрасно осознаю, чем рискую…

– Он рискует! – От жуткого хохота мистера Лероя кувшины из сказки про Али-Бабу еле слышно и протяжно загудели. – Том, ты даже отдаленно не представляешь себе, что это за риск! Лаурель просто в ярости, а все из-за тебя!

– А разве Лаурель сама не могла мне об этом сообщить? – спросил мистер Линн.

– Сообщила бы, если бы ты захотел, можешь мне поверить, – сказал мистер Лерой. – Но тебя бы это вряд ли порадовало. Предоставь ее мне, я лучше умею с ней обращаться. Если бы ты не скрывал от нас эту свою затею до последнего…

– У меня были причины, – отозвался мистер Линн мягче мягкого, это он умел.

– Ну еще бы! – согласился мистер Лерой. – Ладно. Да, ты нас обошел, только как – я пока не понимаю. А теперь ты поплатишься за свою подлую хитрость. Если ты отказываешься от нашей финансовой помощи, тогда возвращайся в стадо. После всего этого Лаурель хочет, чтобы ты всегда был здесь, у нас на глазах.

– Нет, – сказал мистер Линн со своим тишайшим упрямством. – Я ни за что не соглашусь снова поселиться в Хансдон-хаусе, и ни ты, ни Лаурель – никто меня не заставит.

Он повернулся в полосе солнечного света и ушел в гостиную.

Мистер Лерой вышел вслед за ним.

– Все равно надо о чем-то договориться, – сказал он.

Полли глядела в их удаляющиеся спины – одна была прямая и широкая, другая узкая, с поднятыми плечами.

– Не хотелось бы тебе угрожать, мы этого не любим, – сказала широкая спина мистера Лероя, – однако нам, Том, надо держать тебя под контролем, а значит, ты будешь у нас под контролем, даже если не хочешь. А не то твоим друзьям не поздоровится – ты этого добиваешься, да?

Мистер Лерой удалился в гостиную, голос его затих. Голос мистера Линна был слышен и из столовой. В нем звучал гнев, но все слова заглушал жуткий хохот мистера Лероя, будто гнев мистера Линна был всего-навсего шуткой. А потом наступила тишина. Полная тишина. Полли почувствовала, что дом снова пуст.

«Нет, он не может быть пустым, – подумала Полли. – Они ушли в гостиную, сейчас мистер Лерой увидит приоткрытые двери, потом мои следы – и догадается, что я где-то тут».

Она похолодела до самого мозга костей. Руки, державшие овальный портрет, тряслись. Если мистер Лерой найдет ее, мистер Линн едва ли сумеет ее выручить. Судя по тому, что она слышала, ему и самому было трудно выпутаться. Она тихо попятилась в раскрытую дверь спальни Лаурели, на край белого пушистого ковра, где стояла кровать. Наверное, придется залезть под кровать – тогда ее найдут, только если тщательно обыщут все комнаты.

Но под кровать она не полезла, а стояла слушала и думала. Снизу не доносилось ни звука, и вправду ни звука. Ничего, кроме густой мертвой неподвижности. Полли едва не засомневалась, что мистер Лерой и мистер Линн вообще здесь побывали. Нет, они здесь были, хотя об этом ей говорило лишь собственное колотящееся сердце. Сердце и злость. Злость росла в ней все это время, под покровом страха, и в конце концов разрослась до огромных размеров и поглотила страх. Полли вспомнила, как видела по телевизору Лаурель и мистера Лероя в зрительном зале и как они смотрели на мистера Линна, следили за ним. Будто он их собственность, а они его хозяева. Ну уж нет! Так нельзя! Человек не может быть чьей-то собственностью!

Она бережно положила фотографию на атласное покрывало на кровати и вернулась к узору из овальных портретов на стене. Если одну фотографию забрать, в самой середине узора появится заметный пробел. Однако, как помнилось Полли, из стены вокруг портретов торчало много пустых крючков. Наверное, Лаурель любила время от времени вешать новые портреты или составлять из них новые узоры.

Очень спокойно и сосредоточенно Полли стала снимать портреты с крючков и составлять из них другой узор, пореже, – так не бросалось в глаза, что одного из них недостает. «Займусь полезным делом, лишь бы не ждать, пока мистер Лерой найдет меня, – решила Полли. – К тому же на мне перчатки, как положено приличному взломщику». Хорошо, что все портреты были в одинаковых золотых рамках. Кстати, среди них были не только фотографии. Несколько портретов маслом, одно лицо или в полный рост. Два черных профиля, вырезанные из бумаги, несколько рисунков углем. Полли развесила их очень хитроумно. На одной миниатюре был молодой человек в старинном наряде – в числе прочего на нем был плащ, небрежно наброшенный на одно плечо, – и Полли сочла, что это самый-самый красивый портрет. Молодой человек стоял, прислонясь к дереву и держа в руке, кажется, банджо, и лицо у него было приятное. Полли захотелось повесить его в середину. Но поскольку именно оттуда она взяла фотографию светловолосого мальчика, то благоразумно решила повесить туда другую такую же фотографию и разыскала еще один портрет светловолосого мальчика, очень похожего, только даже старомоднее. Портреты по краям она не стала трогать. Когда она все закончила, результат ей понравился – стало почти как раньше. Она взяла с кровати украденный портрет, аккуратно положила его в карман куртки и тщательно застегнула молнию, а потом тихонько вышла из комнаты и спустилась по лестнице, твердя себе, что идет навстречу судьбе.

Она не слишком-то в это верила, даже пока шла по лестнице. Пусто-пусто было в доме. И внизу было пусто – Полли это чувствовала. Солнце давно миновало приоткрытые двери, в зале и в гостиной стало темно, как будто в доме никогда и не жили. Полли выскользнула за стеклянные двери и услышала, как щелкнул, запираясь, замок. Она подергала двери – они не открылись. Полли прошла по ступеням между «ЗДЕСЬ» и «СЕЙЧАС» на вазах и вернулась к ограде по собственным следам. На солнце они подтаяли и расползлись зелеными кругами, но других следов на лужайке не было. Мистер Лерой и мистер Линн пришли и ушли другим путем. Самое странное, что и в боковую и в парадную дверь они тоже, видимо, не входили. Сколько ни рассматривала Полли из-за кустов подходы к дому, она не различила на покрытой изморозью подъездной дорожке ни человеческих следов, ни колеи от шин. И не видела ни одной живой души, кроме Трюфли, которая поджидала ее, сидя на ограде перед бабушкиным домом.

3

Через потоки в темноте

Несется конь то вплавь, то вброд.

Ни звезд, ни солнца в высоте,

И только слышен рокот вод.

Томас Рифмач

Терзаясь совестью по тысяче причин, Полли купила мистеру Линну на Рождество экземпляр «Трех мушкетеров» и попросила бабушку упаковать подарок. Бабушкины свертки были настоящими произведениями искусства из оберточной бумаги и плетеной бечевки.

– К сроку посылка не поспеет, да и староват он, признаться, для этой книжки, но недаром говорят: дорог не подарок, дорого внимание, – заметила бабушка, когда они возвращались с почты.

– Почему ты всегда так про мистера Линна? – спросила Полли.

– Как? – уточнила бабушка.

– Ну, язвишь, – пояснила Полли. – За что ты его невзлюбила?

Бабушка пожала плечами.

– Сам по себе он вполне ничего. Видишь ли, я не одобряю тех, с кем он водит компанию.

Поскольку Полли точно знала, кого бабушка имеет в виду – Лероев-Перри, – то больше ничего говорить не стала. И тихонько вернулась к бумажным гирляндам, которые как раз клеила.

На Рождество у них гостил папа – к восторгу Полли.

– Имей в виду, – сказала бабушка, – я предупреждала, что я ни на чьей стороне, и слово свое держу. Думаю, это по-честному.

– По-честному! – взвился папа. – Да я на нее в суд подам!

Он мрачно сообщил Полли, что мама с Дэвидом Брэггом уехали на Рождество вдвоем. Однако по большей части он был таким же, каким Полли помнила его год назад: смеялся, шутил и дурачился с Полли и с бабушкой. Полли забыла, что вокруг глаз у него прибавилось морщинок, а в кудрях проступила седина, и бесилась с ним, словно ей было пять лет. Только от одной затеи для пятилетних малышей она отказалась.

– Давай играть, будто мы… – несколько раз умоляющим голосом начинал папа.

– Нет, – отвечала Полли. – Я в это больше не играю.

– Почему? – удивлялся папа, но Полли сама не знала, что ответить.

– Не приставай к ней, Редж, – посоветовала бабушка.

Полли не отваживалась показать украденную фотографию ни папе, ни бабушке – особенно бабушке. Зато тайком смотрела на нее каждый вечер перед сном, под «Болиголовом в огне». Теперь, когда Полли вспоминала то Рождество, она никак не могла понять, почему так много думала тогда о двух этих фотографиях и так мало – о подслушанном разговоре между мистером Линном и мистером Лероем. Разговор был до жути непонятный, вот Полли взяла и задвинула мысль о нем куда-то на задворки сознания. И стала вместо этого разглядывать пожар и загадочные фигуры за кустом болиголова. До сих пор Полли считала, что они хотят потушить пожар. Однако в то Рождество ей стало казаться, что на самом деле они пытаются поддержать огонь, яростно раздуть его, опередить время. По клубам дыма было ясно, что трава совсем сырая. Может, если бы фигуры хоть на миг перестали раздувать огонь, он бы зашипел и погас и они остались бы в темноте.

У украденной фотографии вид был куда скучнее. Она немного выцвела от времени. Полли долго разглядывала ее так и этак и пришла к выводу, что кусочек дома за спиной у мальчика – это Хансдон-хаус. Но мальчик был не Себ. Под некоторыми углами его задорное лицо напоминало Лесли из лавки Томаса Пайпера. Однако по прическе было ясно, что он не мог быть ни Лесли, ни Себом: для Себа волосы были слишком светлые, длинные и растрепанные, а для Лесли – недостаточно кудрявые. И вообще он был старше обоих. Полли решила, что они просто еще не встречались. Перед сном она тщательно прятала фотографию в школьный рюкзак, поскольку папа спал в ее комнате, на раскладушке.

Шли дни.

– Ну вот, – сказал папа. – Пора, пожалуй, назад к Джоанне.

Он поцеловал Полли и уехал. Полли вернулась домой к Айви и Дэвиду Брэггу и забрала фотографию с собой. Однако дома она спрятала фотографию в папку к солдатикам, а папку – за дверцу, где урчал водогрей. А то Айви, чего доброго, возьмет и выбросит ее.

– Ты забыла подарить Дэвиду подарок на Рождество, – сказала Айви и вручила Полли посылку от мистера Линна.

Полли и не собиралась ничего дарить Дэвиду, поэтому притворилась, будто поглощена распаковыванием посылки. Там была книга про короля Артура и еще одна – сборник волшебных сказок, а также записка от мистера Линна, накорябанная в ужасной спешке. Полли подумала, что король Артур – это еще ничего, но волшебные сказки – ну мистер Линн дает! Правда, она понимала (хотя и не желала думать о мистере Лерое), что у мистера Линна полно своих забот, и постаралась на него не обижаться.

Школа началась на следующий день, а вместе с ней зарядили дожди. Месяца полтора Полли приходила в школу мокрая до нитки и обнаруживала, что физкультуру на улице опять отменили и все ходят хмурые и кашляют. «Клуб суеверий» исчез, как не бывало. Дома были Дэвид Брэгг со своими надоедливыми шуточками и мама, которая преданно хлопотала вокруг него и просила у него совета по поводу и без повода: «А ты как считаешь, Дэвид?» Айви спрашивала это так часто, что Полли украдкой едко передразнивала ее перед зеркалом в своей комнатушке-коробочке: «А ты как считаешь, Дэвид?» За этим следовала томная глуповатая улыбочка.

С Полли Дэвид почти не разговаривал. Похоже, оба понимали, что у них мало общего.

Потом – незадолго до середины полугодия – пришло самое настоящее письмо от мистера Линна с благодарностью за книгу. Наверное, посылка затерялась в потоке рождественской почты, писал мистер Линн: она дошла только сейчас. Машинопись, как всегда, была скверной:

«У тебя буддут канкиулы в середине полгодия? А если нет, несобираетсяли твоя мама еще расз к авдокату? Столет тебя не видел. Если рпиедешь в Лондон, я обязательно встречу тебя на возакле».

Айви и в самом деле довольно часто ездила к адвокату, но считала, что Полли с собой брать незачем.

– У меня и так много расходов, нечего тратить деньги на ненужные увеселительные прогулки, – сказала она. – Ты опять из всего выросла.

Это была правда. Они целую субботу провели в утомительных хождениях по магазинам.

– Ну вот, вся разнаряженная, а пойти некуда, – горько протянула Полли и оставила всякую надежду увидеться с мистером Линном.

Как ни странно, поездку в Лондон оплатил не кто-нибудь, а Дэвид Брэгг. Полли до конца не понимала, зачем ему это. Похоже, все произошло лишь потому, что она случайно натолкнулась на него в центре города в последний день перед каникулами, когда шла домой в компании шести подружек. Дэвид стоял на другой стороне улицы и разговаривал с какой-то женщиной. Полли посмотрела на них, потому что ей показалось, будто эта женщина – Мэри Филдс. Оказалось, не она. Полли сразу стало неинтересно, она хотела отвернуться, но тут Дэвид вдруг замахал рукой и зашлепал к ней по лужам на своих коротковатых ногах (само собой, шел дождь).

– Привет, Полли! – крикнул он.

Пришлось остановиться и поговорить с ним, а подружки нетерпеливо мялись и мокли в сторонке.

– Полли, – серьезно сказал Дэвид, – я уже давно думаю, что ты заслужила несметные богатства своей кротостью и долготерпением и прочим тра-ля-ля. Может, тебе чего-нибудь хочется, чего у тебя нет? Говори. Раскрепости воображение и все такое.

Полли пристально вгляделась в его лицо и поняла: он не шутит.

– Мне нужен билет до Лондона и обратно, – ответила она. – Ну и деньги на расходы, пока я буду там, – добавила она, поскольку чудеса бывают редко, а уж если случаются, надо выжимать из них все, что можно.

– Заметано! – закричал Дэвид. – Чемоданчик с деньгами получишь вечером в условленном месте!

И затопал, подпрыгивая, обратно к той женщине, с которой говорил.

Слово он сдержал. Вечером, перед сном, он вручил Полли конверт, набитый фунтовыми бумажками. У девочки возникла мимолетная мысль, что Дэвид ждет чего-то взамен, только совершенно непонятно, чего именно, но она решила, что незнание не помешает ей взять конверт. Она поспешно написала мистеру Линну открытку и утром в тот день, который там указала, вскочила в скорый поезд на станции Майлс-Кросс и с ветерком доехала до Лондона – как потом выяснилось, это был единственный солнечный день за все каникулы. При этом Полли чувствовала себя очень храброй и взрослой и ужасно волновалась: вдруг мистер Линн не получил ее открытку или в этот день у него другие дела?

Вот радость: он ждал ее на платформе, и солнце поблескивало на очках, и знакомая огромная ладонь протянулась пожать ей руку. Не успели они спуститься с платформы, как уже болтали, словно не виделись пять лет – или расстались на пять минут.

– Тан-Кулу нужны новые приключения, – с ходу заявил мистер Линн.

Полли ответила, будто это был пароль:

– А еще нам обязательно надо поскорее выяснить, кто такой Тан-Аудель. Просто безобразие, что мы про него до сих пор ничего не знаем!

Железный конь «ТК-123» поджидал снаружи, и они забрались туда, не переставая болтать. Однако болтовня ненадолго прервалась, когда машина тронулась и Полли обнаружила, что манера вождения у мистера Линна по-прежнему супергеройская. Видимо, это у него было врожденное. Они с визгом ворвались в поток автомобилей на одних левых колесах, подрезали автобус, едва не спихнули в кювет велосипедиста и влезли между двумя такси в зазор, который и велосипедисту был маловат. Таксисты были люди опытные и сразу поняли, что имеют дело с супергероем, – разъехались в стороны, отчаянно гудя. Гудки потонули в целой лавине сигналов, когда железный конь проскочил перед встречными машинами и с визгом выехал в боковую улочку на одних правых колесах, чуть не сбив двух старушек.

– Промахнулся! – заметил мистер Линн. Полли не поняла, с облегчением он это сказал или с сожалением.

– Конь нынче лютует, – пояснил он, заметив, что Полли притихла.

– Вы… вы часто попадаете в аварии? – спросила она.

– Настоящие герои никогда не разбиваются насмерть, – заявил мистер Линн. – Однако я и правда с завидной регулярностью езжу не в ту сторону по улицам с односторонним движением. Вот и сейчас, по-моему…

И правда. Они чудом увернулись от автофургона, мчавшегося им лоб в лоб. Чтобы отвлечься от геройской гонки, Полли с деланой непринужденностью спросила:

– Вы приезжали в Мидлтон перед Рождеством?

– Нет, – удивленно отозвался мистер Линн. – Сидел здесь как прикованный, сплошные концерты. Если бы приехал, повидался бы с тобой. А что?

– Я жила у бабушки, и мне показалось, что я вас видела, – осторожно сказала Полли.

Машинка выскочила из боковой улочки и супергеройски нырнула в поток автомобилей, огибавших большую площадь.

– Нет, не может быть, – сказал мистер Линн, выруливая под колеса грузовика и с визгом вписываясь в следующий поворот. – Меня там правда не было.

– А с мистером Лероем вы встречались? – спросила Полли. – Мне показалось, я и его видела.

Машина, дернувшись и взвизгнув в знак протеста, остановилась на красный свет.

– Мы и в самом деле случайно встретились перед самым Рождеством. Да, – сказал мистер Линн, тоже осторожно и с нотой мрачности.

Полли сразу вспомнилось, как папа говорил про Дэвида Брэгга. А мистер Линн тут же сменил тему и спросил, хорошо ли Полли жилось у бабушки.

Полли только-только начала рассказывать мистеру Линну про папу и Дэвида Брэгга, когда зажегся зеленый. Железный конь с оглушительным ревом рванулся вперед, прежде чем остальные машины успели тронуться с места. По всей длине улицы через равные промежутки горели красные светофоры. К каждому из них мистер Линн относился как к стартовой полосе стометровки и с воем мчался впереди остальных машин – лишь затем, чтобы натянуть удила и поднять коня на дыбы у следующего красного сигнала. Было здорово. Супергеройский стиль вождения начал Полли нравиться. И она совсем привыкла к нему, когда они с ревом вырулили на улицу, где жил мистер Линн, и мистер Линн припарковался простым приемом – сбив задний бампер с машины, стоявшей перед единственным свободным местом.

– Мне кажется, моя машина не любит другие автомобили, – объяснил он, стоя на коленях на мостовой и на скорую руку прилаживая чужой бампер на место. – Такое с ней бывает довольно часто.

– Ей, наверное, хочется быть конем, – предположила Полли.

– Должно быть, – согласился мистер Линн. Не успели они подняться на крыльцо, как дверь им открыла Карла, домохозяйка мистера Линна. С тех пор как Полли видела ее в последний раз, младенец успел вырасти в крупного карапуза, который цеплялся за руку матери и вопил, но в остальном Карла не изменилась.

– А я сразу догадалась, что это вы! – весело воскликнула она. – Слышала грохот. Когда вы наконец научитесь нормально ездить?

Они двинулись наверх, и Карла крикнула им вслед, перекрывая вопли мальчишки:

– Попроси его, пусть покажет тебе свою коллекцию штрафных квитанций за неправильную парковку! Сдается мне, она у него самая большая в мире!

Когда они наконец оказались одни в квартире мистера Линна, Полли спросила, чувствуя себя ужасно взрослой:

– Карла – мать-одиночка?

– Не совсем, – ответил мистер Линн. – По-моему, у нее несколько мистеров Карлов. Все это очень сложно.

– А, – вздохнула Полли и снова почувствовала себя совсем маленькой.

Мистер Линн посмотрел на нее своим изучающим взглядом:

– Люди – странные существа, – сказал он. – Как правило, они гораздо страннее, чем ты думаешь. Отталкивайся от этого, и у тебя никогда не будет неприятных сюрпризов. Хочешь пончиков?

Пончики были великолепные: мягкие, сахарные, свежие. Но ела Полли рассеянно – она изучала мистера Линна в ответ. Держался он вполне бодро, но счастлив не был. Признаки несчастья Полли знала хорошо – по Айви. Бодрые замечания давались мистеру Линну с некоторым усилием. Полли прямо-таки чувствовала, как он напрягается. Она решила ничего об этом не говорить. Знала, что это бессмысленно, точь-в-точь как с Айви во время приступов хандры. Однако мистер Линн был не Айви. Неожиданно для себя Полли спросила:

– Что с вами? Вам очень худо, да?

– Да, – честно ответил мистер Линн. – Понимаешь, я страшно нервничаю и не могу принять одно решение. Я тебе все расскажу, хотя это и неинтересно, только хочу, чтобы сначала ты кое-что сделала. Я стал немного суеверным…

– И я тоже! – перебила его Полли.

И рассказала мистеру Линну про «Клуб суеверий». Когда она дошла до лица завуча в зеркале, мистер Линн громко ойкнул и расхохотался по-настоящему. Тогда Полли смолкла, поскольку едва не проболталась ему и об украденной фотографии.

– Так что я должна сделать? – спросила она. – Развеселить меня, – признался мистер Линн. – С моей стороны, конечно, ужасно эгоистично притащить тебя в Лондон только ради этого, хотя, похоже, у тебя все получилось. А как ты считаешь, ты бы узнала других супергероев, если бы их увидела? По крайней мере, Тан-Таре и Тан-Ганивара?

Полли кивнула:

– Узнала бы. Точно.

Она представляла их себе так же ясно, как Айви, Нину или Дэвида Брэгга.

– Тогда, – сказал мистер Линн, – посмотрим, найдешь ли ты кого-нибудь из них прямо здесь. Или Тан-Ауделя, если получится.

Он бросился к каминной полке и снял оттуда рулон бумаги. Когда он раскатал рулон на коврике, а тот свернулся обратно и мистер Линн раскатал его еще раз и придавил углы двумя книгами и солонкой, Полли увидела, что это групповая фотография Британского филармонического оркестра. Фотография вышла очень неестественная. Все были в вечерних туалетах, смотрели прямо перед собой и окостенело держали сбоку свои скрипки, кларнеты и флейты.

– Да-да, сам знаю, – покивал мистер Линн. – Британский филармонический позирует для музея восковых фигур мадам Тюссо. Строй пингвиньих чучел. Приходит дирижер с большим-большим ключом, скорее всего басовым, и всех заводит. Ну, видишь кого-нибудь?

Тан-Таре тут же бросился Полли в глаза. У него была борода, клочковатая, неухоженная и, пожалуй, слегка разбойничья, и Полли этого не ожидала, но лицо его в первом ряду скрипок она увидела сразу. Она ткнула в него пальцем, не сдержав изумленного возгласа:

– Тан-Таре! Он, точно он! Только борода ему не идет.

– Большинство его друзей тоже так сочли, – ответил мистер Линн. – Под Новый год его скрутили, повалили и побрили. А еще кто-нибудь?

Говорил он небрежно, но Полли почувствовала, как это для него важно. Она снова вгляделась в фотографию. На ней проступил и сам мистер Линн среди прочих виолончелей, хотя найти его было непросто. Словно бы он слился с остальными виолончелистами, кирпичиком встроился в оркестр. Длинный нос и унылое лицо Тан-Ганивара найти, наверное, гораздо проще… Да, вот он! Он тоже стоял среди скрипок, правее, за спиной у Тан-Таре. Над унылым лицом обнаружилась копна черных волос, гораздо длиннее и гуще, чем представляла себе Полли, но это определенно был бедняга Тан-Ганивар, постоянно меняющий обличье. Полли показала:

– Тан-Ганивар. Как его зовут по-настоящему? – Сэмюэль Ренски. А Тан-Таре известен под именем Эдвард Дэвис. А Тан-Аудель? Не получается?

Нет, Полли по-прежнему не представляла себе, как выглядит Тан-Аудель. Она вгляделась в россыпь лиц и наконец произнесла:

– Извините. Я его не знаю, и все.

– Его? – уточнил мистер Линн. – Э-э-э… а ты не думаешь, помощница супергероя, что Тан-Аудель может оказаться женщиной, как и ты?

Похоже, его это всерьез волновало.

Только он это сказал, как Полли поняла: да, точно!

– Ну надо же! – ахнула она. – Мне и в голову не приходило!

Конечно, Тан-Аудель – женщина, теперь Полли в этом не сомневалась. И даже смутно представляла себе, чем та знаменита. Пристыженная, Полли снова склонилась над фотографией, изучая дам в элегантных темных платьях, которых раньше пропускала. Там-то и нашлась Тан-Аудель. Она была среди больших скрипок – они называются альтами.

– Вот, – сказала Полли, ткнув пальцем в волевое квадратное лицо под волевой квадратной черной прической.

Тан-Аудель была совсем некрасивая. Но на вид очень славная.

Мистер Линн вскочил с криком:

– Анна Эйбрахам! Полли, ты их нашла! Взяла и нашла! Глазам своим не верю!

Он страшно разволновался, и Полли пришлось встряхнуть его за свитер, иначе она нипочем не добилась бы от него объяснений. Мистер Линн почему-то вбил себе в голову, что объяснение покажется ей скучным.

– Дело было так, – сказал он, сложившись, словно телескоп, и с извиняющимся видом усаживаясь снова на коврик. – Когда я поступил в оркестр, мне сразу захотелось оттуда уволиться – оркестр тут ни при чем, просто я неважно схожусь с людьми, – и стать независимым музыкантом. Но денег у меня не было, и вообще виолончелист мало что может сделать в одиночку. Лучше всего создать ансамбль – трио или квартет, поскольку для четырех исполнителей написано очень много разных произведений. Однако, если хочешь зарабатывать деньги, надо сначала прославиться. Ты представить себе не можешь, сколько в оркестре отличных музыкантов, которым и в страшном сне не приснится такой рискованный шаг. Они считали, я сошел с ума. Честно говоря, я и сам так думал. И тут появляешься ты и рассказываешь мне про супергероев. Потом эта история с конем, из-за которой я продал картину… И тогда я решил: да гори все синим пламенем, у меня будет квартет! Посоветовался с приятелями, и, короче говоря, мы с Эдом Дэвисом, Сэмом Ренски и Анной Эйбрахам собрались и попробовали…

– А что у вас не получилось? – спросила Полли, поскольку мистер Линн умолк.

– Ничего супергеройского не произошло. – Мистер Линн снова застенчиво хмыкнул. – Струсили. Если мы хотим создать настоящий квартет, надо уволиться из оркестра и начать работать самостоятельно, но при этом всегда остается вероятность, что через год мы будем играть в подземном переходе за милостыню. Я решил продать еще одну картину.

Он ткнул куда-то назад. Полли повернулась и увидела прислоненную к стене розово-голубую картину с арлекинами. Щеки у нее заполыхали от стыда, и она даже не стала поворачиваться обратно, пока мистер Линн продолжал:

– Я-то думал, это репродукция или, по крайней мере, копия, а оказалось – подлинный Пикассо. – И он уныло пожал плечами. – Да и не в деньгах дело. Понимаешь… так ли мы хороши, чтобы навязываться публике?

Это заставило Полли повернуться.

– Бабушка говорит, не попробуешь – не узнаешь, – сказала она. – Я тоже так говорю, – подумав, добавила она.

– Знаю, – самым смиренным тоном на свете ответил мистер Линн. – Надеюсь, Полли, ты меня простишь. Поскольку все началось с тебя, я подумал, что ты и должна все решить. И дал себе слово: если ты найдешь на фотографии настоящих героев, мы продолжим начатое. Если нет – я из суеверия поставлю крест на всей этой затее.

– А вы рисковали! – протянула Полли. Она была страшно рада, что не знала заранее, сколько всего зависит от того, разыщет ли она Тан-Ганивара и прочих. – Вдруг я бы их не нашла? Или нашла, а они оказались бы не те, кого вы имели в виду?

Мистер Линн склонил голову, опершись подбородком на огромные ладони, и вид у него был сконфуженный.

– Думаю, я обратился бы к тем, кого бы ты выбрала. У тебя дар давать мне верные советы. – Он вскочил на ноги. – Ты заслужила награду. Что ты хочешь посмотреть в Лондоне? Куда поедем?

Остаток дня был подернут для Полли золотой дымкой восторга. В Лондоне она толком ничего не видела, и все казалось ей новым и чудесным – и когда она сидела в ревущем железном коне, нарезавшем круги на площади перед Букингемским дворцом, так как мистер Линн постоянно проскакивал мимо нужного поворота, и когда они супергеройски мчались по набережной Виктории, и когда разглядывали драгоценности короны в Тауэре, и когда ели кебаб где-то в переулках за Тауэром. Теперь мистер Линн снова был счастлив, и они болтали не умолкая целый день, но Полли из всех их разговоров запомнила только обрывки. Она помнила, как стояла перед Парламентом и ела хот-дог. Подняла голову, посмотрела на Биг-Бен и вдруг сказала:

– Тан-Кул с друзьями должны отправиться на поиски какой-то волшебной штуковины.

– Ты на этом настаиваешь? – спросил мистер Линн.

– Да, – ответила Полли. – Самые лучшие супергерои всегда ищут какие-то волшебные штуковины.

– Прекрасно, – кивнул мистер Линн. – Что же мы разыскиваем?

– Обайскую Кипту, – тут же ответила Полли. Однако, когда мистер Линн стал ее расспрашивать, оказалось, что она не имеет ни малейшего представления, что это за Обайская Кипта.

Потом они стояли и смотрели на Темзу откуда-то с набережной, а Полли ела эскимо в шоколаде – она почти весь тот день что-то ела, – и мистер Линн спросил ее, понравились ли ей книги, которые он прислал ей на Рождество.

Полли изо всех сил постаралась проявить деликатность. Это было непросто, поскольку именно в этот момент эскимо развалилось и она старалась удержать на языке пластинку шоколада и при этом не уронить подтаявшее мороженое.

– Король Артур очень даже ничего, – пробулькала она.

– А волшебные сказки тебе не нравятся. Ты их прочитала? – спросил мистер Линн.

Полли была вынуждена помотать головой.

– Прошу тебя, прочитай, – сказал мистер Линн. – Волшебными сказками пренебрегают лишь люди поверхностные, страдающие мысленной ленью. Понимаешь, в каждой из них заключен подлинный непостижимый факт, и надо присмотреться, чтобы увидеть его.

– Ха-а-о, – проговорила Полли и подхватила в ладонь белую липкую массу с шоколадными хлопьями.

А еще позже железный конь сломался – они как раз пробивались через пробки на вокзал, опаздывая на поезд Полли. Мистеру Линну такое было не в новинку. Крича, что проклятая кляча вечно показывает характер, когда надо спешить, мистер Линн выскочил на ближайший тротуар. Там он первым делом пнул колесо, а потом открыл капот и стал тыкать в нутро машины самой большой отверткой из купленных в Стоу-на-Излучине, обзывая коня разными занятными словами. Потом снова пнул машину – и она завелась.

– С ними по-хорошему нельзя, – сказал он, когда они с ревом сорвались с места.

Они даже ухитрились не опоздать на поезд и бежали по платформе вместе с тысячами других спешащих пассажиров. Перекрывая топот множества ног, Полли крикнула:

– Знаете, то, как вы завели машину, – единственный геройский подвиг за сегодняшний день!

– Поосторожней со словами! – пропыхтел мистер Линн. – Неправда. Вспомни, ты же нашла остальных героев!

Они подошли уже к самому турникету, и вдруг мистер Линн застыл на месте. Полли показалось, будто она расслышала его шепот:

– И в самом деле поосторожней.

Она повернулась спросить, о чем это он, и увидела, как к ним сквозь толпу широкими нетерпеливыми шагами приближается мистер Лерой.

Мистер Лерой был облачен в пальто с меховым воротником, отчего вид у него сделался богатый и значительный, а перед собой он держал сложенный зонтик, слегка наклонив его к платформе. «Отойдите с дороги, а не то наткнетесь на меня!» – говорил зонтик, и все его слушались. Рядом с мистером Лероем шел кто-то пониже рос том, в короткой дубленке. У Полли ушла секунда-другая, чтобы узнать в этом втором Себа: когда она видела его в последний раз, он был примерно на фут ниже. За эту секунду-другую зонтик мистера Лероя разогнал с дороги всех до одного, и теперь мистер Лерой стоял и смотрел на мистера Линна. «Попались!» – говорили его глаза, обведенные темными кругами, злобные, победные, обвиняющие. Когда Полли перехватила этот взгляд, все, что она слышала в Хансдонхаусе, вышло на свет с задворок сознания, и ей стало нехорошо.

– Надо же, какая встреча и в каком месте, Том! – сказал мистер Лерой.

Дружелюбное удивление в его голосе совсем не вязалось со взглядом.

– Здравствуй, Мортон, – сказал мистер Линн. Полли изумилась, что он отнесся к этой встрече так спокойно. – Собрался в Мидлтон?

– Нет. Вот сажаю Себа в поезд после каникул, – сказал мистер Лерой. – Полагаю, ты делаешь то же самое с… – Темные мешки под глазами шевельнулись, и он посмотрел на Полли. – С этой юной леди.

У Полли мелькнула мысль, будто Себ тоже на нее смотрит, причем изучающе, но, когда она с трудом оторвала взгляд от мистера Лероя, чтобы проверить эту мысль, Себ с презрительным видом таращился на книжный киоск.

– Верно, – кивнул мистер Линн. – Нам надо идти, а то она опоздает на поезд.

– Себ ее посадит, – проговорил мистер Лерой. – Билет на месте, Себ?

– Да, – ответил Себ.

– Ну так бегите, – сказал мистер Лерой. – Вижу, дежурный сейчас подаст сигнал. Скорее. Мистер Линн сказал:

– Пока, Полли. Беги, а то не успеешь, – и улыбнулся ей спокойной дружеской улыбкой.

Себ посмотрел куда-то в пространство над головой Полли, дернул подбородком – пошли, мол, – и потрусил к турникету. Полли ничего не оставалось, кроме как через плечо крикнуть «До свидания!» мистеру Линну и побежать следом за Себом. Поезд и вправду вот-вот должен был отъехать.

Они вскочили в последнюю дверь последнего вагона, когда поезд уже тронулся. Потом пришлось идти по вагонам и искать свободные места. Полли уповала на то, что тут-то Себ от нее и отстанет, ведь отцовское поручение он выполнил и в поезд ее посадил. Однако тот шел за ней по пятам через весь битком набитый состав. Полли чувствовала себя как в западне. И ужасно боялась за мистера Линна. Они нашли два места лицом друг к другу. Втиснувшись на свое сиденье и глядя, как Себ садится напротив, Полли думала о том, увидит ли она мистера Линна еще когда-нибудь.

И очень удивилась, когда Себ весело спросил: – Ну, хорошо было в Лондоне? Мне – да. Полли чуть не подпрыгнула. Не ожидала, что он с ней заговорит. Ей-то казалось, его с души воротит от одной мысли, что надо ее опекать. Но говорил он вполне дружелюбно, вот и пришлось Полли ответить так же весело:

– Да. Чудесно, спасибо.

Услышав собственный голос, она впала в тихую панику. Мало того что Себ ее конвоировал, она вообще не представляла себе, как разговаривать с мальчиками пятнадцати лет. В Мэнор-Роуд ни один мальчик этого возраста не заговорил бы с девочкой-младшеклассницей даже под страхом смертной казни.

– Я… э-э… я видела Лондонский Тауэр, – запинаясь, выдавила Полли.

– Я был там вчера, – ответил Себ. – Сигаретку?

– Не… нет, спасибо, – пролепетала Полли и с ужасом и восхищением увидела, как Себ достает пачку сигарет и серебряную зажигалку и закуривает.

Все становилось еще ужаснее и восхитительнее оттого, что сидел он рядом с надписью «Не курить» на окне поезда. Полли почувствовала, как глаза у нее становятся большие и круглые.

– Папе не нравится, что я курю, – сообщил Себ, извергая клубы дыма, словно дракон. – А ты не против?

– Нет-нет, – ответила Полли.

– Хорошее место Лондон, – сказал Себ. – Не то что школа.

– Да, – ответила Полли.

На этом разговор иссяк. Полли подумала: вот и отлично. Но сидеть и молчать было жутко неловко, и в конце концов Полли поняла, что надо обязательно сказать что-нибудь еще. Только вот что? На самом деле она хотела лишь одного – спросить про мистера Линна и почему мистер Лерой запрещает ей с ним встречаться. Себ наверняка все про это знал. Но спросить Полли не решалась. От этого впору было с ума сойти. Похоже, сейчас Полли боялась Себа гораздо сильнее, чем когда ей было десять. Может, если заставить его заговорить о чем-нибудь другом, удастся вырулить на это окольными путями. Но что говорят в таких случаях? Полли отчаянно шарила в голове, заглядывала в самые потаенные уголки – лишь бы сказать хоть что-нибудь! – и вдруг натолкнулась на свой визит в Хансдонхаус. Она сообразила, что немного знает Себа изнутри, хотя ради этого пошла на сделку с совестью.

– Тебе какие группы нравятся? – спросила она с величайшим облегчением.

– «Дорз». Жалко, солист у них умер, – сказал Себ. – Ты знаешь «Дорз»?

Полли не знала, но это было неважно. Себ ей рассказал. Он говорил всю дорогу до Мидлтона, а Полли только сидела и слушала. У нее не было никакой возможности что-либо спросить. Вскоре она обрадовалась, что так удачно сформулировала вопрос. На стенах в комнате Себа висели плакаты тех групп, которые нравились ему год назад, и он заявил, что сейчас его от них тошнит. Одного Майкла Муркока он любил по-прежнему, правда оказалось, что это писатель.

– Обалденные книжки, – сказал Себ. – Почитай.

К концу пути он даже начал немного нравиться Полли. Когда он улыбался, то сразу становился гораздо симпатичнее. Смеялся он похоже на мистера Лероя, только тише, суше и резче, а от этого, по мнению Полли, смех не казался жутким. Этакое низкое элегантное стрекотание, думала она. К тому же ей льстило, что Себ не прочь с ней поболтать.

Поезд въехал в Мидлтон. Когда они собрались выходить, Себ сказал:

– В конце полугодия у нас в школе бывает дискотека. Если интересно, приходи.

От этого у Полли помутилось в голове, и она ответила:

– С удовольствием!

И потом долго не могла понять, что заставило ее так сказать.

Себ пообещал дать ей знать, когда будет дискотека. Они вместе вышли на платформу и спустились на темную площадь перед станцией, где гулял ветер. Себ остановился у несуразного фонтана в центре.

– Послушай-ка, – сказал он беззлобно. – Я полтора года назад тебя предупреждал. А ты пропустила мимо ушей, да?

Полли была потрясена до глубины души. Она-то уже начала надеяться, что Себ забыл, кто она такая.

– Да, пропустила! – сказала она. – Не твое это дело, вот что!

– А надо было послушать, – сказал Себ. – Теперь ты разозлила моего отца, а когда он злится, то способен на самые настоящие подлости. Будь осторожна, мой тебе совет. Очень осторожна. Вот и все. Хочешь, домой тебя провожу?

– Нет, спасибо, – ответила Полли. – Счастливо.

От станции Майлс-Кросс до дома было далеко, но Полли пробежала всю дорогу бегом. К ее великой радости, оказалось, что Айви с Дэвидом куда-то ушли. У Полли не было настроения ни с кем разговаривать.

Примерно через неделю мистер Линн ей позвонил. Полли привыкла подходить к телефону – Дэвиду Брэггу часто звонили – и, чтобы не скучно было отвечать, придумала говорить по-дурацки, на разные голоса.

– До-о-брый ве-ечер, – пропищала она. А потом низко и гулко отбарабанила: – Квартира Уиттакер, временное место жительства Брэгга!

– Вот это да! – воскликнул мистер Линн. – Неужели? Мисс Дживс, окажите мне любезность, передайте Геро, что с ней хочет поговорить Тан-Кул.

– Ой, это вы! – воскликнула Полли и покраснела в трубку. – А я думала, это… У вас все хорошо? Правда хорошо?

– Прекрасно, спасибо, – сказал мистер Линн по обыкновению вежливо.

Но голос у него был расстроенный. Полли это слышала. Она стиснула зубы и прикрыла глаза, представив себе все то, что, по ее представлениям, мог сделать с мистером Линном мистер Лерой.

– Полли, помнишь, мы с тобой говорили о продаже картины?

– Да. – Совесть больно кольнула Полли примерно в середину груди.

– Одной из тех, что ты помогла мне выбрать, – продолжил мистер Линн, отчего совесть кольнула Полли еще раз. – Я тебе говорил – это оказался Пикассо. Так вот, похоже, мы умудрились взять вообще все не те картины. Это только что выяснилось. Мне влетело от Лаурели и от Мортона Лероя тоже. Теперь они пытаются обнаружить следы той картины, которую я продал, чтобы купить коня. Пикассо мне, конечно, пришлось вернуть…

«Кошмар, – подумала Полли. – Вот она, месть мистера Лероя».

– А мою, с огнем и зонтиком… они и ее хотят забрать? – спросила она, и совесть кольнула ее снова – за украденный портрет, спрятанный наверху, за дверцей водогрея.

– О ней пока речи не шло, – ответил мистер Линн. – Это фотография, она, наверное, не такая ценная, как остальные. Я не стану о ней напоминать, если не спросят.

– Спасибо! – сказала Полли. А потом от облегчения посмотрела на все с точки зрения мистера Линна. – Это же значит, у вас не будет денег на квартет!

– К сожалению, не будет, – бесцветно отозвался мистер Линн.

– Все картины? – ужаснулась Полли. – И китайского коня, и музыкантов?..

– Их я могу оставить себе при условии, что не буду продавать. Однако и карнавал, и арлекинов должен вернуть. Это справедливое требование. Произошла ошибка…

«Ведь все было так давно», – подумала Полли. И сердито перебила его:

– Только не бросайте квартет! Вы же решили! Нельзя его бросать!

– Спасибо за эти слова, – проговорил мистер Линн. – Я, собственно, с этим и звоню. Да, я его не брошу. Остальные сказали, что готовы рискнуть. Просто это означает, что некоторое время я буду очень занят – надо постараться, иначе нас не захотят слушать, – и у меня не будет времени видеться с тобой, и думать о геройских делах, и даже писать письма. Прости меня.

– Ясно, – убитым голосом произнесла Полли. – Это прощальный звонок.

– Нет, нет, нет! – воскликнул мистер Линн, но Полли все равно понимала, что так и есть, хотя он даже добавил: – Кстати, как ты считаешь, может быть, Обайская Кипта – это сосуд? Мне кажется, это крошечный фиал, украшенный самоцветами.

– Вазочка с крышкой, – ответила Полли. – Вырезанная из драгоценного камня и ценой в целое королевство. Может быть. А что внутри?

– Очевидно, что-то еще более драгоценное. Живая вода? Вся мудрость мира?

– Нет, не совсем. Я это обдумаю, – пообещала Полли. – А Майкл Муркок – он ничего?

– Ну-у… – протянул мистер Линн. – Пожалуй, тебе больше понравится Азимов. До встречи. А пока считай, что я отправился в странствия в поисках публики.

Полли повесила трубку, полная холодного, как у Айви, гнева. Проклятый, проклятый мистер Лерой! Очень благопристойная месть. Теперь по его милости она больше не увидит мистера Линна, а мистер Линн наказан за то, что виделся с ней, и все одним ловким движением. Полли понимала: когда она виделась с мистером Линном, то нарушила какие-то правила, вот почему мистер Лерой смог им отомстить. Но как это жестоко и несправедливо, что за ее, Полли, жульничество с картинами расплачивается мистер Линн!

– Ну, я устрою что-нибудь этому мистеру Лерою! – пообещала она себе. – Что-то вполне законное на этот раз, но все равно леденящее душу.

Она понуро поплелась наверх и сделала попытку почитать книжку с волшебными сказками.

– Золушка! Вот чепуха!

Полли пролистала книгу до следующей сказки, но читать не стала, а вместо этого подняла голову и постаралась хорошенько представить себе картину с арлекинами. Она отчетливо видела ее. Клоун-взрослый и клоун-мальчик стоят на берегу с потерянным видом, неловкие и неповоротливые, в розово-голубых арлекинских трико. Похоже, у них в жизни началась черная полоса. Это вполне могли быть и переодетые герой с помощницей.

Полли решительно опустила голову и обнаружила, что смотрит на название сказки: «На восток от солнца, на запад от луны». Она поморгала и задумалась.

– А что, так можно сказать и про Нигде, – с сомнением произнесла она вслух.

И прочитала сказку, но не нашла там никакого подлинного непостижимого факта, о котором говорил мистер Линн. Девушку, героиню истории, похитил человек, на котором лежало заклятие: днем он превращался в медведя. Он предупредил девушку, что ей нельзя смотреть на него, когда он в обличье человека, но она все равно посмотрела. Тогда он, само собой, пропал и собрался жениться на принцессе, и девушке пришлось попотеть, чтобы вернуть его. «Ну и глупо, – подумала Полли. – Девица сама виновата во всех своих бедах. Ей яснее ясного запретили делать одну простую вещь, а она взяла и сделала. А потом еще и ревела все время». Полли даже читать про нее было противно.

4

«Дженет, – ей отвечает он, —

Тебе не стану лгать»…

Тэмлейн

Полли только и думала, что про дискотеку, на которую ее пригласил Себ. Теперь, когда Полли вытащила на свет второй, глубоко закопанный набор воспоминаний, ее больше всего поражало, какое важное место с тех пор занимало все связанное с Себом. В то время это была дискотека. Танцевать Полли не умела и ужасно паниковала. После каникул ей волей-неволей пришлось обратиться за советом к Нине, у которой было новое безумное увлечение – она танцевала диско. Нина привела ее к себе домой и показала, как это делается. От этого они с Ниной снова подружились. И Майкла Муркока Нина, оказывается, читала. И дала Полли его книжку. Чтение у Полли не пошло. Она подозревала, что просто еще маленькая. И думала, что для дискотеки в Уилтон-колледже она тоже еще маленькая, и тряслась как осиновый лист.

Ничем это не кончилось. Себ, похоже, забыл, что приглашал ее. Во всяком случае, настал конец полугодия, а он так ничего ей и не сказал. Поэтому Полли не понимала, как ей с ним держаться. Себа она видела постоянно – наталкивалась на него там и сям на улицах Мидлтона, где он разгуливал в компании высоких величественных мальчиков из Мидлтона. Как поступить – с оскорбленным видом задрать нос? Или улыбнуться и притвориться, будто ничего не произошло?

Поэтому Полли, в очередной раз проходя мимо Себа, сделала и то и другое одновременно, и вышла путаница. Себ ответил ей полуулыбкой и полукивком, отчего остальные мальчики стали смотреть на нее и бормотать всякие слова. Лицо у Полли сделалось малиновым.

– Ага, уже три незнакомца! – заявила Нина, с которой они вместе шли из школы.

Себа она не узнала. Полли страшно смутилась и разозлилась и от этого чуть было снова не раздружилась с Ниной. Обе уже давно сбились со счета, сколько раз дружились и раздруживались. Это тоже поражало Полли. Ей-то казалось, она почти не разговаривала с Ниной после старой школы, а теперь выходило, что они то дружили, то ссорились, все менялось, будто в калейдоскопе, и Нина даже объясняла знакомым: «Ничего не поделаешь, такие у нас отношения».

Что понимала под этим Нина, неизвестно, а по мнению Полли, на самом деле ей было просто не поспеть за Ниной, а Нине – за ней. Полли догоняла Нину в танцах, а Нина тем временем безумно увлеклась теннисом. Полли занялась теннисом, а Нина уже переключилась на экологию. А когда Нина попыталась заинтересовать Полли экологией, та уже обнаружила, что на свете есть «Властелин колец», и в четвертый раз перечитывала его под партой на математике.

Толкина Полли подсунул Дэвид Брэгг, а не мистер Линн. К тому времени Полли уже привыкла к розовым локтям Дэвида и его манере выражаться. Они даже нашли общий язык. Все началось с денег на ту злосчастную поездку Полли к мистеру Линну. И продолжилось, когда в один прекрасный день Полли пришла домой и обнаружила, что Дэвид мечется по кухне, словно разъяренный тигр.

– Не женщина, а вампирша! – сердито сказал он Полли. – Чего она вообще хочет? Я обязан ей докладывать обо всех своих передвижениях, о каждом потраченном фунте, а иначе она говорит, мол, я ухожу в себя и отгораживаюсь от нее!

– Папа ее обидел, – объяснила Полли. – А она хочет быть счастливой.

Услышав это, Дэвид сразу занервничал и стал сокрушаться:

– Не надо было мне жаловаться тебе на мать, правда? Прими мои глубочайшие извинения, и давай сделаем вид, будто я этого не говорил. Хорошо?

– Хорошо, но с мамой и правда иногда бывает трудно, – сказала Полли. – Когда она схлопывается.

– Схлопывается – и только? – сказал Дэвид. – Да ты, Полли, у нас сострадательная, как я погляжу. И понимающая.

После этого – поскольку Полли оказалась такая понимающая – Дэвид стал тайком совать ей записочки, чтобы она передавала их одному ирландцу по дороге в школу. Мистера О’Кифи практически всегда можно было застать прислонившимся к стеночке у входа в «Розу и корону». Взяв записочку, он каждый раз основательно подмигивал и говорил:

– Спасибо, солнце мое.

– Четвертый незнакомец! – пробурчала Полли, когда увидела мистера О’Кифи впервые, поскольку Нины рядом не было и сказать это ей было некому.

По поводу этих записочек Дэвид ужасно волновался. Для отвода глаз он изобрел игру – отпускал Полли цветистые комплименты.

– Красавица растет! – восклицал он. – Платиновая блондинка, мечта восьмидесятых. Что же нас ждет, если она уже сейчас о-го-го? А ведь когда-нибудь мне придется выступить в роли папаши и выдать ее замуж за какого-нибудь недотепу, который мизинца ее не стоит! Ах, Полли, я в печали!

Полли подозревала, что все эти комплименты – дымовая завеса, главное назначение которой – отвлечь Айви от записок, но все равно ей становилось неловко, и она мечтала, чтобы они прекратились. Да и Айви они раздражали, это было видно. Полли поймала себя на том, что уже не ждет, когда наконец завершится бракоразводный процесс и мама с Дэвидом смогут пожениться.

Уже к концу учебного года, незадолго до того, как Полли исполнилось двенадцать, ей по почте пришел пакет. Это было не письмо, а просто лист бумаги, сложенный и заклеенный этикеткой с адресом.

– Что это? – спросила Айви, когда Полли оторвала этикетку.

Айви сидела за столом в халате и смотрела, как Дэвид прилежно ест яичницу с беконом.

Полли удивилась не меньше матери. Она развернула среднего размера афишу на довольно дешевой бумаге.

БАТСКИЙ ФЕСТИВАЛЬ

Бетховен, Дворжак, Барток

«ДЮМА-КВАРТЕТ»

– Реклама, – покривилась Айви. – Интересно, откуда у них наш адрес. Выброси в мусор, Полли.

Дэвид поднял глаза от тарелки:

– Это сентиментальное послание от одного из ее бесчисленных воздыхателей. Да, Полли?

– Да нет, – усмехнулась Полли. – Это от мистера Линна.

В глаза ей бросился самый низ афиши – там мистер Линн торопливо написал:

Наш первый настоящий концерт. Уверен, ты, как никто, поймешь шутку, заключенную в названии. Может быть, Обайская Кипта – это своего рода талисман?

Т. Г. Л.

Шутка? Полли бросила взгляд на верх афиши. Дюма? Какая шутка?

– Не смешно, Дэвид, – процедила Айви. – Кто такой мистер Линн?

Полли вздохнула:

– Помнишь, я ездила к нему в Лондон?

Ну конечно! «Три мушкетера» Александра Дюма (в действительности четыре)! В середине афиши мистер Линн написал подсказки – имена возле напечатанных фамилий.

Она прочитала:

Эдвард Дэвис, он же Тан-Таре, Портос. Сэмюэль Ренски, он же Тан-Ганивар, д’Артаньян. Анна Эйбрахам, она же Тан-Аудель, Арамис. Томас Линн, он же Тан-Кул.

Полли просияла. Ловко он обошел мистера Лероя! Афишу, должно быть, просто взяли из пачки, и никому и в голову не пришло, что она предназначена для Полли. А еще было интересно, что мистер Линн тоже считал себя Атосом, хотя этого и не написал.

– А, твой приятель-музыкант, – вспомнила Айви. – Беги-ка в школу, а то опоздаешь.

Из уважения к новому квартету Полли взяла в библиотеке «Трех мушкетеров» и перечитала. А еще она какое-то время внимательно читала «Радио таймс» и утреннюю газету – вдруг там напечатано про потрясающие концерты великолепного нового квартета, которые произвели в стране настоящую сенсацию? Однако «Дюмаквартет», похоже, нигде не упоминался. Поскольку Полли не могла придумать другого способа выяснить, как дела у мистера Линна, выискивать заметки она тоже бросила. Вернула «Трех мушкетеров» в библиотеку, а вместо них взяла «Властелина колец» – Дэвид сказал, что это куда более подходящее для нее чтение.

Перечитав трехтомник в четвертый раз, Полли всю последнюю неделю учебного года (когда все равно никто уже ничего не делал) и первую неделю каникул, не отрываясь, писала о приключениях Тан-Кула и Геро и о том, как они охотились на Обайскую Кипту в Роковых пещерах, в чем им помогали Тан-Таре, Тан-Ганивар и Тан-Аудель. После «Властелина колец» сомнений у Полли не осталось: Обайская Кипта – это на самом деле кольцо, настолько опасное, что его непременно нужно уничтожить. Что и сделала Геро, проявив исключительную доблесть.

Закончив, Полли положила рукопись в конверт и адресовала мистеру Линну. После чего конверт два дня так и пролежал у нее. Когда пришла пора послать письмо, Полли струсила. Она думала о том, как мистер Лерой на вокзале рассекал толпу и смотрел на мистера Линна, хотя уж точно не мог предположить, что они там будут, и холодела с ног до головы. Однако в конце концов она убедила себя, что бояться глупо. Мистер Лерой приехал на вокзал случайно, ему надо было проводить Себа. И Полли храбро отправилась на почту на Хай-стрит и отослала свою рукопись.

После подвига она вышла за порог и первым делом увидела Себа – тот шел по другой стороне улицы, окруженный компанией высоких мальчиков из Уилтон-колледжа. Себ наградил ее своей полуулыбкой и полукивком, как теперь делал всегда, и остальные мальчики, тоже как всегда, повернули голову, чтобы поглядеть, кому это он кивает. Полли замерла на крыльце почты, чувствуя себя словно в луче прожектора. «Не может быть, – думала она. – Он тут случайно!» Но она много бы дала, чтобы можно было отозвать письмо обратно – будто фильм назад прокрутить – и чтобы крупным планом показали, как оно выпрыгивает из почтового ящика ей в руку.

Несколько дней Полли была уверена – вот-вот произойдет несчастье. Каждый раз, спеша в «Розу и корону» с записочкой от Дэвида, она боялась наткнуться на мистера Лероя. Однако неприятностей она дождалась не от него, а от мистера Линна. Из Эдинбурга пришла открытка. На обороте фотографии Эдинбургского замка значилось:

Нет, Обайская Кипта – не кольцо. Это ты своровала у Толкина. Думай своей головой.

Т. Г. Л.

Полли несказанно обиделась. Целый день она мечтала, чтобы мистер Лерой расквитался за это с мистером Линном. Еще целый день разрабатывала гнусные планы – хотела расквитаться с мистером Линном сама, а для этого попрыгать на обеих его виолончелях. Она прямо чувствовала, как отрадно трещит драгоценное дерево под ее подметками. На третий день она решила больше не иметь дела с мистером Линном. Никогда. На четвертый пришла еще одна открытка – тоже из Шотландии, со Старым полем для гольфа в Сент-Андрусе:

Извини. Я тогда очень устал. И сломал свою лучшую виолончель. Прости за резкие слова, просто обычно у тебя бывают куда более удачные мысли.

Т. Г. Л.

Стоило Полли прочитать про сломанную виолончель, как сердце у нее екнуло, а в голове сразу возник Себ, проходивший мимо почты. Полли ужаснулась. «А ведь это я виновата, – подумала она. – Только как такое могло быть?» Она выждала два дня – пусть мистер Линн успеет вернуться домой в Лондон – и позвонила ему. Набирая номер, она думала, что Себ, наверное, все-таки не может ни случайно, ни нарочно возникнуть из ничего у нее в прихожей.

Послышался голос мистера Линна.

– Вы говорите с автоответчиком, – произнес он, словно робот. – Томас Линн на гастролях с «Дюма-квартетом». Если вы хотите передать ему сообщение, пожалуйста, сделайте это после длинного гудка.

Потом щелчок и пронзительное гудение.

– Э-э. Ой, – проговорила Полли, совершенно растерявшись. – В общем, да. Это Полли. Я тоже хотела извиниться. Мне очень жалко виолончель.

Ничего больше она придумать не могла. И положила трубку с ощущением, что ее обманули и дело свое она не доделала. Постояла. Потом развернулась, распахнула входную дверь и поглядела в обе стороны вдоль улицы. Пусто. Ни следа Себа. Кажется, обошлось.

Мистер Линн не перезвонил. Однако еще раз обидеться Полли не успела: из Эдинбурга пришла очередная посылка с книгами. Никакого письма не было, только бумажка из книжного магазина, где было напечатано «Заказчик» и дальше пробел для фамилии, куда кто-то вписал «м-р Т. Геллин». Полли насмешила и эта фамилия, и то, как они с мистером Линном изощряются, лишь бы обхитрить мистера Лероя. Все книги были из букинистического отдела: «Ким» Киплинга, «Война Миров» Г. Дж. Уэллса, «Человек, который был Четвергом» Г. К. Честертона и «Переландра» К. С. Льюиса.

Это была первая из бессчетного множества посылок со всех концов страны, подписанных всевозможными версиями имени и фамилии мистера Линна. Из Херефорда – «Наполеон Ноттингхиллский» Честертона от Т. О. Масслинга, из Оксфорда – «Тридцать девять ступеней» Джона Бакена от мистера Томлина, из Бирмингема – «Том и полуночный сад» Филиппы Пирс от И. М. Ярека и «Оксфордская книга баллад» из Солсбери от какого-то, очевидно, китайца по имени Ли Тинь. И целая куча других. Все летние каникулы и все первое полугодие посылки с книгами для Полли так и сыпались. Похоже, стоило мистеру Линну приехать в новый город, он первым делом бежал в букинистический магазин и покупал там груду книг, чтобы послать Полли с очередной дурацкой подписью.

Беда в том, что в ответ Полли так ничего и не смогла сделать, разве что позвонила роботу-автоответчику в Лондон и выдавила: «Э-э. Гм. Это Полли. Гм. Спасибо». Ну и конечно, прочитала все книги.

5

На землю всадника она

Стащила в тот же миг…

Тэмлейн

Осенью опять началась школа, и Полли с Ниной почувствовали себя Необычайно Взрослыми и Многоопытными Старшеклассницами. В этом полугодии Нина открыла для себя «Дорз», и из-за этого Полли каждый раз, стоило Нине заговорить о любимой группе, нервно оглядывалась через плечо, проверяя, нет ли там Себа. Нининым родителям «Дорз» не внушала ни малейшего почтения, как и остальные группы, которые слушала Нина. Они сочли, что у Нины портится вкус, и непостижимым образом уговорили ее заняться театром. Полли безуспешно ломала себе голову, как им это удалось. Может быть, дело было в том, что они дружили с мистером Херрингом, руководителем школьного театра. Однако Полли ни секунды не сомневалась: Нина записалась в школьный театр при том условии, что главная роль будет у нее.

А дали ей роль Пьеро, грустного бедняги Пьеро, влюбленного в Коломбину, которая, само собой, была без ума от Арлекина. Полли казалось, что эта роль не для Нины. Однако, когда начались репетиции, Нина сразу вспомнила свой триумф в роли царя Ирода в начальной школе и решила вопреки всему стать великой актрисой.

– У мистера Херринга чудесные идеи, чудесные! – твердила она всем и каждому, в том числе и Полли, причем с таким энтузиазмом, что Полли в конце концов тоже записалась в театр.

Записалась – и оказалась зачислена в клоунский кордебалет.

Полли прилежно делала стойки на руках и кувырки вместе с остальными клоунами, и вскоре до нее дошло, что идеи мистера Херринга и Нины полярно противоположны. Нина желала произносить напыщенные тирады и размахивать руками. Мистер Херринг желал поставить вариант старинной итальянской пантомимы – он называл это «стилизованной полутанцевальной формой». Стилизовать Нину оказалось непросто. Она считала, что раз уж ее персонаж грустный и влюбленный, так пусть хотя бы поет.

– Нет, – сказал мистер Херринг. – Главная идея – спектакль идет без слов и под музыку. Своего рода балет.

Тут Нина заявила, что по горло сыта полутанцами. И придумала песню – во многом позаимствованную у «Дорз», – которую намеревалась спеть во время представления, когда мистер Херринг уже ничего не сможет сделать. Все считали, что ей слабо.

– Вовсе не слабо! – возмутилась Нина. – Вот! Слушайте!

И во вторник перед географией взгромоздила на парту стул, встала на него и запела. Стул пошатнулся, и Нина рухнула на объемную панораму Южной Америки, которую они делали всем классом. Панораму она сломала. Еще она разбила очки и вывихнула щиколотку.

Мистер Херринг воспользовался случаем отделаться от Нины.

– Шоу должно продолжаться! – бодро воскликнул он и вместо Нины отдал роль Пьеро Полли.

Когда Нина снова пришла в школу в запасных очках и с забинтованной щиколоткой, то восприняла это известие вполне спокойно.

– Надоел мне театр, – провозгласила она. – Я решила профессионально заниматься гитарой.

Несмотря на все уговоры родителей, она согласилась занять место в кордебалете клоунов и бесила мистера Херринга тем, что постоянно выкрикивала оттуда ценные указания Полли.

Полли очень понравилось быть Пьеро. Притвориться, будто у тебя несчастная любовь, оказалось легче легкого: Коломбину играла хорошенькая девочка на класс старше по имени Кристи Джефферсон. И Полли, и Нина обожали Кристи. С другой стороны, обе терпеть не могли рыжую девчонку по имени Фиона Перкс, которая играла Пьеретту. Полли оказалось довольно трудно в финале играть Пьеро, влюбленного в Пьеретту. Однако это была единственная сложность. В процессе репетиций мистер Херринг обнаружил, что Полли умеет делать сальто и ходить колесом, и включил в спектакль эти трюки, только Полли должна была выполнять их медленно и уныло. Роль Пьеро получилась необычной, словно бы цирковой. Полли сама не заметила, как прониклась к пантомиме таким же энтузиазмом, как поначалу Нина, и захотела, чтобы мама с Дэвидом в конце семестра обязательно пришли посмотреть спектакль.

– Вы ведь придете, правда? – то и дело спрашивала она.

Айви не отвечала ни да ни нет. У нее была хандра. Полли подозревала, что у них с Дэвидом не все ладно.

– Скажите точно, придете или нет, – потребовала Полли за две недели до премьеры. – Завтра надо купить билеты.

– Слушай, хватит уже, а? – взорвалась Айви. – Я тебе сто раз говорила, как отношусь к этим школьным спектаклям! Скучища смертная!

– Мам, это же совсем другое дело! – настаивала Полли. – Это же не рождественское представление. Это настоящая уличная пантомима, какими они были раньше, до историй про Дика Уиттингтона. Вроде танца. Я играю грустного клоуна – ну, примерно…

– Ах, высокое искусство? – ощетинилась Айви. – Ну, тогда я точно не пойду. Отыграла свое в младших классах – и с меня достаточно.

– Ладно тебе, Айви! Где твой боевой дух? – вмешался Дэвид. – От тебя не убудет, если мы сходим!

– А ты вообще не лезь не в свое дело, – бросила Айви.

– А мне хочется посмотреть на Полли Великолепную в зените славы. Наверняка она не знает себе равных! – уперся Дэвид, и напрасно.

Айви так и набросилась на него:

– Великолепная, скажешь тоже! Дэвид, я все вижу! Ты уже несколько месяцев пытаешься подольститься к Полли! Переманиваешь ее на свою сторону! Прекрати немедленно!

Дэвид, похоже, всерьез испугался. Он покосился на Полли – мол, не говори ничего про записки мистеру О’Кифи – и запротестовал:

– Айви, тут нет ничего, кроме старого доброго чувства товарищества! Я же не хочу, чтобы Полли меня ненавидела!

– Ненавидела? Да она за тебя в огонь и в воду, сам знаешь! – прошипела Айви. – Правда, Полли?

– Ну, за это я бы не ручался, – возразил Дэвид. – Правда, Полли?

Полли не знала, что ответить: Айви глядела на нее злобно, Дэвид – умоляюще. Стоит ей сказать, что она ненавидит Дэвида, и Айви взбесится. Стоит согласиться с Айви – и Дэвиду не миновать беды.

– Мам, Дэвид вполне ничего, а как насчет пантомимы? – выдавила она.

– Не переводи стрелки! – рявкнула Айви. – Слыхал, Дэвид? Она говорит – вполне ничего. А Полли зря не скажет. Я ее знаю. Ты ее совсем приручил, и я этого не потерплю!

Полли стало обидно, что ее продуманный ответ так извратили.

– Я не это имела в виду! – возмутилась она. – Ты не умеешь читать мои мысли! И никто не умеет!

– Я – умею! – отчеканила Айви.

– Полли, Полли, пора сматывать удочки, – предостерег ее Дэвид.

– Да-да! Диктуй моей дочери, что ей делать и чего не делать! – вскинулась Айви.

Полли послушалась совета Дэвида и ушла наверх делать уроки, но вместо этого села, прислонясь спиной к дверце булькающего водогрея, и стала читать «Тайну заброшенного замка» Энид Блайтон. Это было передышкой после довольно трудных книг, которые слал ей мистер Линн, и почти совсем отвлекало от доносившегося снизу голоса Айви. В конце концов голос умолк. А потом Айви пришла и села на кровать дочери.

– Извини, Полли, я была неправа, – сказала она. – Зато мы выяснили отношения и теперь знаем, что к чему. Счастье зависит от взаимной честности. Дэвид был на этот раз честен со мной, и мы решили куда-нибудь ненадолго съездить вдвоем и наладить отношения. Я позвонила бабушке, она согласилась взять тебя, пока мы не вернемся. Ты ведь не очень против? К Рождеству мы вернемся, честное слово.

Значит, на пантомиму они не пойдут. Полли поелозила плечами по дверце водогрея и вздохнула.

– Конечно, мама, – великодушно согласилась она. – Желаю хорошо отдохнуть.

– Так я и знала, что ты это скажешь, – ответила Айви.

Полли почувствовала себя униженной. Айви могла бы и оценить ее великодушие.

И все равно было прекрасно снова пожить в бабушкином домике, где пахло печеньем, лежать в кровати в бабушкиной гостевой комнате и смотреть на «Болиголов в огне». Теперь Полли знала: картина ценная. Это ей подсказывала совесть, ведь все остальные картины, которые Полли выбрала для мистера Линна, стоили кучу денег. Полли до сих пор изумлялась, что Перри-Лерои не нагрянули к ней и не потребовали вернуть и эту картину тоже.

В школе репетиции становились все напряженнее, артистам школьного театра даже разрешили пропускать ради них уроки английского. Нинина мама помогала с костюмами. Она приходила в школу чуть ли не чаще самой Нины и шила клоунские комбинезоны. Все задействованные в пантомиме и других двух пьесах получили по пять билетов, чтобы продать родственникам. Бабушка купила у Полли один билет.

– Само собой, я приду, – сказала она. – Я бы ни за что на свете такое не пропустила. Жаль, не могу продать остальные, но все мои подруги совсем старичье – их ничем с места не сдвинешь.

Главных бабушкиных подруг звали миссис Голд и миссис Ормонд, они и правда были очень старые. Бабушка всегда говорила: «Одну я прозвала Зараза, а другую Заноза. Все остальные мои знакомые или Хныксы, или Плаксы».

У Полли осталось четыре никому не нужных билета, и тут ее осенила дерзкая мысль. Она давно мечтала написать мистеру Линну. Хотела рассказать ему про пантомиму и изложить некоторые свои новые соображения относительно Обайской Кипты. Вот способ это сделать, причем Себ нипочем не узнает.

Полли принесла в школу свои билеты и чистый конверт с маркой. И на большой перемене подошла к Нине, которая сидела на учительском столе, размахивала своими билетами и голосила:

– Еще два билета на субботу! Еще два билета на величайшее шоу на планете!

– Меняю твои два билета на свои четыре, – сказала Полли, – если ты сделаешь мне одолжение.

– Заметано! – ответила Нина. Ей страшно понравилось торговать билетами. – Какое одолжение?

– Напиши на них, что я скажу, и еще адрес на конверте, – попросила Полли.

– Ладно, – кивнула Нина. Улеглась животом на учительский стол и занесла ручку над билетами. – Что писать?

Теперь, когда дошло до дела, Полли почувствовала себя ужасно глупо. Розовея, она проговорила:

– «Я тут играю. Зовите меня Пьеро. О. К. – это овальный медальон с волосами Т. К. внутри».

– Ух ты! – ухмыльнулась Нина. – Тайны, тайны! И все?

– Все. Надписывай конверт, – велела Полли и продиктовала адрес мистера Линна.

– Э-э! – воскликнула Нина. – Это тот незнакомец, которого твоя бабушка…

– Может, да, а может, нет, – буркнула Полли и выхватила конверт.

Засунула туда билеты и заклеила. И, оставив Нину голосить: «А теперь четыре билета на пятницу! Целых четыре билета! Сделка века!», унесла надписанный конверт в школьный актовый зал. Заглянула туда и, как и рассчитывала, увидела, что там сидит Нинина мама с четырьмя другими мамами и расшивает костюм Арлекина цветными ромбиками.

Полли подошла к Нининой маме.

– Миссис Каррингтон, можно вас попросить отправить это письмо?

Доверить это жизненно важное дело Нине Полли не могла. Нинина мама была человеком куда более надежным.

– Да, конечно, ласточка, – ответила миссис Каррингтон и сунула конверт в свою корзинку для рукоделия, оставив один уголок торчать наружу, чтобы не забыть.

Полли от души поблагодарила ее и не утратила благодарности, даже когда миссис Каррингтон, не дождавшись, пока Полли уйдет, повернулась к другим мамам и громким шепотом произнесла:

– Бедная девочка! Растет без отца, сами понимаете. Стараюсь помогать ей, как могу.

Но Полли уже давно поняла, от кого Нина унаследовала страсть к сплетням, и это ее не слишком тревожило. В основном она ликовала, ведь теперь это письмо не имело к ней никакого отношения.

Костюмы дошили и примерили. Полли пришлось долго репетировать в костюме, чтобы привыкнуть к нему – рукава были слишком длинные и свисали до полу, – а после этого Нинина мама забрала постирать костюм перед пятничным представлением. Костюм был белый с огромными черными пуговицами-помпонами спереди. Когда в пятницу Полли облачилась в него и убрала волосы под тугую черную шапочку, закрепив ее шестнадцатью заколками-невидимками, она некоторое время постояла перед зеркалом, любуясь собой. Учительница рисования сделала ей белое лицо с лиловыми губами и долго и старательно выводила под правым глазом Полли огромную черную слезу. В зеркале Полли была тощая и нескладная. Бледное, линялое подобие того арлекина с украденной для мистера Линна картины Пикассо, который был меньше и безутешнее.

Полли оттеснили от зеркала – оно было нужно еще двум труппам. Представление состояло из трех отдельных пьес: надо было задействовать всех актеров школьного театра. Выпускной класс поставил одноактный спектакль про малолетнего преступника в тюрьме. Другая компания старшеклассников – отрывки из «Как важно быть серьезным», а пантомима младшеклассников шла последней. Не обошлось и без споров по поводу того, что для маленьких актеров это слишком позднее время, однако мистер Херринг настоял на своем. Сказал, такова традиция. Но к несчастью, три труппы и оркестр не успели прогнать представление целиком.

Полли на цыпочках подошла к занавесу, чуть-чуть раздвинула его и проверила, сидит ли в зрительном зале бабушка. Бабушка сидела. В первых рядах, по центру, маленькая, но царственная, в старой шубе. От приглушенного гула голосов собравшихся в зале родителей Полли стало не по себе.

Оркестр заиграл увертюру, которую не успел толком отрепетировать. Многие за кулисами высказались в том смысле, что не стоило выбирать такую современную музыку. Кое-кто уверял, будто это вообще попурри из мюзикла «Оклахома!». Подняли занавес. И тут все пошло наперекосяк. Выяснилось, что в первой пьесе малолетний преступник не позаботился выучить роль. Он придумывал реплики на ходу – весьма лихо и красноречиво, – и в результате партнеры по спектаклю оказались в дурацком положении и не понимали, как им быть. Все только обрадовались, когда наступил антракт. Но едва опустился занавес, как в здании отключилось электричество и зрительный зал погрузился во тьму. В этой тьме мистер Херринг попытался произнести разъяснительную речь, однако, сильно перенервничав из-за малолетнего преступника, он оговорился и ляпнул: «Через несколько минут здесь снова станет темно». Ему поаплодировали.

К началу «Как важно быть серьезным» свет все-таки дали, однако беда не приходит одна, и поветрие распространилось. Мальчики, игравшие Алджи и Эрнеста, забыли слова. По замыслу режиссера они должны были, беседуя, расхаживать вокруг стола и есть сэндвичи с огурцами. Когда они обнаружили, что в голове у них пусто, им только и оставалось, что бегать вокруг стола и есть сэндвичи. Все сочли, будто так и задумано. Наконец Алджи просипел через плечо: «Помогите!» Осветитель быстренько выключил свет. Потом он заявил, что не смог придумать ничего полезнее, однако от этого настала полнейшая суматоха: теперь суфлер не видел текста и не мог подсказывать реплики Алджи и Эрнесту.

Актеры пантомимы вышли на сцену, совершенно выбитые из колеи, однако полные решимости сыграть как положено. Арлекин с Коломбиной столкнулись в толпе клоунов. Едва полюбив Коломбину, Арлекин тут же наступил ей на юбку, и та с оглушительным треском разорвалась пополам. К счастью, под ней у Кристи Джефферсон оказались плотные колготки, и она сделала вид, будто так и надо. Нина, до глубины души потрясенная самообладанием Кристи, застыла на месте, восторженно глядя на нее, и позабыла уйти со сцены вместе с остальными клоунами. Она уныло болталась на заднем плане и всем мешала, пока не заметила, что мистер Херринг подает ей из-за кулис яростные знаки. Тогда она помчалась к нему со всех ног и врезалась в Полли, которая как раз выходила. Полли вывалилась на сцену, шатаясь, будто пьяная, и в тот же миг ее еще сильнее огорошил жуткий скрежет, донесшийся из оркестра, где скрипачка, игравшая меланхолическую тему Пьеро, сделала грубую ошибку. Это было настолько не похоже на магнитофонную запись, под которую Полли репетировала, что Полли упала при первой же попытке сделать колесо. Она попыталась встать, но запуталась ногой в длинном рукаве и рухнула на спину. Зрители решили, будто это нарочно, и искренне расхохотались. Их смех заглушил рыдания скрипачки.

– Все нормально, – шепнула Фиона Перкс, когда Полли в полном ужасе поднялась на ноги. – Ты ничего не сломала и не разбила.

Полли вытаращилась на загримированное лицо Пьеретты и подумала: вот ведь мерзкая шуточка, очень в духе Фионы.

– Конечно ничего, кроме собственного сердца! – буркнула она, пошатываясь.

– Кошмар, правда? – спросила она потом у бабушки.

– Ну, не сказала бы, – отозвалась бабушка. – Мне почти все понравилось. А чего еще ждать, когда на дворе пятница – несчастливый день?

Полли подумала: бабушка, наверное, самый суеверный человек на свете. Весь «Клуб суеверий» на пике своей популярности и в подметки ей не годился. Она выдавила улыбку:

– Жалко, что ты завтра не придешь. Уж завтра-то мы постараемся.

Они и в самом деле постарались. Всем было стыдно за пятницу. Малолетний преступник всю субботу зубрил свою роль. Алджи и Эрнест явились с утра пораньше отрепетировать сцену с сэндвичами. Учитель физики несколько часов колдовал над проводкой, а миссис Джефферсон скрепила юбку Кристи скотчем, чтобы уж точно держалась. Даже оркестр и тот взял себя в руки и собрался с силами.

Представление удалось на славу, как твердила потом Нина. Нинины родители, к ее великой радости, пришли в субботу, а не в пятницу. Нина все время бегала к занавесу поглядеть на них и путалась под ногами у тех, кто готовился к выходу из-за кулис. Полли разнервничалась и не смогла подавить злорадство, когда сразу после первого антракта мистер Херринг взял Нину за шиворот клоунского костюма и вышвырнул в раздевалку для девочек.

– Я только посмотреть хотела! – проворчала Нина на ухо Полли. – Интересно же, кто пришел. Твой незнакомец сидит в заднем ряду. Ты знала?

У Полли от страха в горле встал ледяной ком. – Себ? Мистер Лерой? – Потом у нее возникло ощущение, будто это уже было. – Ты имеешь в виду папу?

– Да нет, дурочка. Тот, кому ты послала билеты, – сказала Нина.

– Что?! – воскликнула Полли.

Она отпихнула Нину в сторону и бросилась на сцену. Зрительный зал был для нее рядами мутных розовых пятен, однако она заметила, как где-то в конце поблескивают очки мистера Линна. Только у него одного на всем белом свете очки сидели на носу под таким углом.

– Ой, мамочки!.. – услышала она собственный голос.

– А как ты думала! Сама же послала ему билеты! – сказала у нее за спиной Нина.

Полли хотела посоветовать Нине закрыть рот, повернулась и увидела грозно нависшего над ними мистера Херринга. Обе метнулись назад в раздевалку, причем Полли хихикала как сумасшедшая. Ей еще никогда в жизни не бывало так приятно, и так лестно, и так боязно. И она не сомневалась: вот теперь из-за нее пантомиму ждет провал похуже пятничного.

Однако когда настал момент и оркестр заиграл клоунскую музыку, на Полли снизошла непостижимая благодать. Она вдруг осознала, что сыграет идеально. Вышла на сцену, вся обмякнув, именно так, как нужно, и на сей раз скрипачка, исполнявшая меланхолическую мелодию, тоже сделала все именно так, как нужно. Полли медленно прокрутила первое полагавшееся Пьеро колесо, и ноги у нее, обмякнув, болтались в воздухе именно так, как нужно, и при этом у нее внезапно возникло ощущение, словно она – деталь в прозрачном волшебном механизме, где все идет только правильно, потому что иначе не может. Она закончила колесо и встала на колени перед Кристи Джефферсон, умоляюще воздев обмякшие рукава. Скрипка все пела. А зрительный зал издал дружное «ах», наполовину посмеиваясь над Пьеро, но наполовину встав на его сторону. И говорил «ах» и дальше, и это тоже было как нужно. Волшебный механизм работал и работал, хотя актеры сами создавали его прямо на глазах. Полли играла свою роль в нем, ощущая внутри недоверчивую сосредоточенную безмятежность. Так, как нужно. Так, как нужно, – даже когда Кристи рассмеялась ей в лицо и ушла с Арлекином. Полли горевала, а клоуны кружились вокруг, и это тоже была часть механизма. А зрители аплодировали с невероятным жаром, и в конце концов Фиона Перкс вышла и подарила Пьеро свое розовое бумажное сердце, и Полли почувствовала, что со стороны Фионы это настоящий знак симпатии. Они обменялись розовыми бумажными сердцами, глядя друг на друга с нежностью и смеясь, словно у них гора с плеч свалилась.

Едва закрыли занавес, как Полли бросилась прочь со сцены и протолкалась сквозь толпы переодевавшегося народу наружу, в ледяную колючую темноту автостоянки, – надо было успеть перехватить мистера Линна. Он отпер дверцу железного коня и собирался сесть за руль. Возле машины стояла Мэри Филдс. Полли замедлила шаг и подошла к ним не без робости. Однако они ждали ее, это было видно. Оба обернулись.

– Привет, Полли! – сказали они.

– Вам понравилось? – спросила Полли.

Мистер Линн кивнул. Мэри Филдс сказала: – Ох, не то слово! Полли, ты была на высоте.

Надо тебе серьезно заниматься акробатикой, ну или хотя бы театром. Правда? – спросила она мистера Линна.

– Весьма вероятно, – отозвался он.

Полли поняла, что на самом деле он не согласился. Она подумала: это из-за того, что он знает, сколько всего она может делать еще лучше, но ей хотелось проверить, права ли она.

– Честно говоря, – сказала Мэри, обращаясь к Полли, – я была не в восторге, когда Том собрался ехать в такую даль. Ты же знаешь, как он водит. Но дело того стоило. Честно.

– Спасибо, – сказала Полли.

Мэри Филдс ей не нравилась, и она видела, что тоже не нравится Мэри Филдс, но было понятно: Мэри искренне хочет сказать ей приятное. Она тепло улыбнулась Мэри и почувствовала, как трескается на лице белый грим.

– А что не понравилось? – спросила она у мистера Линна.

– Все понравилось, – ответил он. – Чистое волшебство, в основном благодаря тебе. Неужели тебе действительно хочется, чтобы я называл тебя Пьеро?

– Это шутка, – смутилась Полли: ведь рядом стояла Мэри Филдс, сунув руки в карманы и ежась от холода. – Помесь Полли и Геро.

– Да, я понял, – сказал мистер Линн. И засмеялся, а потом погладил Полли по черной шапочке. – Спокойной ночи, Пьеро. Ты был великолепен. А нам пора ехать. До встречи.

Полли отступила, и железный конь зарычал и завелся. Она смотрела, как загораются у него фары, словно пара свирепых глаз, и смотрела, как он трогается с места, прыжком, словно кто-то сильно пнул его сзади. Она помахала ему вслед длинным обвисшим рукавом и пошла переодеваться.

Переодеваться пришлось долго. Вещи Полли оказались разбросаны по всей гримерке: все разволновались из-за головокружительного успеха и не смотрели, что делают. Когда она наконец отыскала одежду и ботинки, все уже разошлись. Она вышла на улицу с распущенными волосами, но все еще с выбеленным лицом и услышала, как вдали последние зрители хлопают дверцами машин и кричат «До свидания!». Полли почувствовала себя одинокой и брошенной. Ей ужасно не хотелось идти одной до бабушкиного дома. Коегде улицы были совсем темные. Но искать попутную машину было уже поздно. Полли двинулась в путь и за школьными воротами свернула налево, под фонарь.

Тут же рядом с ней возникла высокая фигура. Полли видела этого человека – искоса, из-под завесы волос – и слышала, как грузно топают по тротуару его ноги. Но заставить себя поглядеть на него прямо она не могла. Полли решила: это, наверное, Себ. Фокус с билетами не помог, и Себ все узнал. Сердце у нее заколотилось, она ускорила шаг. Грузный преследователь тоже ускорил шаг. Полли чувствовала: он ждет, когда она окончательно испугается и обернется. Она запретила себе смотреть – и терпела, терпела до следующего фонаря, пока не поняла, что больше терпеть не может. Набеленное лицо с черной слезой беспомощно повернулось налево. Подведенные глаза увидели обрюзгшие щеки и черные веки мистера Лероя.

У Полли мелькнула мысль, что она глядит на него, будто жертва на хищника. Мистер Лерой в ответ глядел на нее с издевкой. В дорогом пальто он выглядел огромным, словно медведь. От него пахло добротной тканью и роскошной жизнью. На сей раз вместо зонтика у него была трость – из тех массивных тростей с кольцами вместо рукояти, которые раскладываются в табурет. Они с Полли смотрели друг на друга, и он помахивал тростью, несильно и неприятно.

– Девочка, ты не слушаешь, когда тебя предупреждают, – проговорил он. – В чем дело?

– Сами в чем дело! – закричала Полли. Она так перепугалась, что словно бы выскочила с другой стороны, где опять начиналась храбрость. – В чем дело, да? Вот вы мне и объясните!

– Лаурель, моя жена, человек особенный, – проговорил мистер Лерой, плавно помахивая тростью. – Что принадлежит ей, на то никому нельзя посягать. А значит, если без обиняков, держи свои вороватые ручонки при себе, девочка. Это последнее предупреждение.

– А как же Мэри Филдс? – сердито поинтересовалась Полли. – Она тоже получает эти ваши предупреждения?

– Мэри Филдс, – ответил мистер Лерой, – не бывала в Хансдон-хаусе. И ничего оттуда не выносила, если уж на то пошло, – добавил он, с особенно злой издевкой глядя ей в лицо.

Полли поняла, что мистеру Лерою известно все о фотографии под названием «Болиголов в огне», которая висит над ее кроватью у бабушки дома, а может быть, и об украденном портрете. Совесть больно кольнула ее, а еще больнее кольнул страх, но от этого у нее только прибавилось храбрости.

– Вы не имеете права лезть ко мне с предупреждениями, – сказала она, сама не ожидая, что голос ее прозвучит так твердо. – Не ваше дело, чем я занимаюсь. Вы мне не хозяин, и Лаурель тоже.

Трость мистера Лероя перестала покачиваться и медленно поднялась в воздух. Полли сморщилась – сейчас он ее ударит! – но сумела совладать с собой и не заслонилась руками.

– Неужели ты считаешь, что тебе ничто не грозит? – спросил мистер Лерой. Похоже, он и в самом деле удивился. – Ты всерьез уверена, будто этот твой кулон тебя защитит?

Полли невольно сунула руку за пазуху проверить, на месте ли опаловый кулон. Да-да, на месте – знакомый бугорок под свитером.

– Не защитит, – сказал мистер Лерой. – Я уже давно выяснил, чего он стоит. Ну как, послушаешься предупреждений?

– Нет, – ответила Полли.

Она говорила совершенно искренне. Но при этом словно бы смотрела на себя со стороны и дивилась: «Что я такое говорю? Какой мне смысл вообще ссориться с мистером Лероем?»

Трость мистера Лероя крутанулась и замерла, нацелясь на Полли.

– В таком случае, девочка, ты об этом пожалеешь, готовься, – сказал он. – Пожалеешь, обещаю. Ты даже не представляешь себе, что может с тобой случиться.

Нацеленная трость не шевелилась, но отнюдь не от неуверенности.

– Ты очень юна, – сказал мистер Лерой. – К тому же рассердилась и решила проявить непокорство. Советую передумать.

Полли обнаружила, что мотает головой. При этом какая-то другая Полли смотрела на себя со стороны и не понимала – зачем. Он ведь прав.

– Может быть, ты просто ничего не понимаешь? – предположил мистер Лерой.

Та Полли, которая смотрела на себя со стороны и во всем сомневалась, тут же согласилась: «Да-да, ты просто ничего не понимаешь. Все на свете перепутала. Наверное, он всего-навсего обвиняет тебя в краже картин. Требует их вернуть, а не то заявит в полицию». Однако остальная Полли ни в чем не сомневалась. И проговорила с вызовом:

– Тогда растолкуйте мне. Объясните, в чем дело.

– Хорошо, – сказал мистер Лерой. – Мы говорим о Томасе Линне. Итак, в третий раз спрашиваю: ты послушаешься?

– Нет! – приглушенно крикнула Полли. Обе Полли слились воедино в столп раскаленной добела ярости. – Я говорю «нет» – значит «нет»!

– Глупая маленькая девочка! – сказал мистер Лерой.

Трость подалась чуть вперед и уже точно указала прямо на Полли, а потом презрительно крутанулась в сторону. Мистер Лерой повернулся вслед за тростью и двинулся прочь по улице, отбивая тройной ритм: раз-два – грузными ногами, три – острым стуком трости о мостовую.

Полли заторопилась домой к бабушке – она боялась, что из-за каждого угла на нее напрыгнут ужасы. Однако она взяла себя в руки и шла, а не бежала, – нет, мистер Лерой не догадается, как она напугана. Она была уверена: ему известен каждый ее шажок.

– Лапа, что случилось? – спросила бабушка, помогая Полли отмыть с лица белый грим. – Все опять пошло наперекосяк?

Полли не осмелилась рассказать про мистера Лероя: вдруг он узнает и сделает бабушке что-то плохое?

– Это было волшебство! – сказала она. – А я была великолепна!

– Так обычно выражается твоя подружка Нина, а не ты, – заметила бабушка. – А мистер Линн приезжал?

Полли от изумления вытаращилась на нее. Бабушка засмеялась:

– Нет-нет, я не читаю мыслей. Он позвонил и спросил, действительно ли ты хочешь, чтобы он пришел. Я рассказала ему про вчера и что Айви уехала, и он пообещал быть.

«Значит, вот как мистер Лерой узнал обо всем, – подумала Полли. – Или все-таки через Нину?..»

– Ты его видела? – спросила бабушка.

– Да, – буркнула Полли. – Мэри Филдс тоже пришла.

– Мэри Филдс – это кто? – спросила бабушка.

– Девушка мистера Линна, кто же еще! – рявкнула Полли.

– О, рада за него, – сказала бабушка. – Ты валишься с ног. Иди ляг, а я принесу тебе какао.

6

Но страшно вымолвить, Дженет:

Здесь, в сказочной стране,

Приносим каждые семь лет

Мы жертву Сатане…

Тэмлейн

Полли долго жила в страхе и все ждала, когда мистер Лерой начнет приводить свои угрозы в исполнение. Однако все вроде бы было в порядке. Айви с Дэвидом вернулись, Полли переехала домой. Мистер Линн не прислал ей подарка на Рождество, но больше ничего необычного не произошло.

Началась школа – с обычным ощущением, что конец учебного года уже не за горами. Когда прошло две недели, а ничего ужасного так и не случилось, Полли постановила: мистер Лерой или бахвалился, или решил поиграть у нее на нервах. И бросила волноваться. Если случится несчастье – значит случится. Если нет – какой дурой она будет, если станет волноваться зря!

В доказательство того, что не боится мистера Лероя, Полли стала писать книгу под названием «Нигдешние сказания». Первым делом она составила список всего, что сочинили они с мистером Линном про Тан-Кула и Геро. Потом нарисовала карту Нигдешней страны. Перевела на кальку карту Котсуолда и придумала все другие названия, кроме Стоу-на-Излучине. Она решила, что так правильно: ведь в Нигдешней стране Нигдешность перемешана с настоящей жизнью. Полли не без удовольствия вывела «ДРАКОН» поперек фермы, где жила Мэри Филдс. А потом – после долгих раздумий и с некоторым страхом – поместила туда и Ханс дон-хаус, прямо посередине. Она решила, что это тоже правильно. Следующим этапом были иллюстрации к книге, которую она собиралась сочинить. Потом она принялась писать. Эта часть плана двигалась очень медленно.

Между тем Нина бросила и театр, и гитару и переключилась на мальчиков. Полли опять за ней не поспевала. Нина вернулась в школу с роскошной фигурой. Формы отросли словно бы за одну ночь – или, по крайней мере, за рождественские праздники. Все Нинины округлости, которые раньше распределялись равномерно, ни с того ни с сего перегруппировались и осели в новых, более подходящих местах, а потом слегка поджались, и получилось крайне пикантно. Нина стала красивой и знала это. Половину времени она проводила с другими девочками, которым так же повезло, – они сравнивали размеры лифчиков, делились диетами и обсуждали моду. Остальное время Нина бегала за мальчиками. Одноклассников было принято считать скучными. Нина и ее подружки охотились в основном на мальчиков на год-два постарше, однако слухи об их промысле достигли и ушей ровесников, и теперь при появлении Нины мальчишки прятались под столы с криком: «Берегись! Нина-нимфоманка идет!»

– Рановато начинает, – заметила однажды в разговоре с Полли Фиона Перкс. – Что же она будет делать, когда станет старухой пятнадцати лет?

Это замечание Полли понравилось. Оно было похоже на бабушкины.

– Просто Нине надо быть в гуще событий, – объяснила она. – Так было всегда.

С тех пор она смотрела на Фиону куда дружелюбнее прежнего. В этом полугодии их с Фионой многое сблизило. Обе пошли в секцию легкой атлетики для девочек до четырнадцати лет, и обе оставались тощими, как щепки, а между тем остальные девочки стремительно обрастали бедрами и бюстами.

– Да, у нас задержка в развитии, – говорила Фиона, – зато как пойдем развиваться – только держись!

Фиона нравилась Полли все больше и больше. Они еще не дошли до стадии сидения за одной партой, однако Полли уже однажды робко сходила выпить чаю к Фионе домой. Дом у Фионы был роскошный – не такой роскошный, как Ханс дон-хаус, но примерно в том же роде. Полли жалела, что не отважится пригласить Фиону к себе с ответным визитом. Но дома все очень осложнилось.

Айви пришла к выводу, что Дэвид ее обманывает. Похоже, поездка на Рождество себя не оправдала. «Все жертвы оказались напрасными, – горько думала Полли. – Могли бы с тем же успехом прийти на пантомиму». Теперь, когда Дэвида не было дома, Айви обзванивала всех знакомых и спрашивала, где Дэвид. В один прекрасный день Полли пришла домой и обнаружила, что в кухне стоит густой белый туман от чайника, а Айви, красная и распаренная, сноровисто вскрывает письма Дэвида.

– Да, я рискую, – принялась она оправдываться перед Полли. – Но Дэвид такой скрытный. Разве я могу доверять человеку, который ничего мне не рассказывает?

От этого Полли стало очень неловко, ведь она по-прежнему носила записочки от Дэвида мистеру О’Кифи. Она рассчитывала, что Дэвид перестанет просить ее об этом после скандала перед пантомимой. И ужасно удивилась, когда в первый день после каникул он остановил ее и вручил очередную записку.

– Будь послушной девочкой, – взмолился Дэвид. – Ты для меня последняя связующая нить с внешним миром, да еще такая красивая. Не думай, я у тебя в долгу не останусь!

От его искренности в Полли пробудилось досадное мягкосердечие. К тому же ей нравился мистер О’Кифи: кроме всего прочего, он называл ее «солнце мое». Вот она и согласилась взять записочку, а потом и целую кучу других. Полли таскала записочки Дэвида все полугодие, даже после эпизода с чайником.

А потом, уже ближе к концу учебного года, она поехала покататься на велосипеде с Фионой, а вернувшись, обнаружила, что Айви открывает посылку. Полли увидела адрес, напечатанный черными-черными буквами на белой наклейке: сначала название книжного магазина в Эксетере, а потом «мисс Полли Уиттакер»…

– Эй! – воскликнула Полли. – Это мне! От мистера Линна.

В ответ Айви швырнула полувскрытый пакет Полли через кухонный стол.

– Правда? – процедила она. – Показывай. Открывай прямо тут. Вперед.

Под взглядом Айви, который внезапно стал зловещим, Полли обиженно развернула коричневую бумагу. Там была толстая книга под названием «Золотая ветвь». На вложенной в нее закладке было напечатано, что она от мистера Ти-Геля. Полли улыбнулась. Однако Айви тут же испортила ей удовольствие – схватила книгу за обложку и встряхнула, а потом развернула оберточную бумагу: хотела проверить, нет ли там других посланий.

– Мам, да все нормально, – сказала Полли. – Я знаю, это от мистера Линна. Он теперь все время так делает.

– Ты знаешь, а я нет, ясно? – ощетинилась Айви. – Где тут сказано, что это от него?

– Вот, на закладке напечатано, как он назвался в магазине, – объяснила Полли. – Это шутка. У него инициалы Т. Г. Л.

– Отличная выдумка, – заявила Айви.

– В каком смысле? – оторопела Полли.

– Мистер Линн, мистер Линн! – ответила Айви. – Вечно твердишь про своего мистера Линна, а я вот не верю, что он существует! В жизни его не видела!

– Видела! Видела! – закричала Полли. – В Лондоне, когда ты в первый раз ездила к адвокату!

– Нет, не видела! – возразила Айви. – Ты сама пришла к такси и прекрасно это помнишь! Всегда была хитрым чертенком, даже тогда! Теперь-то я понимаю: ты хотела увидеться с Реджем тайком от меня! Ну и дурой я была!

Полли стало нехорошо. На миг она испугалась, что Айви сошла с ума. Но ей было так обидно и непонятно, что она подумала: нет, наверное, Айви нормальная. На сумасшедших ведь не обижаются.

– Бабушка его знает, – сказала она. – Спроси у нее.

– Она тебя вечно прикрывает! К чему ее спрашивать? – сказала Айви. – Избаловала тебя до полного безобразия, в точности как папашу. А мне пожинать плоды ее воспитания!

Входная дверь тихонько щелкнула. Айви это услышала.

– Дэвид! – крикнула она. – А ну, быстро сюда!

Дэвид вошел медленно – он почуял неладное. – Сдается мне, семейные устои несколько поколебались, – сказал он. – Отчего землетрясение?

Айви сунула ему под нос книгу и напечатанную закладку.

– Дэвид, это твоих рук дело?

Дэвид посмотрел на книгу, слегка скривившись:

– Невиновен, ваша честь. Мне в жизни такую книженцию не сочинить. Одна библиография чего стоит… – Он поймал взгляд Айви и осекся. – Я ей ее не давал, если ты об этом. Это опять тот воздыхатель. Как бишь его.

– Меня все хотят в этом убедить, – угрюмо проговорила Айви. – Я вижу, эта юная леди сыграла тебе на руку. Выдумала себе приятеля, которого не существует. И сама в него поверила. Она правду от выдумки не отличает, вылитый папаша. А ты и рад – начал слать ей подарки якобы от этого мистера Никто!

– Неправда! – закричала Полли.

Дэвид одновременно с ней развел руками:

– Айви, ну подумай! Зачем мне слать Полли подарки?

– Зачем-зачем! – ответила Айви. В ее голосе звучало горькое торжество. – Она же исполняет твои поручения, верно? Я видела, как вы друг на дружку смотрите! – закричала она, когда Полли с Дэвидом, не сдержавшись, переглянулись. – Не отрицайте! Она берет твои любовные записочки и передает через того ирландца, несмотря на все твои клятвенные обещания перед Рождеством!..

– Айви, да я всего-то ставлю фунт-другой на собак, – проговорил Дэвид.

Лучше бы он все отрицал. В результате разразился скандал, от которого трясся весь дом. Дэвид разозлился не меньше Айви и орал, что за ним шпионят и он этого не потерпит. Айви визжала, что он сам ее вынудил, когда объединился с Полли против нее. Дэвид рычал, что на Полли ему плевать с высокой вишни. Айви обвиняла и его, и Полли во лжи. Полли, которая к этому времени была уже вся в слезах, пыталась уговорить хотя бы Дэвида, что книгу прислал ей мистер Линн. От этого Айви разозлилась еще сильнее и отправила Полли наверх. Полли в знак протеста прихватила «Золотую ветвь» с кухонного стола, и тогда Айви закричала:

– Да-да, забирай свою добычу, только подумай, чем ты ее заработала! Ничего хорошего она тебе не принесет!

Полли закрыла дверь, когда Дэвид орал, что не посылал Полли никаких книг. Она ушла наверх и попыталась читать. Ничего не получилось: она была ужасно расстроена. Книга дрожала в руках, а глаза не различали букв. Полли оставалось лишь одно – достать длинные письма мистера Линна и перечитать их. Во-первых, она хотела удостовериться, что он есть на самом деле, а во-вторых, предъявить их в доказательство Айви. Конечно, в конце концов Айви поднимется к ней поговорить. Полли это знала – и боялась.

Она не ошиблась. Айви явилась часа через два. Она была заплаканная и держала в руках письмо.

– Полли, – сказала она, – как ты могла так поступить со мной?

– Я ничего не делала, – обиженно отозвалась Полли. – Мама, посмотри на эти письма. Их прислал мистер Линн. Он есть на самом деле.

Айви взяла одно письмо и бегло взглянула на него.

– Напечатано на машинке, – сказала она. – Напечатать письмо может кто угодно, а судя по количеству ошибок, печатала ты сама.

Не успела Полли возразить, что ни у кого из ее знакомых нет пишущей машинки, как Айви уронила письмо обратно на кровать.

– Сама себе можешь врать сколько хочешь, – сказала она. – Главное – мне не ври. Ты стала скрытная и отгораживаешься от меня. Ты порушила мое счастье с Дэвидом. Из-за тебя он тоже стал скрытный. Этого я не потерплю, Полли. Уезжай.

– Как это – уезжай? – спросила Полли. Она ничего не понимала.

– Уезжай, – повторила Айви. – Это мой единственный шанс наладить отношения с Дэвидом. Недавно я получила письмо от твоего отца. Вот, прочитай. Он хочет, чтобы ты жила у него с Джоанной в Бристоле. Ты поедешь туда, как только начнутся каникулы. Вы с Реджем – одного поля ягоды. Он тоже верит, во что захочет.

Полли взяла протянутое матерью письмо. Поначалу она не могла сосредоточиться на нем, как и на «Золотой ветви». Письмо расплывалось за завесой слепящих мятежных мыслей. Ее постигла та же участь, что и папу два года назад. Полли не была скрытной. И папа тоже не был. Просто мама не из тех людей, которые слышат, что им говорят. Вот в результате и не говоришь ей ничего, а когда мама это обнаруживает, ей обидно. А когда ей обидно, она окончательно перестает слышать.

Пока Полли все это думала, некоторые отрывки письма перестали плясать перед глазами и сложились в отдельные фразы: «Имею право видеть родную дочь… очень ждем ее в Бристоле… пусть поживет наконец с нами…» Ага, получается, папа действительно зовет ее к себе!

Было решено, что Полли переедет к папе в первый день пасхальных каникул. Полли сложила одежду и книги в коробки, а Айви потом должна была переслать их в Бристоль почтой. И до самых каникул Полли просидела на чемоданах – жила в доме, где на самом деле уже не жила, ходила в школу, где на самом деле уже не училась.

Она смотрела на все и думала: «Вот я в последний раз слушаю, как Нина рассуждает о лифчиках; вот у меня последний урок французского в этой школе; вот у меня последняя тренировка по легкой атлетике». Она страстно ждала начала новой жизни – и от этого словно бы опустела внутри. Однако в эту пустоту то и дело врывались горькие мысли. Все ее обидели, в том числе и мистер Линн. «Можно подумать, я для него талисман какой-то, – сердилась Полли. – Не понимаю, зачем мне стоило спорить о нем с мистером Лероем». Полли была рада, что уезжает. Единственное, о чем она жалела, – что не удастся и дальше дружить с Фионой Перкс.

Часть третья

Куда теперь?

Allegro con fuoco

1

Несется конь в кромешной мгле,

Густая кровь коню по грудь.

Вся кровь, что льется на земле,

В тот мрачный край находит путь.

Томас Рифмач

Айви, холодная и рассеянная, закинула Полли на станцию, спеша на работу. Полли несла старую спортивную сумку с вещами, которые нужны были ей на первую неделю. Среди этих вещей был украденный портрет и папка с пятью солдатиками и письмами мистера Линна. Полли не знала, дорожить ли ими теперь и вообще нужны ли они ей, но оставлять их дома не хотела – вдруг Айви их выбросит.

Поезд уходил рано, а Айви накануне забыла взять наличные в банке. Ей пришлось расплачиваться за билет до Бристоля в один конец кредитной картой.

– У тебя есть деньги? – раздраженно спросила она Полли.

– Немного есть, – отозвалась Полли.

– Много тебе и не понадобится, только на дорогу, – сказала Айви. – Потом за все будет платить твой отец.

Тут Полли, охваченная внезапной тревогой, воскликнула:

– Мама! А вдруг он не захочет, чтобы я у него жила?!

– Сами разбирайтесь, – сказала Айви. – Здесь ты больше жить не будешь.

Она втолкнула Полли в поезд и ушла, даже не проверив, удалось ли ей найти свободное место или придется стоять.

Ехать было долго. В Суиндоне Полли должна была пересесть на другой поезд. К этому времени она ужасно проголодалась и купила в станционном буфете плюшку, за которую пришлось отдать почти все деньги. Полли и не подозревала, что еда такая дорогая. Она ела плюшку и читала «Золотую ветвь». «Золотую ветвь» она читала всю дорогу. Поначалу, когда поезд только отъехал от Мидлтона, Полли была уверена, что от волнения не сможет сосредоточиться на книге. Но стоило ей прочитать начало – о человеке, который ходит вокруг дерева в священной роще, ожидая, когда придет другой человек, и убьет его, и займет его место, – и книга ее захватила. Дальше книга увлекала в полное открытий путешествие по верованиям и сюжетам, которых Полли раньше и представить себе не могла. Она погрузилась в чтение, как когда-то в книги из первой посылки мистера Линна, – проглотила «Диану и Вирбия», «Симпатическую магию», «Магический контроль над погодой», «Колдунов-правителей», «Воплощенных богов в образе людей», «Священный брак», – и тут поезд приехал в Суиндон. Потом Полли перешла к «Поклонению дубу», «Опасностям, угрожающим душе», «Табу на предметы», «Правителям, предаваемым смерти по истечении установленного срока». И собиралась начать главу про «Временных царей», но, подняв голову, обнаружила, что уже Бристоль, вокзал Темпл-Мид.

Папа ждал ее за турникетом. Полли на секунду обомлела, обнаружив, что он весь седой – почти как бабушка. Папа, наверное, тоже на секунду обомлел – он смотрел на Полли, словно не веря, что это она. Однако он тут же улыбнулся знакомой улыбкой со складочками в углах рта и обхватил ее жилистыми руками. Он похудел – Полли это сразу почувствовала.

– Ну и дела! – воскликнул он. – Ты стала совсем взрослая! Хорошо доехала?

– Читала, – ответила Полли и показала ему книгу.

Папа скорчил гримасу.

– Солидная, – заметил он. – Ну, пошли. Поедем на автобусе. Машину взяла Джоанна – она ездит на ней на работу.

В автобусе Полли все ждала, когда папа спросит у нее про ссору с мамой или, по крайней мере, про школу. Но папа ничего не спрашивал. Он весело болтал – рассказывал всякие занятные истории про Бристоль. Здесь говорят с иностранным акцентом, сказал он, а самое диковинное – прибавляют «л» в конце каждого слова, оканчивающегося на гласный. И рассказал ей бородатый анекдот про жительницу Бристоля, у которой было три дочери – Ида, Делла и Мейбл, но из-за акцента получалось «Идол Делал Мебель». Полли посмеялась. Она смеялась всему, что говорил ей папа, однако его болтовня только заставляла ее смущаться и чувствовать себя чужой, будто она была малознакомая гостья, которую папа развлекал из вежливости. «Ну, ведь он меня давным-давно не видел», – утешала она себя. И конечно, папа был ей рад.

– Наконец-то ты приехала, вот славно! – повторял он. – Джоанна будет счастлива.

Они вышли на остановке, окруженной большими квадратными домами, построенными из розоватого камня, – вид у них был богатый и элегантный, – а потом еще долго шли пешком. Сначала Полли думала, что они идут к дому, где живет папа, но, когда они дважды перешли одну и ту же улицу, она поняла, что они просто гуляют. Папа весело болтал, и они гуляли, пока не стемнело и Полли не продрогла до костей. Наконец папа посмотрел на часы.

– Наверное, Джоанна уже отдохнула после работы, – сказал он.

И повел Полли в один из квадратных каменных домов на той же улице.

Папина с Джоанной квартира была на верхнем этаже большого каменного дома. Папа отпер дверь и впустил Полли в коридор с высоким потолком и чистыми-чистыми крашеными стенами; вдали виднелся ковер, похожий на очень чистенькую овсяную кашу. Всяческие украшения – расписные ложки, каменные яйца, ракушки – были тщательно продуманными группками разложены на белых столиках вдоль коридора или развешены по стенам.

– Ой. Кстати. Сними ботинки, – попросил папа. – Ковер.

Он и сам снял ботинки. Полли последовала его примеру и следом за папой двинулась по овсяному ковру в одних носках, чувствуя себя такой же чужой, как бывает, когда первый раз приходишь домой к новой школьной подружке. В конце коридора была кухня с белым полом, зелеными эмалевыми светильниками, вьющимися зелеными растениями в горшках и чистым-чистым, белым-белым столом посередине. У стола стояла Джоанна и лила кипяток из ярко-красного электрического чайника в китайский заварочный чайничек. Она подняла гладкую темную головку и посмотрела на них, и Полли тут же почувствовала себя страшной неряхой. Джоанна источала красоту и опрятность.

– Джоанна, – сказал папа. – Это Полли.

– Рада наконец-то познакомиться с тобой, Полли, – сказала Джоанна.

Сказала она это холодным официальным тоном, словно Полли зашла на чашку чая. Но ведь они с Джоанной и правда видятся впервые в жизни, напомнила себе Полли. Поначалу ей показалось, будто Джоанна удивилась, увидев ее, – возможно, она ожидала, что Полли еще совсем маленькая, – однако через две минуты Полли поняла, что у Джоанны всегда удивленный вид, поскольку глаза у нее открыты шире, чем у обычных людей. Большие темные глаза Джоанны и правда были округлены, точно она все время напряженно старалась не поднимать на что-то брови.

– Тебе понадобится ванная, – сказала Джоанна Полли. – Редж, чай еще не заварился. Не разливай его, пока мы не вернемся.

Она показала Полли ванную. Это была чудесная, роскошно убранная комната, серая с золотом: зеркала по стенам, серый ковер на полу, серо-золотая ванна, серые занавески и золотое мыло. Даже туалетная бумага была серая в золотой цветочек.

– Здесь так красиво, – смущенно проговорила Полли.

– Да, я люблю, когда в доме чисто и прибрано, – ответила Джоанна. – Редж хочет завести кошку, но я ему говорю, что нам нельзя. От кошек беспорядка почти как от детей.

Полли хотела заверить Джоанну, что будет очень стараться не устраивать беспорядок, однако Джоанна уже ушла. Полли воспользовалась красивым серым унитазом, надеясь ничего не напутать. Рядом с унитазом было еще одно устройство, похожее на унитаз, и Полли решила, что на самом деле это безе, то есть биде, да-да, так оно и называется. Она испуганно огляделась, не оставила ли после себя какого-нибудь беспорядка, и по овсяночному ковру вернулась в кухню, где папа с Джоанной вели учтивый, будто при посторонних, разговор над пахучим чаем. Чай Полли не понравился, но она из вежливости промолчала.

Вся квартира была красивая и прибранная, кроме гостевой комнаты. Там стояли швабры, картонные коробки, гладильная доска и старая красная кушетка, которая должна была служить Полли кроватью. От этого Джоанна ужасно разволновалась.

– Надеюсь, тебе будет не очень неудобно. Мы тут еще не разобрали, – сказала она. – У нас редко бывают гости.

И она забегала вокруг Полли – достала три лиловых полотенца разных размеров, застелила кушетку сиреневым постельным бельем с одеялом в тон, пока Полли беспомощно топталась рядом и спрашивала, чем помочь.

– Нет-нет! – возразила Джоанна. – Это обязанность хозяйки дома.

То же самое она твердила, когда Полли вызвалась помочь приготовить ужин. Джоанна сделала все сама – точными аккуратными движениями и тщательно закрывая все-все фольгой. Полли болталась в кухне, смотрела и не знала, чем еще заняться.

– Мы вегетарианцы, – сообщила Джоанна. – Надеюсь, ты не против.

Полли было все равно, что есть. Она хотела так и сказать, но в последний момент побоялась показаться обжорой и просто что-то промямлила. А когда ужин был готов, Полли невольно подумала: «Теперь понятно, почему папа такой худой». Вслух она, конечно, ничего не сказала. Похоже, папа был вполне доволен жизнью – он улыбался и шутил то с Джоанной, то с Полли, – однако вскоре Полли невольно задумалась о том, почему папа с Джоанной никогда не говорят друг другу никаких теплых слов. Разговор был вежливый и светский, будто они развлекали Полли. Может быть, они не хотят говорить при ней ничего важного, пока не привыкли к ее присутствию?

Как выяснилось, в доме была посудомоечная машина, и помыть посуду Полли тоже не удалось. Они перешли в красивую гостиную, где ковер был точь-в-точь густая и шерстистая овсянка, а кресла – кожаные, белые, и немного посидели, слушая странную музыку, похожую на тихий перезвон. Полли не помнила, чтобы папе раньше нравилась такая музыка.

– Мы должны показать Полли Бристоль? – спросила Джоанна. – Мне придется завтра взять отгул?

– Нет-нет, – поспешно ответил папа. – Я же знаю, какой зверь твой начальник. Я сам отпрошусь с работы и погуляю с Полли.

Той ночью Полли спала плохо. Гостевая кушетка оказалась неудобной. И к тому же Полли почему-то была взвинченная, ей было на удивление не по себе. Что-то где-то не сходилось, что-то пошло неправильно. Джоанна держалась так, словно считала, будто Полли приехала всего на несколько дней. Нет, этого не может быть. Папа ведь сказал ей, что Полли теперь будет здесь жить. А может, мама плохо объяснила папе? Может, дело в этом? Айви написала папе, но, когда у нее каменное настроение, она не всегда говорит все до конца. Да и по папиному поведению непохоже, будто он считает, что Полли здесь навсегда. Ох, как же будет глупо и неудобно, когда Полли наконец все объяснит! От всех этих мыслей ей окончательно стало не по себе, и она в темноте вынула из сумки украденную фотографию. Включать свет не хотелось – вдруг она по пути повалит швабры или свернет гладильную доску и перебудит папу с Джоанной, – но она крепко ухватилась за овальную рамку и поерзала, укладываясь среди бугров на гостевой кушетке, и это ее почему-то успокоило. Так она и заснула с портретом в руке.

Наутро она попыталась задать папе с Джоанной прямой вопрос – знают ли они, что она приехала к ним жить. Она сделала несколько попыток, однако ей не удалось продвинуться дальше «А вы знаете, ведь я…». Джоанна была поглощена ритуалом сборов на работу и к тому же деятельно, старательно и с большой помпой готовила Полли завтрак, и слушать ей было некогда. Она по-прежнему не позволяла Полли помогать. Полли решила махнуть на это рукой и спросить у папы днем.

После завтрака они с папой пошли пешком на Клифтонский подвесной мост. Пока Полли им любовалась, папа рассказал ей знаменитую историю про одну викторианскую даму, которая хотела покончить с собой и бросилась с моста. Однако ущелье, где протекает Эйвон, очень глубокое, падать высоко, а леди была в кринолине, и он раздулся, как парашют, и спас ей жизнь. Потом папа рассказал не менее знаменитую историю про студентов, которые первого апреля, в день дураков, спрыгнули с моста на длинных эластичных тросах. И так и болтались, словно раскидайчики, пока полиция не втянула их обратно и не арестовала за нарушение общественного порядка. Полли посмеялась. Однако улучить момент и спросить папу, понимает ли он, что она приехала не в гости, становилось все труднее.

Потом они пошли в зоопарк. Полли обнаружила, что спросить папу прямо у нее никак не получается – слова застревают в горле. Однако возле белых медведей она отважно начала:

– Кажется, я вам с Джоанной совершенно некстати…

– Просто Джоанна еще плохо тебя знает! – тут же перебил ее папа. – Подожди немного, и она к тебе привыкнет!

Говорил он так уверенно, что Полли с колоссальным облегчением подумала: да, он все понимает! Ну, тогда хорошо.

Они посмотрели морских львов и слонов, а потом пошли в павильон тропических птиц. Для Полли это было настоящее волшебство: птицы внутри свободно порхали, пролетали над головой и садились на ветки деревьев, которые тоже росли в павильоне, под стеклянной крышей. Теплый влажный воздух был полон щебета и трепетания крыльев.

– Это как будто у меня в мыслях, если подглядеть, когда я мечтаю! – воскликнула Полли. – Ой, как хочется приходить сюда почаще!

– Надеюсь, получится, – очень серьезно и искренне ответил папа.

От его тона Полли опять занервничала.

– А ты уже выбрал мне школу в Бристоле? – спросила она, стараясь говорить как ни в чем не бывало.

Папа засмеялся.

– В нашем городе это та еще задачка, – сказал он. – Давай сейчас не будем об этом беспокоиться. Все образуется, спешить нам некуда.

Нервозность Полли тут же вспыхнула с новой силой и стала нарастать. Она росла весь день – очень, впрочем, интересный. Полли с папой перекусили в зоопарке, а потом отправились посмотреть один из первых в истории металлических кораблей. От нервозности Полли едва его запомнила. А когда они вернулись туда, где жили папа с Джоанной, то опять долго бродили вокруг, дожидаясь, пока Джоанна отдохнет после работы. Полли вспомнила прошлое и поняла: папа из-за чего-то ужасно волнуется. И едва она это поняла, как нервозность затопила все остальное, от нее все другие чувства по шли белесыми пятнами, словно от пролитой хлорки. Горло превратилось в обожженную, ободранную стыдом трубку. «Папа ничего не сказал Джоанне, – подумала она. – Он не предупредил, что я приеду, и не сказал, что я останусь жить. Просто не верится. Папа не такой. Это только мама говорит, будто он скрытный и безответственный».

Едкая хлорная нервозность совсем выбелила Полли, и она не смогла съесть даже крошечную ореховую котлетку, которую подала ей на ужин Джоанна. Папа разливался соловьем. Ни Полли, ни Джоанна не смеялись его шуткам. Джоанна молча встала и ушла за десертом.

Вернувшись, она поставила перед Полли вазочку с йогуртом.

– Полли, – сказала Джоанна. – Я не хочу показаться неделикатной, но, может быть, ты все-таки сообщишь нам, сколько намерена у нас пробыть? Видишь ли, у нас с Реджем завтра вечером свои планы.

Едкий стыд захлестнул Полли с головой. Теперь она точно знала: папа не предупредил Джоанну. Просто он надеялся – или убедил себя, – что Джоанна сразу полюбит Полли. А этого не случилось.

– Да-да, конечно, – беспечным тоном отозвалась Полли, не задумавшись ни на миг. – Я уезжаю завтра утром.

– Когда у тебя поезд? – не сдержала радости Джоанна.

Полли сквозь завесу волос посмотрела на папу. На лице у него было глубочайшее, полнейшее облегчение.

– В десять, – сочинила она на ходу. Жгучая хлорка заливала ее с головой. Вот какое у папы лицо. Значит, мама говорила правду.

– Тогда выйдем из дому все вместе, – сказала Джоанна. – Если выйти пораньше, я смогу подбросить тебя на вокзал.

Сквозь едкий стыд пробилась линялая от хлорки, но уцелевшая гордость.

– Нет-нет, не надо, – проговорила Полли. – Я прекрасно найду дорогу сама.

– Ну вот все и образовалось, – просиял Редж. – Чем займемся в последний вечер?

«Давай играть, будто…» – едва не ответила Полли, но вовремя прикусила язык. Они посмотрели телевизор, и Полли рано отправилась в кровать, где, к своему изумлению, мгновенно заснула крепким сном, будто одурманенная. И чувствовала себя будто одурманенная наутро, когда она поднялась и собрала сумку, то есть уложила в нее пижаму и фотографию поверх остальных вещей, которые так и не доставала. С тяжелой головой, полусонная, она пошла в кухню, где Джоанна торопливо повторяла вчерашний ритуал.

– К сожалению, я не успеваю приготовить тебе бутерброды, – сказала она Полли. – Но ведь ты можешь купить себе перекусить в поезде, правда?

– Может-может, – сказал Редж. – Ну, в темпе, Полл. Нам на работу пора.

Полли сжевала поджаренный черный хлеб с семечками, который ей совсем не хотелось, после чего ее прямо-таки выволокли из дома. На улице Редж помахал ей, и они с Джоанной поспешили к машине.

– Ну что, сегодня я поведу? – услышала Полли голос Реджа. – Или лучше побуду штурманом?

Полли осталась стоять на тротуаре со спортивной сумкой через плечо. Она повернулась и пошла в противоположную сторону. Гордость не позволила ей смотреть, как машина тронется с места. Она услышала гул мотора уже на углу. И тут запоздало сообразила, что денег у нее нет и обратного билета в Мидлтон тоже. «А он даже не спросил меня об этом», – подумала Полли. Конечно, она и сама виновата. Хлорная гордость выбелила ее – вот почему она забыла о деньгах. Кроме того, Полли была уверена: папа не спросил ее про деньги и билеты, поскольку это входило в легенду о том, что она-де приехала только в гости. Естественно, у нее должен был быть и обратный билет, и деньги на расходы, пока она в гостях.

Полли все равно пошла прочь. Она шла между крепких каменных домов, потом между более старых домов, легких и воздушных, соединенных между собой в желтые террасы. Она шла через длинный зеленый парк с кустами. Иногда капал дождь. В небе клубились густые тучи, черные, будто синяки, жирные, набухшие. Полли не удивлялась, что из них то и дело проливается дождь. Правда, ее почему-то удивляло все остальное. Она все шла и шла. Перешла дорогу, углубилась в другой парк, под голые деревья, которые раскачивались и цеплялись ветками за тучи. Сквозь черные ветви Полли заметила две величественные серые башни, держащие перевернутую арку белого металла. «Подвесной мост», – подумала она и поспешила туда.

На мост пускали за деньги. Полли пошарила в кармане и нашла последние два фунта. Отдала их и пошла на середину моста, под огромную перевернутую арку из подвесных тросов. Мост был просто плоской двойной полосой под тросами, он висел высоко-высоко между двумя обрывами. Полли дошла до середины и остановилась. Ветер подхватил и взметнул ее волосы. Она вцепилась обеими руками в перила из металлических труб и заглянула вниз – в головокружительную глубину, где бурые воды Эйвона, извиваясь шнурами, мчались между крутых глинистых берегов. Ветер швырял чаек в воздухе, словно старые газеты. Мост раскачивался и рокотал под колесами машин, проезжавших у Полли за спиной. Март, подумала Полли. Ветер. Деревья на том берегу были того же синячного цвета, что и тучи, только розовее. Листья еще не проклюнулись. Полли вспомнила о леди с парашютом-кринолином и задумалась о том, что было бы, если бы подобное случилось с ней.

Прошло очень много времени, Полли совсем окоченела, и тут ветер швырнул ей волосы в лицо с такой силой, что она невольно мотнула головой, чтобы стряхнуть их. Сквозь летящие светлые пряди она мельком увидела на дальнем конце моста человека с тростью – он стоял и смотрел на нее. Ей хватило всего одного беглого взгляда на высокую грузную фигуру, пальто на которой трепал ветер. Полли немигающе уставилась на реку. Досчитала до ста. Потом посмотрела. Мистер Лерой уже исчез, но это был он, точно он. Теперь Полли знала, кого благодарить за то, в каком положении она очутилась.

Она повернулась и побрела по мосту обратно. Нельзя допустить, чтобы мистер Лерой смотрел на нее и злорадствовал. Только как теперь быть? У конца моста висело объявление: «Добрые самаритяне» и телефонный номер. Однако денег на телефонный звонок у Полли уже не было, а даже если выпросить мелочь у прохожих и позвонить, все претензии будут к папе. То же самое произойдет, если она сдастся в полицию или попытается все объяснить на вокзале. Доберутся до папы и выставят его на позор – и Полли тоже. А Джоанна еще сильнее округлит глаза. Ну и пожалуйста, но главное – все это устроил мистер Лерой. И надо что-то делать.

Полли подумала: «Вот увижу полисмена – скажу, потеряла память». И двинулась дальше. На этот раз она пошла вниз по крутому склону и шла довольно долго. По склону уступами спускались красивые дома, но ни единого полисмена она так и не встретила. «Тогда пойду на вокзал и там скажу, что потеряла память», – подумала Полли. У какой-то большой церкви она увидела регулировщика и спросила дорогу до вокзала. Регулировщик попался добрый. Он давал Полли указания, будто она была машиной:

– После Центра проедешь три площади с односторонним круговым движением – поняла?

– Поняла, – сказала Полли. – Три площади. Это же какая даль…

– Даль-даль, – покивал регулировщик.

«И правда все на „ль“, надо же, – подумала Полли. – Как те три дочки». Она заранее знала, что заблудится, ведь она не машина, и действительно заблудилась. Очутилась в квартале, застроенном высокими офисными зданиями – огромными башнями, битком набитыми деловыми людьми, по тысяче окон в каждом. «Точно полосы миллиметровки», – подумала Полли. Ветер гонял чаек вокруг полос миллиметровки и пакеты от орешков вокруг ног Полли. Она свернула за угол – и вместо деловых зданий обнаружила узенькую улочку. Дома здесь вдруг оказались старыми, темными, словно пузатыми. «Как будто я шагнула из Здесь и Сейчас в Нигдешнюю страну», – подумала Полли. Она пошла дальше по извилистой улице, скорее даже по переулку, и там – словно и вправду в Здесь и Сейчас вклинилась Нигдешняя страна, явившись по ее зову, – Полли миновала маленькую машинку, которая притулилась у тротуара с заткнутой за дворник квитанцией за неправильную парковку, трепещущей на ветру. Машинка была кремово-желтая, похожая на заварочный чайник, и Полли оставалось только бросить взгляд на номер, чтобы во всем убедиться. «ТК-123». Полли прошла мимо, даже не замедлив шага. Мистер Лерой не заподозрит, что она узнала эту машину. Но в мыслях она твердила снова и снова: «Благодарение небесам! О, благодарение небесам!»

2

И стану я в твоих руках

Змеею и драконом…

Тэмлейн

Полли пошла дальше, но теперь ей было куда идти. Она следовала за невидимым маячком в голове. Это было словно инстинкт – так летят перелетные птицы, так плывут лососи, уверенно, без сомнений, и всегда попадают куда надо. Инстинкт провел ее хитрым маршрутом – обратно по узким улочкам, под домами из миллиметровки, через две очень оживленные дороги и вверх по круто поднимающейся боковой улице к обветшалому фасаду концертного зала. На нем висели афиши, одна про борьбу: «Вестонский Ураган против Клапамского Пита», а другая про концерт: «Сегодня в 19.30 – „Дюма-квартет“». «Дюма-квартет» было напечатано на полоске бумаги, наклеенной поверх какого-то другого названия и трепещущей на ветру. Как бы то ни было, квартет был здесь. Благодарение небесам!

Двери концертного зала оказались заперты. Полли сразу поняла: здесь ей не войти. Она только покосилась, чтобы удостовериться в этом и прочитать афишу, прошла мимо, не замедлив шага, – мистер Лерой ни о чем не догадается, – вверх по склону и за угол, куда ей бы и в голову не пришло свернуть, если бы не инстинкт, и очутилась у боковой двери, которая была не заперта.

И вошла. Внутри на первый взгляд никого не было, зато теперь ее вело кое-что и помимо инстинкта. Там играла музыка. Где-то наверху слышались шаги и шарканье. Наверное, борьба. Музыка доносилась снизу. Полли спускалась по холодным каменным ступеням все ниже и ниже, и музыка становилась все громче и громче. Полли открыла дверь.

За дверью была скучная комната с выкрашенными зеленой краской стенами, вроде гардероба, но ярко освещенная. Посреди комнаты за пюпитрами на металлических табуретах сидели четыре музыканта и играли. Они были полностью поглощены игрой, и Полли остановилась на пороге, не желая им мешать. Это было неважно. Инстинкт привел ее куда надо.

Мистер Линн сказал: «Секунду» – и перестал играть. Остальная музыка сразу умолкла, а он прислонил виолончель на шпиле к табурету и аккуратно положил смычок на сиденье. Первый скрипач сказал: «Нет, ну честное слово, я на этот раз сыграл все пра…» – в спину мистеру Линну, который шагнул к Полли.

– Что, Полли? – спросил он без всякого шума и восклицаний, тихо и спокойно. – Что случилось?

Вот он, мистер Линн, стоит перед ней в потертых старых джинсах, и подбородок у него покрыт золотистой щетиной, и от него веет знакомым слабым запахом, – и Полли поняла: сейчас главное не расплакаться. Она сбивчиво рассказала, как вышло с папой и Джоанной, а потом крепко-накрепко прикусила губу.

– Вот так история, – сказал мистер Линн. – Хорошо, что мы здесь оказались.

Полли втянула воздух, потом выдохнула.

– И даже если бы деньги у меня были, все равно домой мне нельзя! – Голос у нее зазвенел. – Мама думает… думает… В общем, она говорит – я заодно с Дэвидом против нее!

– Ясно. Опять между двух огней, – сказал мистер Линн. – А если к бабушке?

Полли кивнула. Слезы подступили совсем близко.

– Тогда не волнуйся, – сказал мистер Линн. – Билет я тебе куплю. Посиди тут немного, приди в себя, а потом решим, как нам быть.

Полли подождала, натужно вдыхая и выдыхая. Когда слезы перестали напирать и немного отступили, она кивнула. Мистер Линн положил огромную ладонь ей на спину и повел к остальным. Те переговаривались между собой – деликатно, шепотом, – но, когда Полли приблизилась, посмотрели на нее с интересом.

– Полли Уиттакер, – сказал мистер Линн. – Анна Эйбрахам, Сэм Ренски, Эд Дэвис. – Он рассмеялся своим сдавленным смехом. – Я ведь говорил вам, что все мы супергерои?

Три лица расплылись в дружелюбных улыбках – они поняли, кто такая Полли. «Они все про меня знают», – потрясенно подумала Полли, глядя на эти лица: открытое и теплое у Анны, все в искорках у Сэма, с широченной, но унылой улыбкой у Эда. Ей сразу показалось, будто и она их всех давно знает.

– У Полли возникли денежные затруднения, – сказал мистер Линн. И посмотрел на потолок. – Ну, кто знает расписание поездов на Мидлтон?

Эд и Сэм одновременно застонали и засмеялись, а Анна нагнулась и подняла сумку, стоявшую на полу у табурета.

– Мы не можем взять в толк, почему Анна не доверяет моторному транспорту, – сказал Сэм.

Анна повернулась к Полли, роясь в сумке. Темные волосы, свисающие на лицо, были примерно того же оттенка, что и у Джоанны, но совсем не такие аккуратные, а карие глаза Анны смотрели из-под челки прямо и заинтересованно, и под ними пролегли дружелюбные морщинки.

– Я с Томом стараюсь не ездить, – объяснила она. – Стра-а-шно!

– У Тома, как я говорю, творческая манера езды, – подхватил Сэм. – А на самом удобном месте вечно катается виолончель.

– Я слышал, ты была его самой первой пассажиркой, – улыбнулся Эд. – Не позавидуешь!

«Как странно знать, что мистер Линн им все про меня рассказал», – думала Полли. У нее уже отлегло от сердца. Сэм поднялся и принес ей металлический табурет из стопки в углу. Эд взял у Анны расписание, поставил на пюпитр и прижал смычком: так было удобнее смотреть. Оказалось, в Мидлтон идет прямой поезд в шесть двадцать.

– Вот и отлично, – сказал мистер Линн. – Провожу тебя на вокзал и успею к концерту. Пойду позвоню твоей бабушке, попрошу тебя встретить.

Он отправился искать телефон.

– Хочешь кофе? – спросила Анна.

Полли еще не успела полюбить кофе, но все равно смущенно кивнула. Анна тут же вытащила из сумки термос и налила Полли кофе. Он был горячий, крепкий и сладкий, и Полли даже удивилась, так он ей понравился.

Эд Дэвис сказал:

– Чего только нет у тебя в сумке, Анна!

– А сэндвич хочешь? – обратился к Полли Сэм Ренски.

Полли кивнула, и он полез в карман брюк и извлек оттуда помятый сэндвич с сыром в полиэтиленовом пакете. Анна с Эдом рассмеялись.

– У Сэма всегда при себе запас провизии, – сказала Анна.

Сэм расправил сэндвич и протянул Полли.

– Я особенный, – скорбно признался он. – У меня бездонное брюхо. Никто не знает, как я страдаю!

Сэндвич был не только мятый, но и теплый, однако от него Полли почти совсем пришла в себя. Анна налила ей еще кофе – запить еду, и к этому времени Полли узнала их всех так хорошо, что нашла в себе силы слегка смущенно объяснить Сэму Ренски, в чем дело: просто он Тан-Ганивар и все время меняет обличье, а на это уходит много сил.

– Поэтому-то вы все время хотите есть, – говорила она, когда в комнату быстрыми шагами вошел мистер Линн.

– Бабушка просит передать – не волнуйся. Она тебя встретит, – сказал он Полли.

– Спасибо! – от души ответила Полли.

– Том, а ты мне не говорил, что я меняю обличья! – воскликнул Сэм. – А Эд?

– Он делает музыку из воздуха, – сказала Полли.

– Вот-вот! – с энтузиазмом воскликнул Эд. Мистер Линн бросил на Полли заговорщицкий взгляд.

– Иногда, – сказал он, – это бывает смертельно опасно.

– Э-э, полегче! – закричал Эд, и все засмеялись.

– А я? – спросила у Полли Анна.

Полли увидела, что мистер Линн смотрит на нее с интересом. Они ведь еще не решили, чем знаменита Тан-Аудель. Но стоило Полли увидеть Анну, ее спокойное квадратное лицо и глубокие теплые карие глаза, как она сразу поняла, какими супергеройскими способностями она обладает.

– Вы никогда не сдаетесь, – сказала она. – Но главный ваш дар – дар памяти. Вы помните все на свете…

Эд и Сэм хором вскрикнули от удивления и переглянулись.

– Откуда она знает?!..

– Все знать – супергеройский дар Полли, – сказал мистер Линн.

До сих пор Полли не подозревала, что и у нее самой есть дар. Это было неожиданное открытие. Они с Анной посмотрели друг на друга и рассмеялись; Анна даже запрокинула голову – было видно, как ей приятно.

После этого все посерьезнели. Анна с сомнением сказала Полли:

– Ты не будешь сильно возражать, если мы продолжим репетицию?

– Мы согласились дать ту же программу, что и квартет Херцога, – пояснил Сэм, – поскольку уже все напечатано.

– А значит, нам придется играть одну вещь, которую мы исполняли всего раза два, – добавил Эд. – А ритм тут такой, что костей не соберешь.

– Да, конечно. Я не хочу вам мешать, – сказала Полли.

– Ты и не мешаешь, – сказала Анна.

Все подождали, а мистер Линн посмотрел на Полли, нагнув голову, пока она не посмотрела на него в ответ, в точности как тогда, на похоронах, – хотел увериться, что она не огорчилась.

– Ничего-ничего, – сказала Полли, – я почитаю, у меня есть ваша книга.

Мистер Линн кивнул. Остальные сразу поняли, что все улажено, и снова стали играть. Пока они извлекали из инструментов непонятные писки, визги и щипки – настраивались, Полли отодвинула табурет в уголок и вытащила «Золотую ветвь». Однако она прочитала только половину «Временных царей» и ничуть не приблизилась к «Принесению в жертву сына правителя». Наблюдать за репетицией было очень увлекательно. Полли положила книгу на пол и подалась вперед, чтобы все видеть и слышать.

Музыка тут же оборвалась.

– Опять я, да? – взвыл Эд.

– Нет, не ты, – отозвался мистер Линн. – Полли, всеми божественными покровителями супергероев заклинаю тебя: не поступай так с этой книгой!

Полли в недоумении опустила глаза на книгу. Анна рассмеялась:

– Том, а еще говоришь, у тебя нет глаз на затылке!

– Ты раскрыла ее и положила лицом вниз, – произнес мистер Линн. – Бедняжке больно.

– У него пунктик, – пояснил Сэм, обращаясь к Полли.

– Ты уж его ублажи, – попросил Эд. – А то мы репетировать не сможем.

– А иначе я тебе больше ни одной не пришлю, – пригрозил мистер Линн.

Но при этом он приобернулся и посмотрел на Полли, чтобы она поняла: это наполовину шутка, как он любит. Полли поскорее закрыла книгу и положила ее, и репетиция продолжилась.

Теперь, шесть лет спустя, Полли было особенно обидно и непонятно, что в число прочих забытых историй попал и этот день. Ведь в то время она твердила себе, что никогда его не забудет. Неужели она могла забыть, какие они все были добрые и как спокойно, без лишнего шума и суеты выручили ее из беды! Более того, неужели она могла забыть все, что видела и слышала во время репетиции, которая была словно концерт, данный ради нее одной? А они и правда играли ради нее – бросали на нее извиняющиеся взгляды, если вдруг ошибались, и победно улыбались ей, когда получалось хорошо.

Когда они вдруг ошибались, виноватым всегда назначали Эда. Сначала Полли это возмущало. Эд был низенький и кругленький, ростом не выше Анны, и Полли подумала, что все дело в его габаритах. Однако вскоре Полли обнаружила, что Эд сам назначает себя виноватым почти каждый раз, когда ошибается кто-то другой. Она была уверена: это он притворяется, поскольку остальным стыдно признавать свою вину. И даже заподозрила, что на самом деле Эд – превосходный скрипач, хотя играл он всегда с туповато-испуганным видом. На лице Сэма, сидевшего рядом с Эдом, сменяли друг друга замысловатые гримасы. Лицо у него было эластичное, словно резиновое, с длинным носом, почти таким же длинным, как у бабушки, и длинным подбородком, похожим на носок галоши. Ростом он был почти с мистера Линна, но гораздо костлявее, и скрипка под его длинным подбородком казалась игрушечной. А лицо над скрипкой выпучивало глаза, надувало губы, причудливо морщилось и перекашивалось. Можно было принять его за сумасшедшего, если не знать, что он пропускает через себя чудесные звуки, которые творили они с Эдом. «Такие яркие и резкие мазки звука, – подумала Полли. – Если бы лаймовый сок был звуком, он пел бы, словно скрипка».

Полли далеко не сразу расслышала альт в руках Анны. Похоже, собственной мелодии композитор ему не дал, да и сама Анна не помогала услышать его голос – лицо у нее было безмятежное, только подбородок она слегка выпятила, прижимая инструмент к плечу. Однако в конце концов у Анны все же нашелся собственный отрывок – Полли услышала его несколько раз, потому что Сэм постоянно вступал не вовремя, – и звук у альта оказался живым и насыщенным и совсем не таким низким, как думала Полли поначалу. Играла Анна точно и нежно, совсем как Эд, и в ее музыке звучало радостное волнение, ничуть не вязавшееся с безмятежным лицом.

Однако больше всего Полли смотрела на мистера Линна… то есть на Тома. Она понемногу начала называть его в мыслях Томом, ведь еще три человека тоже называли его так. Полли ни разу не видела, как он играет на виолончели, не считая той секунды на экране телевизора. Он сидел, смешно обвившись вокруг своего инструмента и наклонив голову, чтобы купаться в звуках виолончели. Одна огромная рука искусно перебирала струны и иногда уверенно вибрировала – правда, очень похоже вибрировали руки у всех четверых, – а потом переходила в другое место, а смычок тем временем словно бы вырезал из виолончели совершенно неожиданные звуки. Раньше Полли считала, что виолончель только аккомпанирует, что она громкая, но скучноватая. И действительно, мистер Линн иногда заставлял ее пыхтеть и урчать, но это было далеко не все. Полли подумалось, что он способен извлечь из своего инструмента что угодно: и мелодичный стон, и высокие звуки, близкие к диапазону альта Анны, и деликатный полушепот, и нежный возглас, и жестяной перезвон. Но сильнее всего удивил и восхитил Полли колокольный гул в середине. Он понравился ей даже больше, чем те места, когда Сэм или Эд выдыхали: «Ну, Том, поднажми!» – и музыка вдруг разливалась волной, и не верилось, что играют ее всего четыре музыканта.

«Повезло мне», – подумала Полли. История с папой и Джоанной произошла словно бы месяц назад, а не сегодня утром. А насколько ей повезло, Полли в полной мере оценила, когда слушала разговоры музыкантов – все четверо подавались при этом вперед и показывали в ноты на пюпитрах смычками. Обычно они говорили при этом что-то вроде: «Сэм, внимательнее следи за Анной, когда она делает здесь синкопу», или: «Том, может, лучше начать форте здесь, а не здесь?», или: «Хорошо. Теперь снова с ре». Однако и кроме этого они говорили много всякого, из чего Полли стало ясно: о концерте их предупредили совсем недавно, вчера поздно вечером, поскольку квартет Херцога, который должен был сегодня выступать, весь поголовно свалился с гриппом. Они радовались случаю выступить, но все же волновались. Если бы не это, они бы сегодня уехали в Лондон.

Наконец они положили инструменты и потянулись. Эд сказал: «Ну, вроде уже приемлемо», а Сэм: «Умираю с голоду».

– Мы с Полли, наверное, поедем, – сказал мистер Линн. – Приглядите за виолончелью, ладно?

Полли с сожалением встала. Ей хотелось после всего этого послушать настоящий концерт.

– Постойте, – вспомнила Анна. – Деньги. – А, да-да. Ну-ка, скинемся для Полли по кругу, – сказал Эд. – Ей же надо еще поесть в поезде, правда?

Все дали Полли по фунту. От благодарности она чуть снова не расплакалась.

– Да ладно тебе, – сказала Анна. – У нас есть деньги, вот и все. А у тебя нет. Я пригляжу за виолончелью, Том.

Полли и Том вышли из зеленого гардероба с облупившимися стенами вместе с Эдом и Сэмом, которые решили поискать что-нибудь перекусить.

– А нам придется искать машину, – сказал мистер Линн. – Я ведь оставил ее где-то поблизости…

На улице к этому времени уже стемнело. Мистер Линн забрал у Полли сумку, и они с Эдом и Сэмом разошлись в разные стороны.

– Я ее видела, – сказала Полли. – Иначе я бы не узнала, что вы в Бристоле. Там квитанция за неправильную парковку.

– Машина к ним привыкла, – отозвался Том. – Где она?

– Я не знаю точно, – призналась Полли.

– Ну, тогда хорошо, что у нас есть время, – сказал он.

Они перешли две оживленные дороги, которые успели стать еще оживленнее. Благополучно достигнув другой стороны, Полли с надеждой спросила:

– Как вы думаете, вы могли бы жениться на Анне?

– Увы, даже и не мечтаю, – весело ответил мистер Линн. – У Анны на сей счет свои представления.

Они свернули на узкую улочку со старыми домами – Полли была уверена, что это та самая улица, где она видела железного коня, – но улица была пуста, сплошные синие сумерки и оранжевые фонари. Там их поджидал ветер. Он швырнул волосы в лицо Полли, захлопал курткой Тома. Ветер катал и расшвыривал мусор в сточном желобе, вдоль которого они шли. Полли вспомнила, как целое утро брела на ветру. А теперь она, оказывается, могла говорить о папе с Джоанной, не боясь расплакаться, – и стала рассказывать все Тому, сначала перекрикивая ветер, а потом уже обычным голосом, когда они свернули на другую узкую улочку, где ветер был потише. Машины не нашлось и там. Вдоль улицы им вслед тихонько катились клочья бумаги и сухие листья.

Услышав о серой в золотой цветочек туалетной бумаге, мистер Линн коротко хохотнул.

– Жалко, я не знал, что ты здесь и тебе так плохо, – сказал он потом.

– Вот о чем я и думаю, – отозвалась Полли. – Если у человека нет знакомых вроде вас, что тогда?

– Один Бог знает, – ответил Том очень серьезно.

Дальше они шли в молчании. Мусор шуршал и метался на ветру у них за спиной. «Будто за нами бегут какие-то маленькие существа», – подумала Полли, словно во сне.

Дойдя до конца улицы, они очутились среди домов из миллиметровки, и ветер взвыл с новой силой.

– Не здесь, – сказала Полли. – Улица была старая.

– Это я помню. В жизни не бывал в таком запутанном городе.

Мистер Линн повернулся обратно. И оцепенел – Полли это сразу почувствовала.

– Пожалуй, нам лучше идти, куда шли, – осторожно проговорил он.

Полли тоже повернулась и посмотрела вдоль улицы. Секунду назад она чувствовала себя как во сне, а теперь сон стал страшным. На миг она потеряла способность двигаться – это часто бывает в кошмарах. Посреди темной улочки мусор с шуршанием медленно громоздился в кучу и медленно и целеустремленно приобретал очертания чудовища из страшного сна. Виной тому мог быть и ветер, только он был ни при чем. Слишком уж целеустремленно все происходило. Пластиковые стаканчики, пакетики от орехов, листья и обертки взмывали ввысь и занимали свои места в колоссальной фигуре, похожей на медведя. На глазах у Полли кусок обоев поднялся над землей, словно медлительное привидение, и у чудовища появилось лицо, которое уставилось прямо на Тома и Полли. Том схватил замершую девочку за запястье и потащил прочь, поближе к высотным домам. Нет, бежать они не стали, но шли широкими шагами и со всей возможной скоростью. Оба то и дело оборачивались. Мусорное чудовище шло за ними, взбухая на шелестящих человечьих ногах.

– Что нам делать? – спросила Полли. – Бросить в него горящую спичку?

Она все посматривала через плечо. Чудовище, шелестя, надвигалось на них против ветра.

– Я об этом тоже подумал, и, по-моему, не стоит, – ответил мистер Линн. – Вдруг оно загорится и погонится за нами. Давай пойдем туда, где побольше людей.

Они вышли за высотные дома и очутились на торговой площади. Она была большая, мощенная плиткой и ярко освещенная, окруженная сияющими витринами. Там было много народу, все шли, пригнув головы от ветра, и куда-то спешили – кругом слышался топот. Мусорное чудовище погналось за ними еще быстрее, широкими скачками, а во время скачков оно меняло обличье. Каждый раз, обернувшись, Полли видела чудовище все яснее. Она видела пустые промежутки между крутящимися в воздухе старыми газетами и скачущие в них пакетики от орешков рядом с сухими листьями. Чудище на ходу вбирало в себя мусор. Каждый раз, когда Полли смотрела на него, оно становилось крупнее, у него отрастали новые ноги, и оно не распадалось и таращилось на них все тем же газетным лицом.

– Оно состоит в основном из воздуха, – заметила Полли. – Значит, не сможет сделать нам ничего плохого.

– Спорим? – спросил мистер Линн. Чудище подобралось так близко, что выпустило шелестящее щупальце и стало шарить у них под ногами, – так близко, что было слышно, как сотни бумажных частей его топочут по тротуару. Полли и Том бросились бежать. Они метнулись наискосок через площадь, спрятались за телефонную будку и бетонные скамьи. Но чудище тоже метнулось наискосок, обогнуло будку, прошелестело поперек скамей и стало надвигаться на них. Многие прохожие удивленно поднимали голову, когда мимо проносились Полли с Томом.

– Его больше никто не видит! – выдохнула Полли.

– Ясно. А мы, должно быть, выглядим полными идиотами, – простонал в ответ мистер Линн. – Только бы найти эту треклятую машину!

Они промчались вдоль освещенных витрин и нырнули за угол, на соседнюю площадь. По шороху и перестуку было слышно: чудовище их настигает. Полли и Том были уверены, что машина где-то недалеко и слева. Том снова схватил Полли за запястье и потащил ее туда. И поспешно отступил, когда газетное лицо и вихрь мелкого мусора вздыбились и потянулись к ним. Полли и Том попятились за угол, и тут Полли разглядела в проходе между киосками грузную темную фигуру, которая стояла и смотрела на них на фоне освещенной витрины.

– Мистер Лерой…

– Да, – отозвался мистер Линн. – Я знаю. Он произнес это своим обычным спокойным тоном, который ясно давал понять, что надо помолчать. Полли было уже не десять лет, и она сочла за лучшее ничего не говорить. И просто помчалась обратно, туда, откуда они пришли, а рука Тома тянула ее за запястье, а чудище шелестело по пятам, и Полли не знала, кончится ли когда-нибудь этот кошмар. Проулок, по которому они попали на площадь, они проскочили и бросились на первую попавшуюся улицу, которая вроде бы вела в сторону. И там, на горке, наконец-то увидели железного коня, притулившегося у поребрика. Они метнулись к нему, и Том выпустил руку Полли, чтобы достать ключи. Он очутился в машине раньше Полли. Когда она подбежала, он уже открыл двери и ставил сумку Полли на заднее сиденье.

– Забирайся, – велел он. – И пристегнись. Полли прыгнула на переднее сиденье. Пока она возилась с ремнем, машина завелась с обычным ржанием и прыжками на месте. Полли подняла голову и увидела, как фары высвечивают два ярких круга на плотной бурлящей груде мусора. Из груды на них алчно таращилось газетное лицо. Чудище перегородило узкую улочку целиком.

– Держись. Я его протараню, – сказал Том. «Бывают случаи, когда геройская езда себя оправдывает», – смутно подумалось Полли. Клацнула передача, и машина с ревом рванула с места. Они врезались в тварь из бумаги и листьев. Синие, оранжевые, красные бумажки, густые и плотные, взметнулись в свете фар, а огромное белое газетное лицо нагнулось к ним, такое настоящее, что Полли увидела в мятом бумажном коме провалы глаз. Чересчур настоящее.

– Том! – закричала Полли. – Это Тан-Ганивар!

Мистер Линн выругался и крутанул руль. На миг Полли увидела будто в замедленной съемке, как скатывается с капота Сэм Ренски, осыпанный лавиной ледяных кубиков от разбитого лобового стекла. По другую сторону от машины застыл Эд Дэвис с разинутым ртом – это его крик «Том, что за…» донесся до Полли сквозь дыру в лобовом стекле. Эда они тоже едва не сбили. Взвизгнули шины – чтобы объехать Эда, Том врезался в поребрик на той стороне. Они снова рванулись вперед. Том гнал машину на предельной скорости. Полли обернулась и увидела, как Сэм Ренски с совершенно ошарашенным видом перекатывается по мостовой, пытаясь встать, – но тут они с визгом вырулили за угол, и Полли не видела больше ничего, кроме белой паутины на разбитом стекле.

– Стойте! – крикнула она. – Вы же его переехали!

Мистер Линн нашел где-то носовой платок и, обернув им кулак, на ходу ударил в разбитое стекло. Машину бросило из стороны в сторону.

– Сэм не пострадал, – сказал он. – По-моему. С ним Эд. Отвезу тебя на вокзал, пока больше ничего не стряслось.

Полли помогла расчистить остатки лобового стекла, заслонявшие обзор. В машину с воем ворвался ветер. Полли и Тома трясло. Девочке хотелось закричать, что мистер Лерой еще не откалывал таких жестоких фокусов. Даже с самой Полли он так не поступал. Из-за мистера Лероя Том чуть не убил Сэма. Наверняка Сэму здорово досталось. Но она понимала, что говорить о мистере Лерое Том не хочет.

– Значит, это с самого начала были Сэм и Эд? – спросила Полли, когда они с ревом помчались по широкой, залитой оранжевым светом дороге. – А никакая не бумага?

– Не знаю, – отозвался Том. – Не знаю, и все.

Полли подумала, что теперь он погрузится в молчание, но он продолжил:

– Что же с нами такое? – и с ревом проскочил перекресток на красный свет. Ледяной ветер свистел у Полли в ушах. – Стоит нам что-нибудь сочинить, и оно сбывается. Я написал тебе письмо с очень похожим сюжетом.

«Мистер Лерой читает наши письма», – хотела сказать Полли. Но дело было не в этом. Полли вспомнила лавку мистера Пайпера в Стоу-на-Излучине, которая уж точно не имела никакого отношения к мистеру Лерою.

– Не знаю, – устало вздохнула она. Машина вырулила за угол и с визгом взлетела вверх по склону к вокзалу. На больших светящихся часах было четверть седьмого. Полли, как во сне, заметила, что на минутной стрелке рядком расселись птицы.

– Успели! – сказал Том.

Они выпрыгнули из машины и бросили ее, а сами вбежали в стеклянные двери вокзала. За билет для Полли Том расплатился кредитной карточкой, как Айви. Полли показалось, что на это ушло несколько часов. Она схватила билет, и они с Томом помчались на платформу. Поезд уже стоял там и ждал. До отправления оставалось еще две минуты.

Том, отдуваясь, отдал Полли сумку. Обоих все еще трясло.

– Ты как? – спросил Том.

– Теперь нормально, – ответила Полли. – А вы?.. Если Сэм покалечился, концерт придется отменить, да?

– Я разберусь, – ответил Том. – Не бойся за нас. Садись-ка в поезд. – Он открыл перед ней дверь вагона. Другую руку он положил Полли на затылок и на долю секунды притиснул ее лицом к своей старой куртке. – Будь осторожна.

Уютное урчание его голоса, доносившегося сквозь куртку, приглушило звуки шагов, но не совсем. Полли краем глаза увидела, как возле ботинок Тома замедлили ход и остановились начищенные черные туфли.

– Том, это уже нельзя считать просто шуткой, – произнес грудной голос мистера Лероя.

Рука мистера Линна перестала прижимать Полли к куртке. Теперь она твердо подталкивала ее к открытой двери вагона.

– Садись, Полли, – тихо сказал Том. – Быстрее. Пора.

При этих его словах прозвучал гудок. Полли поднялась по ступенькам, и дверь за ней захлопнулась. Она не успела даже обернуться, как поезд тронулся, и когда она все-таки обернулась и посмотрела, что происходит на платформе, вагон уже отъехал. Мистер Лерой и Том стояли лицом к лицу, подавшись друг к другу, и оба одновременно что-то с яростью говорили. Полли была уверена: Том ругает мистера Лероя последними словами. Еще бы, ведь мистер Лерой, скорее всего, погубил «Дюма-квартет».

3

Попридержи, мой Том, язык!..

Томас Рифмач

Читать в поезде Полли не могла. Она чувствовала себя все более странно, а бристольские события все больше и больше представлялись фантасмагорией. Задолго до того, как поезд подъехал к Мидлтону, настоящими для Полли во всем этом остались два эпизода: Сэм Ренски, съезжающий с капота машины, и отчаянный страх из-за того, что мистер Линн накричал на мистера Лероя.

Бабушка встретила ее на станции Майлс-Кросс с такси, и очень кстати, потому что к этому времени у Полли поднялась температура.

– Мистер Лерой сделал так, что Сэм Ренски показался нам чудовищем! – возмущенно рассказывала она бабушке.

Бабушка пощупала ей лоб и заметила:

– Ничего удивительного.

Она сразу же уложила Полли в постель и наутро вызвала врача. У Полли был грипп. Эпидемия, сказал врач. Постельный режим.

Полли соблюдала постельный режим и боялась за Сэма и мистера Линна. Грипп, как обычно бывает, ударил ей в голову. Когда температура наконец упала, Полли уже сама не понимала, что в Бристоле было и чего не было. Иногда она даже подвергала сомнению отчетливое воспоминание о том, как огромная ладонь мистера Линна вдавливает ее лицом в старую куртку. Однако сомнения не затронули то время, которое она провела в зеленом полуподвале, наблюдая, как репетирует квартет. Спокойное и настоящее, оно выдавалось из сонма других эпизодов.

Бабушка о произошедшем почти не говорила. Полли запомнила только одну фразу, сказанную в такси:

– Мне стыдно, Полли, – сказала бабушка. – Твой мистер Линн повел себя лучше моего Реджа.

Вот и все. Похоже, бабушка считала само собой разумеющимся, что Полли теперь будет жить у нее. Когда Полли начала вставать, оказалось, что бабушка уже съездила на такси к Айви и привезла оттуда все ее вещи.

После этого Полли еще долго валялась в расстроенных чувствах, читала «Золотую ветвь» и крепко раздражала бабушку тем, что все время требовала закладку – тогда не придется класть раскрытую книгу лицом вниз. Отмечать страницы нужно было обязательно, иначе Полли постоянно теряла место, где остановилась: страницу, на которой она закрыла книгу в Бристоле, пришлось искать несколько дней. Как называлась та глава – «Огни кануна Дня Всех Святых», «Магическая весна» или «Обряд смерти и воскресения»? Или вообще «Умерщвление правителей по причине их одряхления»? У Полли ушла уйма времени на то, чтобы вспомнить: она застряла на середине «Временных царей».

Она волновалась за Сэма Ренски. Но сказать об этом бабушке или написать мистеру Линну – даже позвонить – не решалась: мистер Лерой доказал, что ему и вправду известен каждый ее шажок. Полли вынуждена была ждать до самого конца каникул, когда ей пришла открытка с видом Батского аббатства. Открытка была написана незнакомым почерком, твердым и разборчивым.

Не волнуйся. Сэм у нас гуттаперчевый, выступление состоялось, хотя он с ног до головы был в синячищах. Горячие приветы от всех нас.

Анна

Полли обрадовалась, но тихо. Она не могла себе представить, как теперь исхитриться, чтобы снова увидеть мистера Линна.

В душе у нее по-прежнему стояла тишь и тогда, когда она вернулась в Мэнор-Роуд. Поначалу было неловко, ведь все думали, будто она уезжает, и не ожидали увидеть ее снова. Полли все объяснила лишь одному человеку – Фионе, но и Фионе она рассказала не очень много. Фиона ужасно обрадовалась Полли.

– Как здорово, что ты осталась! – воскликнула она. – Пропустила бы все веселье. Только погляди на Нину!

В этой четверти Нина увлеклась не только мальчиками, но еще и нарядами и прическами. Она приходила в школу в золотой широкополой шляпе и в лиловых колготках с блестками. Она сделала себе новые шикарные очки. Она ставила опыты с накладными ресницами.

– Я сейчас умру! – прошептала Фиона в тот день, когда на биологии накладные ресницы у Нины отклеились, соскользнули изнутри по очкам и упали в препарируемую лягушку. – Кстати, у меня теперь тоже есть формы. Если вдохнуть и не дышать, видна даже талия. А у тебя?

– Да вроде тоже, – отозвалась Полли. Когда Полли привела Фиону домой и познакомила с бабушкой, бабушка заметила, что фигуры у обеих замешаны по одному рецепту: щепотка веры, ложечка жалости и по вкусу надежды. Однако она похвалила огненно-рыжую шевелюру Фионы и посоветовала им не ждать у моря погоды.

Полли с Фионой последовали бабушкиному совету – в целом – и переключились на другие занятия. Они изобрели вид спорта под названием «слодж». Правила игры состояли в следующем: игроки – террористы, задумавшие взорвать городской совет или еще какую-нибудь цель. Задача – пробраться туда и разведать, где лучше всего заложить бомбу. Полли пролезла в огромное количество мест, не менее, а то и более внушительных, чем Хансдон-хаус, и один раз попалась с поличным на служебном дворе универмага «Вулворт». Полли не знала, что сказать, и предоставила все Фионе. Фиона заявила, мол, злой мальчишка перебросил ее кошелек через ограду и они с Полли его ищут.

– Там были деньги на обед, – жалобно пояснила она и артистично шмыгнула носом.

Как ни странно, «слодж» Полли помнила. Похоже, он был в обеих частях ее воспоминаний. Тогда почему она начисто забыла свой тринадцатый день рождения? Бабушка предложила позвать подружек. Она понимала, что Полли нужно взбодриться. Полли пригласила кучу народу, в том числе Фиону и Нину. И тут оказалось, что огненно-рыжая шевелюра Фионы нравится не только бабушке, но и Нине. Под предлогом праздника у Полли Нина купила рыжую краску для волос и попыталась перекраситься. Но… забыла прочитать инструкцию.

Вышло потрясающе. Целый день Нина расхаживала по школе ни дать ни взять георгином – волосы у нее были ярко-красные с вкраплениями белых и тускло-черных прядей и торчали во все стороны, словно салют. У школьных ворот ее встретила мама и отконвоировала в парикмахерскую. К Полли на день рождения Нина пришла практически без волос. Насколько Полли было известно, это оказался почти что последний раз, когда Нинина мама имела право голоса в Нининых делах. Как можно забыть такое?!

Полли едва не забыла и еще одну историю. Примерно через неделю, в самом конце учебного года, когда волосы у Нины только-только начали отрастать коротенькими кудряшками, все они поехали на школьную экскурсию по Котсуолду. День был изнурительно жаркий, и мистер Партридж, который вел экскурсию, стал похож на святого мученика задолго до того, как они добрались до Котсуолда. Полли завидовала прическе Нины – той было не жарко. Под шевелюрой самой Полли копился пот, он лился на шею и стекал за уши. Пока они осматривали римскую виллу, Полли выпила пять банок газировки. Потом весь класс, смеющийся и галдящий, был погружен обратно в автобус, где становилось все жарче и жарче. Веснушчатое лицо Фионы стало бледно-лиловым, что плохо сочеталось с цветом волос. Когда автобус остановился на рыночной площади в Стоу-на-Излучине, у Полли все плыло перед глазами от жары.

Они снова высыпали наружу. Мистер Партридж собрал всех вокруг креста посередине площади и сообщил, что крест очень древний, еще саксонский. Солнце пекло вовсю. Полли держалась позади – там было прохладнее. Толпа вокруг постепенно разбредалась – в основном в супермаркет, купить еще газировки.

– Скучища! – сказала Фиона. – Перечисли-ка первые симптомы солнечного удара.

Полли обернулась через плечо. Да, лавка никуда не делась. Осталась на прежнем месте. Лавка скобяных товаров Томаса Пайпера. На этот раз снаружи были выставлены садовые кресла. Внутри, наверное, прохладно.

– Давай скажем, что хотим купить косилку, – предложила Полли.

Фиона захихикала. Только они собрались тихонько улизнуть, как к ним подскочила Нина и стала громким шепотом спрашивать, куда это они.

– Нина, тебе там будет неинтересно, – сказала Фиона.

Поскольку Фиона недолюбливала Нину, говорить так было отменной глупостью, раздраженно подумала Полли. Нина, само собой, потащилась за ними через площадь, и в чистую прохладную лавку они вошли вместе.

Похоже, в Стоу-на-Излучине уже начались каникулы. Единственной живой душой в лавке был Лесли. Он сидел на посту за кассой в коричневом комбинезоне, который был ему велик на несколько размеров. У него отросла целая грива золотых кудрей. Полли едва различила среди них блеск сережки в виде черепа. Как только Лесли увидел девочек, лицо у него озарилось плутовской улыбкой.

– Привет-привет! – воскликнул он. – Ну, чем сегодня могу служить?

Этого приглашения для Нины оказалось достаточно. Она оперлась локтями на столик у кассы и выпятила на Лесли свой пресловутый бюст.

– Хотим купить косилку, – проворковала она.

Лесли притворился, что отпрянул.

– Мне их доктор запретил, – сказал он. – Говорит, косилки вредны для здоровья. А вы откуда?

– А угадай, – потребовала Нина.

– Мы три таинственные незнакомки, – сказала Полли.

– А что у вас есть, кроме косилок? – спросила Фиона.

– Много будешь знать – скоро состаришься! – парировал Лесли. – Сначала скажи, откуда вы!

– Много будешь знать – скоро состаришься! – ответила Нина.

Все понимали друг друга с полуслова и еще некоторое время кокетничали напропалую. Потом Лесли показал на Полли.

– А я тебя знаю, – сообщил он. – Ты приходила сюда с тем долговязым, который вылитый мой дядя Том. – Когда Полли перестала удивляться, что он ее запомнил, Лесли продолжил: – Значит, вы все из Мидлтона!

– Откуда ты знаешь? – воскликнула Нина. Они набросились на Лесли с расспросами, а он напустил на себя таинственность, но потом не выдержал и рассмеялся:

– Видел, как вы вылезали из автобуса. «Братья Твидл, Мидлтон». Я сам скоро собираюсь в Мидлтон. Вот и спросил.

Девочки хором загалдели, что да как. Лесли подмигнул Фионе и сказал:

– Слыхали про Уилтон-колледж?

– Тебя туда не возьмут! – заверещала Нина. – Это же закрытая частная школа!

– Уже взяли! – возразил Лесли. – Я получил стипендию по музыке. С осени буду там учиться. Скажите, как вас зовут, и я вас разыщу, когда приеду.

Никто ему не поверил. Нина сказала, пусть морочит голову кому-нибудь другому.

– Кому – другому? – спросил на это Лесли. Фиона сказала, мол, Лесли там будет белой вороной. Полли сказала, что мальчикам из Уилтон-колледжа запрещают встречаться с городскими девочками.

– А я буду. Я не таковский. Все ходы-выходы разведаю, – пообещал Лесли. – Вот честное слово, разыщу вас. Какое сегодня число?

– Двадцать четвертое июня, – ответила Полли.

– Значит, двадцать четвертого сентября, – сказал Лесли. – Ну вот, дату назначили. Теперь скажите, где удобно встретиться.

– На ступеньках городского совета? – с сомнением протянула Фиона.

– Во сколько? – спросила Нина.

– Да уж, если даже мы хотим выставить себя на посмешище, все равно не стоит торчать на ступеньках весь день, – подхватила Полли. – Когда?

– Я тоже там торчать не собираюсь, – заверил их Лесли. – Вот что я вам скажу… Ой!

На кассовый столик оперся двумя узловатыми ладонями высокий человек, тоже в коричневом комбинезоне. Очки его зловеще блеснули в сторону Лесли. Лесли заерзал, вид у него стал совершенно раздавленный.

– Девочки, вы хотите что-то купить? – резко спросил мистер Пайпер.

Никто не сумел сообразить, что тут можно купить, хотя бы для виду. Нина сглотнула. Фиона уставилась в пол. Полли вытаращилась на мистера Пайпера. Да, мистер Пайпер в чем-то был поразительно похож на мистера Линна. Он был того же роста, с такими же поднятыми плечами и так же держал голову вперед. И лицо у него было очень похожее. Но этим, к облегчению Полли, сходство и исчерпывалось. Губы мистера Пайпера были надуты, выдавая вспыльчивость и уверенность в своей правоте. Морщины на лице говорили о вздорном характере, а глаза были темные. И волосы оказались седые и остриженные коротко, как у Нины.

– Ясно, – процедил он. – Тогда пошли вон отсюда. Знаю я вас. Мне в магазине такие девчонки не нужны!

Фиона залилась яркой отчаянной лиловой краской. Нина обиженно отлепилась от столика у кассы. Полли сказала:

– Мы просто разговаривали. Зачем вы грубите-то?

– Разговоры бывают разные, сама знаешь! – противным голосом произнес мистер Пайпер. – Пошли вон!

Они медленно-медленно потянулись к двери. Нина с большим самообладанием громко заметила:

– Полдвенадцатого – пора обедать!

И демонстративно поглядела на часы, на которых, по правде говоря, было без двадцати три. Лесли, скромно смотревший в стол, слегка кивнул.

– Пошли вон отсюда! – рявкнул мистер Пайпер.

Они выскочили на улицу, под палящее солнце. – Кошмарный человек! – сказала Фиона. Полли согласилась. Ей было неприятно думать, что мистер Пайпер – наполовину ее выдумка, хотя и шиворот-навыворот. А от того, как он был похож на мистера Линна, ее и вовсе мутило.

– Умно я придумала, правда? – сказала Нина. – Про время. Думаете, он…

В этот момент их разговор прервал мистер Партридж – его интересовало, куда это они запропастились, а ругался он еще противнее мистера Пайпера.

4

И стану я в твоих руках

Оленем быстроногим,

Но ты держи, не отпускай…

Тэмлейн[4]

Дэвид Брэгг ушел от Айви вскоре после того, как Полли исполнилось тринадцать. Полли узнала об этом, поскольку Айви в начале каникул явилась к бабушке и сама все рассказала.

– Я не говорю, что это ты во всем виновата, – сказала она Полли. – Но отчасти это произошло из-за тебя: ты хитрила и совала свой нос куда не следует. В результате я больше не могла ему доверять. Мне было нужно всего-то чуточку счастья для нас двоих, а теперь все кончено.

Полли поежилась. Память о поездке в Бристоль была еще болезненно свежа, и от нее Полли бросало в краску. Теперь она понимала: Айви не правдивее папы.

Примерно через час бабушка спросила:

– Ты больше ничего не хочешь сказать?

– Ну, теперь она может вернуться, – ответила Айви.

– Полли останется здесь, – отрезала бабушка. – Она моя дочь, – возразила Айви.

– И ты отправила ее в другой город, не проверив, есть ли ей там куда податься, – припечатала бабушка. – И при этом ни разу – ни разу! – не упомянула об этом сегодня. Даже не спросила, как она добралась обратно, ко мне. Айви, Полли останется здесь. Это мое последнее слово.

В то лето бабушка вообще была настроена воинственно. Она задалась целью оформить над Полли законное опекунство и чтобы и Редж, и Айви давали деньги на ее содержание. Словно маленькая армия из одного солдата, выступала она на битву с чиновниками, банками и юристами. И добивалась своего. Когда Полли с бабушкой вызвали на собеседование к очередному чиновнику, она услышала мужской голос из соседней комнаты:

– О боже, это же миссис Уиттакер! Не знаю, чего она там хочет, подпишите, пусть только уйдет!

После этого собеседования они пошли в кондитерскую – надо было себя вознаградить. Бабушка обожала себя вознаграждать. Они выпили кофе с пирожными, а Полли заказала еще и мороженое. После кофе из термоса Анны Эйбрахам Полли полюбила кофе. Тогда ей показалось, что это лучшее питье на свете, да и сейчас так казалось. Однако лучшей едой на свете она по-прежнему считала мороженое. И ее очень удивляло и огорчало, что запивать лучшую еду лучшим питьем, оказывается, довольно сложно.

– Ты такая щедрая, – сказала Полли бабушке: после поездки к отцу она стала очень остро все чувствовать. – Ведь ты же взяла меня на содержание.

– Ничего я не щедрая! – рассердилась бабушка. – Быть щедрым – значит давать другим то, что давать трудно. Когда я бросила преподавание, мне стало, в общем-то, нечего делать, вот я и начала подумывать, что никому не нужна. А теперь я нужна тебе. Это приятно, Полли.

– Спасибо. – Полли заставила горло сжаться от холода, съев ложку мороженого, потом расширила его, отпив горячего кофе, и спросила: – А почему тот человек в кабинете говорил «Подпишите, пусть только уйдет»?

Бабушка хихикнула.

– Помнишь, я недавно вернулась домой очень поздно? В тот день я устроила ему взбучку. Тоже мне: это запрещает, в том отказывает, на все остальное твердит «может быть». И я потеряла терпение. «Молодой человек, – говорю я ему, – пока вы не подпишете мне заявление, – а я обратилась к вам с совершенно разумной просьбой, – я буду сидеть здесь и не уйду». И так и сделала, – похвасталась бабушка. – Сидела напротив него и глядела. Не дала им вовремя закрыть контору.

Полли рассмеялась. Она будто наяву видела, как бабушка, несокрушимая и маленькая – теперь она была гораздо меньше Полли, – сидит в кабинете, заполнив его до предела силой личности и ясным, выматывающим душу взглядом.

– Долго продержался?

– Два с половиной часа, – сказала бабушка. – Крепкий орешек. Обычно двадцати минут хватает.

Полли снова рассмеялась и вдруг подняла голову, потому что на столик упала тень остановившегося рядом человека. Это был Себ. Он стоял и смотрел на нее, будто растерявшись; в руках он неловко сжимал фотоаппарат.

– Увидел тебя в окно кафе, – выдавил Себ. Он был высоченный, почти до потолка. Полли не знала, что сказать, кроме того, что на этот раз она уж точно ничего не нарушила. Кофейная чашка в ее руке задребезжала о блюдце.

– А я ее бабушка, – сказала бабушка. – Вы сядете или будете и дальше стоять столбом?

Тут Себ, очевидно, вспомнил, что обучен очень хорошим манерам. Он извинился перед бабушкой и, к изумлению Полли, грациозно уселся за стол. Однако, очутившись за столом, он отказался и от кофе, и от пирожных, и от мороженого. Полли на грани паники ломала себе голову, в чем же, по мнению мистера Лероя, она провинилась на этот раз.

– Расскажите нам о фотографии, – посоветовала бабушка Себу, отчего Полли виновато дернулась. – Вижу, у вас тут фотоаппарат.

Себ последовал ее совету. Он рассказал им о выдержке, об объективах, о марках фотокамер и разновидностях пленки. О вспышке, проявке и печати. Это была его последняя страсть. Полли, несмотря на испуг, смертельно заскучала. Наконец Себ повернулся к ней:

– На самом деле я зашел попросить разрешения тебя сфотографировать. Попозируешь мне на улице, ладно? Две минуты, не больше.

– И к тому же совсем не больно, – подхватила бабушка. – Что ж, мы уже поели. Пойдем на улицу, Полли, и покончим с этим делом.

Себ сфотографировал Полли у летней террасы кондитерской. Потом сфотографировал и бабушку, поскольку, как он выразился, у нее интересное лицо. Бабушка хмыкнула.

– Когда напечатаю, принесу показать, – пообещал Себ. – Ты ведь теперь живешь за несколько домов от нас, да?

Наконец он ушел. Полли поняла, что мистер Лерой по-прежнему не спускает с нее глаз, и дрожащим голосом спросила у бабушки:

– Что ему от нас понадобилось?

– Чудачка! – отозвалась бабушка. – Ты и понадобилась. Совсем вскружила голову бедному мальчику.

– Вряд ли, – буркнула Полли.

Однако, похоже, и вправду вскружила. Два дня спустя Себ явился к бабушке с фотографиями и проторчал там весь день, снабдив бабушку и Полли полной информацией об избранном методе проявки и печати. На этот раз он держался более раскованно. Заявил, что теперь предпочитает, чтобы его звали не Себ, а Себастьян, и что на следующий год будет сдавать экзамены повышенной сложности. Потом он намеревается стать адвокатом. Все время, пока говорил, он не сводил глаз с Полли. Полли тоже старалась держаться раскованно, но это довольно трудно сделать, когда тобой так сильно восхищается такой высокий, взрослый и элегантно одетый юноша.

Фотографии ей совсем не понравились. Себ перемудрил со светотенью, и от этого Полли с бабушкой стали похожи на двух седовласых ведьм.

– Понимаешь, – объяснил Себ Полли, – ты не красивая и не хорошенькая, но у тебя интересное лицо, и я подчеркнул все интересное.

– Мастер делать комплименты, ничего не скажешь! – воскликнула бабушка, когда он ушел. – Да, успех у девушек ему обеспечен! Моя красавица-внучка – интересная! Неслыханно!

– Он тебе не нравится, да? – возликовала Полли.

– Когда наш юный Себастьян обнаружит, что в мире есть и другие люди, кроме его особы, – ответила бабушка, – может быть, он станет и ничего. Правда, я не беспристрастна. Он же из Того Дома.

Бабушка всегда называла Хансдон-хаус «Тот Дом».

После этого Себ к ним зачастил на правах соседа. Такую цену пришлось платить за то, что Полли теперь жила у бабушки. Зато в остальном Полли у бабушки жилось великолепно. Бабушка была чудо. Недостатков у нее, насколько знала Полли, имелось всего два. Первый – неожиданный: бабушка боялась мелких зверьков. Трюфля, которая любила бабушку так же преданно, как и внучка, постоянно таскала ей мышей, лягушек и полевок и складывала к ее ногам. Каждый раз бабушка взбиралась на стул, визжала и звала Полли. Это неизменно изумляло и сердило Полли: такой бесстрашный человек, как бабушка, и вдруг стоит на стуле, подобрав юбку, и визжит при виде дохлой мышки.

– Не трогай ее! – кричала бабушка. – Только не убивай! Это душа какого-то покойника!

Полли злилась и недоумевала.

– Как я ее убью, если она и так уже душа покойника? – спрашивала она, бережно относя мышку или лягушку к окну.

– Все равно, – отвечала бабушка, не снисходя до объяснений. – Убрала?

– Да, – вздыхала Полли.

Это, разумеется, и был второй бабушкин недостаток: она была суеверной. Только из-за бабушкиного суеверия Полли по-прежнему носила опаловый кулон, хотя и знала, что мистер Лерой нашел способ его обойти. В тот единственный раз, когда Полли его сняла, бабушка ужасно переполошилась, и ради нее Полли снова надела кулон. Спорить с бабушкой по мистическим поводам было бесполезно. Суеверия пронизывали ее всю и проступали яркими красками – так проступают полоски на самых дорогих и вкусных леденцах.

Похоже, кулон даже Себа не смог отвадить. Себ заходил чуть ли не каждый день. К концу лета Полли перестала его бояться, зато он ей порядком надоел. Однажды днем они были в саду. Себ рассказывал ей об ужасах ломки, которая приключилась с ним, когда он бросил курить, и вдруг замолчал, схватил Полли в охапку и поцеловал ее. С Полли еще никто никогда ничего подобного не проделывал. «Надо было расспросить Нину», – смутно подумала она, когда они с Себом столкнулись лицами и у них словно бы перепутались носы. Полли хотела вывернуться, но Себ так тяжело и страстно дышал и в целом так наслаждался процессом, что в Полли опять пробудилось досадное мягкосердечие. Позволив ему прижаться ртом к ее губам, она стала размышлять о том, как положено держать глаза – закрытыми или открытыми, и в результате решила один открыть, а другой закрыть. «Ничего себе изобретение, – думала она. – Что только в этом люди находят?»

– Если хочешь, откажу ему от дома, – сказала бабушка, когда Полли вошла в дом, притворяясь, будто ничего не случилось. – Я бы и раньше его выставила, но надеялась, он тебя взбодрит.

– Я и так бодрая! – возразила Полли.

Ей было стыдно, что бабушка предложила разорвать отношения с Себом за нее. Только насчет бодрости бабушка догадалась верно. Видимо, бристольская история больно ранила Полли, и ей понадобилось много времени, чтобы ее пережить. Полли ни на чем не могла сосредоточиться, даже когда осенью пошла в школу.

Нина по-прежнему гонялась за мальчиками. Как выразилась Фиона, у Нины это была пожизненная страсть, однако ей удавалось параллельно с мальчиками увлекаться кучей разных разностей. В этом полугодии Нина увлеклась демонстрациями протеста. Права женщин, вивисекция, угнетение этнических меньшинств – Нина ходила на демонстрации по каждому поводу и с каждой приводила себе нового приятеля. Она постоянно пыталась затащить на демонстрацию и Полли с Фионой. В результате обе они решили, что она опять принялась за свое, когда однажды утром она подбежала к ним с криком:

– Ну как, идете к городскому совету или нет? – Против чего протестуем? – спросила Фиона. – Вот дура! – вспылила Нина. – Голова садовая! Мы же договорились встретиться там с тем мальчиком из Стоу-на-Излучине!

Полли с Фионой начисто забыли про Лесли. Фиона считала, что Лесли их просто разыграл. Полли тоже так думала, но при мысли о том, что она снова увидит Лесли, у нее сразу потеплело на душе. Она убедила Фиону, что три человека, болтающиеся битый час на ступенях городского совета, выглядят совсем не так глупо, как два и тем более один. И в конце концов они отправились туда все вместе.

Подходя к городскому совету, они внутренне готовились выглядеть глупо. Однако Лесли, к их изумлению, уже поджидал их. Он стоял на ступенях, и это зрелище было неожиданным во всех смыслах: одет он был в элегантный серый костюм с уилтонским галстуком, как и остальные мальчики из Уилтон-колледжа, а место буйной светлой шевелюры заняла короткая стрижка, приглаженная и аккуратная. Сережку-черепушку сменило маленькое золотое колечко в ухе.

При виде девочек Лесли удивился не меньше, чем они при виде его.

– Ну дела! А я-то был уверен – вы забудете! – воскликнул он.

Они смущенно вытаращились друг на друга, но тут Фиона, у которой тоже были проколоты уши, заметила колечко.

– Разве в Уилтон-колледже разрешают носить сережки? – удивилась она.

– Где там! – воскликнул Лесли. – Сплошные строгости. Но я решил обеспечить себе свободу действий, или как там говорится. Пока что никто не велел мне ее снять. В этом городе есть куда пойти?

Лед был разбит, и они пошли в «Голубую лагуну» поесть чипсов, оживленно болтая по дороге. Девочкам было страшно интересно, как устроен Уилтон-колледж изнутри. Лесли рассказал, что там все бетонное, отделано наподобие церкви, со стрельчатыми арками, и холодно, будто в могиле.

– Кроме актового зала – он весь из розового мрамора и в романском стиле, – сказал он.

Уроки оказались легкие, хотя учителя все до единого чокнутые. Труднее всего было ладить с другими мальчиками.

– При них я себя прямо мастодонтом чувствую, – пожаловался Лесли. – Наверное, когда сначала учишься в обычной школе вроде моей, быстрее взрослеешь, но все-таки ужасно достает, если над тобой все время смеются. – Заметив, как огорчилась Полли, Лесли добавил: – Да ничего, переживу, просто дурость ужасная. Все потому, что я на флейте играю. Обхохочешься, у меня ведь фамилия Пайпер, то есть Трубач.

– А я думала… – начала Полли.

Фиона тут же больно пнула ее в лодыжку и подалась вперед, чтобы сменить тему.

Однако Лесли и сам ловко сделал это.

– А ты в нашей школе знаменитость, слыхала? – спросил он у Полли. – Все говорят, наш староста в тебя втрескался. Лерой – знаешь такого? У него в комнате твое фото висит. Я сам видел. Полный кошмар, но это точно ты. Можно, я скажу, что мы с тобой знакомы? Это прибавит мне уйму очков.

Полли обнаружила, что Нина с Фионой глядят на нее с благоговением.

– А, Себ, – неприязненно буркнула она. – Да, я его знаю. А мы с тобой в самом деле знакомы, конечно скажи.

– Спасибо! – сказал Лесли, расцветая от благодарности. – Ну, теперь меня допустят в высшее общество! – похвалился он.

Полли с Фионой вскоре после этого встали и собрались идти. Нина сказала:

– Я вас догоню. Мне надо в туалет. А вы идите.

– Почему ты меня пнула? – спросила Полли по дороге в школу.

– Наверное, у него неполная семья, – ответила Фиона. – Он сразу помрачнел, я видела. По тебе знаю такое выражение. Иногда у тебя на лице написано: «Ну вот! Сейчас опять спросят!» А он славный, правда, этот Лесли? А ты действительно знакома с уилтонским старостой?

– Я знаю Себа Лероя, – отозвалась Полли. – Не знала, что он уилтонский староста.

В тот день Нина в школу не вернулась. Полли подозревала, что Лесли тоже. На следующий день весь Мэнор-Роуд так и гудел: оказывается, уилтонский староста влюблен в Полли Уиттакер! Полли донимали расспросами, правда это или нет. Саму Полли это жутко злило. Однако к Себу она стала относиться лучше.

На следующий день Полли пришла посылка, адрес на которой был написан незнакомым почерком. Внутри оказалось несколько кассет с музыкальными записями – Альбинони, Бах, Бетховен – и записка мелкими круглыми буковками:

Том считает, они тебе понравятся. Говорит, если нет, выбрось. Видимо, в тот насыщенный событиями вечер ты не погибла из-за Тома в автокатастрофе, иначе кто-нибудь да подал бы на него в суд. Наш цирк опять едет в турне! вот-вот отправляемся. Привет тебе от Сэма и Анны.

Твой Тан-Таре, он же Эд.

Полли украдкой – вдруг узнает мистер Лерой – одолжила у Фионы магнитофон и послушала кассеты. Оказалось, что без этой музыки она не может жить, и бабушка пообещала ей магнитофон на Рождество. А мистер Лерой ничего не сделал. Полли вздохнула с облегчением, а потом вздохнула еще раз: у нее словно упала с плеч гора, о которой она и не подозревала. Она вдруг снова смогла на чем-то сосредоточиться. Через неделю после прибытия кассет она впервые за несколько месяцев достала карту и рукопись под названием «Нигдешние сказания» и начала писать длинную продуманную повесть.

Сюжет развивался несколько иначе, чем намечала Полли. Она не забыла, каким презрением облил ее мистер Линн за воровство у Толкина, и решила дать волю воображению. Поначалу ей было известно только одно: это будет рассказ о том, как Геро стала помощницей Тан-Кула и как они вместе отправились искать Обайскую Кипту. В результате история разрослась до огромных размеров. Из нее отовсюду отпочковывались истории поменьше – подробные биографии каждого персонажа. Сама Геро стала принцессой, вынужденной бежать из отчего дома из-за козней, которые ей строила злая красавица-кузина. Тан-Кул нашел ее, когда она скиталась, переодетая мальчиком, и пригласил к себе в помощники, поскольку и сам принял за мальчика. После этого развернулся настоящий эпос. Полли писала его почти весь учебный год, чуть ли не до самого дня рождения, когда ей исполнилось четырнадцать, – с перерывами на разнообразные события настоящей жизни.

Причиной этих событий отчасти был Себ. Полли упорно пыталась от него отделаться или, по крайней мере, отвадить от привычки сгребать ее в охапку и целовать. Обращаться за помощью к бабушке Полли стеснялась. Но каждый раз, когда она сопротивлялась, Себ так огорчался, становился таким побитым и несчастным, что сердце Полли смягчалось и она не решалась дать Себу отставку.

– Не понимаю, как Нина это делает? – то и дело вздыхала она в разговорах с Фионой.

Нина постоянно давала отставку своим поклонникам, кроме разве что Лесли.

Лесли тоже поцеловал Полли, когда они праздновали Рождество у Фионы; его поцелуй, мягкий и влажный, понравился Полли гораздо больше, чем все эти пыхтения и хватания Себа, хотя придавать ему особое значение не стоило. Как выяснилось, Лесли обожал целоваться со всеми подряд. Примерно тогда же Фиона прозвала его Джорджи-Порджи – в честь героя детской песенки, который «был нахал и всех девчонок целовал». Похоже, в Уилтоне он вполне прижился. Полли спросила Себа, как там дела у Лесли, и тот несколько надменно признал, что этот Пайпер – весьма популярный паршивец.

На Рождество Полли пришла еще одна посылка с кассетами – «С любовью от „Дюма-квартета“», почерком Анны: Брамс, Верди, Вивальди. Анна указала свой обратный адрес, и Полли бережно его переписала, надеясь, что он ей еще понадобится. Через месяц пришли еще кассеты – Гайдн, Гендель, Глюк.

– Идет по алфавиту, как я погляжу, – заметила бабушка. – Что он, интересно, будет делать, когда дойдет до Яначека? Вернется к Баху?

Она не хуже внучки понимала, от кого эти кассеты.

Свой эпохальный труд Полли закончила летом. На следующий день после того, как она его дописала, ею овладела престранная смесь чувств: гордость достигнутым, тошнота при виде рукописи, радость, что все позади, и ощущение страшной пустоты. К вечеру пустота победила, и Полли принялась тщательно переписывать роман самым аккуратным почерком. В это тоже постоянно вмешивалась настоящая жизнь. Полли опять позвали в сборную по легкой атлетике, а еще она играла придворную даму в школьном спектакле. Ставили «Двенадцатую ночь» Шекспира. Полли не ожидала, что сюжет пьесы окажется настолько похож на историю Геро и Тан-Кула. Она многое бы дала за роль Виолы, но на нее назначили Кристи Джефферсон, и Полли утешалась переписыванием рукописи. Кстати, сам Шекспир воровал сюжеты где ни попадя – вот вам, мистер Линн! А ее история была ее собственной. Чем дольше Полли переписывала роман, тем больше он ей нравился. Некоторые отрывки были поистине хороши. Особенно тот эпизод, где Тан-Кул ранен в плечо и Геро делает ему перевязку. Она снимает с Тан-Кула доспехи и видит «гладкие могучие мышцы, переливающиеся под шелковой кожей спины». Чудесно! Иногда Полли восхищенно шептала на ходу эту фразу: «Под шелковой кожей спины!»

Она была чрезвычайно довольна этим отрывком, когда наконец закончила переписывать. Ох, как хорошо получилось! Полли положила рукопись в большой конверт и отправила Анне – с запиской, в которой просила передать ее Тому. «По-моему, я потеряла его адрес», – написала она, чтобы одурачить мистера Лероя. По той же причине она попросила Фиону надписать на конверте адрес Анны и отправить посылку. После чего стала ждать восторженных аплодисментов от мистера Линна.

Сначала долго ничего не происходило. А когда произошло, Полли поняла, что мистер Линн отнесся к ее рукописи крайне серьезно. Он отважился написать ей сам. Может быть, просто был где-то очень далеко. А может, и нет. Открытка пришла из Нью-Йорка. На ней стояло всего два слова:

СЕНТИМЕНТАЛЬНАЯ ЧУШЬ.

Т. Г. Л.

Полли возмущенно уставилась на открытку. Она глазам своим не верила.

– Что там, лапа? – спросила бабушка.

– Да так, ничего. Очередная открыточка от Линна, – горько отозвалась Полли. – Чтоб ему наступить на свою виолончель.

Она пошла в школу, кипя от ярости. В этот день она не стала обедать в школе, а сэкономленные деньги решила положить в особую баночку, где бабушка копила на телефон. Счета за телефонные разговоры бабушку очень огорчали. Днем Полли шла домой, по-прежнему кипя от ярости. «Не мог же он бросить супергеройство, – твердила она про себя. – Какая муха его укусила? Ему же это нравилось! Он же сам говорил, что ему не обойтись без этого!»

Себ перешел дорогу и попытался пристроиться рядом с Полли.

– Ай, отстань! – рявкнула Полли.

– Полли! Это на тебя непохоже! – обиженно проныл Себ.

Полли была страшно зла и страшно голодна, поэтому повернулась на каблуках и процедила:

– Похоже-похоже! Просто ты меня не знаешь! Я же попросила – отстань! Уходи и возвращайся через год. Я еще маленькая!

Себ застыл на месте и изумленно уставился на нее. Он разозлился не меньше Полли и так отчаянно старался взять себя в руки, что на миг стал вылитым мистером Лероем. И совсем как мистер Лерой проговорил:

– Ты об этом пожалеешь. И ушел.

Вернувшись домой, Полли и не вспомнила о Себе, разве что почувствовала некоторое облегчение: ведь она все-таки сумела дать ему отставку. Она положила деньги на обед в телефонную баночку и набрала номер мистера Линна. И попала на автоответчик, говоривший теперь старческим голосом, словно поцарапанная пластинка. Но Полли другого и не ожидала.

– Это Полли, – сухо сказала она. – Что это вы тут пишете «сентиментальная чушь»?

И бросила трубку.

Примерно в это же время Полли сняли с бега с препятствиями и перебросили на эстафету и бег на четыреста метров, а в спектакле в придачу к роли придворной дамы дали роль моряка. Еще примерно в это же время Айви принялась названивать Полли и рассказывать про своего нового жильца Кеннета Кертиса. До этого она поселила у себя двух девушек, но не нашла с ними общего языка. Айви хотела, чтобы Полли знала: с Кеннетом все иначе.

– У нас платонический союз, – сказала она, – зато теперь мне очень спокойно. Кажется, я все же сумею урвать себе кусочек счастья.

И пригласила Полли хотя бы зайти в гости. – Не вздумай, – сказала бабушка. Наконец в последнюю субботу перед днем рождения Полли пришло письмо из Лондона. Оно было написано угловатым летящим почерком Сэма Ренски.

Дорогая Полли!

Том советует тебе, по непонятным для меня причинам, изучить поверхность человеческой спины. Он уверяет, что тебе следует изучить еще много всего, однако это особенно вопиющий пример. Он предлагает тебе – так он говорит – пройтись этим летом по пляжу и понаблюдать за загорающими согражданами мужского пола. Там, говорит он, ты увидишь всевозможные спины – тощие, бугристые, с въевшейся грязью. Ты найдешь там желтизну, прыщи, угри, огромные поры и пучки волос. Меня уже мутит, но Том не унимается. Облупившуюся от загара кожу, волдыри, бородавки, нарывы, родинки, комариные укусы и обвисшие складки. Даже на спине, лишенной этих изъянов, как уверяет Том, крайне редко что-нибудь переливается, кроме, пожалуй, старых синяков, переливающихся всеми цветами радуги. Он с уверенностью заявляет, что на сотне ярдов спин среднестатистических загорающих сограждан ты не найдешь ни дюйма шелка и ни единой могучей мышцы. Надеюсь, ты понимаешь, к чему он клонит, а я вот не понимаю. Лично мне кажется, тебе нужно держаться подальше от пляжей.

Вечно твой

Сэм

От этого Полли разозлилась еще сильнее, а ведь думала, сильнее уже некуда. Она швырнула письмо в мусорное ведро и выскочила проветриться. Прошагав несколько кварталов в определенном направлении, Полли решила, что не послушает бабушкиных советов, а пойдет и навестит маму. Бедная Айви. Она заслуживает счастья.

– Ничего себе! – сказала Айви, открыв дверь. – Я-то думала, твоя бабушка тебя и на милю сюда не подпустит. Ну, заходи, раз пришла.

Это было не слишком гостеприимно, но Полли все равно вслед за Айви вошла в кухню. Новый жилец сидел за тем же плотным завтраком, каким Айви обычно кормила Дэвида. Это был тощий тихий человечек с жидковатыми волосами, зачесанными через макушку набок, чтобы казались погуще. Увидев Полли, он вскочил и так старался быть учтивым, что даже стул уронил от усердия.

– Кен, сядь, – успокоила его Айви. – Это всего-навсего Полли.

Кен виновато сел. Полли заметила у него сбоку на носу родинку с торчащим из нее пучком волос. Она невольно представила себе, как Кен выглядел бы на пляже. Зато Айви он, похоже, нравился. Полли с мамой сидели и светски болтали, пока Кен доедал свой завтрак. После чего Айви отправила его в гостиную за газетой, которая на самом деле лежала на соседнем стуле, – Полли ее видела.

Когда Кен, шаркая, удалился, Айви прошептала:

– Неужели ты уже и с ней поссорилась?

– Нет, – ответила Полли. – Нет, конечно! – Вечно ты со всеми ссоришься, Полли, – сказала Айви. – Это тебя просто преследует!

Полли попыталась возразить, но тут же закрыла рот – чуть ли не с хлопком, как бабушка. И позволила Айви договорить:

– Обратно я тебя не возьму, не рассчитывай. Я не собираюсь расстраивать Кена.

Когда Кен, шаркая, вернулся и сообщил, что газеты в гостиной нет, Полли поднялась. Кен, похоже, удивился. Полли вежливо попрощалась с Кеном – он тут был ни при чем – и ушла. Пока она брела к бабушкиному дому, ей стало казаться, будто она понимает, что имел в виду Том. На примере Айви ей стало понятно: ход мысли иных людей не имеет отношения к действительности, причем он не имеет отношения к действительности даже в геройских делах, которые сами не совсем действительность. Чтобы окончательно это уразуметь, Полли первым делом вытащила из мусорного ведра письмо Сэма и отряхнула с него чаинки. Вторым делом она достала оставшийся у нее черновик огромного романа и критически его перечитала.

Оказалось, Полли очень хорошо поняла, что имел в виду Том. От рукописи ее то и дело передергивало. А что самое удивительное, больше всего ее передергивало именно от тех мест, которые раньше ей сильнее всего нравились. Она была готова разорвать рукопись в клочки, но пожалела свой труд нескольких месяцев. Полли задумалась, как бы показать Тому, что она его поняла. На глаза ей попались билеты на «Двенадцатую ночь», валявшиеся на груде прочих школьных бумажек.

Она помедлила. Стоит ли рисковать? Вдруг мистер Лерой снова их накажет?

Не дав себе времени передумать, она схватила первые попавшиеся листки – требования к школьной форме, меню столовой, объявление о наборе в секцию плавания, расписание хора, распорядок Дня спорта, – сунула билеты в середину и запихнула все это в конверт. Может, все обойдется и мистер Лерой сочтет это макулатурой. Она надписала на конверте «Старой Прыщавой Спине» над адресом Сэма Ренски и отважно отправила письмо самолично.

На «Двенадцатую ночь» не пришел никто, кроме бабушки. Спектакль давали три вечера подряд, и Полли внимательно всматривалась в зрительный зал, но никого так и не увидела. Зато бабушке спектакль очень понравился, хотя от сквозняков в зале у нее приключился радикулит. На следующий день она еле двигалась. Однако клялась, что на школьный День спорта через неделю все равно придет, хоть на костылях.

– Бабушка, тебе необязательно ходить на все! – запротестовала Полли.

– Из всей твоей родни я одна интересуюсь твоей жизнью настолько, чтобы ходить на школьные мероприятия, вот и пойду! – отрезала бабушка.

Она твердо стояла на своем, и Полли сочла за лучшее не спорить. Однако День спорта оказался холодным и слякотным. Полли сделала еще одну попытку уговорить бабушку посидеть дома. Бабушка объявила ей войну. Она посмотрела на Полли тем самым взглядом, которым укрощала чиновников, и сказала:

– Это мой долг, Полли. Не спорь. Я надену шубу, возьму зонтик и приду посмотреть, как ты станешь чемпионкой. И хватит это обсуждать.

Бабушка преисполнилась небывалой свирепости – вот почему Полли всерьез забеспокоилась, когда днем она в школу не пришла. Несмотря на дождь, собралась изрядная толпа: родители, учителя, братья и сестры участников соревнований, рассредоточившихся по спортивному полю. Полли все надеялась, что бабушка просто затерялась в толпе. Однако бабушка, тем более в шубе, издалека бросалась в глаза, а особенно с зонтиком – зонтик у нее был очень большой и состоял из зеленых и белых клиньев. Сколько Полли ни вглядывалась, а зонтика не видела.

– Может, мне домой пойти? – спросила Полли Фиону, когда та помогала ей затянуть волосы в хвост тугой резинкой.

– Может, она села на автобус, а он сломался, – предположила Фиона. – А может быть, ее заслонил кто-нибудь высокий и толстый. Давай обойдем поле и посмотрим.

Они обежали поле, прикрывшись Фиониным дождевиком, чтобы не намочить тренировочные костюмы, но ни шубы, ни бело-зеленого зонтика не нашли. Полли была рада, что у нее есть такая подруга, как Фиона, – та вела себя очень разумно и старалась ее успокоить. У Полли даже живот подвело, и она твердила про себя: «Ну, если мистер Лерой сделал плохое бабушке, я пойду в Хансдон-хаус и убью его! Пойду и убью!»

– Если тебе надо домой, уйдешь после четырехсотметровки, – сказала Фиона, когда они стояли под дождем, прыгая с ноги на ногу, чтобы согреться. – Сначала надо победить в четырехсотметровке.

Полли сняла тренировочный костюм и понуро протопала к старту вместе с остальными бегунами. Она приняла позу «низкий старт» – колени и костяшки пальцев сразу намокли, дождь иголками колол ей руки и ноги – и в последний раз окинула поле встревоженным взглядом. И наконец-то увидела зонтик, далеко-далеко, у самых ворот. Под ним стояла бабушка, но держала его не она. Держал зонтик над ними обоими мистер Линн.

Раздался выстрел стартового пистолета, и Полли рванулась вперед. Учитывая все обстоятельства, она показала себя молодцом – пришла третьей. Однако скорость, с которой она пробежала дистанцию, была сущей ерундой по сравнению с тем, как она покрыла расстояние от финиша до ворот, на ходу срывая с волос тугую резинку. Резинка запуталась, и Полли содрала ее, только когда добежала до зонтика.

Теперь бабушка держала его одна. Мистер Линн исчез.

– Тут был Том, точно был! – закричала Полли. – Полли, набрось что-нибудь. Ты простудишься насмерть, – сказала бабушка. – Да, был, но остаться не мог. Квартет уезжает в Австралию. Вот, просил тебе передать. – Бабушка протянула Полли лист бумаги.

Полли выронила резинку, обмотанную тонкими серебристыми волосками, и медленно взяла бумагу. По ней барабанил дождь. Рисунок на бумаге набухал и расплывался от слез, которые Полли твердо решила не пускать наружу.

– Как твой радикулит? – спросила она, дожидаясь, пока перед глазами прояснится.

– Болит, но не сильно, спасибо, что поинтересовалась, – отозвалась бабушка.

Наконец Полли разглядела рисунок. Кенгуру в очках – Том нарисовал его очень похожим на себя самого. А мистер Лерой победил, причем без малейших усилий.

– Он думает, я дитя малое! – рассердилась Полли.

– Так ты и есть дитя малое, – ответила бабушка.

5

Побудь часок со мной вдвоем,

Да не робей, вставай с колен,

Но не целуй меня, мой Том,

Иль попадешь надолго в плен.

Томас Рифмач

Полли даже поежилась – туфли опять проехались по бабушкиному покрывалу, – вспомнив отчаянное одиночество, которое охватило ее в тот День спорта. После этого она всерьез настроилась взрослеть. И работала над этим весь следующий год. Бабушка относилась к ее затее с сочувствием, хотя и не без ехидства, – примерно как тогда на спортивном поле. «Не жди у моря погоды», – твердила она. Это, можно сказать, был бабушкин девиз. Не жди у моря погоды. Полли снова неловко поежилась. Теперь-то она видела, что именно это и сделала – ждала у моря погоды, а жизнь тем временем текла мимо. Вторых, скрытых воспоминаний у нее осталось всего на год. После этого память снова бежала по одной колее, и была она пустая до омерзения и вообще совсем другая.

Вот, например, Полли считала, будто познакомилась с Себом на той вечеринке у Фионы два года назад, и была уверена, что это подлинное воспоминание. А скрытая память настаивала: это чушь. Полли знала Себа с десяти лет. И он объявился сразу после Дня спорта – довольно скоро после того, как она велела ему отстать.

– Наверное, ты на самом деле злилась не на меня. Просто случилось еще что-нибудь, – сказал Себ, возникнув на пороге бабушкиного дома с коробкой шоколадных конфет в руках.

Это была правда, по крайней мере настолько правда, что в Полли опять пробудилось мягкосердечие.

А еще в той памяти, которая бежала по одной колее, вообще не было Лесли. Полли диву давалась, как ее угораздило забыть такую яркую личность. Лесли был мидлтонской знаменитостью. Похоже, Уилтон-колледж не мог удержать его в себе, как держал остальных мальчиков. Лесли вечно мелькал то здесь, то там и гонялся за девочками с тем же рвением, что Нина – за мальчиками. Естественно, их с Ниной орбиты то и дело пересекались, однако от его ухаживаний перепало и Полли. И Фионе тоже, хотя он ей быстро наскучил. Фиона сказала, мол, у нее и другой дичи хватает и вообще ей нужна свобода, чтобы померяться силами с Ниной, – это было по-честному, ведь Фиона теперь стала красивее самой Кристи Джефферсон, – а еще она считала Лесли слюнтяем. Она обзывала его Юбочником и Джорджи-Порджи и недоумевала, как его до сих пор не исключили из Уилтон-колледжа. Полли тоже недоумевала. На уроках он практически не появлялся. Бабушка объясняла все тем, что Лесли отлично играет на флейте. Школе выгодно его держать, говорила она, и дело либо в этом, либо он хитер и везуч, будто сам дьявол.

Полли склонялась ко второму варианту. Но потом услышала, как Лесли играет на флейте. Это было на рождественском концерте в Уилтон-колледже. Лесли поспорил с Полли и Ниной, что они струсят и не придут. Поэтому они тщательно нарядились и пришли. В случае Нины наряд предполагал зеленые волосы – Нинина мама давно махнула рукой на попытки влиять на дочкину внешность – и балахон из блестящей черно-оранжевой сетки, который притягивал к себе все взгляды в зале розового мрамора.

Лесли вышел на авансцену – вид у него был самый скромный и благонравный, а волосы красиво мерцали в свете софитов, – и заиграл. Музыка парила среди фальшивых романских колонн, дразнила, влекла, манила. Полли была зачарована. Она не знала, что в Лесли таятся такие глубины. Кроме того, у него был и другой талант – привлекать к себе внимание. Пока Лесли не кончил играть, Полли ни на кого больше не смотрела.

Потом, во время скрипичной пьесы, которая была куда скучнее, она увидела среди публики Себа. (Себ весь год болтался где-то рядом – так говорили Полли ее скрытые воспоминания: сначала сдавал экзамены повышенной сложности, чтобы его приняли в Оксфорд и Кембридж, потом гонял по всему Мидлтону на мопеде и скучал. В обоих циклах воспоминаний после этого он пропадал куда-то почти на два года, пока не объявился у Фионы, будучи уже на последнем курсе Лондонского университета.)

Себ сидел в противоположном конце зала. С ним была Лаурель. Увидев Лаурель, Полли вздрогнула. Потом опустила голову и посмотрела на них сквозь волосы, уповая на то, что Нинино одеяние не притянет к себе вместе с остальными взглядами и взгляд Себа и он не заметит ее. Почему-то Полли не могла вынести даже мысли о том, чтобы оказаться рядом с Лаурелью и говорить с ней, – и все равно ее одолевало тошнотворное любопытство. Она занавесилась волосами и стала разглядывать эту женщину.

Лаурель была красива. Теперь Полли видела то, чего не заметила в десять лет. Белокожая на грани бледности, большеглазая, с темными бровями и облаком светлых волос, Лаурель производила яркое впечатление. К тому же она была стройной и выглядела очень молодо. Чуть ли не ровесницей Нины. Себ склонился к Лаурели с крайне внимательным видом. Похоже, Лаурель была из тех, кому требуется особое внимание. Полли радовалась, что Себ занят и не замечает ее, и при этом вопреки всякой логике обижалась на него. Остаток концерта она никак не могла выбрать, радоваться ей или обижаться.

После концерта Лаурель направилась к сцене с кем-то там побеседовать и забрала Себа с собой. Полли с Ниной ушли, и Себ их не увидел.

– Жуткое местечко, – постановила Нина. – Сборище душных стариков. Зато Лесли – просто волшебный! Вот не знала, что Моцарт – это так сексуально!

Само собой, Нина страстно увлеклась Моцартом и взяла у Полли послушать все записи.

Когда Полли увидела Себа в следующий раз, она собиралась между делом упомянуть, что видела его с мачехой на концерте. Однако забыла это сделать, поскольку Себ с места в карьер заговорил о Томасе Линне.

– А старина Том неплохо устроился в Австралии, – сказал он. – Удивительно, кто бы мог подумать, что затея с квартетом у него получится. Мы-то всегда считали его безобидным дурачком.

С тех пор всякий раз, когда Полли виделась с Себом, он говорил что-нибудь про мистера Линна. Называл он его неизменно стариной Томом, очень пренебрежительно, и постоянно давал понять, что мнения он о нем невысокого, – зато по капле выдавал какие-то сведения. Полли жаждала этих капель. Писем из Австралии она не получала. Себ стал для нее единственным источником информации, и она жадно впитывала ее.

– Он, конечно, вечно болтался в доме, когда я был маленький и приезжал погостить, – сказал Себ, – и всегда обращался со мной по-хорошему, – наверное, ему у нас было скучно, – и лично я против него ничего не имею. А однажды он подарил мне классный фотоаппарат.

В другой раз Себ сказал Полли:

– Отлично помню, какой был скандал, когда старина Том решил профессионально играть на виолончели. Они с Лаурелью из-за этого и разошлись. Все, конечно, были на стороне Лаурели. «За деньги пиликать на здоровенной скрипке?! – говорили все. – Деньги тебе не нужны!» А он с этим своим туповатым видом твердил: «Дело не в деньгах» – и стоял на своем. Мой отец всегда говорит – старина Том упрямый как баран.

Однако обычно слова Себа относились к более недавним событиям. Например, теплым весенним деньком Себ заметил, что ко времени похорон старина Том был совсем на мели, а когда его заставили вернуть картины, и вовсе оказался по уши в долгах.

– Вот уж в своем репертуаре – так промахнуться! – сказал Себ. – Где еще найдешь такого олуха, который по ошибке прихватит Пикассо?

От стрекочущего смешка Себа Полли поежилась и сказала, что плохо себя чувствует. Вернулась к бабушке, села в своей комнате и стала смотреть на «Болиголов в огне». Тоже ведь украденная картина. Значит, мистер Линн был на ме ли – и все равно слал ей горы книг со всех концов страны. Потом она достала украденную фотографию и посмотрела на нее. Теперь, когда она хорошо знала Лесли, стало видно, что мальчик совсем на него не похож. Портрет был снят, когда мальчику было примерно столько же лет, сколько Лесли сейчас. «И я его, конечно, никогда не встречала, – подумала Полли. – Ну и суеверная же я была тогда – хуже бабушки!»

Почему-то после этого Полли перестало казаться, что хранить у себя фотографию – такое уж преступление. Она решила повесить ее на стену напротив «Болиголова в огне». «Пусть все мои преступления будут налицо», – думала Полли, вколачивая гвоздь. Однако, когда она взяла фотографию в руки и хотела повесить, ей вспомнился странный разговор, который она подслушала, когда украла ее. Мистер Лерой явно грозил мистеру Линну, и у Полли возникло ощущение, будто он ведет себя как хозяин мистера Линна. При этом в доме их не было – в этом Полли теперь не сомневалась. Они были в Лондоне или еще где-то, а она непостижимым образом подключилась к их разговору. И почему, интересно, мистер Линн никогда ничего не говорил о Лероях? Правда, он и про себя ничего не рассказывал.

Полли задумчиво повесила овальную рамку на гвоздь. Она была уверена, что мистер Линн уехал в Австралию не насовсем. Лерои захотят его вернуть. Зачем – неважно; в любом случае эта мысль совершенно ее не радовала.

Бабушка заметила фотографию, едва вошла к Полли в комнату.

– Это что-то новенькое, – сказала она и подошла посмотреть. – Хм, – протянула она. – А симпатичный был мальчик. Надо отдать ему должное.

– Кому отдать должное? – спросила Полли. – Твоему мистеру Линну, само собой, – ответила бабушка. – Я думала, ты поэтому ее взяла.

– Нет. Я взяла ее из суеверных соображений, – сказала Полли.

Она сильно сомневалась в бабушкиной правоте. Когда взрослеешь, очень меняешься, но разница между мистером Линном и мальчиком на фотографии была гораздо глубже. Полли вспомнила разные другие фотографии – бабушка-девочка, папа-мальчик. У бабушки и в детстве на лице было веселое, звонкое ехидство, а у папы – теперь-то Полли знала, что он за человек, – та самая сияющая, обманная улыбка, что и тогда, в Бристоле. А выражение лица у мальчика на фотографии было вообще не такое, как у мистера Линна. Будто он должен был развиваться в другом направлении – в сторону легкости и беспечности, – и стать кем-то вроде Лесли Пайпера.

Полли долго об этом думала. Потом тщательно нарисовала и вырезала бумажные очки. Сняла фотографию и пристроила очки мальчику на лицо. Очки оказались велики, но Полли все равно подвинула их на место ногтем, а потом маникюрной пилочкой осторожно приподняла под знакомым углом. Сомнений не оставалось.

– Может быть, это мистер Пайпер? – произнесла Полли.

Но нет. Мальчик был совершенно точно Томас Линн.

– Ужас какой! – громко воскликнула Полли. – Выходит, они заполучили его совсем маленьким! – И хлопнула себя ладонью по губам. Она не хотела говорить ничего такого, не только вслух, но и в мыслях, к тому же мистер Лерой мог ее подслушать. И она добавила нарочито легкомысленным тоном: – Впрочем, он уехал в Австралию, и теперь это неважно!

Однако для нее это было важно, и еще как. Вдумавшись, она поняла, что Себ, выдавая ей сведения про старину Тома, точно знал, где именно в Австралии тот находится. Когда она в следующий раз увидела Себа, то невинно спросила:

– А мистер Линн часто пишет твоим родителям?

Себ рассмеялся:

– Старина Том? Лаурель говорит, он под страхом смертной казни письма не напишет!

Полли, конечно, знала, что дело обстоит наоборот, но догадывалась, что Себ тоже не кривит душой, просто смотрит на все с другой стороны. А значит… У нее появилось по поводу мистера Линна сильное дурное предчувствие. Наверное, она знала это с самой первой встречи, но сейчас оно вынырнуло на поверхность. А раз вынырнув, больше не исчезло. Это предчувствие пронизывало все, как суеверия пронизывали всю бабушкину жизнь. К концу учебного года оно лишь сгустилось, словно грозовые тучи, и не отпускало Полли ни на экзаменах, ни на Дне спорта, ни даже на дне рождения, когда ей исполнилось пятнадцать лет, – сгустилось и предвещало бурю.

Вскоре после дня рождения Полли получила письмо от Анны.

Дорогая Полли!

Мы вернулись! И хотим кое-что тебе показать. Том говорит, на Лондонском шоссе есть паб под названием «Полторы мили», можем там поесть, а потом погулять. Нам подойдет следующая суббота, примерно в половине первого. Если сможешь прийти, не отвечай на письмо, а если не сможешь – предупреди. Если не сможешь, мы придумаем что-нибудь другое.

Всего наилучшего,

Анна

P. S. Эд просит тебя привести для него свою подружку. Он обожает свидания вслепую.

Нет нужды говорить, в какое лихорадочное волнение привело Полли это письмо. Правда, волнение это было со странным оттенком – примерно так бывает, когда тебе дарят на день рождения именно то, чего ждешь. Полли понимала, что ждала их возвращения под собиравшимися грозовыми тучами предчувствия и говорила себе, сама того не замечая: вот скоро они вернутся. Распечатав письмо, она первым делом с облегчением подумала: «Ага!»

Однако и лихорадочность была самая настоящая. Полли изо всех сил старалась не выдать волнения, когда приглашала Фиону. Зато ей удалось произнести нужным непринужденным тоном: «Слушай, я тут в субботу собираюсь погулять со славной компанией. Тебе интересно?» Полли не боялась, что Фиона ее не поймет, просто была настороже. Гордость, проснувшаяся в Бристоле, пробудилась снова, и Полли не могла вынести, чтобы кто-нибудь, кроме бабушки, догадался, как это для нее важно. Она твердо решила выглядеть на все сто. Дважды за неделю вымыла голову. Примеряла всевозможные платья, серьги и туфли, ей ничего не нравилось, и она примеряла другие, пока бабушка не взорвалась:

– Ну знаешь, Полли! Лучше жить в одном доме с Ниной, право слово! Кто отменил синюю джинсовку? Гораздо лучше одеться слишком скромно, чем расфуфыриться!

Бабушка оказалась права. Полли надела новые джинсы и тут же в этом убедилась. Одежда Геро. Она встревоженно оглядела себя в зеркало, из суеверных соображений отвергла зеленую кофточку и остановилась на простой чисто-белой рубашке. Лесли как-то сказал, что из-за серебристых волос Полли похожа на шведку. Может, и да. Она была довольно высокая, но не тощая – прошли те времена. За последний год Полли несколько округлилась. И даже если голодать до самой субботы, эффекта не будет. Придется довольствоваться тем, чтобы быть хорошенькой пышечкой. Да, Полли была хорошенькая и знала это. Но она отдала бы оба уха – и потом прятала бы пустые места под гривой, – лишь бы стать красивой, как Лаурель.

А в субботу утром Фиона позвонила и сказала, что слегла с ветрянкой.

– Ветрянка же только у маленьких бывает! – закричала Полли, не сдержав досады.

– Я ею в детстве не переболела, – резко ответила Фиона. – И вообще могла бы посочувствовать. У меня все жутко чешется, и я чувствую себя препаршиво. А выгляжу – просто кошмар! Жалко, что свидание вслепую сорвалось, но мой кавалер хлопнется в обморок, как только меня увидит. Пригласи Нину.

Полли не могла вынести и мысли о том, как Нина кокетничает с Эдом или разоряется про сексуальность Моцарта. Она сказала себе, что у Нины наверняка другие планы, и отправилась одна.

6

И стану я в твоих руках

Железом раскаленным,

Взовьюсь в руках твоих, Дженет,

Огнем неугасимым, —

Держи меня, не отпускай —

Ты будешь невредима.

Тэмлейн

Паб «Полторы мили» оказался на самой окраине Мидлтона, можно сказать уже за городом.

Перед ним был дворик в тени раскидистого старого дерева. Квартет сидел за столиком под деревом. «Очень деликатно с их стороны», – подумала Полли. Она-то уже приготовилась соврать, что ей восемнадцать.

Еще не дойдя до столика, Полли обнаружила, что за ним сидят шесть человек. Пока она соображала, как же так, от ее взгляда не ускользнуло, что квартет после Австралии выглядит загорелым и поздоровевшим. Том, вольготно развалившийся в кресле, был в новых очках, а волосы у него выгорели на солнце добела. Зеленая рубашка подчеркивала загар. Пятой была сидевшая рядом с ним Мэри Филдс. Шестым, рядом с Полли, как ни поразительно, оказался Лесли.

– Лесли! – воскликнула Полли, зайдя ему со спины. – Куда ни придешь – всюду ты!

Лесли обернулся и просиял. Все приветственно загалдели: «Привет, Полли!» Эд, подтянутый и кудрявый, вскочил и принес ей кресло. Сэм поднялся во весь рост, и улыбка у него была словно длинный коричневый мазок. Анна подбежала к Полли и обняла ее. Глаза у Анны были очень ясные и яркие, и на ней было темно-розовое платье, которое подчеркивало, что загорела она сильнее всех. Мэри Филдс с улыбкой сказала: «Ну, привет!» К тому времени, как Полли со всех сторон насовали всякой всячины – стакан сока, два пирога со свининой, рулет с сыром, чипсы, жареный лук и коктейльную вишенку, – она была на седьмом небе. Да, на седьмом небе, повторяла она про себя. Том не делал ничего, только коротко улыбнулся ей со своего места рядом с Мэри Филдс.

– Быстренько допивай сок, – сказал ей Эд. – Это всего лишь прикрытие для нарушения закона. У нас праздник.

– Поводов для праздника у нас два, – сказала Анна. – Первый – вот.

Она открыла сумку, вынула оттуда книгу и передала Полли.

– А второй – нам предложили записать пластинку! – сказал Сэм.

Ему это было так приятно, что таить новость дольше он не мог.

Полли поймала себя на шальной мысли: хорошо, что не случилось чего похуже.

– Наконец-то нас нашла слава! – сказал Эд. – Хотя бы чуточку. Кстати, не только слава, но и деньги.

– Это здорово, я за вас ужасно рада! – искренне сказала Полли.

Она посмотрела на книгу и ахнула. Книга называлась «Нигдешние сказания», а авторами ее значились Эдвард Дэвис, Томас Линн, Сэмюэль Ренски и Анна Эйбрахам. Обложка была дымчато-сине-зеленая с розовыми проблесками пламени, а на переднем плане красовался зловещий тощий силуэт сухого болиголова.

– А кто придумал обложку?

– Издатель, – ответила Анна. – Мы только сочинили рассказы.

Сэм с Эдом принялись наперебой рассказывать Полли, как им пришло в голову заняться сочинительством:

– Понимаешь, мы уйму времени проводили в разъездах, приходилось часами сидеть и ждать, вот мы и придумали рассказывать друг дружке всякие истории, чтобы скоротать время. Все началось с Тома. А может, с Анны? Короче говоря, записывать их предложил Том, это точно. Ну, мы и стали их записывать и читать вслух, и говорили друг дружке, где вышла полная ерунда, и переписывали, а Том печатал их на машинке. Потом, когда мы были в Нью-Йорке, Анна тайком от всех взяла и послала их в издательство. Когда нам сказали, что напечатают сборник, мы так и попадали!

Они гордо улыбались Полли, а та листала книжку.

– Вот было бы здорово прочитать, – сказала она. – Можно, я возьму ее ненадолго?

– Это твой экземпляр! – сказал Том. Он обратился к ней чуть ли не впервые за день. – Мы специально припасли.

– Само собой, при условии, что я не стану класть раскрытую книгу лицом вниз! – сказала Полли и впервые за день перехватила его взгляд. – Спасибо. Спасибо вам огромное!

Внимательно рассмотрев подарок, Полли обнаружила на титульном листе все четыре автографа. Она была тронута. Это была честь для нее.

– А теперь – праздновать, – сказал Эд. – У всех не налито? Отлично.

Они с Сэмом вытащили из тени под столом две бутылки шампанского. Лесли с ужасом и восторгом покосился на Полли. Они еще ни разу в жизни не пробовали шампанского. Самое большее, что доставалось Полли, – бокал-другой красного вина за рождественским ужином. По правде говоря, теперь, четыре года спустя, когда Полли с усилием выкопала в памяти этот эпизод, она дивилась, что потом так замечательно держалась. Она помнила, как Эд согнулся, извлекая пробку, как длинные кривоватые пальцы Сэма откупоривали вторую бутылку. Раздалось два коротких громких хлопка. Пробки взлетели в крону дерева. Сэм с Эдом, воровато озираясь, наполнили пенным шампанским стаканы Полли и Лесли, а потом выпрямились и с достоинством, не таясь, налили бокалы остальным. Из-за соседних столиков на них таращились.

Они выпили – за книгу, за пластинку, за Австралию. К этому времени в голове у Полли слегка поплыло. У Лесли, видимо, тоже: он даже сказал, мол, шампанское действует быстро. Полли помнила, что Анна передала по кругу австралийские фотографии. На некоторых из них было трудновато сосредоточиться.

– Те, на которых все размытые, не в фокусе и без голов, снимал Том, – сказал кто-то.

– Раньше я неплохо фотографировал, – печально признался Том. – Похоже, разучился.

Тут разговором завладела Мэри Филдс, которая, конечно, чувствовала себя немного не у дел – так с пьяной жалостью подумалось Полли. Оказалось, несколько лет назад она работала в Австралии медсестрой. Хотела купить там дом, но ее обжулили. Лесли и Полли были предоставлены друг другу. Сначала они просто развалились в креслах, улыбаясь. Полли помнила, как глядела снизу вверх на крупные листья и прослеживала в них массивный скелет ветвей. «Эти листья словно парят, – думала она. – Воплощенная музыка».

– Ты-то как тут оказался? – спросила она Лесли.

– Меня Том пригласил, – ответил Лесли. – За тобой приглядеть.

– За мной не надо приглядывать, – сказала Полли, ощутив болезненный укол обиды. – Кроме того, Тома ты совсем не знаешь.

– А вот и знаю, – лениво отозвался Лесли. – Он часто приходил к нам в лавку вдвоем с Мэри. Именно из-за него я и поступил в Уилтон. Том сказал, Себу Лерою в Уилтоне нравится, – он же вроде бы Себу родня?

Полли стала мучительно соображать, как принято называть пасынка бывшей жены, но тут Лесли улыбнулся ей сияющей, полной шампанского улыбкой:

– А мачеха Лероя, между прочим, – это что-то! – протянул он, с довольным видом глядя снизу вверх в листву.

– Ты и Лаурель знаешь? Не может быть! – воскликнула Полли.

Это вышло слишком громко. Она увидела, как Том на них покосился.

– Лаурель приглашала меня на чай, – похвалился Лесли и допил остатки шампанского.

Шампанское в бокале Полли превратилось в тепловатое слабое винцо. Она выпила его одним большим глотком.

– Фу!

Тут все собрались уходить. Стали подниматься и спорить, куда теперь. Эту часть Полли помнила смутно, но знала, что победила группировка, которую возглавляли Эд и Лесли.

– Это прямо здесь, за углом! – настаивали они.

Полли сосредоточенно убирала «Нигдешние сказания» в сумку. Она постоянно промахивалась и сумела-таки засунуть книгу на место, только когда все зашагали прочь и увлекли ее с собой. После этого они непонятным образом очутились на ярмарочной площади. Полли помнила, как воскликнула:

– Конечно! Мидлтонская ярмарка!

Острый аромат примятой травы и бензина немного отрезвил ее, а музыка, прорывавшаяся сквозь рокот грузовиков, опьянила вновь. На палящем солнце все казалось особенно отчетливым и непривычным.

Тут Полли обнаружила рядом Тома.

– Полли, – сказал он. – По-моему, ярмарка не лучшее место для нас с тобой. В свете последних событий.

– Каких последних событий? Бумажных чудовищ? – спросила Полли.

Все еще сквозь туман она различила, как Том кивнул. Полли намеревалась держаться отстраненно и высокомерно, однако кивок подтверждал, что у них и вправду есть общее прошлое и Том понимает это не хуже ее самой.

– Мне все равно, – сказала Полли и вдруг обхватила его выше локтя обеими руками. – Наплевать! Я ужасно рада вас видеть!

– Тем не менее… – начал Том.

Перед ними внезапно возникла Мэри Филдс – она хохотала:

– Том! Посмотри на себя! Вылитые папа с дочкой!

Том попытался осторожно высвободиться из рук Полли. Полли не особенно сопротивлялась, но и не хотела его выпускать.

– Хорошо. Мы сейчас, Мэри.

Мэри отошла и встала чуть в стороне, поджидая Тома.

– В таком случае, – сказал Том, отводя от себя руки Полли, – нам лучше держаться подальше от колеса обозрения и аттракциона «Осьминог». – И направился к Мэри.

Полли двинулась следом. Если она и запрещала себе снова вцепиться в Тома, то не слишком строго.

– Почему, почему, почему? Том, ну скажите, почему?

– Подумай – сама поймешь, – бросил Том через плечо.

Это был его отработанный прием – так он заставлял замолчать. Полли застыла на месте. Она смутно сознавала, что кругом висят гирлянды разноцветных лампочек, вращается что-то красное и золотое, скрипят механизмы, трещат выстрелы – и все это складывается в духовую музыку, которую никто не исполняет. Она была глубоко несчастна и словно бы выпала из всего вокруг, снова очутилась Нигде. Для Тома она значила не больше, чем мячик для пинг-понга, болтавшийся в фонтане поблизости.

Тут за ней прибежал Лесли. Это Том послал его разыскать и привести Полли. Полли вяло позволила взять себя за руку и потащить в круговерть всеобщего веселья. Ее одолела гордость, как когда-то из-за Джоанны, и она заставила себя яростно радоваться, натужно наслаждаться жизнью. Словно прижала фонтанчик ладонью. Анна с Сэмом пошли покататься на колесе обозрения. Лесли с Эдом вопили от восторга на «Осьминоге». Полли обошла площадь по кругу и натолкнулась на Себа. Небо вращалось над темной фигурой, но она сразу поняла – это Себ. «Да он же меня преследует», – подумала она.

– А, Себ, привет! – крикнула Полли, яростно обрадовавшись встрече.

– Привет, Себ, – сказал где-то рядом голос Тома. – Пошли с нами на автодром.

Кто-то заплатил кучу денег за то, чтобы все несколько раз прокатились на автодроме. Себ сошел с дистанции после первого круга. Необходимость сидеть, задрав коленки, в маленькой красненькой машинке ущемляла его достоинство. Остальные гоняли как сумасшедшие, визжали, улюлюкали, пока не кончились деньги. Полли устроила яростную дуэль с Лесли. Она носилась за ним по всей площадке, волосы у нее развевались, оба орали, и тут Лесли развернулся и вогнал ее прямехонько в Сэма. Полли стала преследовать Сэма и отвлеклась лишь на то, чтобы отвести душу и врезаться в Мэри, а потом помчалась за Анной, и в результате у нее заклинило колесо и она завертелась на месте, отчаянно призывая на помощь. Вызволил ее Эд, и тогда она погналась за ним, словно фурия. К Тому она не приближалась.

– Полли у нас натуральная амазонка! – сказал кто-то, когда машинки в последний раз заскрежетали и затихли. – Том и тот спокойнее водит!

Полли вышла с автодрома – коленки у нее подгибались – и неожиданно для себя побежала, хохоча, вместе со всеми на поиски дальнейших развлечений. Когда они вереницей вились среди ярмарочных палаток, Лесли крикнул:

– А пошли в туннель любви!

– Нет, – сказал Том.

Похоже, Лесли впервые столкнулся с неколебимым молчанием Тома. Он поморгал и тихонько крякнул, а потом отвернулся, очевидно не вполне поняв, что случилось. Правда, тревожило это его недолго. Почти сразу Лесли помчался по проходу между палатками к высокой фанерной крепости. У крепости, раскрашенной серыми и красными пятнами, были узкие стрельчатые окна и бастионы. У входа стоял фанерный Дракула.

– Замок ужасов! – кричал на бегу Лесли. – За мной!

Остальные, воодушевившись автодромом и шампанским, бросились следом. Эд кричал чуть ли не громче Лесли:

– Замок Тан-Кула! Это надо видеть! – отчего Анна согнулась от хохота.

Полли потянулась следом за остальными, но не слишком быстро. От отчаянных усилий сдержать фонтанчик горя в груди у нее ныло. Себ поймал ее сзади и обхватил руками:

– Попалась, Полл! Куда ломятся эти идиоты? – С Дракулой пообщаться, – отозвалась Полли. – Ты тоже иди.

– Ну уж нет, – сказал Себ. – Пошли-ка в туннель любви – ты да я да мы с тобой. Идем.

– Нет, спасибо. – Полли проскользнула под его рукой. – Я с ними. Это невежливо. – Вообще-то, так и было, хотя Полли искала всего лишь предлог. – Пошли лучше со мной в замок ужасов.

Но Себ туда не захотел. Полли оставила его, сердитого, на вытоптанной лужайке и побежала вслед за остальными в фанерный замок.

Они как раз туда входили. Кто-то уже купил ей билет. Полли следом за всеми юркнула под фанерную подъемную решетку в воротах и пробилась сквозь холщовый занавес внутрь, где все было залито зловещим красным светом. На нее, дробно стуча зубами, повалился скелет. Полли увернулась, смеясь, но смех вышел вымученный. Остальные были далеко впереди – спасибо Себу, – и она осталась одна. До нее доносились только возгласы и шаги по дощатому настилу. Полли протолкнулась за нитяную паутину, прошла мимо зарешеченного окна, из-за которого слышались механические стенания, – и там в углу высился Дракула. Клыки у него светились. Дракула был почти как настоящий. Полли остро ощутила, что ее все бросили, и поспешила в гущу звяканья, стонов и перестука, туда, где свет был тусклый и голубоватый. Отпрянула, ойкнув, от призрака.

– О, вот здорово! – с облегчением и удивлением сказал рядом Том. – Я уже решил, что потерялся.

Было довольно темно, но Полли видела голубоватые отблески у него на очках, видела знакомый наклон головы, когда он смотрел на нее. Фонтанчик горя норовил пробиться из-под ладони. Она прижала его сильнее.

– Как-то не очень убедительно, да? – сказала она, и ей стало тошно от собственного голоса.

– Не очень, но ведь кому понравится, если на ярмарке люди будут сходить с ума от ужаса, – сказал Том. – У тебя волосы нежно-голубые.

– На что не пойдешь, лишь бы свести вас с ума от ужаса, – сказала Полли. – Меня тут нет, это специальная здешняя галлюцинация.

Том хохотнул.

– Как-то не очень убедительно!

– Тьфу! – сказала Полли. – Один-ноль в вашу пользу.

Они прошли по дощатому помосту под загребущими руками еще двух призраков. Полли подумала: ну вот, Том снова заставил ее замолчать. Однако фонтанчик горя вроде бы утих. Вскоре Том сказал:

– Лесли, кажется, доволен жизнью. Как там у него дела в Уилтоне?

«Намек, – подумала Полли. – Каждой Полли по своему Лесли».

– Ничего, – ответила она, – когда не прогуливает. Себ говорит, он весьма популярный паршивец. Но поначалу ему было трудновато – он ведь не похож на остальных мальчиков.

– Этого я и опасался, – сказал Том. – Чувствовал некоторую свою ответственность. Я сказал Эдне, что там хорошо поставлено музыкальное образование, но и думать не мог, что она воспримет это серьезно. Мне-то там было худо, когда Лаурель меня туда отправила.

– Лаурель вас туда отправила?! – изумилась Полли.

Их снова опутала нитяная паутина. Пробиться сквозь нее оказалось трудновато. Ну, на этот раз уж точно наступило молчание, решила Полли, однако Том, тускло-голубой и запыхавшийся из-за паутины, ответил:

– Родители у меня умерли, у нас ничего не было. Меня опекал городской совет, а Лаурель, можно сказать, усыновила меня. Я понимаю, каково пришлось Лесли.

«Надо же, со мной откровенничают, – подумала Полли. – Прощальный дар». Она выпуталась из паутины и повернулась посмотреть, как будет пробиваться Том. Рядом клацнуло. Полли почудилось, будто пустые доспехи, занесшие топор в железном кулаке, сейчас бросятся на нее. Но она-то знала, что топор вовремя остановится, и не стала обращать внимания.

– Лесли покрепче, чем…

– Берегись! – заорал Том и выдрался из паутины.

Полли резко обернулась и увидела, что доспехи и вправду надвигаются на нее, а с другой стороны тоже раздалось клацанье. После этого все произошло невероятно быстро, и память об этом слилась в один клацающий голубой вихрь. Полли помнила, как сильно пнула ближайшие доспехи и те качнулись назад. Особенно ей запомнился прохладный ветер на лице, когда топор просвистел мимо. А еще – гулкий, словно гонг, перезвон, когда она пинала доспехи. Но главное воспоминание – Том, залитый тускло-голубым светом, с трудом удерживает руку вторых доспехов, которая механически поднимается и опускается, поднимается и опускается, и топор со скрежетом проходит у самых его волос.

Полли подбежала к Тому и примерилась пнуть вторые доспехи. Том закричал:

– Не дури! – и пнул ее саму в бедро. Полли покачнулась и упала в клацающий голубой вихрь – что-то летело с потолка, а первые доспехи снова занесли топор. Полли в ужасе откатилась в сторону, оглушенная металлическим грохотом. Первым, что она увидела после этого, была подъемная решетка, которая обрушилась из-под сводов и придавила Тома. Из-за решетки он не мог пошевелиться, а первые доспехи уже опустили топор. Полли это почувствовала, когда Том дернулся, пока она пыталась поднять решетку с заостренными прутьями с его спины. Как она сама вскочила на ноги, Полли не помнила. Раз – и она уже тянет решетку вверх.

– Сними это с меня! – сказал Том.

– Я и снимаю! – рявкнула Полли в ответ. «Большая удача, что я сильная и спортивная», – подумала она и при этом умудрилась подхватить его очки и сунуть в карман. Механизм вдавливал решетку вниз все сильнее и сильнее. Полли так напрягалась, чтобы удержать ее, что вся дрожала. Том лежал ничком у ее ног, и это придало ей сил – она чуть-чуть приподняла решетку, он откатился в сторону, и железные острия глубоко вонзились в пол.

– Господи боже мой! – проговорила Полли. Том лежал, уткнувшись лицом в согнутый локоть. В голубом свете по спине его зеленой рубашки медленно расползалось черное блестящее пятно.

– Давай выбираться, – сказал Том, – пока на нас еще что-нибудь не рухнуло.

Полли дико заозиралась. Прямо перед ее глазами голубой полумрак прорезала полоска света. Полли ощупала фанерный щит. Она помнила, как сказала: «Сюда» – и принялась бешено пинать стену и дергать фанеру. В конце концов ей удалось отодрать край целого листа, и внутрь хлынул слепящий солнечный свет. Полли налегла сильнее и оторвала лист почти целиком. Том поднялся на ноги, и Полли неведомо как помогла ему спрыгнуть и мягко приземлиться в нескольких футах внизу на вытоптанную траву, где пахло бензином и рокотали грузовики.

На лужайке Том опустился на колени и согнулся пополам, шепотом ругаясь. В дневном свете пятно на спине оказалось красным.

– У вас кровь! – завопила Полли, перекрикивая рокот. – Много!

– Совпадает с ощущениями, – ответил Том. – Больно – адски. Можешь снять рубашку и посмотреть?

– Да.

Полли совсем не хотелось этого делать, но она помогла ему вытащить одну руку из рукава и потом робко взялась за воротник. Рубашку пришлось отлеплять. От этого у Полли заныли зубы и по спине пробежали мурашки от страха. Кровь все текла и текла, и Полли с ужасом подумала: вдруг только рубашка его и держит и он сейчас развалится?!

Пока она отлепляла рубашку, Том проговорил сдавленным голосом, сквозь зубы:

– Сейчас ты увидишь, как выглядит человеческая спина.

– Молчали бы, – отозвалась Полли. – Скажете тоже! Я вижу спины каждый раз, когда хожу купаться!

Ей удалось стянуть рубашку вниз, она увидела, что наделали решетка с топором, и больше ни о чем не могла думать. Ее затрясло, она стиснула в руках рубашку, не зная, надо ли зажимать огромные сочащиеся порезы или, наоборот, нельзя. Ей казалось, что у нее вот-вот выпадут все зубы. Еще на спине были густо-малиновые вмятины, – наверное, они жутко болели.

– Том, на вид просто кошмар!

– А уцелевшие места по краям? – спросил Том почти весело.

– Загорелые, и мышцы у вас есть, между прочим, – ответила Полли. – Я не знаю, что делать!

Вокруг на траве столпились чьи-то ноги. Эд воскликнул:

– Мама дорогая! Значит, вот что это был за грохот!

Анна упала на колени рядом с Полли – она хотела выяснить, что случилось. Сэм крепко взял Полли под локоть и поднял на ноги.

– Ты-то как? Что стряслось?

– Это… – начала Полли, но Том не дал ей договорить.

– Вот что бывает за виолончельную игру в Австралии, – заявил он.

– Что он городит? – спросил Эд.

– Ничего, – ответила Полли. – Это подъемная решетка, она упала на него.

– Опять Лерой, – вздохнула Анна. – Полли, пожалуйста, сбегай найди Мэри. Она же медсестра. Я к таким ранам и прикасаться боюсь.

– Лучше бы найти врача или вызвать «скорую», – сказал Сэм.

Они с Полли бросились в разные стороны. Том крикнул им вслед колючим голосом, полным боли:

– И Лесли! Разыщите Лесли! Мне надо поговорить с Лесли, обязательно!

На бегу Полли слышала, как Анна нежно успокаивает Тома. Они были на задах ярмарки, среди фургонов на огромных колесах, синего мазутного дыма и холщовых задних стен палаток. Полли решила, что искать Мэри имеет смысл у настоящего выхода из замка ужасов. Нырнула в ближайший проход, который, по ее мнению, вел на центральную площадь ярмарки, и проскочила мимо оглушительно ревущего грузовика. Сразу за проходом стояли Себ и мистер Лерой. Полли увидела обоих в профиль – они ссорились – и поспешно юркнула обратно.

– …этого делать! Есть способы и получше! – Себ едва не визжал. Голос у него срывался, как у Тома.

А мистер Лерой утробно ревел:

– Чтобы спасти нашу шкуру! Вот зачем! Полли сбежала оттуда, нашла другой проход и скользнула в него. У замка ужасов собралась толпа зевак, в основном злых и напуганных. Какой-то местный начальник размахивал руками и кричал:

– Я же говорю, вам ничего не грозит! Ни-чего-шень-ки!

Мэри, стоявшая в задних рядах толпы, обернулась и увидела Полли. Раздражение на ее лице сменилось ужасом.

– Полли! Ты вся в крови!

Полли опустила глаза – перед белой рубашки и несколько прядей волос были испачканы ярко-красным.

– Это кровь Тома, – выдохнула она. – Бегите скорее. На него решетка рухнула.

Мэри твердой рукой обхватила ее за плечи.

– Спокойно, спокойно, – сказала она. – Отведи меня туда. Все будет хорошо.

Вот такая она была, Мэри. Добрая, хотя они с Полли друг другу не нравились.

До Тома они добирались дольше, чем хотелось Полли. У нее совершенно некстати разболелись нога и бок в том месте, куда пнул ее Том. Мэри помогла Полли прохромать обратно на зады ярмарки, а когда они пришли, оказалось, от них уже нет никакого проку. На лужайке стояла «скорая» с синей мигалкой наверху. Двое врачей из «скорой» заканчивали мазать Тому спину мазью. Остальные стояли и смотрели, в том числе Лесли, у которого, как и у Анны, вид был бледный. «Скорую», похоже, вызвал именно Лесли.

Том мерно ругался. Лицо у него было странное. Полли вспомнила про очки, подхромала поближе и отдала ему. Он нацепил их, не меняя позы – он сидел на траве, согнувшись, – и стал ругаться дальше. Лицо у него было странное даже в очках. Оно стало непонятного цвета, не белого, как ожидала Полли, а скорее землистого, а когда врачи помогли Тому подняться на ноги, цвет стал еще непонятнее.

– Ну, сэр, вставайте, вставайте… Сможете сами забраться в машину?

Сэм рядом с Полли шепнул Эду:

– Вот зараза. У нас же запись во вторник.

– Я тоже об этом думаю, – ответил Эд. – Придется отменить. В таком состоянии он играть не сможет.

Том умудрился их подслушать – сквозь собственную ругань и увещевания врачей, сквозь шум ярмарки и рокот тяжелых грузовиков. Он обернулся и крикнул через плечо:

– Я вам отменю! Или сам сыграю, или пригласите Доусетта либо еще кого-нибудь! Анна, ты слышишь? Не смейте отменять запись! А ты, Лесли, – добавил он, обернувшись через другое плечо, – не забудь, что я тебе говорил!

– Вот раскомандовался, да? – сказал Лесли Полли, когда двери «скорой» закрылись.

– Дурак ты желторотый, ему же больно! – рявкнула Мэри.

Насколько Полли помнила, после этого Мэри страшно рассердилась – ей надо было выпустить пар. Она накричала на Анну, Сэма и Эда, требуя, чтобы они подали в суд на дирекцию ярмарки за преступную халатность. Они только пожимали плечами, и Мэри от этого сердилась еще сильнее.

– Хотите – подадим, – сказала наконец Анна в тщетной попытке ее умиротворить. – Но я готова спорить: никаких улик мы не найдем.

Полли поняла, что имела в виду Анна, когда пошла посмотреть на то место, где она пробилась наружу из замка ужасов, и не увидела ничего, кроме гладкой крашеной стены, – ни следа оторванного листа фанеры.

7

Тогда сказал ей милый брат

Коварные слова:

Ступай-ка в Картерхолл, Дженет,

Там есть одна трава…

Тэмлейн[5]

Эд отвез Лесли и Полли к бабушке, а все прочие на железном коне Тома помчались в больницу. Анна пообещала позвонить, как только что-нибудь станет известно.

Бабушка пошла наверх прилечь. Полли и Лесли сели в гостиной на диван, включили телевизор и стали ждать, когда позвонит Анна. Обоим было не по себе, и они обхватили друг дружку руками, прижались головой к голове и невидящими глазами уставились в экран, где показывали крикет. Полли все вспоминала голубое клацанье и как она отчаянно пыталась поднять решетку, которая упорно опускалась вниз. Лесли очень утешал ее, но теперь фонтанчик горя внутри было не заткнуть. Он жил своей жизнью и бил сильнее прежнего.

– Ненавижу Мэри Филдс, – заявил вдруг Лесли. – Впервые в жизни ненавижу девушку.

– Я тоже, – призналась Полли. – Лесли, те пустые доспехи…

– Я видел, – сказал Лесли. – Я шел следом и был прямо за паутиной, но тут вы заговорили обо мне, и я не стал подавать голос. Поэтому я и вызвал «скорую» так быстро. Вернулся ко входу. Честно тебе скажу, я был уверен, что ему досталось гораздо сильнее, чем оказалось.

– Он… он… – снова начала Полли.

– Вообще уцелел бы, если бы сидел смирно, – договорил за нее Лесли. – Те двое пришли по твою душу, да? Наверное, запрограммированные, как роботы.

– Да, – кивнула Полли.

Она пыталась убедить себя, будто мистер Лерой, как всегда, хотел одновременно навредить и Полли, и квартету, но на этот раз ей самой в это не верилось. Да, Лесли говорил истинную правду.

Они еще немного поглядели на экран и на крикет.

– Странные дела творятся, – произнес наконец Лесли обиженным голосом. – Не понимаю насчет Тома. Он все время ходил к нам в лавку – мама говорила. И каждый раз, когда он приходил, дядя Том прятался в задней комнате и не показывался, пока Том не уйдет. С чего бы? Пойми меня правильно. Я ничего против Тома не имею. Он мне даже нравится, хотя не его дело предупреждать меня насчет миссис Лерой – вот как сейчас. Он из-за нее крепко разозлился, честное слово.

Полли вздохнула.

– Лаурель – его бывшая жена. Лесли, он знает, что говорит.

– Ага! – воскликнул Лесли. – Значит, ему положено ее не выносить! Вот где собака зарыта!

Тут спустилась бабушка, и они попили чаю. Анна позвонила только через два часа, примерно тогда, когда Лесли неловко признался, что ему пора обратно в школу, а то не успеет на перекличку.

– У Тома все хорошо, – доложила Анна. – На порезы наложили швы, похоже, врачи считают, что они только выглядели страшно, а на самом деле ничего. Накачали болеутоляющими и отпустили – все равно он отказывался оставаться в больнице до завтра. Ему на неделю запретили играть, но он и об этом слышать не хочет. Говорит, раз Сэм смог отыграть концерт, когда Том сбил его машиной, значит и он сможет записываться во вторник. В общем, волноваться не нужно. Сейчас мы все у Мэри Филдс, она очень заботливая, даже неожиданно. Особенно если учесть, что Том как начал ругаться, так с тех пор и не унимается.

– Ну, тогда все нормально, – уныло сказал Лесли и собрался уходить.

Приблизительно так же уныло чувствовала себя и Полли. Во всем ощущалась какая-то завершенность и монотонность. Фонтанчик горя накатил на эту монотонность приливной волной. Почти неделю Полли плавала в ней, будто труп. Она даже Фионе пожаловаться не могла: Фиона совсем разболелась и была не в состоянии разговаривать.

Себ явился в следующую субботу, когда бабушка отдыхала. Полли была не в настроении с ним видеться, но сказать ему об этом оказалось непросто. Она предложила пройтись или заглянуть к Нине – что угодно, лишь бы не оставаться с ним наедине. Но Себ плюхнулся на диван и вяло ухмыльнулся. Это означало, что он велит ей подсесть к нему и подвергнуться поцелуям, а этого Полли не хотела.

– Ой, да ладно тебе! – сказал Себ.

Полли почувствовала себя злюкой и ломакой. – Нет настроения, – объяснила она, стараясь говорить добрым голосом.

Себ со вздохом уставился в потолок.

– Я слыхал, старина Том основательно влип, – заметил он.

– Что?! – ахнула Полли.

– На него же вроде рухнула декорация на Мидлтонской ярмарке, – сказал Себ.

– А, ну да, – выдавила Полли. – Но… все ведь обошлось, правда?

– Здоров как бык, – бодро отозвался Себ. – Последние новости: записывает пластинку в Лондоне, по данным из достоверных источников.

От облегчения у Полли внутри стало тихо и пусто – зря она опять выставила себя дурочкой.

– Какие еще достоверные источники? Кто тебе постоянно докладывает про Тома?

– Отец, – ответил Себ.

Полли сама не ожидала, что ее внезапно и яростно охватит жгучее желание немедленно, срочно, прямо сейчас выяснить наконец все и сразу.

– Да уж, твой отец шпионит за Томом круглые сутки! Себ, зачем ему это понадобилось? Зачем?

Себ пожал плечами:

– А я откуда знаю? Может, ревнует.

– Ерунда! – воскликнула Полли. – Точно ерунда, иначе он не делал бы мне гадостей каждый раз, когда я всего-навсего вижусь с Томом! А он делает мне гадости, сам знаешь! Это-то уж точно не из ревности. Тогда почему?

– Понятия не имею, – ответил Себ и украдкой зевнул. – Наверное, все началось, когда я был еще маленький и ничего не понимал.

– Неужели даже не догадываешься? – в бешенстве закричала Полли.

Себ повернул голову и удивленно посмотрел на нее.

– Похоже, тебе и правда хочется все выяснить. К сожалению, я не имею об этом ни малейшего представления. Не можешь удержаться – спроси старину Тома. Он-то уж точно знает.

– Он не говорит, – сердито ответила Полли. – Я тебя предупреждал, он упрямый, – сказал Себ. – Но ты, наверное, знаешь, как это обойти. Спрашивать можно по-всякому. Хочешь все выведать – задай правильный вопрос, извернись, чтобы он не мог не ответить.

Полли почувствовала неимоверное облегчение, от которого у нее потемнело в глазах, и неимоверную благодарность. И даже чуть было сама, по своей воле не подсела к Себу на диван и не позволила себя целовать. Но тут Себ рывком поднялся, сказал, что теперь уже он не в настроении, и они пошли гулять.

И Полли задала Тому правильный вопрос примерно через месяц, который она провела в таких метаниях, терзаниях и душевной боли, каких раньше не знала. Жуткое было время, со всех сторон жуткое. Фиона еще не поправилась. После ветрянки у нее начался опоясывающий лишай, и она проболела все лето. Полли была вынуждена довольствоваться обществом Нины, а оно ей теперь совсем не нравилось. Бабушка слегла с сильной простудой. А Айви позвонила и заявила, что Кен стал очень скрытным и она убеждена, что он ее обманывает.

– Мама, опять ты за свое! – разозлилась Полли, которой и без того было худо.

– Да, опять, – ответила Айви. – Наверное, это судьба. Сначала я не понимала, что происходит, ведь Кен по натуре тихоня, но ты знаешь…

– Я не про то, – перебила ее Полли. – Мама, ведь это уже третий раз!

– Да, третий, – сказала Айви. – А я-то думала, три – счастливое число и на этот раз мне обязательно перепадет капелька счастья, но…

– Мама! – Полли едва не кричала. – Ты хорошо подумала? Может, виноват вовсе не бедный тихоня Кен. Ты не думала, что дело в тебе?

Айви издала возмущенный возглас и бросила трубку.

– В тебе, в тебе, – сказала Полли гудкам и тоже повесила трубку.

Фонтанчик горя за этот месяц из потопа превратился в водопад. Мощные струи понемногу придавливали Полли ко дну. Она сопротивлялась – барахталась, пыталась выплыть, ловила скользкие мысли, отчаянно цеплялась пальцами за шаткие представления. Ее стремительно тянуло вниз, и, чтобы не тонуть так быстро, она даже пошла за советом к Нине.

– Есть одна штука, которую мне делать не следует, – сказала она Нине. – Но если я этого не сделаю, то кое в чем не разберусь и не смогу помочь одному человеку. Думаешь, мне все равно нельзя это делать?

– Ух ты! – восхитилась Нина. И рассмеялась низким грудным смехом, который старательно выработала вместо захлебывающегося хихиканья. – Если ты имеешь в виду то, о чем я думаю, – почему бы и нет? Что в этом плохого? Почему нельзя во всем разобраться на собственном опыте?

Полли это едва не убедило. Но не совсем. Ей показалось, что Нина имеет в виду что-то другое. В попытке ухватиться за последнюю травинку на крутом склоне под водопадом Полли прочитала книгу, которую сочинил квартет, – «Нигдешние сказания». Раньше она ее не читала, потому что фонтанчик горя не давал ни на чем сосредоточиться.

Однако ничего полезного для себя Полли в книге не нашла. Да, книга ей понравилась, но не помогла. Рассказы Сэма были надуманные, претенциозные и жалкие, все про каких-то изворотливых, но несчастных чудовищ. У Анны получилось бесхитростно и страшно: она написала два рассказа о привидениях. Один из них и назывался «Болиголов в огне» – теперь, четыре года спустя, Полли это точно помнила. Оба рассказа Эда были научно-фантастические. Один – про марсиан, а второй – как раз тот, что назывался «Заново», про человека, который изменил прошлое и в результате приобрел два набора воспоминаний. Полли он понравился еще меньше остальных.

А у Тома оба рассказа были про Обайскую Кипту. «Он прямо-таки одержим ею», – подумала Полли. Первый рассказ был смешной и напомнил ей про великана в супермаркете. В нем Обайская Кипта была штуковиной вроде плечиков для одежды с подписанным на них именем владельца, она появлялась в самых неожиданных местах и навлекала на владельца всяческие неприятности, как тот ни старался от нее избавиться; в конце концов она испортила аудиенцию у королевы, и королева приказала ее сжечь. Во втором рассказе Обайская Кипта представала в куда более зловещем виде. Она приносила беду, но никто не знал, что она собой представляет, и никто никогда ее не видел. Когда Полли читала рассказы, она слышала голос Тома и вспоминала его неряшливо отпечатанные на машинке письма. Этот рассказ заставил ее выпустить из рук последнюю травинку и скатиться по крутому склону. Она решила последовать совету Себа. И последовала – это она помнила.

Только вот что именно она сделала?

Часть четвертая

Нигде

Presto molto agitato

1

Когда бы знала, что тебя

Придет спасать Дженет —

Еще вчера бы отдала

Тебя я Сатане!

Тэмлейн[6]

Четыре года спустя Полли сидела на кровати и, не веря своим глазам, рассматривала книгу в ее теперешнем виде. Похоже, от прежней в ней сохранился только рисунок на обложке. Название стало другим, рассказы тоже были другие, а авторами значились шесть человек, о которых Полли в жизни не слышала. Она посмотрела на титульный лист – никаких автографов. Лишь один из рассказов присутствовал в обоих наборах воспоминаний – да-да, тот самый… Полли нашла содержание. «Заново», – прочитала она. Автор – Анна Эйбрахам.

Анна Эйбрахам!

– Но это был рассказ Эда! – воскликнула Полли. – Я точно помню… Или нет?

Она медленно повернула голову и посмотрела через плечо на противоположную стену, где она совершенно точно вбила гвоздь, чтобы повесить украденную фотографию. Гвоздь был на месте. На нем висели все медали, которые Полли получила за легкую атлетику в школе. И никакой фотографии. Полли подошла поближе и посмотрела – не было даже темного следа на обоях от маленькой фотографии в овальной рамке.

Полли бросилась к старому деревянному сундучку, где хранились ее важные бумаги, и принялась лихорадочно вытаскивать их оттуда. Может, фотография здесь? И вообще, должна быть еще старая папка с пятью раскрашенными солдатиками и детскими рисунками, изображающими мускулистых чудовищ. Должны быть еще две фотографии – ее и бабушкина, на которых они похожи на седовласых ведьм и щурятся на солнце. Должна быть карта Нигдешней страны, куча недописанных рассказов про Геро и Тан-Кула, одна толстая законченная рукопись – и письма, открытки и снова письма. Должно быть скверно напечатанное письмо про великана в супермаркете.

Ничего этого в сундучке не оказалось. Полли вытаскивала оттуда одну за другой кипы бумаг и, просмотрев и обнаружив, что это опять не то, расшвыривала по полу вокруг. Это были разные рассказы и письма от Фионы, от папы, от тети Мод. Целая пачка писем от Себа. «Полли, любовь моя, – гласило верхнее, – ты ведешь себя нелогично. Я же просто говорю, что, когда ты поедешь в Оксфорд, у тебя наверняка появятся знакомые-мужчины, а я не хотел бы в тебе сомневаться. Почему ты отказываешься объявить о помолвке?..» Полли с досадливым возгласом отбросила их в сторону и закопалась еще глубже. Аттестат об окончании средней школы, аттестат о сдаче экзаменов повышенной сложности, какие-то детские рассказики, рисунки (совсем неплохие и, наоборот, совсем плохие), фотография со школьного спектакля «Двенадцатая ночь», школьные табели, свидетельство о рождении… Все. Полли царапнула по дну – под ногти набилась пыль. Ничего нет.

Она опустилась на колени посреди бумажных груд.

– Было! Ведь было же! Что случилось?! Когда она видела все это в последний раз?

Еще до того, как оборвались ее скрытые воспоминания. Похоже, последний раз был именно тогда, когда она достала украденную фотографию и повесила ее на гвоздь. Без малого пять лет назад. Полли это проверила – пробежалась по простым одинарным воспоминаниям последних четырех лет. Первой, конечно, шла поразительная выходка Фионы, потом экзамены на аттестат, экзамены повышенной сложности, потом они с Фионой решили поступать в Оксфорд и Кембридж… Знакомство с Себом. Первый курс колледжа. Полли складывала документы в сундучок, не глядя, и никогда их не разбирала. А теперь у нее, выходит, нет никаких доказательств, что Томас Линн и в самом деле существовал. Но ведь и в эти годы, годы простых одинарных воспоминаний, в ее жизни было много того, чему она могла научиться только у него: паническая боязнь впасть в сентиментальность, бешенство при виде раскрытой книги, лежащей лицом вниз… Полли привыкла думать, будто научилась этому от бабушки, – выходит, она заблуждалась целых четыре года! Что произошло? Что она сделала? Из-за чего Том исчез, не оставив ни единого следа?

Пришла бабушка, позевывая после дневного сна.

– Полли, лапа, ты не видела Трюфлю? Пора… – Тут она увидела разбросанные бумаги и пустые чемоданы. – Я думала, ты собираешься.

– Отвлеклась. Вроде бы Трюфля недавно была в доме, – ответила Полли.

Не успела она договорить, как Трюфля, несколько раздобревшая за последние годы, услышала свое имя и выскользнула у Полли из-под кровати. Она прошла к бабушке, лавируя среди разбросанных бумаг с достоинством львицы. Маленькой черно-белой львицы. Бабушка, поседевшая и еще больше усохшая, держалась примерно с тем же достоинством. Маленькая седая герцогиня неведомого герцогства, подумала Полли, наблюдая, как бабушка скованно наклоняется и нежно манит к себе Трюфлю.

– Иди сюда, моя прелесть. Пора перекусить. – Бабушка, ты помнишь мистера Линна?

– Кого? Нет, пожалуй, не помню.

– Да нет же, бабушка, должна помнить! Томас Линн. Виолончелист.

– Не припомню никого по имени Томас Линн, кто играл бы на виолончели. Идем, Трюфля.

Трюфля прыгнула бабушке на руки – это потребовало некоторых усилий с обеих сторон. Бабушка выпрямилась, бормоча что-то о вкусной рыбке на ужин.

«И правда не помнит, – подумала Полли. – И я не помню! Как так вышло?»

– Томас Линн, бабушка. Я познакомилась с ним, когда пролезла на похороны в Хансдонхаус.

– В Тот Дом?! – Бабушка резко развернулась к Полли. На ее заострившемся старушечьем лице появилось странное выражение – увидев такое лицо у кого угодно, кроме бабушки, Полли решила бы, что этот человек слегка не в себе. – Что ты делала в Том Доме? Я о нем знать не знаю!

– Он называется Хансдон-хаус, бабушка, – повторила Полли. – Все ты знаешь. Себ оттуда. И мистер Линн тоже.

– Знать ничего не знаю, – отрезала бабушка с тем же выражением.

Неужели она все-таки слабеет умом, испугалась Полли. Что тогда делать?!

– Полли, я прожила здесь уже тридцать лет, – проговорила бабушка, – и мне известно только одно. Каждые девять лет на Хеллоуин по этой дороге из Хансдон-хауса проходит похоронная процессия. Старая миссис Оукс говорила мне, что каждые восемьдесят один год это женщина и ее хоронят в самый Хеллоуин. Во все остальные разы это мужчина и его хоронят на следующий день.

Полли похолодела с ног до головы, волосы у нее встали дыбом, она приподнялась на коленях и уставилась на бабушку. Трюфля сообразила, что ужин откладывается по непонятной причине, и принялась возмущенно ерзать. А бабушка, обычно потакавшая малейшим Трюфлиным капризам, похоже, и не заметила.

– Миссис Оукс? – переспросила Полли в отчаянной надежде вывести разговор обратно на уровень нормальности. – Та, которая Зараза? Или Заноза?..

– Я говорю об их матери, – ответила бабушка. – Скажи я тебе, что за твари живут в Том Доме, ты бы подняла меня на смех. Вот только теперь они наловчились делать так, чтобы никто ничего не рассказывал.

Тут, к великому облегчению Полли, бабушку отвлекла Трюфля – она вывернулась и спрыгнула на пол. К бабушке мигом вернулось привычное выражение обладательницы острейшего ума.

– Кормить ее пора, эту кошку, – сказала она и вслед за Трюфлей двинулась вниз.

Полли вскочила и побежала за ними. Бабушка стояла у кухонной раковины и резала ножницами дорогую камбалу, а Трюфля торчала на разделочном столе рядом с ней и громко вопила, задрав хвост. Трюфле всегда доставалось все самое лучшее, и она следила, чтобы ей это давали строго по расписанию.

– Я сделала мистеру Линну что-то ужасное, – сказала Полли, – и он ушел.

Бабушка – щелк-щелк-щелк ножницами – отозвалась:

– Ну, жалеть тебя я не стану. Мне твой Себ никогда не нравился.

– Я не про Себа, – сказала Полли. – Бабушка, я про Томаса Линна.

– Не знаю такого.

Щелк, сказали ножницы.

– Я же тебе говорю, – не отступила Полли. – Я сделала что-то ужасное – и теперь не помню, что именно.

– Тогда подумай хорошенько, – сказала бабушка.

Щелк-щелк.

– Я не могу…

– «Не могу» обычно значит «не хочу», особенно когда все настолько плохо, – ответила бабушка. – Ну вот, держи, Трюфля. Вкусная рыбка.

Она подтолкнула к Трюфле блюдце с рыбой. Трюфля хищно наклонила голову и стала заглатывать рыбу – клац, клац зубами.

– Бабушка, когда ты говоришь пословицами, с тобой невозможно иметь дело, – простонала Полли. – Ты ничего не слышишь.

– Я тебя слышала, – сказала бабушка. – Если ты зарыла что-то в голове, сама и выкапывай, а я тебе ничем не смогу помочь, ясно?

Полли вздохнула. Трюфля припала к столу, разгрызая рыбу боковыми зубами.

– Может, пойти спросить у мамы, вдруг она помнит.

– Давай. Все равно тебе надо зайти к ней перед отъездом.

В последнее время бабушка стала внимательно следить, чтобы Полли регулярно навещала Айви.

– Только возвращайся поскорее, тебе надо собираться, – добавила бабушка вслед Полли. – Нехорошо, если ты завтра заставишь мистера Перкса ждать.

Полли вышла под желтеющие деревья и повернула направо – куда проворней обычного. Хансдон-хаус, спрятавшийся в конце улицы под осенней листвой, прямо-таки напирал сзади. У Полли не бывало подобного ощущения уже несколько лет.

Она шла по знакомой дороге – следить, куда идешь, не было нужды – и чувствовала себя тоненьким кожаным мешочком в виде человека, туго набитым воспоминаниями. Картины, поразительный конь, Стоу-на-Излучине, квартет, репетирующий в полуподвале с зелеными стенами, фонтанчик горького горя на Мидлтонской ярмарке. Оно было как вчера, это горе. В некотором смысле оно и было вчера – из-за пустого провала посередине. Фонтанчик горя забил снова, такой же сильный, словно и не было этих четырех лет, но теперь он стал другим из-за того, что Полли сделала через месяц после Мидлтонской ярмарки, стал настойчивым и гневным. Полли было так больно, что она отвела взгляд при виде влюбленной парочки, скакавшей по тротуару навстречу.

Однако она волей-неволей рассмотрела их, хотя и уставилась в забор. Они шли обнявшись, толкали друг дружку из стороны в сторону и хохотали. Да, такую девицу не проглядишь: она была в чем-то блестящем, зелено-фиолетовом. И волосы в бордовый выкрасила. Полли старательно не смотрела, как девица пихнула своего спутника чуть ли не на мостовую. «Нина Каррингтон, – подумала она в который уже раз, – с очередным приятелем». Этот парень был красивый, кудрявый и светловолосый.

Тут Полли повернулась и посмотрела на них. С Ниной был Лесли.

– Привет, Нина! – окликнула ее Полли.

Нина приостановилась, вцепившись своему спутнику выше локтя обеими руками в блестящих зеленых перчатках, и взглянула на Полли удивленно и неприязненно.

– А, привет, – бросила она и потянула Лесли дальше.

Однако Лесли полностью соответствовал скрытым воспоминаниям Полли. Он вывернул шею и оглядел Полли поверх бордовых Нининых кудрей. И широко улыбнулся ей.

– Как зовут твою подружку? – спросил он Нину.

Полли было очевидно, что он не имеет ни малейшего представления, кто она такая.

– Полли Уиттакер, – отозвалась Нина. – И она мне не подружка. Она у нас интеллектуалка.

– Ой, Нина, да ладно тебе! – сказала Полли. – Мы же сто лет друг друга знаем.

Нина навалилась на Лесли, чтобы он шел дальше.

– Правда? – холодно осведомилась она. – Да ты с начальной школы ни разу ко мне и не подошла. Откуда столь внезапный интерес?

Это полностью соответствовало простым одинарным воспоминаниям Полли. Да и сама Полли так думала и именно поэтому едва не прошла мимо, не заговорив. Нине, конечно, было обидно – и стало еще обиднее, когда Лесли улыбнулся Полли.

– А я Лесли, – сказал он. – Ты в Мидлтоне живешь, да, Полли?

Полли кивнула:

– У самого Хансдон-хауса. Ты Лероев знаешь?

– Лероев?..

Лицо Лесли вдруг словно высветилось розовым прожектором. «А ведь заставить Лесли покраснеть – задачка не из простых», – подумала Полли.

– Ну, немного, – признался он.

Однако распространяться об этом ему было неловко, и он обмяк и позволил Нине утащить себя прочь от Полли.

«Вот зараза, – подумала Полли. – Слишком уж хорошо получилось!»

– Лесли! – крикнула она ему вслед. – Если ты знаешь Лероев, то наверняка знаешь и Тома!

Порозовевшее лицо Лесли обернулось к ней. – Нет, кажется, не знаю. Как там его, говоришь?..

– Томас Линн! – сказала Полли.

Тут Нина тоже обернулась.

– От-ва-ли, – прорычала она.

Лесли мотал головой – было видно, что он не притворяется. Да, Томаса Линна он не знал, как не знал и саму Полли.

– Ладно, неважно! – крикнула Полли, и парочка, толкаясь, пихаясь и хохоча, двинулась дальше по улице.

Полли побрела в противоположную сторону, охваченная гулким пустым ужасом. Настоящая жизнь, еще вчера казавшаяся уютной, скучноватой, заурядной, оказалась на поверку совсем не настоящей. Сплошные декорации. Нина должна знать Полли. Лесли тоже. Что же прячется там, за декорациями?

Полли дошла до улицы, где раньше жила. Раскидистое дерево на противоположной стороне, под которым когда-то прятался Себ, спилили. Интересно, когда именно? Дом Айви пора было красить, и срочно. Это Полли тоже заметила только сейчас. Внутри дом был еще запущеннее; почти все обои в цветочек из детства Полли остались на месте, но выгорели и пошли пятнами. Полли прошла через маленькую грязную кухню и обнаружила Айви в гостиной – та бесцельно смотрела телевизор. В последнее время лицо у Айви обрюзгло, она располнела. На работу она в тот день не ходила, это было видно по старому, засаленному теплому халату, на отекших – тоже за последнее время – ногах красовались мужские тапки. Однако за прической Айви все еще следила, по крайней мере накрутила волосы на бигуди.

Полли, в глазах которой Айви оставалась молодой и хорошенькой мамой из раннего детства, застыла на месте. «Ничего себе, – подумала она. – Мама превратилась в Эдну, как я ее себе представляла!»

– Мама! Ты не заболела?

Айви обернулась; обеими руками, очень неухоженными, она держала кружку с чаем.

– А, это ты. Там остался чай, если хочешь, налей себе. – Она кивнула на чайник, стоявший на полу у ее ног. – Я не болею. Не беспокойся за меня. Опять нервы, вот и все.

Полли пошла за чашкой, твердя себе: это не настоящая Айви. Настоящая Айви – та, которую помнила Полли, – была проворная, энергичная, следила за домом, следила за собой, отчаянно старалась наладить жизнь после развода. В последнее время они с мамой привязались друг к другу. Жизнь круто обошлась с Айви.

– Я завтра уезжаю в колледж, – произнесла Полли, вернувшись и наливая себе чаю.

Приходилось повышать голос: телевизор у Айви работал очень громко.

– Отлично. Поезжай, разбазаривай время на никому не нужные книжки, – процедила Айви своим обычным мрачным тоном, будто констатировала факт. – Проматывай деньги налогоплательщиков. Гуляй со своим надутым приятелем, а обо мне и не думай. Не вспоминай, как я сижу здесь в четырех стенах – сплошные нервы, – а ведь новый жилец уже начал меня обманывать, и ни одна живая душа не поможет мне в беде!

«Она вечно это твердит», – подумала Полли. И привычно взяла себя в руки, чтобы выслушать Айви с сочувствием.

– Мне всего-то нужно было капельку счастья, – завела свое Айви. – В этом мире за него надо бороться, хвататься за него. Счастье само к тебе не придет. Я думала, на этот раз я его нашла, – но он стал очень скрытным, Полли!

Полли поймала себя на том, что сидит и внимательно слушает. А ведь это полнейшая чушь. И всегда была чушь.

– Мама, ну честное слово! Эти твои поиски счастья! – Чтобы произнести это легко и добродушно, Полли пришлось так напрячься, что у нее затряслись руки, сжимающие чашку. – Счастье – не материальный предмет. Нельзя хвататься за него руками, будто это чашка с чаем. Это вопрос отношения, чувства…

– Счастливой себя чувствуешь, когда все идет хорошо! – возразила Айви. – А мне всегото и нужно, что своя личная капелька счастья. Она всем полагается. Мне чужого не надо!

– Кто сказал, будто она тебе полагается? – Полли не сдержала раздражения. – По какому такому закону?

– Я и сказала, – ответила Айви. – И нет никакого закона, вот потому-то я и вынуждена бороться за него и брать своими руками. А ты всегда была против меня, – добавила она, словно произнесла общеизвестную истину. – Приходишь сюда, только когда тебе что-то нужно. Что тебе понадобилось на этот раз?

«Мама не виновата», – сказала себе Полли. И, стараясь говорить по-прежнему легко и с сочувствием, стиснула чашку в ладонях.

– Знаешь, мама, в чем твоя беда? Ты жадная, не хочешь делиться счастьем. А мне от тебя очень редко бывает что-то нужно. Вообще-то, сегодня я впервые обращаюсь к тебе за помощью, да и то прошу всего лишь ответить на вопрос. Мама, ты помнишь мистера Линна?

– Мистера Линна? Это еще кто такой? – отозвалась Айви.

– Один человек, которого я знала, когда была маленькая. Он играл на виолончели и все время присылал мне книги.

– А, из этих, – сказала Айви. – Твои мистеры Никто. Ты вечно все выдумывала. Выдумаешь что-нибудь, а потом веришь, да так, что я боялась, не повредилась ли ты в уме. Никогда не забуду, как ты вбила себе в голову, будто бедный Дэвид Брэгг шлет тебе подарки, хотя на самом деле это был твой отец. Я, конечно, давно тебя простила. Но из-за этого ты выбила счастье у меня из рук.

– Книги присылал мне не папа, – раздельно проговорила Полли.

– Ну, значит, действительно Дэвид, – рассеянно протянула Айви. – Какая разница?

– Нет, – сказала Полли. – Это был мистер Линн.

– Брось! – Айви невесело усмехнулась. – Ты его сочинила!

Полли поднялась, поставила чашку на ручку кресла – осторожно, чтобы не упала. Вдруг мистер Лерой добрался до Айви, когда мистер Линн прислал «Золотую ветвь»? Неужели мама стала такой из-за мистера Лероя? Это была ужасная мысль – ведь Полли, получается, тоже в этом виновата, пусть и косвенно.

– Взгляни на себя, – по-прежнему рассеянно проговорила Айви. – Начиталась книжек, вот и ходишь в розовых очках. Не можешь взглянуть в лицо настоящей жизни, а я могу. Видишь мир в искаженном свете…

Полли ахнула.

– Спасибо, мама. Знаешь, ты сама делаешь так, что тебе трудно посочувствовать. До свидания.

– Уже уходишь? – вскинулась Айви. – Чем я заслужила подобное обращение? Где это тебя так ждут?

– Нигде, – не раздумывая, бросила Полли. Услышав собственный ответ, она даже рассмеялась – и кинулась к выходу. Айви крикнула ей в спину:

– Вот что получается, когда тратишь деньги на высшее образование!

Полли побежала со всех ног, лишь бы больше ничего не слышать. «Нет, нет! – думала она, захлопывая заднюю дверь. – Я не сочинила мистера Линна, конечно нет, – или все-таки сочинила? Хотя, если подумать, это самый естественный поступок для одинокого ребенка. Особенно когда ребенок несчастлив и понимает, что его родители разводятся».

«Если так, у меня выдумался очень диковинный набор событий», – возразила Полли самой себе.

«Диковинный, но не невероятный», – неохотно признала она.

Сама не зная почему, она свернула к «Розе и короне» – дорогой, по которой частенько бегала с секретными записочками Дэвида Брэгга. Вот она, «Роза и корона», и вот он, мистер О’Кифи, стоит, прислонившись к стене, все как всегда. «Он что, вообще никогда отсюда не уходит?» – удивилась Полли. И сам мистер О’Кифи был как всегда: такой же неопрятный, такой же тощий, в той же позорно-грязной шляпе, только еще поубавилось зубов в широкой улыбке, которой он ее приветствовал.

– Здравствуй-здравствуй, солнце мое! Давненько не носила ты мне записочек. С тех пор как ты приходила сюда в последний раз, ты превратилась в настоящую взрослую красавицу. А волосы-то у тебя прежние! Само очарование. Мне они по ночам снятся!

– Ох, спасибо… и правда давненько, – растерялась Полли: на такой теплый прием она не рассчитывала. – Как у вас дела, мистер О’Кифи?

Дела у него шли хорошо – так он сказал. Грех жаловаться. А как дела у Полли? Полли рассказала, что живет теперь у бабушки, и тут мистер О’Кифи поинтересовался, с чем, собственно, она пришла.

– Мистер О’Кифи, вы знаете, как найти Дэвида Брэгга?

Глаза у мистера О’Кифи разбежались по небритым закоулкам лица, а потом пристально уставились на нее.

– Знаю. Но послушайся моего совета. Не тот он человек, солнце мое, к которому можно обратиться, если попадешь в беду.

– Я… ну… Мне просто надо кое-что у него спросить, – выдохнула Полли. – А почему…

Мистер О’Кифи резко вскинул ко рту тощий кулак, изображая, как человек опрокидывает в себя рюмку спиртного. И подмигнул – медленно и грустно.

– Хуже меня, – признался он. – Не надо встречаться с ним, солнце мое. Никому хорошо не будет – ни тебе, ни ему.

– Ну, тогда… тогда дайте мне его телефон, пожалуйста, – попросила Полли.

Мистер О’Кифи пытался ее отговорить, однако не стал притворяться, будто не знает телефона. В конце концов он вручил ей старую букмекерскую квитанцию и карандаш и продиктовал номер, а Полли записала его, прижав квитанцию к стене «Розы и короны». Вернув карандаш, она жарко поблагодарила мистера О’Кифи.

– Эй, постой! Зачем ты это делаешь? – воскликнул он.

Полли обернулась и вопросительно взглянула на него.

– Не надо так улыбаться каждому встречному-поперечному, – посоветовал мистер О’Кифи. – У тебя доброе сердце, не ровен час кто-нибудь из нас, парней, не совладает с искушением!

Полли рассмеялась, уповая на то, что такого ответа он и ждет, и побежала к ближайшей телефонной будке. Набирая номер, Полли увидела свое отражение в стекле и подумала: не напрасно мистер О’Кифи решил, что она попала в беду! Лицо у нее было белое, напряженное, отчаянное.

Дэвид взял трубку; голос у него был сиплый от выпивки.

– Это Полли Уит…

– Полли!!! – завопил Дэвид. – Сколько лет, сколько зим! Когда бишь я нацеливал на тебя окуляры?.. – Он еще сильнее засипел и стал запинаться, припоминая, при каких обстоятельствах видел Полли в последний раз. – Живешь у бабушки, да? Славная старушка.

– Да, это точно, – ответила Полли. – Послушайте, Дэвид, возможно, вопрос покажется вам странным, но вы помните, что кто-то все время присылал мне книги…

– А Айви подумала, будто это я, – перебил ее Дэвид. – Нет, это был не я. Прекрасно помню. Я всегда питал к тебе слабость. Ты была очаровательная, добрая девочка, Полли. Сколько тебе сейчас? Пятнадцать, шестнадцать?

– Девятнадцать, – ответила Полли и пресекла его излияния по поводу быстротекущего времени, спросив: – Как вы считаете, кто мне присылал эти книги?

– Помнится, Айви говорила, что твой отец, – отозвался Дэвид. – Запутанная история. А ты вроде говорила, нет, не он… Всегда был склонен верить тебе, а не Айви. Ты для меня была воплощенная совесть. Заходи, поболтаем. Завтра. Завтра сделаю над собой усилие и буду трезвый. Дай слово, что придешь!

– Я завтра уезжаю в колледж, – сказала Полли. – Если хотите, зайду, когда приеду на Рождество. Я не говорила, что книги были от мис тера Линна?

– Имен и фамилий не помню. Но если книги были не от твоего отца и не от меня, следовательно, их присылал кто-то третий. Хорошая версия, – похвалил сам себя Дэвид. – Полли, я томлюсь в разлуке с тобой. Сам понимаю, я уже старая развалина, но ты мне утешение, Полли. Приходи.

– Зайду на Рождество, – пообещала Полли и повесила трубку, жалея о сказанном.

Дэвид говорил так, будто нежные чувства, которые он питал к ней, были несколько сильнее, чем она предполагала, – в таком случае комплименты, раздражавшие Айви, вовсе не были игрой, – и именно об этом предупреждал ее мис тер О’Кифи. Вот ведь…

Полли выбралась из телефонной будки, выпустила массивную дверь, и та захлопнулась. Дэвид дал ей зацепку, намек, что Томас Линн действительно существовал. За одно это стоило навестить его на Рождество. Правильно он сказал: кто-то должен был слать ей книги. Не много, но и на том спасибо. Полли живо помнила, как читала эти книги, все-все; более того, она продолжала помнить их все эти четыре года, когда воспоминания у нее снова стали простыми и одинарными.

Кого же еще спросить?

На первый взгляд ответ был очевиден: надо спросить Себа. Но если во всех этих скрытых воспоминаниях имелась хотя бы доля правды, спрашивать у Себа было как раз нельзя. Этак проще пойти прямо к мистеру Лерою и к Лаурели. Роскошная идея! Полли невесело рассмеялась и, не разбирая дороги, двинулась домой, к бабушке. Она и правда ходила к мистеру Лерою и Лаурели – в начале лета. И Лаурель была для нее всего-навсего мачехой Себа, прелестной миссис Лерой, которую она никогда раньше не видела.

Полли шагала и дивилась самой себе: это же надо, забыть Лаурель! Да и мистера Лероя, если уж на то пошло.

Это произошло, когда Себ угрозами, посулами и мольбами заставил-таки Полли согласиться на помолвку. После чего объявил, что желает познакомить ее с родителями. Лерои жили не в Хансдон-хаусе. Полли пришлось ехать в Лондон, в их огромную, изысканно обставленную квартиру. Статуи, картины и старинная мебель привели ее в благоговейный ужас. Разительный контраст с той квартирой, где она навещала мистера Линна, – это пришло ей в голову только сейчас. И она задумалась: наверное, мистер Линн тоже жил в этой роскошной квартире, когда был женат на Лаурели. Теперь Полли вспомнила, что там на стене висела среди прочих подсвеченная сверху картина какого-то импрессиониста с изображением пикника – наверняка та самая, которую она обманом подсунула мистеру Линну почти девять лет назад.

Тогда все это для Полли ничего не значило. Она думала только об одном – лишь бы не подвести Себа – и была поражена тем, как обрадовался знакомству с ней его отец.

– Ну, Себастьян, умно, умно! – сказал он не раз и не два.

Полли мистер Лерой не очень понравился: клочковатые седеющие волосы, желтые зубы, набрякшие под глазами черные мешки. «Умно, Себастьян, умно!» – повторял он, и громкий грудной хохот незаметно переходил в кашель. Когда мистер Лерой это говорил, Лаурель глядела на него почти с гневом. Она улыбалась, она говорила с Полли мягким, чарующим голосом, но Полли сразу поняла: Лаурель ей не рада, совсем не рада.

Ее отношение настолько бросилось Полли в глаза, что потом, уже на улице, она якобы невзначай спросила об этом Себа.

– Да, я подозревал, что она будет против, поэтому ничего ей не говорил, – ответил Себ.

– А почему? Она, наверное, уже присмотрела тебе невесту? – допытывалась Полли. – Ты ведь ее наследник, да? Должно быть, у нее другие планы.

Себ рассмеялся громким лающим смехом, совсем не похожим на его обычное сдержанное стрекотание.

– Планы! Получить наследство Лаурели! Вот было бы везение! Вообще-то, я только наполовину Лерой. Моя мать была обыкновенная, в точности как ты. – Он посерьезнел и обнял Полли за плечи, что делал на улице крайне редко. – Видишь ли, Полли, я с Лаурелью в напряженных отношениях. Понимаешь, Лаурель с отцом уже были женаты… до того, как отец познакомился с моей матерью.

– И Лаурель не ладит с твоей мамой? – предположила Полли.

От этого Себ снова рассмеялся. На этот раз он стрекотал – долго и ехидно.

– Моей матери больше нет. Она умерла почти девять лет назад.

– Ох…

Полли была смущена и ошарашена. Она представляла себе ненависть Айви к Джоанне, и теперь ей хотелось залепить себе пощечину за эгоизм и узколобость. Себ ужасно расстроился, это было видно. Он прямо-таки притиснул ее к себе. И при этом Полли понимала, что он смеется и над ней. И от растерянности больше ни о чем не спрашивала.

Ничего не понятно, думала Полли теперь, шагая домой к бабушке, а еще непонятнее, почему мистер Лерой так ей обрадовался. Ее передернуло. Мистер Лерой желал ей зла, тут и сомневаться нечего. Что же происходит, в конце концов?! Она перебрала свои воспоминания до той резкой встряски, где она сделала бог знает что, и перешла к последовавшим далее четырем заурядным, одинарным годам. Туда и обратно. И всегда была резкая встряска – и удивительная перемена: мистер Лерой рад ей, а Себ делает вид, будто они познакомились на той вечеринке у Фионы.

Полли прекрасно помнила, как увидела тогда Себа. Фиона сказала, он явился без приглашения. И кажется, удивилась, что Полли с ним не знакома. Себ тут же принялся ухаживать за Полли. А Полли смотрела на него, высокого, с прилизанными волосами и выражением легкого презрения к окружающим на самовлюбленном лице, и ей чудилось в нем что-то знакомое, хотя, насколько ей было известно, она никогда в жизни его не видела. Разговор у них склеился сам собой. И Полли тогда показалось, что она всегда считала, будто так и должно быть. А потом удивлялась, что это «так и должно быть» обернулось чем-то серым и скучным.

Сейчас Полли от всего этого делалось смешно – она и вправду коротко рассмеялась. Можно подумать, что Себ и мистер Лерой тоже все забыли. Вслед за очень многими – за бабушкой, Айви, Ниной, Лесли. Однако Полли не верилось, будто мистер Лерой способен все забыть. А вот Себ… Себ всегда был на ее стороне, хотя бы отчасти. Да, наверное, Себ тоже все забыл, а следовательно, ни к чему задавать ему вопросы.

Кого же спросить?..

Полли свернула на свою улицу, упиравшуюся в Хансдон-хаус, убежденная, что спрашивать больше некого. Если Томас Линн и существовал, от ее теперешней жизни он был бесконечно далек, и отрезать его окончательно не составляло труда – вот как бабушка с легкостью срезала с костей кусочки камбалы для Трюфли. Только ведь на самом деле он не был далек. Практически все, что делала Полли в те пять лет, так или иначе относилось к мистеру Линну. А следующие четыре года прошли серо и бесформенно. Да, конечно, Полли было чем заняться, но все это не имело цели, будто ее саму срезали с костей, отсекли от смысла, лишили всего, что придавало ей форму.

Когда Полли вошла в дом, бабушка поглядела на нее:

– Ну, выкопала?

– Нет, – ответила Полли.

Весь вечер она собирала чемоданы и перетряхивала воспоминания. И ничего не понимала. Мало того что ей вспоминались воистину непостижимые события, – наверное, она их все-таки отчасти выдумала! – так еще выходило, что мистер Лерой всячески препятствовал ее общению с Томасом Линном, и в результате для нее, очевидно, стало крайне важно встречаться с ним и дальше. При этом не менее очевидно, что сам Том тоже старался отпугнуть ее ледяным холодом. Отчего, собственно, все и кончилось… Или нет?

Одновременно Полли мучительно пыталась вспомнить адрес Анны Эйбрахам или Сэма Ренски. Ничего не получалось. Адреса не выпали из памяти при резкой встряске вместе с промежутком между двойными и одинарными воспоминаниями, – нет, скорее, постепенно забылись, будто стали уже не нужны. Полли все-таки написала тем же вечером письма Сэму и Анне, а адреса поставила наобум, как вспомнилось, уповая на то, что на почте разберутся и доставят куда нужно. Однако опускать их в почтовый ящик на углу, куда поступала и почта из Хансдон-хауса, она не собиралась. Полли решила взять их с собой в Окс форд и положила в чемодан.

Утром бабушка опять на нее поглядела:

– С чего у тебя все началось?

– С книги, – ответила Полли.

Мистер Перкс и Фиона заехали за ней утром на машине мистера Перкса, и Фиона помогла Полли затолкать чемоданы в багажник и на заднее сиденье, и без того забитое вещами Фионы. Полли с Фионой учились в разных колледжах, но в этом году сняли на двоих квартирку. Фиона была по этому поводу в восторге. Она, похоже, не заметила, что с Полли творится неладное.

А бабушка, конечно, заметила. Она снова поглядела на Полли, поцеловав ее на прощание.

– Будь осторожна, – сказала она. – Если все началось с книги, наверное, поможет другая книга, – вот и выкапывай ее из головы. Попробуй так. До свидания. Пиши, не забывай.

2

Дай вороным пройти, Дженет,

И пропусти гнедых,

А снежно-белого хватай,

Не выпускай узды!

Тэмлейн

Едва приехав в Оксфорд, Полли опустила свои наобум адресованные письма в первый попавшийся почтовый ящик. После этого оставалось лишь надеяться на ответ.

Первую неделю они с Фионой потратили на то, чтобы обжиться в новой квартире. Одна комнатушка, Фионина, одновременно была столовой. Вторая принадлежала Полли и служила гостиной. Еще у них была кухонька размером со шкаф и ванная, общая с квартирой этажом выше. Полли и Фиона ходили на консультации и семинары к научным руководителям, на лекции, в библиотеку, занимались, читали. В квартире постоянно толклись их друзья. Главной роскошью был телефон в столовой. Он все время трезвонил, перебивая кассеты Полли и пластинки Фионы. И все это проходило мимо Полли, словно вереница теней на стене. Настоящей для нее была только череда людей и событий, которую она прокручивала в голове.

Снова и снова. Томас Линн подружился на похоронах с маленькой девочкой. «А вдруг он уже тогда мной тяготился? – думала Полли. – Я ведь гуляла с ним за ручку и неприкрыто его обожала». Нет. Она была уверена, что тогда ему было с ней интересно. А потом стало не так интересно, и в конце он уже только тяготился ею. И ясно это показал. А она в ответ что-то сделала…

«Если, конечно, я его не сочинила», – думала Полли. Вдруг Айви права? Это, пожалуй, было бы самое рациональное объяснение. Но разве можно сочинить запах старой куртки и ощущение, как тебя прижимает к ней лицом огромная ладонь? Разве можно сочинить, как напрягаются мышцы на руке, которая не хочет, чтобы ты за нее хваталась? Полли вздрогнула. Точно так же Нина повисла на локте у Лесли, а Полли стояла рядом точно так же, как Мэри Филдс. Убиваешь двух зайцев разом. Ему демонстрируешь красивое декольте, ей – свое право держаться за этот локоть. Стоит ли удивляться, что Мэри тогда съязвила!

Ох, подумала Полли. Жалко, нет такого закона, чтобы девчонок моложе пятнадцати лет держали под замком! Ну и глупости они творят! В том же году Фиона сбежала из дома в Германию с немецким бизнесменом, которого ее отец в один прекрасный вечер пригласил в гости. Полли подумала, что лучше бы и она сама отмочила подобную нелепицу. Но нет, последствия ее поступка оказались настолько далеко идущими, что в результате она вычеркнула Томаса Линна и из собственной памяти, и из всего остального мира.

Началась вторая неделя, а писем ни от Сэма, ни от Анны все не было, зато пришло письмо от Себа. Оно было длинное и даже не очень скучное. Себ написал его – по крайней мере ту половину, которую Полли прочитала, – в перерывах во время судебного процесса, где он был занят. Он начинает жалеть, что стал адвокатом, писал Себ, и по-прежнему настаивает, чтобы Полли вышла за него замуж на Рождество. У Полли еле хватило терпения дочитать до этого места.

– Послать бы тебя подальше – вот чего мне теперь хочется, – произнесла она, опустив руку с письмом, и не стала читать дальше.

Но это было бы скверно и нелогично. Ничего ведь не изменилось. Себ виноват лишь в том, что был ее верным рыцарем с тех пор, как ей исполнилось тринадцать, – теперь Полли знала и это. А может, это произошло еще на два года раньше – в тот миг, когда она спросила его про любимые рок-группы. Разорвать отношения с Себом у Полли не хватало духу, но и ответить на это письмо тоже духу не хватило.

Она стала думать про другое, сообразила, что от Оксфорда недалеко до Котсуолда, и нашла в телефонном справочнике Мэри Филдс. Но тут же отложила справочник в сторону. Встречаться с Мэри было нельзя. Полли представила себе мис тера Лероя, каким видела его недавно, – седого, с темными мешками под глинисто-мутными глазами, – и поняла, что не осмелится сделать что-либо, что может привлечь его внимание.

А потом – в начале третьей недели – она подумала: «И это жалкое существо когда-то называло себя помощницей супергероя? Какое дело мистеру Лерою до тебя? Ты же у него в кармане – невеста его сына!» Полли подождала, пока Фиона отлучится, и набрала номер Мэри Филдс.

Тем не менее, когда Мэри сняла трубку, Полли растерялась. Она не ожидала, что у Мэри окажется такая рубленая манера говорить – очень подходящая лошаднице. И что она, Полли, так хорошо это помнит.

– Я по поводу одной лошади, мне сказали, она у вас, – осторожно начала Полли и, послушав себя, поняла, что и сама заговорила рублеными фразами под стать Мэри. – Жеребец, кличка – Лоренцо, раньше принадлежал цирковой труппе.

«Ну вот, сейчас она скажет, что он давным-давно издох», – подумала она.

К полнейшему изумлению Полли, Мэри ответила более чем поспешно:

– Вы хотите купить Лоренцо? Он как раз выставлен на продажу.

Сбыть Лоренцо с рук ей явно не удавалось, – наверное, потому, что он не годился для верховой езды. Полли усмехнулась, представив себе свою стипендию, стремительно тающую в банке.

– Я об этом подумывала, – сказала она, – но слышала, он норовистый.

– Нет-нет. Сейчас он смирный старичок, – возразила Мэри, и Полли была готова поспорить: она тоже врет. – А кто вам говорил, что он норовистый?

– Предыдущий владелец, – сказала Полли. – Мистер… э-э… мм… мистер… Как же его?..

– Себастьян Лерой, – подсказала Мэри.

– Кто?! – остолбенела Полли.

– Владельцем Лоренцо раньше был Себастьян Лерой, – повторила Мэри.

«Да ну, – подумала Полли. – Так я и поверю!»

– Э-э… гм… – Она услышала, что голос у нее дрожит, и одернула себя. – Это очень странно. Того, кто говорил мне о Лоренцо, вроде бы звали иначе. Как же его? Линн. Точно. Томас Линн.

– К сожалению, не припомню такого, – холодно проговорила Мэри. – Вам что нужно – купить лошадь или разнюхать про моих бывших любовников?

– Я… – пискнула Полли.

– Тогда всего хорошего, – сказала Мэри. – Мне должны звонить из ветклиники.

Полли поскорее повесила трубку, надеясь, что Мэри не станет выяснять, откуда звонили. «Невероятно, – подумала она. – Себ!» Когда Полли была маленькой, то за каждым углом ожидала встретить великана или дракона, а их там не было, к великому ее разочарованию. А оказывается, еще как были – в лице Себа. Неужели она все эти годы боялась не того мистера Лероя? «Да нет же, – подумала она. – Себ не такой подлец». Однако из слов Мэри следовало, что Себ не просто купил Лоренцо, но и предпринял некоторые незатейливые меры, призванные склонить Мэри на его сторону и заставить ее держать язык за зубами. Зато вполне может быть, что Мэри знает Томаса Линна, – по крайней мере, она не отрицала этого прямо. Бывших любовников, сказала Мэри. Во множественном числе.

– И что прикажете думать? – спросила Полли вслух.

Ответ напрашивался сам собой: думать надо о том, как вести расследование в другом направлении, вообще не связанном с Лероями. Полли размышляла об этом несколько дней – в библиотеке, среди друзей, с ручкой в руке, пока пыталась писать доклад о Китсе. «Как будто пью настой болиголова»[7], – писал Китс. «Вот и я тоже», – думала Полли, и работа застопорилась. Тогда она пошла прогуляться к реке, под морось и теплый ветер, и думала, и думала – и в результате всего этого думанья брела под моросью, пока не очутилась на автовокзале, а оттуда на автобусе поехала в Стоу-на-Излучине.

«Это же безумие!» – думала она, глядя в окно. По обе стороны от дороги под дождем мокли бурые пашни, в которых что-то клевали печальные чайки. Примерно то же самое, что и в первый раз, когда она ехала по этой дороге, геройски болтаясь из стороны в сторону в железном коне, – и при этом все, решительно все не так. Автобус проехал поворот на ферму Мэри Филдс, обдав кусты брызгами из лужи. Лето в тот год никак не могло кончиться. Деревья, зеленые или тускло-коричневые, сдержанно роняли листья. Когда автобус, урча, въехал в Стоу-на-Излучине, оказалось, что городок весь блекло-желтый, а асфальт на рыночной площади почернел и блестит от дождя.

Полли вышла из автобуса и двинулась прямиком в лавку Томаса Пайпера. Там было тихо, чисто и пахло парафином. На улице было темновато, и вывеска над входом горела. В лавке оказалась только Эдна – она сидела за кассой и что-то подсчитывала.

Полли прошлась вдоль стеллажей и взяла несколько лампочек – в квартире их вечно не хватало – и ярко-красный дуршлаг. Еще она увидела давилку для чеснока и взяла ее тоже: Фиона хотела такую. Потом со всем этим подошла к кассе.

Эдна подняла голову и улыбнулась – улыбка была дружеской до кончиков ее пышных волос.

– Ужасная погода, – заметила Эдна.

– Кошмар, – согласилась Полли. – Говорят, самый дождливый октябрь за всю историю наблюдений, представляете?

– Наверняка, – сказала Эдна. Она положила на стол оранжевый полиэтиленовый пакет для покупок Полли. Начала набивать цены на кассовом аппарате, но не спеша: похоже, ей хотелось поболтать. – Нас предупредили об угрозе наводнения и о том, что делать, если река выйдет из берегов. Мы же у самой реки живем.

Полли посмотрела на Эдну – Эдна ей нравилась – и сочла за лучшее подойти к делу разумно и осторожно.

– Страшновато, наверное, – сказала она. – Никогда не жила у реки. У нас в Мидлтоне – я в Мидлтоне живу – наводнений не бывает.

– Ой, так вы из Мидлтона? – воскликнула Эдна. – У меня сын учился в Мидлтоне в школе. Лесли Пайпер. Только вы, наверное, его не знаете.

– Вы мама Лесли? Не может быть! – воскликнула в ответ Полли.

Этого хватило, чтобы разговорить Эдну. Она тараторила не умолкая: про Лесли, и какой он красавчик, и как талантливо играет на флейте. Она сообщила Полли, какой Лесли хороший сын, и какой он умный, и сколько она мучилась и разузнавала, пока не нашла для него подходящую школу. А потом – едва Полли собралась с духом, чтобы спросить, не было ли среди тех, у кого она разузнавала, некоего Томаса Линна, – открытость на лице Эдны вдруг сменилась отчаянной тревогой. Да ведь она с самого начала тревожилась, поняла Полли: очень уж легко улеглось это выражение в морщинки на лице Эдны.

– Представляете, что он натворил: связался с той замужней богачкой! – пожаловалась Эдна. – Я считаю, это она виновата. Должна была сама понимать, если уж Лесли не понимает. А он вечно у нее торчит, выстилается перед ней, совсем голову потерял. Вот честное слово, за лето небось ни разу флейту в руки не взял. Никуда не годится. Он в музыкальном колледже, ему учиться надо, если он собирается музыкой на хлеб зарабатывать, а не бегать за этой богатенькой миссис Лерой… О, привет, Том! Я и не видела, как ты вошел.

Полли обернулась и обнаружила, что над ней, освещенный огнями вывески, нависает мистер Пайпер. Белый свет отразился в его очках, и взгляд получился пустой и ничего не выражающий. Губы искривились горше прежнего. На мистере Пайпере была старая куртка, которая подчеркивала и рост, и высокие плечи, и огромные руки – все, что было в нем похожего на мистера Линна. Полли отпрянула. Во рту у нее пересохло, сердце оглушительно заколотилось, она едва расслышала его слова.

– Чего тебе надо? – спросил он ее. – Шпионишь, да?

– Том, ну не надо! – взмолилась Эдна. – Мы тут просто болтаем…

Огромные руки мистера Пайпера зашевелились, и Полли невольно посмотрела на них. «Будто крабьи клешни», – подумала она, холодея.

– Я все слышал, – проговорил он. – Она хотела у тебя что-то вызнать. – И рявкнул на Полли: – Зачем пришла?

Полли ухватилась за стеллаж с фаянсовой посудой, чтобы не упасть. Отпираться было бессмысленно.

– Я ищу одного знакомого, – сказала она. – Его зовут мистер Томас Линн. Подумала – вдруг вы его знаете?

У нее возникло ощущение, что для Эдны это имя не пустой звук, но посмотреть на нее она забыла, потому что мистер Пайпер грозно двинулся на нее. Руки его изготовились придушить Полли.

– Нет, не знаю, – сказал он. – А ну, выметайся, девчонка!

– Секунду, – сказала Полли. – Я еще не расплатилась за покупки.

Подавив ужас, она скользнула к кассе мимо мистера Пайпера. Достала кошелек, чувствуя, как мистер Пайпер громоздится над ней.

– А вы… может быть, вы знаете мистера Линна? – спросила она Эдну, вручая ей деньги.

Однако Эдна, само собой, была на стороне мистера Пайпера.

– К сожалению, нет, деточка, – ответила она и отдала ей оранжевый полиэтиленовый пакет, набитый хозяйственными принадлежностями.

И тут страх и разочарование прорвали плотину. Откровенная грубость мистера Пайпера придала Полли отваги, и она задала вопрос, который в других обстоятельствах нипочем не пришел бы ей в голову. Она протянула руку к пакету, но остановилась в дюйме от него.

– Тут когда-нибудь был великан в супермаркете? – спросила Полли.

– Странно, что вы… – начала Эдна. Мистер Пайпер перебил ее раздраженным возгласом.

– Но ведь это не имеет отношения к… – снова начала Эдна.

Мистер Пайпер угрожающе шевельнулся. Эдна поспешно и умиротворяюще протараторила:

– Ты ведь проявил себя таким молодцом… и Лесли тоже… ну, когда мы только-только сюда переехали! Какой-то здоровенный псих разбушевался в «Робинсоне», банками швырялся…

– Это не имеет отношения ни к чему! – презрительно процедил мистер Пайпер. – Я сказал, пошла вон, девчонка!

Полли убрала руку от оранжевого пакета.

– Давно вы тут живете? – спросила она Эдну. – Девять лет, – ответила Эдна. – Вот ваши покупки, деточка.

– Хватит! – рявкнул мистер Пайпер, когда Полли набрала в грудь воздуха, чтобы задать следующий вопрос. – Если сейчас же не уберешься, девчонка, вызову полицию!

– С какой стати? – храбро спросила Полли. Мистер Пайпер, у которого, похоже, от злости помутилось в голове, заорал:

– За то, что пристаешь к моей жене… то есть сестре! А ну, пошла вон, пока я тебя не вышвырнул!

Он не шутил и двинулся на Полли так свирепо, что она выхватила у Эдны оранжевый пакет и выскочила на улицу.

3

Назавтра, знай, День Всех Святых…

Тэмлейн

Автобус обогнул площадь и остановился перед отправлением в Оксфорд. Полли села в него и укатила в темнеющую морось, чувствуя, что зашла в тупик.

«Что бы я ни делала, это никуда не ведет, – думала она. – Зато великан в супермаркете действительно был – в каком-то смысле. Невероятно». О мистере Пайпере Полли старалась не думать. Ее пугало его поразительное сходство с мистером Линном. «Значит, они прожили тут девять лет, а следовательно, все произошло примерно тогда, когда мы сочинили Тан-Кула. Вот только это настоящие люди. Мы их не сочиняли. И почему, почему никто не желает говорить про мистера Линна? Разве может человек взять и исчезнуть с лица земли – и чтобы все сговорились об этом молчать? Так в жизни не бывает!»

Полли вышла из автобуса, вернулась домой, бросила оранжевый пакет в малюсенькой кухоньке и плюхнулась на старый диван – лишь пружины тренькнули. Полли совсем выбилась из сил, но не замечала усталости. Она была занята – думала. Снова и снова по тому же кругу. Может, все-таки позвонить Себу и потребовать объяснений? Нет, это означало бы раскрыть все карты: тогда Себ узнает, что она вспомнила то, чего ей помнить не положено. А может, вообще глупо так думать? Разве подобные злодейства в характере Себа? А вдруг да? Кроме того, Полли была уверена – убеждена, – что виновата в случившемся она сама, а не Себ.

– Полли! – Фиона вошла и зажгла свет. – Полли, звонил твой научный руководитель, спрашивал, почему ты сегодня не пришла на семинар.

– Что?! Ой, мамочки!

Полли рывком села и заморгала. Фиона сурово и обвиняюще глядела на нее из облака рыжих волос.

– Я думала, семинар завтра! – призналась Полли.

– Отлично, – кивнула Фиона. – Наконец-то ты меня услышала. Да, семинар завтра, и он не звонил, но иначе мне было до тебя не достучаться. Что происходит? Ты ничего не ешь, ничего не слышишь, шатаешься где-то полночи и, по-моему, вообще бросила учиться. Выкладывай. Поссорилась с Мармадьюком?

Мармадьюком Фиона прозвала Себа. Она его на дух не переносила.

– Нет, – ответила Полли. – То есть не совсем.

Фиона многозначительно покосилась на письмо Себа, которое валялось на полу с тех самых пор, как Полли бросила его туда неделю назад.

– Тогда в чем дело?

– Не знаю, – ответила Полли. – Возможно, я схожу с ума. Такого в жизни не бывает.

– Я часто замечала, что когда говорят: «Такого в жизни не бывает», то имеют в виду, что это как раз произошло. Что именно?

– Похоже, – начала Полли, – Томас Линн стерся у всех из памяти. Иногда я и сама сомневаюсь в его существовании. Вот сейчас ты спросишь: «А кто это – Томас Линн?» – и поспешно добавила, когда Фиона открыла рот: – Не надо, а то я закричу! Все спрашивают, все до единого! А ты его не знаешь, совершенно точно не знаешь, поскольку в тот единственный раз, когда вы могли встретиться, ты заболела ветрянкой. Я и сама видела его тогда почти что в последний раз.

– Я ничего не собиралась спрашивать, – возразила Фиона. – Ты о нем много говорила. Кстати, по-моему, я его видела. Разве он не приходил на ту пантомиму, где мы играли Пьеро с Пьереттой?

Полли уставилась на Фиону, вцепившись в край дивана. У нее не было сил поверить в такую нежданную, фантастическую удачу.

– Откуда ты знаешь, что это был он?

– Мне тогда хотелось поближе с тобой познакомиться, – сказала Фиона. – Все-все о тебе узнать. А на втором представлении этой пантомимы ты вдруг стала совсем другая, будто на тебя снизошло вдохновение, и благодаря тебе все представление прошло на ура. Мне стало интересно, в чем дело. Вот я и сунула свой нос куда не следует – прокралась за тобой, когда ты после спектакля бросилась на улицу, и спряталась под велосипедным навесом. Твой Томас Линн как раз садился в машину вместе со своей девицей – ну чистая лошадь. Я, конечно, стояла далеко, но было светло, и я разглядела, что он красивый…

– Красивый? – нахмурилась Полли.

Ей и в голову не приходило думать о Томасе Линне с этой точки зрения.

– Ну, я так решила, – виновато поправилась Фиона. – Я была потрясена. А еще сильнее меня потрясло, как он смотрел на тебя – с восторгом и изумлением, будто ты чудо неземное. А девицу при нем от одного твоего вида прямо тошнило – еще бы!

Полли вскочила и обняла Фиону.

– Слава богу! Фиона, ты моя спасительница!

Я же сходила с ума!

Она чуть не рассмеялась при мысли о том, какая крохотная случайность уберегла Фиону от внимания Лероев. Полли с Фионой тогда еще не были толком знакомы. Лерои не придали значения Фиониным воспоминаниям. Но и сама Полли запросто могла не додуматься спросить у нее про Тома!

– Всегда пожалуйста, – сказала Фиона. – Вообще-то, за мной должок – я столько рыдала тебе в жилетку из-за Ганса. Одна ты на всем белом свете меня понимала. Так что я за тебя в огонь и в воду. Ты ему писала?

– Нет, – ответила Полли.

– Почему?! – изумилась Фиона.

Полли поняла, что не готова рассказывать ей про мистера Лероя и про подозрения по поводу Себа. Поэтому она назвала лишь одну причину, по сути дела главную.

– Я подумала, получится совсем как у тебя с Гансом. Ну, помнишь: он погладил тебя по головке и любезно отправил домой в Англию.

– Между прочим, мне было пятнадцать, я не знала ни слова по-немецки, а Ганс не говорил по-английски, – сказала Фиона. – Ничего себе «совсем как». И вообще, если бы Ганс хотя бы разок взглянул на меня так, я бы прихватила в Германию наручники и притащила бы его за собой в Англию. И ключ бы проглотила – с большим удовольствием. Садись и пиши.

– Моя очередь готовить, – робко возразила Полли.

– Я сама, – отрезала Фиона. – Надоело через день ужинать подгорелым. А ты, девочка моя, напишешь письмо. А потом возьмешься за Китса – я же знаю, ты еще палец о палец не ударила!

– Я сочинила три предложения! – запротестовала Полли.

– О, значит, дело близится к концу!

Фиона хмыкнула через плечо и удалилась в кухню.

Полли стало гораздо, гораздо легче и даже как будто веселее, пока она не села писать письмо. Не сказать чтобы это было трудно. Писать мистеру Линну всегда было проще простого. Нет, дело не в этом. Дело в том, что она понимала – это бессмысленно. Письмо уйдет в пустоту. Лерои все продумали.

Она сидела и грызла ручку, пока в воздухе не разлился аромат жареного лука. И грызла еще некоторое время, когда Фиона крикнула:

– Иди есть вкусненькие макарончики! Полли поднялась и побрела в Фионину комнату, она же столовая, где уже был накрыт стол.

– Давай ешь, – велела Фиона. – А то у тебя нездоровый вид. Ну как, не написала небось?

– Нет, – призналась Полли. – Понимаешь, было что-то еще… я сделала что-то такое…

– Еще бы не сделала! – с жаром подхватила Фиона. – Вспомни меня. Не удивлюсь, если Ганс до сих пор прихрамывает. Ешь! – И она молчала как рыба, пока Полли не осилила половину груды макарон. А потом сказала: – Знаешь, когда ты назвала это имя – Томас Линн, я вспомнила еще одну штуку. Кто он по профессии?

– Виолончелист, – ответила Полли. – Сначала играл в Британском филармоническом, потом ушел оттуда и организовал квартет. Почти все время, пока мы были знакомы, они пытались встать на ноги.

– Непростое это дело, – кивнула Фиона. – Выходит, на ноги они встали, если я и вправду о нем слышала.

Поняв, что Полли больше есть не будет, она сгребла оставшиеся макароны себе на тарелку и со вздохом принялась за еду.

– Да, верный признак, что Ганс уже в прошлом, – заметила она. – Аппетит у меня на зависть. Ты знаешь, стоит пойти в музыкальный магазин – мало ли, может, у них записи есть?

Еще одно сокровище из нетронутой памяти Фионы!

– Как же мне самой в голову не пришло? – воскликнула Полли и вскочила: к чему откладывать дело в долгий ящик?

– Сядь. Магазины сейчас закрыты, – сказала Фиона. – Ничего ты не сделаешь, пока не допишешь доклад, и я запру тебя под замок, если понадобится. И вообще, почему ты ему не позвонишь?

Полли побледнела.

– Если у тебя есть адрес, можешь узнать телефон в справочном. – Фиона была беспощадна. – Хочешь, сама попробую?

Полли кивнула. Номер сидел у нее в голове, навечно запечатлелся в мозгу, но толку от него не было ни малейшего. Стоит его набрать, как об этом узнает мистер Лерой. Она стала диктовать Фионе адрес, умолчав о телефоне, и поймала себя на том, что машинально нащупывает опаловый кулон на шее. Полли отдернула руку: да это же вошло у нее в привычку, настолько глубоко укоренившуюся, что она сама ее не замечает! А что, если Лерои именно через кулон обо всем и узнают?

– Постой, – сказала она Фионе. – Номер дома вылетел из головы, сейчас вспомню.

Притворившись, будто задумалась, она наклонилась над столом и расстегнула замочек на серебряной цепочке. Опаловое сердечко под прикрытием волос с тихим звоном соскользнуло в пустую тарелку.

– Да, по-моему, все правильно, – проговорила Полли и продиктовала Фионе адрес вместе с почтовым индексом.

Пока Фиона ходила звонить, Полли вскочила и быстро и деловито убрала посуду. Оттащила в кухню и сгребла остатки макарон вместе с кулоном в мусорное ведро. «Да, отменное чудачество, – думала она, захлопнув крышку, – выбросить единственную свою драгоценность из одной лишь подозрительности, но другого выхода нет». Полли вернулась в столовую с ощущением, что шея у нее без кулона словно голая.

Фиона обернулась и вручила ей трубку: – На, держи. Длинные гудки.

Полли взяла трубку – гудки все тянулись и тянулись. «В пустоту», – подумала Полли.

– Фиона, он, наверное, переехал. У него был автоответчик.

Она уже хотела положить трубку и вдруг услышала запыхавшийся женский голос:

– Алло?

Полли прижала трубку к уху:

– Алло!

– Ой, успела! – пропыхтел голос.

Карла. Полли узнала ее голос по пронзительности и жизнерадостности, а еще по громким детским воплям поблизости.

– Извините, – сказала Карла, отдуваясь. – Постоянно забываю, что этот проклятый автоответчик сломался. Мне поручено передавать сообщения «Дюма-квартету» и «Музыкальному обществу Линна». Вы им звоните?

«Все подтвердилось, – подумала Полли. – Он есть!»

– Можно передать сообщение Томасу Линну? – спросила она, не зная, слышит ли ее Карла в таком гвалте. Рядом с телефоном вопил ребенок, и не один, а по меньшей мере трое. На заднем плане явно затеяли драку. – Это Полли…

– Одну минуту, – сказала Карла. Ее голос отдалился и сорвался на крик: – А ну, замолчите! Прекрати, а то я и тебя отшлепаю! – Голос приблизился и снова зазвучал нормально: – Простите, пожалуйста. Как вы сказали – «Политурс»?

Полли поняла, что дети только что уберегли ее от очень глупого поступка.

– Сколько у вас детей? – с робким восхищением спросила она.

– Пятеро, – сокрушенно вздохнула Карла. – Извините, я не расслышала название.

Полли перехватила взгляд Фионы, у которой от сострадания отвисла челюсть, и едва не расхохоталась.

– «Полифонические помощники», – сказала она. – Надолго ли уехал мистер Линн?

– В настоящее время мистер Линн на гастролях с квартетом, – важно сказала Карла. Тон у нее стал страшно официальный: она решила, будто говорит с какой-то фирмой. И отбарабанила вместо автоответчика заученный текст: – Мистер Линн просил меня информировать представителей всех организаций, что он приносит свои извинения, однако связаться с ним можно будет лишь после тридцать первого октября.

– Ага, спасибо, – сказала Полли.

– Ну?! – нетерпеливо спросила Фиона, когда Полли медленно положила трубку. – Женат и шестеро детей, да?

– Нет, – отозвалась Полли, нахмурившись от новой волны тревоги, куда более сильной. – По крайней мере, она мне этого не сказала. Нет, это была его домовладелица. Это у нее пятеро детей. По-моему, Том как-то говорил, что у нее три мужа.

– Да, не скучно, – протянула Фиона. – Интересно, каково это – приготовить три пары тапок, разогреть три ужина и вообще. А дальше?..

– Дальше я пошла писать доклад, – сказала Полли. – Надо уметь расставлять приоритеты. Я поговорила с двумя людьми, знающими, что Томас Линн существует на самом деле, и теперь можно подумать про Китса.

Работу Полли написала, хотя закончила только под утро. После семинара, который прошел куда лучше, чем Полли, по собственному мнению, заслуживала, она прямиком направилась в музыкальный магазин. От недосыпа в голове стоял туман, во рту пересохло и мысли прыгали как попало.

Сквозь туман пробились две малышки, игравшие на тротуаре перед магазином.

– Пенни за Гая Фокса! – заверещали они. Полли поглядела на жуткую куклу, которую они выдавали за Гая Фокса. «Ну и ну, – подумала она. – Время-то бежит. Скоро и правда пятое ноября – день Порохового заговора!»

Она сунула девочкам пять пенни и вошла в магазин – святилище тихой музыки, где под яркой лампой в середине зала пролистала неловкими пальцами каталог пластинок. Кто писал струнные квартеты? Гайдн, Моцарт, Бетховен – куча народу. Попробуем Бетховена. Ага! Вот они, вот! Бетховен, Последние квартеты, длинный список исполнителей, и среди них «Дюмаквартет»! Вдруг это та самая запись, сделанная после Мидлтонской ярмарки? Они точно записывались: Себ об этом знал. Зубы и спина у Полли снова заныли, как тогда на ярмарке, едва она представила себе, как больно было Томасу Линну во время этой записи. А она, Полли, могла это предотвратить – стоило ей пойти с Себом, когда он ее позвал. Себ знал, что будет, наверняка знал. Он же отговаривал ее идти в фанерный замок.

Полли опустила взгляд и обнаружила, что несколько страниц в каталоге перелистнулись сами собой. Ей в глаза бросились имя и фамилия. Виолончельные сонаты, известный пианист – и Томас Линн, виолончель. Полли метнулась к прилавку, размахивая каталогом, чтобы привлечь внимание продавца.

– Мне, пожалуйста, вот эту пластинку! «Готова спорить, ее нет в наличии», – думала Полли, пока продавец ходил на поиски.

Однако вернулся он с пластинкой. Ошеломленная Полли молча расплатилась: пластинка стоила гораздо больше, чем она могла себе позволить. Продавец положил пластинку в пакет и вручил ей. Не успел он отвернуться, как Полли вытащила пластинку и уставилась на конверт.

На фотографии был Томас Линн, обвившийся вокруг виолончели – эта поза насмешила Полли в Бристоле – и склонивший голову, чтобы слышать собственную музыку, в точности так, как она помнила. Огромная рука, лежащая на струнах, была та самая, за которую Полли держалась на похоронах. На лице его было то самое выражение, с которым бесполезно спорить. От этого Полли мимолетно улыбнулась и представила себе, что говорил Тому фотограф. Наверняка просил снять очки, мол, так он будет лучше выглядеть. Зачем?!

От этой фотографии у нее все внутри перевернулось, хотя она ожидала увидеть нечто похожее: неестественный свет, черный фон, все такое. Для начала, Фиона верно подметила: Томас Линн был красивый. Полли, которая привыкла считать его точным подобием костистого и неприятного мистера Пайпера, теперь видела, что они напоминали друг друга не больше, чем карикатура – живого человека. Да и Лаурель, между прочим, предпочитала красавцев, вспомним хотя бы Лесли. Но больше всего ошарашило Полли другое: оказывается, Томас Линн был вовсе не таким стариком, как она считала.

Она перевернула пластинку и изумленно посмотрела на аннотацию. Пластинка была новая, выпущена в этом году, значит и фотография относительно свежая. «Томас Линн, – прочитала она, – признан лучшим виолончелистом Великобритании»… Да, подумала Полли, он сам этого добился упорным трудом и целеустремленностью, он высвободился из гибельной хватки Лаурели, отбивался от нее яростно и упрямо и тащил за собой весь квартет. Наверное, в день их первой встречи он был настолько измучен и вымотан борьбой с Лаурелью во время развода, что показался десятилетней Полли старичком, с детьми так часто бывает. На самом-то деле он был никакой не старик, думала Полли, снова перевернув конверт. Просто волосы у него светлые, блеклые, лишь немного темнее, чем у нее самой, вот она и приняла их за седину. А он был совсем молодой, в самом начале музыкальной карьеры.

Разумеется, пока не вмешалась Полли и не погубила его.

Полли сунула пластинку обратно в пакет и вышла из магазина, переступив через двух маленьких девочек с Гаем Фоксом. У них хватило наглости поклянчить у нее еще пять пенни.

– Отстаньте! – бросила Полли и зашагала домой, ничего перед собой не видя.

Там она быстро и ловко – потому что не думала – перетащила Фионин проигрыватель и колонки к себе в комнату и поставила пластинку.

С первых же тактов у нее не осталось никаких сомнений: да, Томас Линн действительно очень хороший виолончелист. В его игре было вдохновение, предвещавшее образы еще не сыгранных мелодий. Это вдохновение было слышно и тогда, когда виолончель сердито спорила с фортепиано, когда вела с ним уверенный дуэт, когда фортепиано заманивало ее на одинокую тропу и она пела гулкую золотую песнь. «Вот оно, то ощущение волшебного механизма, какое было у меня во время пантомимы, – подумала Полли. – Только здесь этот механизм куда тоньше и многограннее – не верится, что его создает музыкальный инструмент в человеческих руках».

Полли дослушала одну сторону до середины, поняла, что больше не может, и едва не выключила пластинку. Теперь она вспомнила все. Но она все-таки дослушала сторону до конца и перевернула пластинку, а потом снова перевернула, и так несколько раз, – и все это время перебирала в памяти подробности того, что случилось через месяц после Мидлтонской ярмарки.

4

Другая – торная – тропа

Полна соблазнов и услад.

По ней всегда идет толпа,

Но этот путь – дорога в ад.

Томас Рифмач

Как только Полли приняла решение спросить Тома, горе ее утихло, сменившись лукавым, проказливым волнением. Она перестала разбирать, что хорошо и что плохо. Ей даже не пришлось ломать себе голову, что именно надо проделать.

Еще когда Себ посоветовал ей задать правильный вопрос, Полли сразу поняла: если спросить прямо, ничего не выйдет. Нужно извернуться совсем по-другому. И она стала все продумывать, тайно и методично, словно планировала преступление. Утром она прошла прогуляться – далеко-далеко, до самой окраины Мидлтона, туда, где дома сменялись полями, но не дальше, чтобы не вызвать подозрений. Там она поискала на обочине дороги сухой болиголов. В разгар сезона на обочинах было полно болиголова в цвету, так что ей не повезло и она вынуждена была довольствоваться красивым свежим зеленым стеблем. Зато ей повезло в другом: у конной школы нашлась большая копна сероватого старого сена. Еще она раздобыла в придорожных кустах несколько веточек боярышника. Все это она притащила домой и спрятала от бабушки, словно воровскую добычу.

Бабушка была сильно простужена и утратила бдительность. Днем она ушла прилечь. Едва за ней закрылась дверь, Полли, охваченная все тем же лукавым волнением, стащила в передней большую серебряную пепельницу и побежала с ней наверх. Чтобы ей точно не помешали, она заклинила дверную ручку стулом и приступила к последним приготовлениям. (Теперь, четыре года спустя, Полли только дивилась, сколько всего она придумала и как много знала – видимо, интуитивно.)

Полли сняла «Болиголов в огне» и прислонила к стене за журнальным столиком. Поставила перед фотографией пепельницу, чтобы воткнуть в щелку между ними веточки из кустов. Бережно пристроила на веточках пять раскрашенных солдатиков, которых когда-то прислал ей Том. Пришлось взять всех пятерых: Полли так и не выяснила, кто из них Тан-Кул и Геро. Перед пепельницей она поставила в бутылку из-под молока зонтик болиголова. Сено положила в саму пепельницу, постаравшись придать ему форму стога на фотографии, и подбросила туда же несколько собственных волосков. Она понимала: ей с Томом надо слиться воедино и смешаться с составными частями картины. Она продумала и это, слепо и инстинктивно, словно блоха, которая прыгает на жертву и присасывается. Полли сердилась, что нечем заменить коня, иногда появлявшегося в дыму, и огорчалась, что не удастся воспользоваться случаем и взять немного крови Тома, но белую рубашку она уже отстирала. Вместо крови она положила в пепельницу открытку, на которой было написано: «Сентиментальная чушь». Эту открытку было не жалко.

Подготовив все, Полли сняла со стены украденную овальную фотографию и, дрожа от волнения, встала на колени на коврик перед столом, лицом к «Болиголову в огне». Она вспомнила собственное оживленное, едва ли не хохочущее лицо, отраженное в стекле на «Болиголове в огне», и как она зажигает спичку и подносит к уголку открытки. Открытка загорелась, и Полли осторожно воткнула ее в сено с волосами в пепельнице.

Она стояла на коленях, стиснув в руках украденную фотографию, и ждала, когда удушливый дым поднимется к потолку. Полли была уверена, что украденная фотография притянет к ней Тома. А две фотографии вместе наверняка заставят его все рассказать. Полли убеждала себя, будто вовсе не рассчитывает на удачу. Однако в удаче она не сомневалась.

Внезапно вверх вырвалось целое облако дыма, от которого Полли закашлялась; дым окутал зонтик болиголова в бутылке из-под молока и заволок картину. На миг Полли охватил ужас: она не видела ничего, кроме дыма. Но тут что-то словно щелкнуло, и она оказалась совсем в другом месте, где все было прекрасно видно. Это была незнакомая комната. Полли знала, что на самом деле она не там, – она по-прежнему чувствовала коленями свой коврик, – но когда с большого дивана в незнакомой комнате вскочил Том и бросился к ней, поняла: он видит ее, словно она там.

– Полли! – вполголоса ужаснулся Том. – Что ты делаешь?

Ага, все получилось, и к Полли вернулось проказливое лукавство. Она даже захихикала. Когда Том поднялся, ей показалось, будто на диване лежит какая-то женщина и, кажется, спит. Она радостно и нахально вытянула шею поглядеть, не Мэри ли это, и ответила с победной ноткой в голосе:

– Мне надо кое-что у вас… у тебя спросить, вот я и пришла.

Женщина оказалась не Мэри. Это была Лаурель – спящая Лаурель, ошеломляюще, мучительно прекрасная. Полли возмутилась:

– А сам-то, сам-то ты чем тут занимаешься? И часто ты, интересно, бегаешь на свидания с Лаурелью?

– Стараюсь как можно реже… в последнее время почти никогда, – ответил Том шепотом: он боялся разбудить Лаурель. – Полли, прекрати! Если ты сейчас остановишься, может быть, все еще обойдется!

– А я хочу знать! – уперлась Полли. – Лаурель тебе что, хозяйка?

– Можно сказать и так. – Том нервно обернулся проверить, не проснулась ли Лаурель.

Полли видела, что он совершенно раздавлен, но ни капли его не жалела – ею овладело суровое чувство победы.

– Надо было меня предупредить! – прошипела она. – Как я тебе помогу, если ты мне ничего не рассказываешь?

– Я послал тебе гору книг, и все про это! – рассердился Том.

– Это не все равно, что ска… – начала было Полли, и тут Том отпрянул в сторону, будто его оттолкнули.

За его спиной Лаурель проснулась и села на диване.

– Том? – окликнула она, словно воткнула тоненькую ледяную иглу.

– Бессмертная Лаурель пробудилась, – произнес Том, обращаясь к Полли.

Он сказал это яростно и значительно, и Полли заметила, что он поднес руку к лицу – таким жестом обычно защищают глаза.

Полли ничего не поняла. Лаурель окликнула снова, уже предостерегающе:

– Том!

Полли посмотрела на нее – и заглянула ей в глаза. И после этого видела только Лаурель и пустые туннели ее глаз…

Потом все несколько перепуталось. Полли была уверена, что вытряхнула золу из пепельницы и повесила обе фотографии на место. Наверное, она все прибрала. Должно быть, отнесла пепельницу в гостиную, то есть она так решила, поскольку совершенно точно видела ее там впоследствии. Полли не сомневалась, что была внизу и ставила чайник – собиралась заварить бабушке чаю, – когда в дверь позвонили. Может быть, конечно, это было назавтра. Если это было в тот же день, Лаурель действовала чудовищно быстро.

В общем, чайник стоял на плите, и в дверь позвонили. Полли открыла. Это был Себ. Он улыбался.

– Полли, пошли к нам, познакомишься с моими. Все собрались. Даже старина Том приехал на выходные.

Полли, конечно, сразу засуетилась. Она расчесала волосы, сняла чайник – как в детском стишке про «Полли, завари чайку», подумала она тогда и вспомнила об этом сейчас, – и ушла вместе с Себом.

В Хансдон-хаусе, в той самой комнате, где читали завещание, собралась целая толпа. Почти всех Полли смутно помнила – они были на похоронах. Это было странное чаепитие со шведским столом: гости то сидели с чашками в руках, то вставали взять себе сэндвич или пирожное со столиков на колесах, то куда-нибудь пересаживались. В пятнадцать лет на подобных мероприятиях просто цепенеешь. Точно знаешь, что уронишь сэндвич или сядешь на пирожное. Полли и в обычной обстановке впала бы в панику, но тут было еще хуже. Тут был мистер Лерой, который почему-то подошел и пожал Полли руку, словно они были старые друзья; тут была Лаурель, которая обернулась и кивнула ей с благосклонной улыбкой, и тут был Том – он стоял далеко-далеко и не собирался к ней подходить. Полли занервничала, как тогда, в Бристоле, из-за Джоанны. Все перестало путаться. Даже, наоборот, обострилось, и при этом Полли нервничала все сильнее. Том – очень для него характерно – пристроился на подлокотнике дивана, поставив одну ногу на сиденье, и, наклонившись, говорил с какой-то дамой из Лероев-Перри. Он, похоже, вообще не заметил Полли. Полли уговаривала себя, что он наверняка посматривает на нее искоса под прикрытием очков, но она понимала, что сама себя обманывает.

Мистер Лерой вежливо, но настойчиво усадил ее в кресло. Он принес ей чашку чаю, а Себ дал тарелку с сэндвичем. Полли страшно нервничала и готова была завизжать и удрать, однако очень уж все кругом было прилично и церемонно.

Долго ждать не пришлось – в соседнее кресло уселась Лаурель и склонилась к ней. Ее аромат поплыл над чашкой Полли.

– Милая Полли, я уже давно хотела с тобой побеседовать. Себ говорил мне, что у тебя, вероятно, возникли некоторые неразумные мысли по поводу бедного Тома…

Полли изо всех сил старалась совладать с собой.

– Я так не считаю, – прямо ответила она. – Конечно, милая Полли, но ты сама поймешь, какие они неразумные, когда я тебе все объясню, – ласково прожурчала Лаурель. И с нежной улыбкой посмотрела на другой конец комнаты, где ссутулился Том рядом со своей собеседницей. – Мне представляется, ты пребываешь в пагубном заблуждении. Видишь ли, мы все так любим Тома и нам так грустно.

Она снова склонилась к Полли, и потрясенная Полли увидела, как набегают, мерцая, слезы на ее глаза.

– Бедный Том! – сказала Лаурель. – Он обречен. Осталось всего четыре года. Врачи бессильны. – Голос ее прервался, будто у нее перехватило горло, и она согнутым пальцем поймала слезинку, готовую стечь по лицу. – Ужасно, правда?

«Какой кошмар, – подумала Полли. – Вот почему Том ничего о себе не рассказывает. Ну и дурой же я была!» От стыда и от страха она только и сумела выдавить:

– А… а что с ним?

– Разновидность рака, – печально ответила Лаурель. – Вот почему я пообещала поговорить с тобой, когда Том попросил меня об этом.

– Попросил?! – поразилась Полли.

– Разумеется. – Лаурель поднесла согнутый палец к другому глазу. – Иначе я бы не сказала ни слова. Я все еще люблю Тома. Мы бы и не развелись, но он сам настоял, когда узнал диагноз.

«Мамочки! – подумала Полли. – Ах я идиотка!» Конечно, Лаурель и мистер Лерой глаз не спускали с Тома, раз они знали о его болезни. А она, Полли, вломилась в его жизнь, будто слон в посудную лавку, и все понимала неправильно. Она-то думала, происходит что-то сверхъестественное, – какая чушь, какое ребячество! Так в жизни не бывает!

– Он необыкновенно деликатный, наш бедный Том, – продолжала Лаурель. – А поскольку я люблю его, Полли, то прекрасно тебя понимаю. Послушай, вы с Томом познакомились, кажется, на похоронах матери Себа?

– Я… я думала, это была ваша мама, – еле выговорила Полли.

– Нет, милая. Это была мать бедного Себа, – ответила Лаурель. – Ты, конечно, была тогда совсем маленькой девочкой, да-да, совсем маленькой. Дети всегда обожают бедного Тома. Но мне представляется, сейчас ты могла бы проявить к нему чуткость и сострадание – ведь и он тебе сочувствует. Милая Полли, он тяготится тобой, ты ставишь его в неловкое положение. Ты… как бы это выразиться… увлечена им, верно?

Полли онемела. Едкий стыд охватил ее с ног до головы, выбелил все хлоркой. Было гораздо хуже, чем тогда в Бристоле. Она могла только смотреть на сутулый силуэт Тома – выбеленный, еле видный, дрожащий, словно мираж. Какой же несусветной дурой она была!

– Я прошу тебя дать бедному Тому спокойно прожить то немногое, что ему осталось, – ласково и тепло произнесла Лаурель. – Мне ли не знать, как это тяжело. Но может быть, ты все же согласишься забыть его?

– Я… – попыталась сказать Полли. Наверное, все в комнате знали, какой она была дурой. Она видела, как все лица поворачиваются к ней – размытые, с добрыми, жалостливыми улыбками.

– Ему осталось всего четыре года, а тебе – вся жизнь, – нежно промолвила Лаурель. – Подумай, как много это для него значит, если он просил меня попросить тебя…

Полли не могла этого вынести. Она поставила чашку на столик у кресла и отпрянула от нее, вытянув руки, словно хотела оттолкнуть чашку, словно чашка и была ее глупость. Не самое разумное поведение. Все лица, смотревшие на нее, отвернулись – им было неловко и стыдно смотреть.

– Подумай, – говорила между тем Лаурель. – Если бы кто-нибудь постоянно вертелся рядом с тобой, вздыхал и суетился всю оставшуюся жизнь…

– Да, да, хватит! Не продолжайте! – крикнула Полли. – Я не хотела… Конечно, я забуду его! Только не трогайте меня!

После этого все опять запуталось и затуманилось. Насколько помнила Полли, она еще немного посидела, напряженно выпрямившись и глядя в пустоту, мечтая о том, чтобы уйти, а лучше вообще провалиться под землю и умереть там со стыда. Помнила, какое было облегчение, когда пришел Себ и сказал, что пора уходить. Полли встала и вслед за ним вышла в зал с зигзагообразными лестницами и кувшинами из сказки про Али-Бабу, где все прямо на глазах блекло, блекло, линяло от стыда (как подумала Полли теперь), и тут она услышала голос Себа:

– Эй! Том, не надо, вам не положено… Ох, ну ладно…

Полли обернулась и увидела, что Том вышел в зал следом за ними.

– Прощай, Полли, – сказал он и нагнулся поцеловать ее в лоб.

Но Полли в этот момент поворачивалась и поднимала голову, и поцелуй пришелся в губы, краткий и неуклюжий. Краткий, неуклюжий и к тому же мимо, в угол рта, вспомнила Полли, после чего Тому пришлось схватить ее за плечо, чтобы поцеловать как следует. Но тут Себ многозначительно кашлянул, и Том выпустил Полли. И больше она ничего не помнила. Совсем. Стоило ей ступить за порог особняка, как воспоминания стали одинарными.

И простыми, и скучными, подумала Полли. И виновата в этом она сама. И поделом ей, даже помолвку с Себом она заслужила, потому что у нее не хватило ума вовремя вспомнить, чему учил ее сам Том: если ты герой, надо уметь не замечать, как глупо ты себя чувствуешь. А она дала Лаурели застыдить себя до умопомрачения, даже соображать толком не могла. Всеми своими увещеваниями Лаурель добивалась одного – чтобы Полли сама пообещала забыть Тома, – и теперь Полли видела это яснее ясного. Без этого с ней ничего не могли сделать. И с Томом тоже – этот вывод напрашивался сам собой. «Но меня бы не оставили в покое, – подумала Полли. – В конце концов вынудили бы это сказать». Это было неизбежно, ведь она сама развязала им руки, когда учинила свое дикое действо, решив выпытать правду у Тома.

Да, Полли совершила страшную подлость. Теперь она это понимала. Ведь ей требовалось не знание. Она повела себя в точности как Айви – жадина, испугавшаяся, что у нее отберут ее собственность, а еще она хотела отомстить, поскольку Том ее обидел. Вот и поддалась на подстрекательства Себа. Однако, призналась Полли самой себе, она все равно пошла бы на это, даже если бы ни с кем не советовалась.

– А самое ужасное, у меня все получилось! – воскликнула Полли вслух.

Она сидела, согнувшись в три погибели, и думала – и вдруг поняла, что в комнате стоит Фиона: та вошла, услышав музыку. Полли увидела, как Фиона возмущенно поднимает бровь при виде позаимствованного без спросу проигрывателя, а потом берет в руки конверт от пластинки, смотрит на фотографию, кивает и уходит.

– Сегодня моя очередь готовить, – сказала Полли.

Но в кухню не пошла, а, наоборот, разыскала книгу в бумажной обложке, которая пробудила в ней скрытые воспоминания. «Незапамятные времена», составитель Л. Перри. Да, в своеобразном чувстве юмора Лаурели не откажешь. Однако ничего полезного в книге вычитать не удалось, вот только рассказ Эда был подписан фамилией Анны. Полли тихонько улыбнулась. Анна все понимала, пусть и интуитивно, как Полли, хотя, если вдуматься, трое остальных участников квартета тоже не закрывали глаза на происходящее – каждый по-своему. А Анна, похоже, постаралась как могла. Тан-Аудель, обладательница чудесной памяти. Наверняка Анна считала, будто Полли по-прежнему в силах что-то предпринять. Но что, что, что?!

Бабушка говорила – поможет другая книга. – Ладно, – проговорила Полли. – Попробуем взять первую попавшуюся книжку.

Она развернулась на стуле и, не глядя, ухватилась за толстый корешок.

– Должно быть, «Золотая ветвь», если я хоть в чем-то смыслю, – пробормотала Полли.

Но нет. Просто ей попались сразу две книги. Одна шлепнулась на пол. Другая, гораздо меньше, удобно легла в ладонь. Сначала Полли нагнулась за упавшей. Это были волшебные сказки, которые Том когда-то прислал ей на Рождество и она решила, будто они ей не по возрасту. Естественно, книга раскрылась и лежала на полу лицом вниз, а Том не выносил, когда так обращались с книгами.

Полли подняла книгу и посмотрела, где она раскрылась. На сказке «На восток от солнца, на запад от луны». Ах эта! Та, в которой девушку одолевает любопытство и ее любимый исчезает в Нигдешнюю страну и женится там на другой, и героине приходится попотеть, чтобы вернуть его. «Да, – подумала Полли, – они наложили на него чары, и он не мог мне ничего сказать, но все равно сделал так, чтобы я все знала. И ведь я знала…»

Тут Полли посмотрела на вторую книгу, поменьше, которую держала в руке. «Оксфордская книга баллад». Книга была у нее все четыре года, и Полли никогда не задумывалась, откуда она взялась. Теперь она знала: книгу она получила в двенадцать лет посылкой от некоего Ли Тиня из города, где был большой собор. Да, это именно та, нужная книга. У Полли дрожали руки, когда она открывала ее на странице с содержанием. Первые две баллады были «Томас Рифмач» и «Тэмлейн». Конечно, в двенадцать лет Полли не подозревала, что Тэмлейн – это произнесенные на северный манер имя и фамилия Том Линн.

– Ничего себе! – воскликнула Полли и лихорадочно пролистала несколько страниц до определенного места во второй балладе. Отшвырнула книгу и бросилась в соседнюю комнату. – Фиона!!! – закричала она срывающимся голосом. – Какое сегодня число?

Фиона подняла голову и посмотрела на Полли поверх очков, которые надевала, когда читала.

– Уйди, – велела она без особого рвения. – Теперь мне самой нужно написать статью, остроумную и высокохудожественную. Сегодня тридцатое октября.

– Значит, это завтра! – простонала Полли. – Я опоздаю! Мне надо срочно домой, к бабушке!

– Последний автобус ушел в шесть. Тебе надо получить разрешение в деканате. В кухне разогреваются две порции замороженного рагу, – сказала Фиона. – А так – поезжай, конечно. Возьмешь такси? Или предпочтешь частный вертолет? Лично я порекомендовала бы отправиться первым утренним автобусом и предоставить нашей славной Фионе уладить все остальное. Что стряслось?

– Пока ничего… надеюсь, – ответила Полли. – Я буду и дальше тебе мешать – мне надо позвонить Себу.

Она схватила трубку и набрала номер под заинтересованным взглядом Фионы.

– Себастьян Лерой, – раздался голос Себа. Он всегда так отвечал на звонки.

– Это я, Полли, – сказала Полли.

Ладонь у нее взмокла, и трубка едва не выскользнула.

– Полл! – сказал Себ, и Полли поморщилась – такая радость была в его голосе. – Я написал тебе письмо. Неужели я перепутал адрес?

– Нет-нет, просто я была жутко занята, – ответила Полли, – а сейчас наметился просвет, вот я и решила не писать, а позвонить. Себ, можно, я завтра вечером приеду в Лондон повидаться с тобой?

Она скрестила пальцы и изо всех сил прижала их к деревянной столешнице. Рука дергалась и елозила от страха. Если Себ согласится…

– Ох, как нехорошо получается! Я жутко хочу тебя видеть, – сказал Себ. – В любые другие выходные – но не в эти! Меня не будет в городе с завтрашнего дня до понедельника. Нудное семейное сборище.

– В Мидлтоне? – бодрым тоном спросила Полли. – Давай тогда я приеду в Хансдон-хаус, там и встретимся!

– Нет, моя прелесть, – отозвался Себ со своим самым снисходительным стрекочущим смешком. – Нудное семейное сборище, любовь моя, читай – не для посторонних. Только родственники. Меньше чем полукровки не допускаются ни на каких условиях. Договоримся на следующие выходные. Прошу тебя.

– Тогда я буду занята, – сказала Полли. Однако прямо отказаться не решилась: вдруг Себ догадается, зачем она на самом деле звонила. – Давай на выходные через две недели, хорошо?

– Отлично. Вернусь и сразу тебе позвоню, – пообещал Себ.

Полли повесила трубку. Да, все сходится. Карла говорила, что связаться с мистером Томасом Линном можно будет только после тридцать первого октября. Себ собирается завтра на так называемое нудное семейное сборище. В тот же день. Полли должна это пресечь. Непонятно как.

– Твоими стараниями счета за телефон у нас побьют мировой рекорд, – сказала Фиона. – Полли, я разочарована. Глядя на твое лицо, я уже решила, что ты звонишь, чтобы послать Мармадьюка подальше!

– Это я собираю улики, чтобы послать его подальше, – ответила Полли. – Не волнуйся, он свое получит. А теперь разыщи мне расписание автобусов, и больше я не буду к тебе приставать.

5

Вдруг слышит звон стальных удил

И перестук копыт,

И сердце у нее в груди

От радости стучит.

Тэмлейн

На следующее утро Полли сидела в автобусе, ехавшем в Мидлтон, и сжимала в руках книгу баллад. Перечитывать первые две ей не было нужды. К этому времени она знала их практически наизусть. Зато думала о них всю дорогу.

Обе баллады были о молодых людях, которыми завладела Лаурель, однако судьбы у них сложились совсем по-разному. Томас Рифмач был поэт и музыкант – и настоящий храбрец. Когда Лаурель предложила наделить его за верную службу даром всегда говорить правду, он отказался, причем наотрез. Мол, он сам хозяин своему языку. Но Лаурель настояла на своем и дала ему этот дар. Да, очень неудобный дар, подумала Полли, к тому же Лаурель сердилась, когда наделяла им Томаса, вот и получился он не просто неудобный, а прямо-таки тягостный. «Мой верный Том», – так называла она Томаса, а через семь лет взяла и вернула его в мир обычных людей с этим неудобным даром. В книге история на этом обрывалась. Однако Полли попадалась и более длинная версия – возможно, в какой-то другой книге из тех, что прислал ей Том, – и там ясно говорилось, что Томас Рифмач оставался собственностью Лаурели и после возвращения домой. Спустя много лет она пришла и забрала его, и больше его никто не видел.

Второго Томаса Лаурель захватила в плен еще ребенком, однако ему удалось спастись. Спасла его потрясающая девушка по имени Дженет, которая, чуть что, подбирала зеленый свой подол и бросалась в бой. В решающий момент Дженет вцепилась в Тома и не уступила его. Лаурель – или как там она называла себя тогда – была в ярости.

Полли изо всех сил хотела быть как Дженет, однако очень боялась, что все выйдет иначе. Несмотря на сходство имен, Томас Линн больше напоминал не Тэмлейна, а Томаса Рифмача. Его тоже выпустили в мир – и тоже с даром. И Лаурель тогда страшно на него злилась. Она все еще злилась на него даже на похоронах. Значит, дар был не простой, а с подвохом. Все, что сочинял Том, оказывалось правдой, а потом возвращалось и больно било по нему самому. А это, между прочим, значительно упрощало задачу мистеру Лерою, подумала Полли. И вот тут-то и вмешалась сама Полли. Получается, ей тоже досталась частица этого дара, ведь она помогла мистеру Линну сочинить Тан-Кула. Наверное, этот дар должен был перейти к мистеру Линну через картины, которые ему позволили забрать, размышляла Полли, через никчемные, второразрядные картины, – но тут опять вмешалась она и подменила их.

«Значит, и от меня есть польза, – думала Полли, когда вышла из автобуса и побежала к бабушкиному дому, подгоняемая страхом. – Даже если потом я пустила все насмарку». А ведь пустила. А еще – ни в одной балладе не давалось и намека на то, зачем, собственно, Лаурели требовались молодые люди.

Бабушка открыла дверь, щурясь и моргая, – ее подняли с постели в разгар дневного сна.

– Кого я вижу! – воскликнула она в восторге. И блеснула глазами: – Выкопала, значит!

– Да, – кивнула Полли. – Сядь, бабушка. Я хочу прочитать тебе два стихотворения.

– Тогда подожди, я сначала заварю большой чайник чаю, – сказала бабушка. – Чувствую, декламация затянется.

Они пошли в кухню, бабушка заварила чай и достала жестяную коробку со своим лучшим печеньем. После чего села напротив Полли, укрыв колени Трюфлей, и выпрямилась с видом смиренным и любопытным одновременно.

Полли прочитала бабушке обе баллады, медленно, с выражением, объясняя все непонятные слова.

– Ну? – спросила она, дочитав.

– Еще разок, – сказала бабушка.

Полли прочитала еще раз.

– Бабушка, тебе это что-нибудь напоминает? Бабушка кивнула:

– На них наслали чары, чтобы не говорили, а на меня – чтобы не помнила, но я-то держу в голове, что могу, потому что живу, где живу. Она любит молодых, она любит красивых – и музыкальных, когда удается раздобыть. У нее еще слабость к имени Том, не находишь? Однако в этих стихах есть одна ошибка, Полли. Похороны бывают раз в девять лет.

– И в последний раз это была женщина, – подхватила Полли. – Мать Себа, которую выдали за мать Лаурели, а мать Лаурели и сама Лаурель, конечно, одно и то же лицо. Раз в восемьдесят один год Лаурель начинает новую жизнь, обставляя все так, словно умершая – ее мать, чтобы получать наследство после себя самой. Пожалуй, Томасу Линну повезло, что тогда была не его очередь. Теперь ты помнишь его, бабушка?

– Еще бы, – вздохнула бабушка, приглаживая Трюфлину шерстку. – Молодой человек с картинами. Надо было мне быть с ним приветливей, ведь он вывел тебя из Того Дома и вернул домой. Но я перепугалась. А все из-за Трюфли, понимаешь? Только она его увидела – и бежать. И я подумала: «И этот тоже Ее добыча. Хорошо, если душа еще при нем». И была права, верно?

– Тогда – да, – кивнула Полли. – Но потом он старался освободиться, я точно знаю, да я ему помешала.

– Это я сообразила, – ответила бабушка. – Когда он приходил во второй раз, Трюфля прыгнула ему на колени. Лило как из ведра, а он уезжал в Австралию. Меня в тот день скрутил радикулит.

«Ой», – подумала Полли. Бабушка никогда не распространялась насчет радикулита и погоды, только если хотела отвлечь собеседника от чего-то другого. Конечно хотела. В тот День спорта мистер Лерой все-таки добрался до бабушки, а этого Полли и боялась. Она откинулась на спинку стула и пристально посмотрела на бабушку.

– Бабушка, давай начистоту. Что ты сделала? – Отказала ему от дома, – сказала бабушка. – Хоть до утра на меня гляди, Полли, а я поступила правильно, и ты сама это знаешь! Тебе едва-едва исполнилось четырнадцать, ты ему в рот смотрела, хвостиком за ним увивалась, а он взрослый мужчина, ну куда это годится? У тебя своя жизнь, Полли. Даже если бы он был тем, чем казался, а не Ее добычей, все равно это никуда не годится. Так я ему и сказала. Ну и он понял. По-моему, раньше ему это просто в голову не приходило.

Полли вздохнула.

– Да, наверное, ты поступила правильно… только зря ты это сделала, бабушка! Из-за этого… поэтому я… Ладно, неважно. А он?

– Сначала онемел, а потом сказал, мол, он тебя эксплуатировал и никогда себе этого не простит, – ответила бабушка.

– Эксплуатировал?

«Неожиданное слово, – подумала Полли. – Неприятное».

– Вот я тебе рассказала, красотка моя, что я сделала, – отчеканила бабушка. – А что сделала ты?

– Я взяла ту картину, «Болиголов в огне»… – начала Полли, заливаясь линялой хлоркой стыда оттого, что приходится признаваться в таком даже бабушке.

И рассказала обо всем, что тогда сделала. Но едва она перешла к той части, где колдовство удалось и она увидела Тома с Лаурелью, как бабушка, тихонько скрипнув суставами, поднялась и взяла Трюфлю на руки.

– Смотри-ка, ловко эти, из Того Дома, пролезли тебе в голову, – заметила она. – Мне всегда было интересно про ту картину, но я никогда толком к ней не присматривалась. Пойдем-ка, Полли, и поглядим на нее прямо сейчас.

Она зашагала по лестнице в комнату Полли, а Полли зашагала следом, обе преисполненные такой решимости, что только бравурного марша не хватало.

– Снимай, – приказала бабушка, обеими руками держа Трюфлю, и указала подбородком на «Болиголов в огне».

Полли бережно сняла картину с крюка и положила на кровать. При этом следила за Трюфлей почище бабушки, но Трюфля смирно сидела у бабушки на руках, ничуть не испуганная. Эта картина, похоже, никого не могла испугать. Большая увеличенная цветная фотография, довольно занятная, но по-прежнему полностью лишенная таинственности, которую видела в ней Полли, когда была маленькая.

– Никогда не понимала, – проговорила Полли, – почему ее не пытались забрать.

– Насколько я могу судить, не могли, – отозвалась бабушка. – Наверное, подарить ее тебе было в его власти, вот он и подарил. Мне показалось, картон позади открепляется. Сними-ка его, только осторожно.

Полли перевернула картину – стало видно машинописную этикетку, где значилось: «Болиголов в огне», и больше ничего, – и ослабила большие металлические защелки, которыми стекло крепилось к картине, а картина к толстому картону. Приподняла картон.

– Ого.

Внутри, между картоном и обратной стороной картины, лежала прядь волос, светлых и слегка волнистых. Примерно как у мальчика на украденной фотографии.

– Обайская Кипта, – проговорила Полли. – Он ломал себе голову, что это такое. А она все это время была у меня. – И робко дотронулась до волос пальцем.

Завиток, которого она коснулась, тут же рассыпался в пыль. Полли отдернула палец.

– Не смей! – прикрикнула на нее бабушка. – Пускай себе лежит. Может, чары ты и снимешь, но и его убьешь заодно, а это уже лишнее. Повесь картину на место и пойдем выпьем еще чайку.

Спустившись вниз, в пахнущую печеньем кухню, где понемногу темнело и часы от этого тикали громче, Полли отхлебнула свежезаваренного чаю и спросила:

– Бабушка, ты хотя бы отдаленно представляешь, что мне делать?

– Возможно, – протянула бабушка. – Перечитай-ка мне заклятие из второй песни.

– Какое еще заклятие? – удивилась Полли. – Чудачка, – сказала бабушка. – Отрывок, который так и выпирает. Дай сюда. Я его найду. Там в целом понятно. – Она взяла книгу и откинулась на спинку стула, чтобы разглядеть мелкий шрифт дальнозоркими старческими глазами. – Ну-ка, ну-ка… Эх, знала бы я его в твои годы…

Верхом поедет наш народ

В глухой полночный час.

На перекрестке трех дорог

Ты повстречаешь нас.

Вот тебе, пожалуйста! Пара пустяков! Где у нас ближайший перекресток трех дорог, а? У Майлс-Кросс!

– Как? Мне идти на станцию?! – растерялась Полли.

– Куда же еще? – сказала бабушка. – И время указано – около полуночи. Но я бы на твоем месте пришла к одиннадцати. Мало ли что у них там с часами.

Бабушка говорила так уверенно, что Полли взяла у нее книгу и дочитала балладу до конца. Да, указания там давались четкие и подробные – если считать их указаниями.

– Будет три компании – так здесь говорится, – и он окажется в последней. Не гнедой, не вороной, а белый. Ты уверена?

– Ну, я бы сказала, тебе надо глядеть в оба. Времена нынче другие, все может быть иначе.

– А потом, получается, вцепиться и не отпускать, чем бы меня ни запугивали, – проговорила Полли. – Как Дженет. Только, по-моему, тут тоже все будет иначе.

– Она сдюжила, значит и ты сдюжишь, – усмехнулась бабушка. – Должна сказать, эта Дженет мне по нраву, хотя ничего неожиданного она не совершила.

На миг она умолкла, сидя очень прямо, и громко тикали часы в полутемной кухне. Полли различала лишь белые очертания бабушкиного лица, и больше ничего. Вдруг ей пришло в голову, что теперь она точно знает, какой была бабушка в молодости, знает словно бы из первых рук, а не по фотографиям.

– Завидую я ей, – добавила бабушка.

– О чем ты? – спросила Полли.

– О твоем дедушке, – ответила бабушка. – Его ведь тоже звали Том. Да, нравится ей это имя. Жаль, ты не слышала его скрипку, Полли. Но она забрала его, когда подошел девятилетний срок. А я не знала никаких чар и ничего не смогла поделать. Осталась одна на всем белом свете, а Редж должен был вот-вот родиться.

– Ох…

Что тут скажешь? Это многое объясняло и в бабушкином характере, и, пожалуй, в характере Реджа. Полли сидела в темноте и думала о бабушке, как та все эти годы выбивается из сил, только бы ничего не забыть, – и у нее всплыло еще одно воспоминание. Ее собственные руки в шерстяных перчатках, осторожно вешающие маленькую овальную фотографию на место той, которую она решила украсть. Тот мальчик в старомодном костюме вполне мог быть ее дедушкой.

А эта мысль натолкнула ее на другую: ведь Хансдон-хаус оказался тогда открыт, впустил ее и позволил взять фотографию. Выходит, у Полли было на это право. Следует ли из этого, что сейчас есть надежда, или не следует?

Тут бабушка вскочила на ноги:

– Так не пойдет! – Она включила свет. – Надо тебя накормить, если ты собираешься на Майлс-Кросс к одиннадцати! – И вгляделась в Полли. – Где твой кулон?

– Нету, – ответила Полли.

– Береженого Бог бережет, подстели соломки, а то как бы потом не пожалеть, – сказала бабушка.

– А вдруг подстелешь и все равно пожалеешь? – отозвалась Полли. – Я перешла грань, за которой беречься уже не хочется. И вообще, они много лет назад нашли управу на мой талисман.

Бабушка вздохнула, но спорить не стала. И больше почти ничего не говорила, только заставила Полли поесть, причем напирала не хуже Фионы. Когда Полли собралась уходить, бабушка поцеловала ее на прощание без лишних слов и проводила до порога. Оказалось, на улице ливень. Бабушка вытащила из высокой корзины в прихожей легендарный бело-зеленый зонтик и вручила Полли.

– Будь все иначе, я бы велела тебе обязательно принести его обратно, – сказала бабушка. – А так… Не раскрывай его в помещении.

«Похоже, бабушка не надеется, что я вернусь», – подумала Полли, шагнув под дождь.

Когда Полли добралась до станции, дождь поутих и стал моросить. Площадь перед станцией была черная и блестящая, расплывчатые оранжевые фонари придавали ей нездешний вид. Полли не без робости пересекла ее и остановилась у сооружения в центре, которое она всегда считала фонтаном. А на самом деле это был крест – старый, побитый ветрами, изъеденный временем, похожий на тот, что стоял в Стоу-на-Излучине. Полли поднялась по ступеням и прислонилась к кресту. И стала ждать. Хотя в здании вокзала горела тусклая лампочка, казалось, здесь никого нет и никогда не было. Кругом ни души, и совершенно нечего делать, только стоять и смотреть, как падают подсвеченные оранжевым капли на черный асфальт.

«Я маюсь дурью, – подумала Полли через некоторое время после того, как вдали пробило одиннадцать. – Наверняка мы все перепутали. Надо было идти в Хансдон-хаус». Но в книге все было написано четко и ясно, а кроме книги, у Полли ничего и не было. Полли стала ждать дальше. Она может простоять здесь до двух часов ночи – ради одной лишь призрачной надежды. Дело не в словах Фионы, и не в рассказе бабушки, и не в том, что на сей раз Полли твердо решила не поддаться смущению и не чувствовать себя глупо. И даже не в кратком неуклюжем прощальном поцелуе Тома. Просто Полли не знала другого способа предотвратить неминуемое убийство.

Ветер загонял водяную пыль под бабушкин зонтик. К тому времени, когда пробило полночь, Полли промокла до нитки и ноги у нее окоченели. Ничего так и не случилось. Полли поднесла запястье к самым глазам и попыталась разглядеть циферблат часов в смутном оранжевом свете. «Даю пять минут, – подумала она. – Если через пять минут ничего не начнется, придется уйти – и бежать со всех ног в Хансдон-хаус». Точно ведь напутали! Нельзя было верить древним виршам! Полли пришлось сделать над собой усилие, чтобы не помчаться в Хансдон-хаус прямо сейчас, она стиснула ручку зонтика, и со спиц побежали струйки. Она снова поднесла часы к глазам. Часы тикали, но стрелки, похоже, остановились.

И тут появились люди. Много людей. Полли услышала, как они переходят площадь вдали, – нестройное шлепанье шагов по лужам, свист, улюлюканье, громкий пьяный хохот. Подвинула зонтик, чтобы не заслонял обзор, – и точно: ко входу в станционное здание двигалась шумная толпа. Всего-навсего компания подвыпивших подростков. Полли теснее прижалась к кресту, боясь попасться им на глаза; она лишний раз уверилась, что по глупости попала не туда и не тогда. Парни ее не заметили. Они шли прямиком на станцию, хохотали, галдели, толкались – и застопорились в дверях, где началась неизбежная в подобных случаях пьяная свара. На секунду-другую толпа забурлила, громкие молодые голоса залаяли по-собачьи. Потом, видимо, вопрос был улажен, и все опять двинулись в кассовый зал. Но за эту секунду-другую на дерущиеся фигуры упал тусклый свет, и Полли увидела среди них Лесли.

«Да, теперь началось!» – подумала она. Вскоре после этого на площадь выехали несколько больших машин. Они вереницей промчались перед Полли, обдавая ее брызгами дождевой воды и призрачно сверкая в свете фонарей, и остановились рядком у входа в станционное здание. Открылись дверцы. Фары ярко осветили площадь снопами света, в которых плясали веснушки дождя.

Из одной машины вышли Лаурель и еще несколько дам, все в красивых платьях. Из другой – мистер Лерой и Себ в элегантных костюмах. Из остальных машин хлынула целая толпа, тоже в вечерних нарядах, – Полли смутно помнила, что видела всех этих людей среди обитателей Хансдон-хауса. Все придерживали шляпы или раскрывали зонтики – и спешили в станционное здание.

Сомнений не оставалось. Полли прислонилась к бугристому кресту, понимая, что ей надо подождать. И услышала из-под зонтика, как подъезжают еще несколько машин. Вот остановилась одна. Вот вторая. Заскрежетали ручные тормоза. А вот и третья – с диким визгом мокрых покрышек. Захлопали дверцы. Громко зашлепали шаги по асфальту. Мимо торопливо прошагали два темных силуэта – один пониже, другой повыше, со скрипичными футлярами в руках. Эд вроде бы был в черном, Сэм – в темно-коричневом. Полли они не заметили. Следом шел Том в белой стеганой куртке, с виолончелью, склонив светловолосую голову, чтобы сказать что-то Анне, которая немного отстала.

6

Бежит, петляя, меж болот

Дорожка третья, как змея,

Она в Эльфландию ведет,

Где скоро будем ты да я.

Томас Рифмач

Полли невольно улыбнулась, так хорошо она помнила это движение. Увидеть его снова – уже огромное счастье. А теперь – гляди в оба. «Гляди в оба», – сказала себе Полли. Она вспомнила веселое проказливое лукавство, которое охватило ее, когда она ворожила над картиной. На сей раз такого не будет. На сей раз речь пойдет о другом. И все равно, какая радость! Все с той же улыбкой Полли выскользнула из-за креста, спустилась по ступенькам, слегка спотыкаясь на окоченевших ногах, и схватила Тома за руку выше локтя. Рука под ее ладонями дернулась и напряглась.

– Ну, здравствуй, – выдохнула Полли.

Она не особенно удивилась, когда Том обернулся и непонимающе посмотрел на нее сквозь забрызганные дождем очки.

– По-моему, вы обознались, – сказал он.

– Ничего подобного, – ответила Полли. Все шло по плану. – И я тебя не отпущу – отныне и впредь.

Анна уже прошла мимо них и догнала Эда и Сэма. Том прибавил шагу и бросился за ними, он дергал рукой, пытаясь стряхнуть Полли, а Полли держала его и не отпускала и бежала следом.

– Отпустите меня, пожалуйста, – попросил Том.

– Еще добавь: «любезнейшая», – подколола его Полли. – Нет, не отпущу.

– В чем дело? Вам нужны деньги или что?.. – Нет, не деньги, и ты это прекрасно знаешь! – Я ничего о вас не знаю. Отпустите! Очутившись возле машин, в которых приехали гости Лаурели, они уже боролись не на шутку. Полли заметила Анну, Сэма и Эда – они приостановились в дверях станции и крутили головой, высматривая Тома. Увидев, как он отбивается от Полли, они отвернулись – им стало неловко и стыдно – и вошли в здание.

– Не отпущу! – простонала Полли, но тут мимо протолкнулся еще один человек и тоже побежал к станции.

Том без труда вывернулся из рук Полли и бросился следом. Чтобы не упасть, Полли схватилась за зеркало на машине Лаурели, но окоченевшие ноги не желали идти. Она слышала доносившиеся из билетного зала быстрые шаги и возмущенные голоса, однако, доковыляв до входа, обнаружила, что ссора уже утихла.

Эд вместе с Сэмом и Анной перегородил выход на платформу. Все были сердитые, а Эд потирал плечо. Перед ними высился мистер Пайпер, словно загнанный зверь. Том, спиной ко всем, покупал билет.

– Пропустите меня, – властно потребовал мистер Пайпер.

Никто из троих не сдвинулся с места, и тогда он повернулся и закричал:

– Том! Прошу тебя! Я опаздываю. Она забрала Лесли!

Том поглядел на него через плечо и засмеялся своим сдавленным смехом.

– Поделом тебе, нечего было прятаться и врать! – откликнулся он. – Если бы ты сказал правду, он был бы предупрежден. Не волнуйся. Без меня поезд не тронется.

Анна и Сэм медленно отошли в стороны. Эд тоже отошел, но еще медленнее и, когда мистер Пайпер проскочил мимо него на платформу, крикнул ему вдогонку:

– И в следующий раз смотрите, куда ломитесь!

Пока Эд кричал, Том взял виолончель. Все четверо бросились за мистером Пайпером – Полли едва не отстала, так они бежали. Она кинулась к окошку кассы и нашарила в кармане студенческий билет и пятифунтовую купюру – последние свои деньги.

– Туда же, пожалуйста, – выпалила она, надеясь, что кассирша сама сообразит.

Ей сунули билет и много сдачи. Ага, ехать недалеко. Полли сгребла билет и деньги и побежала. Тома поезд, конечно, дождется, а ее – нет, и Том это понимает. Однако благодаря мистеру Пайперу Полли теперь знала: на самом деле Том не так уж сильно хочет от нее отделаться. Полли припустила, будто на спринтерской дистанции, – подумаешь, ноги окоченели! Поезд уже тронулся. Она едва успела заметить белую куртку Тома за стеклом в двери. Сделала финишный рывок и чудом уцепилась за ручку. Поезд набирал скорость, Полли запрыгала на одной ноге, открыла дверь и подтянулась в вагон. Дверь за ней захлопнулась.

Внутри оказался совершенно обычный вагон с проходом в центре и рядами столиков по бокам, по четыре места за каждым столиком. Анна, Сэм и Эд уже заняли три сиденья за столиком ближе к середине вагона. Том, очевидно, собирался сесть на четвертое, как только пристроит виолончель. Полли промчалась по проходу и остановилась перед четвертым сиденьем, не пуская туда Тома. Эд и Анна посмотрели на нее и отвели глаза. Лицо у Сэма перекосилось от смущения, и тут Том обернулся и увидел Полли. Он немного подождал.

– Пропустите меня, пожалуйста.

– Нет. Мы с тобой на «ты», – ответила Полли. – Я вас впервые вижу, – сказал Том.

– Ерунда. Не настолько я изменилась, – возразила Полли. Она оперлась ладонью о столик и посмотрела на Эда. – Эд, а вы меня узнаете?

Эд помотал головой, отводя глаза. Так всегда ведут себя те, к кому пристают сумасшедшие в поезде. Когда Полли посмотрела на Сэма, он глядел в окно. Да, они и вправду ее не знают. Вот и Лесли тоже не знал. «Ну нет, на сей раз мне наплевать, что я глупо выгляжу», – подумала Полли. Это было логично. Лаурель наверняка рассчитывала, что ей станет стыдно и неловко. Лаурель всегда рассчитывала, предполагала и допускала. Полли не стала сдаваться и посмотрела на Анну:

– А вы меня узнаете, Анна?

Анна очень устала, это было видно. Она привалилась к Сэму и положила ему голову на плечо. Но все же посмотрела на Полли – прямым, проницательным взглядом темных глаз.

– По-моему, да. Только, к сожалению, имени вашего не помню.

– Тан-Аудель, ты моя спасительница! – воскликнула Полли и победоносно повернулась к Тому, но тот ушел по проходу и сел за другой столик.

Полли бросилась за ним и села напротив. Том сделал вид, будто ее нет. Он снял запотевшие очки и протер их платком. Без них Полли сразу увидела, какое бледное, осунувшееся, измученное у него лицо. С волос у Полли текло, под локтями на столе набежали лужицы, а она все сидела и изучала его. Грохотали колеса, поезд катился в ночь.

Том ее узнал, в этом Полли не сомневалась. Другое дело, рад ли он ее возвращению, тем более сейчас. Однако, похоже, Лаурель наложила на него какой-то запрет, и он не мог сказать, что знает ее. Следовательно, очень важно заставить его признаться. А может быть, Полли все выдумала, просто ей не справиться с собственными чувствами? Она готовилась быть холодной, бдительной, собранной, но все это начисто смела волна восторга, стоило ей всего-навсего снова увидеть Тома. Она готова была расхохотаться от безудержной радости.

– Я понимаю, тебе только меня не хватало для полного счастья, – начала она, – но я-то хочу тебя выручить. Мне надо загладить свою вину перед тобой или хотя бы извиниться.

Том поднял очки к свету поглядеть, чистые ли они, и ничего не ответил.

– Представляешь, оказалось, Обайская Кипта – это «Болиголов в огне»! – продолжала Полли. – Все это время она была у меня. Там сзади прядь твоих волос, я ее сегодня обнаружила.

Том надел очки и расстегнул молнию на мокрой куртке.

– Угораздило меня сесть в один вагон с буйнопомешанной, – вздохнул он. – Что еще за Обайская Кипта?

– Может, у нее и другое название найдется, только я его не знаю, – сказала Полли. – А мистер Пайпер – он вообще кто? Получается, он такой же Тан-Кул, как и ты. Кстати, в супермаркете был великан. Мне Эдна рассказала.

– Вы из какого заведения сбежали? – спросил Том.

Безудержный хохот все-таки прорвался наружу: – Из колледжа Святой Маргариты в Оксфорде. У меня там палата с войлочными стенами – на двоих с Фионой Перкс.

– Вот туда и возвращайтесь, – сказал Том. – Неблагодарный! – воскликнула Полли. – Ты же сам заварил эту кашу – вытащил меня с тех похорон! Забыл?

Том промолчал.

Полли от злости прикусила язык. «Дура ты, Полли! Ни слова о похоронах! Нашла о чем ему напоминать!»

– По-моему, – сказала она, – легендарный бабушкин зонтик я забыла на ступеньках у Майлс-Кросс. Помнишь его? Огромный бело-зеленый зонтик, который ты держал над бабушкой на Дне спорта перед отъездом в Австралию.

Том молчал. Полли зашла с другой стороны: – Я, конечно, не сержусь на бабушку, она имела полное право отказать тебе от дома. Она поступила хорошо и разумно – со своей точки зрения, – но я подозреваю, это до нее добрался Мортон Лерой. Ведь бабушка не знала, что ты уже дал мне понять после пантомимы: я для тебя не более чем досадная поме…

– Хватит, Пол… – свирепо начал Том. И осекся. – Ты мне говорила, как тебя зовут? – осторожно спросил он.

Хохот снова прорвался наружу.

– Нет, – улыбнулась Полли. – Не говорила, сам знаешь. Кстати, меня зовут не Полли – это ты тоже знаешь. Меня зовут Геро.

Вот, получилось, поняла Полли. Все получилось. Том снова снял очки и сделал вид, будто полностью поглощен воображаемым пятнышком, но он улыбался, протирая очки, улыбался всем измученным лицом, совсем как Полли, и ничего не мог с собой поделать. Он снова надел очки, оперся локтями о столик и наконец-то посмотрел на Полли.

– «Полифонические помощники», – сказал он. – Зря ты так. Ты никогда не понимала, чем рискуешь.

– Понимала-понимала, – ответила Полли. – После пантомимы у меня был разговор с Мортоном Лероем. Ты знал?

Том помотал головой. Поезд разогнался и загрохотал во тьму. По напористому гулу стало ясно, что они въехали в туннель. Тому пришлось перекрикивать шум:

– Сначала и представить себе не мог… это было слишком невероятно… как Тан-Кул в супермаркете… понемногу осознал, что это может быть только великан…

– Это дар, которым она тебя наделила! – крикнула в ответ Полли. – То, что ты выдумываешь, всегда сбывается, а потом возвращается и больно бьет по тебе!

– Только когда ты написала «Лерой» вместо «Легри»! – прокричал Том. – Тут у меня глаза открылись! Просто до последнего думаешь: «Со мной такого быть не может»! Я вот думаю до сих пор!

Ответа Полли все равно никто не услышал – поезд выехал из туннеля на яркое полуденное солнце. Оно ударило в глаза, и Полли и Том прикрыли их ладонями. Когда Полли, проморгавшись, различила пейзаж за окном, оказалось, что они едут по берегу моря. Белопенный прибой бился и откатывался у самых рельсов, мириады блесток играли на серой воде, тянувшейся к солнцу.

– Так всегда бывает? – спросила Полли.

– Думаю, каждый раз по-разному, – сказал Том. – Я ездил в поезде Лаурели только однажды. Тогда были горы и пустыня. Мне кажется, все зависит от ее чувства юмора.

– Провались она со своим чувством юмора, – процедила Полли. – Верный Том. У тебя же нет рака, правда?

– Вот что она тебе наговорила!..

Том устало провел по лицу ладонями и, приподняв очки, протер глаза. Поезд заметно сбавил ход. Лицо у Тома было такое, словно он с каждым движением стирал с него краску.

– Если бы я думала о тебе хоть немного, – сказала Полли зло и обиженно, – я бы заметила подвох. Она мне врала на все мои расспросы. Ты же сам научил меня насчет сентиментальной чуши, но я об этом даже не вспомнила!

Заскрипели тормоза. Мимо окна поплыла станция. Том поднялся:

– Я знаю Лаурель много лет, а ты – нет.

Полли тоже поднялась. Неподалеку Сэм, Эд и Анна подхватили инструменты и двинулись к выходу. У двери они притормозили и неуверенно обернулись, поджидая Тома.

– Идите-идите. – Том махнул им рукой. – Там только одна дорога. Не заблудитесь. Я догоню вас через две минуты.

Анна кивнула и вышла на платформу. Сэм с Эдом переглянулись и потянулись следом: они явно подумывали, не стоит ли вернуться и избавить Тома от Полли, но ведь это было бы неловко, стыдно и тягостно. Они скрылись из виду, а Том потянулся за виолончелью.

– А ты не можешь взять и не пойти? – спросила Полли.

– Тогда за мной придут, – ответил Том. – Не хотелось бы. Выходим.

Они с Полли выбрались на залитую солнцем пустую платформу. Казалось, здесь нет ни души. Они прошли по платформе, потом гулко протопали по деревянному полу кассового зала. Снаружи тянулась длинная улица, обсаженная с обеих сторон каштанами, с которых тихо облетали большие оранжевые разлапистые листья и падали на Анну, Эда и Сэма, шагавших в отдалении. Над деревьями в синем небе висела белая плоская луна.

– Не надо было тебе садиться в поезд, – проговорил Том, когда они двинулись по улице. – Я бы посоветовал тебе вернуться, но, по-моему, отсюда лишь один выход – вперед.

– Понимаю, ты не хочешь, чтобы я видела… – начала Полли.

– Не хочу, – кивнул Том. – И не только. Ты не понимаешь… от тебя уже ничего не зависит.

– Зависит, – возразила Полли. – Я должна держать тебя и не отпускать.

Том вздохнул.

– Я же говорю: не понимаешь. Ты так и делала пять лет, а потом перестала. Не по своей вине, конечно.

Разлапистый лист упал на виолончельный футляр и соскользнул на землю. Полли поежилась.

– В общем, – добавил Том, – я рад случаю извиниться.

– Извиниться? – удивилась Полли. – Я думала, все наоборот…

– Ну, значит, извинения взаимны, – сказал Том.

– За Мэри Филдс? – уточнила Полли.

Том пожал плечами:

– За нее, пожалуй, тоже. Отчасти я так пытался уберечь тебя. Бедняга Мэри. Я ее уже больше года не видел.

Они шли и шли, и листья порхали в воздухе и ложились на мостовую. Полли уныло размышляла, как теперь быть. Зато бессмысленная радость ее больше не беспокоила. Если учесть, что Том сейчас не в себе – и это понятно и естественно, – ничего, собственно, не изменилось.

– Тогда зачем ты опять пытаешься заткнуть мне рот? – спросила она. – Да-да. И всегда пытался.

– А что мне еще делать? – вспылил Том. – Я был вынужден общаться с тобой и слать тебе разные разности, поскольку ты была моим единственным спасением, но если я так поступал, это не значит, будто мне это нравилось, особенно когда Мортон обо всем пронюхал! И после этого я заключил с Лаурелью договор, ведь надо было отвести от тебя удар…

– Можешь мне не рассказывать, – поморщилась Полли. – А я только что вынудила тебя его нарушить. Я же просила тебя: не надо меня оберегать, я не прекрасная дама! Много лет назад.

– А еще ты просила меня не всегда с тобой соглашаться! – указал Том.

Тут Полли взвилась и хотела напуститься на него, но обнаружила, что они уже прошли улицу до конца. Улица упиралась в открытые ворота между двух каменных колонн. На каждой колонне было высечено: «Хансдон-хаус».

– Похоже, этак мы никуда не придем, – сухо заметила Полли. – То есть окажемся в Нигде.

– А ты на что рассчитывала?

Том положил футляр на землю перед воротами и прислонился к левой колонне. «Ясное дело, – подумала Полли, – внутрь-то ему не хочется».

– Давай не будем больше препираться, – попросил он. – Мне совсем недолго осталось. – И протянул Полли руку.

Полли рванулась к нему, едва не споткнулась о виолончель – и упала ему на грудь. Они обхватили друг друга. Том был плотнее и жестче, чем думала Полли, и теплее, а если и неуклюжий, то совсем чуть-чуть. Он запустил обе руки в мокрые волосы Полли и поцеловал ее в глаза, а потом в губы.

– Всегда обожал твои волосы, – шепнул он. – Знаю, – ответила Полли.

Так они и стояли, сплетясь, пока до Полли не донесся нежный, медовый, звенящий голос Лаурели.

– Том! – звал он откуда-то издалека, все настойчивее и настойчивее. – Том!

Делать вид, будто не слышишь его, стало нельзя. Том и Полли со вздохом отпустили друг друга. Том снова взялся за футляр, и они бок о бок прошли по тенистой подъездной аллее в сад, откуда слышался голос Лаурели. У Полли голова шла кругом от горькой радости. Можно сказать, игра стоила свеч, думала Полли, только вот все зря…

На первый взгляд казалось, будто в саду царит осень. Деревья недвижно стояли в пышном уборе – ржаво-коричневые, медно-зеленые, оливково-серебряные, густо-желтые с переливами в лиловый и темный красно-розовый. Но жарко было, будто летом. От волос Полли и куртки Тома повалил пар. В голубом небе над головой сновали ласточки, пчелы набились в розовые кусты, цветущие по одну сторону от дорожки, – розы были не белые, как помнилось Полли, а густо-красные, бронзовые, слепяще-розовые. И вообще сад стал другим. Лужайка теперь спускалась от самого дома до пустого бетонного пруда, который сейчас было видно целиком, а по сторонам от него росли шестифутовые болиголовы. Да и пустым он больше не был. Он мерцал по всей поверхности, которой вроде бы и не было. А от поверхности к небу сочилась бесцветная зыбь – словно рябь по воде или горячий воздух, и за ней расплывались и болиголовы, и деревья, мимо которых шли Том и Полли. Смотреть на эту зыбь Полли не могла.

На лужайке у дома собрались все гости с бокалами в руках. Точь-в-точь безобидный прелестный пикник. Все были в элегантных нарядах: женщины – в длинных платьях и вычурных шляпках, мужчины – в белом или в визитках. Слышались приглушенные разговоры и смех. Лаурель в зеленом бальном платье расположилась на садовых качелях под деревцем, чьи листья были того же оранжево-коричневого цвета, что и коктейль, который она потягивала. Рядом с ней на качелях лениво развалился Лесли. Похоже, он не мог отвести от Лаурели глаз. Лицо у него было мечтательное, одурманенное, восхищенное, но с нотой порочности, как будто эта гамма чувств состояла в основном из угрызений совести.

Увидев Лесли, Том что-то пробурчал и с нарочитой резкостью развернулся в другую сторону, где были приготовлены четыре пюпитра и четыре стула. Там уже стояли Анна, Сэм и Эд, они доставали ноты и вынимали из футляров альт и скрипки. Когда Том и Полли подошли поближе, они подняли головы – и с облегчением узнали ее.

– Ага, ты все-таки добралась сюда! – сказал Сэм. – Мне сразу стало веселее.

– Вдруг у нас что-нибудь да выйдет, – добавил Эд.

А Анна просто улыбнулась Полли, напряженно и многозначительно. «Да, они меня вспомнили, – подумала Полли. – А значит, Лаурели можно больше не беспокоиться». Она смотрела, как Том снимает куртку, – под ней оказался обычный строгий костюм, такие же были и у Сэма с Эдом. Все четверо сели и стали настраивать инструменты, будто их наняли развлекать гостей на пикнике. Вся эта элегантная щебечущая публика обращала на них не больше внимания, чем на многочисленных официантов, разносивших бокалы. Музыкантам бокалов не предложили. Они тоже были просто слуги. Вот и Том все это время был для Лаурели со свитой просто слугой, подумала Полли.

Тут она подняла глаза и увидела, что на нее уставились Себ и мистер Лерой. Они стояли рядышком на полпути к пруду, и Полли еще не доводилось видеть настолько испуганных лиц. Одинаковый ужас выявил общие черты, хотя Себ был высокий, стройный, в элегантном белом костюме, а мистер Лерой – стареющий, пожелтевший, больной, и серая визитка мешком висела на обмякшем теле. Полли увидела, как Себ сказал что-то отцу – очевидно, что-то вроде «Дай я с ней разберусь!» – и метнулся вверх по склону к Полли.

У него даже темные круги под глазами появились, подумала Полли, когда Себ подскочил к ней.

– Полли, любовь моя! – воскликнул он. – Как ты здесь очутилась?

– Я все вспомнила, – ответила Полли. – И пришла за Томом.

Себ обмяк, став еще больше похожим на мистера Лероя, и устремил на Полли отчаянный взор – отчаянный на свой манер.

– Полли! А обо мне ты подумала?

– Еще бы, – проговорила Полли, – и то, что я подумала, мне не нравится. Мне не нравится, что ты сделал.

Надо отдать Себу должное: он не стал ни врать, ни возмущаться.

– Это касалось только нас с Томом, и больше никого, – сказал он. – С самого начала. Между прочим, Том тоже тебя эксплуатировал. Ты, конечно, понимаешь, Полли! Не заберут его – возьмут меня!

Полли отвела взгляд от его отчаянного лица. Том рядом с ней склонился над струнами виолончели, не глядя на Полли и изо всех сил притворяясь, будто не слышит все сказанное Себом до последнего слова. Полли вспомнила, как Себ обхватил ее в тот раз, после визита в лондонскую квартиру Лероев, и поняла наконец: да ведь Себ всю жизнь прожил в постоянном страхе! Мистер Лерой за спиной у Себа мешковато оперся на трость, а еще дальше сочилась вверх от пруда живая зыбь, застилая болиголовы переливчатым мерцанием. «Ну вот, Себ, по обыкновению, ловко подчинил меня своей воле, – подумала Полли, – и завел в окончательный тупик». Тогда она посмотрела на Лесли. Лесли тихонько покачивался на качелях и томно улыбался Лаурели. «Я даже не пыталась его вызволить, – подумала Полли. – Надо было хотя бы позвонить Нине и втолковать ей, что к чему. Хотя бы позвонить – а мне и в голову не пришло!..»

Себ перехватил ее взгляд.

– Лаурель с ним еще не закончила, – проговорил он. – Она от него не откажется. Да и жизнь у него не слишком ценная. Полли, прошу тебя!..

– Себ, замолчи, – велела Полли. – Я не… – Одному из нас придется уйти, – настойчиво произнес Себ. – Отец при последнем издыхании. Он и так прождал уже восемнадцать лет. А Том всего на десять лет старше меня. У него еще есть запас, отцу надолго хватит!

«Кошмар, – подумала Полли. – Как же мне быть?»

Квартет настроил струны. И зазвучала музыка. Начал Том, и когда он извлек из виолончели первые ноты, накатившие тяжелой приливной волной, Полли решила: все это для того, чтобы показать, какой он великолепный виолончелист. Но когда вступил скорбный альт Анны, Полли подумала: нет, это, наверное, задумано как реквием. А дальше запела скрипка Сэма, и скрипка Эда тоже запела, и мелодия воспарила и снова стала совсем другой, почти жизнерадостной. «Это чтобы стало ясно, что квартету без Тома не обойтись?» – удивилась Полли. Да, теперь это был превосходный квартет. С того вечера, когда Полли слушала, как они репетируют в зеленом полуподвале, они выросли до неузнаваемости. Музыку слушали все. Гуляющие гости собрались вокруг и расселись по траве. Лаурель на качелях полуобернулась. Даже Лесли забыл о ней – по крайней мере, выпрямился и не сводил с квартета глаз. Один Себ рядом с Полли весь напрягся и ничего не слышал.

Музыка стала шире и глубже, в ней проступили страсть и величие, она полетела вперед – все насыщеннее, все полнее. Четверо исполнителей вкладывали себя в нее без остатка. Теперь Полли понимала: они не хотят ничего доказывать – или не очень хотят. И с великим облегчением отдалась музыке, ведь пока не отзвучит мелодия, не надо ничего решать, не надо думать о тупике. В мыслях у Полли всплыла Нигдешняя страна, какой сочинили ее они с Томом. Можно скользнуть между Здесь и Сейчас и оказаться в потаенных Здесь и Сейчас, – между ними бежит дорожка, как змея, как некогда говорила Лаурель другому Тому, – но покидать мир людей при этом необязательно. Тут квартет разразился скрипучими диссонансами. Из них родилась и заструилась прелестная мелодия. Две ипостаси Нигдешней страны. Одна и вправду тупик. Зато другая – та пустота, которая открывается перед тобой, когда ты творишь нечто новое из мыслей, неведомых доселе никому. «Надо будет, пожалуй, что-то сделать с этим открытием», – подумала Полли, и прелестная мелодия разлилась и иссякла, откатившись, как и в начале, тяжелой виолончельной волной. И с ней пришло решение.

Раздались негромкие вежливые аплодисменты. – Просто поразительно, как это у них получается, не правда ли? Стоит им начать играть, и в них словно бы проявляется все самое лучшее, – сказал кто-то у Полли за спиной.

«Если бы я не решила раньше, решила бы теперь», – подумала Полли. Теперь все смотрели на Лаурель. Лаурель сидела, выпрямив спину, и улыбалась Тому.

– Не надо думать, Том, будто я ничего не понимаю, – произнесла она. – Но время уже истекло.

Том поднялся и бережно прислонил виолончель к стулу. Полли почувствовала, как отпускает напряжение стоящего рядом Себа. Анна отвернулась и мрачно положила альт в футляр. Эд и Сэм стояли неподвижно и пристально смотрели на Полли. «Мой черед», – подумала она. Мистер Лерой тяжело поднимался вверх по склону туда, где сидела Лаурель. «Царь, – подумала Полли. – Царь, отнимающий жизни подданных, чтобы стать бессмертным».

Однако не успела Полли пошевелиться, как из-за розовых кустов выскочил мистер Пайпер, растолкал нарядную толпу и очутился перед Лаурелью.

– Лесли! – закричал он.

Лесли заморгал на него со своего места рядом с Лаурелью, а потом озадаченно посмотрел на Тома, – похоже, он не мог взять в толк, что происходит.

Лаурель выпрямилась еще сильнее. И вдруг стало окончательно ясно: это высший, царский суд, а Лаурель на нем – царица.

– Чарльз Линн, – ледяным тоном сказала она. – Что ты здесь делаешь?

Мистер Пайпер навис над ней, хватая воздух огромными руками, от которых ему почему-то не было никакого проку, словно он родился с крабьими клешнями.

– Отпусти Лесли, – прорычал он. – Слышишь, ты, тупая корова!

Лаурель коротко взглянула на него. Он поднял крабью ладонь, защищая глаза.

– Ладно, – сказал он. – Хочешь – возьми меня вместо него. Только Лесли отпусти.

– Нет, – ответила Лаурель. – Я ни с кем не заключаю больше одной сделки, Чарльз, а с тобой мы уже договорились шестнадцать лет назад, когда я отпустила тебя в обмен на твоего брата.

– Ну, мне же не на что было рассчитывать, верно? Я тебе все равно не нравился, – сказал мистер Пайпер. – И вообще ты с самого начала хотела его, а не меня!

– Ах, Чарльз, оставь, – капризно поморщилась Лаурель.

– Одну минуту, – вмешался Том. Мистер Пайпер неуклюже обернулся и отпрянул: Том стоял у него прямо за спиной. – Разве у меня нет права голоса в этой сделке? Кто сделал тот снимок с горящим болиголовом?

– Ты! Ты вечно брал у меня камеру без спросу! Я только увеличил фотографию! – проревел мистер Пайпер. – Проваливай! Что ты вечно за мной шпионишь?

– Потому что я сразу догадался, что это ты, – сказал Том. – Это было очевидно, иначе ты не прятался бы каждый раз, когда я приходил. Никудышная маскировка – выдавать Эдну за свою сестру, и я не долго ей верил. А мне надо было выяснить, на каких условиях ты заключил эту сделку.

– Ты помог подсунуть ей Лесли! – заорал мистер Пайпер. – Правильно я отдал тебя ей!

– Тише, – приказала Лаурель. – Чарльз, я в долгу перед тобой. Жизнь Тома – одна из самых ценных, которые оказывались в нашем распоряжении; даже его привычка противиться каждому моему шагу, поистине досадная, и та нам на руку. Мортону сейчас нужна сильная жизнь. Однако даже если я перед тобой в долгу, это не касается Лесли.

Услышав эти слова, мистер Пайпер утратил остатки терпения и загремел:

– Бессердечная тварь!

Лаурель подняла лицо и посмотрела на него. – Уходи, – обронила она.

Попавшись в туннели ее глаз, Чарльз Линн прикрыл рукой очки и зашатался. Двое слуг подскочили, подхватили его и посмотрели на Лаурель в ожидании распоряжений.

– Проводите Чарльза домой, – распорядилась Лаурель. – Его жена будет волноваться.

И мистер Пайпер, пятясь, скрылся за толпой, выкрикивая жалкие оскорбления, а Лаурель с теплой, ласковой улыбкой повернулась к Тому.

– Сожалею, Том, однако сделка остается в силе, думаю, ты сам понимаешь. Ведь ты хозяин той фотографии с болиголовом.

«Ничего подобного, – подумала Полли. – Он по своей воле отдал ее мне!» Издалека еще доносились крики мистера Пайпера, а она уже ринулась вперед. Себ попытался удержать ее силой, но она стряхнула его, даже не заметив.

– Я не соглашался на такие условия, – сказал Том. – Полли, не смотри ей в глаза.

Улыбка Лаурели стала снисходительной.

– Ах нет, Полли, – сказала она, глядя на Тома. – Разве ты не слышала, как я говорила Чарльзу, что никогда не заключаю больше одной сделки?

– Да, слышала, – ответила Полли. – И я согласилась забыть Тома, вот только сроков не оговаривала, к тому же «забыть» и «бросить» не одно и то же. Но я не стану придираться к словам, я здесь не для этого. – Она тщательно выбрала точку между Лаурелью и Лесли – двумя белокурыми головами – и смотрела только туда. – Я заявляю, что Мортон Лерой лишился права на жизнь Тома. И должен либо избрать другого, либо уйти сам.

– Мы поддерживаем иск, – сказал Эд.

Они с Сэмом и Анной выступили вперед и встали рядом с Полли, и вид у них был непреклонный.

Мистер Лерой стоял напротив, тяжело опершись на трость. Глаза у него налились кровью. Казалось, он вот-вот развалится на части, и Полли не могла на него смотреть. Он был словно ходячий труп.

– Лаурель, – произнес он, – мне представляется, эти люди не имеют права здесь находиться.

– Имеем, – возразила Анна. – Моя мать урожденная Лерой, она говорила, у нас есть право пригласить троих друзей.

Лаурель внимательно оглядела Анну.

– Хорошо, – сказала она. – В таком случае я проведу разбирательство. Милая Полли, надеюсь, ты не тратишь наше время впустую.

– Нет, – сказала Полли. – Я ведь не ошибаюсь, полагая, что до настоящего момента жизнь Тома была священна и неприкосновенна? Я имею в виду, он мог бешено гонять на машине и вообще как угодно рисковать и при этом оставаться целым и невредимым.

– Разумеется, – сказала Лаурель.

– Однако мистер Лерой дважды пытался убить меня, когда я была с Томом, – продолжала Полли. – В первый раз свидетелями были Сэм и Эд, во второй – Лесли, и во второй раз Том довольно серьезно пострадал…

– Я готов это подтвердить, – сказал Сэм. – Мы все готовы.

– Да и вы наверняка знаете об этом, – сказала Полли, – ведь я видела вас с Томом всего месяц спустя.

– Том, милый, – произнесла Лаурель, – ты говорил мне…

– Мало ли что он вам говорил, – перебила ее Анна. – Ничто на свете не могло убить его, кроме Мортона Лероя, и вам это известно куда лучше, чем мне!

Настала тишина. И в ней Полли впервые различила тихое журчание зыби, сочившейся из пруда. Лаурель, похоже, размышляла.

– Весьма логично, милая Полли, – сказала она. – Только, прошу, вели своим друзьям не делать смелых допущений.

Она посмотрела куда-то за спину Полли и Анны.

– Себ, милый, – начала она и повторила, когда Себ с неохотой подошел к качелям: – Себ, милый, мне кажется, ты был со мной не до конца откровенен. Когда мы составляли наш план, ты не сказал ни слова об отце. – Она повернула голову к мистеру Лерою. – Мортон, дорогой, думаю, ты повел себя крайне неразумно.

Мистера Лероя колотило. Красные глаза злобно и мстительно косились на Полли.

– Наоборот, это она хотела украсть мою жизнь, – прохрипел он. – И это она выкрала портрет из твоей комнаты. Привлеки ее к ответственности.

– Я приму это во внимание. Благодарю, – сказала Лаурель. – Однако, Мортон, я вынуждена удовлетворить иск Полли, ты сам видишь. Себ, милый, подойди поближе.

Том протянул руку и стиснул ладонь Полли. – Кто, я? Зачем? – растерялся Себ.

– Глупенький. – Лаурель с улыбкой поманила его. – Ты мне понадобишься, если Мортон проиграет дело.

Себ медленно прошел к качелям. На лице его застыла гримаса такого ужаса, что Полли поняла: вот чего боялся Себ все эти годы. И наверняка пожалела бы его, если бы он, проходя, не шепнул ей:

– Не одна Лаурель тут бессердечная тварь. – Ничего, это не смертельно, – отозвалась Полли. – В буквальном смысле слова.

Между тем Лаурель мягко подтолкнула Лесли в спину.

– Вставай, милый. Себ совсем молод. Возможно, ты мне и не понадобишься.

Лесли вскочил, обиженный, ошарашенный, виноватый, и с изумлением посмотрел на Себа, который уселся на его место.

– Что случилось?

– Тише, тише, милый, – промолвила Лаурель. – Итак, Мортон, вот мой вердикт. Я дам вам обоим возможность оправдаться. Том вправе воспользоваться любым средством, принадлежащим ему по праву. Ты вправе воспользоваться точной заменой того средства, которое он изберет. Кто первый окажется в пруду, тот и уйдет. Это ведь справедливо, правда, Полли?

– Нет! – вскинулась Анна, а мистер Лерой закричал:

– Лаурель! У меня не осталось сил!

– Возможно, – сказала Лаурель, – но таков мой вердикт.

Полли уставилась себе под ноги, в траву, мучительно пытаясь вникнуть в ее слова. Лаурель ясно и преднамеренно показала Тому, что он может и победить. Но зачем? Все кругом пришло в движение, словно гости не хотели пропустить интересное зрелище, а Себ почему-то разразился стрекочущим смехом. Она подняла голову. Себ смеялся над ней, а Тома рядом больше не было. Увидев глумливое лицо Себа, Полли поняла: его преданная любовь к ней всегда была лишь оборотной стороной стойкой неприязни. И он-то точно знал, что имеет в виду Лаурель.

Том и мистер Лерой стояли на лужайке на полпути к пруду. Журчание едва различимого течения превратилось в сиплый скрежет. Зыбь стекала теперь обратно в пруд. И сам пруд стал… какой-то не такой. Он лежал то ли выше, то ли дальше, а может быть, и ниже стоявших на лужайке противников – словно глубокая впадина в ином измерении. Рассудок упорно подсказывал Полли, что никакого пруда здесь нет, несмотря на зыбь, которая всасывалась в него воронкой. Зыбь было видно только потому, что все за ней делалось зыбким. И пока Полли поворачивала голову в сторону пруда, зыбь растеклась в стороны и мерцающим морем захлестнула всю зеленую лужайку, залив Тома и мистера Лероя до самых колен. Ни Том, ни мистер Лерой не шелохнулись, но поток прозрачной зыби дошел им уже до пояса.

Мистер Лерой угрюмо оперся на трость и заколыхался в зыби, словно змея. Том протянул блеклую мерцающую руку. Это был привычный жест, хотя на сей раз в нем таилось и сомнение, и опасение. К поверхности всплыла виолончель – она по-прежнему стояла, прислоненная к стулу, на зыбком зеленом склоне, – и у Тома в руке сам собой возник смычок. И сразу воронка зыби словно заострилась, хотя и не сдвинулась с места. Зыбь схлынула мистеру Лерою ниже колен, а Том потонул в ней до плеч. Он это заметил – и тут же шагнул прочь от виолончели и сложил руки на груди, зажав зыбкий смычок под локтем.

Элегантная публика вокруг Полли негромко, вежливо зааплодировала. Кто-то крикнул «браво» мистеру Лерою. Несколько других голосов ехидно посоветовали Тому сыграть на виолончели, раз уж он так рвался ее заполучить. Полли, не успев подумать, бросилась вперед и хотела забрать виолончель.

– Не надо! – закричала Анна.

Сэм и Эд схватили Полли за руки и оттащили назад. Полли сразу прекратила сопротивляться. Она всего-навсего попыталась помочь, а другие – ее остановить, но даже подобная мелочь еще сильнее заострила зыбучий конус. На зеленой траве стояла четко очерченная серая фигура мистера Лероя. Мерцали лишь его ступни и кончик трости. А Тома зыбь захлестнула с головой, он поблек, задрожал и почему-то – может быть, из-за перекошенной, искаженной перспективы – казался гораздо ближе к прямоугольной впадине, в которую сочилась зыбь, и было видно, что впадина эта как гроб. Залитый солнцем сад, изысканная восторженная публика – все поплыло у Полли перед глазами, когда она поняла, что происходит. Один, без посторонней помощи, Том не мог отправить мистера Лероя в пруд. А любая помощь отправляла туда его самого. Все поплыло перед глазами – осталась одна Лаурель, она выпрямилась на качелях и глядела на Тома с суровой полуулыбкой. Лаурель со своей ледяной злобной логикой сделала так, чтобы у Тома оказался только один путь к победе.

«Ясно, – подумала Полли. – Единственный способ победить – это проиграть. Придется мне проиграть».

Остальные трое коротко посовещались, в основном приглушенными возгласами и кивками, чтобы это не было истолковано как помощь Тому.

– Попробуем, – сказала Анна. – Больше ничего не придумать.

Эд поднял скрипку с травы – он бросил ее, когда схватил Полли, – приставил к подбородку и заиграл, но не обычную нежную мелодию, а резкий нисходящий пассаж. Ржание.

Выцветший, мерцающий силуэт Тома внизу склонил голову к плечу. Он что-то сказал. Полли догадалась – он спрашивает, что она об этом думает, но гулкая зыбь разбила голос на тысячи колокольчиков, и Полли услышала только: «Думай… май… маешь…»

Полли понимала, почему квартет так решил. Том обменял коня на машину, но, поскольку Том был человек Лаурели, наделенный даром Лаурели, конь по-прежнему принадлежал ему по праву. Этот конь был воплощением той дикой силы, которую Том скопил, стремясь вырваться из пут Лаурели. Вот они и решили призвать эту силу вновь, чтобы победить мистера Лероя, в тщетной надежде обратить злосчастный дар Лаурели против нее самой. Только Полли понимала, что он снова обернется против Тома.

– Не жди, я не стану тебе помогать! – отчаянно закричала она.

Это был единственный намек, на который она отважилась.

Но голос ее не проник за завесу зыби, как проникла скрипка Эда. Наверное, Том решил, что она согласилась. Он кивнул. Зыбь покатилась по нему еще быстрее, когда он наклонился вперед и примерился провести смычком по струнам виолончели. А виолончель взяла и всплыла, и он не смог до нее дотянуться.

Полли снова бросилась вниз по склону, прежде чем Том дотронулся до виолончели. Она не сомневалась, что на сей раз ее не успеют удержать. Полли промчалась мимо элегантных гостей, которые стояли и хлопали, словно зрители на состязании. Они смеялись и окликали ее. Она поравнялась с мистером Лероем. Тот опирался на трость и с саркастической гримасой смотрел на Тома через плечо. Увидев Полли, он разразился своим громким жутким смехом. Но смех разом оборвался, стоило ей пробежать мимо и нырнуть в зыбучие миазмы, – и тут мистер Лерой испугался.

Полли не сводила глаз с посеревшего, размытого силуэта Тома внизу. Теперь он был именно внизу, в искаженной перспективе зыби, глубоко-глубоко под ногами Полли. Серо-зеленая зыбь заволокла все вокруг, но Полли не чувствовала ее – и вообще ничего толком не чувствовала. Она готовилась скрепить сердце, стать каменной, как Айви, но оказалось, что она уже окаменела. Она опускалась ниже и ниже, и зыбь вымывала из нее все, что в ней было доброго. Дружба, любовь, душевное сродство, даже Нигде – все это блекло и выцветало. Осталась лишь окоченелая печаль. «Когда речь идет об отношениях двоих людей, правда – штука обоюдоострая, – подумала Полли. – Надо идти до конца».

Как будто из глубины воды, Полли различила вверху мистера Лероя, ей были видны размытые подметки его туфель. А Том плыл внизу, греб против течения – и все тянулся к виолончели. Оба зависли, не двигаясь ни вверх, ни вниз. И Полли окончательно поняла: надо идти до конца, надо проиграть.

Она уже почти доплыла до Тома, когда ему удалось провести смычком по струнам. Раздался громоподобный скрежет, и зыбучее эхо подхватило его и превратило в задыхающийся рык. Том сразу же камнем пошел вниз. «Ясно, – подумала Полли. – Не получилось, да и не могло получиться». Она забрала у Тома виолончель, от которой волнами расходилось эхо, и оттолкнула смычок, позволив ему уплыть прочь, – и Том оказался прямо перед ней. Он с трудом балансировал на самом краю впадины, раскинув руки и покачиваясь. Впадина распахнулась перед ним, словно дверь. За ней было ничто. Ни зыби, ничего – просто ничто. «Вот он, нигдешний тупик», – подумала Полли.

– Кажется, я зря это сделал, – сказал Том Полли. – Зря, да?

– Да, – обронила Полли.

На них надвигался конь. Сквозь затихающий гул виолончели Полли различила топот его копыт, перебивающий зыбучий ритм над головой. Она не знала, нужно ли говорить еще что-нибудь. Очень уж страшную цену пришлось бы заплатить за ошибку. Получалось, что неукротимая сила коня могла оказаться на стороне Тома, только если полностью лишить его этой силы. Забрать все, все до конца – и поскорее, ведь конь уже здесь. Полли выгнула шею туда, где был сад – и где его не могло быть, куда-то назад и наверх, – и увидела, как скачет по лужайке громадная, перекошенная золотая громада.

– А главное, – проговорила Полли, – зря ты эксплуатировал меня. Прикрылся мной, маленькой девочкой, ради спасения собственной шкуры!

Золотая громада сорвалась в зыбь у них над головами. Полли всем телом ощутила ужас, охвативший могучего зверя, когда течение засосало его вниз.

– Больше этому не бывать! – добавила она.

Том устремил на нее потрясенный взгляд. Она видела его глаза за стеклами очков – огромные, серые от ужаса и изумления, как в тот раз, когда он увидел коня на улице. Такого Том от нее не ожидал, он был совершенно в ней уверен. Еще бы. Но надо было идти до конца. Конь уже тонул, он пронзительно кричал, отбивался, бился с течением, и по впадине, за которой было ничто, пробегал перезвон эха, а массивная серая фигура мистера Лероя камнем летела к ним впереди коня.

– Теперь ты знаешь, каково мне жилось, – сказала Полли. – Побудешь на моем месте. И вообще у нас нет ничего общего, и я тоже молодая и подающая надежды!

Конь был уже здесь. Он вздыбился над ними громадной золотой башней из плоти и крови, он молотил по зыби стальными подковами и кричал, кричал, как человек. Полли видела огромный глаз – шар, запутавшийся в светлой конской шерсти, видела крупные квадратные зубы.

– Я больше никогда не захочу с тобой встречаться! – истошно закричала она Тому, перекрикивая ржание коня.

Мистер Лерой серым комом провалился мимо нее в ничто. Полли отвернулась – и тут конь обрушился на них.

Кода

Scherzando

Кода

…В твоих объятьях стану я

Нагим, как в час рожденья.

Тэмлейн

Потом нахлынула терзающая боль, жгучий холод, леденящий жар. Прошла целая вечность. Затем мир рывками сгустился в молочно-белесую мглу. А с ней пришла печаль – о, какая печаль… Полли обнаружила, что она, почему-то промокшая до нитки, сидит и дрожит от холода на краю большого бетонного корыта, вкопанного в землю. Трава кругом посерела от первого предзимнего инея и еще сильнее посерела от тусклого восходящего солнца. Было серо и горько – так же горько, как на душе у Полли. С одежды и волос у нее громко капало. Еще громче капало с одежды Тома. Полли видела его в белесых лучах солнца, которые становились все ярче, – он сидел на другом краю корыта, скорчившись и дрожа под облепившими тело лохмотьями, в которые превратился костюм, и безуспешно пытался протереть очки полой мокрого пиджака.

– Ты ведь всерьез, да? – спросил Том.

– Да, – выдавила Полли.

Из-за Лаурели всерьез будет и дальше, а не то все начнется сначала. Если любишь кого-то так сильно, что можешь его отпустить, надо отпустить его навсегда, а иначе ты мало его любишь. Фонтанчик горя снова прорезался в Полли, куда выше и напористее, чем на Мидлтонской ярмарке, но все же она нашла в себе силы добавить:

– Это была правда.

– Хорошо. Я тебя эксплуатировал. Я признаю, – отрывисто проговорил Том между приступами дрожи. – В свою защиту могу… сказать только одно: я старался изо всех сил… не обидеть тебя… хотя, наверное, без этого было никак. Ты действительно решила… больше со мной не видеться?

Полли, которую и саму трясло от холода, мучительно старалась окаменеть и задавить фонтанчик горя.

– Я же тебе сказала.

– Хорошо, – повторил Том. – А вот я хочу тебя видеть. Хочу видеть тебя всю жизнь. – Том надел мокрые очки и с досадливым возгласом снял их. – Может, у нас еще ничего и не получится, у нас с тобой. Но я хочу попытаться. И имею право попросить тебя об этом. Ты не передумаешь?

Полли встала на ноги. А Том поднял голову, не сводя глаз с ее лица, хотя ничего толком не видел без очков, – и Полли поняла: он пытается предугадать, что она скажет в ответ. Над неухоженными кустами лаванды на фоне серого неба высился Хансдон-хаус, мертвый, заколоченный. Сквозь кусты кто-то пробирался, – наверное, это даже хорошо, а то они с Томом умерли бы от напряжения. Как же она воспримет его слова? Полли посмотрела на Тома сверху вниз. Вспомнила Айви, неумолимо перегородившую дверь. Подумала обо всем, что мог бы сказать ей сейчас Том – и что обязательно сказал бы Себ, – лишь бы заставить ее передумать. Однако именно невысказанные слова показывали, что на самом деле у них очень много общего. Ведь Том прожил много лет в постоянной битве с Лаурелью. И среди прочего должен был сказать – но не говорил – еще и то, что наверняка есть способ обойти холодную логику Лаурели. А возможно, этот способ был с самого начала.

Фонтанчик горя иссяк и обернулся теплой волной надежды.

– Это не-воз-мож-но, – медленно проговорила Полли. – Ты мог быть хорошим, только если был плохим. Я могла победить, только если проиграю. Ты не должен был меня узнать, я не должна была тебя вспомнить… – Она увидела, как он вскинул голову, уловив ее мысль. – Если двоим негде встретиться…

– Ты думаешь? – спросил Том с робкой, дрожащей улыбкой. – Значит, они могут встретиться Нигде?

– Д-да, и если не вышло нигде, в Нигдешней стране, значит выйдет Здесь и Сейчас… – Полли рассмеялась и протянула к нему руки. – Том, мы ее победили, с какой стороны ни взгляни!

Том неуклюже, ощупью нашарил ее руку и тоже встал.

– Кто там ломится? Ничего не вижу.

– Похоже, остальной квартет, – сказала Полли.

При этих ее словах из кустов выскочил Сэм и обернулся крикнуть остальным, что он их нашел. «Пойдем-ка лучше к бабушке», – подумала Полли, стиснув ледяные пальцы Тома. Вслед за Сэмом вышел Эд – он тащил виолончель Тома, – а потом и Анна, и Лесли. Даже в предрассветной мгле Полли различила, какой Лесли заплаканный. Однако он уже успел взять себя в руки и сделать вид, будто ничего не случилось.

– Эй! – крикнул он. – Твоя машина стоит вон там, прямо в розовых кустах. Ты их совсем раскурочил!

Том уткнулся лицом Полли в макушку:

– Вот это и правда не-воз-мож-но – а ты говоришь!.. – рассмеялся он.

От переводчика

У этой книги много тайн, но раскроем мы только одну: книга построена в форме музыкального произведения под названием «струнный квартет».

Как правило, струнный квартет состоит из четырех частей, написанных в разном темпе. Те из вас, кто занимался музыкой, знают, что в начале произведения (или его части) обычно указано, в каком темпе его следует исполнять. Для этого принято использовать итальянские термины.

Так сделала и Диана Уинн Джонс. Подзаголовки частей книги – это привычные каждому музыканту темповые обозначения в нотном тексте. «Allegro vivace» в первой части – это «скоро и живо». Слово «Andante» в подзаголовке второй приблизительно означает «шагом», то есть «неспешно, размеренно», а «cantabile» – «певуче». Третью часть следует «исполнять» скоро («Allegro»), как и первую, и с жаром («con fuoco»), а четвертую – быстро и очень взволнованно («Presto molto agitato»). А далее следует заключение – кода; музыканты не считают ее отдельной частью произведения, так что можно сказать, что кода в музыке соответствует эпилогу в литературе. Кода в нашем квартете «исполняется» весело, даже шутливо («Scherzando»).

Примечания

1

Цитаты из баллады «Тэмлейн» приводятся в переводе М. Королевой, кроме особо оговоренных случаев.

2

Отрывки из баллады «Томас Рифмач» даны в переводе С. Маршака.

3

Перевод А. Бродоцкой.

4

Перевод А. Бродоцкой.

5

Перевод А. Бродоцкой.

6

Перевод А. Бродоцкой.

7

Китс Дж. Ода соловью. Перевод Е. Витковского.

Content

Диана Уинн Джонс
Рыцарь на золотом коне

Часть первая Рождение Геро Allegro vivace

1

2

3

4

5

6

Часть вторая Здесь и Сейчас Andante cantabile

1

2

3

4

5

6

Часть третья Куда теперь? Allegro con fuoco

1

2

3

4

5

6

7

Часть четвертая Нигде Presto molto agitato

1

2

3

4

5

6

Кода Scherzando

Кода

От переводчика

Примечания