Вайт Алекс

Копейщики

Копейщики

(роман Алекса Вайта)

Пролог

Орден Сиона, реликвии христианства, катары, тамплиеры. Не правда ли, одно упоминание об этих тайных обществах и святынях пробуждает интерес и воображение? Тем более, что ХХ век был веком охоты за артефактами, имеющими странную магическую силу и власть над людьми. Где тут вымысел, а где истина? Где досужие сплетни и слухи дилетантов от мистики - а где подлинные научные факты? Может быть, правда и ложь смешались в тугой узел на тропе времени? Кто распутает нить в клубке, готовую указать дорогу к вратам истины? Кто это знание обратит на пользу человечеству, а кто во вред? Может быть, автор этих строк вводит читателя в заблуждение тем, что знает больше, чем говорит? Или говорит меньше, чем знает на самом деле? Возможно ли, что кто-нибудь свыше диктует ему строки, выходящие из-под пера?

Тогда, читатель, попробуй сам разобраться в книге истории, написанной для победителей. Но не забудь обратиться к сохранившимся свиткам и пергаментам побеждённых. Отдели зёрна от плевел - и тогда, озарённому светом знания, тебе, вероятно, откроется тайна. Есть ещё один, более трудный, путь. Правильно задавать вопросы, копаться в наслоениях легенд и вымыслов, выстраивать логическую цепь размышлений, расплетать нити интриг, политических заговоров - и, если повезёт, найти ключ, открывающий заветную дверь, за которой скрыта правда. Но не ящик ли Пандоры заперт на семь замков и только ждёт неосторожного прикосновения к замочной скважине?

Первое прямое упоминание о Приорате Сиона или Ордене Сиона можно найти в книге "История крестовых походов и государств крестоносцев в Иерусалиме", написанной одним из ведущих специалистов по данной теме Рене Груссэ. В этом труде имеется ссылка на Балдуина I, младшего брата Готфрида Бульонского, герцога Нижней Лотарингии, завоевателя Святой земли. Известно, что после смерти Готфрида (1100 г.) Балдуин принял корону и стал первым королем Иерусалима, подписывая свои указы: "Я, Балдуин, получивший Иерусалимское королевство по воле божьей".

Как пишет Груссэ, Балдуин был первым из королевского рода, "созданного тут, на горе Сион", который стал равным по рангу и статусу всем другим монархическим домам Европы: династии Капетингов во Франции, англо-норманнского роду Плантагенетов в Англии, Гогенштауфенам в Германии и Габсбургам в Австрии.

Почему же Груссэ, хорошо разбирающийся во всех династических хитросплетениях средневековья, говорит о "королевском роде", основанном Балдуином, и почему вдруг созданное "на горе Сион" королевство "равно по рангу" самым значительным европейским правящим династиям, хотя известно, что Балдуин и его наследники были избранными монархами, а не принцами крови?

Вот тут Груссэ впервые упоминает о "Приорате Сиона". Из текста следует, что в1099 г. Готфрид Бульонский учредил орден Сиона, который с 1099 по1187 г. имел резиденцию в аббатстве "Нотр-Дам де Сион" на Святой земле и которому его брат Балдуин "обязан троном".

Целые горы литературы о крестовых походах и католических орденах можно перекопать, но, увы, нигде больше не упоминается об этом Ордене. Однако в южной части Иерусалима возвышается гора Сион, на вершине которой в 1099 году находились руины старой византийской базилики, построенной предположительно в IV в. и называвшейся "матерью всех церквей". Из многочисленных документов времен крестовых походов и современных источников можно узнать, что именно в этом месте по приказу Готфрида было сооружено аббатство, больше похожее на крепость. Монастырь получил название "Нотр-Дам дю Мон де Сион". Как раз здесь и находилась резиденция монашеского ордена, получившего свое имя от названия горы, возвышающейся над Иерусалимом.

Есть документ, датированный концом XVII в., в котором говорится, что рыцари и монахи, нашедшие свой второй дом на Святой земле, сплотились вокруг Готфрида, образовав орден Святого Гроба Господня. И обитатели крепости на горе Сион поступили, видимо, аналогичным образом. В упомянутом документе сказано: "Во время крестовых походов в Иерусалиме... были рыцари, которых называли "Chevaliers de Odre de Notre-Dame de Sion" ("Кавалеры ордена Богоматери Сиона").

Кроме того, достоянием исследователей стали документы с печатью и подписью приора Нотр-Дам де Сион Арнальдуса, датированные 19 июля1116 г. На другом пергаменте от 2 мая1125 г. имя Арнальдуса стоит рядом с подписью великого магистра тамплиеров Гуго де Пейна. Таким образом, можно сделать вывод, что орден Сиона уже существовал к началу XII в.

Согласно найденным в конце XIX века документам, после 1188 года тамплиеры уже не подчинялись ордену Сиона, но до этого времени должность великого магистра в обеих организациях занимали одновременно одни и те же люди. Например, Гуго де Пэйн и Бертран де Бланшфор возглавляли как орден рыцарей Храма, так и орден Сиона. По тем же документам первым "самостоятельным" великим магистром ордена Сиона был Жан де Гизор. В том же 1188 году орден Сиона стал именоваться "Приоратом Сиона".

Кто такие рыцари Храма - знают многие. А вот то, что монашеский устав тамплиеров служил основой для создания наднационального сообщества, догадываются только посвящённые в тайну его появления и исчезновения с политической арены средневековья. Возможно, создание ордена предвосхитило первый опыт выстраивания связей в единой Европе. Причем, по своей структуре орден нищих рыцарей Тампля в экономическом и военном отношениях оказался более централизованным и более управляемым, чем Священная Римская империя Капетингов, Гогенштауфенов и Габсбургов.

Одна из наиболее интересных черт ордена проистекала из его правил. Ради спасения заблудших душ рыцарям разрешались контакты не только с язычниками, но также с отлученными от Церкви еретиками и преступниками. Веротерпимость храмовников граничила с богоборчеством. Особенно ярко это проявилось во времена преследования католической церковью еретиков-катаров. Парадокс! Многие из альбигойцев, ненавидевших папскую духовную тиранию, вступали в орден (тамплиеров), находившийся в прямом подчинении Святому престолу! "Juna, pardjura, jecreta prodere nali" ("Давай клятвы, делайся клятвопреступником, лишь бы только не выдал секрета"). Какие секреты имели в виду епископы и монахи, проповедовавшие христианские ценности и следовавшие в повседневной жизни словам Иисуса, сказанные им в Нагорной проповеди:

«Еще слышали вы, что сказано древними: не преступай клятвы, но исполняй пред Господом клятвы твои.

А я говорю вам: не клянись вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землею, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою твоею не клянись, потому что не можешь ни одного волоса сделать белым или черным. Но да будет слово ваше: да, да; нет, нет; а что сверх этого, то от лукавого»?

Но вернёмся к катарам. В XI веке весь юг Франции и провинцию Лангедок охватило новое учение, которое проповедовали странники в простых черных одеждах, перепоясанных грубыми веревками. Последователи называли их "совершенными" или "чистыми". Еще их называли альбигойцами, поскольку одним из основных центров катаров стал город Альби. Катары считали, что человеку для того, чтобы достичь совершенства, необходим личный опыт непосредственного общения с Богом. Новое учение отбрасывало всю церковную иерархию; его последователи называли папскую церковь, погрязшую во властолюбии и разврате, "слугой Дьявола". «Все, что от нее исходит - лживо и пагубно, а ее таинства не имеют никакой ценности».

Мирные проповеди "совершенных", которые отрицали всякое насилие и строго следовали заповеди "не убий", быстро завоевали сотни тысяч сторонников. Катарские храмы и соборы строились в Альби, Тулузе, Нарбонне, Каркассоне, Перпиньяне, Фуа, практически во всех городах и селах Лангедока. Сам граф Раймунд VI Тулузский, которого называли "королем Лангедока", поддерживал новое учение. Катарский дуализм становился официальным вероучением Юга Франции, решительно вытесняя католическую церковь.

Союзником Святого Престола в борьбе против "еретиков" выступил король Франции Филипп II Август, который давно мечтал прибрать к рукам богатое и независимое Тулузское графство и присоединить Лангедок к королевским владениям. Долго ждать не пришлось - удобный случай подвернулся в 1209 году, когда в Тулузе был убит папский легат. В убийстве тотчас же были обвинены катары, и папа объявил крестовый поход против еретиков. На следующий год из Лиона в Лангедок и Прованс двинулась огромная армия под предводительством вассала французского короля Симона де Монфора; "идеологическим" руководителем крестоносцев папа назначил аббата Арнольда, настоятеля монастыря Сито. "Защитники веры" опустошали города и села Лангедока, истребляя всех жителей без разбора. В городе Безье на площадь перед церковью Святого Назария было согнано 20 тысяч мужчин, женщин и детей. Многие молили о пощаде, клялись, что являются верными католиками. Рыцари обратились к аббату Арнольду с вопросом:

- Что нам делать, отче? Не умеем мы различать добрых от злых.

«И вот аббат, - пишет хронист, - боясь, чтобы те еретики из страха смерти не прикинулись правоверными..., сказал: "Бейте их всех, господь своих узнает!" …И перебито было великое множество...»

Безье горел три дня... Вслед за Безье пали Перпиньян, Нарбонн, Каркассон... Жители Лангедока оказывали упорное сопротивление крестоносным отрядам. Походы французских войск против катаров, получившие название "Альбигойские войны", продолжались более 30 лет. За это время богатые и процветающие земли Южной Франции превратились в выжженную безлюдную пустыню. В марте 1244 года пала последняя твердыня катаров - крепость Монсегюр, а спустя несколько дней 257 ее защитников заживо были сожжены на крестах...

По одним источникам, орден рыцарей Храма (тамплиеров) в течение всех этих лет оставался в стороне от походов в Лангедок. В ответ на призыв папы принять участие в войне против катаров руководители тамплиеров прямо заявили, что не считают вторжение французских войск в Тулузское графство "настоящим" крестовым походом и не намерены в нем участвовать. Орден во время Альбигойских войн формально сохранял нейтралитет, однако его командорства в Лангедоке нередко предоставляли убежище катарам и даже защищали их от крестоносцев. Более того, тамплиеры с оружием в руках участвовали в битве при Мюре в 1213 году на стороне катарской армии. Однако из других документов известно, что некоторые воины-монахи принимали участие в осаде катарских крепостей. Это тем более странно, учитывая очень строгую иерархию и дисциплину в ордене. Что послужило расколом в среде тамплиеров? Уж не жажда ли обладания святынями катаров?

Так, может быть, секрет противостояния и сотрудничества между тамплиерами и катарами объясняется не только желанием проникнуть в тайны альбигойцев, но и духовным родством и единством мировоззрений? Тем более, что крепость Монсегюр - как считалось в среде крестоносцев - была местом, где по легендам хранились какие-то христианские реликвии. Причём весь командный состав гарнизона крепости состоял из рыцарей Храма, которые скрывали свою принадлежность к ордену. После падения твердыни катаров вместе с тамплиерами исчезла и сокровищница замка.

Если вы не боитесь окунуться в век клятв и клятвопреступлений, во времена главенства долга, верности и чести, коварных предательств и измен, тайных операций королей и поиска истин - постучите в эту дверь, возьмите в руки кончик нити лежащего на пороге клубка. Если вы готовы идти по лабиринту умозаключений, открытий и догадок, тогда… Вперёд!

Часть 1

Глава 1

33 год н. э.

Вот эти земли под жёлтой паранджой!

Что мне до них под крышей мира?

Как нищему к объедкам пира,

Как до алмаза, когда ножом

Не можешь тронуть острых граней…

До лестниц в каменных мешках.

Как до вчерашней раны,

Натёртой пяткой в ремешках

Разорванных сандалий.

Что мне стежки,

Сорочки льном для штопки?

Или горшки

С дровами для растопки?

Где дым устал впустую виться,

Когда последний грош, как в прорву,

Когда мой пояс ветром порван,

Когда мой путь звездой отмечен,

Когда кормился у мечетей…

Когда с толпой пытался слиться,

Чтобы остатком вин напиться

Со дна пустых корявых чашек…

Но снится, слишком часто снится

Клавиром серых странных ткачеств,

Стеной безвыходного плача,

Взлетающей под солнцем птицей,

Остатком стен в земле фисташек,

Работой тонкой ювелира,

Где жар под солнцем, не отмыться…

…Как пуп земли, как центр мира…

…Как тонкий слой румян и грима…

Песок у стен Иерусалима.

(Песня погонщика верблюдов, пер. с арамейского)

Горячий ветер пустынь - хамсин - полировал песком стволы редких, чахлых пальм. Время от времени небольшими воронками в воздух ввинчивались столбики поднятой пыли, пучки сухой травы и мелкие камни. Солнце - ослепительная алмазная брошь, на которую невозможно поднять глаза, даже полуприкрыв веки (приходилось подставлять козырьком ладонь) - перевалило линию полудня и поползло к западу. Было душно, но жара понемногу спадала. Тени удлинялись, предлагая оживающему миру всё больше укрытий от палящего зноя между обломками изъеденных временем гор, у стен полуразрушенных построек и под кронами одиноких деревьев.

На дороге – скорее, тропе, заметной по следам козьих копыт - стали попадаться ветхие дома, сложенные из необожжённых глиняных кирпичей. Оттуда пахло печалью, старой ветхой одеждой и безысходностью нищеты.

Верблюды, несмотря на усталость и сожжённые раскалённым песком подушки мохнатых лап, вытянув шеи, прибавили ход. Их большие бархатные ноздри раздувались, забирая внутрь на вдохе горячий воздух. Они чуяли воду и близкий отдых. Караван… Впрочем, караваном эту горстку усталых людей и животных назвать было трудно. Вдоль русла высохшей реки, убыстряя шаг, двигалась цепочка из трёх тощих бактрианов[1], облезлых, голодных, с небольшими тюками на худых горбах. Поклажа была упакована в рваные тряпки и пропахшую запахами верблюжьего пота облезлую кожу. Человек в расписном узорном халате - хозяин каравана, восседавший на невысоком осле - крикнул что-то погонщикам и указал плетью правее себя. Там, между песчаных дюн, накалённых солнцем, блеснула вода. Это было озеро Кинер-Эт, называемое самолюбивыми иудеями Галилейским морем.

Хасан – потомок семитов, небогатый купец, ещё мальчишкой вместе с отцом водивший караваны от берегов настоящего арабского моря в Иерусалим и Александрию - вздохнул. Он помнил Иудею лучших времён. Тогда римляне твёрдой рукой управляли своими провинциями. Города процветали. Закон главенствовал во всём. А что сейчас? Рим, как сытый, сильный, но стареющий лев, давно устал держать в лапах слишком большую добычу. Ему стало сложно пожирать её самому, и он лениво смотрел, как шакалы, с опаской оглядываясь и повизгивая от страха, жадно вырывают из хищных объятий маленькие кусочки власти. Префекты территорий погрязли в казнокрадстве, чиновники - в воровстве и взятках. Методы управления стали жёстче, но лучше в провинциях от этого не становилось. Римляне теперь полагались только на грубую силу в ущерб дипломатии и политике пряника. Огромная империя пухла от заговоров, интриг, борьбы за власть, восстаний рабов, жадности легионеров, вкусивших частицу той самой высокомерной римской власти и силы. Дороги становились опасными. Дезертиры из легионов и беглые варвары вспомогательных войск сбивались в небольшие банды. Оазисы всё чаще подвергались нападениям бандитов, оскверняющих колодцы телами убитых в грабежах. Здесь, в Иудее, было ещё более неспокойно и опасно.

Зелоты[2] совсем распоясались и держали в страхе местное население. Эти демоны ночи, вооружённые короткими самодельными мечами, убивали крестьян, дезертиров и представителей власти. В жестокости они не уступали римским солдатам. Иудейская администрация боялась и римлян, и собственных подданных. А те бредили несбыточными мечтами и надеждами.

Караван Хасана трижды в пути был ограблен. Купец потерял десять верблюдов с драгоценными благовониями, вылитыми в песок. Других ценностей в поклаже нападавшие не нашли. Хорошо ещё, самого оставили в живых. От злости, что в мешках не оказалось золота, тканей и других товаров, которые можно легко сбыть с рук, разбойники могли и убить путников.

Правда, провидение сохранило Хасану несколько амфор масла, но и тут не все было гладко. «Слезы цветов» покупали только в крупных городах. Но до них надо еще дойти. Верблюды… Одних увели, другие пали от недостатка воды. Колодцы на караванной тропе оказались либо засыпаны песком, либо отравлены падалью. Люди Хасана пили эту вонючую воду и умирали по дороге. Уже в пределах Иудеи купца остановил римский конный патруль. Забрали последний бурдюк с дешёвым вином и прокисшее молоко верблюдицы у погонщиков. Справедливости ради надо сказать, что под попоной у осла Хасан успел припрятать маленький кожаный сосуд. Там была вода – неприкосновенный запас каравана.

Но, слава богам, Кфар-Нахум (Капернаум) близко. За ним в трёх неделях пути - Тиверия. А там и до Цесареи с Иерусалимом недалеко.

Перевалив через гряду песчаных дюн, Хасан натянул поводья, удивлённый открывшейся перед ним картиной. Из низин у озера от ветхих лачуг, землянок, построек рыбаков и шалашей сборщиков соли, от домов чуть лучше и богаче по тропам и по не тронутой мотыгами высохшей в трещинах земле, поодиночке и группами, собираясь в небольшие потоки и ручейки, шли люди. Они двигались к недалёкому холму, более обильному по сравнению с соседними пригорками разного рода кустами и дикорастущими тутовыми деревьями. Некоторые на ходу оживлённо спорили, размахивали руками, иные шли молча, третьи что-то пели. Вскоре склоны возвышенности потемнели от серых хламид и сдержанных цветов полосатых халатов.

Хасан, испугавшись поначалу такой толпы, быстро разглядел, что люди не имели оружия и, несмотря на возбуждение, достаточно миролюбивы.

«Должно быть, очередной иудейский праздник» - подумал он. Однако чем ближе приближался караван к идущим в гору, тем большее в купце просыпалось любопытство. Все эти путники были разных сословий и разного достатка. Мытари шли вместе с крестьянами и хорошо одетыми горожанами. Разбойного вида здоровяки о чём-то разговаривали с самаритянскими дубильщиками кож, и, что вовсе было из ряда вон выходящим - в этой живой реке можно было заметить продажных женщин.

«Это какое же у иудеев может быть празднество в присутствии этих сосудов греха?» – подумал караванщик.

Заинтересованный до крайности купец догнал раба в рваной тунике.

- Что случилось? – спросил на арамейском наречии Хасан.

Оборванец забормотал, захлёбываясь словами, путая языки - арамейский, греческий, иврит. Караванщик отчётливо разобрал одно лишь слово - “рави”.

Остальные закивали:

- Рави, да, да. Рави! - и все поспешили дальше.

Толпа ближе к склонам холма стала густой и плотной.

Хасан, достав бурдюк с остатками воды, с наслаждением напился и, ополоснув лицо, повернулся к старшему погонщику:

- Пойдёте в Капернаум! Найдёте дом с плоской тростниковой крышей под старым рожковым деревом. Оно одно такое в этой дыре. Хозяина зовут Хаим. Он мой должник. Там будет ночлег, ужин, вода для нас и верблюдов. Я догоню.

Караванщика, несмотря на усталость, разбирало любопытство. Хороший купец не только обязан уметь считать звонкую монету. Он, помимо прочих достоинств любого знатока пустыни, должен быть ещё и первопроходцем. Пока путешествующий сохраняет гибкость ума и жажду знаний, ему открываются новые нити троп, земли, диковинки, необычные вещи, которые вскоре могут стать товаром и обернутся прибылью. Именно поэтому Хасану было важно понять, куда и зачем спешат все эти люди. Он толкнул пятками осла и поехал за ними.

На восточном склоне возвышенности в тени засохших пальмовых ветвей, которые держали на весу четверо мальчишек, сидел человек с непокрытой головой, чёрными длинными слегка вьющимися волосами, и рассказывал толпе какую-то историю.

Несмотря на то, что говоривший больше походил на простого ремесленника – ткача или гончара - иудеи слушали его с большим вниманием. Кто хотел рассмотреть его ближе, подходили и садились вокруг, теснясь, но не толкаясь. Из-за гула толпы и расстояния Хасан не мог разобрать ни слова. Но, держа в поводу осла, пройти дальше того места, где он стоял, было невозможно, поэтому караванщику оставалось лишь вслушиваться в гуляющий по рядам шепот:

- …зерно упало в терние…

- … дано будет и приумножится [3]…

Караванщик почувствовал себя обманутым и очень усталым. Вот оно, очередное доказательство странной природы иудеев. Они зачастую мнят себя богоизбранным народом, а сами обросли таким количеством нелепых законов и обычаев, что даже римские наместники не пытаются их понять, а умывают руки, если только эти странности не ведут к бунту. Неужели ради пары слов об урожае Хасан отстал от каравана и поехал поглазеть на этих чудаков? Не иначе жара сыграла с ним злую шутку!

Купец уже приготовился растолкать напирающих сзади и покинуть это сборище, как вдруг, восседавший под искусственным навесом ткач, или, кем он там был, замолчал и, подозвав жестом одного из сидящих по правую руку, что-то шепнул ему на ухо.

Молодой иудей с сомнением покрутил головой, порылся в небольшом мешке, висевшем на поясе, и достал оттуда пять лепёшек из муки грубого помола и пару рыбин. Сняв с себя плащаницу, предсказатель урожая попросил расстелить ещё пару таких холстов. Лепёшки вместе с рыбой положили в середину «скатерти». Еда выглядела жалкой кучкой верблюжьего дерьма.

И тут странный рассказчик, устроивший такой необычный стол, движением руки пригласил ближайших к нему слушателей брать скудное угощение. Но никто не двигался с места. Еды было слишком мало. И всё же, как всегда это бывает, рано или поздно нашелся самый голодный.

Один мальчуган не выдержал, протянул руку, схватил рыбину и кусок лепешки. Он сел под куст и стал отрывать редкими зубами пищу по кусочку, перекатывая её языком за обе щеки. И тут гул, стоявший над толпой, стих, потом взорвался удивленными возгласами. Караванщик привстал на носки, чтобы разглядеть происходящее. По волнам жадных рук, словно игрушечные триремы римлян или галеры Искандера двурогого, плыли овалы хлебов и рыбины. Пять, десять, тридцать. И не было им конца, а было только начало. У ног не то плотника, не то гончара…

- Кто он? – Хасан, чувствуя звон в ушах, судорожно сглотнул густую слюну. Привычный ход времени остановился, мир замер, затрещал, грозя опрокинуть небо ему на голову.

- Рави… – ответил уже знакомым словом стоящий рядом пастух, окружённый козами, и протянул купцу грязный кусок лепешки

Не задумываясь, Хасан взял его. Хлеб был настоящим.

***

Вечером караванщик сидел в лачуге своего знакомца Хаима и слушал рассказ дочери хозяина о невероятных событиях на холме. Всё случившееся там он видел сегодня своими глазами, но не прерывал рассказчицу. Хозяин дома тоже слушал, недовольно морщился, порывался прекратить пустой, по его мнению, разговор, но из уважения к гостю молчал. Был поздний вечер. Хамсин переменил направление и перерос в сильный северный ветер. Озеро покрылось большими волнами. Они докатывались до сетей, вывешенных для просушки и починки на кольях. Сети запутывались каменными грузилами в ячейках, сворачиваясь в плотные жгуты.

Рожковое дерево рядом с домом сначала застонало, потом затрещало и потеряло толстую ветку, густо усеянную плодами. Хаим выскочил наружу, чтобы собрать этот хлеб нищих. То, что не удастся съесть, можно будет потом скормить козам.

Сильные ветры с недавних времён - бич Иудеи. Все густые дубовые, кипарисовые и лиственничные леса, когда-то покрывавшие эти холмы и равнины, давно вырубили римляне. Не стало даже сикомор вдоль дорог, дававших в старые времена густую тень для путников. Но теперь ветрам просто некуда было деться. И они с настойчивостью римских легионов сдували плодородные почвы с многострадальной земли обетованной. Вот и сейчас надвигающаяся непогода поднимала быстрыми воздушными потоками маленькие пыльные воронки, унося их вдоль побережья к Капернауму.

Хасан вздохнул и вслед за хозяином вышел наружу. В голове, подобно пчёлам, застигнутым врасплох дождём, или листьям, поднятым налетевшим вихрем, беспорядочно роились мысли. С того самого момента, когда из рук человека на холме караванщику довелось вкусить хлеб, он пребывал в смятенном состоянии духа. С одной стороны, купец ясно понимал происходящее, помнил о товаре, отвечал на вопросы уважаемого Хаима, одаривал подарками его детей, поддакивал, даже смеялся. Но все пережитое им на холме проносилось перед глазами какими-то нереальными картинами. Проводя большую часть жизни в пустыне, Хасан думал, что эти видения приходят от усталости после трудного пути. Его даже раздражал запах подгоревшего масла и жира на жаровне с маленькими кусочками жёсткой старой баранины. В глубине души караванщик ощущал себя неразумным ребенком, внезапно узнавшим, что за песчаной суровой пустыней расстилается огромный, неизведанный мир. Непонятный, непривычный, незнакомый. Мир Рави.

«Как? Как ему удалось сделать такое?» - вопрос, разложенный на простые составляющие расстроенным разумом Хасана, сменился более сложными: «Кто он?» и «Что ему нужно здесь?» Поскольку ответов не было, эти раздумья рассыпались горошинами мелких мыслей: «Сколько было хлебов?», «А возможно ли так же приумножить амфоры с драгоценным розовым маслом?»

От усиленной работы встревоженного ума голова, казалось, вот-вот треснет, как перезрелый арбуз. Хасан, сжав ладонями виски, обернулся в сторону озера.

Близкие свинцовые тучи сгустили вечерний сумрак, обещая сильный дождь. На берегу Галилейского моря бегали люди с факелами, размахивали руками и кричали.

«Тонет кто-то, - решил караванщик, возвращаясь от мучивших его дум к обыденной мирской суете. - И куда их несёт в такую погоду?»

Хозяин, приютивший путников, побежал на крики. Хасан, поддавшись неясному порыву, пошёл за ним.

Недалеко от берега, примерно в полу mille pasus[4], почти сливаясь с водой, тёмным пятном маячила лодка. Парус был сорван и трепетал мокрой жалкой дырявой тряпкой, закручиваясь всё туже вокруг сломанной мачты. Потерявшее управление судёнышко относило всё дальше от берега. Было плохо видно, но, судя по всему, люди, терпящие бедствие, продолжали бороться за свою жизнь взмахами вёсел.

И тут все увидели, как по воде навстречу лодке, легко касаясь волн, перепрыгивая с одной на другую, идет человек.

Купец, чувствуя, как по его спине поползла ледяная змея испуга, сделал несколько шагов назад.

«Боги! Это был Он! Тот самый проповедник с холма!»

Многие люди на берегу опускались на колени. Другие входили по пояс в озеро, поднимали в молитвах к ночному небу руки, но не решались двигаться дальше. Идущий по воде, не обращая внимания на ветер и вырастающие из темноты волны, двигался по ним так просто, словно это была твердая, надёжная земля. Человек, казалось, парил в воздухе. Он что-то кричал гребцам. Хасан разобрал имя – «Симон». Один из терпящих бедствие бросил весло, переступил через борт лодки. Он на пару мгновений завис над очередным пенистым валом и сделал два-три шага к берегу. Хасан мог поклясться небом, что вода несколько мгновений держала и рыбака, но внезапно несчастный ушёл с головой в свинцовую толщу неспокойного моря. Проповедник не растерялся, быстро перепрыгивая с гребня на гребень, подошёл, схватил тонущего за волосы и поставил его на воду рядом с собой … Буря медленно стихала, освобождая небосвод от тяжёлой облачной паранджи.

Торговец понял, что стоит на коленях, как и люди вокруг него. Он осознал это в тот момент, когда темноволосый прошел мимо, накрывая спасенного им человека сухой плащаницей. Хасан поймал себя на мысли, что до этого он склонял голову лишь перед алтарем Ахура-Мазды.[5]

- Что с тобой, друг мой? - Хаим схватил купца под руки и потащил за собой к дому. – Ты хоть знаешь, перед кем падаешь ниц?

- Перед тем, кто накормил пятью хлебами тысячу душ, - едва перебирая ногами, прошептал Хасан. Его грудь, казалось, сжал железный обруч, и с каждым шагом тесное кольцо давило на усталую плоть все сильнее.

- А, так, значит, и ты видел это! Ну да, кто еще способен на такие фокусы? - хмыкнул приятель и окинул купца неприязненным взглядом. - Затуманить разум бедным иудеям может только наш местный сумасшедший, назаретянин Иешуа, называющий себя пастырем и сыном божиим. Мессиах? Как вам нравится? Такое неподобающее простому смертному звание дали ему глупцы. Вот что я тебе скажу - никакой он не Рави и не мессиах. Разве хлебами мостят дорогу в сады Эдема? Или прогулки по воде спасут нас от римских мечей? – Хаим отвернулся от толпы, окружившей спасённых.

- Идем быстрее под крышу, с глаз долой! С тебя чего взять? Сегодня ты тут, завтра - за тысячи стадий отсюда. А вокруг полно соглядатаев Синедриона[6]. А мне ведь ещё жить здесь. Ну а ты - словно пыль под ветром. Любое дуновение - и поминай, как звали.

«Почему, ну почему Хаим так ненавидит его? - поразился Хасан. - За что?»

Едва переступая по земле дрожащими ногами, купец вслед за приятелем ввалился в дом и рухнул на лавку. Лоб его пылал, голова раскалывалась болью от пережитого страха и восторга. И только часа через два караванщик забылся в беспокойном сне, который почему-то оказался продолжением событий, произошедших этим вечером на берегу. Он стоял в круге яркого света, а рядом с ним сидели люди, ставшие свидетелями чудесного спасения рыбаков на озере. Все они сгрудились вокруг человека, ходившего по воде, а тот подбрасывал в разожжённый костёр сухие ветки и обращался с укором к спасённым им оборванцам:

- Симон, зачем ты не послушал меня? Андрей! А ты что же? Ещё немного - и вы бы все утонули. Неужели вам было трудно поверить моим словам, бросить лодку и идти мне навстречу? Жалко вас. Нет в вас веры. А без веры нет и надежды на спасение...

Хасан проснулся под утро от жара и собственного крика. Пришедший получасом позже врачеватель-араб прописал купцу кровопускание и настойку из трав от странной нервной болезни. Сильные ветры, как уже было сказано, были бичом Иудеи и причиной пустынной лихорадки.

***

Караванщик снова пересчитал деньги, вырученные от продажи остатков розового масла.

«Интересы двигают интересами», - вспомнил он слова своего отца.

Пусть потерял б’ольшую половину каравана, заплатил лишнее за лечение, но заниматься поставкой в римские провинции благовоний и розового масла - выгодное дело. Ничто так не окупается с лихвой, даже торговля рабами. Тех надо кормить, поить, ухаживать за ними, чтобы имели цветущий вид, да ещё нужно суметь с прибылью продать. А это совсем непросто. На рынке - избыток невольников. Римляне сбивают цену, захватывая всё новые земли, подчиняя себе страны вопреки обстоятельствам и гневу богов. Отдают перекупщикам сильных мужчин почти даром. Войны в Испании и Галлии наполняют империю подростками и женщинами. Старух не считают за товар и навязывают в придачу для мелких работ в имениях и на фермах. Стариков скармливают львам, пойманным для гладиаторских боёв.

А с маслами и фимиамом - хоть какая, но прибыль. Скоро в обратный путь через Малую Азию в Персию за новой партией товара. Вырученных денег хватит купить выносливых, сильных верблюдов и достаточный запас благовоний. И ещё останется на безбедную жизнь его жене и детям.

В следующий раз нужно быть ещё более осторожным и осмотрительным. Взять хорошего проводника, побольше воды, и выбрать тропу подальше от караванных дорог. И, главное - не встречаться с бродячими проповедниками. О событиях недельной давности Хасан теперь предпочитал не вспоминать. Усилием воли и огромным напряжением душевных сил он освобождал свою память от ненужного хлама видений, мешающих обыденной жизни. Скорее всего, это была своеобразная защита от безумия. Провалявшись в бреду несколько дней, торговец, едва придя в себя, тут же оставил дом гостеприимного Хаима и отправился с остатками каравана в Иерусалим.

По прошествии некоторого времени и на расстоянии все, что случилось с ним, казалось торговцу последствиями болезни. Не приехал же он в Иудею только затем, чтобы слушать безумные речи и проповеди? Нет, и ещё раз нет. Конечно же, именно тогда под воздействием жары и сильных ветров им овладела лихорадка, помутившая его разум!

Успокоив сам себя таким образом и бросив беспорядочные и тревожные мысли на дно колодца беспамятства, Хасан сосредоточился на торговых делах. А между тем они требовали осторожности и хитрости. Иерусалим – город капризный, вечно недовольный и всегда непредсказуемый. Сейчас он напоминал пропитанную чёрным потом земли тряпку, готовую вспыхнуть в любой момент от случайной искры.

Синедрион заседал почти каждый день. На улицах - так обычно бывает только перед иудейской пасхой - стало тесно от городской стражи и римских солдат. Вот разве что толку от этого было мало. Зелоты почти каждую ночь резали своих соплеменников, поставлявших провизию в римский лагерь. Горожане собирались кучками, о чём-то шептались. Говорят, вчера какой-то сумасшедший опрокинул в Храме столы торговцев жертвоприношениями и выгнал несчастных вон. А на прошлой неделе то ли он, то ли другой такой же безумец заступился за блудницу, побиваемую камнями. Что случилось с Иудеей и Палестиной?

Утром хозяин дома - знакомый сириец, у которого остановился Хасан - предупредил его:

- Будь осторожней на улицах! Слишком много лихих людей собирается в переулках квартала бедноты. Даже городская стража боится туда заходить по вечерам.

- Люди шепчутся, что появился какой-то мессиах. Называет себя царём Иудеи. А ещё неизвестные - по виду оборванцы оборванцами - заходят к мелким торговцам, называют себя учениками какого-то Иисуса, забирают последнее: хлеб, деньги, лучшую одежду, вино, если есть. Кто сопротивляется, режут прямо на глазах у жён и детей, – сириец осуждающе покачал плешивой головой.

- Мессиах? – тихо прошептал караванщик.

«Неужели послышалось?», - при этом непонятном и загадочном слове внутри Хасана как будто дёрнулась какая-то струна, словно связанная птица рванулась из клетки на волю, но торговец тугим арканом воли задушил этот всплеск эмоций.

«Никаких чудотворцев, - сказал он себе. – Нет-нет. Я приехал торговать, а все остальное не мое дело».

И теперь, на исходе тяжелого дня, Хасан хвалил себя за мудрость. Все договоренности были соблюдены, товар продан, деньги получены. Осталось только...

- Поймали, поймали, - снаружи послышался детский крик, нарастающий гул толпы, далёкий лязг оружия.

- Кого поймали? - высунулся в окно хозяин дома.

- Назаретянина какого-то. Говорят: сумасшедший или дерзкий самозванец. А с ним схватили двоих сообщников. Вон ведут на суд к Понтию Пилату, – разносчик воды махнул рукой и побежал вдоль стен за бесплатным зрелищем.

Хасан протиснулся в узкое окно рядом с сирийцем. В конце улицы, выходящей одним концом на площадь перед дворцом римского прокуратора, двигалась толпа. Слышались крики женщин, командные голоса, тяжёлая поступь солдат. Впереди… Хасан высунулся подальше в проём и прищурился от всё ещё яркого, бьющего прямо в глаза вечернего солнца. Он пытался получше рассмотреть происходящее. Там, где пыльный переулок заканчивался каменными плитами широких мостовых, шли первосвященники Синедриона и стража. Кого-то вели. Мелькали камни и палки, блестели мечи и копья.

Сириец быстро собрался и побежал посмотреть, в чём там дело.

- Пойдём за компанию, - обернулся он к Хасану уже на пороге.

- О, боги! Что мне, пойти больше некуда? А потом, не моё это дело, - торговец твердо решил следовать своим новым правилам. - Подумаешь, поймали какого-то оборванца, у которого не в порядке с головой! Да мне каждый день приходится иметь дело с безумцами, сбивающими цену и торгующими каждый грош.

Он хрипло и нервно засмеялся.

- Ты иди, а мне надо собираться в путь.

Хозяин ушёл. Гул толпы стал стихать. Наступила тишина. Хасан, взбив пёстрые перьевые подушки, прилёг на ковёр. Здесь, в доме за толстыми глиняными стенами, было сравнительно прохладно.

«Хорошо бы отдохнуть перед дорогой, зашить половину денег в тряпьё попоны, а остальные спрятать в мешочек за пояс». - Он хорошо помнил науку отца - не держать серебро в одном месте.

Купец уже прикинул, что попону наденет на самого тощего и блохастого верблюда. А потом ему останется только выбрать безопасную тропу подальше от селений и римских постов.

За этими нехитрыми размышлениями и в дрёме Хасан дождался прихода сирийца.

Тот, войдя в дом, был непривычно тих и задумчив.

- Ну, рассказывай, - с показным равнодушием, стараясь выглядеть безразличным и спокойным, попросил его торговец.

- А что рассказывать? - махнул рукой хозяин дома. - Давай лучше выпьем вина. У меня ещё осталась амфора кипрского.

Он сам принёс кувшин, налил из него в две чаши. Пальцы смочил в вине, брызнул в стороны:

- Богам!

Залпом осушил, вытер губы тыльной стороной ладони. Посидел, подумал, налил себе ещё и, уже смакуя, выпил не торопясь маленькими глотками.

"Пристрастия к вину за ним никогда не замечалось", – подумал караванщик и пригубил из своей чаши.

И тут сирийца прорвало…

Хасан, поражённый сбивчивым рассказом хозяина дома о суде над неизвестным безумцем, еще долго не мог заснуть. Назаретянина приговорили к казни. К самой медленной и страшной в Римской империи - к прибиванию гвоздями на сбитых поперёк толстых брёвнах.

Торговец ворочался с боку на бок и пытался представить, как это - быть распятым. Он несколько раз видел кресты, стоящие в римских провинциях, и всегда на них висели уже давно высохшие мертвецы. Хасан справедливо рассуждал, что напрасно отстаивать свои убеждения, когда твоим рукам угрожают железные острые гвозди, измученному телу – невыносимая боль, а разуму - испепеляющие солнце. Он бы согласился признаться во всём, чтобы угодить своим мучителям ради возможности избежать такой муки. Он бы валялся в ногах у своих мучителей, а вот неизвестный преступник был совершенно иным.

Сириец описывал его, как странного, мягкого, необычного, но стойкого человека. Не молил о пощаде, держался с достоинством, даже с величием, какого трудно ожидать от простого иудея. И главное, назаретянин беседовал с римским прокуратором на равных, а с первосвященниками Синедриона и чиновниками суда… как будто делал им одолжение или… разговаривал с детьми, неразумными, капризными, жестокими. Он признавался в том, о чём его не спрашивали, и задавал вопросы там, где должен был отвечать.

Да кто он такой, в самом деле, если Пилат по желанию Синедриона помиловал убийцу, пойманного днём раньше, а с назаретянином умыл руки, оставив в силе смертный приговор, вынесенный чуть раньше светскими властями Иерусалима? Одержимый, блаженный, безумец? Или отчаянный смельчак, дразнивший римлян во имя славы, честолюбия и иудейской свободы?

Хасан почему-то подумал о темноволосом чудотворце. Интересно, а он бы смог так же легко, как доставал из воздуха хлебные лепёшки, взойти на крест? Вряд ли. Ибо выше человеческого разумения и сил - решиться на такое ради убеждений. Фанатики, возбуждающие свой разум и тело отварами дурманящих трав - вот те еще могут. Но не так, не с такой странной и безумной верой. А вот чтобы из-за своих идей лечь на крест... Таких людей караванщик ещё не встречал.

Торговец, как наяву, вдруг увидел темные, печальные глаза Иешуа. Нет! Этот не сможет. Тем интереснее будет увидеть человека, который называл себя царём Иудеи и выказал мужество и желание принять казнь. И, забыв о своих недавних принципах, Хасан решил остаться еще на один день.

«Какое утро!» - Караванщик открыл глаза.

Солнце проникало сквозь ставни окна, рисуя причудливые узоры на белой стене комнаты. На крыше щебетали птицы, ворковали голуби. Веяло первой прозрачной утренней свежестью. Жара ещё не успела нагреть камни Иерусалима. Откуда-то пахло свежеиспечёнными лепёшками и жареным мясом. Этот аромат перебивал слабый, но стойких запах сточных вод с улиц.

- Скорее, скорей! – сириец, забыв о приличиях, вбежал в комнату гостя. - Ты хотел посмотреть на казнь? Так пойдём, там все уже собрались.

- Да-да! - быстро ополоснув лицо, Хасан даже не стал завтракать. Шум и крики огромной толпы заставили его поскорее одеться и выскочить на улицу.

Целое скопище людей словно ждало торговца. Поток серых плащаниц и полосатых накидок подхватил его и понёс. Люди теснили друг друга плечами, толкая слабых, едва не занося детей и стариков в двери, из которых выплёскивались новые желающие увидеть бесплатное зрелище. Были такие, особенно женщины, которые плакали, другие завывали на манер ветра пустыни, третьи злобно вопили:

- Смерть ему, смерть Назаретянину!

Хасана вынесло на площадь, где уже стояли плотными шеренгами римские солдаты с большими, отделанными кожей и бронзой щитами. Блестящие острия пилумов были отставлены от правой ноги чуть в сторону и вверх. Шлемы, начищенные песком, сверкали и кололи глаза людей солнечными спицами. В центре квадрата легионеров лежала огромная жердь, к которой была прибита поперечина покороче, примерно на одну треть общей длины.

Солнце начинало припекать всё сильнее. Из-под шлемов солдат маленькими струями побежали капли пота, прокладывая дорожки на припорошенных пылью скулах.

Ворота цитадели медленно, с неприятным скрипом изношенных петель, отворились. В тени каменной арки показался осуждённый. Хасан поднял ладонь и сделал над бровями навес. Солнце, бьющее прямо в глазные щели, мешало смотреть. Толпа замолчала и вдруг через пару мгновений испустила в едином порыве выдох, от которого с крыш ближайших домов поднялись птицы.

Назаретянин шёл в окружении солдат, медленно переставляя разбитые, грязные ноги. Пальцы почернели от крови и казались широкими и плоскими. Было заметно, что над ними поработали молотком. На голове в виде тиары красовался венок из колючего терновника. Когда-то светло-серая плащаница пестрела пятнами, проступающими узкими багровыми полосами сквозь ткань. Спину приговорённого к казни иудея весь вчерашний вечер испытывала плеть. Лицо с отметинами свежих ярко-красных шрамов заплыло кровоподтёками и ссадинами. Руки были связаны верёвкой, один конец которой находился в руках ближайшего к осуждённому римлянина. Над толпой, заполнившей площадь, снова повисла тревожная хрупкая тишина.

Легионер грубо дёрнул за верёвку, и несчастный упал на колени. Его подняли и подвели к наскоро очищенному от коры, но надёжно сбитому перекрестию. Отовсюду, сначала редким шёпотом, потом всё громче, переходя в крики огромного скопища людей, послышалось:

- Иешуа! Иешуа!

Хасан вздрогнул и, оттолкнув наседавшего на него здоровенного кузнеца в кожаном, прожжённом огнём фартуке, протиснулся вперед. Чувствуя озноб, как тогда вечером подле Галилейского моря, торговец пытался рассмотреть обезображенное лицо Назаретянина.

«Неужели?! Нет. Но ведь похож. Конечно же, это совпадение. Тот бы не смог, - караванщик вместе с толпой подался вперёд. - Нет, не он это. Мало ли иудеев с таким именем?»

Но тут солнце, перевалив через портик дворца прокуратора, осветило толпу, и Хасан отчетливо разглядел глаза приговоренного. Печальные, покорные, мудрые. Взгляд, который торговец запомнил еще во время проповеди на холме.

«Не может быть! Это не он! Нет!», - хотелось кричать Хасану. Но внутри, пробивая скорлупу недоверия в правдоподобности разворачивающихся перед его глазами странных событий, поднимала голову печаль.

«Это тот самый проповедник. Рави. Мессиах».

Солнце быстро восходило к зениту, а вместе с ним продолжало свой бег время.

Солдаты резкими голосами приказали Назаретянину взвалить на плечи перекладину. Тот несколько раз пытался нагнуться, но спина и ноги не слушались. Он упал на колени. Легионеры засмеялись и стали древками копий подгонять его, выкрикивая издевательские оскорбления.

- За что они его так, что он им сделал? - прошептал Хасан. Где-то под сердцем росло чувство боли и стыда за всех этих людей.

Один из римлян, более милосердный, чем остальные, поднял короткий конец перекладины и положил её на плечи осуждённого. Иешуа, собрав всю свою волю, попытался подняться, но сил осталось, видимо, совсем немного. Ему удалось встать только с третьей попытки. Наконец процессия тронулась с места и медленно двинулась по улице. Толпа с нарастающими плачем, воплями, ругательствами, свистом и воем двинулась следом. Навстречу шествию из боковых улочек появлялись всё новые люди. Кое у кого под плащаницами можно было заметить короткие мечи. Это были либо зелоты, либо переодетая городская стража.

Что было дальше, Хасан запомнил отдельными страшными кусками. Путь наверх по улицам на высокий холм - место казни за городскими стенами Иерусалима - был долог и тяжек. Слабое тело Иешуа, казалось, не выдержит таких испытаний. Солдаты несколько раз били его ногами под колени. Иудей падал, что-то говорил им, но за криками и свистом толпы нельзя было разобрать ни слова. В уголках рта несчастного проступали пена и кровь. Брызги летели на панцири солдат, на красные плащи, за что Рави получал очередную порцию ударов и тычков. Кто-то из людей, шедших рядом с Иисусом, попытался дать ему воды - напиться и смочить потное, грязное, в подсыхающих рубцах лицо.

Медный кувшин от резкого толчка вылетел из рук доброго человека и упал в пыль. Вода тонкой струйкой медленно вытекала на землю и тут же высыхала, втоптанная в пыль. Какие-то мальчишки соскребали ладошками эту влажную грязь и кидали её в иудея.

Но тот не отворачивался. Более того - внимательно, подолгу задерживал свой взгляд на самых дерзких, и с улыбкой, больше похожей на гримасу боли, шептал им какие-то слова.

Он падал, его поднимали и снова заставляли нести тяжёлый крест.

У подножия холма солдаты оттеснили толпу, оставив на тропе узкий проход к вершине. Кто-то из первосвященников Синедриона подошёл к назаретянину, тихо, но горячо и страстно говоря ему что-то. Толпа притихла. И тут до Хасана, оказавшегося почему-то в первых рядах, донёсся слабый голос Иешуа:

- Не вы, а они наследуют эту землю. Прости им, отец мой небесный. Не ведают, что творят, - Иисус слабой грязной рукой повёл вниз в сторону толпы и отвернулся, упав в который раз ничком на землю.

Центурион посмотрел на одного из первосвященников. Тот кивнул. Прозвучала команда. Один из солдат поднял свою жертву, разорвал плащаницу Иисуса до пояса, повесил на грудь деревянную табличку с издевательской надписью чёрной краской на греческом и арамейском языках «Иешуа - Царь Иудеи». Двое других, поднимая пыль подошвами сандалий, повалили обнажённое, избитое в кровь тело на дубовое перекрестие и стали по очереди, передавая друг другу молот, прибивать кисти и окровавленные подъёмы ног приговорённого к распятию. Страшный крик боли и, как мощное эхо - вопль толпы вослед, потряс жаркий полдень Иерусалима. Голова Иисуса то поднималась к небу, то опускалась вниз. Из глаз текли слёзы, оставляя светлые полоски на опухшем от кровоподтёков лице. Разбитые губы шептали что-то и кривились от муки. Свежая кровь маленькими ручейками текла по рукам из пробитых ладоней, капала на землю, окрашивала основание креста в бурый цвет. Но вот римляне отбросили молотки, взялись за дерево и подняли крест, загнав его в приготовленное заранее отверстие в скальной плите.

Вокруг Хасана завертелся бешеный хоровод. Он видел искаженный мукой лик казнённого, распахнутые в хохоте и крике рты иудеев, вытащенные из ножен мечи легионеров, слышал угрозы, громкие вопли женщин, хриплые команды, свист мальчишек. Пыль, поднятую тысячей ног, ветер медленно относил к городу.

В нескольких локтях от него в солдат полетели куски коровьего помёта, комья высохшей земли. Поднимались и опускались палки, древки копий, сверкали гладиусы римлян.

Сбитые на узкой тропе между пологих склонов плотным стадом люди, казалось, качались то в одну, то в другую сторону.

Спустя какое-то время толпа затихла, слышался только плач детей и женщин. Люди, пряча глаза, опустив головы и не оглядываясь, начали расходиться. Осталась небольшая группа оборванцев, упавших на колени. Хасан без сил опустился рядом с ними. Он не понимал, зачем все еще остается в этом ненавистном ему месте. Ему было горько, противно и страшно.

Однако что-то удерживало Хасана на месте. Он сам не знал, что. Оцепенение, усталость, опустошённость, страх?… Или мысль, что Иешуа еще жив?

Время от времени распятый назаретянин поднимал голову к небу и с мукой, тяжело ворочая во рту распухшим языком, шептал какие-то слова. Легионеры притихли. Им, повидавшим многое на своём веку, казнённый иудей стал внушать уважение своим мужеством перед лицом смерти. Они не обращали внимания на двух преступников справа от Иешуа. Этих распяли раньше, и они давно потеряли сознание от боли, а, возможно, давно были мертвы.

На тропе показался командир стражи Синедриона в окружении десятка простых воинов. В руках у одного из них было копьё с древком алого цвета – реликвия первосвященников, знак особого доверия и символ давно утраченной иудеями власти.

Хасан понял, что явились те, кто по-настоящему желал смерти несчастному безумному правдолюбцу.

Предводитель отряда подошёл к караулу римлян.

- Ты центурион Гай Кассий? - обратился он к невысокому, но широкому в плечах легионеру со знаками ранений и бронзовой отличительной табличкой на нагрудном панцире.

- Я знаю тебя? – недоверчиво спросил римлянин.

Вместо ответа стражник протянул солдату глиняную табличку с восковой печатью, мягкой от послеобеденного зноя.

- Вот приказ Ирода Антипы, заверенный подписью Понтия Пилата - умертвить самозванца по иудейскому обычаю казни для закоренелых преступников.

- Это как же? - презрительно улыбнувшись, спросил центурион и добавил:

- Он и так вот-вот умрёт на солнцепёке от ран.

Римлянин давно догадался о причине появления стражи Синедриона. В этом, то ли сенате, то ли суде при Иерусалимском храме заправлял Анна – тесть главного жреца Каиафы. Этот Анна считался непререкаемым авторитетом в запутанных и сложных иудейских законах и обычаях. Преступников, обвинённых в нарушениях многочисленных статей кодекса странного вероучения, добивают дубинками и камнями, смешивая их, таким образом, с грязью в глазах плебеев.

«Вот вшивые козопасы! Торопятся. Ведь завтра шаббат, а это значит - запрет на любую работу, не говоря уже об убийстве, а сегодня пятница. Хотят всё сделать до первой звезды». - Римлянин повернулся к своим товарищам и нахмурился.

- Эй, кто-нибудь! Проверьте, жив ли Назаретянин, - центурион толкнул одного из легионеров в спину. Тот подошёл к кресту и посмотрел в глаза распятому. Суровое лицо ветерана испанских войн было непроницаемо. Затем неожиданно в его седой бороде мелькнула улыбка. Это была не гримаса торжества, а одобрение мужества иудея. Даже дикие галлы зачастую на кресте утрачивали всякое достоинство. А этот назаретянин держится, теряет сознание, а, приходя в себя, не просит, не умоляет о пощаде. Римлянин вытянул руку и толстым указательным пальцем ткнул распятого выше колена. Иудей застонал.

- Жив пока, - буркнул ветеран и отошёл в сторону.

Центурион, чуть замешкавшись, выругался про себя.

«Клянусь Юпитером! Я им не доставлю такого удовольствия – забить несчастного безумца камнями и переломать ему кости».

- Кто-нибудь, дайте лонхе[7]? – раздражаясь всё больше, Гай Кассий оглянулся.

Один из солдат вложил ему в руку копьё. Римлянин сделал шаг вперёд и с силой вонзил острие между рёбер иудея[8]. С протяжным тихим стоном боли и облегчения, тело обмякло на кресте бездыханным и неподвижным.

…Только вдруг… хрустнуло древко в руках у центуриона, оставив наконечник в теле Иисуса. Пробив плоть, металл застрял в сердцевине бревна. Удар оказался слишком сильным. Гай Кассий бросил на землю обломок копья и тупо смотрел, как с железного лезвия густой струёй, образуя в подножии креста на утоптанной ногами твёрдой почвенной корке зеркальную красную лужу, стекала кровь.

Хасан, закрыв рот ладонями, подавился криком. Под левой лопаткой разливалась тупая боль. Словно это его пронзили копьем.

«Вот и все… - торговец почувствовал солёный вкус слёз на губах. – Кончено».

Наступило долгое, неловкое молчание.

«О, боги! – подумал центурион, - сколько раз смотрел я на кровь, пролитую мной и такими же, как я - но ни разу не видел, чтобы земля отказывалась принять своим жадным ртом это хмельное вино войны».

Римлянин хотел дотянуться и вытащить лезвие из тела иудея. Но ноги не слушались. Руки, словно сломанные ветки дерева, повисли вдоль тела.

«А может, мёртвый иудей – действительно сын бога? Может, он, считавший себя чудотворцем, снимет с меня проклятие? Может, теперь мой старый боевой пилум наконец-то отпустит разум и сердце, и внутри меня погаснет пламя вечной жажды убийства? Не будет больше гор трупов на пятнадцать локтей вокруг в предстоящих битвах, как это было со мной, а до меня - с моими отцом и дедом? А по ночам во сне мне перестанут мерещиться рваные раны и страшные лица людей, погибающих от страшной ярости наконечника?»

Опомнившись, центурион Гай Кассий с напускной бравадой и безразличием громко крикнул солдату – хозяину копья:

- Плюнь! Завтра кузнец сделает тебе новое. Твоё давно уже никуда не годится. Слишком часто точил ты его и всаживал во врага. - Он хлопнул солдата по плечу и хрипло рассмеялся.

Стража Каиафы, потоптавшись у места казни, ушла по направлению к храму. За ними и солдаты Рима, выставив караул у крестов и вокруг горы, построились в шеренги и в полном молчании потянулись к крепости. Сзади плотных центурий римлян, опустив голову и еле передвигая ноги, покидал Голгофу Гай Кассий.

Незамеченной, быстрой, чёрной тенью к Иерусалиму подкралось огромное грозовое облако. В вершину ближайшего холма ломаной, ослепительно белой стрелой ударила молния, прогремел первый гром, и в открытые рты и щели высохшей от зноя земли сошёл ливень.

На лице Хасана слезы и пот смешались с дождем. Оскальзываясь, он тяжело поднялся. Оставшиеся римляне, завернувшись в красные плащи и накрывшись щитами от непогоды, не препятствуя, молча смотрели, как к распятому подошли несколько человек, среди них – две женщины. Скорбя, со слезами на глазах, вмиг постаревшие, они стали целовать ноги Иешуа. Плакальщицы подставляли под дождь ладони, набирали воду горстями и смывали с неподвижного тела кровь и грязь. Кто-то копался возле лужи с кровью. Оборванцы из группы мужчин, доставая спрятанные в тряпицы мелкие монеты, стали о чём-то договариваться с солдатами. Те равнодушно смотрели на медь, не соглашались и отрицательно качали головами в потускневших бронзовых шлемах.

Хасан, не понимая, зачем и почему он это делает, достал все свои деньги, полученные от продажи масла, за спинами иудеев и римлян подошёл к солдату, стоявшему ближе всех к кресту, и тронул его за плечо.

- Чего тебе? – подобрался легионер. Его рука легла на гладиус.

- О, уважаемый, о храбрый воин великой империи, – тихие льстивые слова тяжелыми кусками глины падали из уст Хасана. - Продайте мне вон тот наконечник, - караванщик кивнул в сторону Иисуса.

- Зачем он тебе, варвару? - несмотря на алчный блеск в глазах, солдат оставался настороже. На зелота странный оборванец был не похож, но поди, разбери этих иудеев, самаритян, персов и арамеев.

- Хочу привезти сыну на память оружие Рима, - неожиданно легко соврал Хасан. Ему было страшно, но он чувствовал, что поступает правильно. Купец сыпал словами, стараясь убедить солдата. - Всё равно наконечник старый, никуда не годится. Да и древко… вон валяется в грязи. А вам за мои деньги сделают десять новеньких, блестящих и острых.

- Оружие Рима? – насмешливо переспросил легионер. - Оно всегда остаётся у римлян. И знаешь, почему? – Глаза солдата сверкнули яростью и самодовольством. - На лезвиях наших мечей и копий – гордость, мужество и честь предков, гнев и милосердие богов. Тебе этого не понять, жалкий оборванец. Славу не купишь за ваш ячмень и пальмовые ветки[9]!

Хасан вместо ответа потянул из складок холщовой накидки денежную сумку и потряс ею в воздухе. Громкий звон приглушил шум дождя. Легионер заглянул в мешок с деньгами. Глаза его округлились от удивления. На серебряных монетах чётко был виден профиль императора Августа.

«Не меньше тридцати денариев», - подумал римлянин. Воровато оглянувшись, не видит ли кто-нибудь, солдат обеими руками схватил за горловину кошель, задушив широкими ладонями мелодичный звук. Немного подумав, он подошёл к мёртвому телу, ещё раз посмотрел по сторонам, прислонил к дереву свой длинный щит, используя его, как лестницу, поднялся выше, вытащил наконечник из плоти и обменял его на деньги. Никто из людей возле креста не обратил внимания на действия солдата. А тот, довольный сделкой, тихо рассмеялся и пнул торговца ниже спины грязной сандалией. Хасан, спотыкаясь на раскисшей от дождя тропе, прижимая к груди зазубренное лезвие, пошёл по направлению к городу. Он знал, что отныне утратил покой. Что еще долго ему будет сниться по ночам взгляд назаретянина. Глаза человека, простившего своих убийц.

***

Каиафа бережно принял ритуальное копьё иудеев из рук стражи.

Печати Понтия Пилата оказалось достаточно, и реликвия, как доказательство, что солдаты Иерусалимского Храма - не самозванцы, не пригодилось. Он бережно завернул оружие в грубый плотный холст и спрятал в кладовую, устроенную за местом для жертвоприношений. Это помещение – скорее, щель - специально сделали для таких вещей. Там хранились праща Давида, посох Соломона, перстень с печатью Ирода[10] и прочие нужные для праздничных церемоний вещи. Когда-то это копьё принадлежало то ли Финеесу, внуку Аарона[11] – первому по счёту первосвященнику Иудеи, то ли ещё кому-то, скрытому от настоящего в песке времён. Но есть древний устный приказ хранить наконечник в качестве символа магических сил крови иудеев - избранного Богом народа. С этим копьем бросался в атаку на укрепленный Иерихон Иисус Навин.[12] Упоминали также, что именно его Саул[13] бросил в юного Давида[14] от бессилия и ревности к будущей славе в недалёком времени нового великого царя. И вот теперь оно спрятано здесь. Что ж, не пригодилось сегодня - пригодится в будущем. Реликвиями не разбрасываются. Правда, есть одно «но». Наконечник на этом копье на самом деле был всего лишь искусной подделкой лезвия, похищенного когда-то Александром Великим. Македонянин забрал его из Храма Зоровавеля[15], проходя через Иудею в своём походе на Египет. Кто ему сказал о реликвии - неизвестно, но Александру понравилась искусная работа кузнеца и качество металла. Пользуясь своей наглостью и могуществом, царь Македонии не обратил никакого внимания на слабые возражения священников. После того, как был утрачен Ковчег Завета, эта потеря не казалась им слишком большой. А дары, полученные взамен от греков, позволяли не экономить на ремонте храма. Александра давно нет, а тайной подмены реликвии владеет лишь он - Каиафа. Когда придёт время покинуть этот мир, он передаст это знание своему преемнику, который так же, как он, будет верить, что когда-нибудь наконечник вернётся в сокровищницу народа Израиля.

Глава 2

Цезарь

LXXV (75) г. до н.э.

Не было еще гения без

некоторой доли безумия.

Сенека

Говорят, терпение - одно из многочисленных качеств зрелого ума и свойство мудрости. Это знали в эпоху Платона, Сократа, Аристотеля. Но ведь мы живём в летоисчислении от рождества Христова. И, наверно, простителен торопливый шаг вперёд в попытках объяснить самому себе, с чего всё началось. Но начало - это всего лишь точка отсчёта на бесконечной ленте времени. Можно идти от этой точки к свету нового дня - а можно повернуть назад, в прошлое. Ибо и там были свои начала, свои пророки и своё время. Там остались камни, разбросанные на тропе познания, а под ними в толстом слое пыли прятались легенды и свидетельства о давно минувших событиях. Известные нам и канувшие в небытие летописцы собирали эти камни и, рассматривая следы на земле, оставленные резцом и кончиком меча, подошвами и подковами коней, помогали новым героям обрести себя в зеркалах вечности. И, может быть, не стоит торопиться. Не сделать ли нам шаг назад, чтобы на тропе перемен найти другую точку отсчёта? Всё взаимосвязано в пространстве и времени. Давайте попробуем не разрубать, а распутывать узлы.

- В нём сидит слишком много Мариев!

Луций Корнелий Сулла был в гневе. Могущественный правитель Рима, победитель Митридата ругался, как водонос, кувшин которого опрокинула толпа при сходе лавиной в цирк на долгожданные бои гладиаторов.

Трибун второго легиона, размещённого Суллой в дневном переходе от Рима, почтительно ходил за мечущимся из угла в угол диктатором, делая лицо бесстрастным и в то же время готовым к выслушиванию любого приказа.

- Указ, указ! - Тонким срывающимся голосом закричал вдруг Сулла, и каллиграфы, слишком хорошо знакомые с его несдержанным и ставшим в последнее время капризным характером, поспешили придвинуть поближе свои столы, восковые таблички и приготовить стилосы.

- Ко львам в клетку, к змеям в террариум! Я покажу этому потомку плебеев[16], как лизать задницу популарам[17] и насмехаться надо мной в толпе бездельников-вольноотпущенников, пьяниц и клиентов богатых патрицианок! Схватить его прямо на Форуме, провести в цепях по улицам города, кастрировать, напоить ядом, вскрыть ему вены!

Трибун в раздумье покачал головой:

- Нельзя! Он любимец римлян, а в городе и так неспокойно. Убив знатного патриция из рода Юлиев, мы спровоцируем бунт - и тогда не избежать большой крови и погромов на Палатинском холме.

Сулла в бешенстве сжал кулаки.

- Я когда-нибудь сожгу этот паршивый грязный город: эти доходные дома с инсулами для плебса, эти дворцы патрициев, набитые нищими клиентами и окружённые свалками из гниющих отбросов после ежедневных вакханалий, эти хижины вольноотпущенников, крытые соломой! Пусть ветер развеет пепел в окрестных полях на радость крестьянам, с которых я требую всё больших урожаев хлеба для нужд армии. Вот уж я посмеюсь, когда рабы будут рукоплескать пламени над Римом!

Походив в раздумье по залу, диктатор немного успокоился.

- Ладно, будем считать, что Цезарю сегодня повезло. Если бы не болезнь, пожирающая меня изнутри, я бы давно показал и Сенату, и плебсу, кто хозяин в этой овчарне, называемой Римом, – Сулла, остывая, на мгновение задумался.

- Пишите, - повернулся он к писцам.

- Внести имя этого умника в списки Проскрипций[18], конфисковать всё имущество, лишить звания понтифика, сослать в Малую Азию. Придумайте ему какую-нибудь унизительную должность при легионе Марка Минуция Терма. Пусть посидит в Вифинии. Говорят, царь Никомед любит смазливых, тонких и стройных маменькиных сынков. Юлий ему понравится, особенно сзади.

Погасив вином вспышку гнева, Сулла хрипло и нервно смеялся, довольно потирая руки.

Как же плохо он знал этого честолюбивого юношу! Юлий не терял времени даром ни в Вифинии, ни во Фригии, ни в Мизии. Ещё до опалы он проводил долгие часы в библиотеке Сената. Пользуясь привилегиями жреца храма Юпитера, он имел доступ к тайным архивам, размещённым в других храмах Рима. В этих святилищах, посвящённых Юноне, Марсу, Меркурию, Цезарь принимал непосредственное участие в ритуалах, связанных с положением и противостоянием небесных светил. И всё это делалось ради предсказаний будущего. Его интересовали скорее не молитвы, а магические обряды и заклинания. Любые действия вокруг жертвенного стола поражали воображение Юлия фатальной неизбежностью и загадочной суровостью. Эти три года на Востоке, подаренные ему Суллой, не прошли бесследно. Гай посещал древние капища Ликии, Памфилии, Каппадокии[19], собирая старые глиняные и восковые таблички со старыми текстами, записывая легенды персов о микенских мудрецах. Цезарь учился подчинять себе людей, не подчиняясь обстоятельствам.

- Что это? – Гай Юлий, не прекращая читать какой-то старый папирус, обратился с вопросом к квестору, отвечавшему за работу канцелярии и казну города.

- Списки дорог, требующих ремонта, перечень зданий Рима, пострадавших от недавнего гнева богов…

Новоиспечённый эдил[20], только что назначенный Помпеем Великим, поморщился:

- При чём здесь гнев богов, говорил бы проще - землетрясение. Старые, из необожжённого кирпича стены - эта смесь песка, ила, коровьего помёта - превратилась в пыль и щепки в кварталах бедноты так быстро, что удивляюсь, как удалось отделаться малой кровью. Главное - целы Сенат, храмы и дворцы на Палатинском и Квиринальском холмах, – Юлий отвёл рукой протянутую ему глиняную табличку. - Термы и казармы гладиаторов целы?

Квестор кивнул.

- Кроме старых деревянных, времён Ромула и Рема, построек, всё вроде в полном порядке.

- На Виминальском холме любую лачугу пальцем ткни - рухнет вся курия. Неудивительно, что дома рассыпались от слабых толчков, а старые акведуки треснули по швам при незначительных подвижках почвы. Прикажи согнать больше рабов в каменоломни. Не жалеть туфа и мраморных плит для Рима! Всё – за мой счёт. Кстати, пусть ликторы на форумах объявят об этом указе эдила. Да, …и проследи, чтобы в Тибр не сбрасывали мусор и дохлых животных.

- Что ещё? – Цезарь, взяв с серебряного подноса винную ягоду, положил её в рот и лукаво прищурился.

Квестор попытался положить на стол Юлию глиняные дощечки с расчётами.

- Здесь затраты на проведение гладиаторских боёв в период Idibus Martiis (мартовские иды – рим. календарь). А это - смета общественных обедов для плебса.

- Ты лучше напомни мне, сколько я должен проклятым ростовщикам, - Юлий, не поднимая глаз от папируса, сделал запись на полях документа.

- Точно не знаю, но где-то около двухсот золотых талантов.

Цезарь, сделав вид, что эта новость для него ничего не значит, про себя подумал: «Скоро придётся объявить себя банкротом. А это – плохо для дальнейшей карьеры».

- Бои гладиаторов не отменять, обеды для плебса делать сытнее и лучше. Деньги найди. Перезаложи имение и один из домов в Геркулануме моей красавицы Помпеи.

Новая жена Цезаря после смерти предыдущей, Корнелии, считалась до брака с Гаем Юлием одной из самых богатых невест Рима.

«Она ведь внучка Суллы и родственница Гнея Помпея. Что это, маленькая месть недоброй памяти диктатору?» - Квестор усмехнулся.

- Где же, о боги, военные трофеи с Востока от моего горячо любимого друга и брата Гнея? Где добыча Красса? Неужели Иудея, Сирия и Палестина так бедны, что там нечего взять? – спросил Цезарь, не отрываясь от текста, начертанного на табличке.

- Пришёл обоз с доспехами и оружием, с домашней утварью и коврами, с посудой, фимиамом и свитками иудейских жрецов. Золото Помпей оставил себе для выплаты долга нумидийской коннице. Всё оружие по обычаю – уже в храме Юпитера на Марсовом поле. Помпей приказал не трогать трофеи, захваченные его легионами. Они ему нужны для проведения своего Triumphus. А в остальном грузе нет ничего ценного, разве что изъятый в Галлилее и Самарии урожай хлеба, – квестор зевнул. - Если продать всё - кроме, конечно, зерна - на рынках Рима, можно выручить талантов пятьдесят серебром. Хватит на месяц или полтора развлекать и кормить плебс.

Цезарь нахмурился.

- Трофеи переписать - и чтобы этот список был полным! Украдут хоть один сестерций - пусть пеняют на себя! Лично проверю опись добычи с наличием ценностей в хранилище!

По большому счёту, он завидовал Помпею. Он даже завидовал этому неудачнику Крассу.

Юлию ещё никогда в жизни не приходилось командовать легионами и выигрывать сражения. Мелкие скоротечные стычки во главе пары центурий при штурмах слабо укреплённых маленьких городов в Малой Азии - вот и все его военные успехи.

Ещё будучи совсем мальчишкой, едва научившись читать на греческом языке, Юлий запоем глотал commentarii Сената о благородном прошлом завоёванной римлянами Эллады…

…Троя, Спарта, Афины, Коринф, Эпир, Пелла. Для Цезаря это были не просто города, а героические деяния великих цивилизаций. Его особенно привлекала эллинская мистика и сказания Гомера, связанные с Троей, с подвигами полубогов Ахилла, Гектора, Аякса. Но особенно его интересовал Alexander Magnus. Юлий, так же, как и Великий Александр, верил в своё божественное происхождение и часто сравнивал себя с юным македонским царём. В памяти крепко засела история завоеваний македонянином могущественной Персии. Битвы Александра, описанные Таллосом[21] и Клитархом[22], приводили его в восторг. Цезарь несколько раз перечитывал те места в исторических хрониках греков, где говорилось, как при высадке на противоположный берег Геллеспонта с переправы, составленной из стоящих борт о борт кораблей, Александр, находясь в гуще гетайров и торопясь первым сойти на берег, бросил с триремы своё копьё в землю Дария со словами:

« …Там, где вошло в землю это копьё, правлю я, Александр, потомок Геракла…»

Цезарь знал, что «мистика» в переводе с греческого означает «тайна».

А тайны необыкновенных удач и могущества величайших полководцев древности всегда интересовали Юлия. Именно поэтому он посвящал немало времени изучению старых текстов с описанием молитв и заклинаний эллинов, персов, ассирийцев, египтян. Причём, он уже не придавал особенного значения жертвоприношениям и гаданиям на внутренностях животных, считая, что это пустая формальность и красочный спектакль перед сражениями, рассчитанный на простых легионеров и плебс.

…То, что он увидел, развернув длинный дырявый в засохших пятнах крови, но сохранивший искусную вышивку меил[23] какого-то знатного иудея на складе военных трофеев, поразило его. В куске тонкого льна оказался наконечник копья. Рядом лежала изъеденная червями деревянная табличка для письма, кое-где ещё покрытая воском с остатками текста. Юлий разобрал всего несколько букв на старо-греческом языке. И только в самом низу удалось прочесть полузатёртое прикосновениями неосторожных рук слово – «Ἀλέξανδρος».

Широко открытыми глазами Цезарь впитывал каждый знак, каждый завиток надписи, начертанной чьей-то неизвестной рукой.

«Неужели?» - Эдил Рима бережно взял в руки старый кусок железа.

То, что он держал в руках, было совершенно не похоже на pilum легионера. Листообразная форма лезвия шириной в ладонь и толщиной два пальца в самой широкой части напоминала hasta velitaris (дротик велитов) или метательное копьё фракийских пельтастов. Кое-где ржавчина мелкими вкраплениями въелась в потемневшую от времени полоску металла. Но масло, которым была пропитана ткань холста, не позволило испортить великолепную работу оружейного мастера. Хорошо заточенные когда-то грани сохранили остроту.

Таким копьём, пожалуй, легко пробить бронзовые накладки clipeus - щита гоплитов или даже более крепкие scutum римлян с медными защитными пластинами в качестве брони.

- Александр, - ещё раз прочёл Юлий эллинскую вязь и, вдруг, вспомнил, что читал у Клитарха, как во время пиров юный македонский царь на спор метал дротик и с пятидесяти шагов попадал между пальцев руки ребёнка.

Честолюбивый патриций провёл ладонью по острому краю… и тут же отдёрнул руку. Из неглубокого пореза выступила кровь, успев напоить парой капель соскучившийся по плоти наконечник.

***

- Нельзя допустить, чтобы игры, устраиваемые Помпеем, превзошли бои гладиаторов, оплаченные мной. Ты слышишь Антоний? – консул обращался к высокому молодому человеку на вороной лошади. - И давай-ка, мой друг, прекрати свои любовные похождения и беспробудное пьянство, а не то Сенат лишит тебя должности трибуна.

- О, Боги! Этот сенат, словно флюгер на крыше храма Юпитера! Куда ветер подует, туда он и поворачивает своё расположение или гнев. Диктатура - вот что нам нужно. - Антоний толкнул пятками лошадь и поравнялся с консулом.

- Будь моя воля, я бы завтра же разогнал это сборище стариков и лицедеев.

- Хвала Юпитеру, который не дал тебе этой власти. Впрочем, он никогда ничего не отдаёт даром. Поэтому вон в той ложбине, между Эсквилинским, Палатинским и Целиевским холмами[24], распорядись построить деревянные трибуны, клетки для зверей и временную казарму для гладиаторов. Посмотри, какое идеальное место. Сам Марс создал его для создания чего-то более величественного, чем лачуги бедноты. Здесь можно выстроить колоссальное сооружение для зрелищ. Жаль, что у меня недостаточно золота, чтобы возвести на этом поле храм для вакханалии убийств. Я завидую будущим властителям Рима. Кто-то из них обязательно воздвигнет здесь амфитеатр. А пока давай-ка посмотрим на труды ланисты[25] Скифания.

Цезарь направил лошадь к постройкам, показавшим свои стены из-за поворота дороги.

- После восстания Спартака хороших гладиаторов почти не осталось. Или я не прав? - Цезарь обернулся к своему спутнику.

- Ты редко ошибаешься, благородный Юлий. Но с рабами никогда и ни в чём нельзя быть уверенным. Есть ведь ещё испанцы и галлы! - Антоний начал горячиться, явно затевая спор.

- Испанцы хороши, но им не хватает мастерства владения мечом. Вот мы и посмотрим сейчас, что из них сделали мои деньги и опыт Скифания.

Кавалькада подъехала к воротам в высокой деревянной стене. С вышки над аркой въезда воин в кожаном панцире спокойно наблюдал за приближением всадников.

- Эй, там! Дорогу римскому консулу! – зычный голос центуриона из свиты Гая Юлия не произвёл никакого впечатления на часового.

- Командовать будешь в своей спальне. Пока нет приказа ланисты, будь ты самим Зевсом - останешься там, где стоишь.

Антоний в гневе выхватил метательный дротик у одного из легионеров и бросил его в нахала. Тот спокойно отклонился в сторону, и копьё, перелетев через ограду, пропало из вида.

- И это всё, на что ты способен? – гладиатор откровенно смеялся над римлянами.

- После восстания Спартака рабы обнаглели! – Антоний кипел от возмущения и злости.

В этот момент за стеной послышался окрик. Часовой внимательно выслушал то, что говорили ему снизу. Потом кивнул кому-то, стоящему по ту сторону ограды. Мощные дубовые створки ворот со скрипом отошли в стороны, давая возможность свите Цезаря проехать внутрь стен. Навстречу патрициям спешил владелец школы гладиаторов Скифаний. По его знаку несколько рабов подбежали к всадникам и, придерживая лошадей за поводья, дали возможность Цезарю и Антонию спешиться.

- Кто этот нахал там, наверху? – Антоний, держась за рукоять меча, подошёл к ланисте.

- Прости его, благородный Антоний, - Скифаний почтительно поклонился трибуну. - Он у нас новенький, уважению и вежливости ещё не обучен, но подаёт надежды. Немного туповат, и к тому же не узнал Вас.

- Вот и давай посмотрим, насколько он хорош! – Гай Юлий сделал приглашающий жест рукой и направился к импровизированным скамьям, обозначавшим арену цирка. – Подбери ему пару из лучших.

- Но, уважаемый Юлий, я готовлю их для твоих же празднеств, - ланиста с упрёком смотрел в спину Цезаря.

- Я не покупаю устриц в закрытых раковинах. Покажи нам товар лицом - и тогда мы решим, стоят ли они тех денег, которые я плачу тебе. – Цезарь уселся лицом к арене и дал знак начинать.

Ланиста прошептал проклятия, утонувшие в его густой курчавой бороде, и приказал принести два меча и доспехи.

- Без щитов, слышишь, без щитов и шлемов! – Цезарь внимательно с ног до головы осмотрел приведённого с вышки привратника.

От казарм, не торопясь, вразвалочку шёл раб, выбранный соперником для часового. Бойцы сели на землю и, поглядывая друг на друга, надели нагрудники, защитные пластины на руки и медные накладки, защищающие нижнюю часть ног. Легионеры Цезаря выстроились полукругом, прикрывая трибуны.

Гладиаторы обошлись без приветствий и обычных ритуалов. Только часовой обернулся и плюнул в сторону Марка Антония. Бойцы встали в центре арены. Зазвенели мечи. Из-под ног поднялись пыльные вихри.

После первой продолжительной схватки на левом бедре новичка был виден глубокий порез. Глаза второго гладиатора заливала кровь из неглубокой раны на лбу. Оба тяжело дышали и взяли передышку.

- Вперёд, вперёд. Подтолкните их копьями. – Антоний привстал на скамейке. Его глаза горели жаждой убийства.

Следующая схватка была короткой. Противник часового, обозначив ложный выпад, сделал шаг влево, ушёл от удара навстречу, нырнул под кулак, нацеленный ему в лицо, обвёл своим лезвием сверкающий полукруг и нанёс мощный удар сверху, намереваясь отсечь руку привратника, поднятую для защиты. Но в горле нападающего уже торчал меч. Кровь из пробитой артерии толчками выходила наружу, заливая песок. Гладиатор рухнул на колени.

- Добей его! – крикнул Антоний. В эту минуту его симпатии были на стороне более умелого бойца. Трибун почти забыл о нанесённом ему недавно оскорблении.

Но победитель бросил к ногам свой гладиус.

- Возьми его сам. Добивай, коли охота.

Гладиатор снова плюнул в сторону Антония и отошёл в сторону. Его глаза горели ненавистью и не остывшей после схватки яростью.

- Да как ты смеешь, раб… - Антоний был вне себя от гнева.

- Позволь мне, – Цезарь жестом остановил своего друга и подозвал к себе ланисту. - Приведи этого раба!

Он наблюдал, как Скифаний подбежал к гладиатору и что-то прошептал ему на ухо. Тот упрямо мотал головой. Ланиста повернулся к легионерам. Те схватили бойца за локти и подвели к Цезарю.

- А ты храбр. Как тебя зовут? – Гай Юлий холодно смотрел на строптивого бойца.

- Зови меня просто Галл.

Часовой, остывая после схватки, успокаивал дыхание глубокими вдохами. Мускулистая грудная клетка поднимала бронзовый нагрудник, обильно залитый чужой кровью.

- Ну что же, ты умелый солдат и заслуженно победил. И вот твоему ланисте награда. – Цезарь кивнул Антонию. Тот, пылая румянцем гнева, но не прекословя, снял с пояса мешочек с монетами и бросил его Скифанию. Ланиста жадно схватил серебро. Его боец не стоил и половины.

- Но ты дерзок и непочтителен. Запомни, что говоря с любым гражданином Рима, ты должен оказывать ему уважение, приветствуя его с почтительностью поверженного врага.

Цезарь приказал солдатам, стоящим за спиной гладиатора:

- Дайте Галлу тридцать ударов кнутом и привяжите к столбу. До вечера не давать ему ни капли воды. Если выживет - доставьте в мое поместье. А ты, - шёпотом обратился он к ланисте, - проследи, чтобы Галла не забили до смерти.

Центурион и два солдата, заломив привратнику руки за спину, потащили его к столбу для наказаний.

- Гай, ты слишком добр, - глядя в спину приговорённого к экзекуции, будто выбирая место, куда вонзить в нее свой меч, Антоний разочаровано вздохнул.

Цезарь улыбнулся и примиряюще обнял друга за плечо. Ему нравилось делать все по-своему и чаще всего не так, как ждали от него друзья и враги. Он привык сам принимать решения. Наказывать и вознаграждать, приговаривать к смерти и миловать. Таковы были его правила, о которых римлянам ещё предстояло узнать.

***

Пшеница Египта текла широкой рекой с транспортных галер в хранилища Геркуланума. Ароматические масла Востока наполняли запахами цветов мастерские по изготовлению мазей, бальзамов и благовоний. Повсюду продолжалась бесплатная раздача хлеба нуждающимся. Время от времени, чтобы народ империи не остался без зрелищ, устраивались бои гладиаторов. По слухам, ходившим в то время среди рабов Рима, Анция и Капуи, для своих сторонников и друзей император тайно устраивал бои между профессиональными бойцами и неким рабом, обласканным Цезарем. Носивший имя Галл, тот был вооружён только копьём.

- Не знаю, что такого в этом лезвии, но в его руках оно превращается в молнию Зевса, – говорил своему приятелю-кузнецу здоровенный грек, бывший боец из школы ланисты Антония Скифа. Вольноотпущенник осторожно трогал место, где когда-то вместо безобразного шрама на мир смотрел большой карий глаз.

Уцелевшие после схваток с испанцем гладиаторы шептались в тавернах Брундизия, Геркуланума, Сиракуз, что таких побоищ, такой крови и увечий они не видели ни в одном сражении, ни в одной битве.

- Этот раб стоит сотни опытных воинов. Против него выходило до двух десятков гоплитов, триариев и пельтастов. Всё напрасно. Он делал из них фарш для колбасы, - вещал в одной из виноделен Корфиния украшенный старым швом неумелого хирурга старик – бывший смотритель арены в Остии.

- Говорят, император подарил ему свободу и сделал центурионом в своём любимом Десятом легионе, – хвалился былой славой в общественных термах Рима ветеран Африканской кампании Цезаря.

Позже императору Октавиану Августу служители храма Юпитера рассказывали, что по приказу Цезаря из Фив, Гизы, Луксора, Амарны в его поместья тайно доставлялись жрецы Изиды, Озириса и Гора. Это были знатоки древних языков и толкователи предсказаний, пророчеств, таинственной клинописи, оставленной на каменных стелах фараонами Египта и царями древней Нумидии. Они работали над переводами текстов со старых глиняных табличек под охраной людей Цезаря. Кроме того, письменные источники из донесений соглядатаев Сената свидетельствовали, что император проводил долгое время в кузницах виллы Пизона[26] близ Геркуланума. Лучшие знатоки кузнечного дела, привезённые Цезарем из Финикии, Сирии и Эпира, работали день и ночь над секретами особой стали, сверяясь с многочисленными рецептами, найденными в папирусных свитках, собранных Цезарем в имении тестя. Были известны имена ветеранов испанских походов, которым предлагалось войти в состав личного легиона императора, вооружённого оружием из кузницы Пизона.

…И тем не менее… Цезарь был убит 15 марта44 гдо н. э., по дороге на заседание Сената. Незадолго до убийства друзья посоветовали диктатору остерегаться врагов и окружить себя охраной, на что Цезарь с присущей ему гордостью и независимостью ответил: «Лучше один раз умереть, чем постоянно ожидать смерти».

Заговорщики (в их число входил и Брут) - приверженцы республиканской формы власти - нанесли ему 23 колотые раны короткими кинжалами и ножами для разрезания фруктов, спрятанными ими в складках одежды. Все они, по свидетельству Светония[27] и со ссылкой на врача Анастасия, были не смертельны - кроме одной. Отверстие этой роковой раны напоминало след от широкого, толстого и длинного лезвия. Такие следы на теле оставляет только копьё.

Завещание Цезаря было вскрыто в доме императора в присутствии родственников, сторонников и друзей убитого. Среди завещанных разным людям вещей, в том числе: значительных сумм некоторым убийцам Цезаря в aureus (золотая монета Рима), ювелирных украшений, золотой и серебряной посуды, книг и прочего имущества упоминалось некое копьё, которое следовало пожертвовать храму Геркулеса в Гадесе[28], поместив в бронзовый саркофаг и положив в основание статуи Александра Великого. Однако при описи имущества цензором Рима ни в кладовых, ни в личных вещах Цезаря копья не оказалось. Во время дознания, проведённого по горячим следам другом императора Марком Антонием о ходе которого на Форуме ходили противоречивые слухи, удалось получить показания одного из рабов семьи Цезаря, который видел, как ночью после убийства императора из атрия, в той части, где находился cubiculum (спальня) хозяйки дома, в сопровождении Кальпурнии тайно выходили два человека. Причём у одного из них под плащом слуга заметил короткий блестящий предмет. Со слов служанки, подававшей ночным посетителям вино и сладости, один из них был неизвестным легионером, профиль второго напомнил ей лицо Луция Тиллия Цимбера.[29] Позже служанка загадочным образом исчезла, а Марк Антоний запретил допрашивать «поражённую неслыханным злодеянием и горем» Кальпурнию, очевидно, хорошо помня слова своего патрона и друга: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений».

Глава 3

Константин

335 г. н. э.

«…О, сын мой Крисп! Нам с тобой поздно размышлять о делах прошлых, но пока ещё рано думать о вечности. Ведь у нас есть время, чего не скажешь о других. О тех, кто шёл на преступления и убийства ради тщеславия и власти, ради богатства, честолюбия и мелкой зависти. Можно даже не помнить о равнодушных и тихих рабах, о вольноотпущенниках, служивших верой и правдой бывшим хозяевам и наказывавших с жестокостью и усердием тех, кем совсем недавно были они сами и тех, кем хотели бы стать. О телохранителях, мечтавших о собственной охране и дворцах. О крестьянах, пришедших вслед за мной с Запада и гнувших спины на землях Византии, приграничных с территориями воинственного персидского царства Сасанидов[30] на Востоке. Не нужно оглядываться ни вперёд, ни назад. Быть может, вот этой ночью или уже вчера всадники в остроконечных шапках со свистом и криками сожгут жалкую лачугу бедного ассирийца или каппадокийца, жён их распнут на узких лавках и изнасилуют, а детей уведут с собой, чтобы воспитать из них новых воинов для новых набегов завтра. Смотри дальше через поколения поколений, потому что именно сегодня мы закладываем фундамент будущего, которое и блистательно и, быть может, печально».

Из «Ночных бдений» Константина Великого. Библиотека Ватикана. Византийский свиток № LXXV.

Из окон дворца, недавно законченного строителями, император смотрел на свой растущий в размерах город. Поселения мелких торговцев и ремесленников давно вышли за пределы высоких и мощных крепостных стен, начинающихся от самого моря и поднимающихся вверх по довольно крутым холмам. Высокие башни как бы предупреждали мастеровых, купцов и крестьян: «Да, мы готовы пропускать вас с вашими амфорами, горшками, коврами, золотыми украшениями и тканями, но с наступлением ночи вы должны покинуть кварталы знати».

«Надо бы обнести стеной и эти лачуги, - подумал Константин. – Со временем город вытеснит их церквями, аренами цирков, домами ветеранов, казармами наёмников, термами и садами».

Император снова перенёс взгляд на панораму нового города. Архитекторы и строители, следуя указаниям и вкусам Константина, постарались привнести элементы пышности и восточной роскоши в строгие каноны эллинского и римского зодчества. Ротонды, христианские часовни, базилики и церкви соседствовали со строениями греческого и италийского образца. Сферические купола храмов чередовались со стройными рядами прямоугольных величественных сооружений с двускатными кровлями и колоннадами. Дорический стиль дополнялся декоративно-изящным ионическим ордером. Коринфский порядок сменялся изяществом и свободой пространственных композиций, образующих овальные forumus[31] и широкие длинные улицы, пригодные для торжественных религиозных шествий и проезда колесниц. Римские аркады дополнялись ступенчатыми конструкциями, учитывающими рельеф местности. Стены построек всё чаще покрывались фресками, разноцветными плитами мрамора, мозаичной живописью. Резная скульптурная обработка стен воспринималась как лёгкий рельефный рисунок, радующий глаз. Длинные акведуки пересекали город во всех направлениях, доставляя воду во дворцы, фонтаны и искусственные озёра, расположенные в огромных подземных резервуарах, скрытых дворцами и храмами. В городе всё чаще появлялись новые лавки, и мастера всевозможных ремёсел производили почти всё – от великолепного оружия до тканей, ковров и кожи. Константинополь уже перешагнул пролив и вскоре возьмёт под контроль всю бывшую империю персов.

Константин любил своё детище и был доволен местом, выбранным для восточной столицы империи. Советники и жрецы старых языческих святилищ отговорили его строить город на месте разрушенной давным-давно и почти ушедшей в землю Трои. Гадая на внутренностях жертвенных животных, цитируя строки из Илиады, они говорили, что нет приметы хуже - строить новую столицу Рима на развалинах поверженного царства. Христианские патриархи в этом исключительно редком случае поддержали идолопоклонников. Константин выбрал для грандиозной стройки маленький рыбацкий посёлок Византий у самого пролива. Море отделяло приходящие в упадок западные провинции от Малой Азии, ставшей новым домом римлян. Плодородные земли Востока заселялись гражданами Рима и переселенцами из Греции, Иудеи и Палестины, привлечёнными возрождением былой славы могучей империи. Нет ничего лучше естественной морской преграды – бухты Золотой рог и мощных стен крепостных сооружений - от набегов северных варваров. Прошло совсем немного времени - и вот теперь, как когда-то Помпеи, Геркуланум, Сиракузы, гавань города была заполнена судами. На рейде стояли корабли разных стран и народов. От актуарий, либурнов и трирем римского и греческого образца до дракаров викингов. Как раз в эту минуту спускала свой красный парус большая китайская джонка с очередным грузом шёлковых тканей.

Константин вернулся в свои покои, легко тронул серебряный колокольчик.

Вошёл слуга. Император приказал вызвать командира дворцовой гвардии. Этот легион Константин создал совсем недавно взамен преторианцев, дискредитировавших себя бесконечными заговорами и непомерной жадностью к золоту и власти. Сегодня император планировал проверить казначейство и услышать отчёт префекта о поступлении налогов в казну. Кроме того, он сам хотел посмотреть списки о доходах и расходах государственной казны.

Предстояла пешая прогулка по переходам и галереям дворца в сопровождении телохранителей на виду у многих людей.

Властелин Нового Рима снял домашнюю тогу, которая обычно была на нём во внутренних домашних покоях, и надел роскошную белоснежную, расшитую золотыми нитями тунику. Поверх туники особым образом был повязан багряный плащ, застёгнутый на плече золотой с синими сапфирами пряжкой.

Процессия неторопливо прошла из южного крыла дворца в северное, где находился атриум префекта казначейства.

Попадавшиеся навстречу немногочисленные чиновники и придворные бездельники отступали к стенам в низких поклонах перед грозным наследником славы древнего рода Флавиев.

Префект – грек из Спарты, бывший преторианский гвардеец - прошёл хорошую школу управления: от солдата, центуриона, сборщика налогов в провинции - до легата, и от личного телохранителя и переводчика императора с арабского, иудейского языков - до распорядителя личной казны Константина. Он встретил своего патрона с почтением, но без лести и пустого славословия.

В течение часа император слушал чиновника и просматривал восковые таблички казначейства, время от времени давая указания писцам…

…В конце свитка с перечнем личных ценностей и вещей, которые следовали за ним в его многочисленных военных походах уже лет пятнадцать, Константин неожиданно обнаружил необычную запись.

«Как странно… Почему именно здесь, в кладовых нового Дворца, нашлись все эти давно забытые вещи?» - размышлял Константин, пробегая глазами написанное.

- А вот это интересно!

В середине длинного списка значился ящик со свитками из Иерусалимского храма, разрушенного Титом Флавием Веспасианом после подавления восстания иудеев в 70 году после рождества Христова, а под номером 32 другим почерком был записан пергамент, принадлежавший последнему из рода Иродов - Агриппе Марку Юлию. И в самом конце, когда император уже приготовился прервать чтение, он увидел строку: «Копьё Гая Юлия Цезаря Императора». Константин с любопытством и удивлением отложил документ и распорядился принести свитки, копьё и тексты Агриппы.

…Вечером он вспомнил о своём поручении. Среди табличек с указами, доставленных к нему на подпись, Константин заметил ларец, инкрустированный серебром. Откинув крышку и брезгливо развернув видавшую виды старую тряпку – всё, что осталось от когда-то белого холста, император увидел наконечник. Лезвие было странным образом проковано и имело необычную форму. Таких копий не делали эллины. Таких копий никогда не было у Рима. Оно не годилось, как наступательное оружие, ни для гастатов, ни для принципов, а, тем более, для триариев римской пехоты[32]. В сокрушительном порыве манипул[33] тонкая сталь сломалась бы от первого удара о железные накладки щитов противника. Конница вообще не имела копий, а только лёгкие метательные дротики. Галлы и фракийцы, арабы и нумидийцы, из которых формировалась кавалерия империи, предпочитали луки и мечи.

Константин отложил в сторону ажурный наконечник и взял в руки старый пергаментный свиток. Поблёкшие от времени записи был сделаны на неизвестном императору языке, причём на полях виднелись пометки ранних переводов на латынь. Он внимательно прочитал замечания к странному документу неизвестных знатоков истории древних царств. Речь в них шла о необычных письменных знаках, которые так и не смогли разгадать криптографы семьи Флавиев. Насколько мог понять Константин - это не был шифр Цезаря, Полибия или Энея[34]. Все эти способы тайнописи давно известны.

Константин любил странные загадки, и ему стало ещё интереснее. Неужели каллиграфы христианских курий, которые занимались распознаванием подлинности старых евангельских текстов, переводом их с арамейского и иврита на греческий, шифровальщики префектур внешнего шпионажа, которые были лучшими в Римской империи, не смогут расшифровать этот свиток? Раньше, когда император был ещё консулом и командующим легионами в Испании, всё было иначе и проще. После поимки попавшего в засаду вражеского гонца в ставку претора или трибуна уже через каких-нибудь два часа приносили дешифровку перехваченных донесений, замаскированных под обычные письма.

«Надо будет передать этот свиток жрецам и христианским епископам», - подумал император и позвонил в колокольчик.

…Работа над текстом отняла две недели у целой группы вольноотпущенников. В contunbernia[35] помимо переписчиков и переводчиков с финикийского, древнееврейского, с арамейско-галилейских наречий, включили двух христиан – знатоков Евангелий, двух иудеев – толкователей Талмуда, и двух криптографов - грека и ассирийца.

Честно говоря, Константин уже забыл об этом свитке за рутиной неотложных повседневных дел. Приходили дурные вести о восстаниях в Северной Африке и Сирии. Неспокойно было на границах Галлии и Италии. Соглядатаи в Риме доносили о зреющем заговоре внутри Сената среди сторонников старых языческих обычаев и порядков.

Правда, с некоторых пор Сенат для него значил так же мало, как в своё время для Юлия Цезаря. Но осторожность всегда была одной из лучших черт характера Константина. Лучше принять своевременные решительные меры, предупреждая возможные неприятные последствия для империи, чем безвольно ждать, пока проблемы рассосутся сами собой или расползутся опасной лавой, сжигающей всё и вся.

В один из вечеров, когда воздух стал прохладнее и жара, выпустив из своих объятий город, ушла на Восток, императору принесли для окончательной правки черновики распоряжений легионам, флоту и вспомогательным войскам. Среди вороха восковых дощечек он обнаружил тот самый потёртый, пожелтевший от времени, хрупкий на сгибах свиток Агриппы. В него был вложен другой. Ради такого дела взяли дорогой новый тонко выделанный пергамент. Он аккуратно был заполнен каллиграфической латынью.

Константин стал внимательно читать.

«Я, первосвященник Давид бен Ишай, свидетельствую в том, что переданное Священному Синедриону на вечное хранение копьё Нафталитов[36] принято мной из рук находящегося у дверей Господа и ждущего звука труб, чтобы войти в его царство, потомка славного семени Фаресов - Правителя Израиля и Иудеи царя Давида. Выполняя волю последнего из великих, в этом свитке мною скрыто под знаками, известными только мне и славному повелителю богоизбранного народа царю Давиду, да пребудет с ним вечная память иудеев, имя кузнеца, назначение, тайна непознанной до конца божественной силы наконечника копья Нафтали. Эта сила проявляется во благо и против, для и вопреки. Кто способен принять на себя тяжкое бремя ответственности и славы, ярмо долга и власти, сладкий вкус побед и полынную горечь поражений, кровь и слёзы, звуки труб и камни, скипетр и посох - тот разгадает тайну древнего искусства власти над сталью, код заклинаний и молитв, переданных из уст Давида в мои недостойные уши…»

Константин прервал чтение. Ему, воспитанному в лучших традициях римской эпохи, получившему классическое греческое образование, было хорошо известно о мудрости египетских жрецов, об их изысканиях в области медицины, применения лекарственных трав, исчисления звёзд, влияния светил на судьбы людей и ход событий. Но он ничего не знал об учениях и секретах древних иудеев. Он вдруг понял, что было большой ошибкой римлян, используя достижения завоёванных народов в области производства оружия, техники, механики, архитектуры, тактики и стратегии воинских искусств, не обратить внимания на скрытую от невнимательных глаз тайную жизнь символов и фетишей, древние знания друидов, волхвов, колдунов и магов, не раскрыть значение обрядов, устных и письменных преданий и легенд.

Император продолжил чтение:

«…Новый владелец реликвии! Если ты проник в загадку шифра, прежде чем произнести вслух увиденное глазами, загляни в своё сердце. Готов ли ты к обладанию тайной, приносящей как могущество, так и неисчислимые беды приверженцам добра и зла? Не решай сразу, поддавшись ложным искушениям, возьми паузу - день, неделю, месяц, год, жизнь. Подумай о памяти грядущих поколений и о проклятиях поверженных врагов. Подумай, находясь внутри себя, наедине с совестью и разумом. И только после колебаний в размышлениях принимай решение о невозможном. Твоя жизнь после этого будет принадлежать только реликвии. Ты напитаешь жажду белой молнии своей кровью, а душу свою - молитвой… записанной мной дословно, буквально, со всем тщанием, на которое я способен…»

Константин остановился, немного подумал, бегло взглянул на текст, перетекающий в узкий столбик знаков, лишённый всякого смысла буквами на латыни, и посмотрел в самый конец свитка.

Там была запись, расшифрованная следующим образом: «…прежде чем поставить точку на послании в неизвестность, запечатать свиток и поместить его в тайник, я принимаю яд, ибо смерть - лучшее средство от безумия, сжигающего мой разум…».

Императора, несмотря на всё присущее ему хладнокровие, бросило в жар. Горячая волна страха крупной дрожью прошла по телу и остановилась в области сердца.

Избегая смотреть в середину свитка на строки, состоящие из тарабарщины латинских транскрипций, Константин отложил пергамент в сторону, взял в руки наконечник копья и задумался.

…А в это время на Север, второстепенными старыми римскими дорогами, и новыми караванными тропами на Юг уходили посыльные, отправленные противниками реформ Константина. Свиток за время расшифровки, кроме криптографов, видели ещё два человека - старый одноглазый раб-сармат, менявший масло в светильниках префектуры имперского шпионажа, и нумидиец-мальчишка - мойщик полов и туалетов, имевший доступ в помещения префекта ночью. Копии пергамента были зашиты в лохмотья курьеров. Окрепшее за Дунаем королевство Готов пристально следило за усилением Византии. С секретами Константинополя не прочь была познакомиться и империя Сасанидов…

«Откуда, о боги, могли взяться среди моих личных ценностей этот кусок железа и свиток?» - император был в замешательстве.

Почему ему раньше не пришло в голову разобраться с архивами? Впрочем, завтра он даст указание писцу хроник рода Флавиев покопаться в хранилищах с документами. Может быть, там отыщутся следы, проливающие свет на неожиданно обретённые и, быть может, обладающие неведомой силой иудейские реликвии.

Они вели неторопливую беседу - император-язычник и христианский епископ:

- А не может это копьё быть оружием одного из солдат армянского легиона? Возможно, именно этим наконечником убита та самая римлянка-христианка в Армении? Странная давняя история, обросшая легендами, всегда вызывала много вопросов и сомнений. По-моему, она описана католикосом Армении Аристакесом. Царь армян Традт, якобы исцелённый своим везирем христианином Григорием, сделал учение Христа государственной религией армян. Хотелось бы знать, до или после обретения истинной веры произошли те события? – Константин сделал паузу, многозначительно подняв вверх указательный палец. – Только как этот наконечник мог попасть в мою сокровищницу?

Взмахом руки он отпустил раба, приводящего в порядок стол после трапезы.

- Как бы то ни было, царь Традт принял мудрое решение, приняв христианство… И очевидно, что по приказу царственного новоиспечённого христианина и по недостатку святынь была «обретена» эта сомнительная реликвия, которой поклоняются малограмотные горцы, уважающие только силу. Ты не напомнишь мне, как там всё было в Армении? – император вопросительно взглянул на собеседника.

Епископ Евсевий Никомедийский[37], вызванный Константином из ссылки, задумчиво накручивал на палец седую отросшую бороду.

- Если Император пожелает, я перескажу эту легенду в изложении Аристокеса. Память меня ещё не подводит.

- Вечер длинный, с делами Империи на сегодня покончено. Ну что же, изволь, - Константин поудобнее устроился на ложе перед столиком со сладостями и фруктами.

- Вот как всё было описано в приватном письме католикоса, – епископ уселся на низкую, обитую бархатом скамеечку у ног императора и начал повествование:

«…Труден путь на Север. Опасны старые дороги, построенные Римом. Извилисты и долги караванные тропы из Сирии и Палестины в обход Понтийских гор, вдоль Киликийского Тавра через знойную Каппадокию, неспокойную Эдессу, мятежную Антиохию, враждебную путникам Персию. Даже молитвами нелегко здесь нести откровения Господа. Но всё, что выдержал ученик Иисуса - Фаддей[38], неся слово Света, выдержали и они.

Аравия, Сирия, Месопотамия - всё позади. Голод, жара, дожди и сон под открытым небом - в прошлом. Камни и палки язычников остались далеко за краем земли. Никуда только не делись стёртые до крови пальцы и пятки ног. И болят рубцы от ударов хлыстом царя Великой Армении Традта. Но разве думали они, уходя из Рима, скрываясь от преследований трибуналий Императора Диоклетиана, что участь христиан в Вагаршапате[39], где проповедовал когда-то Фаддей, будет так же ужасна, как и в родных пределах Империи?

Разве думали они, что карие глаза, коралловые губы, шёлковая кожа одной из них - юной и весёлой Рипсиме - сведут с ума царя Армении, и он, после отказа красавицы стать его наложницей, прикажет своим телохранителям-римлянам предать христианок смерти[40]?

«О, господи! Лишь бы они не нашли нас, как нашли и казнили несчастную Гаяне с подругами, укрывшихся на окраине города у знакомых ассирийцев», - думали христианки.

Вольноотпущенницы прятались в южной части Вагаршапата в старом сарае, где милосердный каппадокиец-винодел предложил им в качестве убежища свою давильню винограда.

На улице слышались крики женщин и плач детей. Тяжёлые шаги солдат звучали всё ближе.

Рипсиме через щель в тонкой деревянной стене постройки со страхом смотрела, как легионеры обшаривают ближайшие дома. И вдруг, прямо напротив, близко, зрачок в зрачок она увидела глаз с красными прожилками сосудов.

- Эй! Сюда! Вот они где, христианские блудницы!

В сарай ввалились разгорячённые поисками солдаты.

Центурион, пропахший потом, кожей доспехов и чесноком, остановил товарищей.

- Черноглазая красотка в углу – моя, - легионер отстегнул мешавший ему меч и навалился сверху на дрожащую от страха девушку, разрывая на ней хламиду, ища слюнявым ртом приоткрытые губы. Рипсиме, чувствуя во рту его толстый горячий язык, от отвращения и ужаса стиснула зубы.

- А-а-а!

Громкий вопль римлянина, полный боли и злости, остановил возню товарищей с другими женщинами.

Солдаты, не поднимаясь с пола, оглянулись. Откушенный язык центуриона валялся на грязной соломе. Легионер грязными короткими пальцами растерянно щупал окровавленную пустую щель рта.

В бешенстве он быстро нагнулся, подобрал с земли оставленное кем-то из солдат короткое копьё и ударил несчастную девушку в сердце…».

Епископ, закончив повествование, вытер вспотевший лоб и вопросительно посмотрел на императора.

- История в духе небылиц о первых христовых мучениках, - Константин, терпеливо дослушав историю до конца, иронично улыбнулся. – И что, то копьё почитается армянами, как реликвия?

- Очевидно, мой император. Они даже начали возведение монастыря, названного «Гегардаванк», или Монастырь копья, а сам наконечник выдают за копьё, пронзившее тело Иисуса. – Евсевий суетливо перекрестился.

- Только у меня есть основания полагать, что реликвия, предназначенная монастырю, есть навершие посоха. Мне эту «святыню» показывали с большой торжественностью. Изгнание и ссылка тем и хороши, что можно посвятить время путешествиям. Сомнений своих я не показал, ведь местные прихожане христианской общины должны во что-то верить. Только железо наконечника – мягкое. По центру короткого широкого лезвия вырезан крест. Какой же крест может быть на копье римского легионера? Приписали бы этот посох личным вещам Андрея Первозванного, было бы ничем не хуже[41]. – Епископ замолчал, видя, что Константин обдумывает услышанное.

Император, заметив паузу в рассказе Евсевия, тут же спросил:

- А что ты скажешь насчёт наконечника, который я тебе показывал часом раньше?

- Благословен будь, император! Похоже, в твоих руках жертвенное оружие, принадлежавшее Юлию Цезарю. Ведь он был Великим понтификом Рима. Я что-то читал в хрониках периода Октавиана Августа о каком-то копье Цезаря, приносившего ему необыкновенную удачу и покровительство языческих богов. Но то, что это копьё, пронзившее тело Иисуса?.. Прости, не верю. Оно не похоже ни на один вид оружия, которое применяли римляне в Иудее и Египте. Слишком тонкая работа кузнечных дел мастера. Да и сталь очень высокого качества. Для легионов таких не делали. Это скорее редкий заказ редкому умельцу. Штучная работа. – Евсевий на минуту задумался и продолжал:

– Уж коли речь идёт о священных предметах для церквей Византии, позволь послать искусного, предприимчивого, не лишённого воображения человека в Иудею и Иерусалим. При известной ловкости и старании там найдётся не одна достойная столицы Восточной империи реликвия.

Константин кивнул, соглашаясь, улыбнулся и позвонил в колокольчик.

- Ты прав, епископ. А теперь - иди. Мне надо подумать.

***

О, терпеливый читатель! Нам с тобой пока рано думать о вечности. Оглянемся назад и окунёмся в прошлое. Быть может, уже этой ночью всадники в остроконечных шапках со свистом и криками сожгут жалкую лачугу бедного ассирийца или каппадокийца, жён их распнут на узких лавках и изнасилуют, а детей уведут с собой, чтобы воспитать из них новых воинов для новых набегов в будущем. Без содрогания и тоски о предстоящем времени без нас заглянем пока за стены Большого императорского дворца Константина. Не правда ли, это занятие более интересное, чем думать о будущей пустоте и ночи? Но… как странно! Всё знакомо и близко. Новообращённый христианин идёт с мечом на брата язычника. Сын, которого ещё совсем недавно отец целовал в розовые, пахнувшие молоком матери ладошки, составляет заговор против человека, семя которого подарило жестокому юноше жизнь. Время и жажда власти разрушают родственные связи, кровотоки, привязанность к близким, силу клеевых растворов, удерживающих камни фундаментов нравственных отношений и устои традиций. Иногда достаточно только звуков трубы, чтобы мощные стены дали трещину, зашатались и рухнули, погребая под своими обломками: династии и народы, города и храмы, реликвии и древнюю мудрость богов.

Вот и сейчас время глазами Флавия Валерия Аврелия Константина - Императора Восточной и Западной Римской империй - смотрело на Криспа, узника, прикованного цепями к стене в подвалах императорского дворца на холмах Византия. Допрос вёл лично император. В пыточной камере, кроме отца и сына, никого не было. Официальное обвинение было предъявлено Криспу на основании жалобы жены Константина Фаусты о попытке её изнасилования собственным чадом.

Но разговор без свидетелей шёл совершенно о другом.

- Где святыня, принадлежащая Империи? - голос императора срывался от гнева.

Упрямые глаза сына натолкнулись на суровый взгляд отца. После тяжёлого и долгого молчания прозвучал ответ.

- Она теперь моя. Я прочёл все свитки и собранные тобой доказательства о происхождении наконечника и его магической силе. Смирись, отец, отныне я его хозяин - и с этим ты ничего не поделаешь.

Крисп был так же необуздан в своих поступках, как его мать. Не было ещё такого желания, осуществления которого он не добился бы правдами или неправдами.

- Почему оно должно принадлежать только тебе и приносить к твоим ногам славу, новые земли, золото и женщин? - Крисп торопился и задыхался от возможности наконец-то высказать наболевшее своему царственному обвинителю. - Я тоже хочу строить города и храмы, покорять народы, иметь в наложницах знатных патрицианок и распутных жён царей-варваров. Я тоже хочу называться Великим, возводить высокие резные каменные арки и проходить под ними с триумфом в Риме, Никомедии, Аквилее, Александрии.

Крисп заговорил быстрее, срываясь на крик:

- Я бы убил тебя, отравил бы, подсыпав яд в вино. Но только - зачем?.. Ведь копьё теперь моё, и ты ничего мне не сделаешь. Покровительство богов на моей стороне.

- Где оно? - угрожающе, еле сдерживаясь, спросил Константин.

Крисп вместо ответа сплюнул отцу под ноги. Император с жалостью и гневом смотрел на сына.

- Ты жалок, мой мальчик... и глуп. Эта реликвия принадлежит Новому Риму - и никому больше. Она предназначена только для обретения славы и процветания Империи. Мне самому лично не нужно ничего. Утратив реликвию, мы утратим всё, чего добились за последнее время. Не в одной магии и молитвах здесь дело. Нельзя утратить силу духа и веру в достижение своих целей. Эта вещь создана не для крови, а для испытаний на мужество и твёрдость. Кто или что теперь укрепит меня и идущих вслед за мной? Враги Рима только и ждут нашей слабости, чтобы отомстить за века унижений и позора.

Крисп в душевном порыве до предела натянул цепи, которыми он был прикован к стене, и, не опуская глаз, тихо проговорил:

- Жалок ты, мой император. Не говори о слабости Рима. Со мной он будет ещё сильнее и могущественней. Посмотри на себя. Христиане, арабы, персы уже верёвки из тебя вьют. Не видать тебе больше копья! Оно – моё.

Звонкая пощёчина прервала словесный поток Криспа. Его голова дёрнулась в сторону. На щеке показалась кровь от пореза массивным перстнем Константина.

Проведённые обыски в комнатах Криспа, его любовниц, друзей и знакомых ничего не дали. Обыскивали каждого, выходящего за стены города. В большие корзины высыпали вещи из заплечных мешков путников. Горожанам оставляли только кошельки. Что искали - никто не знал. Но всё отобранное свозили в императорский дворец. Город глухо роптал, несмотря на ежедневные зрелища, скачки, состязания певцов и танцоров, раздачу хлеба. Но, по доносам шпионов, реликвия империи всё ещё находилась внутри страны. Один из рабов, прислуживающих в покоях Криспа, подслушал, как сын императора договаривался с неизвестным монахом о каком-то тайнике за стенами города. Но обыскать все здания, хранилища воды, усыпальницы, акведуки, церкви и храмы в окрестностях Царьграда не представлялось возможным. Признание христианства главенствующей религией на землях Византии и объявленная только что Константином свобода вероисповеданий не предполагали явного насилия, произвола мастеров сыска, описания имущества общин язычников и последователей Христа. Император не мог испытывать на прочность только что возведённый фундамент веры, на котором крепла империя. Он опасался новых бунтов и восстания черни.

Спустя неделю Крисп без лишней огласки был казнён. Его просто задушили в камере. Ещё через месяц жена Константина Фауста была найдена запертой в бане, где она задохнулась от жара. Константин хорошо помнил слова своего предка: «Жена Цезаря должна быть вне подозрений».

Глава 4

Мухаммед

630 г. н. э.

В старом, потрёпанном горячими ветрами и песком бедуинском шатре, поджав под себя скрещённые ноги, сидел человек лет пятидесяти пяти-шестидесяти. Смуглое лицо было изрезано глубокими морщинами, как будто кто-то острым кончиком кинжала водил по выдубленной солнцем коже. Таких линий было особенно много на высоком лбу, наполовину спрятанном под зелёным, умело свёрнутым ихрамом[42]. На низкой подставке в виде походного стола лежали толстые свитки бумажных полотен, заполненных куфической восточной вязью. Двое молодых людей в одинаковых халатах, высунув языки, то склонялись к подставке, то внимательно слушали своего учителя. Было видно, что над своим почерком они долго и упорно трудились. Продолговатые, овально правильной формы буквы и длинные горизонтальные линии придавали каллиграфическому письму особую значимость и витиеватость. Строки были идеально ровные, выполненные в смешанной технике стилей «дивани» и «наста лик»[43]. Под левой рукой учителя лежала только что законченная писцами страница, которую он внимательно рассматривал. Бумага казалась ему белой, как первый хлопок, собранный в долинах Семиречья, а текст писания - извилистой тропой, бегущей поперёк полосы полотна. Чистые, туго свёрнутые свитки были очень дорогими. Их привозили арабские купцы из далёкого Китая. Поэтому человек медленно, обдумывая каждое слово и отложив заполненный вязью рулон, продолжал диктовать свои откровения. Писцы аккуратно выводили букву за буквой, время от времени макая калам (тростниковое перо) в чернильницы, стоящие у колен. Откинутый в сторону полог шатра позволял ночному прохладному ветру беспрепятственно перебирать кончики страниц. Он сворачивал отдельные листы в трубочки, мешая ученикам писать. За толстой тканью шатра слышалось близкое ржание коней, лязг оружия, приглушённая гортанная речь. Прямо напротив входа в палатку на расстоянии двух полётов стрелы виднелась крепость, освещённая огнями факелов и кострами с невысоких башен. Это была Мекка.

Та самая языческая Мекка идолопоклонников, которая отвергла учителя несколько лет назад, которая выгнала его за стены города в пустыню без капли воды, та жестокая Мекка, которая смеялась над ним и кидала вслед камни, провожая насмешками и свистом после его проповедей с холма Ас-Сада. Та грубая Мекка, выливавшая помои и нечистоты у порога его дома.

Человек горько покачал головой. Он помнил, как после его пламенных речей перед племенами курашитов противники учения кричали ему в лицо:

- Если ты пророк и с тобой разговаривает Бог - сотвори какое-нибудь чудо. Иисус в Иерусалиме воскрешал мёртвых, ходил по воде, кормил голодных обильной пищей. Дай нам манны небесной, найди воду, преврати пустыню в цветущий сад - и тогда мы поверим тебе.

После всех унижений и позора он бежал с горсткой учеников и сторонников в Ясриб, где нашёл землю обетованную, где люди превратились для него в камни, из которых он возводил здание Ислама во славу единого Бога.

И вот теперь он стоит перед городом стыда и разочарований с десятитысячной армией Медины [44]и не сегодня, так завтра возьмёт Мекку, потому что его учение и придуманные им законы оказались ближе простым бедным людям: водоносам, каменщикам, оружейникам, горшечникам, погонщикам верблюдов, крестьянам всех арабских племён и даже вождям, занятым постоянными междоусобицами и борьбой за власть.

Мог ли он когда-нибудь представить себе, что ему, потерявшему отца ещё до своего рождения, а спустя шесть лет и мать, выпадет такая судьба. Если бы не дядя Абу Талиб, пристроивший мальчишку в услужение купцу, водившему караваны из Мекки в Дамаск, Александрию, Иерусалим и дальше в Византию, кто знает, был ли бы он сейчас тем, кем стал. И если бы не его дед – Абд Аль-Муталлиб - разве знал бы он язык иудеев и греков, помнил бы библейские легенды насара (христиан), рассказанные ему дедом, разве принял бы всей душой религию Ханифов[45]? Если бы не суровая школа проводников и погонщиков верблюдов, разве увидел бы он мир, принял бы близко к сердцу беды и несчастья, выпавшие на долю его народа по злой воле Византии, всё дальше и дальше продвигавшей свои границы на Восток и Юг Аравии? Долгими холодными ночами на стоянках в пустыне и на караванных тропах, ведущих на Запад и Север, он физически чувствовал угрозу для жителей оазисов от высокомерных, жадных, воинственных и беспощадных ромеев. Если им не противостоять, эти греки, римляне, армяне, иудеи, галлы и готы, объединённые в мощную силу единой религией и верой в Иисуса, все эти люди в скором времени завоюют весь мир. Византия, унаследовав от Рима хитрость и коварство, учтя прошлые ошибки, но не признав сокрушительных поражений от северных варваров, извлекла уроки и приняла единственно верное решение - сохранить империю в новых условиях на новых религиозных принципах и законах. Они теперь называли варварами всех, кто молился своим многочисленным богам, завещанным предками. Пустыня, ещё не завоёванная окончательно христианами, уже сейчас платила дань Византии лошадьми, верблюдами, воинами, женщинами, врачами, древними знаниями и мудростью арабского мира. Каждый год на родину возвращается всё меньше мужчин, сложивших головы далеко на Севере.

Он хорошо изучил психологию людей Востока и Запада.

Противостоять христианству можно было только на пути отказа от идолопоклонства, приняв единую, такую же мощную по воздействию на людей религию.

Человек в шатре невольно усмехнулся. Он не отрицал и не опровергал уже ходящие по пустыне легенды о самом себе.

Все эти сказки о мальчике, родившемся однажды ночью в Мекке, когда звёзды светили так ярко, что ночь превратилась в день, когда два ангела спустились на землю, разъяли грудь новорожденному, вынули сердце, унесли в горы Кавказа, долго омывали в снегу, пока оно не засияло, как кристалл, и затем снова вернули его на место. Все эти небылицы нравились ему самому. Пусть будут.

Пусть живут эти мифы. Они только укрепят веру людей в его новое учение о едином боге, защищающем своим покровительством любой без исключения народ на бескрайних просторах Аравии. Учению пока не хватает реликвий. Но это - вопрос времени, правильных решений и денег...

Человек ещё раз внимательно прослушал со слов ученика написанную до конца страницу. Последние несколько строк ему не понравились, и он приказал зачеркнуть половину листа. Он выдал писцу новый чистый свиток бумаги и стал диктовать заново:

«… Бог не имеет ничего общего с человеком.

Бог - вне пространства и времени. Он создал и бесконечное множество миров, и бесчисленное множество наделенных разумом существ, одним из которых является человек. Связь человека с Богом односторонняя: человек зависит от Бога, а Бог нисколько не зависит от человека; своим поведением, своими поступками и словами человек не может оказать никакого влияния на Бога.

Хорошо то, что предписано Богом; плохо то, что запрещено Богом... Вне Бога нет ни добра, ни зла.

Бог добр и милосерден не потому, что он "должен", "обязан" быть непременно добрым и милосердным; доброта и милосердие - Его изначальные свойства, вытекающие из отношения Творца к сотворенному миру.

Человек должен стремиться к добру и избегать зла, потому что такова воля Бога, и не забывать, что за каждый свой поступок и каждое движение души он будет судим по всей строгости, без всяких скидок на предопределение так, как будто в любой жизненной ситуации от него, и только от него, зависит выбор поведения».

Неторопливо перевёрнутый лист, заполненный новыми строками, опустился белой птицей на стопку других.

«… О, Господи! Даруй мне любовь к Тебе, даруй мне любовь к тем, кого Ты любишь; сделай так, чтобы я мог исполнить дела, заслуживающие Твоей любви; сделай так, чтобы любовь к Тебе была мне дороже меня самого, дороже семьи моей и богатства!

О, Господи! Молю Тебя о твёрдости в вере и о готовности Твоей приобрести милость в глазах Твоих, и подобающим образом чтить Тебя; молю тебя еще, чтобы Ты дал мне сердце невинное, отвращающее от порока, и правдивый язык.

И молю Тебя еще, чтобы Ты дал мне то, что ты признаешь добродетелью, оградив от того, что Ты признаешь пороком, и чтобы Ты простил мне те прегрешения, которые Ты знаешь»[46]

Откинувшись на мягкие подушки, человек в зелёном ихраме на несколько минут задумался и продолжил свою неторопливую речь:

«…Вы не войдете в царство Божье, пока не будете иметь веры, и вы не исполнитесь веры до тех пор, пока не будете любить друг друга.

К родителям - благодеяние. Если достигнет у тебя старости один из них или оба, то не говори им “Тьфу!” и не кричи на них, а говори им слово благородное.

Рабство не отменяется, но мусульманин не может быть рабом мусульманина. Если ты верующий и твой раб принял Ислам, то ты должен немедленно и без всякого выкупа освободить своего брата. Но даже если раб не мусульманин, то и тогда отпустить его на волю - дело богоугодное и похвальное, потому что все люди - братья, в том числе и те из них, до которых пока, по их душевной слепоте и в соответствии с помыслом Бога, голос истинной веры ещё не дошел.

Ваши слуги - это ваши братья, которых Бог поставил под вашу власть. Всякий, кто является господином своего брата, должен давать ему есть то, что он ест сам, и одевать его так же, как он одевается сам. Не заставляйте ваших слуг делать непосильную работу, а если это случится - помогите им. Отдавайте работнику плату его прежде, чем высохнет его пот».

Писчая краска быстро высыхала под жарким ветром, проникающим внутрь палатки.

«…Тот не "очищает" себя, кто не проникнется постоянным стремлением помочь ближнему, сделать ему добро, и в первую очередь прийти к нему на помощь, если он беден. Поэтому каждый верующий должен постоянно творить милостыню, что для зажиточных означает отдавать часть своего имущества в пользу бедняков и неимущих, накормить голодного, напоить жаждущего. Избегайте подмечать и осуждать в людях недостатки, особенно такие, какие есть в вас самих, так как подобный критицизм основан на гордыне, на желании приукрасить себя и оправдать, и это очень плохо, так как "истинная скромность - источник всех добродетелей".

Когда вы видите человека, одаренного более вас богатством или красотой, тогда подумайте о людях, одаренных менее вас.

Каждый должен руководствоваться старым, давно известным принципом: желай брату своему того же, чего пожелал бы самому себе.

Основное требование - говорить истину, быть правдивым. Такие речи полезны и тому, кто их ведёт, и тому, кто слушает. Быть правдивым - не значит во всех случаях, в глаза и за глаза, говорить прописные истины: не всякая правда полезна, об ином следует и умолчать, особенно если правда касается других.

Не злословь никого. И если кто-нибудь станет злословить тебя и выставлять на вид пороки, которые он знает в тебе, не разоблачай пороков, какие ты знаешь в нем. Недостойно позорить чью-либо честь; недостойно проклинать кого-либо; недостойно всякое пустословие.

Будьте братьями, рабы Аллаха. Он повелел вам: мусульманин - брат мусульманина, он не притесняет его, не оставляет без своей помощи и не презирает его.

О, мусульмане, если я ударил кого-нибудь из вас - вот спина моя, пусть и он ударит меня! Если кто-нибудь обижен мною - пусть он воздаст мне обидой за обиду! Если я похитил чье-нибудь добро - пусть отнимет его у меня обратно. Не бойтесь навлечь на себя мой гнев - зло не в моей природе...» [47]

...Рассвет окрасил песок в цвета крови. С барханов было видно, как за невысокими стенами Мекки изумрудным светом из ночной темноты всплывали сады. От ворот крепости в стан осаждающих мчался всадник. Отовсюду вслед ему понеслись крики восторга и ликования. У самого шатра перед лицом человека в зелёном тюрбане воин соскочил с коня, упал на колени и крикнул:

- Ворота открыты! Мекка сдаётся тебе, о, Мухаммед.

Человек бросил на землю сухую веточку камыша, которой он обмахивался, свернул в тугую трубку свитки бумаг, в которые вложил больше двадцати лет непрерывного служения и раздумий, погладил рукой куфические кружева надписи титульного листа. Там чёрной краской было выведено более толстым пером - «Коран»[48].

Дело всей его жизни находилось в этих свитках. Теперь с последними поправками можно отдать переписчикам и отправлять эмиссаров в Персию, Египет, к восточным соседям Византии - туркам-сельджукам.

Человек вышел из шатра, поднял руки вверх и громко крикнул:

- Слава Аллаху!

- Слава Аллаху, - подхватила пустыня.

Всадника, прискакавшего с известием о победе над неверными, звали Зайд[49] Он стоял рядом с Мухаммедом и прижимал к груди свой талисман. Сокровище рода скрывалось в небольшом, пропахшем потом мешочке, висящем на кожаном ремешке под халатом. Оно досталось ему от отца, а тому от деда, прадеда, целой вереницы ушедших в небытие кочевников, купцов, воинов.

Он восторгался мудростью Мухаммеда. Он восторгался даже его коварством, подсказывающим пророку, как избежать ответной угрозы и кровной мести племённых вождей. Именно он, Зайд, передавал услышанную пророком волю Аллаха новообращённым в ислам родственникам языческих эмиров[50]. После этого человек тихо умирал от яда или от меча троюродного брата, кинжала пятого племянника собственной жены или от ножа нелюбимого внука.

Цель – предполагала выбор. Пророк выбирал тихое семейное разбирательство без всяких последствий и неприятностей для жителей пустыни. Без кровавых междоусобиц, без воинственной ненависти сторонников старых языческих традиций, без кровавых стычек за каждый маленький оазис с единственным пересохшим колодцем среди чахлых пальм. Именно Зайд был мечом пророка и тайно носил то самое железо Иерусалима, окроплённое кровью иудейского безумца. Зайд и сам не знал, зачем он разрезал реликвию пополам. Одна её часть, скрытая под халатом, покалывала ему шею и грудь, отводя яды, мечи и стрелы, вторая совсем недавно была прокована вместе со сталью Дамаска в лезвие, которое потомок караванщика Хасана время от времени пытался подарить пророку. Но учитель всё время отклонял попытки подарить ему это совершенное творение неизвестного кузнеца.

Велик Аллах, и слово его, произнесённое устами Мухаммеда, есть закон для Зайда, ибо говорит учитель: «Зачем мне меч, когда моё оружие – вы, мои ученики; зачем мне щит, если ваши груди защищают меня от стрел и стали язычников? Зачем мне панцирные латы, если у меня есть перо, если у меня есть бумага, если у меня есть слово Аллаха - лучшее средство защиты и нападения. Зачем мне золото, если все богатства мира вскоре будут лежать у ног правоверных мусульман?”

Зайд вытер пот с усталого запылённого лба и пошёл вслед за учителем к открытым воротам города. На боку у воина в простых кожаных ножнах висел меч, от которого отказался пророк.

Часть 2

Глава 1

Находки

1094 г.

Блюститель Святого престола ещё раз перечитал многочисленные письма византийского императора Алексея Комнина. В каждой строке, завуалированной пустым красноречием и витиеватостью, были скрыты тревога и просьба о помощи. Несладко приходилось Византии в её границах, сжимаемых, как клещами, турками-сельджуками с Востока и бандами кочевников-арабов с Юга. Алексей в обмен на военную помощь обещал корабли и продовольствие, оружие и проводников. Он даже скрыто намекал на объединение Восточной и Западной церквей под духовной властью римских пап.

Урбан II - в миру Эд де Шатийон - не зря учился у самого Бруно Кёльнского в монастыре Гранд Шартрёз, этой колыбели картезианцев. Он обладал острым умом и предприимчивостью купца. Вот и сейчас он додумывал и мысленно перебирал все детали своего гениального, как он считал, плана. Заполучить духовную власть над Византией, да ещё приобрести обширные земли и новых обращённых в Палестине и Иудее – это ли не цель? Великолепная картина, как мозаика из разноцветных стёкол и камушков, складывалась перед его внутренним взором. Если этот план претворить в жизнь - он убьёт сразу двух или даже трёх куропаток. Кроме укрепления своей власти на Востоке, он усилит влияние римской церкви на Западе. Направит разрушительную энергию феодальных междоусобиц из Европы в пустыню Аравии, уберёт нищий сброд - разорившихся крестьян, воров и убийц - с христианских земель и направит эти банды несокрушимой, фанатичной и голодной армией через Византию на Святые земли. Он даст им путеводную звезду и цель – освобождение Гроба Господня от неверных. Ради этого стоит потрудиться не только ему, но и юродивым, блаженным сумасшедшим приживалам, нашедшим приют в разорённых монастырях, нищим баронам, незаконнорожденным, претендующим на наследство дворянам и наёмникам-искателям приключений. Ещё бы неплохо мобилизовать всех бродячих проповедников и монахов-бездельников, отъедавших щёки на монастырских хлебах. Пусть их ненависть к достатку и роскоши, честолюбие и корявое красноречие сплотит весь плебс от Рейна до Сены. Он перевёл взгляд со свитка на человека, сидящего перед ним.

«Как он невзрачен, этот монах-отшельник. Но зато как злобно горят его глаза!»

На столе Урбана уже лежал пергамент со всеми необходимыми сведениями об этом щуплом, невысокого роста человечке. Самовлюблён и обидчив, как все люди небольшого роста. Достаточно умён. Велеречив и обладает способностью привлечь внимание к себе пламенными проповедями. Именно такие люди нужны для претворения его плана.

- Тебя зовут Пётр, сын мой?

Монах кивнул:

- Моё имя Бартоломео. Некоторые зовут меня Пётр Пустынник - зовите меня этим прозвищем, святой отец.

- Пусть будет по-твоему. У Святого престола к тебе есть дело. – Папа, делая многозначительные паузы тихим, но уверенным голосом, обращая внимание монаха на важные детали, изложил свой план освобождения Святых мест от язычников. Глаза фанатика загорелись огнём честолюбия и жажды власти над толпой.

- Иди, сын мой, и помни: Святая церковь не забудет твоих трудов. Ты призван Господом нести крест Господень в земли нечестивых. Правом, данным мне Иисусом, отпускаю все грехи твои в прошлом и будущем. Отныне на тебя смотрит Бог, за тобой пойдёт его заблудшее стадо, все эти неприкаянные грешники, переполняющие города своими нечестивыми делами и наглым попрошайничеством. В тебе они должны увидеть духовного пастыря, поведущего армию Господа на Иерусалим. – Папа подал Петру руку в тонкой белой перчатке. Пустынник покосился на грязное пятно, оставшеееся от поцелуев множества уст, прикасавшихся к руке блюстителя Святого престола с самого утра, и клюнул испачканное место носом.

Двумя днями позже Пётр стоял перед огромной толпой на центральной площади Руана. Он смотрел на нищих, прикрывающих рваным тряпьём свои худые тела в струпьях и язвах, на разорившихся крестьян, на мелких воришек, шарящих по карманам зевак, на разбойников с большой дороги и безработных ремесленников, раззявивших в криках рты, на монахов, бросивших монастыри и спокойную жизнь в затворничестве. Все они сливались в огромную сотрясавшую воздух массу, грозящую небу сжатыми кулаками и палками. А он, избранник Господа, проповедовал им и направлял это быдло, как овец, на путь истинный:

- Бросайте поля, посевы и земли, бросайте имения и дома, оставьте разбои и грабежи, воровство и попрошайничество. Вас призывает Господь в многострадальную Палестину. Ангелы гнева зовут вас своими трубами к гробу Господа нашего. Прощаются вам все грехи ваши, все долги и неуплаченные подати сеньорам. Отныне один крест вам защита и указующий перст на Восток. Ваше имущество, жёны и дети отныне - под покровительством церкви. Идите за мной, и вы искупите все прегрешения ваши в бою с неверными. Нет для вас иного пути, нет для вас иного дела, пока Гроб Господень и Палестина в руках нечестивых агарян. Короли и пророки, святые мученики и рыцари давно минувших времён переворачиваются в гробах, покидают свои могилы, чтобы встать впереди вас рядом со мной. Само небо покровительствует нам! – Пётр простёр руки вверх.

На Востоке плотным ажурным ковром расцветали кроваво-красные облака. Прямо над головами нищего воинства встало видение. Комета в виде меча опускалась на белый, медленно уносимый западным ветром призрачный город, обнесённый стеной и высокими башнями, на одной из которых чётко был виден полумесяц. Толпа ахнула в едином порыве.

В первые дни апреля 1095 года все дороги Европы были заполнены толпами крестьян, вооружённых вилами и косами, отрядами рыцарей и солдат, повозками с утварью и нехитрым скарбом. Вьючные мулы, нагруженные палатками, лоскутными одеялами и котлами, тонули в грязи. Отовсюду слышались звуки рожков, свирелей и труб, пение гимнов и псалмов. Чаще всего слышались возгласы «Аллилуйя!» и «Этого желает Иисус». Сам Пётр Пустынник в шерстяной рясе, плаще с капюшоном, в сандалиях на босу ногу ехал во главе армии оборванцев и нищего сброда на муле, подаренном ему рыцарем Готье Неимущим. Авангард войска состоял всего из восьми всадников под началом самого Готье и имел хоть какое-то представление о дисциплине и воинском искусстве. Остальная толпа промышляла воровством, грабежами и собиранием милостыни в селениях и городах на всём протяжении пути до гаваней Греции и Византии. После долгого изнурительного похода, стычек и драк за воду и еду, сено и женщин, после болезней и смертей, христово воинство наконец добралось до моря.

Поредевшее на марше войско крестоносцев собралось на европейском берегу в окрестностях Константинополя. В отсутствие опытных командиров многие из крестьян, нищих и монахов не выдержали тягот пути и остались лежать в безымянных могилах на обочинах дороги. Остатки армии присоединялись к отрядам из Германии, стекавшимся к берегам Босфора, и разбивали лагеря под стенами Царьграда. Участились грабежи византийских предместий. Несколько вилл, дворцов и церквей уже были сожжены. Казалось, что весь этот сброд обосновался в виду Константинополя навсегда. Наконец, после долгих переговоров с предводителями крестоносцев, император Алексей Комнин заставил их перейти на другую сторону пролива, и первая же серьёзная стычка у маленькой крепости Никея закончилась для христиан поражением. Рыцарь Готье, который был достоин предводительствовать лучшими воинами, пал, сраженный семью стрелами.

Жарко и душно антиохийское лето. Войска графа Тулузского передвигались маршами по 6-8 лье в сутки, выбирая время между заходом солнца и полуночью, между часом рассвета и девятью часами утра. Днём искали оазисы и небольшие рощи низкорослых пальм и синдианов[51]. Выставляли на прилегающих холмах караулы, опасаясь сельджукских лучников, чинили оружие, упряжь, дремали, ели, менялись добычей, молились, сходили с ума от жары и умирали от плохой пищи и воды. Ночью было немного легче. Внутри временного лагеря можно было лежать на песке, дрожать от холода, смотреть на близкие звёзды и спать. Правда, сны были такие же тяжёлые, как дневная жара, как песок, проникающий под сильными порывами ветра в нос и горло, как томительное ожидание близких битв за Иерусалим.

Простак Бартоломео, как его звали пехотинцы Тулузы, крестьянин из Прованса, оставивший тяжёлую работу на маленьком наделе земли жене и детям ради военной службы, а почётную службу - ради отшельничества в заброшенном монастрые, а покаяние - ради освобождения Гроба Господня, метался в бреду. Он был болен, как и многие в крестоносном войске. Его простуженные лёгкие с трудом вдыхали зловонный воздух лагеря. Сильные судороги в области живота выворачивали его наизнанку. Ему снились сны, сводящие его с ума. Он рассказывал о них товарищам, но они только смеялись в ответ, подтрунивая над Простаком. Тот уходил в пустыню, ложился среди верблюжьих колючек и ждал следующих снов. Солдаты, забывая о его кличке Простак, вспомнили, что раньше звали его Петром Пустынником. Вот и этой ночью Бартоломео проснулся в поту, ослабленный сонной рвотой и коликами в желудке. Простак встал на ослабевшие, опухшие ноги и пошёл искать священника. Первый увиденный им лысый монах стоял на коленях среди небольшой кучки людей и читал молитву по умершему этой ночью солдату. Опустившись рядом на землю и помолившись за упокой души худого малорослого крестьянина, совсем мальчишки, бывший монах попросил исповеди у святого отца. Тот, проследив, чтобы солдаты закопали поглубже в песок тело погибшего во славу Господа, повернулся к Бартоломео.

- Говори, сын мой, да пребудет с тобой милость Господа нашего Иисуса Христа, - священник накрыл голову Простака своей грязной вонючей рясой.

- Прости мне грехи святой отец, хочу признаться в сводящем меня с ума навязчивом сне. Быть может, дьявол меня искушает, готовя к смерти, и грозит мне копьём, поразившим Иисуса.

И отставной проповедник, в недавнем прошлом духовный вождь крестоносного воинства, рассказал священнику, как уже седьмую ночь подряд ему снится человек и ведёт его за собой, указывая место в песке.

- Рой вот здесь у самых ног моих, и ты обрящешь любовь и покровительство Иисуса…- Бартоломео сдёрнул рясу с головы и больно схватил руку исповедника.

- Я видел копье, отче. Я видел железо. Через песок, под землёй. Оно было чёрным от крови.

Испуганные криками монаха, лежащие вокруг солдаты вскочили.

- Опять этот Пустынник за своё! Отче, отпусти ему грехи поскорее - и пусть идёт себе с миром куда подальше.

Но монах подумал, помолчал, взял Простака за руку и повёл к палаткам рыцарей.

- Следуй за мной, сын мой, расскажешь о своих видениях канонику графа Тулузского. Он известен своим терпением и святостью. - Они подошли к стоящим на холме шатрам рыцарства, перешагивая через лежащих солдат, мешки, котлы, оружие, обходя лошадей.

Только через три дня священнику походной церкви графа удалось уговорить рыцарей выслушать сонный бред Бартоломео.

- Как тебя зовут, солдат? - Один из влиятельных командиров крестоносцев Раймунд де Сен-Жиль, граф Тулузы, в белой сорочке, казавшейся бронзовой при свете факела, привязанного к алебарде, с усмешкой смотрел на Простака.

- Пётр, Ваша милость, - бывший монах стоял в тени, боясь подойти ближе к скорому на расправу графу.

- Пётр Бартоломео, - повторил он, подхватывая кожаный шлем, сбитый с его головы рукой какого-то слуги, проходящего мимо с вином для графа.

- Ну и где оно, это твоё копьё? – Граф взял бокал из рук оруженосца, понюхал вино и, сморщившись, отставил его в сторону.

- Оно не моё. Это железо - Иисусово, и лежит оно на тропе святости, - на лице больного бедняги выступили крупные капли пота.

- Говори толком, а не то прикажу слугам выпороть тебя плетьми, - граф закипал гневом.

Пётр уже сам был не рад своей смелости. Он не знал, что ответить графу, не покривив против истины видений. После минутного замешательства, когда рыцарь, теряя терпение, казалось, вот-вот прикажет вытолкать дурака взашей, он вспомнил, что самым ближайшим местом, где им предстояло соединиться с передовыми отрядами Боэмунда - князя Торентского - был городок Тиверия. О нём говорили вчера пехотные командиры Тулузы.

- По дороге в Иерусалим, в песке у стен Тиверии, сто локтей от Северных ворот, - выпалил он облегчённо.

Слова Петра озадачили графа. Раймунд де Сен-Жиль был истовым христианином и верил в святые реликвии. А Пустынник, заметив замешательство графа и осмелев, продолжал бормотать, погружаясь всё больше в свои фантазии.

- Только сказано мне: «Копать нужно ровно в полдень, помолясь Святому апостолу Петру». Ангелы, приходящие ко мне почти каждую ночь, напророчествовали, что копьё принесёт удачу христову воинству и поразит нечестивых ударами небесной молнии. Что Иерусалим падёт к ногам Вашей милости от звуков труб, зовущих рыцарей на приступ, как пал когда-то греховный языческий Иерихон. – Пётр всё больше входил в раж и проповедовал с подвыванием и дрожью в голосе.

К удивлению графа, вопреки постоянным грубым шуткам и насмешкам герцога Нормандского, скептическому веселью Готфрида Бульонского[52], через месяц у ворот Тиверии, взятой без боя, после того, как солдаты перекопали целую гору песка, ржавый наконечник копья, похожий на вытянутый ромб простой нормандской пики, был найден.

Раймунд Сен-Жиль покачал головой, кинул несколько монет Простаку и, несмотря на скепсис и недоверие рыцарской знати, спрятал копьё в своём походном сундуке.

Солдаты, хлопая Петра по плечу, шутили:

- Вот это нюх! Слушай, парень, может, ты щит и меч короля Артура найдёшь?

Но, к удивлению многих, после поражений, понесённых христианами в последнее время, турецкие крепости стали сдаваться одна за другой.

15 июля 1099 года после штурма объединёнными отрядами крестоносцев Иерусалим был взят христианами первый раз. К утру 16 июля после кровопролитной резни практически всё население Иерусалима - мусульмане, евреи, немногочисленные христиане - были перебиты во славу Иисуса Христа.

Граф Роже де Фуа и арьежский рыцарь Гильом Паутвен первыми ворвались в небольшую ротонду, зажатую между несколькими часовнями поменьше, лавками торговцев и тесными улочками с уходящими вниз каменными ступенями. Потные и грязные, испачканные кровью, разгорячённые штурмом и сопротивлением мусульманских копейщиков в Гефсиманских садах, они не сразу заметили Гроб Господень[53]. Граф де Фуа ошеломлённо смотрел на небольшую пещеру в каменной стене. С правой стороны в грязно-жёлтой породе было высечено ложе.

- Неужели? - Гильом рукавом кольчужной рубахи смёл с потрескавшейся и выщербленной известняковой плиты, кое-где прикрытой плитами мраморной облицовки, пыль и мелкие камни.

- Сюда! - громко крикнул он. Эхо взлетело под сводами часовни и вспугнуло голубей в нише стены. Две птицы взлетели вверх, завораживая людей частым взмахом белых крыльев, почти прозрачных в свете солнца, струящегося сквозь узкие окна под куполом постройки.

- Тише, - благоговейно сказал де Фуа, подходя к гробнице и становясь на колени. Он снял шлем, отбросил его в сторону и припал грудью к холодному камню. Гильом, воткнув свой меч в землю, тяжело опустился рядом. Несколько мгновений прошло в полной тишине. За стенами часовни ещё кипел бой, но крики и звон мечей уже затихали, теряясь в узких улицах Иерусалима. Наконец граф встал и обвёл глазами стены и свод часовни.

- До сих пор не верю, что мы это сделали.

- Господь вёл нас всё это время, - ответил Гильом. Он поднялся, отошёл в угол и сел на низкую скамью, вытирая с лица пот. – Здесь в точности всё так, как описывали паломники. Только ведь лгали бенедиктинцы - часовня не разрушена сарацинами, и ложе успения Господа в целости и сохранности. Византийцы умели строить.

Граф обвёл глазами часовню. В небольшом помещении усыпальницы было достаточно светло, чтобы рассмотреть несколько фресок из жизни Иисуса, пустые без масла погасшие светильники, несколько тесных приделов.

- Я не думал, что здесь всё будет так скромно и просто.- Де Фуа обошёл по периметру ротонду, касаясь рукой стен.

- Не то, что у нас во Франции, где всё кричит о роскоши и гордыни князей церкви, - закончил за графа Гильом и поднялся. Зацепившись ногой за камень, незамеченный им на полу, рыцарь споткнулся и, гремя доспехами, стал падать вперёд. Нелепо взмахнув руками, всей тяжестью стокилограммового, закованного в железо тела, он рухнул на некое подобие алтаря. Каменная тумба не выдержала такого напора и чуть сдвинулась по кругу на своей невидимой оси.

- Дьявол! - не сдержал ругательства Паутвен и перевернулся на бок. Он стал подниматься, но вдруг застыл с разинутым ртом. Ни слова не говоря, он вдруг протянул руку и показал на стену. Де Фуа оглянулся и увидел, что один из камней в изголовье ложа немного вышел из сети трещин и чуть повернулся влево. Песок тонкой струйкой сыпался вниз, расширяя узкий паз. Граф быстро нагнулся, пролез в нишу, достал из ножен кинжал и поддел камень. Не рассчитав усилий, он слишком сильно навалился на рукоятку плечом, и лезвие сломалось с оглушительным звоном.

- Хватит лежать, - граф обернулся к Гильому. - Ну-ка, давай вместе.

Паутвен, кряхтя, поднялся, протиснулся в узкую и низкую усыпальницу. Царапая друг друга латами и толкаясь, рыцари начали работать мечами.

Камень вывалился наружу и упал на пол, подняв облако пыли. В открывшемся проёме лежал старый медный кувшин.

- А я-то думал, здесь тайник с пожертвованиями. Золото, ну, на худой конец - серебро, - Гильом озадаченно потёр свежую ссадину на лбу.

- И что? - задумчиво, отрешённо спросил де Фуа.

- Как что? Добыча! Господь ведь должен вознаградить нас за труды ратные, - веско ответил барон.

- Ну и дурак же вы, мессир Паутвен, - глаза графа сверкнули яростью. - Ты забыл, где находишься? Опомнись!

- Прости, Господи! - спохватился арьежский рыцарь и стал торопливо креститься. - Не подумал в ослеплении алчностью. Всё грехи наши виноваты. Тьфу ты! Вот и крест – причину страстей господних - на себя возложил в забывчивости. - Простодушный барон - альбигоец в душе - снова упал на колени.

Роже де Фуа тем временем вертел в руках кувшин, поднося его к глазам и так, и этак.

- Смотри! Запечатан каким-то белым металлом. Наша сталь даже не оставляет на нём царапин, - граф ковырял обломком кинжала в горлышке сосуда. - Постой-ка, здесь есть какие-то буквы. Надпись сделана то ли на арабском, то ли ещё на каком-то незнакомом языке. Может, на иудейском? Что скажешь?

- Я бы поймал какого-нибудь живого иудея и дал бы ему взглянуть, - ответил Гильом.

В это время послышался шум и звон оружия. Толпой, обезумевшей от радости, в часовню вваливались хмельные от победного штурма солдаты. Сталкиваясь доспехами и тесня друг друга, они с восторженными криками обступили Гроб Господень. Спустя несколько мгновений крики сменились благоговейным молчанием и молитвами.

Роже де Фуа, оттеснённый в самый угол ротонды плотной стеной рыцарей, сунул кувшин в свой шлем, взял его под мышку и, кивнув Паутвену, стал пробираться к выходу.

- Пошли! Пошли скорей отсюда. Сейчас начнётся! Подъедут Бодуэн Тарентский, Роберт Фландрский, Готфрид Бульонский, другие командиры, пажи, священники. Начнут свои речи и проповеди с крестами и молитвами. Это не для нас! – Граф, схватив барона за рукав, вытащил его из часовни и повёл вниз по боковой улочке к центру города. Навстречу им попался знакомый тирольский рыцарь Эрнгард де Меро. Он ругался вслух, как деревенский кузнец, и срывал с дверей ограбленных крестоносцами лавок и домов щиты, копейные значки и железные перчатки с гербами их владельцев.

- Корыстолюбцы! - вопил он на всю улицу. – Разбойники! Креста на вас нет!

Увидев Паутвена и де Фуа, он замолчал и уставился на кувшин, блеснувший своим медным боком из-под плаща графа Роже.

- И вы туда же!

Гильом Паутвен схватился было за меч, но граф остановил его.

- Это совсем не то, что ты думаешь, - тихо сказал де Фуа и почему-то покраснел. - Мы не грабим, мы… - но рыцарь из Эрля прервал его:

- Да знаю я вас! Эх, вы, крестоносцы! – Де Меро тяжело вздохнул, огляделся вокруг, огорчённо махнул рукой и пошёл дальше, приволакивая задетую стрелой правую ногу.

Паутвен хотел что-то крикнуть ему вслед, но Роже решительно подтолкнул своего товарища в спину, заставляя двинуться дальше.

Через два квартала рыцари остановились и огляделись. В этом районе Иерусалима уже побывали христиане. Ворота и калитки многих домов были взломаны. В переулках бродили оруженосцы, добивая раненых защитников города. В одной из разграбленных харчевен над трупами родственников сидел старый иудей. Гильом толкнул в бок своего товарища и показал глазами на находку - кувшин. Граф понимающе кивнул, и они направились к старику. Рыцари опустились на колени возле несчастного, и Паутвен в показном сочувствии склонил голову перед погибшими. Граф, в свою очередь, похлопал иудея по плечу.

- Что поделаешь, война, - произнёс Роже на латыни и взял старика за шиворот.

- Прочти, что здесь написано, - рыцарь сунул под нос иудею горлышко медного кувшина.

Хозяин разграбленного и осквернённого многими смертями дома непонимающе поднял глаза на графа. Тот ещё раз встряхнул старика. Иудей отрешённо перевёл взгляд на странный сосуд и через несколько мгновений стал беззвучно шевелить губами. Лицо его вытянулось, зрачки расширились. Он весь подобрался, выхватил кувшин из рук рыцаря, вскочил на ноги и пустился наутёк.

Первым опомнился Гильом. Выхватив свой кинжал, он пустил его вдогонку иудею. Лезвие, сверкнув на солнце белой молнией, вошло старику под левую лопатку. Ноги беглеца подогнулись, и он упал, захлёбываясь стонами и хрипом. Рыцари подскочили к нему. Граф вырвал кувшин из крепко сцепленных ладоней иудея и опустился на колено.

- Что здесь написано? - закричал он, приподняв голову старика и не обращая внимания на кровь, пачкавшую его плащ. – Зачем ты это сделал, маленький уродец? Зачем бросился бежать?

- Лухот а-брит[54], - с трудом выдавил из себя иудей и, видя недоумение в глазах рыцаря, повторил уже шёпотом на латыни:

- Foederis, testamentum vetus et novum. Non evitabile aperio [55].

Граф отпустил голову старика, и она с глухим стуком упала на камни. Иудей был мёртв.

- Что он сказал? – Паутвен пнул ногой тело мертвеца.

Роже де Фуа поднялся с земли и, зажав кувшин под мышкой, пошёл прочь.

- Что он сказал? - догоняя графа, крикнул Гильом.

- Тише, - сказал граф, поднимая предостерегающе руку и оглядываясь. - Если верить старику, то это, - Роже похлопал по меди, – какая-то иудейская святыня. Ты не удивился, когда он рванул вниз по улице? Для них – большое святотатство и оскорбление, если иноверец прикоснулся к священному предмету. И ещё, он сказал – «не открывать». Ты бы видел ужас, который полыхнул в его умирающих глазах. Но почему этот сосуд водоносов иудеи замуровали в гробнице Иисуса? – Граф задумчиво посмотрел в сторону оставленной ими часовни. - Интересно, а зачем ты его так кинжалом? Что мы, не догнали бы старика?

- Да ладно тебе жалеть какого-то иудея! Вон их сколько легло сегодня под нашими мечами! А потом, мёртвое тело – всего лишь плоть. А плоть – порождение дьявола, сосуд греха и нечестивых мыслей. Забыл, чему учили нас с детства альбигойские апостолы[56]?

- Послушай! Ну и каша у тебя в голове. Вспомни Нагорную проповедь Христа. «Не убий» - говорил он. А ты сегодня орудовал мечом направо и налево. Ты видел, чтобы я хоть кого-то проткнул своим? Выбить из седла – это милое дело. Оглушить ударом плашмя - пожалуйста. В конце концов, увечье – не смерть, и на мне нет греха убийства. – Роже с осуждением смотрел на Паутвена.

Но Гильом возразил:

- Хотел бы я на тебя посмотреть, если бы над твоей головой один из турок занёс свой меч для смертельного удара. Агарянин, как миленький, рубанул бы сплеча - и не стало бы графа Роже! Игры в христовы добродетели не доведут тебя до добра. Скорей, до гроба. Скажи спасибо, что я прикрываю твою спину.

Граф с упрёком посмотрел на Паутвена, потом рассмеялся, быстро протянул руку и грубовато толкнул барона в плечо:

- Ладно, мой друг. Хватит ворчать.

Гильом резко вскинул голову, приводя в порядок свой шлем. Забрало, щёлкнув заклёпками, подскочило вверх. Рыцарь рукой закрепил доспех основательней и хитро улыбнулся:

- Вернёмся к нашей добыче. Всё-таки интересно узнать, что там внутри?

Де Фуа вместо ответа поднял кувшин и потряс им возле своего уха.

- Там что-то плещется, - тихо сказал он и ещё раз встряхнул сосуд.

- А может, там вино? – барон облизнул губы.

- Скажешь тоже - вино. Вино давно бы прокисло. Иудей сказал «не открывать» и ещё что-то про какой-то ковчег.

Роже задумался, отирая пот со лба. Он обвёл глазами улицу, на которой совсем недавно шёл бой, потом перевёл взгляд наверх к холму. Возле базилики Воскресения собиралась толпа из рыцарей, лучников, и монахов. Лицо графа внезапно просветлело, и он вскрикнул:

- Будь я проклят, если у нас в руках не кровь Христова! Это же…

Роже испугался собственного крика и заткнул рот своим же кулаком. Паутвен споткнулся на ровном месте. Рыцари смотрели в лицо друг другу, переваривая догадку и не обращая внимания на вопли, ещё взлетавшие эхом над старыми улочками поверженного Иерусалима. После минутного молчания граф, положив руку на плечо друга, сказал:

- Поклянись хранить молчание. Если мы сейчас скажем об этом кому-нибудь из вождей крестоносцев, у нас отберут святыню, обвинив во всех смертных грехах. И ещё неизвестно, останемся ли мы в живых после интриг и резни между командирами за обладание реликвией. Франки, германские бароны, норманнские герцоги и короли карликовых земель глотку друг другу перегрызут за этот кувшин.

- Ты прав, - Гильом Паутвен наморщил лоб. – И что же нам теперь делать?

- Прежде всего - сохраним тайну и увезём в Лангедок эту святыню. Видно, так было угодно Господу, что только «добрым людям» открылась кровь Христова. Если наше учение и вера возьмут верх, то не крест будет символом христианства, а этот сосуд. А пока – помни: никому ни звука. Мы едем домой.

Глава 2

Амир

1118 год

Всё имеет своё начало. Даже воля Аллаха, рождённая в абсолютной пустоте сонного до поры и времени разума. Даже время, толкнувшее маятник мгновенных пробуждений и желаний. Даже желание проявить эту волю и подарить яркий ток звёзд для бесконечной темноты Вселенной. Даже слово, снизошедшее по Его желанию, словно свет в сознание пророка Мухаммеда.

Что уж говорить об озарении, посетившем испуганного юношу по имени Амир, когда два года назад крестоносцы в дне пути от Аскалона настигли арабский караван, идущий в Египет, и в отместку за умерщвление нескольких паломников-христиан всадниками пустыни перебили почти всех, кто попал под горячую руку.

Отец, раненый в спину метким выстрелом лучника, истекал кровью на руках у Амира. Рыцарь-христианин с крестом из красной бархатной ткани на кожаной рубашке хотел добить раненого, но Амир, выучивший латынь за время пребывания неверных на земле Палестины, упросил пощадить отца. Взамен юноша пообещал рыцарю отдать все ценности семьи.

- Что ты можешь мне дать мальчик? Всё, что мне нужно, я беру вот этим мечом, - крестоносец выдвинул из ножен тяжёлый, в ещё не остывших пятнах крови клинок.

- Господин! Это – единственная вещь, которую не взять силой. Это – дар провидения, который даётся в руки только милостью судьбы или по воле Аллаха. Это лезвие когда-то была орошено кровью пророка Исы, а потом перешло к моему предку из рода Зайд. Клянусь пророком Мухаммедом, покровителем и учителем моего прадеда!

- О чём ты говоришь, жалкий оборванец?

В глазах крестоносца разгорался плохо скрываемый интерес. Он уже догадался, о чём идёт речь, но не подавал вида. Подъехавший ближе всадник с двуручным мечом за спиной засмеялся:

- Опять копьё? Как же, помню. Перед взятием Иерусалима такой же бред нёс один жалкий монах. Как же его звали, освежи Господь мою память? - мечник почесал в раздумье висок, вспоминая…

- А имя ему было Пустынник, а по прозвищу - Простак, и пусть душа его успокоится с миром. Чудной был человек! - рыцарь качнулся в седле, всматриваясь в лицо Амира. - Но только вот этот агарянин на него ну никак не похож.

- Я говорю правду, - араб торопился, проглатывая и коверкая слова.

- Это хранится в семье, сколько я себя помню. Потом это прятал дед, прадед, отец его отца и дальше до начала времён. Маленький кусок железа приносит удачу на караванных тропах, на море и в песках, в торговле, в любви, жизни и смерти.

Крестоносец слез с лошади, присел перед Амиром.

- Может, и не врёт. Всё-таки здесь, - он повёл вокруг глазами, - Святая земля и всюду, куда ни кинь взгляд - пути Господа нашего Иисуса Христа.

Крестоносец встал на одно колено, мелко перекрестил крест на груди.

- А если я переверну тебя вниз головой и потрясу, как следует? - рыцарь хитро и зло улыбнулся. - Сдаётся мне, эта штука мигом выпадет в песок из твоего грязного халата, - латник откровенно издевался над пленником. - Что скажешь?

- Если возьмёшь силой - копьё не простит, и Аллах покарает тебя ещё до наступления полуночи.

Амир чуть не плакал от отчаянья.

- Сделаем так, - крестоносец поднялся и стал садиться на лошадь. - Отца мальчишки перевязать, оставив стрелу. Наконечник вытащим в замке. Потеря крови небольшая - Бог даст, довезём. Эй, кто-нибудь, привяжите мальчишку вместе с раненым к верблюду! Посмотрим, принесёт ли нам удачу во Франции ещё одна сомнительная реликвия. Кусок ржавого железа, найденный Простаком-Пустынником, не очень-то помог графу Тулузы в войне с еретиками. То они его били так, что перья летели из его старого шлема, то он их, если заставал врасплох. Но это случалось редко.

Крестоносец тронул шпорами коня.

- Смотри за мальчишкой в оба, - предостерёг он мечника.

- Мы что, возьмём его вместе с железкой на приём к королю Иерусалима? – мечник, поправив тяжёлый клинок за плечами, связывал арабов, усадив их на одну лошадь.

- Господи! На верблюда, я сказал! - крестоносец крякнул с досады.

- Гуго, да ладно тебе. Сегодня – наш день. Пять лошадей с одного каравана агарян – неплохая добыча. А ведь ещё есть верблюды и груз. Не жадничай.

- Ладно, - сменил тон предводитель отряда. – Меня беспокоит другое. Посмотрим, будет ли милостив король. Я просил у него для нас мечеть Аль-Акса, письма к папе Римскому и королю Франции. Наша цель – создание Ордена! Давайте помнить о главном. Да поможет нам Бог в наших трудах и скромных желаниях!

- Вперёд, - махнул рукой старший из рыцарей всадникам с крестами на одежде.

Тот день Амир помнил до мельчайших подробностей. Он также помнил, как уже в Иерусалиме, в подаренной королём Гуго де Пейну мечети, он показывал кучке потных, грязных крестоносцев обретённую «чудесным образом» реликвию – половину наконечника копья, когда-то аккуратно разрубленного вдоль неизвестным кузнецом. Он помнил, как рыцарь схватил его сильной рукой за горло, тряся, как ветку финиковой пальмы. Он слышал его грубый, свирепый голос...

- Ты за кого нас принимаешь, мальчишка? Обмануть хочешь? Где вторая половина наконечника?

Но Амир разводил беспомощно руками и клялся своей жизнью:

- Не знаю, господин, хоть убейте - не знаю.

Девять конных рыцарей въехали в ворота города. За рыцарями в узкую арку под башней едва прошла повозка. Тяжело гружёная поклажей, она переехала зазевавшуюся собаку, задела огромными широкими колёсами выступ стены и прижала в нише группу испуганных крестьян. На повозке лежало ненужное в эту минуту оружие: щиты, копья, латы. В дырявые от долгого применения кожаные шкуры были завёрнуты железные треноги, чаны, глиняные миски и другой нехитрый скарб. Сверху на тюках сидел смуглый юноша в странной восточной одежде. Голубые глаза казались огромными и дикими на смуглом лице с острыми скулами и горбатым хищным носом. Курчавую чёрную голову прикрывал от дождя капюшон плаща из грубой коричневой ткани. Он с любопытством смотрел на высокую, грубую кладку крепостных башен, на солдат, стоящих в воротах, на горожан в грязных одеждах, на вывески ремесленников и торговцев.

По всей видимости - это был пленный, а теперь - просто раб и слуга одного из защитников Гроба Господня, возвращающихся после войны с Востока.

- Эй! Где тут у Вас caravanserail[57]?- обратился один из рыцарей в порванной на груди кольчужной рубашке к спешащему по своим делам мяснику. Тот зачем-то вытер грязные руки о заляпанный кровью кожаный фартук и тупо уставился на рыцарей. Видя непонимание на глуповатом лице человека, крестоносец нетерпеливо повторил вопрос:

- В этой дыре, называемой городом, есть gargote[58] или tournebraide?[59]

Испуганный малый указал направление и поспешил скрыться с глаз долой в какой-то подворотне. С этими крестоносцами нужно держаться настороже. Могут больно ткнуть железным носком сапога в бок или огреть древком копья по спине.

- Андре! - обратился старший из воинов христовых к одному из своих товарищей. - Езжайте вперёд. Найдёте двор епископа. Договоритесь об аудиенции - а лучше, чтобы нас принял сам аббат. Настаивайте, чтобы не позднее, чем завтра, нам была назначена встреча. Не жалейте золота и лести там, в канцелярии.

Он кинул мешочек в руку товарищу. Глухо звякнули монеты.

Андре де Монтбар неторопливо поехал вперёд. Остальные свернули в переулок у дома, где на вывеске деревенским маляром-самоучкой была нарисована кровать, кувшин и нечто, по всей видимости, изображавшее копчёный свиной окорок.

- Амир! - крикнул, оборачиваясь к арабу, предводитель. Позаботишься о повозке и животных. Не доверяю я этим крестьянам - новоиспечённым горожанам. Проверишь корм и воду. Если нужно, найдёшь кузнеца. Дорога была длинная.

Все спешились и, гремя шпорами и мечами, вошли в трактир. Амир слез с вороха поклажи. С помощью вышедших навстречу слуг он завёл лошадей во двор, расседлал их, закатил повозку под навес. Внимательно осмотрел оси колёс. Проверил колени и копыта боевых коней, особенно те места на боках, где только что были сёдла. Пока слуги поили животных, араб достал из повозки небольшой мешок, а из него какую-то мазь. Смазал потёртости и язвы на лоснящихся от пота конских шкурах. Он знаками показал слугам, чтобы без него их не кормили и не чистили.

Наружу вышел один из крестоносцев. Командир отряда называл его брат Алонсо.

- Иди, поешь, – испанский акцент выдавал в нём кастильского рыцаря, - мы уже закончили трапезу.

Слуги переглянулись. Странное дело. Приглашать пленного, а тем более, раба, за стол?

Амир ещё раз придирчиво осмотрел лошадей. Снял с повозки небольшой кожаный свёрток. Повесил его через плечо и пошёл за крестоносцем.

Внутри сидели сытые, подобревшие рыцари. Пили вино, негромко переговаривались. Амир пристроился у дальнего края стола. Покосился на остатки свиного мяса, брезгливо поморщился.

Взял кусок хлеба, луковицу, подвинул к себе миску с овощами, стал неторопливо есть, запивая водой из поданного ему кувшина.

- Что мы забыли в этом каменном мешке? - спросил он старшего из храмовников на странном неслыханном прежде в этой харчевне языке, – и когда вы отпустите моего отца?

- Говори по-французски или на латыни, дьявол тебя подери! Прости, Господи, за богохульство! - спохватился рыцарь и перекрестил широкую грудь. - Если я и коверкаю свой язык там, в Палестине - это не значит, что всякий агарянин на христианских землях может задавать мне дурацкие вопросы на своём языческом наречии.

- И всё же, когда? - повторил свой вопрос Амир на латыни.

- Потерпи! Завтра или послезавтра нас примет епископ. Вот после и посмотрим, что ещё может твой амулет и ежедневные непонятные заклинания над куском старого ржавого железа.

- Мало вы получили от короля Иерусалима? Какие ещё вам нужны доказательства, что я не обманываю вас? Вы мне дали слово.

Быструю речь Амира на смеси арабского, французского и латыни прервал стук тяжёлого кулака по дубовой столешнице стола.

- Твоей заслуги здесь нет! Пожалованные нам привилегии – итог наших ратных трудов. Король Болдуин[60] добр. Темплум Соломонис[61] на храмовой горе - или, как вы её там называете, мечеть Аль-Акса - была подарена мне и моим братьям по вере в благодарность за богоугодные дела! Кто защищал паломников от ваших кривых полосок дрянной стали? Кто, отправляясь в поход, имел одну лошадь на двоих[62]? Мы – нищие рыцари! Кто нашёл старые арамейские свитки после взятия города в основании Купола скалы, построенного иудеями задолго до римлян? Тоже мы! Кто девять лет не снимает оружия во славу Господа нашего Иисуса Христа? - тамплиер ещё раз размашисто перекрестился. - Кто прикрывал задницу в Антиохии сброду оборванцев герцога Анжуйского, набранных им в самих грязных, воровских притонах Парижа, Авиньона, Шампани? Всё это делал я, Гуго де Пейн, и мои кузены!

Он подскочил к Амиру, поднял его на ноги и развернул лицом к себе.

- Ты видел Сент-Омера? Эти шрамы на его лице от ваших стрел? Разве они не стоят подаренной нам мечети возле «Золотого купола»[63]?

- Ладно, Гуго, - Годфруа де Сент-Омер примиряюще поднял на удивление маленькую для рыцаря руку. - Хватит, мой друг, – повторил Годфруа. - Рыцари храма Соломона не нуждаются в оправданиях и словах, в которых есть хоть капля гордыни. - Сент-Омер с упрёком взглянул на де Пейна. - Мальчишка прав. Мы должны выполнить обещание.

- Да ладно тебе! - остывая, Гуго перевёл глаза с Годфруа на араба. Амир опустил голову под его презрительным и тяжёлым взглядом.

- Посмотрим, что принесёт нам возвращение во Францию. Воздастся ли? Наши обеты, данные у Гроба Господня, ещё не признаны ни одним двором Европы, не говоря уже о Риме.

За дверью послышались тяжёлые шаги. Дверь распахнулась, и вошёл улыбающийся Андре де Монтбар.

- Брат Гуго! Завтра с самого утра нас примет аббат Бернард[64] - глава цистерцианцев, а потом и епископы Труа, Анжу, Клермона. Они здесь уже три дня. Приехали на святейший собор. Промыслом божиим, мы не опоздали. Похоже, письма от графа Барселоны, королевы Португалии и короля Иерусалима дошли до святейших адресатов. Слава Ордену!

- Погоди радоваться. Устава мы ещё не видели и не читали. А если нас свяжут такими обязательствами, что будем, как в петле или на коротком поводке у короля и Папы?

- Ладно, давайте спать. Сон - лучший способ убить время. Завтра будет трудный день. - Гуго де Пейн широко зевнул и махнул рукой, отпуская рыцарей.

- А ты, - он повернулся к Амиру, - пошли за мной.

Если остальным рыцарям дали тесные каморки по одной на двоих, то комната Гуго была больше и просторней остальных. Узкое окно, забранное решёткой, выходило во двор, пропуская внутрь слабый мерцающий свет молодой восходящей Луны.

- Зимой здесь, должно быть, холодно, - подумал храмовник.

- Время вечерней молитвы, - тихо сказал Амир по-французски.

Гуго сделал вид, что не слышит.

- Мне нужно помолиться, - громче повторил мальчишка по-арабски.

- Давай, не стесняйся.

Де Пейн улёгся на грубо сколоченную деревянную кровать, даже не сняв сапог.

- Неверный пёс, - прошептал юноша.

Больше не обращая внимания на Гуго, магометанин встал на колени лицом на Восток и начал совершать молитву, повторяя время от времени чуть громче и выше «Алла-а…»

Рыцарь тихо и проворно поднялся, выхватил из ножен широкий нож, подкрался сзади и одним быстрым движением перерезал широкую тесьму, на которой висел кожаный мешочек, взятый с собой аравийцем из повозки. Юноша вскочил, но было поздно. Храмовник крепко держал добычу, выставив перед собой остро заточенное лезвие.

- Пусть пока хранится у меня. Целей будет.

Он спрятал свёрток за пазуху, схватил растерявшегося суннита за шиворот и выставил из комнаты.

- Да покарает тебя Аллах! - послышалось из-за двери.

Рыцарь запер дверь.

- Скажи спасибо, живого отпускаю. Хочешь - оставайся с нами, хочешь - уходи обратно в свою Аравию, если дойдёшь, конечно.

- А как же мой отец? Он болен и умрёт у Вас в плену!

- Прости, сынок, что не сказал тебе раньше. Он уже умер два месяца назад.

Отец Бернард ещё раз перечитал лежащий на столе свиток.

Наверху каллиграфическим почерком, буквами, похожими на готический шрифт, но на хорошей латыни было написано: «Устав Ордена рыцарей Храма Господня».

Настоятель цистерцианцев хорошо потрудился. Это был лучший текст устава воинствующего монашеского ордена, плод многодневных трудов и ночных бдений. Никто, как бы искусен в богословских вопросах он ни был, не смог бы написать лучше, чем он. Аббат улыбнулся. Хоть это и грех, но можно гордиться своей логикой и слогом. Воля и милость Господа вели его руку.

- Ничего не забыто? - листая пергаменты, спрашивал себя монах.

- Нет, всё на месте. Подписи епископов, принимавших участие в церковном соборе. Вот и булла папы Римского, утверждающая устав. Здесь, на обороте, список рыцарей – основателей ордена[65] На отдельном листе - благословение епископа Иерусалима.

Цистерцианец повернулся к Гуго де Пейну.

- Кроме Устава, брат мой, вручаю вам завещание короля Арагона. Он оставляет своё королевство трём монашеским орденам, в том числе и Вам - храмовникам.

- А почему - трём? - рыцарь почтительно взял из рук аббата папирусный свиток.

- Дело в том, что наследники по такому вопиющему случаю подняли бы шум, потребовали расследования, признали бы Альфонса умалишённым и вдобавок, чего доброго, обвинили бы его в содомизме с одним из твоих многочисленных юных красавцев кузенов, живущих при его дворе. Но если в равных частях оставить всё монашескому попечительству, то это - совсем другое дело. Никакие крючкотворы и нотариусы не подкопаются. Тем более, что третья часть владений отходит небольшому военному ордену из Испании.

- Как там говорит Господь наш? «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю. Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.» Да не оскудеет рука дающего!

Аббат похлопал рыцаря по плечу, прикрытому стальной кольчугой.

- На тебя и так прольётся манна небесная. Я это чувствую. Эти пожертвования - не последний золотой дождь на твою шальную, бедовую голову[66].

Гуго вздохнул и понимающе кивнул головой.

- Отныне, сын мой, Вы - le Chevalier du Temle, - торжественно произнёс отец Бернард.

- Temlier? Что ж, неплохо, - задумчиво пробормотал Гуго.

- Тамплиер, - как бы пробуя слово на звук, повторил за ним аббат.

Думал ли Гуго де Пейн, что слова Бернарда Клервосского о манне небесной окажутся пророческими и сбудутся в самое ближайшее время?

«Что мне жизнь, когда отца больше нет?» - думал Амир. - «Что мне клятвы, данные этому исчадию христианского Аида, грубому, неотёсанному и жестокому де Пейну? Пустое...»

Конечно, Амир знал, где вторая половина наконечника. Эта легенда передавалась в их семье из поколения в поколение. Когда-то по воле Аллаха его прадед Зайд, который был приближен самим пророком в качестве приёмного сына, отдал наконечник знаменитому кузнецу в Дамаске. Половина лезвия пошла составной частью на изготовление меча для пророка Мухаммеда. Прямой, длинный клинок получил название «Аль-Маатур»[67]. Этот меч носил Зайд при взятии Мекки, в битве при Бадре, Ухуде[68].

«Только, о, Аллах! - Амир поднял глаза к небу. - Да прославится в веках имя пророка твоего!»

Мухаммед сам никогда не брал в руки оружия. Он говорил: “Единственный меч, которым я владею - это меч милосердия, любви и прощения”.

Эти слова пророка часто повторял Амиру его дед. Что стало с мечом, в который вставлена половина наконечника, юноша не знал. Да и не хотел знать. Ему было всё равно. Только бы дойти до Срединного моря, увидеть песок караванных троп, родовой оазис, младших братьев.

Всё имеет свой конец. Конец имеет затихающий звук эха в окрестных холмах, когда выдохнешь в протяжном крике святое имя - Алла-а-а.

Конец имеет путь, которым шёл обманутый Амир из Европы вот сюда, в благословенные земли Палестины. Конец имеет тропа, ведущая в Иерусалим, где на каком-нибудь неизвестном пустыре находится могила отца, которая никогда не будет найдена потомками рода Зайда. Конец имеет жизнь Амира, по капле вытекающая из двух маленьких ранок чуть ниже колена на месте укуса гюрзы, не замеченной им на тропе…

Глава 3

1129 год

где-то в окрестностях Иерусалима

По солончакам и выжженной солнцем степи медленно ехал отряд крестоносцев. Несколько копий с пёстрыми значками гербов качались в такт шагу лошадей. Пятерка рыцарей и десяток оруженосцев стоически терпели зной. Дрожащее марево, поднимающееся над пустыней, размывало очертания ближайших холмов, заставляло колебаться горячий воздух, меняло ориентиры. Крестоносцы, несмотря на жару, оставались в кольчужных рубахах и держали наготове у левого плеча щиты - уж слишком были опасны те места. Быстрые стрелы очень часто убивали раньше, чем можно было увидеть тех, кто их выпустил.

Святая земля давно была завоёвана. Но, несмотря на строительство крепостей и создание монашеских орденов, защищающих паломников, еще нередки были случаи нападения сарацин на караваны. Прошло тридцать лет после освобождения Гроба Господня, но турки по-прежнему мстили каждому христианину за резню, учинённую в Иерусалиме. Тогда тысячи бродяг, сотни нищих дворян, получивших отпущение грехов от самого Папы Римского, буквально утопили город в крови, а плоды этой «доблести» приходилось сполна вкушать путникам и тамплиерам. Вот и сейчас, завидев на горизонте облачко пыли, всадники поравнялись друг с другом и переглянулись.

- Что думаешь, Гюи? – рыжебородый крестоносец, в лице которого угадывались черты предков-норманнов, приложил ладонь к выжженным солнцем бровям. – Паломники? Конвой?

Старший в отряде - Гюи де Меро, бывший барон Эрля, а ныне бедный рыцарь Храма, потянулся за притороченным к седлу цельнокованым нагрудником и, морщась от горячих прикосновений раскалённого металла, натянул его поверх кольчуги.

- Кто бы это ни был - надо проверить, – тихо сказал он, застегивая ремешки на шлеме и завязывая плащ так, чтобы белая ткань с красным крестом не осталась прижатой к доспехам. Подождав, пока остальные приготовят оружие, Меро тронул шпорами бока жеребца.

- Идем линией. Жак, ты прикрываешь тыл, Томас и Бертран - вы с арбалетами держитесь чуть правее. С нами Бог!

Пришпорив усталых коней, рыцари устремились вперед.

Гюи де Меро давно лишился многих юношеских иллюзий. Палестина оказалась намного более суровым местом, чем он себе представлял в родном Нанте. Грязь, жара, лихорадка, бесконечные стычки с сельджуками и могилы друзей на орденском кладбище - всё это наложило отпечаток на его характер. Мог ли он представить себе тринадцать лет назад, отписывая свои земли Ордену, что все будет именно так? Конечно же, нет. Ему, увлеченному красочными рассказами дяди Эрнгарда - овеянного славой защитника Гроба Господня - Иерусалим виделся царством небесным, а крестоносцы – суровым братством полуапостолов-героев, отдающих свои жизни ради служения Иисусу Христу.

Хорошо ещё, что две деревушки, заложенные тому же Ордену, останутся в случае его гибели за женой и сыном. Дохода от полей и сада хватит только на то, чтобы не пойти семье по миру. И все же барон ни о чем не жалел. Это молодым нужны деньги, слава, красивые легенды о подвигах на Святой земле. Старику - а Гюи вполне справедливо в свои тридцать семь считался уже пожившим на этом свете ветераном - было достаточно понимания одной истины: всё, во что он верит и что делает – правильно, а его служение людям угодно Богу. Десятки женщин, детей и блаженных паломников благодарны ему жизнью. В списках Ордена его имя вписано не последним. И когда наступит Страшный суд, барону будет не стыдно выйти перед лицом Господа и, опустившись на колени, сказать «Я сделал все, что мог, с Именем твоим на устах и во славу Твою»… А большего и не надо. Достойно прожить жизнь и достойно умереть, войдя с чистой совестью и незапятнанной честью в царство Божье.

Между тем облачко пыли на горизонте выросло в группу всадников, атакующих несколько повозок, и Гюи увидел, что в песках идёт бой. Уже можно было разглядеть детали. Несколько крестоносцев, потеряв лошадей, пешими из последних сил отбивались от большого отряда сельджукской конницы. Меро разглядел на рыцарях тёмные плащи с белыми крестами. Это были наёмники из числа венецианцев, нанимаемых в качестве охраны госпитальерами. За их спинами, причитая и воздевая руки к небу, сбились в кучу, будто стадо овец, паломники. Обычная история. Если не считать того, что нападающих около полусотни, и они с упорством фанатиков преследуют христиан. Откуда взялись здесь агаряне, да ещё в таком количестве?

Меро надвинул забрало шлема на лицо и сделал знак рукой старшему среди оруженосцев обходить сельджуков слева. Когда он с рыцарями ударит в лоб, начнётся сумятица, а натиск пятерки юношей внесет в ряды сарацин еще больше паники.

- Томас, Бертран! Выстрел! - гаркнул Гюи, и в тот же миг арбалеты взвыли бычьими жилами. Две стрелы ссадили двух агарян на землю. Предводитель сарацин, завидев новую опасность, отдал всадникам команду перестроиться - но было поздно. С ревом и грохотом рыцари врезались в ряды мусульман. Ещё шестеро сарацин были выбиты из сёдел длинными пиками тамплиеров. Отбросив в сторону копья и круто развернув коней, рыцари заработали мечами. Сельджуки, не ожидавшие такого напора, в первые мгновения потеряли полтора десятка воинов, но увидев, что им противостоит всего горстка тамплиеров, с яростными криками стали наседать на отряд де Меро. Отражая удары копий и легких коротких мечей («Куда им до рыцарских длинных!»), Гюи пытался добраться до предводителя арабов, молодого человека с едва заметной на острых скулах бородкой.

- Меро, слева! — проревел медвежий бас Бертрана, и Гюи отмахнулся щитом. Хрустнуло дерево, окованное медью, а от рукавицы отскочил стальной наконечник сарацинской стрелы.

«Кровь Христова! Каковы! В такой свалке умудряются стрелять из луков, рискуя попасть по своим! Всё же, как бы эти неверные ни погрязли в ереси и многожёнстве, чего у них нельзя отнять - так это умения вести бой», - думал де Меро, орудуя мечом. Он вышиб из седла худого юркого воина в остроконечном кожаном шлеме и оказался лицом к лицу с предводителем отряда сарацин.

- Ну, посмотрим, кто кого! – прорычал Гюи и сделал ложный выпад, целясь в голову противника, а затем тут же с оттягом ударил наискось в незащищённое бедро. Сельджук нырнул под брюхо своей лошади подобно кошке, ушел из-под удара, а потом сделал то, чего никто не ждал. Он снова взлетел в седло и оказался очень близко к де Меро. Поднять меч для нового выпада уже не оставалось времени. В руке араба мелькнула узкая полоска стали, глаз франка обожгло болью, и рыцарь с изумлением понял, что ему только что вогнали нож в щель забрала. Отмахнувшись, крестоносец попал железным нарукавником в висок противнику и сбил сумасшедшего всадника на песок. В дополнение ко всем бедам в ногу тамплиера, незащищённую ножным доспехом, попала стрела на излете. Но эта рана была пустяком. Из-под шлема, заливая глаза, потекла кровь, в ушах зашумело, боль в голове стала нестерпимой. Гюи, чувствуя на губах солёный вкус пота и крови, покачнулся в седле.

«Неужели достал-таки проклятый сарацин?» - подумал Меро, с трудом удерживаясь в седле. Левый глаз закрыла чёрная пелена. Сознание медленно угасало.

А над степью уже неслось: «С нами бог!» Это, наконец, ударили в тыл сельдужукам оруженосцы со слугами.

«Что же вы так долго…» - это была последняя мысль барона перед тем, как он, в беспамятстве от болевого шока, соскользнул с лошади.

Костер потрескивал сухими веточками, даря людям тепло и спокойствие. Гюи сидел подле огня, стараясь неспешно и обстоятельно опускать хлеб в горячую похлебку, как это положено благородному человеку. Получалось плохо. Злость из-за потерянного глаза будила недостойный добродетельного христианина зверский аппетит. Сегодня крестоносцам выпала редкая удача - разбить значительно превосходящий численностью отряд сельджуков - и они устроили себе маленький праздник. Отбитые у неверных паломники, достав из своих запасов изюм и лепёшки, щедро одарили ими своих спасителей. Госпитальеры и вовсе поделились солониной и мукой. Получился славный суп.

- Да-да, Меро! Вы – счастливчик, - подошедший командир госпитальеров, худощавый бургундец Раймон ле Энже присел рядом. Ему уступил своё место Андре. Длинноволосый молодой оруженосец с забавным белым пушком на месте усов, один из троих уцелевших в бою, опекал раненого барона, как наседка кладку яиц, подкладывая ему лучшие куски.

- Может, и так, - проглотив кусок баранины, вытер руки о холщовые штаны Меро. - Да только все мы в руках Божьих. Господь лишил меня глаза и двух товарищей. Не очень-то много счастья. Но добрым христианам известно, что Он… - тамплиер показал рукой вверх, - ничего не делает просто так.

- Достойные слова, - госпитальер склонил коротко стриженую голову. - Быть может, его промысел и состоит в том, чтобы вы такой ценой спасли жизни паломникам и мне, грешному? Но всё равно, благодарю вас.

Гюи, наконец, повернулся к собеседнику:

- Будете раньше нас в церкви - воздайте лучше хвалу Господу, а не нам, таким же грешникам, - барон перекрестился. – И ещё, не сочтите меня невежей, но я хотел бы спросить. Сельджуки обычно, если и нападают - то значительными силами. А тут – всего полсотни воинов. С чего бы такое рвение в отношении нищих пилигримов и ваших братьев госпитальеров? Давно уже такого не было.

Бургундец пожал плечами и перевел взор на мерцающее пламя костра. Было видно, что взгляд единственного глаза Меро ему в тягость.

- Кто их ведает? Если бы мы знали, что творится в головах у этих сарацин… Дьявол руководит их помыслами. У нас было всё, как обычно. Сопровождение паломников и раненых крестоносцев к кораблям. Ничего такого, что могло бы заинтересовать разбойников.

- Странно. Возможно, наш пленник прольет свет на эту историю, - Меро покосился в сторону палаток. Но ле Энже, не давая ему времени как следует обдумать недавние события, предложил:

- У нас среди братьев есть один, кто понимает языческие наречия. Мне, честно говоря, тоже не дает покоя это нападение. Подарите мне этого неверного.

Гюи задумчиво покачал головой.

- Простите Раймон, но давайте обсудим это завтра. Сегодня я просто не в состоянии о чём-нибудь думать, - отклонил просьбу Меро, невольно потрогав повязку на голове.

Он ещё не пришёл ни к каким выводам, а любая неясность в ратном деле беспокоила его и настораживала. Тем более, что в голосе госпитальера Гюи заметил настойчивость, фальшь и нетерпение. А любое давление категорически не нравились барону. И ещё одно странное чувство появилось в его душе. На миг тамплиеру показалось, будто он стоит на краю бездны, а снизу веет нестерпимым жаром. Быть может, это были проявления начинающейся лихорадки, а быть может, это Господь предупреждал своего верного слугу об опасности. Так или иначе, но де Меро решил покончить с неприятной темой. Завтра будет новый день, а вместе с ним появятся и верные решения.

Извинившись, он поднялся и побрел в свою палатку. Туда, где была жёсткая, но какая-никакая подстилка из сухой травы, верный оруженосец с компрессом для раны и связанный по рукам и ногам пленник. Слишком важный для госпитальеров, как показалось Гюи.

- Господин, господин! - Барон спросонья схватился за кинжал, но узнав голос оруженосца, чуть расслабился. В голове разливалась тупая боль, во рту пересохло.

Маленькая плошка со свиным салом в руках Андрэ давала тусклый свет, но и этот слабый огонь слепил единственный глаз Меро, будто солнце в зените.

- Чего тебе? - хрипло прошептал Гюи, нащупывая у изголовья бурдюк с водой.

- Клянусь богородицей! Этот нехристь пытается навести на нас порчу. Как только я смыкаю глаза, он начинает бормотать что-то на своем дьявольском языке. Прикрикну на него - уймётся. Только смотрит холодно, как змея. Но я по его роже вижу, что в своей хитрой башке он нанизывает на нитку ненависти одно заклинание за другим.

- И что? Ты ради этого решил разбудить меня? - барон, едва сдержав улыбку, отвесил оруженосцу шутливую затрещину. - Пора бы крестоносцу избавиться от этих суеверий. Да будет тебе известно: на истинного христова воина гнусные языческие заклинания не действуют!

- Так-то оно так, но больно уж он пялится в нашу сторону злобно…

- Да нет, тебе это только кажется. Посмотрел бы я на тебя, будь ты на его месте. Плен и верёвки – это тебе не мёд в сотах. Молится он, вот и всё. Кто виноват, что у сарацин такие дикие глаза?

Де Меро, проворчав какую-то короткую молитву себе под нос, вздохнул, поднялся и подошел к выходу, где возле столба, связанный по рукам и ногам, лежал давешний предводитель сельджуков. Из-под слипшихся от пота и грязи волос крестоносца обожгли ненавистью черные, будто уголь, зрачки.

- Собака. Собака, - прошипел пленник на латыни.

- Может, я и собака, но в плену ты, а не я, - легко парировал Меро на языке одного из местных племен. За те тринадцать лет, что он провел на Святой земле, Гюи не только работал мечом, но и старательно учился. Ему из опыта было известно, что неподготовленные к разным передрягам на территории врага молокососы погибают первыми. На втором месте после них выстраивали очередь в чистилище неучи, глупцы и невежды. Если ты научишься понимать обычаи язычников или их наречие - всегда узнаешь, когда тебе с улыбкой подносят в чаше яд или почему нельзя пристально смотреть на сарацинских женщин в далёких походах.

- Ты знаешь латынь? – вдруг опомнившись, спросил барон турка.

- Милостью Аллаха. Но лучше бы его не знать.

- Кто ты, какого рода? - Гюи хотел разговорить пленника. Сразу после боя у них не было времени перекинуться с ним даже словом. То, что Бертран не перерезал несостоявшемуся убийце барона горло, уже было чудом. Скорее всего, сыграла роль хорошая одежда пленника и, как следствие – возможность выкупа. Так что желание Бертрана передать решение судьбы агарянина командиру вполне оправдано.

- С чего ты решил, что я буду разговаривать с тобой, христианская собака? - пленник кипел от злости.

- Что ты заладил: «собака» да «собака»? - справившись с ответным гневом, проговорил Меро. - Думаешь разозлить, ввести меня в искушение, чтобы я убил тебя без мучений, безоружного? Клянусь Святым распятием - зря. За мой глаз тебе придётся отработать в каменоломнях Иерусалима, но довести меня до греха не получится. Так как твое имя?

- Карах-ад Нур аль-Хари Зайд.

- Зайд? Не тот ли это Зайд, что был приемным сыном вашего пророка?

В чёрных глазах араба гнев сменился искренним удивлением. Похоже, молодой сарацин не ожидал от врага такого знания истории скитаний Мухаммеда.

- Истинно, так. Странно мне слышать от неверного имя своего великого деда.

- Не все мы вчера родились. И среди нас есть любопытные.

- Любопытные? Клянусь Аллахом! Как раз такие «любопытные» и ввергли в пропасть несчастий мою семью! Да будут пески Аравии неверным собакам могилой!

Чувствуя, как боль в пустой глазнице начинает буквально всаживать раскаленные гвозди внутрь головы, де Меро покрепче сжал зубы. Ох, какая это мука! Язычник, оскорбляющий своим поганым языком память рыцарей и добрых христиан и… рана, испытывающая плоть. Но Иисус терпел намного большие страдания, а значит - надо смирить гордыню, отринуть злость и гнев, как и подобает тамплиеру.

- Не возьму пока в толк, о чем ты говоришь, Хари Зайд.

- О том, что четырнадцать лет назад неверные с крестами на плащах взяли в плен и отобрали у моего брата святыню нашего рода и убили безоружного раненого отца, - почти закричал юноша, дергая плечами. - О том, что спустя год брата нашли мёртвым на тропе, ведущей к родным очагам. О том, что те же алчные франки вырезали всех жителей оазиса, где нашла приют моя семья. И только счастливый случай руками провидения опустил меня по верёвке в колодец. В холодной воде я просидел день, пока христиане обыскивали наши палатки и насиловали наших женщин. Мне было тогда всего десять лет, но я поклялся именем пророка, что отомщу и верну то, что принадлежит моему роду по праву.

Пленник, видя, что рыцарь внимательно слушает, немного успокоился и уже тише продолжал:

- Несколько лет я скитался по дорогам Палестины, разыскивая любые следы неверных. Собирал вокруг себя униженных вашей жестокостью, оскорблённых вашей жадностью. Я сражался и убивал. И вот однажды Аллах послал мне удачу. В одном пустынном селении я нашел погонщика верблюдов, оставшегося в живых после той резни, в которой был убит мой отец. Он-то и рассказал мне о семерых рыцарях с красными крестами на белых плащах, забравших моего брата, а вместе с ним и наше сокровище. С тех пор я ищу и убиваю любого владельца плаща, похожего на твой.

- Почему же ты напал на этих паломников? Ведь обычно вы их не трогаете.

- За их спинами прятался недостойный носить меч. Он был в плаще с пришитым к нему красным крестом. Этого достаточно, чтобы напасть.

В наступившей тишине отчетливо слышалось потрескивание светильника и храп спящих снаружи.

Меро задумался. Кусочки мозаики медленно стали собирались в единое целое. Среди паломников действительно оказался один раненный тамплиер, возвращающийся на излечение в родной Прованс. И теперь было понятно, почему сельджуки нападали так яростно, и почему госпитальер жаждал допросить пленника. Верно, в пылу боя юнец выкрикивал что-то о святыне рода. Именно это заставило Раймона ле Энже обратить на него внимание. Что-то госпитальеры стали падки на золото. Хотя - золото ли это? Скорей, что-то вроде амулета.

«А ведь, похоже - парень не врет», - решил барон, будто в первый раз рассматривая связанного агарянина.

С каждым годом, проведённым на Востоке, Меро всё чаще становился свидетелем страшных дел, которые были недостойны не только воинства Христова, а даже разбойников с большой дороги. Но чтобы кто-то из братства при свидетелях пошёл на осквернение мусульманской святыни, а тем более коварно присвоил её? Да зачем она была им нужна? Может, тогда на дороге свирепствовали дезертиры или мародеры? Впрочем, с этим он разберётся позже. А вот как поступить с пленником - нужно решить сейчас. Согласно законам войны, поднявший меч на рыцаря Тампля заслуживает смерти или работы в каменоломнях. Око за око? Тем более, что глаз барона достался пустыне. Или - возлюби ближнего своего?

- Как звали твоего брата?

- Какая тебе разница?

- Клянусь Гробом Господним, я бы хотел сделать все возможное, дабы обелить наш орден в твоих глазах и покончить с враждой.

Сельджук недоверчиво помолчал, но затем, гордо выпятив подбородок, ожег крестоносца взглядом.

- Амир. Его звали Амир.

Утро пришло вместе с тупой болью в утраченном глазу, хрустом овса на зубах лошадей и яростным шепотом верного Андрэ:

- Не стоит его тревожить! Он плохо спал!

- К дьяволу! Нам ещё повезло, что мы вообще проснулись! Быстро пусти меня нему.

- Не могу!

- Да… я тебя сейчас!

Меро узнал норманнский выговор Бертрана и поднял руку.

- Что случилось? – собственный голос показался ему карканьем ворона. – В чём там дело? За что ты хочешь убить моего оруженосца, рыжий медведь?

- А за то, что по вине этого бездельника все мы могли уже стоять перед Всевышним и держать ответ за грехи свои. Твой сарацин сбежал!

- Как! – Гюи с трудом приподнялся и увидел, что возле столба, где был привязан пленник, болтается обрывок веревки. - Не понимаю. Как?

- Вот и я не возьму в толк, – Бертран, сложив руки на широченной груди, казалось, вот-вот испепелит гневным взором несчастного Андрэ.

- Оруженосец, который обязан нести караул, охраняя раненого рыцаря, заснул, как мальчишка - и вот на тебе, араб убегает! Между тем, клянусь вторым пришествием Иисуса, сельджук этот мог вполне вскрыть горло вам обоим!

- Остынь, друг мой. Андре и есть мальчишка, – коротко, но веско бросил де Меро. - И парнишка тут совсем ни при чём. Я одним глазом, и то вижу, что веревки перерезаны – а, значит, у агарянина был сообщник.

Гюи вспомнил, о чем они беседовали с пленником в полночный час, и дернул себя за ус. Не похоже, чтобы у сельджука могли оставаться товарищи на свободе. После вчерашней жаркой стычки живых среди арабов просто не могло быть.

«Зато... если связанного по рукам и ногам Зайда не мог спасти товарищ по оружию, то это сделал тот, кто жаждал проникнуть в тайну вчерашнего разговора…» - подумал вдруг Меро.

Застонав, он встал, подошел к столбу и внимательно осмотрел песок в радиусе пяти локтей. Судя по отпечаткам подошв, сельджук сопротивлялся изо всех сил, и, значит - догадка верна. Очевидно, что к заснувшему арабу подкрались сзади, заткнули рот, надели мешок на голову и оттащили к лошадям.

Гюи уже стоял в полусотне шагов от места стоянки рыцарей Тампля. Краем глаза он заметил, как возле палаток госпитальеров суетились люди.

- Не рано ли? – подумал не выспавшийся барон.

С перекошенным от головной боли лицом он снова наклонился к земле. Вот и отпечатки подкованных копыт. Однако человек, выкравший из-под носа у крестоносцев пленника, явно был неробкого десятка. Сотворить такое в непосредственной близости от спящих и не разбудить их - тут нужна сноровка. И, конечно, большая сила вкупе с горячим желанием.

Меро повернулся к насупленному, испачканному копотью костра рыжебородому тамплиеру.

- Вот что, мой друг, брось злиться. Тут что-то не так. Сдаётся мне, здесь закручивается дело с гораздо более интересной интригой, чем надоевшая тебе рутина по патрулированию дорог.

- Господин, позволь… – влез в разговор оруженосец, но, получив тычок от Бертрана, осекся и смиренно отошел к разложенным на дерюге доспехам. Он хорошо знал, что его наставник никогда понапрасну не упрекнёт его в нерадивости – а, значит, стоило до времени попридержать свой язык.

- К чему это ты упомянул про интригу? – упрямо наклонил голову Бертран. - Даже если кто из арабов прокрался к нам в лагерь - он бы не смог миновать все посты. Госпитальеры, конечно, не чета нашим братьям, но охрану стоянок они нести умеют.

- Об этом и речь, брат! – мягко улыбнулся Меро. – Проникни сюда сельджуки - и мы бы все лежали с перерезанными глотками. А здесь попахивает предательством и подлостью.

- Андрэ! – Гюи обернулся к оруженосцу. – Ты провинился передо мной, но у тебя есть возможность искупить свою вину. Ступай сейчас к обозу госпитальеров и потолкайся там среди слуг и монахов. Узнай, не слышал ли кто-нибудь странных звуков этой ночью, да заодно посмотри, вдруг в поклаже шевелится что, или мычит кто-нибудь.

- Сделаю, – юноша кивнул и, дождавшись жеста, что его более не задерживают, стремительно вышел наружу.

- Думаешь, госпитальеры могли освободить араба? – недоуменно спросил нетерпеливый и скорый в суждениях потомок норманнов.

- Пока не знаю, Бертран, пока не знаю. Всякое бывало на Святой земле. Очень уж настойчиво вчера меня расспрашивал про пленника этот Энже. Он хотел знать, какие тайны хранит араб. А не хочу ли я обменять его? С учетом ночных событий - интересная картина получается.

- И что же такого неверный тебе рассказывал? Небось, про выкуп, да про своих сестер, изнасилованных при осаде Иерусалима, – рыцари не спеша вернулись в тень шатра.

- Да нет, друг мой. История его гораздо интереснее. Может статься, самому де Пейну ее передать стоит. Но до наших территорий еще добраться надо. И хорошо бы живыми. Пойдем, Бертран, попробуем разговорить ле Энже.

- Мой господин, - отбросив полог, закрывающий вход в палатку, внутрь ворвался оруженосец. Вид его был в достаточной степени взволнованный и обескураженный. – Госпитальеры уходят!

- Как - уходят? Куда?

- Вместе с паломниками. Уже свернули свой лагерь и седлают лошадей.

Бертран с Гюи переглянулись.

- Не очень-то вежливо. Но если я прав, то такой оборот дела вполне всё объясняет. Идем!

Де Меро, осторожно потрогав грязный платок, прикрывающий рану, вылез наружу.

Солнце, еще не войдя в полную силу, уже приготовило землю к новому дню. Яркие лучи потоками золотистого света заливали окрестные холмы. Травы, искупавшись в росе, источали терпкий густой запах. Уставшие за ночь цикады, как обычно в это время, искали тень и замолкали одна за другой. Над проплешинами песка прозрачными ширмами колебался разогретый воздух. Далеко-далеко несколько птиц, поймав крылом проснувшийся ветер, парили над степью.

Де Меро приоткрыл рот в скупой улыбке. Он был рад, что, пусть единственным глазом - но видит это утро и эти красоты, сотворённые Господом.

Чуть прихрамывая, рыцарь подошел к группе госпитальеров, седлающих мулов.

- Слава Богу, чудный денёк намечается, – сказал де Меро и поприветствовал Раймона ле Энже дружеским хлопком ладони по плечу. Затем, недолго думая, барон крепко взял повод гнедого жеребца растерявшегося монаха.

– Что это вы, ни свет, ни заря, а уже - в путь? Надеюсь, в такой спешке успели помолиться перед дорогой?

Франк, едва скрывая недовольство, сухо улыбнулся:

- Что вы, де Меро? Конечно, мы восславили Господа и испросили его совета в делах мирских, и даже, я думаю, получили его благословение для дальней дороги. Вчера, по причине плохой памяти, я не упомянул, что нам как можно скорее нужно попасть в Антиохию. Это и объясняет мою торопливость и нежелание, как следует нашим обычаям, достойно попрощаться. Дела ордена, знаете ли. А мы, даст Бог, ещё не раз с вами увидимся. Прошу простить меня за неучтивость, но, я думаю, вы хорошо понимаете, что значит - приказ не задерживаться в дороге.

- Конечно, Энже. Распоряжения не обсуждаются, они выполняются беспрекословно. Кому, как не мне это знать, – Гюи, почувствовав, что сейчас собеседник попрощается, поторопился связать его следующим вопросом:

- Скажите, ваши люди, любезно взявшие на себя обязанность нести стражу на окрестных холмах, ничего не слышали ночью?

На лице госпитальера не дрогнул ни единый мускул.

- Нет, мне бы доложили. Что-то случилось?

- Дело в том, что пленник, которого вы хотели допросить вчера, сегодня загадочным образом исчез из моей палатки. Судя по всему, его освободил сообщник.

Ле Энже нахмурился, однако Гюи заметил, что беспокойство монаха было показным. Француз оказался хорошим актером, но плохим лжецом. Его выдавали искорки смеха в глазах.

- Тогда вам очень повезло, де Меро! Арабы коварны. Вас могли всех перерезать, как овец. Так что, стоит вознести молитву Иисусу за относительно спокойную ночь и за то, что отвёл от нас сарацинские ножи. А теперь прошу меня простить. Нам пора выступать.

Тронув бока своего жеребца огромной шпорой, он буквально заставил Гюи выпустить из руки узду.

- Что ж, прощайте. Жаль, что сарацин сбежал, а не то я подарил бы его вам – крикнул ему вслед тамплиер, а себе под нос пробурчал:

- Надеюсь, Господь услышал твои лживые слова и еще подарит мне встречу с тобой. Нечестивец! – подвёл итог разговору де Меро и сокрушённо покачал головой.

Возвращаясь к своей палатке, он с беспокойством и горечью размышлял о судьбе бедного юноши-араба. Не силой же отбивать его! Меро не удержался и оглянулся в последний раз на уходящий караван. Но цепочки людей и животных уже не было видно. От паломников и госпитальеров осталось только облачко пыли, зацепившееся за острую грань розовой скалы у поворота дороги.

***

В мечети Аль-Акса - юго-восточном крыле иерусалимского дворца, под массивным куполом, украшенным потрясающими воображение цветными фресками, как и сто лет назад, опускались на колени люди. Вот только молились они не Аллаху, а Христу.

- Сегодня, как никогда, мы чувствуем длань Божию, протягивающую обильные дары свои. Наш славный пастырь Гуго де Пейн вернулся к нам с добрыми вестями и новыми братьями, жаждущими обагрить кровью сарацин свои мечи и вступить в орден. Восславим же Господа нашего Иисуса Христа, дарующего помощь и поддержку всем делам нашим. Амен!

Командор Жоффруа де Сент-Омер перекрестил три десятка коленопреклонённых рыцарей и отошел к алтарю.

- Встаньте, братья. Теперь Великий магистр, как первый среди равных, расскажет о своём путешествии и решениях церковного собора в Труа.

Из боковой галереи, твердо печатая шаг, вышел тамплиер и оглядел собрание. Несмотря на то, что серебро старости уже коснулось своей кистью густых висков и бороды, он выглядел как человек, чей закат еще очень далеко. Прямая спина. Крепкие руки. Внимательные глаза цвета стали.

Гюи де Меро в числе прочих братьев с любопытством разглядывал своего командира и не мог не ощутить чувства гордости. Де Пейн был образцом рыцаря, подражать которому пытались многие. Кому, кроме него, могла бы прийти в голову идея создания ордена бедных рыцарей Христовых? Кто с такой энергией и упорством сумел бы претворить её в жизнь?

Их было девять. Девять человек, приехавших в Иерусалим строить царство Христа на Святой земле. Но только Гуго смог стать тем человеком, которому пришло в голову основать на отвоёванных тяжким ратным трудом землях Братство рыцарей-монахов. Разве не его заслуга, что новобранцами полны казармы, а по сведениям, полученным от казначея, более сорока земельных наделов в Англии, Франции и Испании, перешли во владение тамплиеров?

- Братья! - голос магистра поднялся к куполу и вернулся вниз, покоряя слушателей твёрдостью и отеческой теплотой. - Мне хотелось бы начать с главного. На созванном нашим покровителем Бернардом Клервосским, да подарит ему Господь долгие лета жизни, церковном соборе в Труа был принят наш устав!

Зал взорвался торжествующими криками.

Гюи возликовал вместе со всеми. Еще одна победа де Пейна, безусловно, переводила их братство в совершенно иное положение. Теперь они могли рассчитывать на постоянный приток рыцарей, заинтересованных в служении Иисусу, на признание и одобрение монархами многих стран плана благоустройства завоёванных крестоносцами территорий.

Внезапно де Меро ощутил чей-то пристальный взгляд. Так бывало, когда ему приходилось чувствовать нацеленную в спину стрелу на поле боя. Стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, Гюи обернулся, но странное ощущение уже покинуло его, словно невидимый лучник убрал оперенную стрелу с тетивы. В большей степени для снятия нервного напряжения, чем по причине страха, де Меро оглядел ряды рыцарей.

Бертран, Арно, де Шан, Шантиньян. Кто-то стоит, не сняв кольчужного капюшона, кто-то вытирает пот со лба краем плаща. Но все свои. Те, кто были в ордене лучшими воинами последние пять лет. Молодых послушников пока еще не посвящали в тайны братства, и они не имели права присутствовать на собрании.

«А это кто?» - Приметив странное лицо, наполовину скрытое тенью капюшона, Гюи внутренне подобрался. Неужели среди них сарацинский шпион? Или это - любопытный новобранец? Может, человек короля Балдуина?

Незнакомец повернул голову к окну - и тут де Меро узнал его. Эти желваки на скулах, каменный подбородок, сжатые в тонкую злую нитку губы, холодный взгляд. Раймон ле Энже! Командир отряда госпитальеров!

***

- Скажи мне, Гюи, ну, что мы здесь забыли? К чему весь этот маскарад? Клянусь Святым воскресением, что не сойду с места, если ты не расскажешь мне, в чем дело! - яростно шептал рыжебородый потомок норманнов своему другу.

Спрятавшись за толстыми колоннами галереи, ведущей в покои сержантов, казначея и самого магистра, тамплиеры в простых одеждах монахов с кинжалами, скрытыми в складках хабитов[69], походили сейчас более всего на двух душегубов, затеявших ограбить ростовщика-еврея в богатом квартале Иерусалима.

- Тихо, а то спугнем «крысу», – барон, держа руку на рукояти тонкого длинного стилета, выглянул из-за колонны. Под сводами переходов по-прежнему царила тишина. Ни единой живой души. К полуночи даже монахи, изредка проходившие по своим одному богу известным делам, притихли в своих кельях и отошли ко сну.

- Гюи, не по нраву мне это дело! Какая крыса?! Да здесь их навалом. Что за блажь? Не пристало рыцарям скрываться в темноте, словно разбойникам с большой дороги! К чёрту твои шутки,– снова зашептал Бертран.

- Брат мой, – наклонившись к самому уху друга, тихо заговорил Меро, - Богом клянусь, есть веские причины для бессонной ночи. Сегодня, когда мы только приехали, мне было недосуг доложить сержантам о стычке с мусульманами. Появление в Иерусалиме магистра поставило всё с ног на голову. Одно тебе скажу: мы здесь из-за той самой ночи, когда от нас сбежал сарацин. Среди братьев есть если не предатель, то точно - шпион. Во время молитвы и чтения устава я узнал в одном из стоявших позади - кого бы ты думал? - Меро ещё больше понизил голос и прошептал, - Раймона ле Энже!

- Госпитальера? Ты уверен?

- Так же, как в том, что меня зовут Гюи де Меро! Этот ублюдок не заметил меня, но я думаю, что не из любви к Ордену Святого Иоанна кто-то провёл его на наше собрание. Не обошлось без мешочка золотых, опущенного чьей-то предательской рукой в свой карман. Большой вопрос, где госпитальер взял белый плащ с красным крестом. Если помнишь, в обозе, который сопровождал Энже, ехал один из наших братьев. И был он ранен в левое плечо. А на плаще, в который кутался сегодня Энже, темнело большое пятно крови в том же самом месте. Так вот, - продолжал Гюи, - я не удивлюсь, если мы уже никогда больше не увидим нашего раненого брата-тамплиера.

- Проклятье! Вот подлец! Нужно немедля…

- Тсссс. Ни звука. Вот они.

Подле лестницы, ведущей на галерею, при свете одинокого факела появилась пара теней. Однако, вопреки ожиданиям Меро, две закутанные в плащи фигуры двинулись не внутрь, а, наоборот, к выходу из бывшей мечети.

Неужели это подвыпивший оруженосец со своей подружкой из квартала бедноты после пылкого свидания? Такие тайные встречи случались редко, но они были. Магистр и сержанты знали об этом, но закрывали глаза, делая скидку на юность воинов и зов молодой плоти. Гюи напряг единственный оставшийся у него глаз и разглядел в руке одной из теней нож.

«Он!»… - Гнев быстро заполнил грудь, но оставил сознанию вопрос: «Как они прошли мимо, почему шпионов двое и как мы с Бертраном не заметили их раньше ?»

- Вперёд, – прошипел де Меро своему другу. – Это Энже. Нужно не дать им уйти.

Прикрываясь тенью колоннады, рыцари стремительно бросились наперерез силуэтам.

Услышав звуки погони, тайные гости перешли на бег, но было поздно. Бетран и Гюи перехватили их возле самых дверей.

- Что же вы, Раймон ле Энже, неужели решили сменить призвание? Вместо защиты слабых - убийство раненых? Вместо лечения и сострадания - воровство и предательство? – громко крикнул де Меро, отмахнувшись рукой в железной перчатке от удара кулаком в лицо. Реплика преследовала сразу две цели: узнать, кто из преследуемых окажется Раймоном, и привлечь внимание охраны во дворе.

- Прочь с дороги, осел! – знакомый голос прозвучал достаточно громко. Масляно блеснувший нож показал своё жало из широких рукавов кольчужной рубахи. Барон понял, кто перед ним.

- Он мой, Бертран! Я возьму его, – крикнул де Меро норманну.

- Давай дружок, попробуй! – госпитальер, более не таясь, сбросил мешавший ему плащ и кинулся в атаку. Гюи хладнокровно отразил выпад госпитальера.

Рядом сопели и вскрикивали Бертран и спутник монаха. Там закипел дикий рукопашный поединок.

- Сдавайтесь, Раймон. Распятием клянусь, вас будут судить по совести. Даже если вы успели сотворить зло…

Но госпитальер быстро наклонился, змеей скользнул вниз и попытался подрезать ногу Гюи под коленом. Меро, имея опыт уличных схваток, отпрянул немного в сторону и в темноте наугад ткнул кинжалом туда, где должно быть разгорячённое тело Энже. Ему повезло. То ли кольчужная рубаха перекосилась, то ли была дырявой и латанной не раз, но, проскрежетав по железу, клинок тамплиера вонзился в плечо врага прямо над ключицей.

- Ты… ты ничего не понимаешь… - Энже, зажав ладонью рану, шатаясь, отошел на шаг и повернул голову вправо. От дверей доносились голоса стражи. Запылали огни свечей и факелов.

- Копье… Оно не должно принадлежать только вам. Господь, он… Святой Пётр… защитит своих… О, боже! …, - у госпитальера подкосились ноги, силы оставили его, и он упал лицом вниз.

Даже не посмотрев, жив Энже или мертв, де Меро быстро повернулся к Бертрану. Однако и тут все было кончено. Рыжий норманн поднимался с колен, зажимая краем плаща рану в боку. Его противник, напоровшись на собственный нож, лежал на полу, тихо стонал и корчился от нестерпимой боли в животе.

Через несколько мгновений место схватки осветили факелы стражи.

- Господи! Что здесь произошло? Гюи! Кто это? – командир ночного караула перевернул госпитальера на спину.

- Шпионы, – коротко бросил де Миро и присел на корточки рядом с умирающим и стонущим человеком – противником Бертрана. Перед ним, пуская ртом кровавые пузыри, лежал давешний сбежавший сарацин.

***

Магистр был грозен в праведном гневе. Он ходил из угла в угол в своих личных покоях, и полы в спешке наброшенного на сутулые плечи плаща задевали лица стоящих на коленях де Меро и Бертрана.

- Вы говорите, что решили поймать шпионов. И поэтому поджидали их в темноте, словно воры. Тайно. Почему вы не обратились к одному из сержантов? Почему не рассказали всё Жоффруа Сент-Омеру? Наконец, почему просто не пришли ко мне?

Допрос продолжался уже битый час. Гуго де Пейн закрылся с провинившимися рыцарями в своей келье, и казалось, был готов тянуть из них жилы до второго пришествия. Его интересовали мельчайшие подробности. Он заметно нервничал и стремился выведать у тамплиеров подробности засады. Его интересовало, какие тайны удалось узнать от Раймона ле Энже.

- Магистр. Мы просто не успели… – только и повторял Гюи.

- Не успели? – Храмовник врезал могучим кулаком по столу так, что треснула столешница.

- У вас было достаточно времени с момента оглашения устава и до вечерней молитвы! Более чем! А потом… в иное время разве я уже не принимаю никого из братьев? – гнев не оставлял де Пейна. – Чушь! Гордыня!

- Я хотел сначала прояснить всё до конца. Слишком много было непонятного и странного в этом деле, - де Меро уже нисколько не жалел о том, что не доложил сразу о схватке патруля с сарацинами и о разговоре с сельджуком в ночь после боя. Узнай магистр, что они познакомились ранее, да еще если бы проведал о причинах ненависти юноши к христианам - вряд ли Гюи и Бертрану можно было рассчитывать выйти сухими из воды. Явная угроза, исходившая от пленника, а затем бегство его по недосмотру оруженосца могли дорого обойтись не только Меро, но и всем его людям.

- Прояснить? Что ж, похвальная цель, но никуда не годные методы. Вместо должного расследования вы имели неосторожность убить этих подонков. Готов пожертвовать свои новые шпоры последнему нищему пилигриму, если вы скажете мне, что это не заговор! Вы хоть понимаете, де Меро, почему это произошло? Конфликт двух орденов - пустяк в сравнении с тем, что было украдено из моих покоев этой ночью! Копьё должно быть… - при этих словах магистр опомнился и, сообразив, что сказал лишнее, поторопился сменить направление разговора.

- Ваше подозрительное рвение привело к тому, что оба негодяя мертвы. Неужели нельзя было взять живыми?

- Может, и можно было, но я не думал, что в обители эти воры окажут такое сопротивление…- Гюи виновато смотрел на магистра.

- Вы, оказывается, умеете думать? – издевательски повысил голос де Пейн. – Значит, плохо думали! Во дворе их наверняка ждал третий. Если бы вы действовали умней, удалось бы взять всех. Что успел сказать вам этот сарацин?

- Ничего. Испустил дух без единого звука.

- Так ему и надо. Значит, еретик даже не успел помолиться своему Аллаху!

Де Пейн, нервно потирая руки, вновь принялся мерить шагами келью. Гюи в это время размышлял про себя.

«Погибший агарянин не был похож на бесчестного человека, а тем более на разбойника и подлеца. На потерявшего разум в захлестнувшем его чувстве мести безумца? - Да! А вот то, что магистр так разволновался – это очень странно».

Впервые де Меро смотрел на основателя ордена без восторженного огня и почтительного смирения в потемневшем от обиды единственном глазу. Все хлёсткие слова и обвинения в адрес рыцарей были незаслуженны. Гуго де Пейн в данный момент меньше всего походил на христова воина. Уж скорее на разъяренного купца, чей караван ограбили разбойники. Недостойно так убиваться, пусть даже по… А, собственно говоря, из-за чего? Госпитальер упомянул некое «копье». А сарацин действительно ставил в вину ордену коварное похищение святыни. Но что, если это правда? Ведь, глядя сейчас на магистра, вполне можно себе представить…

Отгоняя недостойные тамплиера мысли, Гюи перекрестился, чем заслужил еще один неприязненный взгляд де Пейна.

- Поздно креститься, де Меро. Вы сделали столько ошибок, что ни одна исповедь и ваше никому уже не нужное покаяние не исправит дело к лучшему. Как же нам теперь поступить с вами?

- Может быть, воры не успели спрятать или передать украденное, мой господин? – подал голос Бертран.

- Я бы не надеялся на это! – уничижительно процедил магистр. – Тела обыскали, и не обнаружили ничего, кроме мешочка с золотыми. С учетом того, что какой-то негодяй тайно впустил другого через окно - они вполне могли выбросить вещь поджидавшим снаружи сообщникам. А те под шумок ушли незамеченными.

- Но тогда…

- Довольно! – оборвал Бертрана магистр – Я сыт по горло вашей глупостью, небрежностью и нерадением.

Де Пейн уже забыл, что в карауле внутри и снаружи мечети Аль-Акса находились другие люди.

- Хорошо же вы служите Господу нашему и сей обители, господа! Сейчас же приказываю вам сдать оружие сержанту и проследовать в ваши кельи. Что с вами делать - решит собрание братьев. Пока же советую поразмыслить над содеянным. Властью, данной мне королём Иерусалима и Святым престолом, запечатываю ваши уста обетом молчания. Если вы скажете кому-то хоть слово о причинах ночной схватки, и я об этом узнаю - вы никогда не выйдете из подвалов Ордена. Ступайте с Богом!

***

В душной клетке, расположенной под зданием храма и служившей когда-то кладовой, время тянулось подобно старому мулу, поднимающемуся на Сионскую гору. Мучаясь от жажды и ноющих болей на месте выбитого глаза, Гюи де Меро смотрел в крохотное окошко под потолком и пытался найти способы, как выбраться на волю. Тщетно. Все его размышления заканчивались выводом, что побег – самый худший вариант для обоих узников. Клеймо дезертиров будет для них несмываемым пятном позора. Если удастся выбраться живыми из Иерусалима и покинуть Святую землю - то они станут изгоями. Единственный выход из такого положения - записаться в наёмники или уйти в леса. Ничего себе перспектива для рыцарей – оказаться в шайке разбойников!

Нет. Тут надо крепко подумать, сопоставить события, слова и поступки всех, замешанных в эту историю.

Взять, к примеру, украденную святыню рода Зайдов. Сопоставив поведение магистра и слова юноши, де Меро с жуткой душевной тоской понял, что вся история сарацина является правдой. Четырнадцать лет назад Гуго де Пейн, основатель ордена тамплиеров, почти апостол, рыцарь, бывший примером для Гюи, или ограбил родственников Зайда, или, по меньшей мере, знал об этой подлости. Слишком уж явно магистр скрывал некоторые подробности и обстоятельства создания ордена тамплиеров, слишком много секретов хранил в своей душе. А разве можно считать совпадением, что сбежавший сельджук оказался ночью в казармах храмовников вместе с госпитальером? Вспоминая речи и прямой взгляд араба, де Меро решил, что только одним коварный Энже мог бы заманить вспыльчивого юношу в обитель Ордена: обещанием вернуть утраченную вещь арабам. Зачем был нужен сарацин Раймону? Этот вопрос некоторое время смущал ум Гюи, однако и здесь, поразмыслив, он нашел разгадку. Скорее всего, ушлый госпитальер, узнав всё, что нужно, о мусульманской реликвии, задумал похитить её. Ему необходим был сообщник, а заодно он решил избавиться от свидетеля. Очень разумно! Вещь похищена, а один из разбойников – сарацин - мёртв. Поднять тревогу, вызвать суматоху, на глазах у стражи пырнуть юношу ножом - и под шумок скрыться. Очень умно. Не вмешайся в замыслы монаха-иоаннита де Меро с Бертраном, кто бы подумал искать вора среди госпитальеров и паломников? Скорее всего, тамплиеры бы вырезали половину мусульманского населения Иерусалима в поисках украденного. Впрочем, руководители Ордена Святого Иоанна едва ли признаются в том, что Раймон числится в их рядах. Частенько бывало, что, если рыцарь компрометировал дело, которому служил - его имя тайно выскабливалось из пергаментных списков братства. Потом ищи ветра в поле. Так делали госпитальеры, не чурались порой подобных методов и тамплиеры. С учетом того, что ни Гюи, ни Бертран не могли вразумительно, без вреда для себя выдвинуть обвинения против Раймона Энже, тайна ночного происшествия, очевидно, так и останется тайной. Только вот копьё…

Де Меро, услышав за дверью далекие шаги караула, отвернулся от окошка. Вот и ужин. Дни измеряются временем от завтрака до вечерней трапезы. Поздняя месса означает наступление ночи. Но сначала - ужин. Это святое. Сначала стражник, разносящий еду, идет к Бертрану. Судя по скрипу дверей и звону посуды, тот находился чуть ли не в противоположном конце подвала. Затем пищу приносят сюда. Кусок лепешки, жидкий бараний суп и треснувшая глиняная плошка с мутной водой. Меро, привыкший к постам, безропотно съедал всё подчистую. Вот и сейчас, зная, что силы ещё пригодятся, он не оставил даже крошек хлеба на полу.

«Мыши перебьются», - эта мысль позабавила его. Он представил себе разочарованные мордочки и удивлённые глазки маленьких созданий и мысленно попросил у них прощения за свою жадность. Поднявшись с вороха соломы, барон размял затекшие ноги и повернулся к стене, где белели нацарапанные нательным крестом замысловатые схемы. Ещё одна загадка не давала ему покоя. Начертив по памяти расположение входов, келий и колонн мечети Аль-Акса, линию бегства госпитальера, Гюи пытался понять, куда тот мог деть украденную вещь. Поскольку в одежде убитых ничего не нашли, а Меро был к тому же уверен, что вряд ли у злоумышленников был третий сообщник - барон сделал вывод: копьё, о котором упоминал магистр, спрятано где-то внутри казарм тамплиеров. Но где? Все укромные уголки давно проверены стражей. Наверняка обыск был тщательным и долгим. Если это - ценное для де Пейна оружие, некая фамильная святыня, то наверняка искали так, как искали золото иудеев и мусульман после резни в Иерусалме 16 июля 1099 года. А потом, копьё – не иголка. Хотя почему такая уверенность, что это копьё или другое оружие? Зачем строить догадки, полагаясь на слова де Пейна? Слишком много тумана в его речах. Верить ли им? Тогда что могло быть ценно для убитого сельджука? Он что-то говорил о реликвии рода Зайда. Это мог быть меч, украшенный драгоценными камнями и золотом. Это, возможно, был посох какого-то почитаемого мусульманами нищего или самого пророка. Или серебряная фигурка языческого идола, инкрустированная слоновой костью, или амулет. Впрочем, амулет слишком мал, и после похищения он оказался бы на шее араба. А потом, вряд ли магистр польстился бы на языческого божка или посох. В первом случае статуэтка давно была бы переплавлена де Пейном в слиток. Братству всегда не хватает денег. А во втором, зная о любви магистра к оружию, можно предположить, что он бы не упустил случая нацепить меч, а не прибрать к рукам какой-то старый посох. Покрасоваться перед близким кругом рыцарей и магистру приятно. А так, с посохом, пошли бы слухи, домыслы, появились бы ненужные вопросы. Нет, это не малахитовый кубок царя Соломона и не черепаховый гребень царицы Савской. О таких трофеях можно только мечтать.

«Господи, какой бред я несу! Была бы жара - тогда понятно. Тогда бы я сказал, что мозги начинают закипать от всех этих загадок», - думал узник.

Вспомнив о жаре, Гюи подумал о другом: «В подземелье становится слишком холодно, а при мне нет даже плаща», - эту мысль прервал звук тяжёлых шагов по коридору. Зазвенел ключ, перебираемый на связке чьей-то рукой, заскрипел засов.

- Вот и ночь, брат Гюи, - в клетку протиснулся давний знакомый Меро, лотарингский рыцарь, а ныне хромой монах брат Иоганн. Три года назад здоровому как медведь тамплиеру сарацинская стрела задела позвоночник. Он долго не ходил, а когда поправился, оказался не в силах поднять меч. Тамплиер стал увечным, никому не нужным ветераном, и мог передвигаться, только согнувшись в три погибели. Теперь бедняга заведовал подвалами ордена. Монаха часто одолевала скука, и он не прочь был провести время за разговорами.

- Я тут подумал: ночи стали прохладнее, солома у тебя старая, да и кучка невелика, - он бросил под ноги Меро свежую охапку сена.

– Теперь теплее будет, - буркнул калека.

Меро подошёл к бывшему соратнику и, не зная, как выразить свою благодарность, взял Иоганна за локоть.

- Ох, и попадёт тебе за разговоры со мной! Спасибо, брат. Ты прав. Сыро здесь, вот и холодно. Да ты садись.

- Пустяки, постою. Потом встать будет ох, как не просто.

- Да-да, конечно, - Меро смущённо хлопнул старого вояку по плечу. - Прости ты меня, дурака. Совсем забыл.

- Да ладно, чего уж там, - монах неловко прислонился спиной к железной коробке двери.

«Эх, был бы на его месте кто-то другой, двинул бы кулаком по тупой голове. Вышел бы сам, освободил Бертрана - и поминай, как звали, – подумал внезапно узник, отводя глаза в сторону от ключей, висевших на поясе искалеченного рыцаря. - Нет, к чёрту искушение. Негоже так поступать с увечным, да к тому же старым знакомцем», - решил Гюи, а вслух сказал:

- Давай брат, двигай отсюда. Или ты забыл о запрете на разговоры со мной? – барон отошёл подальше от монаха. Но тот не уходил.

- Бог с ними, с запретами. Что со мной можно сделать и как наказать? Я и так уже наказан, дальше некуда, - в голосе рыцаря слышалась тоска.

- Что-то случилось? – Меро почувствовал неладное.

- Случилось, брат. Сегодня чёрный для ордена день. Войска, посланные на осаду какой-то маленькой крепости сарацин, потерпели поражение. И город взять не удалось, и потрепали нас изрядно. А вчера пришло известие о ещё одной неудаче под Дамаском. Многие из братьев полегли под сарацинскими мечами и стрелами. Некоторые в панике покинули поле боя. Говорят, арабы едва не пленили магистра. Его вышибли из седла копьем, но, слава Иисусу, наконечник сломался и застрял в сочленении доспехов, а оруженосцы - ле Шанэ и де Акр - оттащили его от лошади и перенесли под защиту лучников. Молодцы, дьявол их побери! Такой вес, столько железа! Хотя бы доспехи сняли. Но ведь дотащили. Еле в себя пришёл де Пейн. Вот такие дурные вести. Давай, рыцарь, молись об усопших, - хромой монах хлопнул де Меро по плечу, вздохнул и пошёл прочь. Хлопнула дверь, звякнул ключ.

Гюи, оставшись один, в смятении стал мерить шагами своё узилище. Мысли переполняли голову. Лёгкое головокружение заставило его сесть на солому.

- Мы бежали от сельджуков? Господи Иисусе… Сколько же наших погибло? - забормотал он.

«Нет, этого не может быть. Удача ещё никогда не изменяла нам. Наверное, всё это произошло потому, что магистр был расстроен потерей своего фамильного сокровища, ценного ему, как память? Хотя какие ценности у нищего рыцаря Храма? – в задумчивости узник прислонился к холодной стене. - Или амулет араба вернулся на круги своя? Господи, какой круг? Я хотел сказать: в это несчастное племя - род Зайда. Может, языческая святыня и подарила победу неверным? Что, разве идол язычников сильней нашей веры в Христа?» – Меро обхватил голову руками.

«Стоп! Что за бред? В мозгах – смятение и каша. Неужели я схожу с ума? Магистр сражён копьём? И это он - непревзойденный в прошлом турнирный боец? Он, говоривший, что Господь покровительствует ордену и хранит его от бед…»

И тут на барона снизошло озарение. Не замечая, что разговаривает вслух, он почти кричал:

- Иоганн что-то говорил о наконечнике. Да, да. Наконечник, наконечник сарацин застрял в доспехах. Вот оно! Вот что похитили воры. Не копьё, а всего лишь наконечник. Вот что имел в виду де Пейн, обмолвившись о копье. Вещь маленькая, легко спрятать внутри резиденции тамплиеров. Думай дальше, думай, Меро!

Барон взволнованно зашагал по камере.

«Почему для магистра так ценен этот наконечник, почему он был в таком гневе и почему он вспоминал о копье?»

Внезапно узник остановился, как вкопанный. «Копьё! Я знаю только одно копьё, которое бы имело такую ценность для магистра. Этот копьё Лонгина».

Слухи об этом копье давно будоражили умы крестоносцев. Многие связывали с ним невероятную удачу тамплиеров в боях. Тогда всё встаёт на свои места. Для де Пейна нет ничего дороже, чем эта реликвия.

«Но ведь оно было найдено неким Петром, бродячим монахом из окружения Раймунда Сен-Жиль, графа Анжу, рыцаря из катарских провинций. Но при чём здесь Святой Пётр, упомянутый госпитальером?» - барон лихорадочно вспоминал слова убитого им вора.

Горячая волна захлестнула сознание Меро. Жажда действий перебивала логику рассуждений.

Ещё совсем недавно гуляли в среде оруженосцев сплетни, что какая-то христианская реликвия попала в руки магистру при странных и загадочных обстоятельствах. Будто бы то ли сам де Пейн, то ли кто-то из его ближайшего окружения, нарушив кодекс рыцарской чести, похитил какие-то древние свитки в сокровищнице Храма Соломона или присвоили их обманным путём, обведя вокруг пальца короля Иерусалима.

- Боже мой, что же теперь делать? – Гюи закусил губу.

Сейчас неважно, как наконечник попал к тамплиерам. Если из-за утраты монахами реликвии становится реальной угроза святому делу освобождения Святой земли от агарян – значит, нужно вернуть копьё. Ещё не всё потеряно.

Задыхаясь от волнения и распирающей его догадки, де Меро подскочил к двери.

«Кажется, я знаю, где воры могли спрятать наконечник», - подумал барон и ногами стал колотить в дубовую, обитую железом створку.

- Ну же! Иоганн, скорее! Открой эту чёртову клетку! Иоганн, - кричал узник на весь подвал.

Удаляющиеся шаги хромого смотрителя подвалов стихли, потом зазвучали ближе.

- Что случилось? - встревоженно спросил ключник, входя в камеру.

- Шевели своими хромыми ногами. Немедленно беги к магистру, скажи, что я знаю, где находится «вещь».

- Какая вещь? - озадаченный тюремщик недоумевающе смотрел на барона.

- Неважно. Просто скажи… Да ступай же, наконец, и поторопись! – Гюи вытолкал монаха за дверь.

Иоганн, с трудом переставляя свои больные ноги, со всей возможной для него быстротой поднимался по лестнице. Дверь в камеру так и осталась не запертой.

Через полчаса Меро вёл магистра к галерее, соединяющей зал для молитв с внутренними покоями храма. С ними не было охраны. Как и историю обретения наконечника, так и позор его утраты де Пейн старался хранить в тайне.

- В начале перехода, где начинаются колонны и откуда пришли воры, есть ступенька. – Меро на ходу пытался объяснить магистру, куда идти. – Это - как говорил мне старый слепой араб, бывший смотритель мечети - первый камень, положенный в основание постройки. Краеугольный. Нужно посмотреть внимательно, нет ли там трещин или щелей, – барон ускорил шаг. Де Пейн еле поспевал за ним.

- Госпитальер перед смертью произнёс «Святой Пётр». А Пётр, это ведь «кифа» - камень, на котором стоит Церковь господа нашего. «Вещь» должна быть там. Скорее всего, Раймон ле Энже бывал тут раньше и знал о тайнике.

Меро, подойдя к порогу, с которого начинался проход в галерею, остановился. Солнечный свет почти не проникал в это самое глухое место мечети. Здесь царил полумрак. Барон нагнулся к ступени. Именно с неё начиналась лестница, ведущая вверх к сокровищнице Ордена. После долгих бесплодных попыток обнаружить тайник, в самом углу, где первый камень входил в основание стены, рука Меро нащупала щель. Засунув ладонь в неё поглубже, тамплиер облегчённо вздохнул:

- Здесь!

Он достал небольшой свёрток и собрался развернуть его.

***

Обычному человеку в жизни даётся только один шанс. Шанс совершить Поступок. Немногим удаётся совершить поступок два или более раз. И уж совсем единицам выпадает счастливый случай приобщения к Деянию. И если такому счастливцу выпадает удача - это значит, что в одном месте и в нужное время сошлись, как в фокусе, все линии судьбы. Любопытным и ленивым, как утешение, останется вопрос: «Деяние – везенье дуракам, неслыханная удача, награда или несчастье?»

Кто знает, наверное, провидение давало возможность де Меро соприкоснуться с чем-то более ценным, чем время, познать приближение ужаса и страха перед неизбежным, ощутить холодок отчуждения и теплоту самопожертвования, быть готовым бросить на чашу весов вечности свою жизнь. Но это всё произойдёт несколько позже, а сейчас обстоятельства, череда невероятных событий и внезапное озарение сошлись вдруг в одной ослепительной точке, вспыхнувшей перед его глазами. А потом наступил мрак.

Сознание вернулось к нему болью в затылке. Перед внутренним взором барона появилась пропасть. Он падал в неё, раскрыв в немом крике рот. Чем глубже его лёгкое тело проваливалось в пустоту, тем быстрее был полёт. Ужас заставил Меро сжаться в комок и приготовиться к удару о невидимые камни. Но падение длилось и длилось, и не было способа прекратить его. Меро попытался поднять руки, зацепиться хоть за что-нибудь - и не смог.

Толчок приземления сопровождался новой вспышкой и новой болью… Он лежал на полу в покоях де Пейна, связанный по рукам и ногам. Волосы на голове слиплись от крови. Удар пришёлся точно в темя. И если бы не случайный поворот головы в то время, когда он вставал с колен, череп сейчас был бы пробит, и способность размышлять не вернулась бы к барону так быстро. «Ничего страшного. Ссадина, и всё», - эта первая мысль заставила Меро пошевелиться. Он повернулся на бок и застонал.

- Ох, и крепкая у тебя голова, - скрипучий голос де Пейна заставил барона поморщиться. - Я уж думал, что слишком сильно тебя стукнул, а ты оказался молодцом. Это хорошо. Мне ещё многое нужно от тебя узнать.

- Совсем необязательно было бить меня по голове, - с трудом ворочая языком, ответил де Меро.

- А вот это решать мне, - в голосе магистра слышалось абсолютное равнодушие к участи слишком доверчивого тамплиера. - Ты знаешь слишком мало, чтобы лишить тебя жизни, но слишком много, чтобы оставить тебе свободу.

Совсем близко послышался звук шагов, и в поле зрения барона появилось лицо де Пейна. Зрачки глаз магистра испытующе смотрели на Гюи. Ещё никогда де Меро не видел так близко таких холодных глаз. В руке, облачённой в железную перчатку, магистр держал половинку наконечника копья.

Железо испускало едва заметное малиновое свечение, как будто его совсем недавно вытащили из горна. Меро ошеломлённо заморгал единственным глазом.

«Дьявольщина какая-то», - подумал он и, не имея возможности перекреститься, отвернулся на мгновение к стене.

- Ты меня слышишь? – громкий окрик де Пейна заставил барона вздрогнуть и снова посмотреть на наконечник. «Нет, слава богу, показалось».

А магистр тем временем продолжал:

- Ты жив только потому, что сейчас начнёшь рассказывать мне, о чём ещё успел поведать тебе госпитальер, что ещё ты знаешь о копье, о проклятом арабе по имени Амир, - голос магистра сорвался, и уже шёпотом он предложил:

- Давай, рассказывай.

- А с чего вы взяли, что сарацина звали Амир? - спросил озадаченный де Меро.

- А как же ещё?

Растерянность де Пейна не укрылась от его пленника.

Новая догадка потрясла расстроенный разум барона:

- Значит, правду говорил тот парень - несчастный агарянин, напоровшийся на свой собственный нож?

- Какую правду?

- Что это вы не сдержали слово рыцаря, вы обманули род Зайда, что для вас честь тамплиера – пустой звук, подобный эху во внутренностях медного кувшина, только вы могли вырезать обитателей целого оазиса в поисках других сомнительных реликвий и для сохранения тайны копья Лонгина!

- Замолчи, жалкий червяк!

Удар тяжёлого сапога пришёлся Гюи в солнечное сплетение. На мгновение у него перехватило дыхание. Боль в затылке, которая вроде бы начала проходить, вернулась и разорвалась пламенем «греческого огня» в области выбитого ока.

Де Меро понял, что его слова попали в точку. Он, повидавший много глаз, горевших светом от упоения сражением, яростью ожесточённых схваток и поединков, страхом смерти и жаждой жизни, жадностью при виде золота и женщин… Он, смотревший в зрачки, где отражались пожары взятых штурмом городов… Ему ещё никогда не приходилось сталкиваться с таким взрывом ненависти, какой вспыхнул огнём безумия во взгляде магистра.

Меро откатился в сторону, пытаясь смягчить сыплющиеся на него тяжёлые удары и тычки. Перекрывая хриплое дыхание де Пейна, он закричал:

- Я вам не червь! Это вы – невольник своей гордыни и жажды власти! Это вы – вьючный вол, на шею которого дьяволом надето ярмо неутолённого честолюбия! Оглянитесь!

Де Пейн, остановленный криком барона и собственной усталостью, невольно обернулся.

- На вашей спине – не белый плащ с красным крестом, - Гюи нервно засмеялся, торопясь высказаться и захлёбываясь собственной кровью.

- Что же там? – трясущиеся от ярости руки магистра схватили полы белого плаща и подтянули его к близоруким глазам.

- Там груз ваших грехов. Там, на ваших плечах, повис мешок, стянутый ремнями чрезмерных надежд и несбыточных желаний, наполненный воплями убитых вами невинных душ, слезами матерей, сыновья которых никогда не принесут в дом деньги, хлеб и вино, не подадут больному и одинокому отцу чашу с водой…

- Замолчи… - голос магистра был тихим и хриплым. Припадок безумного бешенства уже покинул его, но глаза ещё были полны гнева.

- Я вам - не червь. Я – благородный рыцарь храма Господня и бывший вассал франкских королей, а вы – жестокий и выживший из ума старик, – обессиленный Меро говорил всё тише.

В просторной келье наступила тишина. Она тяжёлым камнем легла у ног де Пейна и показалась кратким мигом забытья барону. Шорох песка в песочных часах заставил магистра повернуть голову и взглянуть на Меро.

- И не переступить, и не отодвинуть, - загадочно произнёс храмовник. - Что же мне с вами делать, Гюи? Должен признать: всё, что вы сказали – правда. Но то, что я делаю - я делаю во славу Господа нашего и на благо ордена. Жертвы – есть и будут, но они не напрасны.

Де Меро с горьким вздохом печали усмехнулся.

- А нужны ли Господу ненависть и кровь, а нужны ли ему тысячи убитых, развалины городов, разрушенные дома мусульман и иудеев, осколки старых греческих чаш и сосудов, куски мраморных статуй, растоптанных сапогами солдат, отрубленные в битвах руки и ноги побеждённых агарян и принесённых в жертву фанатиками ко гробу Господню? Где найдут на земле приют калеки, отпущенные на произвол судьбы из лазаретов госпитальерами?

- Замолчите, Меро! Дважды я повторять не буду. Именем Иисуса вы дали обет молчания, и ни один священник ещё не освободил вас от него.

Де Пейн подошёл к лежащему на полу пленнику и вытащил из ножен меч.

Меро невольно втянул голову в плечи, потом быстро взглянул на магистра и покорно подставил шею под удар. Тот, заметив тень испуга на лице барона, криво усмехнулся. Подсунув лезвие под верёвки, де Пейн несколькими движениями клинка разрезал путы и освободил Меро.

- Убить вас здесь - было бы слишком просто. Вы говорили, что у меня нет чести? Может быть, и так. Но клянусь распятием - за нанесённые мне оскорбления я бы вызвал вас на поединок. Жаль, что уставом ордена они запрещены. Правда, есть одно обстоятельство, которое не может изменить вашу участь к лучшему.

Барон, растирая запястья, поднялся на ноги. Магистр отошёл от пленника и в раздумье посмотрел на меч.

- Вы давали клятву на кресте оставаться верным ордену в жизни и смерти. Вы давали клятву хранить тайны ордена. Вы давали обет служения ордену и Господу нашему до последней капли крови. Я, Великий магистр могу обвинить вас в клятвопреступлении и отправить на виселицу, как труса или предателя, способствовавшего проникновению в нашу резиденцию сарацинских шпионов. И не сомневайтесь - если надо, в вашей келье найдут мусульманское золото. Ни один из братьев не решится выслушать ваши оправдания и выступить в вашу защиту.

Взгляд Меро, вспыхнувший возмущением и гневом, не смутил де Пейна, и он продолжал:

- Но, дабы доказать вам, что долг и честь рыцаря для меня не пустой звук, - при этих словах Меро горько улыбнулся, - я дам вам возможность умереть с честью.

Магистр перехватил меч так, чтобы рукоятка служила ему крестом.

- Поклянитесь, что вы сохраните в тайне всё, что произошло между нами.

Но Меро отвёл в сторону импровизированное распятие.

- Я уже дал вам все необходимые клятвы, и ещё одна будет просто лишней.

Де Пейн с сомнением покачал головой, но настаивать не стал.

- Хорошо, - согласился он и твёрдым голосом командира отдал приказ:

- Чтобы ваша вылазка не выглядела странной и безрассудной - не вы один, а в компании с тремя десятками рыцарей по вашему выбору возьмёте штурмом крепость сарацин у скрещения трёх дорог, возле которой я – магистр Ордена - по вине агарянина, которого вы защищаете, потерпел поражение. Мои люди проследят, чтобы именно вы – бывший вассал Каролингов и червь на моём пути - умерли с честью.

***

«Неужели всё повторяется?» - думал де Меро, раскачиваясь в высоком кожаном седле в такт шагу своего коня. Та же степь, та же жара. Так же, как в лучшие времена, отставая на корпус лошади, едет простой и бесхитростный, как медный гвоздь, рыжебородый Бертран.

«Как всё это похоже на сон, который повторяется с пугающим постоянством. Сколько я видел подобных походов? Но только никогда ещё у меня не было такого острого ощущения опасности, стойкого предчувствия выстрела в спину из лука неизвестного стрелка с ближайшего холма. Ещё никогда у меня не было таких спутников, едущих справа и слева. Своими коленями я чувствую их железные ножные доспехи. Стойкий запах пота этих двух неизвестных наёмников преследует меня даже на привалах. Эти люди сопровождают меня везде. Даже за ближайший куст я не могу отойти, чтобы не почувствовать затылком их горячее дыхание. Нет, это не ветер подгоняет меня - это ненависть магистра толкает в спину. Это не два негодяя теснят меня своими лошадьми - это я связан обетом молчания и клятвой умереть во славу ордена. Может, плюнуть на обеты? Может, отправить этих двух молодцов к праотцам, а магистра к дьяволу? Степь большая, а следы заметать я научился у арабов…»

Размышления Меро прервал голос проводника:

- Вон, ваша милость, видите? Аккурат за этой горой – крепость сарацин. Да вот и дозорные язычников.

- Где? – барон, очнувшись от грустных дум, вертел головой и единственным глазом, оглядывал горизонт.

- Так вот он, видите, холм с корявым кедром на вершине? Два пальца вправо – кусты, а над ними - три шлема с перьями.

Меро перевёл взгляд, следуя указаниям проводника.

«Поздно! От судьбы не уйти. Даже если бы я дезертировал и ушёл от погони - как бы смог с таким грузом бесчестия вернуться домой к жене и сыну? С какими глазами? Пусть лучше запомнят меня, как воина и человека долга», - принял решение тамплиер.

- Так! Слушать меня! Все знают, что делать? – голос де Меро приобрёл твёрдость и зазвенел отчаянной решимостью. - Повторяю для тугодумов. Атакуем в лоб. Сарацины не ждут нас с ответным визитом после недавней битвы. Гарнизон наверняка не готов к штурму. Пока на стенах нет горящей смолы, а на башнях – запаса камней, берём ворота. Трое с топорами, под прикрытием наших щитов делают на воротах лестницу. Вы - пятеро с арбалетами, - Меро покосился на людей магистра, - держите под прицелом стражу на стенах. Остальные по ступеням из топоров лезут на башню. Рубите стражу, открывайте ворота. Резерв – это ты, Бертран. С десятком конных, с пиками наперевес врываешься в любую щель или калитку, открытую кем-то из нас. И попробуй только не опрокинуть заслон мусульман! Выпорю, как мальчишку!

Кто-то засмеялся, но тут же лица рыцарей стали строже. Руки сжали оружие, глаза посуровели.

- Ну что, дозорные на холме не сообразили, что к чему?…Тогда - с нами Бог! Вперёд!

Меро толкнул коня шпорами и, отряд, набирая скорость, устремился к крепости, отрезая дорогу трём сарацинам, пустившим своих лошадей с холма в галоп.

Через час крепость сдалась, подняв на башне внутренней цитадели белый флаг. Застигнутый внезапным штурмом гарнизон оказал ожесточённое сопротивление только у ворот. Три раза крестоносцы бросались на штурм и три раза откатывались от стен, унося раненых и убитых. Исход дела решил тамплиер, на котором не было шлема и щита. Сарацины с изумлением и страхом смотрели на высокого худощавого человека без лат и кольчужной рубашки. Его белый плащ с красными крестами мелькал в самой гуще защитников крепости. Казалось, этого безумца нельзя было достать ни копьём, ни стрелой, ни коварным камнем, выпущенным из пращи. Два окровавленных меча молниями сверкали в его руках. Да и сам он походил скорее на демона, чем на человека. Мусульманские лучники вскоре потеряли его в гуще схватки. А место побоища скрыла пыль, поднятая множеством ног.

И когда пропел рожок сарацин, возвещая о сдаче крепости и приказе оставить на милость врага небольшой городок, затерянный в степи, рыцаря нашли лежащим за распахнутой настежь створкой ворот. В спине, не защищённой доспехами, торчала короткая толстая стрела.

Бертран с изумлением разглядывал стальное оперение.

- Сарацины таких не делают, - тупо сказал он, с трудом вытаскивая толстое древко. – Точь-в-точь арбалетная, но ведь такого оружия у сарацин до сих пор ещё не было…

Его недоумение развеял один из наёмников магистра, не отходивший в походе от Меро ни на шаг:

- Значит, научились их делать.

Протянув руку, он забрал у рыжего норманна стрелу, краем плаща вытер кровь с наконечника и сунул смертоносное жало в свой колчан, где стрела затерялась среди прочих, похожих на неё, как капля воды на множество себе подобных.

Бертран мог бы поклясться, что не отличит теперь стрелу от двух десятков других, высунувших своё оперение из колчана наёмника. Они были все, как от одной мамы. Норманн хоть и был простодушен, но природная смекалка удержала его язык за зубами.

Тамплиеры положили тела убитых в ряд, и один из братьев-монахов прочёл над ними молитву. Жара торопила живых. Взятые в плен сарацины копали могилы, и через два часа за стеной крепости вырос холм мусульманского захоронения. А внутри цитадели десяток христианских могил выстроились ровной шеренгой. В изголовье каждой торчал меч.

Через две недели с повозок прибывшего из Иерусалима отряда рыцарей несколько рабочих сняли прямоугольные каменные плиты, положили на них мечи убитых тамплиеров и тонко заточенными кусочками известняка искусно перевели на гранит контуры клинков и рукоятей. Ещё через неделю каменный меч – точная копия оружия бывшего барона Эрля Гюи де Меро - украшал одно из безымянных надгробий.

Всё, предначертанное свыше, свершилось. И Господу было угодно, чтобы один из лучших рыцарей времён крестовых походов в последние мгновения своего короткого жизненного пути почувствовал себя свободным от ужаса вечной пустоты и страха падения в небытие. Господу было угодно дать ему единственный шанс для совершения… нет, не поступка. Ощутив невыразимую обычными земными словами печаль по утраченным идеалам, услышав звуки труб, призывающих его обнажить меч не ради спасения собственной жизни, а ради обретения смерти, этот воин принял неизбежное.

Безымянная могила легко приняла в себя бездыханное бренное тело, но дух воина поднялся над мёртвой плотью и обрёл свою бестелесную оболочку в памяти врагов и товарищей по оружию. Ещё долго рассказы о храбреце передавались из уст в уста жителями оазисов на просторах Аравии, пока не легли в основу рукописных легенд о временах усердий и пота на пути Аллаха. А далеко от степей Палестины в скрипториях монастырей из хвастливых воспоминаний нескольких ветеранов крестовых походов, вернувшихся с полей битв Святой земли для тихой старческой затворнической жизни, монахи по нитке вытягивали правду и вплетали её в кружево летописных сводов, чтобы и там потомки тамплиеров могли прочесть историю преданного соратниками рыцаря-крестоносца.

Глава 4

Загадка стали

1134 г.

Много воды утекло из ладони вечности. Сколь крепко ни сжимает вечность пальцы в кулак - остаются маленькие щели. Страшные войны, величайшие потрясения, сметавшие с лица земли народы, царства, империи, города и храмы, всё это - мутная вода времени. Она проливается широким бурным потоком событий или пульсирующими толчками выходит из горсти чьей-то жизнью с густой примесью крови. Она питает честолюбие, власть, ростки новых императорских династий и утоляет жажду славы, насытив сталь. Спокойная, полная лени сытая мирная жизнь – это ещё и песок, который находит свои тропы и пути через мозоли и трещины рук, сжимающих мотыгу или кузнечный молот. У жизни есть и веретено, которым она связывает в единое целое нити мистических повествований о героях и пророках, о загадках маленьких кусочков железа, скрытых в толще веков или в телах давно истлевших людей, искавших истины.

Что для времени жизнь или смерть? Всего лишь мгновение между громким криком новорожденного и тихим стоном умирающего.

Для вечности есть другие меры тяжестей и расстояний, высот и глубин, падений и взлётов, добра и зла.

Жильбер Эраль [70] - Великий магистр ордена тамплиеров - медленно перекладывал на массивном дубовом столе списки очередных пожертвований и трофеев, взятых во славу Господа. Отдельно лежали реестры женатых рыцарей, погибших при осаде Аскалона[71]. В который раз он восхищался мудростью Гуго де Пейна и умом духовного наставника Ордена - славного и достопочтенного мэтра Бернарда. В который раз он мысленно благодарил невероятную удачу и промысел божий, водившие рукой многочисленных пап.

«Да примет земля их бренные тела рядом с усыпальницей Святого Петра. Да воскресит и успокоит их души Господь в Царствии Небесном!»

Вот он - небольшой инкрустированный серебром сундучок, где хранятся бумаги из Рима, в которых ордену были предоставлены важные привилегии.

Булла от 29 марта1139 г. Omne datum optimum предоставляла тамплиерам независимость от светских, судебных и церковных властей, разрешила обращать в собственность захваченные в битвах трофеи – оружие, золото, свитки, книги, другие ценности. Булла от 9 января1144 г. «Milites Templi» отпускала грехи жертвующим имущество и земли в пользу ордена. Булла от 7 апреля1145 г. «Milicia Dei» позволяла братству строить особенные, орденские церкви, командорства, замки и крепости.

Есть даже специальное разрешение принимать в орден женатых рыцарей.

«Да, они не могли носить белых одежд, но… - подумал магистр и хитро улыбнулся уголками рта. – Но после смерти женатых тамплиеров их имущество отходило братству. И это правильно. Всё – на пользу и во славу ордена»

Правда, в последнее время среди завистников братства и противников растущего могущества и богатства храмовников зреет недовольство. Идут разговоры: "...А не слишком ли много привилегий для обыкновенных монахов?"

Магистр не обращал внимания на эту, пока ещё робкую, клевету и непоследовательную критику в адрес ордена. Орден сам по себе необычен, и таковым был задуман отцами основателями.

Так было угодно Господу. Так было угодно реликвиям, найденным тамплиерами. Именно они покровительствовали всем начинаниям ордена.

Магистр задумался, вспоминая Устав и письма достопочтенного отца Бернарда, долгие ночные бдения и молитвы, магические обряды язычников, изученные и применяемые тамплиерами, видения братьев во время недельных постов без еды и питья. На первый взгляд все эти таинства и ритуалы выглядели совершенно безумными, но знания древних оказались знамениями свыше, приносившими удачу.

Жаль, что многие сильные мира сего не понимали образа жизни тамплиеров на путях защиты Гроба Господня. В головах многих монархов не укладывалось, как смогли рыцари Тампля соединить монашеские принципы бытия с ожесточённой войной во имя веры и славы Ордена. Принимаемые добровольно обеты безбрачия, отказ от мирских соблазнов, клятвы послушания не мешали мастерству владения мечом. Презрение к богатству и достатку не препятствовали успешной финансовой деятельности и ростовщичеству. Орден госпитальеров возник раньше, примерно в 1070-ом году, но носить оружие госпитальерам не разрешалось. Монахам не разрешалось браться за оружие — ведь христианин не может убивать и, если ради самозащиты и на военной службе возможны послабления для обычных христиан, то монах – это трижды христианин. Кротость и самопожертвование – вот оружие монаха. Но благочестивый Бернард писал Гуго де Пейну: «Солдаты Христа... ни в малейшей степени не убоятся ни того, что совершают грех, убивая врагов, ни опасности, угрожающей их собственной жизни. Ведь убить кого-либо ради Христа или желать принять смерть ради Него не только совершенно свободно от греха, но и весьма похвально и достойно*3».

Мало того, по просьбе Андре де Монтбара – ярого сторонника и последователя дела Гуго де Пейна - Святой Бернард написал, как дополнение к Уставу, трактат "De laude novae militiae" – (Слава новому рыцарству), в котором противопоставлял орден представителям старой рыцарской знати, сражавшимся во имя чести и славы рода, ради забавы, удовольствия или с целью защиты своих феодов, а в большинстве случаев - просто ради наживы. Новым рыцарям вменялось в обязанность обнажать меч во имя добра ради Христа, а «...если человек сражается за доброе дело, то не может его мужество привести ко злу, точно так же, как не может победа считаться благом, если сражение велось не за доброе дело или из дурных побуждений...[72]».

Великий магистр лишь отчасти разделял эти гуманистические идеи Бернарда, но считал, что орден является воплощением единства светского и церковного, бескорыстного служения Церкви в целом и Святому Престолу в частности.

Злые языки, особенно в Иерусалиме (да что там скрывать, Магистр знал имена всех недоброжелателей ордена), утверждали, что тамплиеры – бездушные машины для убийств ради наживы и славы.

«Да пребудет Господь им судьёй», - храмовник гневно сузил глаза. Да пребудет он судьёй и Патриарху Иерусалимскому, недовольному, что Орден - пусть даже формально - находится под властью Папы, а не под властью Иерусалимского патриархата, где находятся основные базы тамплиеров. Не избежит суда божьего и Иерусалимский король Амальрик, который в 1165 году повесил 12 тамплиеров за сдачу арабам крепости близ Иерусалима.

Жильбер Эраль считал, что маленькая, вне зоны стратегических интересов христиан, крепость не стоила крови стариков, женщин и детей – иудеев, византийских греков и мусульман, волею судеб застрявших в этом городке. Их кровь обязательно бы пролилась при штурме.

Замок, отрезанный отрядами тамплиеров от основных арабских сил, всё равно был бы оставлен магометанами рано или поздно.

Там всё решало время и дипломатическое искусство братьев шевалье. Крепость и так бы пала в руки крестоносцев, как спелая вишня. Тем не менее - орден был осуждён и рыцари повешены.

В качестве наказания и мести, в 1168 году его предшественник - Магистр ордена Бертран де Бланшфор[73] отказался поддержать поход крестоносцев на Египет, и тот не состоялся. Орден ещё раз доказал недальновидному правителю Иерусалима свою силу.

Достойно осуждения и печали то, что Амальрик не понимал: добро и зло в своём противостоянии имеют границу, скорей - тонкую нить, за которой уже нет выбора: либо война, ненависть и кровь - либо мир, любовь и таинство спасения.

Великого Магистра беспокоило другое. Всё чаще повторялись попытки ограничить влияние ордена. На Третьем церковном соборе 1179 года сторонник укрепления королевской власти и церкви на Востоке архиепископ Иерусалима Вильгельм положил начало критике против всех военных добровольных формирований, но добился лишь некоторого ограничения привилегий тамплиеров на Святой Земле. Во всяком случае, он критиковал рыцарей Храма не за то, что они совмещали войну и молитвы, крест и меч, а за то, что делали это независимо от епископата Иерусалимского королевства, считая себя свободными от всех ограничений на свои действия. Но тамплиерам достаточно было покровительства Римских пап и поддержки рыцарства.

Впрочем, зло наказуемо априори. Амальрик внезапно умер в 1174 году. Его сын и наследник Болдуин тяжко болен проказой. Если Альмарик и хотел уничтожить орден или хотя бы ослабить растущий авторитет храмовников среди христиан - ему это не удалось.

«Не удалось и епископу Сидона отлучить от церкви меня, Великого Магистра».

Эта мысль заставила Эраля поморщиться. Он сделали всё, чтобы обвинить князя Церкви в зависти и жадности. Доходы тамплиеров и защита их действий папами не дают покоя никому. Большая часть французской знати обвиняет тамплиеров в предательстве за усилия в поддержании хрупкого равновесия и мира с Саладином[74]. Но мир на Востоке с воинственными соседями нужен христианам, как никогда. Слишком далеко Святая земля от Европы. Слишком труден и опасен путь для паломников и караванов с продовольствием, оружием и деньгами. Слишком легко перерезать нити снабжения христианских государств в Сирии и Палестине и тонкие связи крестоносцев с Западом. Даже папа Иннокентий последнее время недоволен орденом и прислушивается к критике дипломатических и военных усилий тамплиеров по поддержанию мира. Как они не понимают там, в Риме, что, помимо арабов и турок, есть ещё один тайный недоброжелатель крестоносных государств и княжеств? Это – Византия, двуличные хитрые константинопольские патриархи и императоры. Их тревожит усиление западного рыцарства рядом с их границами, и в тоже время они пытаются использовать силу ордена в Палестине, Сирии, Аравии, таская горячие каштаны из огня руками храмовников.

- Ублюдки! - Магистр испытал тяжёлый дубовый стол силой своего кулака.

Сын Альмарика Болдуин тоже предпринимал попытки вести самостоятельную игру с Саладином и мусульманскими вождями, пытаясь ослабить орден. Правда, эти попытки до сих пор ни к чему не привели.

Это не удастся никому и после него. Найденная Гуго де Пейном при штурме Иерусалима реликвия – вот гарантия успеха тамплиеров в защите Гроба Господня и во всех остальных делах ордена во славу Иисуса.

Магистр расправил плечи, покрутил ими три раза в одну и три раза в другую сторону, расслабляя напряжённые мышцы, и сделал в памяти пометку – не забыть напомнить ключнику Ордена вскрыть в присутствии двух сержантов тайное хранилище сокровищ, чтобы проверить, не нанесло ли время каких-либо повреждений тайным ценностям братства.

Кстати, нужно бы послать с инспекцией нескольких шевалье - проверить, как во Франции и Британии идёт возведение и обустройство командорств на пожертвованных ордену землях. Без их процветания невозможно обеспечить оружием, деньгами и людьми военное крыло рыцарей храма на земле Иерусалимской в нужном объёме.

Магистр на мгновение задумался. Это была прекрасная идея Гуго и Сент-Омера: строить в Европе дома, замки, аббатства, часовни, церкви и целые города во владениях, пожертвованных ордену феодальным рыцарством и знатью.

Один замок Andrivaux, главное командорство, построенное в 1139 году в Пуатье всего через одиннадцать лет после собора в Труа, чего стоит! Многочисленные подземелья, тайные ходы, скрытые двери в стенах надёжно хранят тайны ордена. Впрочем, и остальные обустраиваются не хуже.

«Сколько их сейчас?» – Магистр задумался, копаясь в слабеющей памяти.

- Плохо, старею и слепну, - проворчал магистр. Он большим белым пером на листе чистой желтоватой бумаги, не торопясь, набросал корявым крупным детским почерком напоминание-записку самому себе: «Франция, командорства, инспекция…»

Глава 5

Саладин

1174 г. от Р. Х.

Кричит ишак. Он вторит муэдзину

под громкий вопль цикад.

Он вспомнил ветер сильный,

глоток воды последний и закат,

свой день вчерашний потный, длинный.

…Он стар, измучен и горбат,

и сил к поклаже – половина…

Но, правда, новая арба,

где смазаны к вращению колёса.

Готовы с дырами мешки

для глины.

А это значит - к спросу

распроданы горшки

воде, вину обильные.

Родной ему старик –

потомственный горшечник,

надев свой фартучный наряд,

ладошкой в стык

продольно, поперечно

вновь восстановит в круге связи

таинственных времён.

Он даст горсть трепетных имён

вот этим вставшим в ряд

для обжига и сушки

пиалам, амфорам и кружкам

у коновязи.

(Неизвестный поэт XIII века, перевод с фарси)

Чуть покачиваясь в седле в такт медленному шагу коня, всадник, одетый в чёрный широкий запашной хафтан[75] поверх хлопковой белоснежной рубашки с длинными узкими рукавами, далеко отстал от текущей длинной рекой колонны войск. Склонённую на грудь голову покрывала умело свёрнутая имама[76], такая же чёрная, как хафтан. Тёмно-зелёный плащ очень нежного оттенка, напоминающего свежую траву, которую можно увидеть только в оазисах у источников воды, свободно спадал на круп лошади, открывая шёлковый пояс цвета морской воды, стягивающий узкую талию. За поясом – этой сказочной, гладкой, переливающейся на Солнце лентой, привезённой из Китая, можно было заметить прямой меч в простых, отделанных бронзой кожаных ножнах. Клинок венчала красивая витая рукоятка слоновой кости. Позади всадника, локтях в пятидесяти, плотным строем по двое, сдерживая горячих тонконогих коней, ехали телохранители будущего Правителя Египта.

Аль - Малик аль - Назир. Это прозвище дал ему атабек Мосула, эмирДамаска и Северной Сирии Нур ад Дин[77]. Долгое время оно оставалось для всадника всего лишь пустым звуком, красивым словосочетанием, простой данью восточной вежливости. Потому, что волею Всевышнего между Аль - Маликом и правителем тюркских племён уже давно пробежала большая чёрная кошка.

Человека в чёрном хафтане, погружённого в эти невесёлые думы, на самом деле звали Юсуф Ибн Айюб[78]. Он и правитель северных территорий Аравии - его повелитель - уже давно не ладили друг с другом. Военные успехи Юсуфа - этого баловня Аллаха, умного, осторожного и храброго курда из суннитского рода - были причиной зависти, скрытой вражды и источником опасений для придворных подхалимов и самого халифа. Но власть, как коварная и неверная женщина, уже чувствовала слабость эмира Дамаска. Она была готова перейти из рук повелителя Сирии в руки его военачальника, уже покрывшего себя славой в стычках с неверными. Командующий войсками пользовался невероятной любовью и авторитетом в армии, набранной из кочевников семитских племён, турок-сельджуков и многочисленных добровольцев из его собственного родового клана. Вот из таких в недавнем прошлом головорезов, державших в страхе купцов на караванных путях Египта, Иудеи, Палестины, и было создано ядро сирийской конницы. И теперь, оставив родственников заложниками в Дамаске, Юсуф вёл всадников пустыни на Египет, давно ставший угрозой халифату Нур ад-Дина. Правда, главным в походе считался Ширку, дядя Юсуфа, но все стратегические решения принимал он – Аль - Малик...

Всадник усмехнулся.

«Аль - Малик аль - Назир - "Несравненный Правитель"… Правитель чего? Маленького родового оазиса в пустыне, захолустного Баальбека[79] с одним - единственным языческим храмом, построенным ещё римлянами? Юсуф или Аль – Малик, какая разница? Я всего лишь хозяин собственной судьбы, и управляю только этими воинственными людьми, доверившими «несравненному» свои жизни». - Глубокая морщина озабоченности перерезала лоб всадника.

Мятежные халифы Египта, поддерживаемые крестоносцами, всё чаще совершали набеги на южные границы Дамаска. Каир, в котором прочно обосновался гарнизон Иерусалимских христиан, всё больше становился неприступной крепостью и представлял опасность для владений мусульман, раздираемых на части властолюбием племенных вождей. Юсуф часто спрашивал себя и пленных эмиров:

«Сколько можно проливать кровь друг друга в бесконечных стычках за оазисы, колодцы, маленькие селения, где оставалось всё меньше мужчин и рождалось всё больше девочек?»

Пришла пора перемен. Враг, более умелый и стойкий, постоянно пополняющий свои ряды хорошими воинами, всё туже затягивал петлю на шее Сирии. «Воины Иссы» - так называли себя упорные и жестокие противники всех правоверных. Благословенная Аллахом земля задыхалась в удавке, сжимаемой руками в железных перчатках. Но хуже всего было то, что крестоносцы принесли с собой принципы ведения войны, совершенно несовместимые с верой, которую исповедовали жители благословенных зелёных долин и поющих песков. Никто, от самого последнего феллаха до эмиров, не мог понять жестокости христиан. Это по его, Юсуфа, совету, атабек объявил джихад крестоносному воинству.

«Но пока мы ещё слабы! Слабы, как пальцы руки, которой мешают сжаться в кулак хитрые продажные вожди распадающегося Багдадского халифата!»

Всадник вздохнул и очнулся от раздумий.

«Ладно, всему своё время. Сейчас главное - вбить клин между крестоносцами и византийцами, заставив их подозревать друг друга в тайных переговорах с посланцами султана Египта. Пусть обвиняют друг друга в предательстве и коварстве».

Александрия, которую он взял штурмом полгода назад, сейчас была блокирована флотом Византии. Правда, блокада с моря мало волновала Юсуфа, но иметь в тылу своих войск корабли, которые в любую минуту могут подвезти подкрепления для осады и штурма города с суши, становилось опасно.

Хорошо, что он догадался, кроме отряда в стенах города, оставить тысячу всадников в окрестностях Александрии. Им приказано днём постоянно передвигаться в виду побережья, поднимая как можно больше песчаной пыли.

«Неверные будут уверены, что к Александрии постоянно подходят всё новые войска». – Всадник хитро прищурил глаза. Он стал похож на кота, чувствующего приближение мыши.

Его усилия уже принесли плоды. Три дня назад разведчики донесли, что из Каира, опасаясь боевых действий на два фронта, крестоносцы уже начали отходить в Палестину, сосредоточив свою пехоту и тяжёлую конницу на дорогах, ведущих из Дамаска и Халеба (Алеппо) в Иерусалим.

- Эфенди, эфенди! – крик застал его врасплох. Юсуф поднял глаза и увидел, как двое всадников, обгоняя в быстрой скачке с наветренной стороны колонну конницы, приближались к нему. Несколько телохранителей также пустили своих лошадей вскачь, догнали своего предводителя и поехали рядом, положив ладони на эфесы мечей. Аль - Малик успокоил их жестом руки.

В верховых он узнал лазутчиков из передового отряда, высланного к Каиру ещё прошлой ночью.

- Иль хамдуль Илла («Слава Господу» - араб.)! – Передовой воин, тяжело дыша и вытирая грязной ладонью пот, придвинулся вплотную. - Город наш, о, эфенди! Крестоносцы ушли из Каира ещё вчера. Муджириды[80] открыли ворота и готовы сдаться, полагаясь на волю Аллаха и твоё милосердие!

- Иль хамдуль Илла, - повторил Юсуф, обернувшись на Восток и поднимая руки к вечернему небу.

Но через несколько минут мысли Аль-Малика приняли другой оборот:

«Кто поведает о моих тяготах, лишениях, сомнениях, ответственности и ошибках потомкам, которые когда-нибудь в будущем усядутся за чашкой чая в маленьких селениях под навесами из листьев финиковых пальм? В легендах и сказках останутся только победы. Никто не перепишет имён погибших, никто не сосчитает слёз матерей и жён, никто не соберёт в нить памяти чёрные бусы бессонных ночей, проведённых мной в осадах и быстрых переходах по пустыне».

***

То ли Юсуф управлял судьбой, то ли она им. Но так или иначе, через четыре года кровопролитных боёв не только Египет, но и вся Северная Сирия были в его власти. Он вступал в город, из которого уходил когда-то молодым, подающим надежды воином. А теперь Дамаск встречал его – султана Египта, основателя династии Айюбидов - громкими криками, воплями труб, боем барабанов и пением камышовых дудок.

Его хозяин и повелитель - Нур-ад-Дин - пал жертвой собственной слабости. Он был побеждён временем и славой, принадлежащей ему, Юсуфу ибн-Айюбу.

«Салах-ад-Дин!» («Защитник веры» – араб.)

Это имя катилось вслед растущему в размерах клубку слухов, заставивших гарнизон Дамаска сдаться.

Армия, состоящая их мамлюков, боготворила своего удачливого командира. Шеренги конных лучников и копейщиков кричали ему вслед:

- Ты нанизываешь города на свой меч, как финики на иглу! Покажи нам его!

И Саладин, останавливая взмахом руки беснующиеся толпы, послушно доставал из ножен сверкающее лезвие. Он поднимал смертоносную сталь над головой, поворачивал к солнцу, вращая кистью, и… яркая двойная ослепительная молния оставляла белый след восторга в широко открытых глазах всадников.

И тогда по рядам, как волна, катился громкий вопль,

- Зу-ль-факар [81]!

Саладин улыбался и спрашивал сам себя:

«Почему эти люди идут за мной, почему они, оставив семьи, дома, клочки скудной земли, которые могут прокормить разве что пару коз, делят со мной ратные труды уже пятый год? Что заставило их забыть племенные конфликты, ссоры, обиды и сплотиться в единый народ? Проповеди пророка Мухаммеда? Коран? Несомненно! Вера? Наверное, да. Ведь ислам для них – истина, а для меня - цель и инструмент объединения арабов, сельджуков, курдов, персов. А может - меч?» - Эта мысль обожгла его душу печалью.

Саладин бережно погладил многослойный клинок, тот самый Зу-ль-факар, подарок благословенного Зайда пророку Мухаммеду, ту самую сталь, которая, как говорят легенды кочевников, прокована вместе с наконечником копья, пробившего плоть пророка Иссы.

В возгласах восторга воинов Саладину трудно разобрать, чего в его людях больше. Веры в Аллаха, любви к нему - или к сверкающему клинку, который он не спеша вкладывал обратно в ножны.

Медленным шагом правитель Египта и Сирии въехал в празднично украшенные ворота Дамаска.

Пели рожки и свирели, звенела медная упряжь лошадей и сталь оружия. Облака пыли поднимались в узких улицах города от проходящих колонн конницы.

«И всё-таки это я научил их воевать. Своевольных и вольнолюбивых, капризных и мстительных, жестоких и беспощадных. Научил подчиняться приказам, научил не бросаться сломя голову на врага в диком порыве, а следовать определённым задачам и целям. Научил не бегать в панике испуганной толпой при неудачном исходе битвы, а отступать в полном боевом порядке, прикрывая внезапными вылазками раненых и отставших».

Погруженный в свои мысли, Саладин по привычке опустил голову на грудь.

«Моя цель достигнута. Слава Аллаху! Арабы теперь, как крепкий кулак, занесённый для удара. Но настоящие испытания для них ещё впереди. Христиане – это не наёмная шумная вольница неверных эмиров и халифов. Это серьёзная сила и стойкий враг с хорошим вооружением и такой же фанатичной верой в пророка Иссу».

- Посмотрим! Аллах велик, клянусь мудростью Пророка, - он похлопал свой меч по витой рукоятке, украшенной резьбой из слоновой кости. - И даже время - в ладонях его, - брошенная Саладином в пространство фраза повисла в пыльном воздухе.

***

- «О, Великий Аллах! Твои уста были закрыты для меня. Но я видел истину твою, выведенную на бумаге руками учеников пророка, и благодарю тебя за это. Мне милей благочестивые беседы в прохладной тиши медресе с богословами и толкователями сур, но ты сделал меня воином, ибо написано в Коране: «…Ты ненавидишь то, в чем благо для тебя, ибо не с тобой знание, но с Богом…». Ты сделал меня властелином судьбы, охотником, идущим по следу сказочной удачи. Ты давал мне в руки то, чего я не просил. Когда ты положил к моим ногам Египет - я понял, что мне предназначена Сирия. Когда ты взял меня за руку и привёл в опустевший шатёр Дамаска - я знал, что и это только путь, который ты назначил мне, недостойному понять твои цели и желания.

Вот мои уши, вот моё сердце, вот моя душа. С дуновением ветра, с тихим шорохом песка, лёгким всплеском воды в кувшине, идущим по верёвке из колодца мудрости, вложи в них твои знание и силу. Я вижу волю твою, палец твой, бегущий по строке пророчеств, в которых слышу голос, говорящий мне: «Блеск меча – вот твоё солнце, острая кромка клинка – тонкая нить, ведущая тебя на Запад. Пыль от скачущей конницы – воздух для твоих лёгких, стены взятых городов – вот твой дом».

И ещё я слышу слова Пророка, тонким ручьём текущие прямо в моё сердце: «…спасение храбрых - под сверкающими саблями, и рай - под сенью мечей...»

Я ничего этого не искал. Но даже из поражений, которые ты в своей мудрости посылал мне, я выходил сильнее, опытнее, принимая с благодарностью твой подарок – Знание».

Так однажды ночью молился Аллаху Салах-ад-Дин Аль-Малик аль-Назир, Защитник веры, Правитель Яффы, Мосула, Дамаска, Каира, Басры.

Клинок джихада был готов к самому главному, для чего он был выкован и заточен на камне веры.

Всё чаще жадные франки, нарушая собственные правила и клятвы, грабили караваны, селения и города. Терпение мусульман иссякало, как вода колодца, засыпанного песчаной бурей. Земля Палестины замерла в тревожном ожидании перемен.

Но, верный обещанию, данному королю Иерусалима - поддерживать хрупкий мир на Востоке - Саладин закрывал глаза на многие безрассудные выходки крестоносцев. Он даже отослал выкуп Рено де Шатильону - исчадию ада - за свою сестру, захваченную этим бессовестным человеком на тропе мира, проложенной для паломников Медины.

- Они не держат слова и плюют на соглашения. Честь воина для неверных – пустой звук! – Правитель Дамаска был в гневе.

Связанный взаимными соглашениями с королём Иерусалима, курд медлил с местью.

Но всему есть предел. Поход, затеянный Шатильоном для захвата священной Мекки, переполнил чашу терпения правоверных, и Саладин дал клятву очистить землю Палестины от христианского, разноплемённого, раздираемого внутренней враждой воинства. Время пришло.

Солнечный день словно любовался финиковыми рощами Галилеи, терпеливо разглаживая добродушные морщины на лице Тивериадского озера. Волны собирались в длинные шеренги несильным, но устойчивым жарким ветром с Юга, и у берега тихо зарывались в песок, пузырясь и шипя от нестерпимого зноя. Между холмов, называемых рогами Хаттина, двигалась измученная жаждой армия франков. Вот уже третий день, как колонна вышла из Иерусалима. Целью похода была Тивериада, осаждённая войсками мусульман. Сделав два дневных перехода, крестоносцы остановились на ночлег в нескольких часах пути от Аккры, с рассветом надеясь пополнить там запасы питьевой воды. Едва солнце окрасило жёлтой нежной кистью верхушки деревьев, они двинулись по направлению к колодцам. Но, встретив передовые отряды мусульманской конницы, не зная, где главные силы Саладина и опасаясь наткнуться на засаду, они потеряли сутки. Удушающая жара и отсутствие воды делали своё дело. Рыцари знатного происхождения и простые солдаты страдали головной болью, спазмами желудка, многие теряли сознание от тепловых ударов и оставались лежать, добиваемые горячим ветром и удушающим зноем. День прошёл в бесплодных попытках разобраться в обстановке. Донесения лазутчиков были сбивчивы и противоречивы. Всю ночь шло совещание баронов в шатре короля. Наконец, чтобы не оставить половину армии в песках, командиры приняли решение прорвать заслоны мусульман и выйти к озеру. Рано утром войскам был отдан приказ свернуть лагерь, строиться для марша и выступать. Но, проведя пару часов на солнце, солдаты еле переставляли ноги, задыхаясь от пыли. Лошади под тяжестью закованных в доспехи рыцарей еле тащились шагом, опустив морды, перекатывая зубами и пересохшими языками раскалённые удила.

То тут, то там из шеренг, неуверенно двигаясь, теряя сознание, выходили солдаты и садились на землю. В колоннах конницы начался падёж измученных зноем животных.

Время ещё не успело перевалить за полдень, а к головному отряду в сопровождении группы рыцарей медленной рысью подъехал всадник и поднял руку.

- Привал!

Ги де Лузиньян, новоиспечённый правитель Иерусалима, слез с лошади и отдал повод оруженосцу. Паж, почти мальчик, еле сидевший в седле, принял коня и с трудом сполз на песок. Потрескавшиеся губы и сухой лихорадочный румянец на щеках делали парня похожим на усталую женщину.

- Два часа отдыха, не больше, - король коротко кивнул двум тамплиерам, один из которых - Великий Магистр ордена Жерар де Ридфор - с помощью пешего солдата кряхтя слез с вороного жеребца.

Усталые, но повеселевшие солдаты, подогнав поближе обоз, стали выгружать шатры для знатных господ и палатки для себя. Через двадцать минут лагерь превратился в сонное царство.

Ещё через полчаса с ближайшей возвышенности, посылая измученную лошадь в галоп, скатился всадник передового дозора христиан.

- Саладин! Саладин!

Густой белый дым, подгоняемый ветром, облизывал пламенем сухую траву. Никто не заметил, в какое время пламя выползло из-за холмов. Солдаты вскакивали на ноги и поспешно разбирали, сложенное как попало, оружие. Бивуак постепенно наполнялся гарью и жаром подступающего степного пожара.

Слезились глаза. Рты, высушенные жаждой, хватали едкий горячий воздух и выблёвывали на землю с кашлем и рвотой. Беспорядочной толпой пехота крестоносцев в панике бросилась на ближайший скалистый холм с плоской, лишённой растительности вершиной, спасаясь от огня. Предводитель тяжёлой конницы Раймунд граф Триполи приказал трубить в рожки, призывая рыцарей выстроиться клином для атаки в лоб всадников Саладина, плотной широкой лавой вытекающих из-за холмов.

- Впереди – вода и слава! - Кричал король Иерусалима, одетый по случаю сражения в белый плащ тамплиеров. Ломаным строем ряды крестоносцев, опустив наконечники пик, тяжёлой рысью тронулась с места, набирая ход и переходя в галоп. Гонцы короля тщетно искали сержантов пехотных отрядов, чтобы передать приказ поддержать атаку рыцарской конницы. Но напрасны были попытки баронов заставить солдат тронуться с холма вниз. Растерянные люди ругались и проклинали своих предводителей. Владельцы арбалетов вяло посылали в небо стрелу за стрелой.

Саладин с соседней высокой гряды песка наблюдал за приближающимися рыцарями.

- Глупцы! – закричал он в исступлении, перекрывая топот коней. Его рука поднялась и резко опустилась вниз. Пропели сигнальные трубы. Длинная шеренга арабской кавалерии, образовав проход в центре, стала обтекать клин крестоносцев справа и слева. Через несколько мгновений христиане оказались в плотном кольце конных лучников.

Зашелестело оперенье стрел, посылаемых с близкого расстояния. Раздались первые крики боли и проклятий. Поющая в воздухе сталь легко пробивала кольчуги франков, кожаные доспехи лошадей. Через двадцать минут на месте побоища остались лежать усеянные стрелами тела боевых коней и трупы рыцарей. Множество несчастных животных, похожих издалека на подушки для игл, бились на земле, придавив собой раненых крестоносцев. Началась резня.

А тем временем небольшой отряд личной охраны графа Триполи вместе с немногими тамплиерами атаковал вражескую линию лучников в северном направлении. Неожиданность удара и неудачная тактика сарацин, получивших задачу преградить дорогу пехоте, позволило конному отряду прорваться в образованную мусульманами брешь и уйти в Триполи. Арабам не хотелось испытывать на себе удар лучшего из подразделений крестоносцев.

Для остальных всё было кончено. Оставшиеся без лошадей рыцари сражались в пешем строю и превратились в легкую добычу для стрел. Юркие мусульманские всадники, тщательно выцеливая, стреляли на выбор в незащищённую щитами и кольчугами плоть.

На исходе битвы уцелевшие рыцари в тяжёлом вооружении, непригодном для битвы в пешем строю, измученные жаждой, ранами и усталостью, валились с ног, как подкошенные. Армия Иерусалимского королевства перестала существовать.

В плен попали Ги де Лузиньян, его брат Амори - коннетабль, глава Ордена тамплиеров Жерар де Ридфор, Магистр ордена иоаннитов-госпитальеров Маркграф Монфератский, епископ Лидский, бароны и большая часть оставшейся в живых дворянской рыцарской знати.

Саладин с печальной улыбкой смотрел на потных, покрытых густой пылью пленников. Их выстроили жалкой неровной шеренгой перед его шатром, и он под прикрытием приспущенного полога внимательно разглядывал бывший цвет иерусалимского рыцарства.

Белый плащ с красным крестом на Ги де Лузиньяне побурел от грязи и крови лошади, убитой под ним. Но король выглядел увереннее своих товарищей по несчастью. Его глаза на побледневшем от гнева лице горели неутолённой жаждой битвы.

Жерар де Ридфор едва держался на старческих усталых ногах. Епископ Лидский растерянно комкал в руках расшитое золотыми нитями полотнище, украшавшее совсем недавно Животворящий крест[82], растоптанный конницей мусульман в щепки.

Рене де Шатильон - этот дерзкий, жадный, неуправляемый, своевольный гордец - дрожа от бессильной ярости, прятался за спинами остальных, опустив длинноволосую, седую от пыли голову.

Саладин вышел из шатра, подошёл к королю Иерусалима и сам, без помощи слуг, подал ему чашу прохладного щербета. Король с учтивым полупоклоном отпил половину и передал чашу де Шатильону.

Предводитель мусульман с упрёком тихо сказал королю:

- Ты же знаешь, король, наши обычаи. Рене - мой кровник. Арабское гостеприимство и моё милосердие не распространяется на него. Оно также не касается тамплиеров. Монах, взявший оружие в руки, предназначенные для перелистывания страниц святых писаний и к благословению нуждающихся, для меня – вне закона. Или они примут ислам - или умрут прямо здесь, у моих ног, - Саладин вытащил из ножен свой меч, тот самый Зу-ль-факар, и подошёл к Шатильону.

Шатильон, с трудом собрав на распухший язык несколько капель слюны, плюнул на хафтан своего врага.

- Гори в аду, потомок осла и блудливой кобылы!

В ту же секунду в руках Правителя Египта сверкнул тяжёлый клинок. Удар вышел быстрым и точным. Рыцарь упал на колени. Подбежавшие телохранители добили его кинжалами.

Через час все: и тамплиеры, и госпитальеры были казнены. Остальных пленных связали и увезли в Дамаск до получения выкупа. Принявших ислам взяли на службу в гарнизоны крепостей. Бедных дворян, кто не мог заплатить выкуп, продали в рабство. Раненых просто отпустили на волю Аллаха. Среди казнённых тамплиеров не было лишь Великого Магистра. Старика, как это ни странно, освободили позднее без всяких условий.

С этого дня Иерусалим был обречён. Взятие города стало делом времени.

Остальные крепости королевства остались без гарнизонов. Толстые, внушающие уважение и страх, стены замков стали отныне пустой скорлупой орехов. В течение месяца пали Сидон, Бейрут, Аккра, Иерихон, Наблус, Кейсария, Аскалон и большая часть густой сети укреплённых поселений крестоносцев. Ещё держался Тир, Бофор, Антиохия и Триполи.

2 октября 1187 года Иерусалим сдался Саладину после непродолжительной осады.

***

Жерар де Ридфор, исхудавший в плену скорее от ненависти и желчи, чем от недостатка пищи, сидел на простой деревянной лавке в одной из башен последнего оплота тамплиеров на Святой земле - замка Шато Пелерин. Старика терзали гордыня и уязвлённое самолюбие. Агаряне отпустили его без выкупа, без переговоров, без церемоний клятвы. Его привезли к стенам крепости и просто сбросили с лошади в песок перед воротами, как ненужный мешок с глиняными черепками. Такого оскорбления де Ридфор не испытывал никогда в жизни. Магистр вздохнул, отгоняя невесёлые мысли. Сегодня ему ещё нужно просмотреть списки имущества ордена, внести поправки, вычёркивая утраченное, лишнее и оставляя самое необходимое. Готовился последний конвой в порт Тира для погрузки на корабли храмовников орденской казны, лошадей и добычи рыцарей.

Перебирая глиняные дощечки, он вспоминал последнюю проигранную битву и всё не мог понять, где и как он, умудрённый боевым опытом воин, мог допустить ошибку. И самый главный вопрос, который он себе задавал:

- Почему?

«Почему в последнее время крестоносцы всё чаще терпели неудачи в мелких стычках? Почему сдавались, казалось бы, хорошо укреплённые крепости и замки? Почему все предприятия тамплиеров, направленные на удержание Палестины в руках ордена и в лоне Церкви, не приносили успеха?» – Слабый после тягот перенесённого плена разум старика не смог сдержать громких ругательств, которые заставили служку, укладывавшего вещи поднять голову.

«Почему и как крестоносцами утрачен Животворящий крест Господень?» - Такого разгрома не ожидал ни он сам, ни самый последний скептик в христианском воинстве.

«А что, если нечестивые агаряне имеют святыню, превосходящую по силе все реликвии тамплиеров? И что это за святыня?»

Уже неделю тамплиер практически не спал, терзаясь сомнениями, раздумьями и вопросами.

Магистр взял в руки небольшой сундучок, который, пока храмовники находились на Святой земле, хранился под семью замками в этой неприступной башне командорства.

Открыв замок ключом, висящим на старой морщинистой шее, он откинул крышку и достал старый пергаментный свиток. На свитке тонким гусиным, смоченным в охре пером до мельчайших деталей был прорисован наконечник копья, привезённый когда-то Гуго де Пейном в Париж. Ниже каллиграфической латынью переписчика шёл текст молитвы-заклинания, придуманной богословами храмовников и потомками язычников-друидов в тот благословенный 1132 год, когда на тамплиеров словно из рога изобилия сыпались богатства, земли, победы, милости королей и удача.

Близорукими глазами Жерар де Ридфор всматривался в рисунок и повторял, как делал много раз до этого, выученное им наизусть заклинание.

Из глубокой задумчивости его вывел сигнал трубы. Конвой был готов. Рыцари ждали лишь приказа Магистра тронуться в путь и вывезти на повозках и вьючных верблюдах из теряемой ими Палестины военные трофеи, ценности, ненужное здесь теперь золото и несбывшиеся надежды тамплиеров.

Глава 6

Ошибка

1299 г. от Р. Х.

В кабинете папы Римского Иннокентия III шёл торг. Спорили долго и отчаянно. Венецианский дож Enrico Dandolo (Енрико Дандоло) ходил по комнате, размашисто жестикулируя руками, стеснёнными узкими рукавами камзола и манжетами кружевной рубашки.

- Нет, не годится! Венеция и так даёт половину своих кораблей. Их придётся снять с торговых операций, купцы понесут крупные убытки, казна не досчитается налогов и таможенных пошлин.

- Ну что вы, сын мой. Вам ли жаловаться на судьбу? После нашествий на Северную и Центральную Италию недоброй памяти вестготов, гуннов Аттилы и лонгобардов, ваша республика только богатела. Вам даже удалось обвести вокруг пальца Каролингов[83]. Пока они создавали свою Великую Римскую империю – Бог, надеюсь, простит им такое святотатство - Венеция осталась в стороне от потрясений и войн. Кроме того, вы – единственное звено, связывающее Западный христианский мир и Византию.

- И что с того? Греческие патриархи постоянно напоминают нам, что мы – вассалы Константинополя. Но Господь благоволит нам, Венеция стала сильнее, а эти кастраты-евнухи, воображающие себя львами там, за проливами - слишком слабы, чтобы диктовать республике свою волю.

- А, так вы злы на них за непомерную гордыню и самодовольную глупость? Святая Римская церковь вас понимает. – Папа смиренно потупил взор, гася огоньки, разгорающиеся в зрачках.

- Ваше Святейшество! Прошу вас об одном. Не надо со мной играть в прятки. Мы с Вами вторую неделю ведём эти разговоры. Давайте начистоту. Вы хотите двинуть крестоносную армию для возврата палестинских земель и святынь в лоно католической церкви через Константинополь. А это значит – город будет взят и разграблен. Вы хотите, чтобы Венеция обеспечила рыцарям переправу за проливы, рискуя своим флотом? А если греки сожгут галеры под стенами города? Какие выгоды от этого нам?

- Узнаю венецианских купцов, - Иннокентий с укором посмотрел на дожа, но продолжал мягко и настойчиво: - Подумаешь, потеряете десяток старых галер. Зато после взятия Константинополя вы освободитесь от всех соглашений, навязанных вам Византией. Старый лев будет повержен. Православные христиане вернутся в лоно истинной церкви Христовой, а вся торговля с Востоком будет в ваших руках - и вы с лихвой компенсируете потери. Кроме того, с моего благословения у вас и так на руках манна небесная.

Дандоло уставился на папу, делая вид, что не понимает намёка.

- Ах, бросьте, сын мой, смотреть на меня, как послушница перед пострижением в монашки! Не я ли помогал вас заключать договора с вашими соседями о гарантиях независимости республики, о свободной и беспрепятственной торговле, о расширении ваших территорий за счёт ростовщичества на землях, оставляемых рыцарством для участия в крестовых походах?

Но венецианский дож продолжал гнуть свою линию:

- Но простите меня, ваше Святейшество, в новых границах нам тесно. Венеции не хватает портов и гаваней для кораблей.

- Вот и славно. Вы получите прекрасные стоянки для галер на проливах.

Дандоло ослабил пышный кружевной воротник и с облегчением выпалил скороговоркой:

- Мы ценим поддержку наших усилий Святым престолом. Вы ведь знаете, они направлены в первую очередь на ослабление Византии. Да покарает Господь этих отступников от истинной веры и пусть нашлёт на них полчища агарян с Востока и Юга…

- Полноте, Дандоло. Не желайте зла ближнему своему, - прервал венецианца глава католической церкви. - Но вы правы в одном: Византия, теснимая магометанами, слаба. Если не мы возьмём гавани Константинополя под свой контроль - то это сделают арабы, если не мы принесём истинное слово божье грекам - то проклятое учение нечестивого пророка само постучит в ворота Святой Софии. Так что сам Господь через меня требует от вас большего участия кораблями в новом крестовом походе.

Но венецианец не сдавался:

- Ещё неизвестно, как там пойдёт дело. Если византийцы окажут упорное сопротивление, применят «греческий огонь» и баллисты, Византия потеряет больше, чем приобретёт.

- Но ведь и мы рискуем своим рыцарством, лошадьми, фуражом и припасами, а вы - всего лишь десятком кораблей, в худшем случае, - папа нажимал всё сильнее на слабые стороны характера дожа – купеческую жадность и корыстолюбие ростовщика.

Но в полемике и споре Дандоло был так же хитёр и изворотлив, как Иннокентий:

- Ведь Рим получает больше. Он получает христиан Византии на золотом блюде. Со всеми соборами, церковными землями, монастырями. Вы сможете раздавать целые графства нищим дворам Европы в обмен на поддержку Святого престола.

Папа нахмурился и перешёл от политики пряника к практике кнута.

- Ну что же, четвёртый крестовый поход - дело уже решённое. Придётся голодному воинству, которое я не смогу удержать моими запретами и отлучениями от церкви, пройти по землям Венеции, не скрывая своих чувств к вашим женщинам и интереса к амбарам с винами и окороками.

Венецианец понял, что в этом торге лучше отдать меньшее, чем лишиться надежд на господство в Средиземном море. Он с досадой почесал лысеющую голову:

- Хорошо, Ваше Святейшество. Считайте, что мы договорились. Осталось найти повод, чтобы обмануть греков и отправить крестоносцев не в Палестину, а под стены Константинополя.

Папа лукаво улыбнулся.

- А зачем его искать, когда в Риме второй год сидит это жалкое ничтожество Исаак Ангел? Этот, с вашего позволения, император, прости Господи, в своё время еле ноги из Константинополя унёс после утраты власти в результате дворцового переворота. И что это за империя, где императоров свергают, кому не лень? Я Вас сведу, - заканчивая аудиенцию, папа перекрестил кружевной воротник дожа.

- Со мной Ангел щедр на обещания. Вы и с ним поговорите о преференциях для Венеции. Только держите ухо востро. Заставьте его подписать на бумаге все достигнутые договорённости. Слишком хитёр. Ну, а возьмём Константинополь, да ещё имея такую базу за спиной, как этот город - с божьей помощью пойдём на Палестину и очистим её от агарян, - папа махнул рукой в сторону двери, отпуская Дандоло.

***

К лету 1200 года всё было решено. Войска крестоносцев собирались во Франции. В гаванях Венеции стояли наготове военные и транспортные галеры, лучшие по тому времени на Средиземноморье.

Христово воинство в основном состояло из обедневших французских дворян, разорившихся вилланов, арендаторов - должников монастырских земель - и рыцарей без наследства. Особой буллой папы всем участникам похода гарантировалось списание долгов, освобождение от налоговой повинности, неприкосновенность земель и имущества.

Как ни старались эмиссары Святого престола уговорить знатное и богатое рыцарство, крупных феодальных князей на участие в походе, но те не торопились. Недоволен был действиями папы и Великий магистр ордена тамплиеров.

- Не давать ни единого ливра, ни одного солдата! Иннокентий сошёл с ума! Ох, не зря венецианцы обхаживали папу, ох не зря!

- Сколько времени провёл этот дож в Риме? - повернулся он к одному из шевалье в скромном сером камзоле с небольшим красным шёлковым крестом на левой стороне груди. Этот человек отвечал за огромную армию соглядатаев и доносчиков ордена повсюду, где можно было получить ту или иную информацию, собрать и распустить сплетни, отвечающие интересам ордена.

- Ровно неделю и один день. Согласно донесению брата Иова, доставленного мне вчера, венецианцы выторговали себе определённые условия, усиливающие их финансовое и торговое влияние. Я расцениваю это, как угрозу нашим делам в Испании, Португалии, на Сицилии и Крите, не говоря уже о Корсике и Сирии.

- Это - дело десятое, хотя и важное. Доходы ордена в этих странах стабильны. Вопрос в другом. Господь не простит папе братоубийственную войну и неизбежную резню христиан в Византии. Нищее дворянство давно косо поглядывает на берега Босфора. Золотые ворота Константинополя и купола Святой Софии с её сокровищницей – лучшие раздражители для честолюбивых рыцарей и шаек нищих бродяг.

Жильбер Эраль – преемник де Ридфора - задумался. Он знал, что Святой престол не оставит орден в покое и под угрозой отлучения от церкви заставит рыцарей Храма возглавить четвёртый крестовый поход. Необходимо было принять ответные меры, тем более, что присланный из Ватикана курьер давно ждал ответа.

- Вызовите ко мне Филиппа дю Плесси[84]!

Шателен (управляющий) крепости Монсон в Арагоне – маршал Филипп дю Плесси, высокий седой человек в лёгком панцире поверх белой рубашки, с косым шрамом на левой щеке, остановил коня, спешился и отдал поводья смотрителю командорства тамплиеров Angerville. Щедрый дар, сделанный в 1156 году графиней Ворвик, содержался в идеальном порядке. Крепкие стены построек внушали уважение своей толщиной и основательностью. Скорее – это был небольшой замок в самом центре нищей Нормандии. Почему именно здесь Великий Магистр назначил ему встречу - маршал мог только догадываться. Может быть, потому, что центральная Франция уже полгода не знает покоя? Слухи о крестовом походе свели с ума бедноту и жителей маленьких городов. Желающие отправиться на защиту Гроба Господня осаждают обители тамплиеров. Вот и сейчас под стенами цитадели собирались группы оборванцев. Они о чём-то горячо спорили, с недовольством поглядывая исподлобья на стражу в белых плащах с красными крестами. Мессир Филипп кивнул своему знаменосцу. Тот, передав длинное копьё со значком знатного рыцаря Храма подбежавшему солдату, спрыгнул с коня, снял притороченные к седлу кожаные сумки, сунул их в руки подбежавшему слуге и пошёл вслед за смотрителем устраиваться в замке. Навстречу маршалу вышел высокий монах в простой, домотканого сукна хламиде, но с мечом на поясе, и пригласил следовать за ним.

Жильбер Эраль встретил ветерана крестовых походов сдержанно и сурово. Он был явно не в духе.

- Филипп, - заговорил Магистр без предисловий. - Не будем тратить драгоценное время на обмен любезностями. Я не оставляю тебя в командорстве на ночь. Сегодня же отправишься в Далмацию. Венецианцы вместе с графом Монферратом – командиром этого сброда, набранного в Анжу, Наварре, Нормандии и Провансе - взяли крепость Задар на Адриатике… - Тонкие, длинные, но сильные пальцы храмовника нервно забегали вверх и вниз, перебирая на толстой шёлковой нити красные как кровь чётки. Он продолжал:

- Взятая крепость полностью разграблена. Нам теперь не избежать войны с Византией. На острове Лидо по моему приказу собраны десятка два монахов-цисторианцев и несколько наших рыцарей. Я не собираюсь потворствовать планам Святого престола и посылать тяжёлую конницу ордена для участия в авантюре, где штурм Константинополя – дело решённое. Но, - магистр пристукнул кулаком по столу, как бы ставя точку, – тамплиеры в этом безумии участвовать не будут. Поезжай брат мой. Сделай всё возможное, чтобы удержать этих жадных дураков от грабежей и насилия, если, не дай Бог, столица ромеев будет взята. Один вид белых плащей с красным крестами удержит мародёров и на всё готовых мелкопоместных дворян, обманутых папой, от святотатства и надругательства над христианскими святынями Константинополя.

Филлип дю Плесси молча стоял и внимательно слушал Магистра.

Тот, немного подумав, заговорил снова.

- Но имей в виду вот что: официально провозглашённая цель похода – Египет. Поэтому на военных советах у маркграфа Монферратского всячески дави на него и убеждай - обойти город и высадиться в Сирии. У графа в советниках недостатка не будет, и наверняка в окружении Монферрата ошивается куча папских легатов и умельцев нашёптывать на ухо. Не слушай и не давай слушать графу. Помни, желанная мишень папы – Святая София. Он просто бредит объединением церквей и распространением своей власти на Малую Азию вплоть до Армении.

Дю Плесси, соглашаясь, кивнул головой.

- И ещё. Я думаю, благословение папы на захват Задара – это долг, уплаченный венецианцам за поддержку кораблями. Но они считают, что крепость – только часть обещанного, и будут всячески толкать армию на взятие Константинополя. Тонкий расчёт Святого престола заключается вот ещё в чём: во Франции и Германии многие полагают, что относительные неудачи крестовых походов – это результат противодействия императоров Византии, опасающихся усиления католических государств на Востоке. Король Франции открыто обвиняет ромеев в союзе с турками-сельджуками для совместного противостояния крестоносцам в Малой Азии. Помни, что все эти рассказы о богатствах Византии, о золоте, лежащем на улицах прямо под ногами - не лишены оснований, но они распространяются среди нищего воинства специально и целенаправленно, чтобы подогреть их алчность, укрепить мужество и желание драться. - Магистр подошёл вплотную к своему шателену. - Зло рождает только зло. Постарайся во имя Господа не допустить напрасных жертв среди жителей города. Они такие же христиане, как и мы с тобой. Прощай брат мой. Не знаю, увидимся ли. Впрочем, на всё воля божья. Благославляю тебя, - и тамплиер, отпуская дю Плесси, перекрестил его сухой длинной кистью руки.

Как быстро бежит время! Казалось, совсем недавно дю Плесси - комендант крепости в Палестине, шателен, маршал ордена, представитель Великого Магистра при штабе Монферрата - с присущим ему хладнокровием, дипломатией и тактом охлаждал горячие головы французского рыцарства в лагерях на подступах к Византийской столице. Постоянно переезжая из Сирии в Палестину, из Палестины на Корфу, где размещались основные силы крестового похода, ведя переговоры с венецианцами и представителями византийского императора, он с опозданием, спустя почти два года, узнал, что капитул ордена избрал его Великим магистром ордена Тампля.

Неотложные дела призывали дю Плесси вернуться во Францию, но обстановка вокруг Константинополя накалилась настолько, что он считал себя не вправе отказаться от поручения, данного ему покойным Жильбером Эралем.

В начале 1203 года Алексей Ангел – сын императора Византии, низложенного в результате заговора - выполнил обещание, данное его отцом Исааком II, и привёз собранные среди своих сторонников деньги для предводителей крестоносцев. Заплатив рыцарству, он ждал, когда знак императорской власти - двуглавый орёл ромеев - принесут ему вместе с ключами от города. А христиане, подогреваемые мыслями о неслыханных богатствах Византии, готовы была взять Константинополь немедленно.

Тем временем положение города продолжало ухудшаться с каждым днём. Усиливалось недовольство властями со стороны простых жителей из-за дефицита продовольствия, поскольку все крупные гавани на побережье Средиземного моря были блокированы венецианцами, а с суши все дороги, ведущие в Константинополь, были отрезаны шайками бандитов, ждущих развязки противостояния двух христианских воинств. Огромными толпами плебеи собирались под стенами Влахернского и Большого императорских дворцов, забрасывая ворота и бойницы башен камнями. Назревал бунт. Предместья города находились во власти хаоса. Люди, которым удалось избежать грабежей, уходили - кто под защиту крепостных стен, кто морем - на ближайшие острова, а некоторые козьими тропами по ночам убегали подальше в леса.

Шпионы Филиппа дю Плесси доносили о готовности предводителей крестоносцев к решающему штурму. Они передавали тамплиерам растущие, как горная лавина, слухи и сплетни при штабе маркграфа о сокровищницах императорских дворцов, церквей и вилл патрицианской знати. Так, лангедокский рыцарь Жоффруа де Перси рассказывал товарищам и простым солдатам:

«Там такое изобилие богатств, каких нет в сорока богатейших странах Европы. Золотая посуда, драгоценные камни, серебряная утварь – всё будет наше».

Ему верили, поскольку уже в предместьях Константинополя почти все церкви и зажиточные дома были давно ограблены. Солдаты почувствовали вкус к грабежам и по дешёвке продавали маркитантам невиданную ранее добычу.

Окончательное решение о взятии города принималось в начале весны на советах, где с венецианцами было достигнуто соглашение о разделе территорий империи. Там же договорились о дне штурма. Дю Плесси, несмотря на прилагаемые усилия, уже ничего не мог поделать. Все его уговоры, возражения и угрозы ни к чему не привели.

***

12 апреля 1204 года Константинополь был взят объединёнными силами крестоносцев и венецианских наёмников. Христианский город-крепость, устоявший под многовековым натиском арабов, турок, персов, оказался захвачен сравнительно небольшой армией (около двадцати тысяч бойцов при соотношении сил один к двухстам). Направляемая и воодушевляемая папскими легатами, священниками-христианами, подогреваемая предвкушением богатых трофеев армия крестоносцев пустилась во все тяжкие.

Филипп дю Плесси ехал по улицам города, прикрываясь плащом от искр и дыма пожарищ. На западных окраинах города ещё кипел котёл мародерства и насилия. Из тупиков и переулков слышались гул пламени, крики жителей окрестных домов, брань солдат, треск разбиваемых дверей, плач женщин и детей. Прямо на крыльце церкви трое венецианцев брали силой молоденькую девушку, почти ребёнка. Тамплиер указал на них жестом руки, закованной в железную рукавицу. Сопровождающие его два сержанта, направив коней к церкви и наклонив копья вниз, отогнали полуодетых, потерявших разум от похоти и вседозволенности солдат. Тамплиеры с трудом поставили на ноги растерзанную, ослабевшую от насилия жертву. Наёмники, тихо ругаясь себе под нос, натянули одежды, подобрали на бегу свое оружие и поспешили нырнуть в боковую улицу. Девушка, шатаясь и размазывая по телу кровь, медленно пошла вдоль домов, держась за стены. Мимо протопали нестройной группой, пьяно горланя песни, «обременённые» коврами, подсвечниками и церковной серебряной утварью французские пехотинцы. За ними, прячась за оградами и кустами, брели бывшие защитники города - наёмники имперских войск, подбирая брошенные крестоносцами менее ценные вещи. Продвигаясь к центру города, тамплиеры мрачно наблюдали, как латники в доспехах побогаче ударами мечей вскрывали запертые двери многочисленных базилик и домов бежавшей византийской знати. Испуганная прислуга выносила и складывала к ногам победителей усеянные драгоценными камнями иконы, чаши, позолоченные ручки дверей, расшитые золотыми нитями церковные и праздничные одежды. Кучи добра грузились тут же на коней и мулов. Этих рыцарей - титулованных бандитов - трогать было не только бесполезно, но и опасно, настолько они опьянели от жадности и крови. Одна из попыток призвать мародеров к порядку закончилась тем, что из переулка по одному из сопровождавших дю Плесси копейщиков выпустили стрелу из арбалета. Пробив грудные латы по линии сочленения с наплечным доспехом, она глубоко вошла под правое плечо. Стрелу вырезали, и сейчас раненый ехал, держа руку на перевязи, побледнев от потери крови и безучастно наблюдая за происходящим.

Впереди за тысячу шагов от них над крышами домов нависала громада Большого императорского дворца. Те из аристократов, кто не успел уехать из города, прятались за его толстыми башнями. Неизвестно, скрылся ли из Константинополя сам император, но за глубоким рвом, полным водой, на стенах твердыни виднелись острия пик со значками личной гвардии базилевса. По светлым волосам, выбивающимся из-под шлемов, можно было судить, что она состояла из варваров - славян и викингов. Тамплиеры знали, что идут переговоры византийцев с командирами крестоносцев о размерах выкупа за вывод французских войск из города. Но грабежи не прекращались уже второй день. Да и переговоры, по мнению Плесси – всего лишь способ выудить как можно больше припрятанного византийцами на чёрный день золота. Город был обречён.

Оруженосец Магистра подъехал ближе и тронул старика за плечо, указывая направление. От перекрёстка, где стояли, пропуская толпы пьяных солдат, храмовники, вверх на холм уходила короткая широкая улица, больше похожая на аллею. Она была сплошь засажена высокими цветущими каштанами. Улица заканчивалась красивой розовой церковью со следами копоти на стенах. От храма вниз по дороге шла группа пьяных солдат, вырывающих друг у друга сундук, в котором обычно в каждой христианской скрипте хранятся святые дары. После непродолжительного спора, решив поделить содержимое на месте, латники вытащили ножи и стали вскрывать замок. Завязалась драка. Тамплиеры, тронув коней, медленно подъехали к дерущимся. Вскрыв сундук, мародёры стали быстро рассовывать содержимое по мешкам. Один из солдат запустил руку на самое дно большого, обитого парчой ящика, и вытащил из него шкатулку, инкрустированную серебром. На крышке ясно был различим крест с распятым Иисусом. Филипп дю Плесси, движимый ещё неосознанным до конца предчувствием, подъехал к грабителю ближе и ткнул его в грудь кончиком меча. Хватаясь ладонями за воздух, чтобы не упасть, солдат выпустил из рук добычу. Несколько раз перевернувшись в воздухе, шкатулка покатилась под копыта коня тамплиера. Один из сержантов дю Плесси спешился и, не обращая внимания на протестующие крики мародёров, подобрал сундучок. Филипп благодарно кивнул, благоговейно взял его в руки, спрятал под плащ и поехал прочь.

***

С трудом договорившись с владельцем небольшого судна и заплатив запрошенную сумму, тамплиеры заводили коней в трюмы галеры. Храмовники, задыхаясь от дыма пожарищ и запаха неубранных трупов, торопились вернуться в Палестину. Великого Магистра давно уже ждали в небольших крепостях на Святой земле со свежими лошадьми, купленными у мародёров. Кроме того, он вёз с собой десятка три наёмников, пожелавших защищать Гроб Господень. Дальше путь его лежал к главному командорству ордена в Аккре. Обстановка в Сирии оставляла желать лучшего. Воспользовавшись осадой Константинополя и тем, что армия христиан, обременённая богатыми трофеями, потеряла боеспособность, разрозненные отряды мусульман всё чаще нападали на неукреплённые города, грабя пилигримов и местных жителей.

Отплытие намечалось на вечер, поскольку все гавани Византии оказались забиты кораблями венецианцев. К купеческим и военным галерам то и дело подъезжали повозки, с которых перегружалось награбленное. Иконы, книги в дорогих переплётах, инкрустированных золотом, церковная золотая утварь, гобелены, восточные ковры, сундуки с одеждой, дорогое оружие, пряности, мебель ценных пород дерева, белокаменные статуи и цветные мраморные плиты, сбитые со стен дворцов и церквей, мозаичные панно… всё это тщательно упаковывалось в сено и исчезало внутри кораблей. Это была та самая невиданная по своему объёму добыча, которая в будущем позволила Венеции стать самостоятельной политической силой в Европе и торговым монополистом на завоёванных территориях Византии.

Уже в Аккре Филипп дю Плесси узнал, что в руки венецианцев перешла не только часть Константинополя (три квартала из восьми), но и важнейшие порты на берегах Босфора и Золотого Рога, земли во Фракии и на побережье Пропонтиды.

А пока он смотрел на горящий город со смешанным чувством отвращения, горечи и сожаления.

Тяжело вздохнув, Филипп дю Плесси сошёл в каюту. Отослав оруженосца поторопить капитана галеры, Великий Магистр сел писать письма, которые нужно было отправить во французские и английские командорства, как только он и его люди высадятся в Сирии. Управление орденом - вот что стало теперь главным для него. Упавшая на ещё крепкие, привыкшие нести тяжёлое бремя ответственности плечи, суровая действительность заставляла продумывать каждый свой шаг.

Тамплиер чувствовал… нет, он предвидел, что с падением Константинополя заканчивается время крестовых походов и эпоха христианских государств на Востоке. Нет больше силы, которая могла бы сдерживать турок и прикрывать тылы Иерусалимского королевства. Нет больше войск, которые могли бы с успехом защищать другие немногочисленные владения крестоносцев в Палестине от усиливающегося натиска арабских правителей Египта и от угрозы, исходящей от объединителя разрозненных аравийских племён Саладина.

Скорее солдат, чем администратор, скорее дипломат и монах, чем воин, дю Плесси с рвением настоящего христианина исполнял обеты, данные им при вступлении в орден. Но слишком часто долг тамплиера вступал в противоречие со смирением монаха и милосердной верой католика. Слишком часто рыцарские идеалы, почитаемые им с детства, восставали в нём против упадка нравов в войсках христиан, против корысти и жадности князей церкви, против стремления к власти и наживе многочисленных вассалов ослабленных междоусобными войнами королевств Европы.

Поклявшись однажды защищать Гроб Господень, помогать слабым, нуждающимся в охране и крышах над головой паломникам, он с сожалением и горечью видел, что многие сержанты, солдаты и командоры ордена ожесточились сердцем. Всё чаще дипломатическое искусство тамплиеров, с успехом применяемое ранее для поддержания хрупкого равновесия на Востоке, заменялось грубой силой, коварством и жестокостью. В последнее время девиз - кровь за кровь, неоправданное насилие на завоёванных землях наталкивалось на растущее сопротивление мусульман, на ответную месть и жестокость.

Великий Магистр знал, что рано или поздно крестоносцам придётся оставить Святую Землю. Нарушая христианские заповеди, огрубев душами, они утратили нравственное превосходство и опору в вере, служившие им оружием в большей степени, чем тяжёлые мечи и доспехи. Уверенность в собственных силах таяла, как снег весной на дорогах милой его сердцу Франции. Оторванные от источников снабжения в Европе, лишённые поддержки знати - пресыщенных, занятых внутренними делами баронов - войска крестоносцев терпели одно поражение за другим. Занятые укреплением собственного влияния при королевских дворах, тамплиеры остались одни. Всё чаще под давлением превосходящих сил мусульман они оставляли завоёванные тяжёлым ратным трудом владения не только в Сирии, но и в пределах Иерусалимского королевства. Возвращать потерянное приходилось ценой невероятных усилий.

Идеалистическим мечтам христиан найти землю обетованную в Иудее, Палестине и Египте, похоже, не суждено было сбыться.

Как ни тяжело признавать провал крестоносной политики и череду дипломатических и военных поражений ордена на Востоке, но Магистр привык смотреть правде в глаза.

Вызвав писца – одного из доверенных сержантов - он продиктовал распоряжение управляющим прецепторий, командирам крепостей и шателье замков на принадлежащих тамплиерам восточных территориях приступить к постепенной эвакуации ордена в Европу.

Запечатав личной печатью полсотни посланий, дю Плесси вдруг вспомнил о сундучке, отнятом у мародёров. Бережно взяв его в руки, он внимательно исследовал повреждения, нанесённые ножом пьяного солдата. Обнаружив среди инкрустаций на боковых стенках тайную кнопку, тамплиер аккуратно откинул крышку. Внутри лежали пожелтевший свиток бумаги и предмет, завёрнутый в парчовый красный холст. Отложив в сторону свиток, храмовник осторожно развернул ткань. От удивления он чуть не выронил из рук наконечник копья. Листообразное лезвие тускло блестело давно нечищеными гранями. Средняя часть с обеих сторон была прикрыта серебряными накладками. Магистр поднёс наконечник поближе к свету стоявшей на столе лампы и внимательно исследовал его. Копьё, судя по всему, было очень старым, великолепной кузнечной работы. Накладки из чернёного серебра, вероятно, были сделаны позднее. На лезвии ещё можно было заметить буквы. Наклоняясь всё ближе, щурясь и напрягая зрение, дю Плесси сумел прочесть надпись, выбитую умелым ювелиром “Imp. Caesar pater”[85]. Удивлению Магистра не было предела. Он перевернул наконечник, и на трубчатом окончании, которое насаживается на древко, обнаружил ещё два почти неразличимых слова, сделанные тем же способом[86] – שְׁלֹמֹה…Ἀλέξανδρος[87].

Если латынь тамплиер ещё смог разобрать, то остальные две надписи повергли его в замешательство. Последнее слово, похоже, было греческим.

«Ну да, конечно же... Неужели копьё принадлежало самому Александру Великому?» - Дю Плесси отложил наконечник в сторону и развернул свиток, изготовленный из плотного, пожелтевшего от времени папируса. Такие он видел в мусульманских медресе и в руках купцов, привозящих товары в Иерусалим из Египта. На самом деле свитка было два. Один – очень древний, с дырами и наполовину утраченным текстом на языке, похожем на древний иудейский. Второй был исписан старой латынью. Каллиграфический почерк чередовался с чьими-то небрежными пометками. В конце текста магистр заметил число, византийскую печать с двуглавым орлом и надпись – Flavius Constantinus[88].

Это копьё формой напоминало то, которое хранилось, как копьё сотника Лонгина в Ватикане. Правда, ватиканское железо не шло ни в какое сравнение с этой сталью. Наконечник, попавший в его руки, был более изящен и чуть длиннее ещё одной реликвии, которую Магистр видел всего один раз в замке командорства Monbilliard. Это было в 1189 году, когда сам Жильбер Эраль посвящал его в рыцари Храма и рассказывал легенду, передаваемую из уст в уста только посвящённым, да и то с благословения верховного совета Ордена. Символ могущества тамплиеров, сокровище Гуго де Пейна - половина копья, найденного на просторах Аравии. Это сокровище видело свет в очень редких случаях, когда вожди братства собирались для проведения тайных обрядов и молитв или для разрешения спорных, имеющих жизненно-важное значение вопросов.

Озадаченный и взволнованный, нищий рыцарь Храма, пожав плечами, спрятал свитки, а свой трофей вернул обратно в сундучок. Он разберётся с этой загадкой позднее, вместе с Guillaume de Chartres (Гильом де Шартр), маршалом Капитула, которого магистр видел своим преемником и который знал несколько наречий, включая язык Аристотеля.

Часть 3

Глава 1

Фридрих

1227 г.

Только что отстроенный новый парижский замок Тампль поражал воображение праздных зевак своими размерами. Расположенная на берегу Сены почти рядом со стенами города, под защитой башен «Храма» и «Цезарь», крепость занимала огромный болотистый пустырь, уже сто лет принадлежавший ордену и служивший до этого монахам для разведения овощей. Французские короли из своей резиденции на острове Ситэ могли наблюдать все этапы грандиозной стройки тамплиеров.

И вот, буквально на днях, последний гвоздь вбит в перекладину коновязи, устроенной за дубовыми воротами замка. Внутри имелось всё необходимое, чтобы выдержать осаду целой армии. Крепость, по сути, была городом внутри города. Толщина стен в основании составляла двадцать локтей. Мощные своды казарм могли вместить гарнизон из пятидесяти конных рыцарей и двухсот солдат пехоты. Постоялые дворы для паломников, принимаемых орденом для отправки в Иерусалим, были просторны и уютны. Лазарет оборудовали всем необходимым для лечения больных и раненых. Центральная башня-донжон высотой 120 локтей служила хорошим наблюдательным пунктом и арсеналом. Вход в Тампль располагался высоко над землёй. Чтобы попасть за стены, нужно было перейти мост с хитрой системой подвесов и механизмов, позволявших в течение двух минут поднять этот мощный дубовый настил и сделать башню неприступным замком внутри крепости. Отдельно стоящий храм, больше похожий на греческую или византийскую церковь, выглядел непривычно для Парижа, но был по-своему величественным и красивым. В Тампле даже устроили небольшой сад с лекарственными кустами и травами, за которыми ухаживал христианин-араб с зелёной имамой на плешивой голове. Подвалы служили складами и винными погребами. Терпкое густое вино выдерживалось в огромных дубовых бочках. Грозди щедро напоенных солнцем ягод вызревали тут же, на собственных виноградниках, устроенных неподалёку от крепости на склонах холма Монмартр. Храмовники даже построили свою собственную пристань на Сене. Она могла принимать две небольшие галеры одновременно. А по обе стороны реки располагались принадлежащие монахам-воинам мельницы, лавки, оружейные и кожевенные мастерские. С северо-востока к замку вела широкая дорога, построенная ещё римлянами и приведённая тамплиерами в идеальный порядок.

Смолистый дух горящих сосновых брёвен из огромного камина не мог заглушить запаха ещё мокрой извести и сырого дерева перекрытий. Грубая тяжёлая дубовая мебель терялась в этих просторных покоях, служивших одновременно и кабинетом, и оружейной Великому Магистру Ордена Пьеру Монтего (Pierre de Montaigu).

Тамплиер стоял возле узкого окна, больше похожего на бойницу, и смотрел во двор, где небольшой отряд лучников с расстояния в сто шагов посылал стрелы в мешки, набитые старой соломой.

На столе храмовника ждало непрочитанное до конца письмо из командорства Braunschweig, расположенного на землях готов империи Карла Великого[89]. Рядом, скрученным в маленький свиток, лежал тонкий пергамент – донесение от шевалье единственного владения ордена на Сицилии - Cavallermaggiore.

В доставленных разными гонцами и в разное время письмах содержалось обращение к магистру короля Сицилии и императора Священной Римской империи Фридриха Штауфена[90], внука почитаемого тамплиерами Барбароссы. Он предлагал тамплиерам новый крестовый поход в Святую землю.

Магистр, наслаждаясь мастерством своих лучников, тянул время и не торопился возвращаться к столу.

Последняя стрела легла точно в цель - тонкую верёвку, перетягивающую шею мишени. Острое лезвие перерезало льняные волокна, и мешок рухнул на землю, подняв облако пыли.

Тамплиер вздохнул и вернулся к делам. Из рассказов ветеранов и содержимого летописей в архивах ордена он прекрасно помнил деда Фридриха, этого Барбароссу - отчаянного и немного сумасбродного человека, пожалуй, последнего в славном ряду настоящих рыцарей. Именно он первым в Европе создал тяжёлую конницу, полностью закованную в стальные латы. Это он издал указ, что право на копейный поединок имел лишь тот, кто являлся рыцарем по праву рождения. На его землях расшитый гербами пояс и золотые шпоры мог носить только воин благородной крови, доказавший свои храбрость и мастерство ведения боя в нескольких важных сражениях.

В те благословенные годы старый Штауфен был зрелым и физически очень крепким человеком, обладавшим живым умом. Приятный и умный собеседник, превосходный боец, любитель турниров, жадный до трудных предприятий и славы, честный до щепетильности, добрый и твёрдый в вере христианин производил впечатление на любого монарха Европы. Но эти достоинства не покрывали недостатков, которые, на взгляд Великого магистра, Фридриху особенно вредили. Так, в минуты гнева Барбаросса бывал крайне суров, не терпел возражений и порой в случае противодействия для достижения своей цели мог пойти на напрасную и неоправданную жестокость. Властолюбие его казалось безмерным, однако он реально понимал, что на самом деле было в его силах, а что являлось недостижимой мечтой. Любое дело, за которое он брался, тщательно и хорошо планировалось. Поэтому удача часто сопутствовала Фридриху даже в самых сложных предприятиях. Во время третьего крестового похода он оказался достойным противником для мусульман, и ещё неизвестно, кто снискал большую славу в то непростое время - Фридрих Барбаросса или Ричард Львиное сердце.

Благодаря не всегда согласованным, но активным дипломатическим и военным действиям, христиане в то время невероятными усилиями сохранили своё влияние и взяли штурмом целый ряд ранее утраченных крепостей в Палестине.

Магистр считал, что если бы не коварство византийцев, опасавшихся усиления влияния крестоносцев на границах империи, можно было бы добиться гораздо больших уступок со стороны Саладина. Но всё в руках Господа. На ставших безопасными дорогах и караванных путях появлялось всё больше паломников, приносящих хороший доход ордену, занимавшемуся перевозкой пилигримов на своих кораблях и охраной верующих на пути к Святым местам. Неплохие доходы шли от ссуд, выданных вновь принятым в орден дворянам под обеспечение землёй. Тамплиеры охотно брали в управление даже обветшалые замки обедневшего рыцарства, а поскольку смертность в походе от ран и болезней была довольно высока, земельные владения рыцарей Храма расширялись. Крупные суммы давались в долг и Ричарду, и Фридриху Барбароссе, и королю Франции Филиппу II. Кредиты с лихвою покрывались выкупами и добычей, взятой рыцарями в Святой земле. Порой писцы командорств не успевали выдавать расписки в получении пожертвований и ленных наделов с правом наследования от всё новых и новых провинциальных баронов, желающих отправиться с мечом и крестом в Палестину.

Пьер Монтего ещё раз перечитал письма, лежащие на столе.

«Этот юный король Сицилии, наследник Барбароссы, красноречив, умён и далеко пойдёт. – Магистр вновь погрузился в размышления. - Ему нужны деньги… Ещё бы». – Храмовник раздражённо вздохнул.

Неожиданно обретённый титул Императора Священной Римской Империи, оспариваемый многочисленными родственниками - претендентами на огромный лакомый кусок, - требовал от Фридриха недюжинного изворотливого ума, сильной армии, преданных союзников, чтобы удержать на шатком фундаменте наследственный трон династии Штауфенов. Его самый сильный соперник в борьбе за власть – герцоги Брауншвейга Вельфы – многочисленные и честолюбивые наследники Оттонов, очевидно, не спали ночами, думая, каким образом свалить молодого императора.

Монтего снова отвёл глаза от свитка.

«О, Господи, сколько же их, этих Вельфов?» – Он быстро сбился со счёта, начал считать снова… и махнул рукой.

«Священная Римская Империя – лоскутное одеяло. Чуть заденешь неосторожно непрочный шов, расползётся на куски. И ведь не соберёшь потом».

Насколько знал тамплиер, Фридрих II не пользовался особым уважением у большинства сюзеренов. Женитьба на Констанции Арагонской - этой сластолюбивой старухе, подарившей ему в качестве приданого Сицилию - бароны посчитали делом недостойным. Они ведь привыкли брать чужое только мечами.

И вот теперь, читая донесение из Праги, Магистр разгадал замысел Фридриха. Он просил денег и поддержку для организации нового крестового похода. Этим он убивал сразу двух лис: приобретал уважение и авторитет в глазах европейских монархов и выводил под стрелы и мечи мусульман многочисленных честолюбивых претендентов на трон. Кроме того, он забирал с собой в Святую землю весь этот сброд – ненадёжную рыцарскую вольницу, промышлявшую разбоем на дорогах империи.

В последних строках письма Фридрих просил Монтего о личной встрече.

«Что же, посмотрим на юного короля. Это будет даже интересно».

Храмовник вызвал писца и продиктовал ответ для внука Барбароссы.

***

Фридрих явился в указанный день. Он выбрал время, когда над Парижем сгустились сумерки и туман с Сены закрыл белым саваном Тампль почти до самого верха мощных крепостных стен.

Штауфена сопровождал небольшой отряд переодетых монахами рыцарей. Однако опытный глаз магистра, наблюдающего за воротами из окна своих покоев, разглядел под плащами лёгкие мечи и контуры лат.

Король вошёл широким шагом, звеня серебряными шпорами на толстых кожаных сапогах. Остановившись на полпути между дверью и магистром, он встал на колено и преклонил голову, дожидаясь благословения. Это был вызов и в то же время жест, свидетельствующий о высоком положении, достоинстве и уме гостя. Храмовник вынужден был подойти и положить руку на слегка вьющиеся волосы короля. От Штауфена пахло вином, свежим сеном и дорожной пылью.

- Оставьте церемонии, Фридрих. Встаньте, мой друг. Проходите вот сюда и садитесь.

Монтего подвёл короля к тяжёлому дубовому креслу и усадил на мягкую подушку, положенную слугой на жёсткое сиденье заранее. Тамплиер знал, что такое провести в седле пару недель на ужасных дорогах Германии и Франции.

Он уже навёл справки об этом молодом человеке и был доволен полученными сведениями.

На столе, в стопке грубо выделанных пластин пергамента, специально предназначенных для черновых записей и скреплённых кое-как суровой нитью, давно лежала записка, составленная одним из братьев, собирающих слухи и сплетни о венценосных особах, степени их платёжеспособности, чертах характера (надёжны ли?). Накануне Магистр внимательно перечитал содержимое пергамента.

Согласно собранным данным Фридрих являлся одним из самых образованных людей в своей Империи. Он знал греческий, арабский и латинский языки. В Италии этот молодой монарх основал несколько школ при орденских монастырях. Причём монастыри были как тамплиерские, так и иоаннитские. Кроме того, в 1224 году, собрав с итальянских провинций в качестве дополнительных налогов деньги, Фридрих построил университет в Неаполе, где преподавали не только христиане, но и арабы с евреями. Магистр отметил похвальную веротерпимость короля. Управляющий командорством Braunschweig писал, что юный король проявлял глубокий интерес к медицине, алхимии, оккультным наукам и зоологии. По его приказу были переведены на латинский язык сочинения Авиценны и «История животных» Аристотеля. Усердию Фридриха принадлежало очень интересное и поучительное сочинение о соколиной охоте. Он ввел обязательное преподавание анатомии для медиков и поощрял…

«Прости, Господи, грехи ему», - подумал монах и перекрестился.

…Подумать только, этот одарённый юноша даже проявлял любопытство к изучению внутреннего строения тела человека на трупах.

Нетерпеливое постукивание тяжёлого каблука и звон шпор по каменному полу дали понять Магистру, что гость не намерен рассиживаться и убивать время на пустое молчание и рассматривание друг друга.

- Итак, сын мой. Что привело вас ко мне? - Тамплиер уселся поудобнее в своё, вывезенное когда-то из Александрии, кресло красного дерева - единственный предмет роскоши в этом кабинете, если, конечно, не обращать внимания на хитроумные водяные часы.

- Мы – солдаты и, наверное, нам не к лицу все эти дипломатические тонкости этикета, - Фридрих сразу приступил к цели своего визита. - Буду откровенен с вами, как перед духовником на исповеди. В письме к Вам я уже излагал свою просьбу. Моё положение в империи, как вы, наверное, догадываетесь, довольно шаткое. Даже сюда я прибыл тайно, уехав, как считают при дворе, на охоту в Тироль. Это не даст времени моим противникам сплести паутину заговора или предпринять что-либо во вред моим интересам. - Король улыбнулся. - Шпионы Вельфов хитры, но мои информаторы хитрее, а ложь во благо – богоугодное дело. Пусть соглядатаи побегают, повынюхивают. Они узнают ровно столько, сколько я захочу.

Правильная латынь Фридриха произвела впечатление на Монтего.

- Я не приехал бы сам, если бы дело было только в деньгах. С таким же успехом вас посетил бы имперский казначей. Но… - король поднял руку, предупреждая возможные возражения, - я хочу организовать новый крестовый поход, я хочу вернуться из Святой земли на вершине признания, уважения и славы. Мне нужны преданные союзники, близкий круг рыцарей, верные бароны, сторонники в среде горожан и ремесленников. И всё это - для укрепления власти в империи. Я хочу, если вы не против, всенародной любви и поклонения. Мне необходим крепкий фундамент для трона из военных успехов и веры в мою удачу и предназначение.

Магистр со всё возрастающим интересом разглядывал короля. Чтобы проверить свою догадку, он спросил:

- А кто вам мешает обрести славу в крестовом походе против еретиков Лангедока? Помощь королю Франции и Святому престолу в укреплении власти на мятежных землях Окситании возвысит вас в глазах собственных подданных и послужит предостережением вашим врагам Вельфам.

Фридрих сморщился, как будто проглотил ложку уксуса.

- Война против французских рыцарей, исповедующих веру, отличную от официального папского католицизма, защищавших ещё с моим дедом Гроб Господень - не по мне. Там найдётся достаточно желающих поднять меч на беззащитных, заблудившихся в поисках истины безоружных крестьян и проповедников Евангелия от Иоанна.

Король, видя показное недоумение тамплиера, нетерпеливо спросил:

- Вам интересно, чего же я хочу от вас? – Юноша ладонью вытер вспотевший от волнения лоб. - Мой предок – Великий Фридрих - оставил после себя свитки, своего рода походный архив, в котором он описывал самые важные с его точки зрения события, переговоры, описания сражений. Там есть копии некоторых договорённостей, указов, черновики обширной переписки, планы крепостей и описания осады городов. Особенно подробно там освещены Итальянские походы.

Молодой Гогенштауфен кивком головы поблагодарил Магистра, который подал ему кубок вина. Глаза императора горели ярким огнём уверенности в собственной правоте. Двумя глотками осушив бокал до половины и облизнув полные губы, Фридрих продолжал:

- Вы, наверное, знаете о событиях того времени, связанных с борьбой за влияние на Папский престол, когда противники Барбароссы, противодействуя его усилиям по укреплению Священной Римской империи, избрали папой недостойного этой высокой чести кардинала Орландо под именем Александра III. Противостояние Барбароссы с Ватиканом и Тосканским герцогством привело к войне в Италии.

На мгновение король прервался, словно желая проверить, следит ли Магистр за нитью повествования.

- Простите за столь подробное изложение известных Вам событий, но поверьте мне - все эти детали необходимы для изложения просьбы. Так вот, в 1177 году в Венеции состоялось подписание перемирия между императором и ломбардцами. Перед получением трона Бургундии и коронацией в Арле, мой дед не хотел оставлять у себя в тылу мятежные провинции. Наверное, я не открою Вам ничего нового, - король остановил свой рассказ, с очевидной целью усилить впечатление от последовавшей за паузой фразы, - тайным посредником на переговорах между Святейшим престолом, ломбардцами и королём был Великий Магистр ордена Тамплиеров Eudes de Saint-Amand (Эде де Сент-Аманд).

Фридрих небрежно убрал краем чёрного плаща остатки вина с губ.

- Но самые интересные и важные для меня записи были на пергаменте, который был дважды опечатан личной печатью короля. На воске хорошо сохранился оттиск герба Штауфенов. Вы должны знать этот герб. Чёрный орёл со щитом на груди. На жёлтом поле щита – три чёрных льва друг над другом. Но самое интересное то, что на оттиске печати в лапах орла я увидел крест тамплиеров.

Фридрих впился глазами в лицо Магистра.

- Вы ещё не поняли, куда я клоню?

Монтего в притворном равнодушии развёл руками.

- Речь идёт о том, что мой дед был не последним человеком в Ордене и знал о неком копье… Нет, нет, нет, - вскрикнул король, заметив вялую пренебрежительную гримасу на лице тамплиера. - Не о копье, хранящемся в Ватикане. Нет… Я говорю о наконечнике нафталитов, о копье царя Давида, о железе, пробившем плоть Иисуса.

Фридрих замолчал, давая возможность магистру подтвердить или опровергнуть слова, прозвучавшие и подхваченные эхом под сводами кабинета.

Тишина тянулась так долго, что было слышно, как вездесущие мыши начали свою извечную работу, пробуя на зуб обшивку старых сундуков, стоящих вдоль стен. Храмовник напряжённо думал, что ещё знает этот прыткий юнец. Судя по беспорядочности сведений, которыми он обладает, знания о копье не так велики. Король путается в лезвиях, как кошка среди двух мисок молока. Или просто пергамент Барбароссы частично утрачен и не прочитан до конца. Хорошо бы, если его с аппетитом до последней крошки съели крысы или вездесущая моль!

Наконец Монтего вздохнул и хмуро посмотрел на короля.

- Так что же вы хотите, сын мой? Чтобы я подарил вам реликвию ордена, как это сделал Сент Аманд, отдав под клятву на кресте наконечник вашему знаменитому деду? Магистр понёс за это суровое наказание от Господа нашего. - Храмовник понизил голос. - В плену у мусульман ему было несладко. А орден не выкупает сдавшихся в плен братьев, тем более Магистров, запятнавших себя отсутствием доблести и воинского духа. Правда… - хитро улыбнулся вдруг тамплиер после короткой паузы, - надо отдать должное вашему деду. Достигнув всех своих целей в Палестине и Священной Римской империи, он вернул реликвию ордену с большими преференциями в виде многих земель и замков в Италии, Бургундии, Саксонии, Фландрии, Пруссии, Чехии. Вот только жаль - имел неосторожность упасть с коня прямо посередине реки и утонуть.

Молодой король вспыхнул.

- Магистр, я могу предложить вам не менее выгодные условия. Дайте мне копьё на время, поддержите меня в новом крестовом походе - и я верну вам его в целости и сохранности вместе с островами Кипр, Крит и Сицилия. Верну всё утраченное вами в Иерусалиме, Назарете, Вифлееме.

Во взгляде храмовника загорелось пламя жадности, надежды, хитрости и честолюбия, которые тут же рассыпались огоньками сомнения.

«А впрочем, чем дьявол не шутит?» - подумал он и, испугавшись своего богохульства, широко перекрестился широкой ладонью.

- Мне нужно время, - взяв себя в руки, сказал магистр, отводя глаза в сторону. - Такие вопросы решает Капитул Ордена. Только с его ведома я могу рассмотреть ваши предложения, тем более, если они касаются реликвий и тайн ордена.

Тамплиер лукавил. Лишь он один принимал решения, иногда забывая об ответственности и возмездии за ошибки.

- Ступайте, король. Вас проводят в келью для знатных паломников. Молодым тоже нужен отдых, не говоря уже о нас, стариках. Утро – лучший советчик. Мы встретимся с вами завтра после утренней молитвы. Господь подскажет нам верное решение.

Всю ночь Великий магистр провёл без сна. Он просматривал архивы ордена: соглашения, заключённые с Барбароссой, гарантии, данные императором под солидное обеспечение со стороны генуэзцев и венецианцев, свиток с условиями, по которым Ордену взамен копья временно передавалась некая плащаница[91], похищенная старым Гогенштауфеном у Константинопольских патриархов.

Плащаницу король получил, как залог выполнения обещаний Императора Византии Исаака Ангела пропустить армию Фридриха через Восточную империю в Святую землю.

- Что ж, молодой король Сицилии может гордиться своим великим дедом. Византийцы от испуга готовы были отдать и Святую Софию после взятия крестоносцами Адрианополя и выдвижения войск для штурма Византийской столицы. – Монтего наедине с собой всё чаще разговаривал вслух.

Тамплиер от внезапно подступившего веселья чуть не подавился старческим кашлем. Уж он-то знал, что сейчас хитрые ромеи вывешивали под куполом Святой Софии прекрасно исполненную подделку. На такой высоте снизу никто бы не смог заметить подмены. Паломники валом валили в Константинополь, принося торговцам сомнительными реликвиями неплохую прибыль. Куски гвоздей, щепки от креста, якобы найденные на Голгофе, пузырьки со слезами Иисуса пользовались неизменным успехом. Не окажись плащаницы на месте, фанатики бы разнесли Святую Софию по камушку, не дожидаясь подхода Барбароссы.

Штауфен, так же, как и магистр, спал плохо. Его мучили кошмары и боли в спине от долгой езды верхом.

На рассвете с первым звуком колокола крепостной церкви Фридриха разбудил слуга, и они, пройдя через систему запутанных коридоров и лестниц, стали спускаться в подземелье. Провожатый вел короля мимо просторных залов, в которых монахи, старательно высунув языки, рисовали и переписывали с хрупких старых пергаментов тексты на какую-то белую ткань продолговатой правильной формы.

«Бумага», - догадался король.

Уже заполненные буквами, ровно разрезанные стопки раскладывались на столах. Рядом из телячьих, толстой выделки гладких кож вырезались листы, на которых другие монахи тоже что-то писали, предварительно поработав тонкими ножами над квадратной ровной поверхностью. Всё это сшивалось вместе грубыми льняными нитями в единое целое. Фридрих никогда не видел, как делаются книги, хотя у него на полках уже стояли эти редкие и дорогие ручной работы фолианты, привезённые им из Венеции. В одной из больших комнат с открытой дверью сидели служители ордена и занимались сложными подсчётами, постоянно сверяясь с глиняными табличками. Тамплиеры старательно переписывали полученные от должников суммы в пергаментные свитки.

Время от времени слышался стук круглых костяных шариков, заключённых в деревянные рамки и надетых на тонкую медную проволоку.

Едкий смрад кож смешивался с приятным запахом трав. Откуда-то сбоку доносился звон металла, бульканье и звуки, похожие на те, с которыми зерно или корешки растений перетираются в каменных чашах или в жерновах мельниц.

Наконец, у стены в одном из тупиков монах незаметно нажал на тайный рычаг. Фридрих удивлённо наблюдал за тем, как из тщательно подогнанных камней с тихим шелестом хорошо смазанных петель выдвинулся кусок гранитной кладки, повернулся вокруг своей оси и открыл нишу. Монах сделал приглашающий жест рукой, и Фридрих вошёл в просторный кабинет с низкими потолками. Комната освещалась двумя факелами, закреплёнными на стенах. Несколько масляных светильников давали более яркое пламя и освещали центр кабинета. Возле стола, на котором стоял небольшой сундук, Фридриха ждал Великий Магистр. Рука храмовника покоилась на крышке шкатулки, усыпанной цветными камешками и узелками серебряного плетения. Слуга отступил в глубину коридора, и стена так же тихо снова вернулась на свое место.

Храмовник поманил Фридриха двумя пальцами и откинул крышку сундучка. Тихо ступая по гулким каменным плитам, король подошёл ближе и заглянул внутрь.

На развёрнутом сером холсте, тускло блестя изящными гранями, лежал наконечник. Такого рода стальных копий Фридриху не доводилось видеть никогда.

Через час Магистр и король расстались, довольные друг другом.

Фридрих в седельной сумке увозил с собой реликвию. А тамплиер перебирал пергаменты с записанными в них тайными обязательствами короля перед орденом, на которых стояла большая печать Гогенштауфенов. Рядом лежал ещё один, с утраченными кончиками по краям, старинный папирусный свиток, стянутый кольцом с изображением гексаграммы - шестиконечной звезды Давида.

Магистр улыбался, поглаживая пальцами текст заклинаний нафталитов, так и не отданный честолюбивому Штауфену.

***

Новый крестовый поход начался в 1228 году. В Святой земле Фридрих восстановил укрепления Яффы и в феврале 1229 года заключил договор с египетским султаном Аль-Камилем. В марте король вступил в Иерусалим, а в мае отплыл из Святой земли. Фридрих достиг цели не войной, а дипломатией: ему удалось договориться с мусульманами, они без боя отдали ему Иерусалим. Подробностей соглашений не знал никто, но в 1229 году христианам отдали также Вифлеем и Назарет. В Храме Гроба Господня Фидрих возложил на свою голову корону короля Иерусалимского.

Правление Фридриха — период самого ожесточенного столкновения между папством и империей. Это время ознаменовалось ренессансом крестоносного движения на Востоке. Стремление императора подчинить своей власти весь Аппенинский полуостров, опираясь на Сицилийское королевство, привело к длительной борьбе с городами Северной и Средней Италии, а также с папами Григорием IX и Иннокентием IV. Фридрих неоднократно подвергался отлучению от Церкви и проклятиям, что, впрочем, его волновало меньше всего. Враги Фридриха называли Штауфена антихристом. Сам император верил в свое высшее предназначение, считая себя новым Константином Великим, преемником царя Давида, наместником Бога и повелителем мира. Все военные походы и дипломатические войны короля заканчивались его полной победой.

Согласно многочисленным легендам, Фридрих не умер в 1250 году, а скрылся, чтобы когда-нибудь в будущем появиться перед своими подданными вновь, восстановить своё право на трон империи, реформировать церковь, установить царство всеобщего мира и благоденствия.

Глава 2

Монсегюр

1243 г.

«Святой дух, ведущий нас к Святому Воскрешению! Дай нам силы противостоять кресту, на котором распята плоть твоя! Прости грешникам, поднявшим меч на овец твоих! Не ведают, что творят, ослепшие и заблудшие попечением Князя мира сего[92]. Прости данайцам, этим лжепастырям, приносящим под хламидами сутан факелы для костров, сжигающих не рабов твоих, а сыновей и дочерей, мужчин и женщин добрых. Обесславь их нашествие перед престолом твоим, как обесславишь зелёный цвет знамён нечестивых агарян в Палестинах. И пусть обернутся кресты, нашитые на плащи обезумевшего в своей жестокости воинства франков, указающим перстом для судей Вышних».

Бертран Отье[93], перебирая свитки со старыми текстами проповедей, произнесённых когда-то альбигойскими епископами на публичных теологических дебатах с легатами Иннокентия III[94], молился и готовился к встрече с необычным гостем.

«В иные, лучшие для Окситании[95] времена, ни один «христополитанин»[96] не стал бы встречаться с человеком, верующим в истинное распятие Иисуса. Но жестокий век диктует свои правила. Противостояние с Ватиканом зашло слишком далеко и поставило «добрых людей» на грань, за которой уже нет выбора. Либо смириться, как граф Тулузы Раймон, и принять покаяние, дав провести себя обнажённым на верёвке под ударами розог, распластаться в виде креста перед погрязшей в пороках псевдоапостольской католической церковью и признать власть папы - либо отправиться на костёр инквизиции. Остальным несчастным мирянам в Тулузе, Каркассоне, Альби, Безье, давно переметнувшимся к цистерцианцам под воздействием проповедей аббата Клерво и посланцев Ватикана Пьера де Кастельно и Доминика Гусмана, придётся забыть о традициях древнеримского права, о свободе веры, терпимости, о молитвах по канонам богомилов. Они теперь – новообращённые католики, подданные короля Франции, и присягнули ему в верности на орудии пытки Христа». - Так думал катарский священник, пробуждая в памяти трагедию альбигойских войн в Лангедоке, поминая жертв, сожжённых руками инквизиции и убитых Симоном де Монфором по приказу Людовика VIII[97] во славу Иисуса.

«Крестовые походы против верующих, пусть по-своему, в Христа - что может быть кощунственней и ужасней! Господь нам дал это испытание для очищения перед вратами в царствие небесное. Ну что же, посмотрим, с чем придёт к нам очередной странный гость. Окажется ли он посланником божьим, несущим Слово спасения - или озвучит последний ультиматум Святого престола? Ибо теперь veri christian[98] в жизни и смерти могут надеяться только на чудо». - Епископ сложил свитки, передал их коадъютору (помощнику), проследил, чтобы тот запер бумаги в шкаф, и стал ждать рассвета.

Ранняя весна на Юге уже подсушила дороги, по которым ещё в феврале невозможно было проехать верхом. Если в зимний день две-три повозки крестьян ещё могли бы развезти молоко и мясо по окрестным замкам, то большие массы войск утонули бы в грязи по пояс. То ли дело начало марта! Влажный сильный, но тёплый ветер высушил колею и обочины дороги, ведущей к крепости Монсегюр. Под стены цитадели стали стягиваться войска Людовика VIII и крестоносные отряды, собранные усилиями Ватикана. До настоящей осады было ещё далеко, но дозоры французской армии уже оседлали ближайшие к замку холмы, стремясь перерезать тропы, по которым к защитникам крепости стекались добровольцы и недобитые еретики Аквитании, Тулузы, Шампани.

Однако виллан, присланный сеньором этих мест Раймондом де Перейлем, уверенно вёл небольшую группу латников, сопровождающих хрупкого человека невысокого роста в простой одежде иоаннита. Монах был закутан в плащ - такой обычно носили госпитальеры. Крестьянин хорошо знал эти места, особенно край болотистой низины, затопленной вешними водами. Он мог бы провести странных путников в замок с закрытыми глазами, но в этом уже не было необходимости. Солнце только что осветило бойницы восточной стены крепости. Если бы это случилось утром двадцать первого июня, то от средней бойницы на восточной стороне донжона первый солнечный луч через такую же бойницу на западной стороне замка попал бы точно в глазное яблоко наблюдателя, знающего секрет Монсегюра. Но для обитателей цитадели главное заключалось не в этом. Замок хранил не одну такую тайну. К примеру, все узловые точки фасада восточной и южной стен соответствовали строгой симметрии и последовательности вхождения Солнца в каждый из знаков Зодиака. Тот, кто возвёл эту крепость на высокой горе сто лет назад по указанию катарских апостолов, следовал канонам архитектуры с привязкой плана постройки к четырём сторонам света и к двум точкам солнцестояния: летнему и зимнему. Именно так возводились храмы поклонения Солнцу в Египте. Точно также выстроена крепость Гарни в древней Армении[99] и храм Апполона в Дидиме на малоазийских территориях Византии.

Монах внезапно остановился, поражённый красотой и величием открывшейся перед ним картины. Стены крепости с каждым мгновением зари меняли свой цвет от бордового к малиновому и от красного к ослепительно-жёлтому. Казалось, что море крови, заливая замок до самых бойниц, постепенно отступало и, наконец, впиталось крутыми склонами скалы, покрытой первой короткой зелёной травой.

- Боже мой, это было, как знамение! – тонким голосом воскликнул госпитальер, не отрывая взгляда от стен Монсегюра.

Старший из латников, едва не налетев на монаха, поднял руку. Остальные солдаты остановились, переводя дух.

- Что? – недоумевающе спросил командир эскорта, поднимая глаза на недалёкие стены.

- Монсегюр – как… как ворота Солнца, - иоаннит кивнул головой на замок.

- Не знаю, какое он имеет отношение к солнцу, но как крепость – ничего не стоит. Одно достоинство – расположен на вершине горы. Но при правильной осаде… - Латник не договорил и сокрушённо покачал головой.

- Не может быть! Такой грозный с виду. Неужели так плохо? – монах повернулся к рыцарю.

- А чего хорошего? Не знаю, какой дурак его строил, да только слабых мест, если посчитать - не хватит пальцев рук, – и командир отряда, польщённый неожиданным интересом и вниманием к его словам, принялся перечислять: - Ну, во-первых, въездные ворота. Взгляните! Да ведь они - локтей шестьдесят в ширину и семьдесят в высоту. Такого проёма в замках я ещё не видел. Слишком уж они огромны и монументальны. Впору дворцу. Да ещё располагаются в самой нижней, легко доступной точке стены. И к тому же - где у них подъёмная решётка, где надвратные башни, где барбакан[100], откуда можно обстреливать нападающих? Во-вторых. Стены слишком низкие, чуть выше ворот. Три из них не имеют зубцов. Донжон слишком мал и уязвим для камнемётных машин. Как зайдём внутрь - посмотрю лестницы и переходы. Там тоже, думаю, не всё так, как должно быть в замке. И ещё. Где внешние укрепления вон на той ровной площадке перед стеной? Идеальное место для установки катапульт и таранов. Командир крестоносцев сенешаль Каркассона[101] – опытный воин. Он не простит катарам ошибок и слабых мест в обороне. Долго крепости не продержаться, – заключил латник и поторопил монаха:

- Нам нужно спешить, ваша милость. Так где тут у еретиков подземный ход? - обратился он к виллану, подтолкнув его к стенам крепости.

Через полчаса монах-иоаннит, испачканный грязью и паутиной, собранной плащом со стен подземелья, поднимался по лестнице в оружейную замка. Его охрана осталась у внутренних ворот. Теперь гостя сопровождали два солдата из гарнизона крепости.

Тяжёлая дверь скрипнула, открываясь, и монах очутился перед группой людей. Некоторых он знал, других видел впервые.

У окна стоял Бертран Отье, наблюдая за действиями своего человека во дворе крепости. А тот, одетый в сутану монаха, находился внутри огромной, в человеческий рост, пентаграммы, высеченной на одной из внутренних стен замка. Катарский священник совершал странный ритуал. Раскинув руки и шевеля губами, он внимательно наблюдал за солнцем через закопчённую горящей лучиной пластину стекла, закреплённую металлическим обручем на голове. Вокруг него во дворе собрались люди и тихо молились. В открытое окно хорошо были слышны тихие голоса, потрескивание факелов и птичий гомон.

Бертран Отье обернулся на звук шагов и обратил свой взор внутрь комнаты, где за круглым дубовым столом в центре сидели: Роже де Марпуа – командир гарнизона Монсегюра, епископы Раймон Эгюийе, Гильом Жоаннис и Пьер Сирвен.

Вошедший госпитальер обвёл глазами зал. Оружейная больше напоминала внутреннее помещение храма. На высокой подставке покоилось огромное раскрытое Евангелие в красном кожаном окладе. Стены были украшены таинственными фресками. На одной из них иоаннит заметил квадраты, в которые кто-то вписал особой формы кресты Святителя Андрея, шесть капель крови и множество маленьких крестиков в виде буквы Х. Слева и справа от квадратов можно было заметить нарисованное копьё и едва различимую крышку некоего сосуда жёлтого цвета. Кое-где на белой штукатурке застыли искусно изображённые белые голуби. Они раскрыли свои полупрозрачные крылья и как будто парили в воздухе. Оружие: мечи, пики, секиры, сваленные в углу, казались здесь посторонними предметами.

Монах развязал шнуры плаща и откинул его в сторону.

- Ого! – удивлённо воскликнул Роже де Марпуа.

Перед альбигойцами стояла женщина лет пятидесяти в серой рясе, подпоясанной белой верёвкой. Блестящие рыжие коротко остриженные волосы отливали начищенной бронзой. Огромные ярко-голубые глаза смотрели на присутствующих печально и строго. Уголки тонких, но красивой формы губ чуть дрожали, приподнимаясь в лёгкой улыбке.

- Доброе утро всем верующим в Иисуса и его Воскресение, - высокий проникновенный голос гостьи заставил Бертрана Отье подойти к столу. Пожалуй, только он не удивился, увидев в комнате женщину в монашеской одежде. По всей видимости, епископ и монахиня были знакомы.

- Мы ждали вас чуть позже, после утренней молитвы, - жестом руки епископ усадил вскочивших на ноги мужчин. - Впрочем, это не важно. Время не терпит. Мышеловка скоро захлопнется. Но мыши ещё поиграют хвостами этих двух кровожадных котов по имени Синибальдо Фиеччи[102] и Людовик, – епископ отошёл от окна и попытался представить собравшимся гостью.

- Не трудитесь Бертран. Не нужно имён. Имена – это лишние хлопоты для совести и искушение для мужества, когда инквизиция поднесёт раскалённые клещи к вашим рёбрам.

- Мы ещё посмотрим, от кого завоняет жареным мясом, - вспыхнул Роже де Марпуа.

- Спокойно, Роже. Гостья знает, что говорит. Обойдёмся без лишних формальностей. Не потому, что нам следует опасаться огласки наших намерений, а потому, что мадам, к сожалению, права в другом. Считанные дни остались до полной осады нашего замка французами. Мы – последний оплот добрых людей на земле Лангедока и нам не изменить судьбы. И дело здесь даже не в вопросах веры. В Константинополе храмы, посвящённые Христу, соседствуют с мечетями во славу Аллаха. Терпимость византийских императоров делает им честь и вызывает злобу Святого престола. Не удивлюсь, что в недалёком будущем наши сыновья, если останутся в живых после бесчинств крестоносцев в наших краях, увидят крестовый поход на Новый Рим.

Вопрос в другом. Французскому королю нужны наши земли, а Папе Римскому - наши души. А в новых провинциях, завоёванных огнём и мечом крестоносцев, они не потерпят чистоты поклонения Свету и Слову. Вы чувствуете далёкий запах костров? - Отье простёр руку к открытому окну. – Там, в городах Лангедока и Прованса, под стенами Тулузы и Каркассона горят наши единоверцы. И скоро наступит наша очередь. Поэтому давайте послушаем нашу гостью, ведь, если я не ошибаюсь, у неё есть к нам какое-то дело.

- Вы правы, Бертран. В ваших словах я слышу мудрость и печаль, сожаление и надежду. Надежду на то, что Господь не бросит вас своей милостью в последнюю минуту, подарив смерть без боли. Пусть ваши чистые души не достанутся дьяволу, а предстанут перед Богом для воскрешения там, на небе, ближе к почитаемому вами Свету, к престолу Господа.

- Да услышит тебя единый наш Бог, да сбудутся его пророчества, запечатленные в Евангелии от Иоанна, - епископ поднял глаза вверх и тяжело вздохнул. – Итак?

- Итак, спасибо, что приняли меня. Я проделала этот трудный путь с одной-единственной целью: поддержать вас в трудную минуту и потребовать от вас исполнения некоторых обязательств перед Богом и людьми. – Увидев недоумение в глазах клира[103], рыжеволосая монахиня продолжала: - Никому из следователей инквизиции не нравится ваша чистота и внутренняя сила, подобная силе ангелов небесного воинства. Собирание земель французским королём заканчивается. Испанским правителям Кастилии и Арагона скоро потребуются союзники в борьбе с маврами. Никто, включая наместников Святого престола, не потерпит своеволия ваших епископов и самостоятельности вашей церкви. В борьбе с мусульманским нашествием на Испанскую Галлию у христианских королей должны быть надёжные тылы и верные солдаты, непоколебимые в вопросах веры. Сильные мира сего до сих пор не могут смириться с тем, что в Окситании рыцарские турниры не уступают зрелищам, которые устраивал Ричард – Львиное сердце. Что ваши бароны ведут войны не ради добычи, а ради славы. Что ваши города, недовольные по разным причинам своими сюзеренами, нередко закрывают перед ними ворота. Что Посвящённые не берут в руки оружие даже для защиты собственных жизней. Но у вас, помимо ваших жизней, есть нечто, что Ватикан хотел бы получить в свою собственность как можно быстрее. Слухи о том, что графу Рожеру Второму де Фуа и рыцарям из Верхнего Арьежа во время первого крестового похода досталась некая ценная реликвия, смущают умы папских легатов. Что это за святыня - они только догадываются. Не знаю, откуда эти слухи, но я уверена в одном: Община Сиона, чьей посланницей являюсь я, знает точно, что некий сосуд… - гостья указала рукой на крышку, нарисованную жёлтой краской на стене, - находится на земле Лангедока.

Замешательство слушателей через мгновение прервалось возмущёнными возгласами. Но Бертран Отье предостерегающе поднял руку.

- Ваши слова лишь подтверждают мои опасения за судьбы нашей несчастной родины и наших людей. Суровая правда смотрит на нас вашими глазами. И как бы мы ни выказывали недовольство в ответ на прямоту, с которой вы высказали наши собственные мысли - нам придётся смириться с неизбежным. Монсегюр – последний оплот истинной веры - рано или поздно падёт. Но… - твёрдым взглядом епископ заставил сесть разгневанного Роже де Марпуа, - назовите мне хотя бы одну причину, ради которой мы отдали бы именно вам на сохранение некую, как вы говорите, реликвию, при условии, если, конечно, она у нас есть.

- Сейчас не время кривить душой, брат мой, - тихо произнесла монахиня. Она, заметно нервничая, теребила край верёвки, повязанной изящным узлом на тонкой талии. - И если вам нужны причины, то первая из них такова: если вы готовы принять на душу грех убийства ни в чём не повинных жителей Лангедока, принимающих на веру откровения первых христополитан о происхождении Христа - то признайтесь хотя бы самим себе, что ваши епископы ослеплены своим убеждением в истинности катарского учения. Но такой же истинной считалась вера эллинов в богов Олимпа. А ныне - это ересь в ваших же глазах. Но в любом случае Церковь Святого Петра не простит вам отступничества, и вы обречены на смерть.

Вторая причина: если в той чаше, хранящейся у вас, - монахиня указала на фреску стены, - находится кровь Христа - а я в этом не сомневаюсь - то это значит, что Иисус был сыном Бога, посланным на землю в человеческом облике, чтобы искупить за нас наши грехи. Иначе зачем бы вам хранить в такой тайне эту священную реликвию? И этот ваш поступок опять противоречит вашему учению, что Иисус – только ниспосланное нам свыше видение, и его распятие на кресте – такой же фантом или мираж в пустынях Палестин. Но, как бы то ни было - вы боитесь утратить эту святыню. Иначе вы давно бы её уничтожили. Значит, вас точит червь сомнения. Значит, она скоро попадёт в руки Святого престола и будет служить укреплению светской неправедной власти Пап, – глаза монахини испытующе останавливались на каждом из присутствующих в комнате. - Поэтому моё братство предлагает вам передать реликвию в надёжные руки, которые сумеют сохранить её до нужного часа, чтобы использовать по назначению, скрытому от вас. Кстати, для христополитан, я вижу, святыня не имеет такого значения, как пентаграмма, пятиконечная звезда, ворота Солнца и солнечные часы, каковыми является этот храм - странная крепость Монсегюр. Повторяю: если вы намерены скрыть эту вещь под обломками замка - тогда я смирюсь и уйду отсюда с горьким чувством неисполненного перед Иисусом долга.

Но подумайте о миллионах верующих, как и вы, в Воскрешение, которым будет радостно сознавать, что альбигойцы сохранили реликвию для потомков истинной веры; подумайте о том, что Ватикан, завладев вашим сокровищем, с полным правом не устанет трубить на всех площадях о своей силе и непреклонной воле, о своей «милосердной» жестокости и непримиримости к еретикам. Подумайте о том, что найденная папскими легатами в подвалах крепости реликвия послужит орудием ещё большего угнетения церковью ваших сограждан. Что Ватикан получит ещё большую светскую власть, и так чрезмерную для духовных пастырей. Представьте своим внутренним взором самодовольные улыбки претендентов на папскую тиару[104], приписывающих себе заслугу обретения реликвии и торжествующих в своей победе и славе.

Вы готовы рискнуть святыней, укрыв её в тайных подвалах замка, в которых будут рыскать жадные до грабежей солдаты и фанатики-доминиканцы? Они перероют здесь не только землю, но и скалы, на которых стоит крепость. Не обольщайтесь. Там, во дворе, после костров инквизиции, в которых погибнут ваши братья, - монахиня указала рукой за окно, - через год, самое лучшее - через два - от вашего храма, покрытого пеплом сожжённых мучеников, не останется и камня[105].

Тяжёлые гири молчания и раздумий, казалось, пригнули к земле плечи катар.

Через какое-то время один за другим альбигойцы пришли в себя. Их взгляды прояснились и, наконец, сошлись на лице гостьи.

- Но почему мы должны верить именно вам и отдать реликвию в ваши руки? Чем они лучше рук Монфора, короля Людовика или генуэзца Фиеччи? Для нас вы такие же еретики и вероотступники, – тихо сказал Гильом Жоанис.

Женщина с рыжими волосами, казалось, ждала этого вопроса:

- Вы можете отдать святыню, скажем, тамплиерам - за военную поддержку, или мусульманам, или не отдавать вообще никому. Пусть пропадает. Но вы должны ясно понимать: ничего нет тайного, что не станет явным через какое-то время. Реликвию рано или поздно всё равно найдут. Так было и с вашей святыней, когда граф де Фуа случайно обнаружил её в храме Гроба Господня. Только кто найдёт святыню завтра и как её использует? Во благо или во зло? – Гостья в монашеской одежде, сковывающей её движения, в волнении заходила по комнате. - Община Сиона ни разу не запятнала себя кровью за всё время завоеваний Святой земли. Слова из Нагорной проповеди Христа «…Не убий…» также святы для нас, как и для Посвящённых Окситании.

Взгляды альбигойцев следили за каждым движением монахини.

- Община Сиона служит советником королям Иерусалима ради блага и достижения мира в Палестине. Наша цель – земля обетованная для всех, населяющих Святые места и несчастную, разорённую междоусобицами Европу. Наша мечта – поддержание равновесия между кровожадными устремлениями папства, королей, алчных баронов ради прекращения войн. Мы хотим создать условия для достойной безбедной и счастливой жизни подданных любой короны. Мы хотим привести верующих в Иисуса к таинству воскрешения чистыми разумом и сердцем. Это ли не ваши цели? Или вам недостаточно этих веских причин?

Голубые глаза гостьи заблестели золотистым светом отражённого солнца, заглянувшего в окно в этот самый миг.

Епископы и командир защитников крепости переглянулись.

- Клянусь светом наступившего дня, она – права, - воскликнул Роже де Марпуа.

Бертран Отье подошёл к возвышению для евангелия, достал из недр книги какую-то бумагу, ещё раз бегло просмотрел её и повернулся к монахине.

- Я внимательно перечитал все ваши доводы, изложенные вот здесь, - епископ стукнул тыльной стороной ладони по письму. То, что вы написали и сказали сейчас вот здесь, всё это - суровая правда. Мы – христополитане - находимся в безвыходном положении. Время неумолимо отсчитывает последние мгновения нашей грешной жизни. Сегодня ваши глаза и ваши доводы убедили меня в правоте уже принятого решения. Не к кому больше обратиться за советом. Нет больше церквей Аженуа, Тулузы, Каркассона, Бургундии, Фландрии. Нельзя собраться большому Клиру и обсудить ваше предложение. С согласия последних ещё живых братьев, я говорю вам: «Да!». Сокровищница Приората Сиона, пожалуй, самое достойное для реликвии место.

Гостья облегчённо вздохнула и неожиданно встала на колени перед Отье. Она взяла руку епископа и поцеловала. Лангедокский проповедник ладонь не отнял, а возложил другую руку на голову женщины.

- Спасибо, святой отец, - голос монахини дрожал от еле сдерживаемых рыданий.

- Надеюсь, мы не обманемся в вас, - Роже де Марпуа вскочил со скамьи. В его суровых глазах блеснул огонь. - Только нас им так просто… - рыцарь погрозил кому-то, кто находился за стенами замка, - не взять! Они ещё увидят, как умеют умирать «добрые люди»! Вот только, - де Марпуа на мгновение замолчал и застыл в размышлении, - кто знает, нет ли в наших рядах шпионов папы. Ваш приезд в замок, сестра, не остался незамеченным защитниками крепости. А инквизиция умеет развязывать языки и сопоставлять полученные признания. Не свяжут ли они визит неизвестного монаха с реликвией Монсегюра?

- Ты прав рыцарь, - Отье нерешительно остановился на полпути к двери. - Папских легатов и солдат Людовика нужно направить по ложному следу. Думайте, Роже, думайте!

- А что, если сегодня же, пока Монсегюр не обложили со всех сторон, послать нескольких доверенных братьев с поручением в крепость, ну, скажем, в Монреаль де Со? Дать им обманку, обставить всё таким образом, чтобы посторонние глаза заметили их поспешный секретный отъезд. Отправить тайными оленьими тропами. Распустить слух, что в сундучке – святыня альбигойцев. Пусть зароют ящик где-нибудь под стенами внутренних укреплений замка. Пусть Монреаль де Со, построенный графами де Фуа по образу и подобию ротонды Гроба Господня, сослужит реликвии последнюю службу.

- Так действуйте, Роже! Что же вы стоите? – епископ одобрительно посмотрел на рыцаря и поманил за собой гостью.

Бертран Отье и монахиня, вновь накинувшая на плечи плащ госпитальера, вышли к лестнице, ведущей в недра донжона. Проповедник из рук одного из солдат, стоящих на страже в арке прохода, взял зажжённый факел, отослал охрану во двор, дождался, пока стихнут шаги, и повёл гостью вниз.

Потайной рычаг привёл в движение ничем не примечательную каменную плиту. Комната, в которую они вошли, едва могла вместить десяток человек.

В подземелье было сухо и прохладно. В противоположной от входа стене в небольшой нише стоял ящик, обитый бронзовыми пластинами. Отье подошёл, открыл крышку маленьким ключом, который он достал из складок одежды, и жестом пригласил монахиню подойти поближе. В сундучке на боку лежал невзрачный медный кувшин. Рядом желтел пергамент, туго скрученный в свиток и перевязанный бечевой.

Бережно вынув сосуд, епископ передал его гостье. Свет факела, закреплённого на стене, отразился в глазах христополитанина.

- Смотрите. Видите вот эту надпись? – Он указал на печать, закрывающую горлышко сосуда.

Монахиня молча кивнула головой.

- Вот вам свиток, где наши клирики и архивариусы выписали из старых иудейских книг, найденных катарами на Святой земле, всё, что касается вот этой строки, - альбигоец указал пальцем на буквы, составляющие на белом металле печати слово «ковчег». - И помните, открыть этот кувшин можно только в нужное время в нужном месте. Узнать, когда это время наступит - теперь ваша задача. Мы этого сделать не успели.

Гостья уложила дар катаров в сундучок, закрыла крышку, закутала свою драгоценность в плащ и поклонилась епископу.

- Прощайте, - дрогнувшим голосом произнесла она, резко развернулась и поспешила вверх по лестнице.

- Прощайте, - негромкое эхо, казалось, следовало за ней по пятам. Далеко наверху свет яркого солнечного дня указывал монахине дорогу.

Через четверть часа тем же подземным ходом женщина, переодетая монахиней, в сопровождении своей охраны покинула замок. В лесу их ждали лошади. К седлу одной из них старший из латников крепко привязал небольшой сундучок.

А ещё через полчаса с западной стороны замка открылось окно, и в руки трёх рыцарей, переминавшихся с ноги на ногу у подножия скалы, был опущен ящичек, как две капли воды похожий на переданный странной гостье. Не прошло и минуты, как осёдланные кони почувствовали на своих спинах тяжёлых седоков. Оруженосец отпустил поводья лошадей и поспешил к воротам крепости. Старший из верховых достал из-под верёвки, которой была перевязана шкатулка, небольшой свиток, прикреплённый к посылке, засунул его под кольчугу, и всадники, осторожно пустив коней вниз по тропе, пропали из виду вместе с сундучком.

Летом 1243 года армия крестоносцев взяла Монсегюр в кольцо осады.

Пятнадцать рыцарей и пятьдесят солдат почти год противостояли нескольким тысячам опытных бойцов под руководством сенешаля Каркассона. Крепость пала 16 марта 1244 года. Двадцать пять защитников крепости покончили жизнь самоубийством. Катарские проповедники, монахи и укрывшиеся в замке жители окрестных селений, не отрёкшиеся от своих убеждений, в тот же день были сожжены на кострах у подножия горы. Двести человек почти одновременно задохнулись в дыму и обратились в пепел, унесённый свежим ветром Лангедока к ослепительному Солнцу, равнодушно смотревшему вниз на окрашенные кровью стены полуразрушенного замка.

Глава 3

1249 г.

«Нельзя обижаться на богов Эллады, нельзя призывать в свидетели идолов Римского пантеона. Нельзя гневить господа нашего Иисуса Христа. Я взял от жизни всё, что хотел».

Давно пережитые волнения и тревоги спустя добрых два десятка лет всё ещё пробуждали воспоминания короля.

Сидя на высоком удобном стуле своего grapheum[106] в Палермо, Фридрих левой рукой поглаживал лежащую рядом на старом mensa scriptoria[107] корону королей Иерусалима. Она досталась ему так легко, что, казалось, сам дьявол положил в ладони победителю мусульман этот кружок из золота грубого литья.

Даже сейчас он хорошо помнил тот день, когда с борта тамплиерской галеры впервые увидел Святую землю.

Переправившись в Палестину с небольшим отрядом рыцарей и не потеряв ни одного человека, он быстрым маршем продвигался к Иерусалиму. Его не волновал отказ папы римского благословить этот крестовый поход.

Еmissarius[108] Фридриха среди недовольных властью египетского султана шиитов писали ему, что халифат Саладина после смерти этого великого человека раздираем противоречиями и утомлён кровавыми стычками между многочисленными претендентами на власть. Сельджуки, захватив восточные земли Византии, теснили арабских халифов на Юг и к западным границам Египта.

«Саладин! Вот достойный противник. Да упокоит Аллах его благородную душу в райских оазисах для агарян там, наверху, - Фридрих перекрестился. - Прекрасный был рыцарь с сердцем льва и умом, достойным мудрости древних философов».

Так думал король двадцать лет назад, осматривая с башен Иерусалима бесконечные рощи оливковых деревьев, сливающихся на горизонте с песками и скалами пустыни.

В летописях, принадлежавших его деду, Саладин - этот курд, победитель короля Ричарда - был описан, как опытный воин, умелый дипломат и стратег. А скупой на похвалы Барбаросса не разбрасывался на ветер восторженными эпитетами и словами.

«Куда этим карликам-эмирам, попирающим тонкими дрожащими ногами Святую землю! Они просто недостойны даже коснуться её загнутыми носками своих роскошных сафьяновых, расшитых серебряной нитью сапог», - Фридрих тяжело вздохнул и в третий раз за день ощутил резкую боль в области груди. Он хлопнул в ладоши. Из-за гобелена, разделяющего кабинет пополам, вышел старый араб – личный врач короля.

Взглянув на лицо Фридриха, лекарь взял со стола бронзовую чашу, достал из недр хафтана стеклянный пузырёк толстого матового стекла и отсчитал сорок капель содержимого посудины. Добавив немного воды из медного кувшина, араб подал лекарство Фридриху.

- Кроме корня кошачьей травы, у тебя, конечно, больше ничего для меня нет, - Фридрих, морщась от запаха валерианы, выпил содержимое чаши.

Боль понемногу разжимала свой тяжёлый кулак, освобождая сердце и разум для воспоминаний.

«Diplomatica est artificium possibilis»* - любил повторять его учитель, монах-францисканец, когда Фридрих ребёнком требовал от своих родителей живого льва, увиденного впервые на гербе рода Штауфенов.

«Терпение и настойчивость – вот две главные составляющие дипломатии», - Фридрих громко хлопнул ладонью по столу.

Он просто пересидел этих нетерпеливых, вспыльчивых, как порох, арабских эмиров, тайных недоброжелателей султана, которые, не доверяя друг другу, приехали на переговоры в Аккру и отдали ему Иерусалим вместе с Вифлеемом и Назаретом.

Фридрих верил в свою звезду и в святые реликвии тамплиеров. Они помогли ему надеть во дворце иерусалимских королей вот эту корону. Внук Барбароссы в который раз погладил литое золото - вожделенную цель младших отпрысков любого монаршего двора Европы. Такого не смог позволить себе больше никто после него.

«Мой великий дед Фридрих - и тот, опасаясь многочисленных конкурентов в лице французских и английских рыцарей, не позволил себе даже примерить этот обруч», - Штауфен снова коснулся рукой холодного металла. Золото отозвалось тихим приятным звоном.

В те благословенные времена, наедине с собой и в своём личном diarium itineris - дневнике странствий - он называл себя мессией, потомком царя Давида, новым Константином Великим, а в некоторых сугубо личных документах - наместником Всевышнего.

«Мальчишество, конечно. Перегибы юности», – Фридрих вдруг молодо улыбнулся.

Хотя тогда он и сам верил в свою божественную миссию – принести Святой земле, своей огромной Империи, всей Европе несокрушимое единство, мир, процветание – но, увы…

- Проклятые шпионы пап! – выкрикнул вдруг Фридрих и с яростью стукнул по короне. Массивный золотой круг подпрыгнул, с громким звуком упал на каменный пол и покатился в угол.

Король даже не посмотрел в ту сторону.

Его увлечение мистикой, эсхатологией, схоластикой, теософией, трудами Аристотеля, Сократа, Филона Византийского, Клавдия Птолемея, Тациана были замечены Святым престолом в Риме с плохо скрытым неудовольствием.

Король помнил до мелочей всю свою переписку с папской канцелярией, где с тонкой иронией, сводя всё к шуткам, осуждал обжорство и невоздержанность к вину монастырской католической братии, приводил цитаты о пользе меры из свода четырёх Евангелий Тациана, отрицал возможность спасения Адама, как образца непослушания.

* Diplomatica est artificium possibilis (лат.) – дипломатия – искусство возможного.

Он сознательно дразнил папских легатов, нашёптывая им на ухо в укромных уголках своего дворца, что Иоанн Креститель, как мученик, стоит выше Иисуса.

Король в публичных речах и разговорах со студентами университета Неаполя просвещал всех желающих цитатами из книг иудея Шимона бар Йохая «Сияние» и сочинений Фомы Аквината. Он, посмеиваясь и покашливая в ладонь, говорил с ними о догматической неповоротливости папской церковной церкви.

- Она похожа на слепого, у которого в руках чаша с чистой водой веры, а несчастный всё нюхает воду, думая, что туда руками Альберта Великого*1 подмешали мышьяк логики и ртуть еретических сомнений в божественном происхождении жизни на земле.

Сам Фридрих был глубоко убеждён, что добродетель состоит не в пустой трате времени на механическое повторение перед алтарём и в монастырских кельях молитв с равнодушным разумом и сердцем, а в том, чтобы подать кусок хлеба алчущему, незнающего – просветить, а подготовленному дать испить из источника мудрости.

«Где-то, среди пергаментных свитков с моими собственными стихами, есть несколько строк, которые, я надеялся, когда-нибудь вырежут в камне над воротами университета». - Король стал вспоминать сочинённое им когда-то стихотворение и… не смог.

- Святой Ансельм! Память стала подводить меня… Постойте, постойте, святые угодники… Ах, да, что-то вроде этого, - Фридрих закрыл глаза и продекламировал на латыни:

- Я вижу свет. Свет не божественный. Другой.

Свет изнутри, как радуга – дугой.

Свет нравственный из сердца в разум…

Не торопись. Не всё даётся сразу.

Вот блеск, как круг в квадрате площадей.

Цвет мысли, вспышка истины вещей.

Свет логики, познания, сомнения,

Как высший смысл бессмертия в спасении.

Потрогав вспотевший от умственных усилий лоб, король вздохнул.

«Наверное, так молились в своих общинах катары Лангедока, богомилы Македонии, первые христиане Каппадокии. И за эти невинные молитвы, противоречащие канонам католической церкви, их уже двести лет жгут на кострах».

- К дьяволу все догмы, апостольские откровения, а заодно и Святой престол! Мои реликвии хранят меня от дураков и угроз Ватикана. В конце концов, кто такие эти марионетки на троне Святого Петра? Тупые, недоношенные церковью псевдоревнители веры! – Фридрих с горьким сарказмом рассмеялся. - Ещё совсем недавно, когда арабы уже почти пять веков знали пути в Индию и империю Цинь, эти святоши считали, что земля плоская, а мусульмане населяют всю землю, вплоть до легендарного Китая и Сипанго! Зачем им это знать или помнить? Но кардиналы не забыли, что я надел корону там, где сам Иисус стоял перед уже готовым к распятию крестом, увенчанный тиарой из терновника. Иерусалимская корона на моей голове стала первой каплей в чашу их злобы, зависти и желчи. Весь яд из сплетен уже тогда с благословения первосвященников изливался на меня ушатами грязной воды с примесью проклятий. Но святоши тогда не решались в открытую противостоять мне. Ведь я вернул христианам Иерусалим.

Старый араб-врачеватель, сидя в соседней комнате, слушал монолог короля и печально качал головой.

Первый раз, когда Фридрих получил папскую буллу об отлучении его от церкви, король, принимая свиток из рук посланца Святого престола, с ироничной улыбкой небрежно смял её в кулаке, даже не прочитав. Его абсолютно не трогало, что на площадях его империи монахи читали перед толпами его сограждан тексты ватиканских decretum[109], поливая короля Иерусалима словесными помоями.

Ему некогда было обращать внимание на такую ерунду. Гораздо больше волновали попытки Григория IX и его приемника Иннокентия IV настроить против короля духовенство Сицилии. Герцоги Тосканы и Капуи тоже точили на короля свои зубы.

Фридрих помнил строки лживых charta[110] (листков), расклеиваемых на деревьях и стенах домов в северной и срединной Италии, где Иннокентий внушал простолюдинам и аристократам: «…Уничтожайте в душах своих семена и ростки ереси этого вавилонянина…».

- Как напыщенно и глупо! – Король придвинул поближе глиняную миску с фруктами и отщипнул от ветви винограда крупную ягоду. Отправив её в рот, он немного заглушил сохранившийся на губах вкус валерьяны. - Что мне суд Ватикана и угроза отказа в отпущении грехов? Пусть почитают эти невежи Египетскую книгу мёртвых или Энеиду Вергилия! Только там, за гранью бытия, есть высший суд, который воздаст всем по делам их! – Фридрих гневно свёл брови.

Ему ближе были тексты катаров, которые он когда-то читал в скрипториях монастырей Прованса и в которых он вычитал, что души верующих после смерти попадают сразу на небеса. А чему учат проповеди пап? Что если ты даже не в ссоре с церковью - тебя всё равно ждёт чистилище, и только благодаря молитвенному заступничеству живых (священников и монахов) милосердный Господь облегчит твои страдания.

«Чушь, полная чушь! Господь потому и милосерден, что его любовь беспредельна и не позволит обречь плоть и душу умершего на страдания».

Фридрих выплюнул в ладонь виноградные косточки и высыпал их в кубок, где ещё слабо пахло лекарством.

- Заказывайте заупокойные мессы! Вот вам цены со скидкой десять процентов… - передразнил король елейный гнусавый голос епископа Тосканы. - Тьфу! - Король стукнул в пол ногой и раздражённо уставился в окно.

«Я надеюсь, что мои дела – есть лучшая молитва Господу. При мне сицилийцы обрели уважение в Италии и достаток, которого не было в Папских владениях и других королевствах и герцогствах из-за высоких грабительских налогов. При мне немцы почувствовали себя единой нацией, с которой считаются французы - эти кукольники, сажающие на Святой престол марионеток».

Ночь прошла быстро. В раздумьях Фридрих даже не заметил, как за окном стало светлеть. Он не слышал, как пропел дворцовый петух, как вслед ему, повторяя голосистый крик на разные тона, подхватили приветствие новому дню остальные птицы с окраин Палермо. Они предупреждали звонарей, что скоро придётся ударить в колокола и призвать добрых католиков к заутрене. Король продолжал что-то тихо бормотать себе под нос, не видя, как первый утренний тёплый ветер, проникающий в комнату через окно, уже колышет пламя свечей.

«К чему эти всенощные бдения в монастырях с бормотанием псалмов, придуманных сытыми бездельниками в сутанах якобы в качестве средства, отвращающего умы от пустого суесловия и сомнений? К чему бесконечные чтения Священного писания, когда от бездумных повторений ты уже не вникаешь в смысл, заложенный в божественные строки?»

- Разве нужно это Господу нашему? – Фридрих слабо шевельнул рукой, словно хотел погрозить кому-то пальцем и передумал.

«Я скорей пойму практику мистических медитаций для ищущих истину. Пойму погружение в собственные размышления с ожиданием божественного озарения, смирюсь со временем, потраченным на создание логических цепочек умозаключений, выводящих душу за грань обыденного. Оправдаю бесконечное, но приносящее результат копание в книгах, чтобы открыть новое, доселе неизвестное науке - чем тупо повторять уже ничего не значащие для священников тексты Евангелий. Кто, как не приобщённые в монастырях к таинствам откровений, отрешённые от мирской суеты, свободные от забот о хлебе насущном, кто, как не они, должны переступить линию, отделяющую известное от сокрытого, низкое от высокого, познаваемое от ещё непознанного, спрятанного в сокровищницах Господа нашего? Только Он в своей милости и любви может дать человеку самое главное – радость от находок и творчества, усталость от умственной работы в просеивании зёрен от плевел, ибо размышление – это и есть поиск хлеба насущного для души и разума человека в поте лица своего и в страхе не успеть».

Фридрих тяжело вздохнул и потянулся вверх руками, меняя положение тела.

«Вот и я, король Сицилии, Иерусалима, Император Священной Римской империи, имея всё – власть, золото, реликвии тамплиеров - не успел. Несмотря на всю эту мудрость», - он обвёл глазами полки, переполненные старыми свитками, рукописными манускриптами, восковыми табличками и стопками бумаг, и по сей день доставляемых ему из Аравии, Египта, из Иудеи и Византии.

Ему всегда не хватало времени научиться управлять этим потоком мудрости, текущем вот здесь и сейчас, между ладоней.

Фридрих сложил руки ковшом и на манер мусульман воздел их к лицу, провёл кончиками пальцев по лбу, глазам и крутому волевому подбородку.

Он не успел объединить под своей властью всю Италию, он не успел реформировать закостеневшую в предрассудках, злой агрессивности и пышной лени церковь. Он не успел на месте монастырей создать цепочку университетов для благодатного улова пилигримов, желающих попасть в сети истин. Если бы не преданные ему antiquitatis[111], призванные им для распространения наук в бенедиктинских монастырях южной Италии, если бы не аббатства Клерво, Клюни - кто знает, сохранились бы списки трудов Гомера, Платона, Сократа, Аристотеля, Сенеки, Плутарха? Остались ли бы целы упоминаемые мимоходом у других соискателей слова осколки мозаики из мудрости Парменида, Гераклита Эфесского, Марка Аврелия? Или были бы сожжены, как сожжены инквизицией - этим новым изобретением Святого престола - тексты проповедей альбигойцев?

Дорогого стоят вот эти слова – «…природа любит прятаться» или «…тайная гармония лучше явной».

А вот ещё – «…всё в жизни возникает из противоположностей и познается через них… болезнь делает приятным и благим здоровье, голод — сытость, усталость — отдых... логос в целом есть единство противоположностей, системообразующая связь…».[112]

- Каков Гераклит! Ай, да умница! – Фридрих довольно улыбнулся.

В других монастырях, особенно в Испании и Германии, он часто видел, как ценные старые пергаменты подвергались варварской чистке. Следы древних текстов выскабливались. Освобождённые от краски листы заново натирались мелом и использовались для дурацких рисунков мук адовых и написания псалмов, которые рождались тут же в украшенных кардинальскими и епископскими шапками головах доморощенных сочинителей, бравших за основу проповеди и бред юродствующих невежд.

Правда, и среди знати появляются люди, которым надоели публичные нудные, пустые завывания святых отцов, пугающих возможных грешников дьявольскими кознями и неотвратимостью наказания. Они, как и он, Фридрих, сыты по горло многочисленным пантеоном провинциальных святых, вписываемых пачками в анналы Ватикана с призывами следовать примеру благочестивости и отрешению от всего мирского. Спасают, хранят некоторые монархи древние фолианты и рукописи, варварски уничтожаемые в скрипториях невежественными монахами. Составляют библиотеки для потомков и для всех, нуждающихся в глотке из чистых источников.

«А вот мне не удалось оставить после себя достойного потомка и продолжателя его дел».

- Кому отдать реликвии, кому указать путь? Где тот достойный из достойных, который понесёт дальше трепетную свечу по узкой, полной терний тропе, ведущей к идеальному устройству мира? Нельзя дать пламени погаснуть…

Король, почувствовав слабое дуновение ветра из открытого окна, наконец-то заметил рассвет и прекратил разговор со своим отражением в серебряном зеркале.

«Я что-то упустил. Тамплиеры обманули меня в чём-то самом главном», - думал король, наблюдая, как первые лучи Солнца осветили комнату и сделали ненужным огонь свечи.

«Не бывает реликвий без клубка и нитей, держась за которые находишь выход из тупика. Быть может, средства, те, что я использовал всю свою жизнь, были недостойны задач, которые я ставил перед собой? А, может быть, denarius sequestrum [113], которые я платил судьбе за посвящение в тайну тамплиеров, были слишком малы? Впрочем, несколько отлучений от церкви за пятнадцать лет и проклятия Святого престола - достаточная цена за приобщение к тайнам».

Внезапно в его уставшую голову пришла идея, которая ему понравилась. Он давно мучился мыслью, как поступить с реликвией храмовников. Возвратить Ордену или оставить в каком-нибудь тайнике до лучших времён? До дней, когда сойдутся в одной точке предсказания пророков и мыслителей древности. Когда вновь открытые средства и методы будут достойны заявленных целей. Явится Мессия, разум и чувства которого смогут проникнуть в суть вещей. Только для него будут открыты коды и тайны писаний, проявятся зашифрованные послания в свитках мёртвых и живых.

Он взял лист дорогого прочного тонкого пергамента, ножом очистил гусиное перо, обмакнул его в плошку с краской, получаемой арабами из плодов индигоферы[114], и стал писать…

Часть 4

Глава 1

Великий Магистр

Поток жизни – бурная река. Покинув утробу матери и войдя по воле Господа в реку бытия с первым криком, с первым вздохом - нельзя повернуть назад. Далеко впереди, скрытый туманом неизбежного, маячит берег. Это может быть пристань покоя и полного забвения - или путеводная звезда для других: отчаянных и смелых, фанатичных и благочестивых, одержимых высшими целями и наследующих истины. И только пророков, постигших тайну бессмертия духа, только подвижников, провозгласивших нетленными ценностями вещи высшего порядка, чем золото и власть… Только жертв несправедливой жестокости и людского пренебрежения, уносящих с собой в могилу секреты реликвий, оставленных Богами, река несёт через времена забвения, не давая закончить свой земной путь. Они остаются с нами исполинскими призраками, смущающими наш разум на страницах пока ещё не написанных или невостребованных фолиантов, в старых свитках, пылящихся на полках в скрипториях монастырей, в песнях менестрелей и бардов, в легендах, рассказываемых старыми монахами на пороге перехода в мир иной. Но всё же, раз мы вошли в поток, надо плыть…

Последний рыцарь - символ веры.

Уходишь? Жаль.

Мелькает время сотней спиц.

Вас провожали сотни птиц…

…Опущен занавес гробниц.

О! Где вы, тамплиеры?

Где ваши тайны, ваш Грааль,

и ртуть из горна - прямо в злато?

И снова реками - в свинец …

Где ваши даты,

жар сердец

и час к отмщению костров,

вас превративших в привиденья?

Где ваши тайны воскрешений,

не прозвучавшие с крестов?

Из праха в прах, зола к золе.

…Ведь всё позволено короне.

Вы растворились на земле

в могилах сонных.

Или в кругу из льна и кож,

среди ткачей и виноделов?..

Ну что ж...

Кому какое дело...

Уже не разберёшь

под пустотелостью обрядов

суровых глаз и твёрдых лиц,

смотревших через швы бойниц

со стен на дикие отряды

неверных мусульман...

Так, где ваш Храм…

Его накрыла ложь.

Он на семи ветрах

развеян и забыт.

Где был ваш белый щит -

там крест смывает дождь

из слов, из символов палачеств,

из мелких вкусов и забот

к наживе власти, где оплачен

молитвами к огню проход...

...Последний призрак, мне налей

бокал отравы к неудаче...

Мне жаль, что были вы богаче

и благородней королей.

Песня средневекового уличного менестреля

(опубликовано в Revue des Deux Mondes

(Ревю де Дё Монд)) № 5 1830 г.

13 октября 1307 г.

Тяжёлые удары в массивные из валлонского дуба (Quercus aegilops)[115] ворота замка Тампль разбудили привратника - старого худого однорукого солдата, ветерана восьмого крестового похода. Потирая уцелевшей ладонью шрамы, оставленные стрелами мамлюков, он вспомнил недобрым словом так и не завоёванный Тунис, султана Бейбарса, его соперников в Передней Азии, бездарных предводителей крестоносцев: короля Людовика IX , короля Тибо Наваррского, графа Артуа и Карла Анжуйского. Никому из них не удалось одержать победу над мусульманами.

Тем временем колокол крепости пробил шесть раз, давая знак монахам, что Господь послал им новое осеннее, полное свежести утро, что пора посвятить начало дня молитве. Вот уже неделю звук меди казался монахам особенно тревожным и зловещим. Последнее время в замке ложились поздно. Братья укладывали какие-то вещи, завёрнутые в старое тряпьё, увязывали тюки и ящики, как будто готовились к очередному военному походу.

Вечером, когда темнело и остывающее солнце пряталось за недостроенным собором Нотр-дам де Пари, прибывали верховые - кто-то в одиночку, некоторые группами. Не проходило часа, как они, едва перекусив в трапезной замка, сопровождаемые сильной охраной, вновь выезжали за ворота и скрывались в чёрных колодцах ночи. Они увозили притороченные к сёдлам тяжёлые кожаные мешки. Что в них было - привратник не знал, да и не хотел знать.

Он надел стоптанные, видавшие виды сапоги и, шаркая негнущимися кривыми ревматическими ногами, отходившими своё на длинных каменистых дорогах Востока, побрёл к воротам. Повторные удары гремели не переставая, заглушая недовольные крики стучащих.

- Кого нам Господь послал в такую пору? Стучат и стучат! Только беспокойство лишнее от вас, - недовольным охрипшим голосом пробормотал старик. Однако он не торопился отодвигать засов узкой калитки.

- Открывай! Приказ короля! – Прочность ворот испытывали уже не кулаки, а древки алебард.

- Никого не велено пускать. Замок ещё спит. - Старик усмехнулся и приложил ухо к двери.

- Открывай, монах, а не то хуже будет, - голоса звучали всё нетерпеливее и грубее.

- Сейчас, сейчас, уж вы потерпите малость. Доложу, как заведено у нас, сержанту - а он уж решит, пускать вас или нет.

- По мне, что король, что папа Римский - порядок есть порядок, - не слушая более непрошеных гостей, привратник поспешил в караульную комнату. Но там все были начеку. Часть ночного дозора поднялась на башню. Солдаты через бойницы рассматривали небольшую группу вооружённых людей, заряжая балестры[116]. Сержант уже успел предупредить магистра о визите незнакомцев и быстрым шагом возвращался к воротам.

- Иди, отец, спрячься куда-нибудь и не высовывай носа. Ты своё отвоевал. - Он хлопнул ветерана по спине и подошёл к воротам.

Снаружи всё стихло. Тамплиер приложил ухо к калитке. За чёрными от прикосновения множества рук досками слышались голоса… Совещались, что делать дальше.

Ещё один, на этот раз звонкий и резкий, удар потряс ворота. Грохот железа о дерево дал понять сержанту, что гости взялись за дело всерьёз. В ход пошла секира. Кто-то принёс с собой это оружие рыцарей и умел им пользоваться.

Сержант приоткрыл смотровое окно и с гасконским нарочитым выговором, коверкая на провинциальный манер слова, спросил сонным голосом:

- В чём дело? Кто здесь ломает Тампль и смеет тревожить мирную обитель?

За воротами, блестя бронзовыми тонкими цельноковаными кирасами, высокими шлемами и длинными алебардами, топтались солдаты. У каждого на поясе висел тонкий облегчённый меч. Такое вооружение было только у личной охраны короля. Рядом, в тени деревьев, прятались два невзрачных человека в чёрном платье судейских. В руках одного из них белела бумага со сломанной восковой печатью.

- Ничего себе - мирная, - засмеялись снаружи. - За кого ты нас принимаешь? Ты что думаешь, деревенщина - мы не видим лучников на башне? Шутки в сторону! У нас письмо для вашего магистра за подписью Его Величества и с королевской печатью. Открывай!

- Хотел бы я взглянуть на ваш пергамент поближе. – Начальник караула пытался выиграть время.

Человечек в чёрном судейском камзоле, спрятав первый свиток в складках широкого плаща, достал оттуда другой, подошёл ближе и сунул послание короля в окно сержанту. Тот узнал размашистую, неровную подпись Филиппа IV.[117]

Неторопливо шевеля губами, сержант медленно, испытывая терпение непрошеных гостей, прочитал содержимое пергамента, почесал затылок под старым потрёпанным суконным подшлемником и стал открывать не ворота, как надеялись посланцы короля, а калитку. Загораживая половину прохода, он отступил в сторону, пропуская первым человека в чёрном.

Следующим в дверь протиснулся латник. Оттеснив плечом сержанта, он правой рукой схватил висящий у тамплиера на поясе короткий меч. Не давая опомниться, стал теснить храмовника к каменной арке ворот. Но застать врасплох опытного бойца ему не удалось. Куда только делась деревенская неуклюжесть и сонное выражение лица монаха?! Сержант с неожиданной силой рванул своё оружие из руки напавшего, выхватил лезвие из ножен и приставил меч острой, хорошо заточенной кромкой к незащищённому горлу солдата.

- Опустите оружие! - громкий голос Великого Магистра Жака де Моле заставил всех остановиться. - Господь не простит вам пролития крови в монашеской обители! Оставьте в покое слуг короля!

- Месье, идите за мной, - обратился тамплиер к судейским.

Он развернулся на каблуках, повёл плечом, поправляя тонкий шерстяной плащ и пошёл через двор к жилым помещениям замка.

Сержант вложил меч в ножны, дал знак охране на башне быть наготове и пошёл за чиновниками, замыкая процессию.

Накануне Капитул Ордена как раз обсуждал положение дел. Казалось бы, ещё вчера ничто не предвещало тоскливых и сумрачных дней ожидания и тревог. Жак де Моле хорошо помнил солнечный день 1306 года, когда колонна рыцарей в сопровождении оруженосцев, лучников, служителей и сержантов впереди длинного обоза въезжала в Париж. Он помнил крики восторга, горевшие огнём фанатизма и поклонения глаза горожан, завистливые взгляды стражи у ворот города, провожавшие огромный обоз с трофеями тамплиеров. Он помнил жадные руки толпы, желавшей прикоснуться к кожаным мешкам с серебром, к огромным сундукам, окованным железом. Он помнил, как с торжественным скрипом закрывались за шествием ворота одной из семи башен Тампля.

«Отныне и до века веков этому замку, не уступающему по размерам и величественной мощи Лувру, предназначено быть резиденцией и штаб-квартирой рыцарям Храма», – думал тогда Магистр. Как же он ошибался…

Но в тот день де Моле обходил стены замка, крипты и тайные хранилища архивов и сокровищ, испытывал систему тайных замков в каменных плитах и колоннах. Он проверял отчёты братьев по финансовым, ростовщическим и закладным сделкам и радовал свою душу осознанием растущего могущества и крепнущего влияния Ордена на любой из европейских королевских домов.

«Пусть утрачены крепости и земли в Палестине, пусть потеряны для рыцарей Храма укреплённые командорства на Кипре. Из этих испытаний на прочность тамплиеры вышли ещё более сплочёнными и сильными.

Кто бы мог подумать, что всего через год замок Тампля окажется островком среди моря ненависти и сплетен, среди злобных слухов и угроз! Кто мог бы предположить, что безоблачное будущее Ордена скроется за серым ковром неопределённости и тревоги!» - думал магистр, медленно поднимаясь по лестнице впереди посланцев короля.

Ведь сегодня дела братства были далеко не блестящи. На землях, подчинённых прямой власти короля - а таких во Франции насчитывали ровно половину – монахи-доминиканцы и переодетые соглядатаи вот уже около года распускали о тамплиерах дурно пахнущие слухи и сплетни. На улицах и площадях развешивались таблички с памфлетами, где звучали прямые обвинения в адрес ордена, якобы погрязшего в роскоши и распутстве. Бароны и графы, практически подчинившие себе остальные территории Франции, тоже не прочь были кто ущипнуть, а кто просто унизить тамплиеров, имевших непререкаемый авторитет среди простого рыцарства. Вассалы Филиппа не препятствовали агентам короля собирать в воскресные дни народ и обливать храмовников словесными помоями. Провинциальные города были полны фантастическими выдумками и грязными историями о якобы нечестивой жизни братства. Лишь Фландрия, Бретань, Аквитания, Нормандия, которые фактически находились под властью английской короны, как могли, поддерживали орден.

Великий Магистр не мог поверить, чтобы король, которого он совсем недавно спас в Тампле от разгневанной толпы взбунтовавшихся парижан, поднявших мятеж из-за невыносимых условий жизни, роста цен на хлеб, подделки серебряных ливров королевским казначейством… король, который упрашивал де Моле стать крёстным отцом дочери, может так поступать с орденом.

Но трезвая оценка ситуации говорила о другом. Де Моле слишком хорошо знал Филиппа Красивого, догадывался о его честолюбивых планах - силой вернуть власть над баронским захолустьем во Фландрии и Нормандии, принадлежавших когда-то его прадеду Хуго Капету.

Однако, все военные приготовления этого лукавого отпрыска Капетингов требовали денег. Вытеснение англичан из Аквитании уже обошлось ему в два миллиона ливров. Сумма огромная не только для Франции, но и для всего христианского мира. Строительство новых дворцов и охотничьих замков, содержание армии, огромного количества шпионов и судейских - всё это требовало денег и денег. Король был полностью захвачен идеей абсолютной власти, которая позволила бы ему стать самым могущественным монархом Европы. Невиданный по масштабам времени налоговый пресс (на баронов, на церковь, на ломбардцев, на евреев, налог с очага, налог на торговлю) выдавливал последние соки не только из черни, но даже из зажиточного дворянства, подрывая уважение и доверие к королевской власти. Кроме того, следуя совету своего министра – хранителя печати Гийома Ногаре - Филипп приступил к чеканке фальшивых ливров и наводнил ими страну.

Магистр, получив несколько лет назад для ордена право собирать подати и держать в Тампле королевскую казну, хорошо знал, что доход непосредственно от королевских владений составлял примерно 200 000 ливров в год, а доход от денежных махинаций с чеканкой фальшивых монет только в 1299 году составил 1.2 млн. ливров.

Голодные бунты в провинциях стали обычным явлением.

Филипп задолжал всем ростовщикам – от венецианцев до евреев. Он занимал деньги у монастырей и рыцарских орденов. Только тамплиерам он был должен полмиллиона ливров. Причём, условия возврата всех займов и ссуд, полученных из разных источников, Филиппом никогда не воспринимались всерьёз. А это значило, что он не собирался отдавать долги.

Именно поэтому, когда король обратился с предложением о принятии его в почётные рыцари Храма и о слиянии ордена с братством госпитальеров, Магистр отказал Филиппу в учтивой, но решительной форме. Он знал, что вслед за этим последует требование о назначении его величества на более высокий пост, открывающий доступ к сокровищнице Тампля.

Время, собственные ошибки, поиски выхода из тупика крестовых походов, тайные знания, полученные от альбигойцев, египтян и иудеев, изменили тамплиеров. Они уже были не готовы, если будет объявлен новый крестовый поход, отправиться отвоёвывать Гроб Господень. Новые реалии и орденские правила не позволяли им так легко, как когда-то, проливать кровь ради честолюбивых амбиций и авантюр Святого престола.

Не зря всю свою деятельность они подчинили приобретению финансового могущества, направляемого в большей степени на благотворительность, строительство дорог и церквей, поощряя в архитекторах сочетание византийского и готического стилей.

На многих печатях ордена де Моле всё чаще приказывал изображать мастерок каменщика. Храмовники осознанно принимали на себя новые, нигде, никогда и никем не декларируемые прежде обязательства по созданию духовной, политической и финансовой организации, которая не признавала границ и могла бы объединить Францию на совершенно новых условиях, основанных на неприменении насилия. Оставалось только найти методы к исполнению этих обетов. Правда, Великий Магистр с горечью и добрым сарказмом называл всё это утопией. Но он был уверен, что Орден закладывает фундамент Цели.

Сопровождая посланцев короля, Жак де Моле уже знал, что из скриптория Тампля, где хранился архив, успели вывезти почти всё. Ещё вчера в далёкие тайные хранилища был отправлен последний груз – целый мешок рукописей с рецептами настоек из целебных трав, списки бальзамов и ядов, полученных медиками тамплиеров в результате многочисленных контактов с арабскими целителями, катарами, потомками друидов, волхвов. Многие свитки были записаны со слов знахарей – фракийцев, армян, аланов, сицилийцев и бог знает ещё кого.

Великий Магистр сам испытал целебную силу многих лекарств и мазей.

Отвар Оcimum Basilicum – помог ему при вздутия живота. Плохая вода из заброшенных колодцев в песках Палестины была причиной многих смертей в войсках крестоносцев.

Настойка Paris quadrifolia – когда-то сняла лихорадку и головную боль после ранения в шею стрелой при обороне Шато Пелерин[118].

Мазь, приготовленная из Ilex aquifolium, успокаивала ревматические боли в старых ногах после долгой езды верхом по ужасным дорогам Альпийской Галлии, Фландрии, Трансильвании.

Некоторые из трав были ядовиты и не оставляли следов при приёме внутрь. Всё зависело от дозы и силы настоя. Орден знал цену этому знанию, как средству спасения от ран и болезней - и как оружию. Попади оно в чужие честолюбивые руки - кто знает, что было бы с миром.

Как ни тяжки были предчувствия и ночная постоянная бессонница последнего времени, но даже сегодня Жак де Моле ещё не был готов к встрече с посланцами короля. Магистр не думал, что именно сегодня ему предстоит узнать, насколько низко пал Филипп в своих планах в отношении Ордена.

Предупреждён – значит вооружён. Большим уроком для тамплиеров, подтвердившим эту истину, был конфликт Филиппа с Папой Римским – Бонифацием VIII. Хорошо спланированная провокация против понтифика приготовила почву для грядущего наступления по всем направлениям на феодальную независимость провинций, на неподчинение церкви королевской судебной власти. Контроль над рыцарскими орденами, самостоятельными и грозными воинами-монахами, противопоставляющими себя воле монарха, была, очевидно, самой заветной мечтой королевских советников.

Жак де Моле не раз с гневом вспоминал, какими методами была организована травля папы, оказывавшего значительную поддержку и покровительство тамплиерам.

В арсенале советников Филиппа было всё. И подложные, дискредитировавшие политику Святого престола указы Понтифика, и клевета о незаконности получения Бонифацием папской тиары, и обвинение папы в чернокнижии и еретичестве.

Летом 1303 года верный королю канцлер Ногаре, этот безбожник и фальшивомонетчик, подкупив охрану Наместника Бога на земле, ворвался в его резиденцию в Ананьи и арестовал старика. Несчастного узника осыпали угрозами и оскорблениями, требовали оставить Святой престол. Ногаре пытался даже заковать папу в цепи и отправить на уже собранный Филиппом IV Церковный собор в Лионе для вынесения приговора и отлучения от церкви. После перенесённого нервного срыва и унижений Бонифаций загадочным образом тихо скончался. Хозяином Святого престола стал гасконец – ставленник короля архиепископ Бордосский - Бертран дю Гота под именем Климента V.

Опыта решения своих финансовых затруднений Филиппу тоже было не занимать. Всё началось с ареста банкиров-ломбардцев, одолживших королю двести тысяч ливров, и имело продолжение при арестах, изъятиях имущества в казну и изгнании из Франции ростовщиков-евреев. Несмотря на осуждение действий короля большинством монархов Европы и протестами известных ростовщических домов, дело было сделано. Содержимое сокровищниц этих несчастных перешло в собственность Его величества.

«И что, теперь на очереди мы – нищие рыцари Храма?» – думал Жак де Моле, сопровождая посетителей в свой кабинет.

***

В инструкциях, отправленных братьям во все без исключения командорства, были расписаны все действия тамплиеров при самом худшем варианте развития событий.

Сам Великий Магистр следовал своему же плану. Король в последние годы приобрёл слишком много власти, а бодаться телёнку с дубом – пустое и опасное занятие. Мобилизовать стареющее, утратившее идеалы, уставшее от натиска времени рыцарство уже не представлялось возможным. Орден, как считал Магистр, был защищён гораздо надёжнее – авторитетом и духовной властью Святого Престола.

Поэтому Жак де Моле спокойно и с достоинством перечитал бумагу, поданную ему судейскими.

« …Действуя по настоянию аббата доминиканского монастыря в Париже отца Гийома - инквизитора Франции, Я – божьей милостью Одиннадцатый Король Франции, король Наварры, граф Парижа и Шампани Филипп IV, с глубоким сожалением и прискорбием сообщаю Великому Магистру Ордена рыцарей Христа и Храма Соломона, что для ведения следствия, открытого против Вас Святой инквизицией, вынужден прибегнуть к арестам членов капитула, рыцарей, сержантов и шевалье ордена по обвинению их в еретичестве и чернокнижии…» - От этих строк повеяло таким холодом, что де Моле вздрогнул и передёрнул плечами.

«…Уважая к заслуги ордена, призываю Великого Магистра Жака де Моле, рыцарей, командиров прецепторий, сержантов, солдат, мужество и храбрость которых общеизвестна, не оказывать сопротивления представителям королевского суда во избежание применения необходимой и достаточной силы…»

Де Моле повернулся к сержанту, на чью долю выпала сегодня честь охранять Тампль, и, увидев его готовность не подчиниться указу короля, условным знаком - скрещёнными пальцами правой руки - дал понять, что отныне нужно следовать Инструкции.

Магистр ещё не верил, что можно вот так запросто арестовать рыцарей и шевалье ордена. Это не ростовщики-иудеи, которые всегда были изгоями во многих странах. Тех, предавших и оговоривших перед римлянами Иисуса, можно было гнать из Франции без суда и следствия. Можно также безнаказанно настроить чернь и устроить погромы в еврейских кварталах Парижа, Лиона, Шартра, Амьена. Можно было отнять товары, деньги, ценности ломбардцев в казну короля. Любой феодал, достаточно сильный, наглый, не боящийся представителей центральной власти, умел поправить свои финансовые дела за счёт ростовщиков. Так поступали крестоносцы в Палестине. Так же, сняв с одежд чёрные кресты, они поступали, вернувшись домой во Францию, Германию, Тироль и Англию.

Но, чтобы предъявить обвинения Ордену, имеющему сильное влияние не только на жизнь целых провинций и государств, но и обладающему достаточной экономической и военной мощью, нужны были публичные, открытые и справедливые слушанья в суде.

Жак де Моле не знал, что королём разосланы секретные приказы всем бальи и сенешалям провинций с предписанием проводить аресты в один и тот же час во всех известных королевским ревизорам командорствах, аббатствах, замках и крепостях на всей территории Франции, Фландрии, Италии. Он не знал, что французскому правосудию также даны недвусмысленные указания, как вести в судах дело тамплиеров.

Париж, ещё не подозревающий о драме, которая вот-вот разыграется на его глазах, как обычно проснулся с шестым ударом колоколов многочисленных церквей и аббатств. Пекари уже формовали подошедшее за ночь тесто. Зеленщики на рынках раскладывали на грубо сколоченных деревянных столах овощи: брюкву, репу, салат, морковь. Мясники начинали разделку туш, подвезённых в их лавки из окрестных деревень. Задымили трубы разожжённых печей и очагов. Из окон домов в сточные канавы выливались ночные горшки, распространяя привычный парижанам резкий запах мочевины.

Но вот дрогнул занавес лёгкого тумана на улицах Парижа. Ещё немного - и порывы свежего ветра раздвинули ширму утренних сумерек. Первый акт пьесы начался. Тамплиеров, разоруженных, без кольчужных рубашек и плащей, в одних нижних сорочках вели по сохранившим ночную прохладу улицам. Парижане, охочие до зрелищ и насмешек, получившие неожиданную возможность безнаказанно выпустить стрелы острот в адрес идущих под конвоем арестантов, воспользовались таким случаем.

Конвойные не скрывали, кого они ведут, зачем и почему. Разгорячённые незамысловатой ложью судейских и охраны, нищие, обыватели, ремесленники и лавочники очень быстро от насмешек перешли к действиям. В тамплиеров полетели камни, грязь, гнилые овощи, помои. Солдаты конвоя не препятствовали горожанам, а с кривыми ухмылками поощряли их к дальнейшим издёвкам. Де Моле с горечью признался самому себе, что, оказывается, простые люди не питают особой любви и уважения к храмовникам. На утренних улицах Парижа король нанёс главе Ордена первый, хорошо продуманный удар - удар по самолюбию и гордости.

«Что ж, гордыня - один из смертных грехов. Оставим её здесь, в сточных канавах на грязных улицах Парижа», – думал Магистр, отстраняясь от летевших в голову комков нечистот.

«По всей видимости, наш король - этот любитель охоты, пиров и чужих денег - выиграл первую схватку. Улица уже осудила меня и всех моих братьев во Христе заочно. Клевета, распространяемая по королевскому приказу, дала всходы», - размышлял де Моле, снимая время от времени с лица лепёшки грязи и чертя сухой старческой ладонью в воздухе крест. С нехорошим предчувствием в сердце, если не сказать - с тоской, он отпускал грехи оскорблявшим его мальчишкам.

К воротам, отделяющим Париж от предместий, основная часть пленников подошла плотно сбитой и жалкой группой. Храмовники выглядели грязными, они были покрытыми синяками и ссадинами, и от них дурно пахло. Жак де Моле пытался держаться с достоинством, но и он, и Гуго де Пейро – генеральный надсмотрщик ордена - чувствовали себя разбитыми, униженными и усталыми.

Проведя сто двадцать арестованных тамплиеров по улицам Парижа, их посадили в повозки, приготовленные специально по такому случаю за чертой города, и отвезли в замок Chinon (Шинон) на границе с провинцией Анжу.

***

Тяжело провернув ригель в замке, глухо звякнул ключ. Со скрипом давно не смазанных петель открылась дверь. В комнату, расположенную во внутренних строениях донжона, вошёл монах и двое солдат. Они подошли к узнику, сидевшему на полу.

- Жак де Моле, - доминиканский монах, не глядя на заключённого, подал знак солдатам. Те, подойдя ближе, схватили тамплиера под руки и прислонили к стене.

- Старик, тебя ждут следователи инквизиции. Готов ли ты?

Магистр нашёл в себе силы улыбнуться в лицо монаху.

- Готов ли я? Клянусь Святым распятием - конечно, не готов. Да и к чему может быть готов человек, которому ещё вчера грозили пытками и карой Господней? К чему может быть готов человек, которому трое суток не давали пищи и воды? Как и к чему нужно готовиться больному старику, которому предъявлены нелепые обвинения в ереси, содомизме и прочей ерунде? – Растущая сила в голосе де Моле заставила отступить бенедиктинца подальше от заключённого по направлению к двери. А старый тамплиер продолжал:

- Как вы смеете клеветать на Орден и на Великого Магистра, который, как и все монахи-воины, давал перед распятием обет защиты гроба Господня, целомудрия, воздержания и нищеты?

- Не будем терять времени, ибо время - величайший дар Господа, а терять святые дары грешно и кощунственно, - высокопарно перебил старика монах. Он пожал узкими плечами и кивнул страже.

Магистра вывели из камеры и потащили по коридору. Он еле успевал передвигать по каменным плитам больные, в кровоподтёках и ожогах ноги. Его привели в комнату чуть чище и просторней тесной камеры. Там был стол, за которым сидели двое священников и два судейских дознавателя. Вдоль стен тянулась длинная лавка. С потолка свисал крюк. На таких мясники обычно подвешивают туши животных. На дубовой колоде, похожей на пень для рубки мяса, сидел человек в чёрном колпаке. Из прорезей для глаз сквозили тупое равнодушие и опасность. В глубине комнаты горела жаровня, виднелись дыба и орудия пыток.

«Вот он, мой крест», - подумал де Моле. По спине пробежал холодок. На лбу выступил пот. Старый воин - он предпочитал быструю смерть в бою, чем страдание от тяжёлых увечий. Тамплиер уже смирился с мыслью, что долгое - может быть, даже пожизненное - заключение для него предопределено. Но чтобы дело дошло до пыток?

Планы короля оказались ещё более коварны, чем он мог себе представить. Лицемерие и хитрость Филиппа обернулись беспощадным судом инквизиции. Всё было заранее спланировано человеком, которого он совсем недавно считал если не другом, то справедливым монархом, любителем хорошего вина, неплохим собеседником в тесном кругу приближённых к трону. Наверное, недаром король, чтобы усыпить бдительность старика, целый месяц приглашал его в Лувр, развлекал игрой в Чатурангу[119], позаимствованную крестоносцами у арабов, и занимал де Моле пустыми разговорами.

Священник, сидящий во главе стола, вопросительно взглянул на одного из членов трибуналия. Получив от него согласие в виде еле заметного кивка головы, доминиканец взял со стола бумагу и стал читать:

- Жак де Моле – рыцарь ордена Храма… - Он намеренно опустил звание «Великий Магистр», чтобы лишний раз унизить тамплиера… - Святая Инквизиция с благословения Папы Климента V и короля Франции предъявляет вам обвинение по следующим богомерзким и противным для благочестивого уха пунктам. Вы в состоянии выслушать их и признать себя виновным?

Де Моле, опустив голову, молчал. Он уже понял, что всё решено. От него не ждут признаний. Главная цель суда – соблюсти положенный протокол и формальности.

Магистру зачитали обвинения, типичные для процесса по осуждению еретиков и осквернителей веры. Среди них были – идолопоклонство, содомия, отречение от Иисуса Христа, неуважение к мессе, сговор с мусульманами о сдаче им крепостей, отправление языческих обрядов. Все те же обвинения, буква в букву, были зачитаны ещё сотням и сотням тамплиеров, арестованных 13 октября, в пятницу.

***

А в замке Корбей чиновники Ногаре и палачи Святой инквизиции допрашивали Жоффруа де Шарни - Прецептора Нормандии, последнего в списке тамплиеров, дававших под пытками показания в ереси этой ночью.

Доминиканцы и королевские судьи лениво листали бумаги, разбросанные на дубовой столешнице. Заляпанные свечным воском и следами раздавленных мух, свитки выглядели грязной кучкой тряпья.

- Ваши собратья, эти еретики и содомиты, уже дали показания следствию, что они поклонялись тайной реликвии Ордена - дьявольской голове, изображённой в камне и расписанной красками, которую вы все называете Бафометом. – Представитель инквизиции, не поднимая головы от пергаментов, ждал ответа.

- Ложь и ещё раз ложь! Изображение головы - это образец высокого эллинского искусства во многих наших храмах. Она скопирована нашими резчиками камня в силу своего слабого разумения и способностей с ликов древних греческих богов. Если вы были в Греции - то вы видели их. Они вырезаны из мрамора на стенах многих дворцов в Риме. Их можно увидеть совсем рядом с базиликой Святого Петра и на многочисленных триумфальных арках. Это лицо самого Зевса. Его статуи есть и в самом дворце Папы римского. - Прецептор Ордена с сожалением, как на неразумного ребёнка, смотрел на монаха.

- Мы поклонялись только лику Христа на плащанице, в которую было завёрнуто его тело после распятия.

- Ересь! Всё – ересь. Какая плащница, где вы её взяли? - вспыхнул инквизитор. Не упорствуйте в своих заблуждениях и грехах.

Но прецептор, набрав в лёгкие больше воздуха, повысил голос:

- А чем тогда считать идолов и тварей на барельефах собора Нотр-Дам де Пари, кем считать епископа Гийома Парижского, заказавшего резчикам камня по своим рисункам эти дьявольские фигуры[120]?

Тамплиер еле заметно усмехнулся, подавляя в себе желание расхохотаться в лицо монаху.

- Ты погряз в ереси, старик. Вы поклонялись не Иисусу Христу и распятию, а каменным идолам христопродавцев, нашедших убежище в ваших замках. Разве не вы прятали иудеев, разве не они учили вас колдовству и магии? - Не дожидаясь возражений прецептора, инквизитор кивнул стоявшему рядом палачу:

- Клещи!

Мастер пыток неторопливо надел кожаные перчатки, вынул из огня раскалённые щипцы и зажал в них одно из рёбер тамплиера. Своды камеры потряс страшный крик боли. Запахло горящим мясом.

Де Шарни, сквозь пелену беспамятства, приходящего, как избавление от боли, еле расслышал очередной вопрос:

- Вы принимали в орден еретиков, отлучённых от церкви? Катаров, византийцев, рыцарей, уличённых в содомизме, разврате и покушению на власть Святого престола… так ли это?

Тамплиер нашёл в себе силы отрицательно покачать головой:

- Мы имели на это право. Сам Папа Римский специальной буллой дал нам эту привилегию – направлять на путь истинный сомневающихся, отпускать грехи в наших храмах и часовнях заблудшим овцам. Ваши бывшие покровители, отступившие от истинной веры Папы, тоже не без греха, - злорадно засмеялся прелат.

- Святая Инквизиция уже добралась до некоторых из них. - Бенедиктинец закашлялся от едкого дыма жаровни, куда положили клещи с остатками обгоревшей плоти храмовника.

- Вырвать пару ногтей на ногах, чтобы был сговорчивее!

Палач кинулся выполнять приказ.

…Холодная струя воды привела де Шарни в чувство. Он хватал искусанными губами мутные потоки колодезной грязи, льющейся из ведра, поднятого кем-то над его головой. Рана на боку болела так, как будто кто-то вставил в неё нож и проворачивал, расширяя кровоточащую дыру, пытаясь достать до позвоночника. Ноги горели до самого паха. С рёбер клочьями свисала окровавленная кожа. Когда её сдирали, де Шарне не помнил. На полу образовалась красная лужа. На это место уже слетались мухи, привлечённые тяжёлым запахом крови.

А монах, не обращая внимания на страдания тамплиера, продолжал допрос так, как будто соглашался с фактами, изложенными на лежащей перед ним бумаге:

- Вы погрязли в богомерзкой роскоши. Вы, ваш магистр де Моле и казначей ордена, виновны в расхищении королевской казны, хранящейся в Тампле. Вы давали ссуды врагам французской короны, в том числе королю Англии, мятежным баронам Тулузы и Фландрии.

Прецептор постепенно приходил в себя.

- Мы зачастую имели одну лошадь на двоих. Мы давали обет воздержания и нищеты. Двадцать тысяч братьев-рыцарей погибли в песках Палестины, в том числе семь великих магистров.[121] А что до казны? Мудрое решение короля, поручившего нам управлять его финансами и сбором налогов, приносило Франции полмиллиона ливров дохода в год. - Губы де Шарне трескались, из них сочилась сукровица, смешиваясь на подбородке с потом и слёзами.

- Займы - это наша привилегия, святая обязанность и специальность. Это знают и паломники, и короли. Никто так надёжно не ведёт денежные дела, как мы. Ни евреи, ни ломбардцы, ни генуэзцы. Разве мы виноваты в доверии, которое нам оказывают монархи?

- Подвесить его на дыбе, а ноги - в испанские сапоги! Я заставлю тебя признаться, упрямый старик! - монах вышел из себя и брызгал слюной в лицо тамплиеру.

Острый крюк дыбы глубоко вошёл под ребро.

- Признаю, грешен, признаюсь в ереси, довольно! Что ещё вам нужно от меня? - Де Шарни извивался на крюке, как кукла, которую дёргают за нитки на деревенской ярмарке... - Какие вам ещё нужны признания? Хотите, я скажу, что это я предал и распял Иисуса? Пишите! Да-а-а, это я, я – Прецептор Ордена, Понтий Пилат, Иуда и Каин!

Инквизиторы многозначительно посмотрели друг на друга. Один из них повертел кривым пальцем у собственного виска, но тщательно записал всё сказанное тамплиером.

***

Ещё кровоточили раны на теле Великого Магистра после первых пыток, а король Филипп Красивый осматривал свои новые владения в Париже – величественную крепость Тампль на правом берегу Сены. Расположенная позади церквей Сен-Жан-ан-Грев и Сен-Жерве, она состояла из двух самостоятельных замков – один внутри другого. Старый был построен ещё при отце ныне здравствующего монарха, Филиппе Августе*, новый – совсем недавно. Защитой крепости служила высокая единая стена с массивными воротами, отделанными бронзой.

Филипп, скрываясь в Тампле во время бунта парижан, уже тогда оценил великолепие и богатство внутренних покоев новых строений. В них тамплиеры принимали важных гостей, включая августейших особ Англии, предпочитавших останавливаться не в Лувре, а у храмовников. Всё это теперь принадлежало королю.

Правда, его люди не обнаружили баснословных сокровищ тамплиеров, но общая стоимость конфискованного имущества в Париже и в остальных командорствах ордена, по оценкам казначейства приближалась, к двум миллионам ливров.

Король медленным шагом хозяина вошёл в старый замок, в котором, как он знал, находились личные покои Великого Магистра и помещения, предназначенные для членов Капитула.

Продвигаясь по коридорам и комнатам, разглядывая высокие своды залов, украшенные знамёнами Ордена, Филипп достиг кабинета Жака де Моле. Он не ожидал увидеть здесь суровую аскетичную монашескую обстановку монастыря. Тамплиеры и здесь оказались верны своим обетам. Комната выглядела скорее кельей, чем богато убранным залом. Король повернулся к Гийому де Ногаре:

- Так где же то, ради чего мы затеяли весь этот фарс с процессом? Монахи оказались порядочнее моих министров. Они не растащили мою казну, оставив её в кладовых Тампля, и теперь я буду подозревать… наверно, вас, Ногаре, в будущих хищениях.

Филипп потрогал вытертую обивку старого кресла.

- Не тамплиеры, а вы, Гийом, выставили меня чудовищем в глазах всей Европы. Давайте, чёрт возьми, преподнесите мне то, о чём прожужжали всем уши!

Нервный тик исказил черты лица французского монарха.

- Где она - реликвия, которая принесёт мне власть над миром? Где этот заветный ключ, открывающий спрятанные временем двери в будущее и к сокровищнице небывалого могущества? Где копьё, приносящее удачу? Где описания обрядов и тексты заклинаний? Что делали Ваши шпионы в этих стенах?

Король в бешенстве пнул попавший ему под ноги белый плащ с красным крестом.

- Ради чего я содержу всех Вас – ленивых бездельников, способных только на мелкие интриги против дряхлых стариков?! Ваши два миллиона конфискованной собственности Ордена, которую ещё нужно продать, не окупят и половины затрат на подготовку и проведение процесса! Вы меня разочаровали, Ногаре. - Король вытер пену, выступившую в уголках рта от ярости и гнева. - Кровь Христова! Мне нужен результат! Если это необходимо - спустите с каждого, носивший красный крест на плаще, семь шкур, но узнайте, где сейчас находится святыня! Мне плевать на мифическое золото де Моле! Орденов, подобных храмовникам, у меня ещё достаточно. Вон - госпитальеры под боком. Евреи и ломбардцы потихоньку возвращаются со своими деньгами. Чувствуют, что скоро получат в качестве залогов всё конфискованное имущество тамплиеров: ухоженные земли, мельницы, дома и флот храмовников! Я разрешаю любые методы. Мобилизуйте ваши уши в Париже и провинциях, поставьте цели перед вашими шпионами в Италии, Англии, Испании, Португалии, Германии. Не жалейте денег людям особенным, талантливым в сыске, глазастым совам с нюхом ищеек. Действуйте, Ногаре, действуйте, а не то я припомню, что вы – беглый дворянин из Лангедока, славный потомок катаров[122]! Я обвиню вас в ереси, как и тамплиеров. - Король в бешенстве покинул комнату, хлопнув перед носом у своего советника тяжёлой дубовой дверью.

Часть 5

Бывает так: плывёшь по течению жизни, в спокойных водах приятных дел и снов, перебираешь рукой привычные, тёплые на ощупь чётки дней, вдыхаешь еле уловимый запах краски открытого фолианта или старой рукописи и вдруг… Река убыстряет ход, случай меняет твой привычный уклад бытия, события становятся гребнями высоких волн, уносящими твою маленькую лодку в неизведанное. А впереди в клочковатом тумане (такой бывает от залпа пушечных орудий) слышится гром водопада, который вот-вот вырвет из рук рулевое весло, оборвёт тонкую нить фарватера и затянет тебя в бездну. И бесполезно пытаться плыть против потока, напрягая все силы, потому что уже пробил колокол судьбы. Вот он стучит в твоё сердце стальным наконечником, разрывая грудь, оголяя нервы. Бездонная чаша обрыва смотрит в глаза единственным чёрным оком, и ты в оцепенении не можешь отвести взгляд. Твоё ли это падение в водоворот, твой ли крик ужаса кляпом застревает в горле? Но - странное дело… Полёт вниз замедляется. Ещё пара ударов об острые края неизбежного - и он прекратился вовсе. Ты видишь со стороны своё лицо, растерянное, озадаченное, удивлённое чередой превращений. Ожидание краха оказывается сетью встречных слов, странных, таинственных, призрачных. Кто это зовёт тебя? Кто прошептал в ухо тайну выхода из тупика? Стальная пружина предназначений толкает тебя наверх, и ты оказываешься совершенно в другом измерении, в другой стране, в другом параллельном мире. Здесь все говорят загадками. Здесь за каждым углом тебя подстерегает либо опасность, либо истина истин. Потока мелкой суеты, ленивой дрёмы, тихого болота прежнего неспешного, сытого состояния разума уже нет. Ты идёшь по узкой тропе, по верёвочному мосту, по канату между жизнью и смертью. Свет поиска освещает грань ещё непознанного - узкую полоску бритвы. Да, да. Ты ступаешь именно по ней, срываясь и взрезая ладони - ведь ты хватаешься за острый край, чтобы не упасть. Твоя рубашка промокла от крови. Это инстинкты толкают тебя плечами на лезвие судьбы, чтобы, сорвавшись, зализав раны, снова подняться и идти. И, спотыкаясь на ненадёжных тонких подошвах усталости, пронизанных гвоздями неуверенности и желаний повернуть обратно (их собрали твои пятки, сделав шаг в сторону), ты спрашиваешь себя: «Ради чего я терплю лишения, голод, жажду, опасность быть убитым или раненым? Зачем сопротивляюсь приглашению гостеприимных обочин - опуститься у края дороги, чтобы уснуть, а после пробуждения с облегчением узнать, что все мои беды оказались страшным сном?»

- А затем, - шепчет тот же голос свыше, - чтобы не угодить в застенки самой страшной тюрьмы на свете, называемой равнодушной памятью потомков. Затем, что в конце пути, упорствующего в поиске отчаянного скитальца, ждёт награда… Нет-нет, не тебя. Твоя радость преждевременна. Награда ждёт других, идущих за тобой. Твоя карма – прокладывать дорогу.

Глава 1 Итальянский след

1731 г.

В 1184 году Фридрих Барбаросса признал королевский титул за Вильгельмом II Сицилийским, потомком нормандских завоевателей. Тот, в знак благодарности, согласился выдать свою тётку Констанцию за сына Фридриха, Генриха. Тогда ещё никто не мог предположить, что этот брак в будущем принесёт Гогенштауфенам Сицилию.

К вечеру слабый ветер с Севера подарил свежесть арабским кварталам, развалинам римских терм, заросших высокой, но уже высохшей под жарким солнцем травой. Приближение времени созревания капель росы почувствовали увитые диким виноградом старые, времён норманнов, каменные башни Палермо. Но только к ночи прохлада с окраин добралась до узких центральных улиц города, к палаццо сицилийских аристократов, к мощным бастионам, церкви Святого Катальда и крышам бенедиктинского монастыря Сан-Джованни-дельи-Эремити.

Толстые стены резиденции сицилийских королей медленно остывали, отдавая тепло, накопленное за день плитами известняка и мрамора, кустам красных и белых роз, аккуратно скошенной траве, деревьям и фонтанам. Камни чуть слышно потрескивали, словно пытаясь рассказать любопытному зеваке, остановившемуся полюбоваться искусной монументальной кладкой здания, секреты своих бывших хозяев. Древний замок Каср, служивший основой для дворца, помнил римлян, карфагенян и мавров. Пристроенные позже ротонды и крепостная стена не забыли голос сурового норманнского короля Роджера.

Плавные удлинённые формы римских базилик, византийские арки окон, пёстрое смешение стилей Востока и Запада делали дворец удивительно красивым даже в сумерках. Внутри замка суровая, возвышенная простота сменялась удивительной лёгкостью и воздушностью Палатинской капеллы. Колонны и центральный неф, расписанные фигурами библейских святых и картинами из жизни Иисуса Христа, хранили эхо громкого смеха и пиршеств норманнской знати. Эти залы когда-то слышали самого Федериго[123], декламировавшего стихи собственного сочинения бродячим артистам и начинающим поэтам.

Тёмный в это время суток сад королевской резиденции прятал в своих укромных уголках полузабытые им самим звуки шагов и призрачные тени личной охраны Фридриха - мусульман-шиитов Египта, изгнанных Саладином и нашедших убежище на Сицилии. Их многочисленные потомки занимались теперь рыбной ловлей, торговлей и ростовщичеством в арабской части города.

В этот благословенный поздний вечерний час в центре атриума, прямо на открытом воздухе под низким, густо усеянным сверкающими близкими звёздами небом, стоял стол. Два изящных светильника, заправленные оливковым маслом, давали достаточно света, чтобы можно было спокойно читать. За столом, наслаждаясь подступающей вместе с ночью прохладой, сидел capouff’cio замка (итал. - управляющий) и перечитывал содержимое письма, присланного из Вены. Два дня назад послание было доставлено офицером, командиром отряда австрийских драгун, занимающих теперь все приличные дома сицилийцев в городе. Офицера звали Жильбер Мерон.

- Странное имя для австрийца, - бурчал себе под нос при знакомстве управляющий.

Старик снова развернул бумагу с замысловатым гербом и задумался.

«Король Карл VI Габсбург, милостью божию Император Священной римской империи, оказывается, теперь и король Сицилии. Вот так сюрприз!»

Сapouff’cio много чего слышал об этой войне за испанское наследство. Габсбурги и Бурбоны никак не могли поделить между собой Испанию, и поэтому весь Юг и Юго-запад Европы сходил с ума от непрерывных сражений, стычек и осад. Города, переходящие из рук в руки, не знали, к кому из воюющих сторон примкнуть. Сколько хороших людей легло в землю и уже никогда не вернётся к своим очагам! Филипп – герцог Анжуйский, говорят, потрепал Карла в Кастилии, но и австриец в долгу не остался. При взятии Мадрида он крепко прищемил хвост Филиппу и заставил испанцев сдать ему город.

Управляющий вздрогнул и почесал переносицу.

- Святая Агата! Комар… И откуда ему взяться в нашем сухом климате?! Это в Вене и Париже их, как сарацин во времена их владычества на Сицилии… Не зря в этой сырой и дождливой Австрии люди страдают лёгочной лихорадкой и приезжают к нам за воздухом и морем.

- Ах, да…письмо… - Сицилиец вздохнул и вернулся к своим мыслям. - Война длится уже почти десять лет - и вот на тебе! Сардиния отошла к французам, дьявол их забери! А мы теперь – часть австрийской империи… Ну и ну! - Сapouffcio тяжело вздохнул. - Бедная Италия! Что ещё от тебя осталось, кроме Рима и Папской области?

Он стал загибать пальцы, считая:

- Неаполитанское королевство – Габсбургу. Тоскана – опять Карлу. Миланское герцогство – Карлу… О, Господи, не много ли ему?! А война, будь она проклята, всё идёт и идёт. Конца края не видно…

Старик снова взял в руки письмо.

- Ишь ты, приказывают сделать опись самого ценного во дворце, запаковать и отправить на повозках в Вену. Вот разбойники! Да где я им здесь повозки возьму? Они ведь денег стоят. Ну да, о деньгах короли вспоминают в последнюю очередь! Эх, не было бы здесь этого офицера-драгуна! Ведь знает толк проклятый австриец и в картинах, и в часах, и в посуде! Надо бы спрятать наш канделябр[124], самые ценные фолианты, кое-что из золотой посуды. А то ходит везде, вынюхивает, свой список составляет. Была б воля этого юнца - он и со стен Капеллы содрал бы плиты золотой росписи, а в придачу все витражи с цветной мозаикой! Слава богу, дворцовые часы с башни снять не может[125]. Слишком сложно и механизм тонкий. Потом не настроишь… Ну, что тут ещё писано для нас? Ага, здесь ещё говорится о старых архивах Ruggero II di Sicilia[126] и Фридриха II. Даже и не знаю, где их искать… В хранилище книг сам дьявол ногу сломит. Роджер любил собирать древние греческие таблички, византийские пергаменты, арабские свитки. Да только здесь, в этих испорченных мышами дворцовых списках, - он ткнул в бумаги, лежащие на столе, - здесь говорится, что Фридрих в своё время часть вывез в Рим, часть в Германию, часть подарил университету в Неаполе.

Сapouffcio потёр уставшие глаза и зевнул.

- А вот личные вещи Фридриха: сломанные доспехи, лекарские инструменты, какие-то записи на клочках пергамента и прочая мелочь - где-то я видел…

Наверно, валяются на чердаке среди другой рухляди. Но… пусть не встретит меня у райских врат почитаемый мной Блаженный Джулиано - не пойду я на этот дьявольский чердак! Там шею свернуть очень даже просто. Но она ведь у меня одна. Пусть лезет этот шваб или австриец сам. А я стар для таких дел.

Он свернул письмо, собрал в охапку бумаги и, устало шаркая ногами, пошёл спать.

***

Весь следующий день слуги под началом сapouffcio укладывали в деревянные ящики серебряную и золотую посуду, высокие бронзовые подсвечники, картины и фолианты из библиотеки дворца. В комнатах пахло свежей стружкой, воском и пылью. Управляющий печально вертел в руках список, составленный австрийским офицером, и громко вздыхал, всем своим видом давая понять, как он недоволен таким откровенным и наглым грабежом. Заворачивая в тряпки старинные византийские бокалы с гербом Штауфенов на толстых прозрачных стенках, изящные двурогие вилки с вензелями бывших правителей Сицилии, он тихо ругался. Слуги прятали улыбки, качали головами, слыша крепкие, хлёсткие словечки и ядовитые замечания на выразительном южно-итальянском наречии в адрес сеньора Жильбера.

А посыльный Карла всё своё время проводил в кабинете, принадлежавшем когда-то Фридриху, время от времени появляясь возле ящиков и сверяя свой список с уже упакованными вещами. В руках, кроме описи ценностей, у него были какие-то старые свитки, которые он аккуратно разворачивал и бегло просматривал. Потом он относил их обратно в библиотеку и возвращался с новыми.

Управляющий заглядывал через плечо офицера в пожелтевшие от времени листы, пытаясь прочесть причудливую вязь рукописных текстов, но ничего не мог разобрать. Записи были сделаны на разных языках. Одни – на латыни, другие - на греческом, третьи - на арабском.

Но австрийца это не смущало. К большому удивлению управляющего, незваный гость, по-видимому, знал все эти языки. Он легко пробегал глазами написанное. Откладывая в сторону один свиток, брался за другой, пока в кабинете не выросла целая куча маленьких цилиндриков, небрежно сложенных на столах.

К вечеру сеньор Жильбер потащил старика на чердак. Управляющий уже успел пожалеть, что рассказал настырному юноше о разном хламе, ржавых латах, старом оружии, разбросанных, как попало, наверху. Все жалобы сицилийца на старость и болезни не помогли. Пришлось взять в руки подсвечник и проводить упрямца по узким и крутым лестницам под самую крышу. Потея в нагретых за день солнцем комнатах, сapouffcio, ворча и чертыхаясь про себя, битый час помогал офицеру разбирать ветхие потёртые временем и плохими дорогами Европы старые сундуки. Наконец, испачканные вековой паутиной и пылью, искатели королевских тайников наткнулись на маленький шкафчик – раскладное походное приспособление для письма.

- О, mon Dieu! Bureau! – воскликнул австриец, беря в руки инкрустированный перламутром, потёртый во многих местах деревянный сундучок.

«Святая Агата! – в который раз удивился управляющий. – Наш хитрый юноша, сеньор Жильбер - этот ангел в непорочном до неприличия bianco casacca[127] - знает и французский!»

Драгун, не обращая внимания на протесты старика, вытащил из-за голенища испачканного извёсткой чёрного сапога нож и, ничуть не смущаясь возможной ценностью вещицы, стал торопливо вскрывать многочисленные ящички бюро.

Увы, все они оказались пусты. Сломав внутренние перегородки, и с досадой захлопнув последнее проверенное им отделение, офицер уже хотел оставить в покое исковерканное ножом ни в чём не повинное дерево, как вдруг незамеченная им в темноте одна из накладных боковых пластинок с тихим звоном маленькой пружины отскочила.

Толстый слой мусора на полу с удовольствием принял дощечку в свои объятия, а в руку австрийца небольшой жёлтой бабочкой упал крохотный кусочек пергамента.

Драгун нагнулся поближе к свету свечей, бережно, осторожно касаясь пальцами, разгладил тонкий лист и бегло просмотрел всё, что было написано там мелким почерком. Потом по старым сгибам сложил, завернул пергамент в носовой платок и спрятал за обшлаг рукава.

Довольный находкой сеньор Жильбер хлопнул сapouff’cio по плечу и заторопился к лестнице.

***

Австрийский dominatore ufficiale (офицер), отложив отъезд на день, заперся в кабинете и строго-настрого приказал, чтобы ему никто не мешал. Управляющий тихо подходил к дверям, делая вид, что стирает пыль с оставшейся мебели и картин, но часовой, поставленный офицером, гнал его прочь.

Даже еду австрийцу передавал караульный через узкую щель в двери. И тогда можно было заметить руку драгуна, перепачканную в краске дубовой коры. На полу валялись исписанные им клочки бумаги.

- Невиданное расточительство, - ворчал старик, неодобрительно качая головой. Писчая краска обходилась ему недёшево, а денег от сеньора офицера он так и не увидел.

Между тем Жильбер Мерон вот уже третий час сидел за столом и внимательно изучал тот самый маленький кусочек пергамента, на тонкой нити судьбы опущенный ему прямо в руки по воле Всевышнего.

На потёртом временем правильной квадратной формы листе разноцветными красками чередовались записи на четырёх языках – арабском, испанском, немецком, греческом. Австриец всё никак не мог сложить эту хитрую мозаику из слов в понятную разуму картину.

Высунув от усердия язык, иногда касаясь его розового кончика уже порядком затупившимся пером, он аккуратно выводил на бумаге строчку за строчкой, зачёркивал, думал и снова писал.

Наконец, довольный своей работой, он откинулся в кресле и прочёл следующее:

Не верь глазам своим, открыв гробницу.

Я не ушёл, как многие из павших.

Я – запах роз на фоне звёзд вчерашних,

слеза с пера на новую страницу

в одной из книг, в Евангелье Пасхальном.

Застёжка – ключ для щели тайника.

Пуста рука

для тайн исповедальных,

отстав на вдох и шаг…

…Вы думаете дом мой – саркофаг?

…Но пуст Собор.

Нет жизни вечной.

Сосуд такой же пустотой

наполнен безупречной,

где щит и флаг -

одно и то же,

где львы резвятся у подножия

в игре беспечной,

где, наконец, уколет кожу

стальной ажурный наконечник.

Найдёшь? Не трать напрасно слов

над тем, что скрыто.

Возьмёшь? И будет кровь

досыта.

Ты станешь вдруг одним из тех,

кто правит.

Посеешь зло. Но твой успех

бесславен.

И злато скатертью столов -

в пол страхом.

И сталь в руке убьёт любовь

под прахом.

Подумай, отойдя на шаг,

а верно ль?

Мой дом, хрустальный саркофаг –

Inferno.

- Так-так-так, - довольно проговорил Мерон. Даже ему, знающему основные европейские языки, было крайне трудно составить из набора стихотворных строф - да ещё с примесью арабской вязи - весь этот текст в единое целое. - Здесь и криптографы поломали бы головы несколько суток, не зная основ поэзии. Ай, да Федериго! – Бормотал австриец, оттирая измазанные пером пальцы. - И на что всё это похоже?

Он поднял голову от листа бумаги. За открытым окном слышался шелест листвы, шаги часовых, птичий свист и далёкий, едва уловимый шум моря.

Прикрывающая арку окна белая лёгкая гобеленовая портьера тихо шевелилась под лёгким ветром, пропуская в комнату запахи цветов, соли и морских водорослей. Но Мерон ничего этого уже не замечал. Глядя в одну точку, он думал:

- Значит, наконечник Фридриха – это не легенда, рассказанная когда-то своим внукам одним из рыцарей тевтонского ордена времён крестовых походов…

«Если бы немец не записал рассказ о копье, а потомки и наследники замка не сохранили бы архив - кто знает, узнал ли бы Карл обо всём этом. Правда, небылицы о Фридрихе ходят давно».

Жильбер хорошо помнил, как его вызвал император и поручил расследовать все эти слухи с базарных площадей и рынков.

- Старые баллады в пивных – это вам не шутка, Мерон, - несколько раз повторил Карл.

Подтверждение правоты короля офицер нашёл в Kloster Maulbronn – цистерцианском аббатстве Маульброн на Юго-Западе Германии.

Боже мой! Сколько пришлось ему поездить и покопаться в монастырских хранилищах старых рукописей, пока он совершенно случайно не наткнулся на потрёпанный свиток! В нём какой-то монах в незапамятные времена записал часть сплетен, ходивших о Фридрихе. В старом, местами утраченном, тексте говорилось, будто молодой Фридрих выкрал у тамплиеров какую-то сталь, святыню Ордена, приносящую удачу, силу, власть и деньги.

И вот, после двух лет поисков, неудач, недовольства короля и насмешек товарищей, вместо того, чтобы добывать славу на полях сражений, Мерон застрял в старом норманнском дворце сицилийских королей.

Перед ним лежит записка, принадлежащая - в этом нет ни капли сомнения - руке самого Фридриха, легендарного императора, удачливого внука грозного Барбароссы.

- И здесь. Да-да, господа, здесь, - приговаривал Жильбер, как бы отметая возражения воображаемых оппонентов, - в этом маленьком кусочке пергамента говорится о каком-то наконечнике.

Может, не врут легенды - ведь, судя по собранию книг в императорских библиотеках, Фридрих был одержим магией и обретением власти над потусторонними силами.

Изучая кладовые старого дворца, офицер нашёл на изъеденных червями дубовых полках книжного хранилища и первую рукописную копию книги некого иудея Шимона бар Йохая «Зогар» (Сияние)[128], и отдельные свитки Книги Пророков, Торы, и список с пергаментов основателя ордена францисканцев Франциска Ассизского. Там же стояли сочинения Фомы Аквинского, и даже «Дидаскалион», написанный аббатом Сен-Викторианского монастыря преподобным отцом Гуго.

Мистикой и схоластикой были пропитаны даже сохранившиеся сочинения самого Фридриха.

И вот одно из них лежит перед ним.

- Очевидно, что это – или послание, которое нужно ещё понять, или одна из странных шуток короля. Так, хорошо, начнём с первой строки, - Мерон поднёс к глазам бумагу и стал читать:

«… Не верь глазам своим, открыв гробницу.

Я не ушёл, как многие из павших…»

- О какой гробнице речь? Ну, конечно же, о могиле Фридриха! Я её видел третьего дня, когда осматривал Кафедральный собор, построенный Роджером. Там действительно есть несколько плит над могилами самого Роджера, его жены Констанции Норманнской, Фридриха и Констанции Арагонской[129] Печальное зрелище… - Мерон вздохнул, поднял глаза к потолку, перекрестился и неожиданно для себя отвлёкся.

Перед внутренним взором встал сам красавец-собор. Узкие стрельчатые окна, многочисленные, переплетающиеся ажурные арки, тонкая резьба по камню создавали впечатление изящной лёгкости, странной для католического собора. Лишь трёхнефная базилика в виде латинского креста, завершённая тремя апсидами, говорила о том, что это не мусульманская мечеть, а христианская церковь.

- Арабо-норманнский стиль, будь он неладен, - пробормотал Мерон, стряхивая с себя наваждение, вызванное воспоминанием о красоте постройки, созданной неизвестными архитекторами и каменщиками. Так, идём дальше… Что значит: «…я не ушёл…»? Куда же ты делся, о, король? Чувствуется, ты хорошо поработал над легендами о себе, прежде чем уйти из жизни. В старых песнях, записанных тем самым неизвестным монахом обители Маульброн, говорится, что король не умер. Дай бог памяти вспомнить, - офицер наморщил лоб. Ах, вот…

«Тень капюшона на голове…

Зря ваши слёзы в день похорон.

Он среди нас в списке имён…

Каменщик, столяр в тесной толпе…

Ждёт среди нас лучших времён…»

- Уф-ф! Кажется, так или близко к оригиналу. Думаю, что вся эта чушь выдумана самим Фридрихом и пущена им в народ задолго до своей смерти. Кстати… - Мерон отвернулся к окну и наморщил лоб.

Обстоятельства кончины короля странны и загадочны. Никто не знает, как, где, от какой болезни или причины… По крайней мере, во всех документах, сохранившихся с того времени и просмотренных Мероном, нет достоверных сведений. Всё из области слухов и сказок о героическом крестоносном и монашеском прошлом короля.

- Значит, так, что мы имеем? - драгун задумчиво, бессознательно окунал перо в сосуд для писчей краски и чертил на бумаге изящные завитки, которые впоследствии сведут с ума домовитого и скупого управляющего. – Во-первых, поручение короля - найти наконечник некого копья. Кому? Во-вторых, я думаю, что копьё найдено, – офицер весело и довольно рассмеялся. – Нужно только вскрыть гробницу Фридриха и забрать святыню тамплиеров. Но есть одно «но»: как это сделать? - Австриец задумался.

«Пожалуй, сицилийцы мне не простят осквернение усыпальницы короля и Кафедрального собора. Нет, в открытую нельзя. Дойдёт до императора, до папы Римского - будет грандиозный скандал вплоть до отлучения от церкви. Все останутся чистыми. Один я буду по уши в дерьме. Придётся задержаться здесь на неопределённое время и дождаться безлунной ночи или дождя. А там посмотрим. Удача мне не изменяла раньше - не изменит и впредь!»

Ждать пришлось целую неделю. Мерон терял терпение и ходил расстроенный, злой, нервный. Без причин кричал на солдат, повздорил с управляющим из-за данного ему невинного совета «Пойти на море и искупаться».

- К дьяволу море, к дьяволу ваши триста тридцать солнечных дней в году! - ругался на двух языках взбешённый невозмутимостью и благодушием сицилийцев офицер.

Сapouffcio, не понимая французского - впрочем, как и немецкого тоже - только разводил руками.

- Не угодишь этим заносчивым австрийцам, - ворчал управляющий и понемногу урезал средства, выделяемые им на закупку продуктов для кухни.

А Мерон мерил шагами атриум и сад дворца, смотрел на небо, на листья пальм, на мягко колыхающиеся зелёные финики под свежим ветром с моря и твердил, как заученный урок, вычитанные им в одной из старых книг библиотеки строки:

- «Пальма – многолетнее древовидное растение, достигающее высоты в пятнадцать локтей и более. Распространено в Аравии, Египте, Южной Азии от Инда до Нила. Оно растёт на песчаной почве в сухом и жарком климате…»… Дьявол бы побрал эту погоду!

Но вот однажды к вечеру лёгкий бриз вдруг стих и оставил в покое пальмовые кроны, бутоны роз на длинных колючих ножках и сухую траву, которая, ещё не веря в приближение непогоды, по привычке клонилась в сторону от моря. Пышные светло-серые облака закрыли половину неба и понемногу налились густой синевой. Стало душно и тревожно. Птицы, заметив, что солнце исчезло, разлетелись по гнёздам, спрятались под крышами домов и замолчали. Жители Палермо торопились до дождя снять бельё, висевшее на верёвках, вынести из патио в кладовые плетёные кресла, убрать на полки глиняные чашки и кувшины с недопитым красным вином. Дворцовая охрана австрийских драгун - и та спешно пряталась под арки ворот и под козырьки навесов боковых дверей. Мерон с надеждой смотрел на чернеющее небо. Его душа преисполнилась ликования и восторга. Вначале небольшой, но с каждой минутой усиливающийся ветер с суши поднял на улицах пыль, мусор и сухие опавшие листья. Скрученные в спирали воронки поднимали в воздух мелкий песок и забытые кое-где на верёвках носовые платки. И, наконец, из грозовых туч на город обрушился ливень, полируя каменные мостовые, построенные ещё римлянами. Время от времени, сопровождаемая громом, сверкала молния. Палермо притих, отгородился от ветра закрытыми ставнями и рано отошёл ко сну.

***

Часы на башнях церквей пробили час ночи. Проливной дождь немного стих, но продолжал настойчиво барабанить по черепичным крышам, колоколам собора, застревая в густой листве оливковых пальм, рожковых деревьев и пробкового дуба. По улицам, уходящим с незначительным уклоном в сторону моря, побежали ручейки, окрашенные в золотистые цвета песчаных и известняковых почв западных отрогов сицилийских Аппенин.

Если бы кто-то из жителей домов, выходящих окнами на Кафедральный собор Палермо, выглянул в этот час на улицу, он бы увидел, как, скрываясь в густой тени стен, к собору подошёл человек в чёрном плаще. Чёрный Cappuccio di frrate[130] широкими складками прикрывал лицо.

Отворив незапертую, согласно сицилийской традиции, тяжёлую, отделанную бронзой дверь, он тихо, стараясь не задевать длинным свёртком за углы стен, проник внутрь.

- Господи! Только бы трут не промок - а то придётся действовать на ощупь, – прошептал неизвестный.

Достав из кучи тряпья завёрнутый в промасленный холст факел, Мерон (а это был он) пошарил в карманах рыбацких широких штанов, купленных накануне в лавке старьёвщика-еврея, и вытащил кремень, кусок верёвки, пропитанный смолой алеппской сосны, и мощный широкий нож. Держа клинок как можно ближе к труту, он сильными ударами кремня о сталь стал высекать искры. После двух-трёх ударов трут принял в себя пучок маленьких белых молний и разгорелся жёлтым коптящим огнём. Офицер поднёс трут к факелу. Огромный трёхнефный зал Собора отразил вспыхнувшее яркое пламя бронзовыми подсвечниками и цветными витражами окон.

Жильбер двинулся в угол базилики, где находились могилы королей.

Проходя мимо распятия с фигурой Христа, драгун торопливо перекрестился, встав на одно колено. Но мгновение спустя неведомая сила подняла его с пола и повлекла дальше.

Вот она, гробница Фридриха. Тяжёлая мраморная, потемневшая от времени плита внушала уважение. На камне был высечен полустёртый от прикосновений многочисленных ладоней меч с рукояткой в форме креста тамплиеров. Ниже угадывалась надпись на латыни, местами также утраченная:

«Здесь покоится… достославный император и король… Сицилии Фридрих II».

Мерон медленно обошёл гробницу, закрепил факел в кладке стены и стал искать под крышкой саркофага щель, куда можно было просунуть лезвие ножа. Найдя такое место, он вогнал сталь глубже и стал прорезать под плитой мох, окаменевший песок и мусор. Спустя полчаса, обойдя таким образом по периметру гробницу, офицер упёрся покрепче ногами и попытался сдвинуть крышку. Надгробие дрогнуло, отдавая холодом в ладони Мерона, но осталось на месте. Очевидно, в камень был вделан замок, невидимый снаружи, или имелся некий секрет, скрытая пружина. Жильбер оглянулся, ища, чем можно поддеть плиту, что можно использовать в качестве рычага. Но ничего подходящего для этой цели не увидел. В отчаянье он ударил кулаком по камню. Даже эха не появилось под сводами собора, только плоский звук разбиваемой плоти и боль в руке дала понять Мерону, что его попытка вскрыть гробницу потерпела неудачу. Он устало сел на край гробницы.

Ливень за окнами по-прежнему шёл, оставляя под тихую барабанную дробь многочисленные капли на цветных стёклах окон. Факел коптил. Причудливые тени тёмными пятнами поднимались по стенам и пропадали под высоким куполом собора.

Древесный запах горящей смолы щекотал ноздри.

И тут Мерон вспомнил строки из послания Фридриха.

«…Я – запах роз на фоне звёзд вчерашних,

слеза с пера на новую страницу

в одной из книг, в Евангелье Пасхальном,

застёжка – ключ для щели тайника…»

- Пасхальное Евангелие… Ну, конечно! Где оно? Святые угодники! Здесь, конечно, здесь, в соборе.

Он быстро прошёл мимо алтаря к маленькой двери, за которой обычно находится комната, где хранятся святые дары и праздничная одежда священников. Оторвав кончиком клинка с боковой створки двери прибитую ржавыми гвоздями петлю и придержав рукой замок, чтобы не звякнул, офицер проник в комнату. Успокоив дыхание, австриец быстро обшарил полки.

- Вот оно, Евангелие!

Плотный слой пыли на кожаном переплёте свидетельствовал о том, что его редко открывают и используют только на Пасху, вынося на улицу в качестве реликвии.

Громадная книга в массивной красивой позолоченной рубашке с серебряными накладками оттягивала руки. Мерон положил фолиант на стол и торопливо перелистал страницы.

«…Я запах роз на фоне звёзд вчерашних…»

- Да! Вот оно! - совершенно случайно он увидел рисунок – восход вифлеемовой звезды в небе Палестины. Плоская, прижатая весом пергаментных страниц высохшая роза рассыпалась у него в руках, оставив после себя слабый запах сада.

- К чему здесь эта засохшая роза? Или это – ложный след? Так, дальше, что дальше? – Мерон в спешке путался в мыслях, копаясь в ещё никогда не подводившей его памяти.

«…слеза пера на новую страницу…»

- Слеза пера… Что, разве во времена Фридриха писали птичьими перьями? Хотя… почему нет… Это же Федериго!

Внезапная догадка заставила его вскрикнуть:

- Слеза – след, клякса, пятно краски где-то здесь в книге.

Глаза резала усталость. Острый запах древних текстов при торопливом перелистывании страниц становился всё гуще. Начинала кружиться голова. «Сколько времени я уже здесь, в церкви? Пожалуй - часа два».

- Скорей, скорей! – Жильберу вдруг показалось, что на жёлтой от времени меловой пропитке пергамента он только что видел коричневое пятнышко.

Он вернулся назад на несколько станиц и увидел засохший след краски как раз на месте, где тонко и аккуратно были выведены римские цифры – СССXCIX.

- Думай, скорее думай. Сколько это? – Мерон лихорадочно вспоминал курс латыни, которую он изучал в университете Базеля… - Стоп, стоп, не торопиться, вспоминай… Есть! Это – 399. Но что это значит? – Он потёр лоб грязной от пыли рукой, оставив след на вспотевшей коже.

«…Слеза с пера на новую страницу…»

- Новая, новая… - Офицер снова принялся листать Евангелие. - Триста семьдесят, триста девяносто девять. Всё. Книга кончилась.

Он держал на весу последний лист Евангелия и чуть не плакал от досады.

- Fiasco! Полное фиаско. - Мерон бросил фолиант на стол и сполз на негнущихся ногах вдоль стены.

«Что это - очередная мистификация Фридриха?» – Пульс медленно успокаивался, всё реже и реже тревожа болью виски.

И тут его осенило. Жильбер схватил книгу и ногтями осторожно поддел плотную бумагу, закрывающую массивный кожаный слой переплёта с внутренней стороны обложки.

Там в небольшом углублении лежала, отливая матовым жёлтым светом, застёжка от плаща.

Он бережно взял её и поднёс поближе к огню факела. Застёжка была выполнена из бронзы в форме овала с узкой, довольно длинной выступающей частью, похожей на ключ. Вдоль металла на каждой из сторон шли продольные канавки, а на самом конце – поперечные прорези в полногтя глубиной.

Мерон поторопился вернуться к гробнице. Он встал на колени и, светя факелом, попытался найти отверстие, куда можно вставить ключ.

Наконец после тщательных поисков он нашёл еле заметное углубление.

Ещё не веря в удачу, драгун снова схватил нож и, увеличивая забитое грязью отверстие концом клинка, проделал в камне глубокую щель. Теперь она стала похожей на замочную скважину. Жильбер наклонился и продул отверстие несколькими сильными выдохами подряд. Дрожащими от усталости и напряжения руками он вставил застёжку узким концом в дыру. Ключ всеми своими прорезями и канавками идеально вошёл в отверстие. Послышался звук, как будто кто-то тихо щёлкнул пальцами. Жильбер вскочил и взялся руками за плиту. Тяжёлый камень со скрежетом сдвинулся с места. Напрягая мышцы спины, Мерон толкал и толкал крышку, пока не открылась внутренняя часть гробницы. Перекрестившись и наклонив ниже факел, он заглянул внутрь.

- Нет, только не это! - драгун не верил собственным глазам.

Могила была пуста. Лишь на самом дне лежали остатки когда-то белого плаща с выцветшим красным крестом.

- Вот оно: «…Но пуст собор… искать в Палермо…»

Разозлённый неудачей офицер присел на край открытой им могилы. Он был внутренне опустошён и раздавлен. Разочарование было так велико, что Мерон даже не заметил, как окна собора стали наливаться ещё слабым в этот ранний предутренний час светом.

- Не может быть. Этого просто не может быть. - От головной боли Жильберу показалось, что в ушах зазвучал ироничный скрипучий смех короля-мистификатора.

«Но ведь послание было зачем-то написано. Гробница пуста, но она есть, – думал посланец короля Карла. - И в ней есть нечто, чего я не заметил».

- А что там дальше в том дурацком стихотворении… - Строки медленно всплывали в памяти Мерона:

«…Нет жизни вечной.

Сосуд такой же пустотой

Наполнен безупречной,

Где щит и флаг -

Одно и то же,

Где львы резвятся у подножия

В игре беспечной…»

- Какие львы, при чём здесь львы? Подножие, подножие... - Жильбер уже не замечал, что разговаривает вслух. И вдруг, поднятый на ноги вспышкой догадки, осветившей кладовые памяти, офицер схватил факел, заглянул внутрь могилы и отодвинул в сторону полуистлевший плащ. Под тканью в самом дальнем углу саркофага Мерон увидел небольшую из серого мрамора плитку, на которой умелой рукой неизвестного мастера был вырезан рыцарский щит. А на нём, один над другим, резвились и улыбались в лицо офицеру три льва.

- Герб Фридриха! – выдохнул драгун.

Он привычно пустил сталь в дело и после незначительных усилий поддел плиту.

В глубокой квадратной дыре на боку лежал небольшой медный арабский кувшин. Примерно такие же Мерон видел в лавке старьёвщика, где он покупал кресало и трут.

Офицер осторожно потащил потускневшее медное сокровище наружу. Довольно широкое горло сосуда было запечатано маслянистым на ощупь составом. «…Такой же пустотой наполнен безупречной». Эти строки, казалось, впечатаны в память навсегда.

- «Похоже на смолу или воск…» - Жильбер стал ковырять отверстие, но воска было так много, что он, потеряв терпение, схватил факел, перевернул кувшин и стал пламенем греть тонкие медные стенки, держа сосуд за горлышко краем плаща. Через несколько минут содержимое сосуда сначала по капле, а потом тонкой вязкой струйкой стало вытекать на пол.

- «Вот она - пустота, о которой писал Фридрих».

Внутри что-то звякнуло, и взгляду искателя реликвий открылся острый конец железного лезвия. Блестящая кромка наконечника скользнула вдоль пальца драгуна. Он вздрогнул от боли. Капля крови упала на жёлтое пятно остывающего воска у его сапог.

Глава 2

Регалии

Звонарь проснулся с рассветом, выпил стакан козьего молока и пошёл готовить колокол к первому удару.

«Именно первый удар очень важен для того, чтобы понять, как начнёт день город. Выйдет легковесным и тонким – значит, время, отпущенное сегодня Господом добрым католикам, пройдёт всуе, и все дела, предписанные свыше, останутся лишь благими намерениями. К вечерне народ, конечно, спохватится, но лень и душевная слабость повлекут их в таверны, потратить отложенные для пожертвований деньги на вино, дабы провести такой же ленивый и легкомысленный вечер в праздных разговорах.

Если соединить мысль и силу в одно целое и ударить чуть громче, величественней - то звон отзовётся в пустых после сна головах призывом отдать утро доброй молитве и позаботиться на день о хлебе насущном своим детям и жёнам. Появятся благочестивые мысли о заработке, часть которого нужно отложить на чёрный день и на свечи святым угодникам. А ещё… пару мелких монет бросить в церковную кружку, из которой перепадёт и мне, скромному создателю хорошего удара в благословенный большой колокол кафедрального собора Палермо».

Так думал старый звонарь, шаркая деревянными башмаками по ещё мокрой от ночного дождя булыжной мостовой, ведущей к храму.

Не успел он дойти до соборной площади, как вдали тихо скрипнула первая в это утро дверь. Звонарь поднял глаза от блестящих, отполированных временем и подошвами горожан каменных плит, и с изумлением увидел, как из обители Святого слова Господня под колоннаду портика, а затем в проход боковой улицы скользнула фигура в чёрном плаще. Мерными медленными шагами, растворяясь призраком в тёплом тумане сырых переулков, силуэт выродился в тень, а тень, сливаясь со стенами, постепенно скрылась из виду.

Звонарь протёр глаза рукавами старой tunicula[131].

«Кто это или что? Не иначе, сам дьявол сегодня мешает мне выполнить предписанный уставом долг, - подумал с испугом звонарь. - Или всё это мне померещилось?»

Творец благочестивых звуков перекрестился три раза, сплюнул через левое плечо и нерешительно направился к собору. Войдя в притвор церкви, он ещё раз сотворил в воздухе крест, прошептал короткую молитву и боковыми переходами привычно прошёл к лестнице, ведущей на колокольню.

От пережитого страха и волнения первый удар не получился. Гул громкий, тревожный и суетливый разнёсся по округе. Старику, привыкшему к ровному бронзовому голосу колокола, даже уши заложило. Но, собравшись с духом, он отзвонил положенное по чину время, привязал верёвку языка к поручню лестницы и спустился вниз. Ему ещё предстояло подмести пол храма, несмотря на то, что вечером это уже сделали служки. Но таков был заведённый со времён короля Роджера порядок.

Взяв в кладовой метлу и ковш для мусора, звонарь молча стал подметать каменные полы собора. Как вдруг... заметил открытую гробницу самого Федериго. В ужасе он остановился. Ноги приросли к земле. Сердце в панике забилось так, что казалось - это гул набата до сих пор звучит в голове старика.

«Свят, свят, свят! Так вот кто вышел из собора! Значит, всё это правда? Эти сказки и легенды о Фридрихе, которые я время от времени слышу в тавернах Палермо… Значит, пришёл час явиться королю в мир и навести в нём порядок, наказать заносчивых аристократов и proprietario terriero*1? Выгнать с острова всех этих нечестивцев – временных, сменяющих друг друга правителей острова: французов и швабов. Хорошо бы ещё привести в чувство сытых, ленивых монахов в монастырях по всей округе».

После таких крамольных мыслей старик с воодушевлением воскликнул:

- Forca Siclia![132] Федериго - святой, ей-богу - святой, – шептал сицилиец. Он вдруг преисполнился гордости, что именно ему король оказал честь увидеть свою особу, но тут же вздрогнул.

«Если Фридрих вышел тайно, не прилюдно, да ещё рано утром - не всё так просто для него. Значит, он хочет сохранить occultum[133]. Скрыть от всех этих детей греха своё явление в народ», - звонарь в раздумье почесал лысый затылок. - С них станется, распнут, как Иисуса или сожгут, как несчастного неаполитанца Бруно, - ворчал сицилиец. - Господи, когда же это было? Прадед рассказывал, что случилась вся эта дурно пахнувшая история с Джорджио лет этак сто назад. Старик наш на память свою никогда не жаловался. Зима, говорил, была в тот год лютая. Виноградники вымерзли, и пришлось их вырубить под корень. Тогда на площадях перед церквями всем любопытным читали il foglietto illustrativo[134] инквизиции с перечислением греховных деяний бедного ловца звёзд. А малый ведь оказался прав! Вселенная такая огромная, что до Бога достучаться вряд ли у кого получится. Слишком уж он далеко от грешной Земли.

«Что же делать мне со всем этим?» – звонарь в нерешительности посмотрел на открытую могилу и, поколебавшись в сомнениях пару минут, решился.

- Тайна, так тайна. Надо уважать желания святых. Приберусь-ка я здесь - и концы в море, - бормотал себе под нос старик, направляясь в кладовку за лопатой.

Он быстро навёл порядок вокруг гробницы, собрал в кучу полуистлевшие тряпки, завернул их в свой большой шейный платок и взялся за надгробную плиту. Поднатужившись, звонарь поставил её на место и перевёл дух.

«Есть ещё силы, не зря качаю каждое утро колокол!»

С осознанием хорошо сделанной работы и выполненного долга старик похлопал себя по одежде, стряхивая крошки песка, взял узел с мусором и, не торопясь, распираемый чувством обладания тайной, пошёл домой.

А в это время в старом норманнском королевском дворце началась суета. Управляющий проснулся с первым непривычно тревожным ударом соборного колокола и вдруг услышал, как во дворе слишком рано и для него, и для австрийцев зазвучали команды, заржали лошади, зазвенели уздечки и стремена. Доносились голоса. Кто-то тихо успокаивал нервных животных. Он выглянул в окно.

Драгуны! Одни торопливо укладывали седельные сумки. Другие выкатывали во двор повозки и грузили на них scatoli, casseti[135], свёртки, прикрывая сверху сеном и увязывая груз верёвками. Солдаты тихо ворчали, чувствуя, что останутся сегодня без завтрака.

В центре всей этой суеты в чёрном грязном плаще стоял сеньор Жильберто и подгонял служивых недовольными окриками.

- Святая дева Мария! Что ещё случилось с этим беспокойным юношей? Какая муха - или, не дай бог, комар - его укусили?

Пока старик одевался и приводил себя в порядок, во дворе множились: топот копыт о каменные плиты, лязг оружия, громкие команды и, наконец, послышался удаляющийся скрип повозок. Постепенно всё стихло. Когда capoufficio вышел в патио, за ворота выезжала последняя телега, сопровождаемая арьергардом австрийцев.

- Ни тебе arrivederci, ни тебе grazie. - Управляющий развёл руками, немного расстроенный таким оборотом дела, потом, опомнившись, радостно перекрестился: - Благодарю тебя, Господи, что избавил от непрошеных гостей!

День для старика, привыкшего к патриархальной тишине Палермо, начался удачно.

***

Жильбер Мерон уже час ждал аудиенции у императора. Сидя в жарко натопленной каминами приёмной, он расстегнул воротник парадного мундира и почти дремал, устав от тряски в жёстком драгунском седле по дорогам Европы.

На улицах Вены была глубокая осень. Стены домов казались седыми от инея. Деревья давно потеряли листву, и тонкие голые ветви мёрзли так же, как голуби на мостовых, как редкие прохожие, закутанные в плотные плащи.

Наконец за дверью, ведущей в покои императора, послышались шаги. Два высоченных гвардейца почти одновременно взялись за бронзовые ручки и с первым хлопком чьих-то ладоней отворили белые в золоте инкрустаций створки.

Первым вошёл камерарий императора – седой высокий человек средних лет.

- Карл VI! - торжественно и громко объявил он и отошёл в сторону, как будто считая, что одного имени без длинного перечисления титулов достаточно для представления своего короля узкому кругу придворных.

Карл вошёл, потирая руками покрасневшее от конной прогулки лицо.

- Дорогой Мерон! Я почти забыл, что вы ещё существуете на белом свете! Долго же вы ездили. Если все так медленно будут выполнять поручения своего императора - к чему мы, в конце концов, придём?

Увидев вытянувшиеся в узкую линию обиженные губы офицера, Карл искренне рассмеялся:

- Ну-ну, mein teuerer[136] Жильбер! Шучу, не обижайтесь. Я уже побывал в зале, где разбирают трофеи, привезённые вами из Сицилии. Честно говоря, кроме нескольких картин, золотых и серебряных кубков, забавных образцов старинного оружия, десятка ваз в золотых окладах - всё остальное не впечатляет. В Испании и Чехии наши трофеи были куда ценнее.

«Не удивительно, - подумал Мерон, - в вопросах конфискаций того, что плохо лежит, делах престолонаследия и бесконечного расширения дворца Хофбург тебе нет равных».

Император вдруг чихнул, не успев выхватить из обшлага мундира кружевной белый платок.

- Старые пыльные свитки вызвали у меня сенную лихорадку и насморк. Вот видите, мой друг! – Карл сморщился, быстро поднёс ко рту кусочек тонкой материи и вытер крючковатый нос. - Как вам показался после долгого отсутствия мой Хофбург?

- Впечатляет! – коротко и веско произнёс Жильбер.

Офицер уже заметил, что грандиозные планы императора по расширению дворца, строительству манежа и новой библиотеки уже приобрели материальное воплощение в виде стен из жёлтого с коричневыми прожилками туфа. Полным ходом шла облицовка новых грандиозных строений матовым голубоватым гранитом. Фризы и архитравы[137] уже блестели великолепным, украшенным резным рельефом мрамором. Уложенные в огромные ящики скульптурные композиции и статуи ждали своего часа, чтобы занять отведённые им места в многочисленных нишах великолепных построек. Надо отдать должное архитекторам Карла: новые здания абсолютно не портили и без того уникальный облик дворца. Единым целым смотрелись и готическая капелла XV века, и Леопольдово крыло с парадными залами, и Швейцарские ворота Фердинанда, не говоря уже о конюшнях Максимилиана.

- Я надеялся на более обстоятельный ответ. Ах, эти военные! Не могут даже сделать приятное своему императору пустым комплиментом.

«Всё в традициях Габсбургов, – подумал Мерон. – Конюшни соседствуют с книгохранилищем». Но вслух сказал: - Извините, мой король, мой вкус не может сравниться с Вашим.

Карл, не замечая иронии в словах своего офицера, продолжал:

- Тем не менее, отдаю вам должное. Архивариусы высказали мне упрёк, что я ничего не понимаю в итальянско-сицилийском искусстве и что вы проявили похвальную эрудицию в таких тонких материях, как венецианское стекло, арабская керамика, тосканское серебро, мусульманские кривые мечи и, самое главное, - Карл сделал паузу, как бы придавая особый смысл своим словам и добавил: - моя библиотека пополнилась старинными книгами, редкими фолиантами, принадлежавшими самому королю Фридриху. А это – замечательно!

- Представляете Мерон, – сменил вдруг тему разговора Карл. - Мои каменщики обнаружили на днях, что мой сицилийский дворец стоит на месте старого безымянного замка и построен задолго до графов Габсбургов, моих предков. Не странно ли?

Мерона не удивила такая смена беседы. Он уже успел хорошо изучить императора. Тот был достаточно умён, чтобы скрывать свою прямолинейность под внешним высокомерием, чопорностью, а иногда и легкомыслием. Все его действия строились на достаточной осмотрительности, прозорливости и тонком расчёте.

Но, обладая больше гуманным, чем авторитарным складом характера, Габсбург часто терпел неудачи там, где это было бы просто невозможным, прояви он чуть больше хитрости и воли. Порой ему не хватало твёрдости, зато жестокость проявлялась время от времени в диких необъяснимых выходках. Однако самая большая неудача императора состояла в том, что он не имел сыновей для прямого наследования трона и скипетра Империи. Тем не менее Карл продолжал с маниакальным упорством расширять свои огромные владения в Европе за счёт соседей в многочисленных, но не всегда удачных войнах.

Мерон знал, что целый штат судейских, бальи и знатоков права престолонаследования днями и ночами корпят над документами в архивах королевских библиотек, чтобы у Карла была возможность на законных основаниях осуществить передачу власти в пределах династии по женской линии. Он вёл активную дипломатическую переписку с вассальными ему государствами, добиваясь гарантий к сохранению короны Габсбургов для своей дочери Марии Терезии.

Размышления своего офицера громким восклицанием снова прервал император.

- Мерон! Очнитесь. Я ведь не затем пригласил вас, чтобы вы спали стоя, как хороший боевой конь, который привык использовать каждую минуту для отдыха. – Карл довольно рассмеялся своей шутке. - Вы привезли мне то, зачем, собственно, я вас посылал?

Молодой человек молча полез в седельную сумку, скромно стоявшую у ног и от запаха которой император давно морщил свой породистый нос.

- За что я вас ценю, Жильбер, так это за удивительное качество. Хотите спросить - какое? – Не дожидаясь реакции своего офицера на вопрос, король продолжал: - Отвечу. Вы мне нравитесь, Жильбер, тем, что умеете молчать и беспрекословно выполнять мои капризы. Впрочем, давайте, порадуйте своего короля.

«Всё-таки жаль, что кричащая роскошь императорского дворца и все эти сложные церемонии больших приёмов и малых аудиенций портят характер Габсбурга», - подумал Мерон, доставая кусок железа из гробницы Фридриха.

Карл тем временем подошёл ближе и, не касаясь матовой, отливающей свинцом поверхности металла, осмотрел наконечник. Потом достал лорнет и, приставив сверкнувшую серебром оправу стёкол к глазам, обследовал лезвие сверху донизу. Король на несколько мгновений остановил свой взгляд на буквах и значках, вырезанных на грозном лезвии.

«Модная венецианская штучка, - сделал заключение Жильбер, осуждающе посмотрев на лорнет. - У него прекрасное зрение. Во всяком случае, бумаги он просматривает без этих стёкол».

Взгляд офицера, отведённый от лорнета, зацепился за наконечник. Мерон готов был поклясться, что надписи на лезвии стали более чёткими и выглядели совсем не так, как в Соборе Палермо у гробницы Фридриха.

«Впрочем, - подумал он, - наверное, усталость, полумрак, пляшущее неверное пламя от факела не позволили мне как следует рассмотреть наконечник в ту ночь».

- Я думал, эта вещь, - император кашлянул, - то есть я хотел сказать, копьё, должно выглядеть как-то иначе, внушительнее. А здесь просто обычный кусок железа.

- И, тем не менее, боковые грани по-прежнему остры. Я даже ухитрился порезаться, - возразил Мерон, вспомнив, как он доставал наконечник из запечатанного воском кувшина.

- Ну что же… - император поднял голову, безбоязненно провёл большим пальцем руки по острым граням и, размышляя, постучал ручкой лорнета по зубам. - Странное копьё. И это – грозное оружие Рима? Оно скорее похоже на ритуальные ножи индейцев - этих варваров, обнаруженных на другом конце земли отчаянным испанцем Christopher Columbus. Кстати, как Колумб называл эти племена?

- Карибы, - ответил Жильбер.

- Карибы! Да-да, карибы, инки, ацтеки. Помню, помню… Всё-таки жаль, Мерон, что наши дела в Испании складываются не лучшим образом.

«Ещё одна больная тема для него», - подумал офицер.

Он попытался вернуть разговор в старое русло.

- Это ещё не всё, мой император. – Жильбер снова нагнулся к сумке и вытащил пару старых, изъеденных ржавчиной кусков стали.

- Что это, Мерон? – Карл брезгливо отступил на шаг.

- Это было в гробнице Фридриха.

- Так вы вскрыли гробницу короля? – Император в показном ужасе всплеснул руками.

- Да, мой император, - Жильбер нисколько не был смущён удивлением Карла.

- Вот она, слепая верность своему королю и целеустремлённость австрийца из Тироля, но… какой скандал! - Габсбург внимательно посмотрел в глаза своему офицеру для особых поручений.

Мерон хотел было возразить по поводу своего австрийского происхождения, но промолчал.

- И как там Фридрих? – Король воздел ко лбу правую руку, словно хотел перекреститься. Рука застыла на полдороге. Любопытство пересилило католические традиции.

- Его там нет… – Мерон вдруг покраснел, подумав, что его могут заподозрить во лжи.

Но император ничуть не удивился.

- Да? Ну, надо же! Несколько странно, не правда ли? – рассеянно проговорил он и в задумчивости медленно пошёл к окну. - Впрочем, всё это в духе старого шута. Я не удивлюсь, что, если поискать, у него найдётся ещё десяток могил в разных местах и странах.

- Так что там с этими штуками, Мерон? – оборачиваясь, спросил Карл и показал ручкой лорнета на ржавые кусочки железа.

- Я думаю, что это остатки гвоздей, которыми был прибит к кресту Иисус.

- Прибит? Вы вульгарны и прямолинейны, мой дорогой. – Карл сморщился, как от щепотки соли, случайно попавшей на язык. - Гвозди, гвозди… хотя трудно найти уважающий себя католический собор, где нет, по крайней мере, кусочка от гвоздя, найденного на Голгофе. Учитывая, что Фридрих был королём Иерусалима, вполне может быть, что эти остатки металла - из тех самых гвоздей. Хотя утверждать это с достоверностью, наверное, нельзя. – Габсбург расправил морщины на лице, вновь подошёл к офицеру, взял в руки наконечник и ещё раз внимательно присмотрелся к нему. - Но, как бы то ни было - что есть, то есть… - загадочно сказал император и погладил пухлой ладонью творение неизвестного оружейника.

- Оставьте это здесь. Благодарю вас, Жильбер! Награда ждёт вас в казначействе. – Карл потрепал мундир Мерона в области левого плеча, холодно кивнул и задумчиво направился к дверям. Двери быстро распахнулись и медленно закрылись, пропуская в недра огромного дворца правителя лоскутной Священной Римской империи.

Рассеянно глядя на карту Европы, Карл Габсбург напряжённо думал:

«Боже мой! Бедный, бедный Август[138]. Даже при феноменальной силе и бычьем здоровье перехитрить смерть ему не удалось. Это только Петра он мог так долго водить за нос. Русский император – новичок в европейской политике, но зачем этому царю знать тонкости дипломатии, когда одной лишь силой оружия он заставил считаться с собой шведов и принудил польского короля выполнить свои союзнические обязательства. Ещё бы немного - и шведский лев и русский медведь обгрызли бы польские земли с двух сторон, как кость. Хотя нашему Августу и Саксонии слишком много, где уж ему было удержаться на берегах Вислы! Пусть бы лучше сидел в Мейсене, занимался своим фарфоровым заводиком и плодил внебрачных детей».

Король сфокусировал свой взгляд на карте и стал водить пальцем по землям, утраченным в ходе последних военных кампаний.

«Ну почему Пётр смог разгромить непобедимого Карла, а мне не удаётся перехитрить французов и убедить их, что я не имею никакого отношения к притязаниям русского царя на польское наследство? Почему в Италии вслед за Тосканой я потерял Мантую, Папскую область и, наконец, Милан? Почему мои войска проигрывают испанцам одно сражение за другим и вот уже пала Гаэрта, за ней – Палермо, и у меня нет больше Сицилии? Почему Евгений Савойский[139] - победитель турок - сдаёт город за городом французам в Германии? Почему я вынужден мириться с тем, что Священная римская империя становится всё меньше, а её враги - всё сильнее? Зачем я тогда посылал этого мальчишку Мерона за копьём Фридриха?»

Император очнулся от раздумий, позвонил в колокольчик, дождался появления адъютанта и приказал ему принести из спальни шкатулку красного дерева. Выпроводив офицера, Карл достал висевший на шее под батистовой рубашкой маленький ключ на золотой цепочке. Открыв шкатулку, он вперил взгляд в лежащий на дне предмет. Это был ещё один железный наконечник копья.

«Неужели легенда о копье Лонгина – ложь? Неужели сила наконечника – красивая сказка для дураков и легковерных королей вроде меня? Сколько всего копий, и какое из них подлинное? Не мог же Фридрих спрятать в своей гробнице простой кусок железа, пригодный разве что для переплавки и изготовления крестьянской сохи! Тогда что представляет собой наконечник, хранящийся в Соборе Святого Петра?» - Король взял в руки наконечник и отодвинул в сторону шкатулку.

«Вот ещё одно копьё, найденное свитой короля Богемии[140] при странных обстоятельствах в горах Тироля. - Карл внимательно рассматривал золотые накладки тонкого лезвия. – Но и оно не очень-то помогло своим бывшим владельцам».

- Или Мерон меня обманул? – воскликнул вдруг Карл, побледнев. Он вернул наконечник на место, захлопнул крышку шкатулки и снова замер в раздумье. Его губы кривились в злой и мстительной усмешке.

«Скорее всего, Мерон – предатель. Кому он мог ещё пообещать настоящую реликвию, найденную тамплиерами в Святой земле? Петру Первому, Людовику XV или моим родственникам – жадным и ненасытным испанским Габсбургам? Если так - я уничтожу этого самоуверенного офицеришку, но… сначала нужно узнать, где он прячет настоящий наконечник. Передать копьё моим врагам у него просто не было времени. Разве что… - глаза короля округлились от внезапной догадки, - он сам решил обладать им. Власть, слава и богатство – вот достаточно веские причины, чтобы предать своего императора». - Карл вскочил и схватил колокольчик. Громкий беспорядочный и нервный звук звонка всколыхнул сонную тишину дворца.

Глава 3

В бегах

Два года он уже в бегах. Сначала Венгрия, потом Балканы, Турция, снова Балканы, северная часть Италии, Южный Тироль. И вот провидение привело его сюда, в маленький швейцарский кантон Обвальден. Небольшое бенедиктинское аббатство Энгельберг приютило беглеца. Монахи не спрашивали ни имени, ни звания, ни откуда он, ни куда идёт. Проводя почти всё своё время в монастырской библиотеке, брат Жиль (так Мерон просил монастырскую братию называть его) читал разрешённые настоятелем древние манускрипты, выписывал что-то в свои личные бумаги. Ещё он помогал в переплёте новых книг, обучался ровно разрезать и выравнивать листы кож, которые потом превращались в оклады книг. Когда начинала кружиться голова от запахов книжной пыли, красок, клея, он выходил во двор и вдыхал холодный воздух свободы. Он совершенно по-новому видел родину своих предков после долгих скитаний, после мерзкого чувства страха, если вдруг случайно в каком-нибудь кабачке или таверне ему приходилось слышать немецкую речь с венским акцентом.

Как он, оказывается, любил эти горы, эти покрытые снегом вершины с густыми высокими елями на пологих склонах, эти ручьи, берущие начало прямо под ногами и пропадающие в далёких, жаждущих влаги возделанных крестьянами полях! Эти скалы возвратили ему почти забытую радость защищённости и беспечную беззаботность детства. Жильбер даже вспомнил, как из коры дерева сделать кораблик, как пристроить к щепке мачту, как натянуть на неё парус из клочка ткани. Однажды он не удержался и вырезал из сухой сосновой ветки маленькую лодку и, спустив судёнышко на воду, шёл за ней до ближайшего скального уступа, где «каравелла» вместе с ручьём нырнула с обрыва. Жильбер нагнулся вниз, следя, выплывет ли. Она выплыла, и Мерон долго провожал глазами маленькую белую точку, вспоминая Италию, запах моря и тёплые солнечные дни.

Но здесь, среди камней и снега, ему лучше. Он никому и ничего не должен. Не нужно постоянно оглядываться на каждый шорох за спиной. Твёрдые, но доброжелательные глаза монахов Жильбер встречал ответными приветливыми взглядами и сдержанными поклонами. Половину денег, оставшихся после долгих приключений - а это была сумма немалая - Мерон отдал настоятелю. Они ему теперь не нужны. Зачем золото, когда есть крыша над головой, кусок хлеба, кувшин воды или кубок монастырского вина за ужином?

Правда, сердце! Сердце, долго остывающее в гневе, никак не могло успокоиться от перенесённой обиды. Но теперь всё это в прошлом. Теперь он может с холодной головой перенести свои воспоминания на толстую стопку бумаги, подаренную ему настоятелем.

Жильбер Мерон… Только серым, грубой выделки, листам, хранящимся под соломенным тюфяком его постели в келье для паломников, он может доверить своё имя.

В этой дьяволом забытой и обласканной Богом глуши императору Карлу, несмотря на все усилия шпионов, его не достать. Да и долго ли Габсбург будет помнить о каком-то офицере, исчезнувшем при странных обстоятельствах?

Мерон вспоминал и записывал все, что случилось с ним в Вене, пытаясь понять - почему?

Его не насторожила холодность императора при прощании. Жильберу было приятно снова встретиться со старыми товарищами, тянувшими лямку гарнизонной службы в небольшом городке в окрестностях австрийской столицы. Он излучал довольство собой и гордость, выходя из казначейства и чувствуя приятную тяжесть монет в объёмистой кожаной седельной сумке, небрежно перекинутой через плечо.

На вопрос чиновников, какими деньгами он хотел бы получить вознаграждение от короны, Мерон беззаботно, но с внутренней дрожью ответил:

- В золоте, конечно, во французских луидорах[141], если это возможно.

К его удивлению и радости, сверившись с записью в бумаге с императорской печатью и посовещавшись между собой, двое людей в канцелярских бело-зелёных мундирах вынесли небольшой мешок. Выложив на стол блестящие золотые кружочки, они дважды тщательно пересчитали их и подвинули вместе с ведомостью Мерону:

- Распишитесь.

Теперь золото хранится у настоятеля монастыря. А малая часть (на всякий случай) лежала в маленьком мешочке под матрасом в келье.

«Что сказал аббат, принимая деньги из рук неизвестного странника?» – Жильбер печально улыбнулся.

- На чёрный день, мой мальчик. Ваш или аббатства. Спаси нас Всевышний и разведи во времени с такими днями.

После аудиенции у короля Мерону казалось, что жизнь прекрасна. Карьера при дворе ему обеспечена. Он получил отпуск и с удовольствием посещал злачные места, угощая товарищей пивом и вином, женщинами и развлечениями.

Он ждал новых поручений и скучал, слушая хвастливые рассказы офицеров о подвигах в испанских походах.

Но потом всё изменилось. Казалось, что о нём просто забыли. Срок отпуска давно закончился, но ему продлили такую вольную жизнь ещё на месяц без просьб с его стороны и без объяснений.

«Кстати… - прервал воспоминания Жильбер, – пора бы выйти во двор и подышать свежим воздухом. Пусть глаза отдохнут. Да и руки нужно размять». Пальцы, уставшие держать перо, отекли и болели.

На монастырском подворье он кивнул привратнику, чинившему засов калитки, и вышел за ворота аббатства.

День клонился к вечеру. Неяркое в лёгкой туманной дымке солнце зацепилось за край уходящих к западу заснеженных вершин. Казалось, что оно ещё не решило, отправиться дальше на Запад, подарив долинам сон и покой, или ещё немного полюбоваться живописными холмами, суровыми скалами и вертикальными дымами печных труб маленьких, словно игрушечных крестьянских домов.

Их белые от инея бревенчатые кубики были разбросаны на лугах, схваченных первым слабым вечерним заморозком, и лукаво подмигивали небу светом небольших подслеповатых окон.

Солнце, подумав немного и решив, что пора двигаться дальше, холодным красным яблоком быстро скатилось за скальную гряду. Воздух стал осязаемо густым и в то же время прозрачным. Под елями залегли синие тени. Быстро стемнело.

Жильбер присел на камень у ворот. Все трудности, которые выпали на его долю в скитаниях, казалось, давно забыты им, но вот, поди ты… Сердце снова наполнилось горечью, а разум – туманом воспоминаний и гневом.

…Всё началось с пустяка. Однажды утром, забыв трость, Мерон круто развернулся и чуть ли не бегом направился к своему дому. Не сделав и трёх шагов, он наткнулся на двух странных людей. Они были почти одного роста, одеты в одинаковые серые пальто и шляпы. Не дослушав извинений Жильбера, субъекты спрятали лица в воротники пальто, отвели глаза и поспешили юркнуть в ближайшую подворотню. На следующий день витрина кондитерской на одной из центральных улиц Вены в районе Мариахильф отразила фигуры этих же людей, с видом бездельников изучающих ценники на пирожных. Но Мерон заметил их внимательные взгляды, направленные в его сторону. С этой минуты офицер понял, что за ним ведётся слежка. Две тени однажды вечером преследовали его по пятам в одном из городских садов Леопольдштадта. Весьма вероятно, что это были те самые два незнакомца, не сводивших с Мерона глаз у лавки сладостей. Жильбер всегда считал себя довольно храбрым человеком, но опасность, которую он почувствовал в малолюдных местах на глухих аллеях сада, привела его в замешательство. Он побежал. Быстрые ноги легко унесли его от людей в сером, но уже утром он снова видел их в нише стены рядом со своим домом.

Вскоре до Мерона стали доходить слухи, что император перестал доверять своему офицеру для особых поручений. Старые армейские товарищи почему-то стали избегать его общества. Двери домов, где щеголеватого и подающего надежды молодого человека совсем недавно принимали с радушием и гостеприимством, закрылись для него.

Кульминацией всех этих странных событий стал дождливый поздний вечер у дверей собственной квартиры офицера. Он получил удар по голове, а когда очнулся, то увидел, что все карманы его одежды вывернуты. Подкладка шинели распорота. Но это было ещё не всё. Когда Жильбер, едва не падая от головокружения и слабости, зашёл в дом, его глазам открылась картина полного беспорядка и хаоса. Перина кровати валялась на полу, изрезанная ножом. Валики кушеток и сиденья кресел бесстыдно выпятили свои вспоротые животы. Ящики стола и шкатулки оказались разбитыми в щепки. Шкаф валялся на ковре с разобранной задней стенкой. Повсюду летали перья от подушек, кучками лежали обрывки писем и бумаг. И только тогда Жильбер окончательно понял, что он не только объект слежки, но и потенциальная жертва безжалостного охотника. Только для кого он служил целью в этом всегда спокойном, царственном и благополучном городе - он пока не знал.

Наконец, многое прояснилось, когда командир драгунского полка, к которому был приписан Мерон, через два дня после нападения на офицера навестил своего подчинённого. Покосившись на рукоятку пистолета, торчащего из-под подушки и со знанием дела осмотрев заживающий шов на голове, он убедил Жильбера не поднимать шум и тайно уехать из страны. По-отечески похлопав раненого по плечу, он нагнулся и прошептал ему на ухо:

- Тебе повезло, дружище, что ты жив, а это уже хорошо. Плохо другое. Ты почему-то интересуешь имперскую полицию, - полковник ткнул указательным пальцем вверх. – Прости, дорогой Жильбер, но мне не оставили выбора. Уезжай из города прямо сейчас. А я, в свою очередь, из уважения к тебе и в знак нашей старой дружбы, сделаю следующее. Ровно через неделю, ни днём раньше, ты будешь объявлен дезертиром. Последствия можешь себе представить. Секретный приказ императора о созыве трибунала по смехотворному обвинению тебя в шпионаже в пользу Турции – у меня на столе. А дальше... Или суд и крепость Хоэнзальцбург, или... виселица, мой друг. Я на твоём месте поменял бы знаменитую камеру пыток замка на тихое местечко где-нибудь… А, впрочем, где - решай сам.

Так Жильбер узнал: «Кто». Но вот почему? Над этой загадкой ему ещё предстояло подумать.

В горах стало совсем темно. Холодный воздух Альп пробрался за воротник, сполз вниз по позвоночнику и затаился между лопаток, насыщаясь теплом сильного тела. Ударил колокол аббатства, призывая монахов и послушников к вечерней молитве. Мерон не стал нарушать заведённый порядок и поспешил в церковь, чтобы отстоять молебен. Для него это было необязательно, но он знал, что аббату будет приятно присутствие странного гостя.

С последним ударом на колокольне ворота монастыря закрылись до утра.

Жильбер вместе с монахами ужинал в трапезной. Он уже привык и к низким каменным сводам монастырских построек, и к благочестивому молчанию во время еды. В первое время он ловил на себе любопытные взгляды монахов и ободряющий взгляд аббата. Но прошло время - и никто уже не обращал внимания на его высокую фигуру в домотканой крестьянской одежде. Правило монастыря – не лезть к жаждущим убежища с пустыми разговорами - неукоснительно соблюдалось.

Для беглого офицера в этом законе был ещё один плюс. Его размышлениям никто не мешал.

Испросив у аббата благословения помочь завтра рубщикам дров, а во второй половине дня вновь посетить библиотеку, Мерон отправился в отведённую ему келью.

«Так… начнём всё сначала. Когда всё изменилось в жизни офицера, подававшего большие надежды? После аудиенции у императора? Нет! Это всего лишь следствие. Всё началось гораздо раньше… На Сицилии? Да, конечно же! Именно там. Давай, Жильбер, включай свой разум, пока ржавчина умиротворения альпийскими красотами не испортила этот механизм! Тебе ведь нужно знать, почему? Не для насыщения твоей души местью, не для утешения оскорблённого самолюбия… Для чего же тогда?»

- Святый боже! Для самоуважения, для разгадки тайны, для предостережения другим. Для того, чтобы не думали про меня, будто я овца, взращённая для стрижки и заклания, для… дьявол, не знаю для чего ещё. Но это важно, важно!

Мерон обхватил голову руками.

«Думай!.. Итак – Сицилия. Что ты сделал не так?»

- Я выполнял приказ!»

«А приказ ли? – Жильбер перебирал в памяти недавние события и размышлял. – Скорей, это выглядело, как предложение. Оно было высказано в виде лёгкого намёка, пожелания, ни к чему, казалось бы, не обязывающей просьбы. Поручение давалось тихим интригующим голосом с малой толикой металла».

Только сейчас юноше стало казаться, что за всем этим скрывался тонкий расчёт. Император выстраивал далеко идущую стратегию маленькой диверсии. Ему нужен был молодой любознательный осёл со знанием языков, любитель расспросов и мастер в поиске ответов. «То-то он сажал меня за шахматы и не обижался, когда с треском проигрывал. Кстати, Карл неплохо играет. Но, к сожалению, его прямолинейной и целеустремлённой игре не хватает терпения. Так… дальше, дальше», - Жильбер торопил себя. В памяти всплывали мгновения, сцены разговоров, картины игр кошки с мышью. Разум перебирал фразы, направления взглядов, интонации голоса Карла, улыбки адъютантов.

«Цель предприятия?.. Все эти греческие амфоры и восточные вазы, кувшины, оружие, картины – боковая ветвь, дымовая завеса. Хофбург ломится от сокровищ, привезённых туда со всех концов империи. В одной Испании Габсбурги в разное время ограбили целую кучу замков и городов с ценностями, принадлежавшими ещё маврам».

«Думаю, о наконечнике император знал значительно больше, чем я. Зачем он ему? Почему в гробнице Фридриха был плащ с крестом тамплиера? Почему крест был не из сплошной ткани, а вышит по контуру?» – Чем больше картин минувших событий всплывало в памяти Мерона, тем больше вопросов подбрасывал памяти его разум.

«Почему на одном из оттисков печати Штауфенов, который я видел на каком-то документе в архиве Фридриха, чёрный орёл на жёлтом поле держит в когтях щит не со львами, как должно быть на фамильном гербе Штауфенов, а с тамплиерским красным крестом?»

- Дьявол! – Мерон спохватился, что богохульствует вслух. - «И это - в святой обители под защитой Господа бога». - Он торопливо и искренне перекрестился.

Черепная коробка – вместилище нерасшифрованных намёков, свидетельств и загадок - уже не выдерживала напора вопросов. В голове с каждым ударом пульса усиливалась боль. Перед глазами всплыла вскрытая гробница Кафедрального собора Палермо. Мерон сжал затылок руками, откинулся на соломенный тюфяк. Сестра безумия – бессонница - ещё долго разрывала ночь вспышками невероятных озарений, и только под утро чёрная вуаль тревожного чуткого забытья подарила короткий отдых воспалённому мозгу…

***

- Тебя что-то тревожит? Ты не можешь найти в нашей обители спокойствия душе, смирения сердцу? – Настоятель монастыря отец Герард смотрел прямо в глаза Мерону, вопросительно подняв тонкие брови.

- Почему Вы так решили? – Жильбер опустил взгляд.

- Да как же, сын мой? Вот список книг. Ты ведь их хотел получить в книгохранилище?.. - аббат держал в руках клочок бумаги, который Мерон приготовил для служителя библиотеки. - Тут есть редкие рукописи и свитки, которые давным-давно никто не читает. Зачем тебе хроники Роберта Реймсского, зачем тебе записки рыцаря Роберта де Клари, книга графа Жоффруа де Виллардуэн «История захвата Константинополя», Сочинения Дионисия Ареопагита «О мистическом богословии»? А что я вижу здесь? - аббат перевернул листок. - В скриптории у монахов глаза полезли на лоб от удивления. Ты просишь книгу «Зохар» иудея Шимона Йохаима в списках Турской обители 1559 года. Что ты хочешь узнать о Каббале, мой мальчик? Или здесь, - настоятель подчеркнул ногтем какую-то строку записки. - «Суждение о рождённом» Авраама Ибн Эзры, «О Боге, человеке и его счастье» Бенедикта Спинозы. Что для тебя такого интересного в книгах Парацельса или в свитках Алана Лилльского и Райнерия Саккони? Зачем тебе знать о заблуждениях катаров и нафталитов?

Отец Герард испытующе смотрел на Жильбера.

- На праздное любопытство это не похоже, - аббат разволновался. Его руки с громким стуком перебирали косточки чёток.

- Простите меня, но если Вы не разрешите выдать эти книги, я сойду с ума. Мне нужно, очень нужно заглянуть в прошлое, – заливаясь смущённым румянцем, горячо настаивал Жильбер.

- Не знаю, какие бесы тебя искушают, - настоятель тяжело вздохнул и написал несколько строк на записке Мерона.

- Ступай, сын мой, но… подумай, может, тебе нужна исповедь?

- Спасибо, но… не сейчас, - Жильбер почтительно поклонился и нетерпеливо покосился в сторону двери.

- Ну что же, как знаешь. Ступай, ступай… – и аббат устало махнул рукой.

- Но это, наверное, ещё не всё, - повеселевшим голосом сказал Мерон, помахав в воздухе бумажкой…

- О, Господи! Помоги этой заблудшей душе!

Мерон, перешагивая сразу через две ступени, поднялся по узкой каменной лестнице в просторное помещение с высокими сводами, занимаемое библиотекой монастыря. Высокие потолки и широкие окна давали достаточно света зимой, а летом в проёмы вставлялись рамы с матовыми, закопчёнными дымом тлеющей сырой соломы стёклами. Таким образом монахи преграждали солнечным лучам, нагревающим помещение до невыносимой жары, доступ в скрипторий. Книги и свитки можно было читать и хранить, не боясь, что выцветут краски на окладах фолиантов и в рисунках, украшавших страницы книг. Сейчас, когда за стенами монастыря была глубокая осень, в скриптории было холодно.

«Слава Богу, что в этом аббатстве такое богатое ценными рукописями книгохранилище. Хотя в этом нет ничего удивительного». - Жильбер слышал, что ни одна королевская или императорская библиотека Европы, ни один университет не может сравниться в этом с любым, уважающим время и своё назначение монастырём.

Бывший драгун аккуратно надел вязаные нитяные перчатки, выданные служителем-монахом, и открыл первую книгу. Прочитав несколько страниц, он вдруг понял, что ему понадобится время и терпение, настойчивость и усидчивость. Всё, что он знал раньше, показалось ему мелким, поверхностным и хаотичным. А цель, которую он перед собой поставил, помимо упорства, требовала системы, порядка и анализа.

«Почему Фридрих Штауфен интересовался катарами?»

Мерон внимательно изучал толстые пергаменты и раскладывал по полочкам памяти всё, что, как ему казалось, заслуживало внимания.

«Что в их учении было такого? Почему тамплиеры на словах противостояли попыткам Святого престола организовать крестовый поход против, казалось бы, безобидных христианских общин, изучавших на свой лад Святое писание - а на деле принимали участие в осаде ряда крепостей в Провансе?»

Жильбер, уже не надеясь на память, тщательно подбирая слова и определения, стал писать:

«По учению катаров, мир является ареной борьбы двух непримиримых начал Добра и Зла. Дух является творением Добра, а материя, осквернившая и сковавшая дух, создана Злом. Для того, чтобы победило Добро, нужно преодолеть нечистую материю, отказаться от всего земного и суетного, стать бедным и целомудренным - и таким образом воспринять идею вселенской Любви».

- Что ещё?.. Ах, вот! «…они отрицали таинство исповеди, силу причастия, действенность церковных таинств, если совершающий их священник находился в состоянии греха».

«Боже, они были правы, эти катары - церковь того времени погрязла в роскоши, чревоугодии, доносительстве и разврате». - Жильбер, не торопясь, водил пером, наполняя листы бумаги опасным содержанием.

«…Склонялись к образованию церковных общин по византийскому образцу. Даже имели своих епископов… Здесь, очевидно, Святой престол раздражало растущее влияние константинопольской церкви, где пастыри были ближе и понятнее своей пастве…»

«…В 1022 году двенадцать (Двенадцать! Число любимых учеников Иисуса) катарских каноников Орлеанского кафедрального собора были осуждены за ересь и сожжены публично…»

- Вот это да! – громко вскрикнул Жильбер. - Уже тогда католическая церковь баловалась кострами?

Строчка за строчкой ложились на бумагу цепочками свидетельств неизвестных клириков и соединялись в единое целое собственными умозаключениями Мерона.

«К реформистскому движению катаров примыкает всё больше знати, служителей церкви, католических епископов Франции. Под контролем катарского движения были Бургундия, Фландрия, Тулуза, Шампань».

- Им даже оказывали поддержку граф Раймунд VI Тулузский, династия баронов Транковелей и графы де Фуа? Вот это покровители! – Жильбер не замечал, что, увлёкшись старыми рукописями, он всё чаще довольно громко говорил сам с собой. - Стоп! Граф Раймунд! Один из предводителей Христова воинства в третьем крестовом походе? Интересно!

«Так, что ещё… Ага, вот здесь очень интригующе… Они критиковали… «…Предрассудки Римской католической церкви...» - Мерон в испуге оглянулся. Ему показалось, что за ним кто-то наблюдает. Он заслонил рукавом блузы свиток.

«О каких предрассудках речь? Сейчас, сейчас… - «Греховное стремление к политической власти, массовая канонизация недостойных и признание их святыми мучениками, недопустимый культ реликвий, стремительное обогащение монастырей, пышное убранство церквей с изображением адовых мук, чистилища, монстров и гарпий, терзающих грешников. - Мерон наклонился ближе к старому пергаменту. – Им не нравился, даже пугал подавляющий волю и сознание готический стиль… Вот так-так! Намёк на Собор Нотр-Дам де Пари? Минуту, что-то я здесь пропустил, - подумал Мерон, возвращаясь к началу свитка. - Культ реликвий! Что катары имели в виду? Думай, думай Жильбер!»

Может, они намекали на копьё, хранящееся в Ватикане… Тёмная и, довольно, наивная история его обретения не смущала Святой престол.

Ну, конечно! Это очевидно. Ведь среди катаров были и крестоносцы. А кто, как не рыцари креста, знали о действительных и мнимых событиях? Кто, как не они могли отделить правду от вымысла? Именно они были свидетелями и очевидцами. Тамплиеры опекали своих духовных братьев и товарищей по оружию до такой степени, что катары занимали ряд важных должностей в иерархии ордена. Почему смертоносное копьё, прервавшее мучения Иисуса, было странным образом обнаружено сначала Петром Пустынником в окрестностях Иерусалима, а потом на Палатинских холмах в Риме? Ведь так написано вот в этом свитке. Как оно могло оказаться через столько лет после распятия Иисуса и почему именно в Италии? Зачем эту реликвию увезли обратно в Палестину? У кого она хранилась, прежде чем Людовик Святой привёз копьё в Европу и отдал снова на хранение в папские кладовые? Где оно было столько времени между распятием и явлением миру? Почему катары явно и тамплиеры тайно не признавали святость креста, а считали его орудием казни, недостойным поклонения. Вот запись в списках следствия инквизиции по делу катаров… Им в вину поставили вот эти слова:

"Крест, как символ распятия Иисуса, не должен служить предметом поклонения, так как никто не станет поклоняться виселице, на которой был повешен его отец, родственник или друг".

- Слишком много почему и зачем. – Мерон обвёл глазами полки библиотеки и вздохнул.

Правда, на первое «почему» он, кажется, знает ответ. Копьё, хранящееся в Соборе Святого Петра и Павла – или подделка, или просто старый кусок железа, принадлежавший во времена крестовых походов какому-то солдату.

Жильбер внимательно прочёл все свитки, где упоминалось обретение Ватиканского наконечника бродячим монахом по имени Простак Бартоломео.

«История слишком невероятна. Бред больного человека приняли за божье откровение. - Жильбер торопливо перебирал ещё одну кучу старых пергаментов с рисунками. - Перекопали кучи песка на огромных площадях пустынных территорий, бывших когда-то полями сражений. Странно было бы не найти какой-нибудь древний меч римлян, пику сарацина или копьё латника. А несчастного сумасшедшего монаха канонизировали под именем Святого Петра Пустынника». - Мерон отложил в сторону старые пергаменты и провёл по ним рукой в знак благодарности.

«Что ещё вы мне откроете?» – Не торопясь, он придвинул к себе очередной манускрипт, тоже относящийся к эпохе крестовых походов, и стал листать хрустящие на сгибах листы.

***

История! Что ты знаешь о вечности? Что знает вечность о тебе? Ты – или падчерица времени, или времени - заботливая мать, хранящая воспоминания о своём бесконечно растущем ребёнке. Иногда бывает слышно, как звуками военных труб слишком громко кричит время, играя в свои шумные игры. Иногда оно засыпает в своём сытом благополучии и спокойствии. Только слышно, как история со скрипом качает детскую колыбель. Но в огромном Царстве вечности, помимо всего прочего, длинной чередой сменяются люди, которые взяли на себя труд зеркал для подвижного, капризного, вспыльчивого и жестокого подростка.

Что время и история делали бы без незаметных и незаменимых в своём тщании и кропотливости смертных тщедушных человечков, гнувших спины в древних храмах Египта, Шумера, Иудеи, Эллады, Рима со стилосом или каламом в руках над глиняными и восковыми табличками? Разве зря в тени олив и пальм, в холоде пещер и тёмных келий, а спустя века - в сухом воздухе скрипторий - шла кропотливая работа? Кто бы знал о деяниях и мужестве великих, о нищете и вопиющих страданиях бедных, о сотрясателях Вселенной и мудром философе в пустой бочке из-под зерна? Кто знал бы о самой дубовой бочке, сбитой в жаркий полдень никому не известным рабом? Впрочем, бочку придумали, если время не ошибается, лет через пятьсот после смерти Диогена. Но ведь людям во все времена нужны красивые легенды.

Вот и сейчас, когда за окнами монастырей Солнце обжигает плечи крестьянам, когда весна протягивает сеятелям на ладони пышную тёплую землю, готовую принять зерно, за грубо сколоченными столами слышится тихое «Скр-р-р-ип». Это царапают бумагу гусиные перья, открывая для истории, как растёт и преображается, болеет язвами и выздоравливает, дурнеет или хорошеет, но никак не хочет взрослеть легкомысленное дитя-время.

Прошло почти полгода. Мерон проводил в библиотеке монастыря всё свое свободное время. Только сон или необходимость размять мышцы заставляли его выходить на белый свет. Он стал бледен и худ, и совсем не общался с монахами. Странники, ищущие край земли или жаждущие приобщения к благочестию Святого престола, тихо и смиренно приходили в аббатство Энгельберг и незаметно уходили спустя день или два. Только странный гость настоятеля стал для писцов и переплётчиков скриптория привычным и своим, как будто жил здесь целый век. Бежавший от суеты мира путник довольствовался малым. Он мог бы, как знаменитый ученик Антисфена по имени Диоген, когда спросили, зачем тот ходит среди белого дня с фонарём, ответить: «Ищу человека».

Жильбер, в отличие от античного философа, искал себя в огромном ворохе пергаментов, свитков и книг.

Он искал ответы.

Вот и сегодня он наносил воды из ручья для кухни, съел кусок козьего сыра и, алчущий истин, снова отправился в книгохранилище.

Мерон сел у открытого окна за любимый стол, часть которого ему освободили монахи. Из холщовой сумки на поясе он достал свои бумаги.

Это утро было особым. После долгих поисков, сбора чужих откровений и анализа собственных догадок, долгой пахоты среди густых зарослей литер, посева зёрен внимания на бесконечных строках белых бумажных и жёлтых пергаментных полей, наступило время жатвы. Он, наконец, систематизировал свои записи, выстроил ловушку, сплёл сеть для охоты на правду. Насколько густы для улова ячейки, он решил проверить сегодня.

Став своим в библиотеке аббатства, такой же привычной для монашеских глаз вещью, как деревянные лавки, дубовые столы, лестницы у самых высоких полок, Жильбер получил возможность самому рыться на стеллажах, в архивах, сундуках. В старом, облезлом шкафу в самом дальнем углу скриптория он обнаружил среди горы табличек и древних пергаментов несколько потрёпанных временем и изъеденных мышами писем Великого магистра Ордена тамплиеров, датированных 1226, 1228 и 1229 годами. Два куска тонкой телячьей кожи были долговыми расписками. Там шла речь о займах монастырю Энгельберг. Мерон сделал заключение, что аббатство в то время испытывало денежные затруднения, и настоятель обратился к тамплиерам.

В итоге святая обитель получила деньги в северной Италии в одном из командорств Ордена. Первая сумма составляла 1000 турских фунтов, вторая (конец 1228 года) значительно больше – 120 тысяч фунтов. Третье письмо отвечало на вопрос, зачем была нужна такая огромная сумма денег. Золото, привезённое в монастырь, через две недели выдали посланцам короля Фридриха. Помимо прочего, в куске пергамента со сломанными печатями магистрата Палермо (Мерон нашёл свиток в той же стопке пыльных бумаг) содержался запрос, написанный знакомым почерком короля Фридриха. В письме излагалась просьба к настоятелю аббатства Энгельберг найти в монастырских архивах сведения об иудейском племени нафталитов, о царе Израиля Давиде.

Жильбер с удивлением прочёл требование Штауфена прислать ему первые списки с Евангелий от Матвея и Иоанна.

«И что же значат эти очень большие по тем временам суммы? – Мерон оторвался от бумаг и задумчиво посмотрел в окно. - А это значит, что орден тамплиеров при посредничестве монастыря принимал участие в финансировании четвёртого крестового похода, которым командовал Фридрих», - размышлял Жильбер.

Он сделал пометку в своих записях.

«Зачем ему были нужны сведения о царе Давиде и нафталитах? - Зашелестели страницы, забегало в поиске перо. - А затем, что в иудейских книгах я уже встречал упоминание о копье царя Давида, как источнике силы, власти и могущества. Давид был прекрасным военным стратегом и тактиком, объединившим два царства – Иудею и Израиль. Никто не мог в то время противостоять его войскам и дипломатии. А нафталиты – ведь это одно из колен Израилевых. Они, похоже, владели какими-то тайными знаниями, о которых догадывался царь Давид и упоминание о которых искал Фридрих в книге «Зохар» и в «Суждение о рождённом» у Авраама Ибн Эзры.

«В свою очередь, эти факты с очевидностью свидетельствуют, что наконечник из гробницы Фридриха – ценная реликвия, своего рода талисман, путеводная нить в лабиринте восточной дипломатии, источник силы, которая помогла королю в крестовом походе почти без потерь отобрать у арабов Иерусалим и противостоять папским притязаниям на власть в самой Италии и центральной Европе. Мистика, конечно - но в её основе лежат конкретные великие деяния и успехи той или иной исторической личности. Может эта сталь быть копьём царя Давида? – Жильбер с усилием потёр виски, прогоняя усталость. – Конечно, может. Если бы у короля были наследники, стал бы он прятать копьё в пустой могиле? Но, увы, продолжателей рода и дела Бог ему не дал».

Мерон откинулся к стене и уставился в какую-то точку на балке перекрытия свода.

«Боже мой!» – Он вдруг вспомнил, что на письменном столе Карла VI видел стопку книг. На верхней, выполненной в виде деревянного ларца, инкрустированного серебром, готическим шрифтом выделялась надпись - «Синцериус Ренатус»[142] и далее «Теоретико-практическая теософия. Истинное и полное приготовление Философского Камня Братством Ордена Злато-Розового Креста».

«Уж не был ли Карл тайным мистиком и теософом, адептом зороастрийских учений о тайных знаниях и судьбоносных реликвиях?» - внезапная вспышка озарения положила конец изумлению Жильбера

«Вот она, мозаика. Всё сошлось. Камешек к камешку».

Учитывая одержимость Габсбурга в деле престолонаследия, копьё ему было нужно как гарантия, что трон императоров Священной римской империи займёт его дочь и что в будущем Марии-Терезии ничего не грозит. Ни поражение в войнах, ни претензии Испанских Габсбургов на австрийское наследство, ни продвижение Турции на восток с угрозой Вене.

«Срослись, соединились концы нитей. Клубок распущен - и вот она, истина. Я – всего лишь неудобный свидетель, который мог догадаться о предназначении копья, и который замешан в неблаговидной истории разграбления усыпальницы Фридриха».

Мерон опустил голову на руки и тихо рассмеялся. Монахи, сидящие неподалёку, подняли глаза от свитков и удивлённо переглянулись.

«Ну что же, загадка разгадана», - подумал Жильбер.

Только от этой мысли ему не стало легче. Не обращая внимания на удивление монахов, Жильбер продолжал рыться в пергаментных свитках. Что-то тревожило его, не давая поставить точку в своём расследовании.

«Откуда у Фридриха это копьё? Зачем через малоизвестный бенедиктинский монастырь в Альпах проезжали тамплиеры в 1307 году?»

Через три дня усердных поисков Мерон получил ответ и на этот вопрос. Ему удалось найти свидетельство о странном событии в книге регистрации паломников. Судя по еле заметной записи какого-то дотошного монаха на клочке ветхого пергамента, рыцари сопровождали обоз с какими-то ценностями. Текст реестра почти утрачен. А это значит, что он был приготовлен переписчиком для сохранения в новом архивном списке, а черновик по недосмотру не уничтожен. Мерон нашёл его, как закладку, в одной из книг.

Любопытна и пометка, тщательно скопированная Мероном: «…signum… decas equitis templum… vidulus grandis… aurum… directio Italia» (…отряд… десять рыцарей Тампля… большие ящики… камни… золото… в сторону Италии).

«Почему в Италию? Зачем и кому предназначалось золото? Может, это были те самые сокровища храмовников, которые не нашёл король Франции Филипп? Но почему в Италию? Быть может, в этой стране, в одном из многочисленных монастырей, обязанных, как и этот, помощи тамплиеров, спрятана казна Ордена?»

И тут Жильбер вспомнил, что самым первым банком в Европе, основанным в 1407 году (меньше, чем через сто лет после казни де Моле!), оказался банк Генуи.

«Вот оно значит, как!» - Жильбер даже вспотел от умственного перенапряжения и неожиданной догадки.

Может, и в Швейцарии, славящейся своими старейшими в Европе ссудными кассами, есть банки, восставшие из золота храмовников? Был ли конвой с сокровищами единственным?

«Какие хитрецы!» - Мерон не уставал удивляться уму тамплиеров. - Но всё равно остаются два вопроса. Откуда взялось у сицилийского короля копьё царя Давида, и где всё-таки копьё, пронзившее тело Иисуса Христа? Сохранилось ли оно - а если да, то кто владелец?»

«И ещё...» - Жильберу вдруг вспомнились последние странные строки в послании, зашифрованном Фридрихом и спрятанном на чердаке дворца в Палермо:

«Ты станешь вдруг одним из тех,

кто правит.

Посеешь зло. Но твой успех

бесславен.

И злато скатертью столов -

в пол страхом.

И сталь в руке убьёт любовь

под прахом.

Подумай, отойдя на шаг,

а верно ль?

…Мой дом, хрустальный саркофаг –

Inferno».

В торопливом возбуждении и в горячке тех дней он не обратил внимания на финальную часть стихотворения.

«Что значит inferno?»

Сколько ни напрягал свою память Жильбер, сколько ни искал толкование этого слова в различных книгах - ему так и не удалось расшифровать его.

«Что связывало слово «любовь» со словом «инферно»? Ведь в том маленьком стихотворении каждой строке придан особый смысл, но именно последние фразы остались для меня загадкой... Может быть, попросить настоятеля монастыря отца Герарда помочь разобраться с этим словом? Аббат, наверное, за свою долгую жизнь прочёл в этой библиотеке даже то, что нельзя уже разобрать в изъеденных мышами и временем книгах», - Жильбер обвёл глазами шкафы и полки, забитые до отказа.

- Инферно, инферно! - Он по памяти, тщательно выводя каждую букву, записал это слово на клочке бумаги, собрал свою сумку с записями и отправился искать настоятеля.

Весна прессовала своими тёплыми ладошками подсыхающие проплешины и сырые тропинки, уходящие от монастыря в разные стороны. Кое-где в самых высоких местах на дорогах уже образовалась пыль, а первая трава на обочинах приобрела лёгкую желтизну и жаждала дождей. Ветки деревьев только-только стряхнули на землю кожуру почек и высыпали редкими мохнатыми зелёными беззащитными гребешками на коричневых, налитых живительным соком стволах. И только вечнозелёные ели охотно наслаждались всё ещё холодными порывами ветра со стороны недалёких гор.

Горячее солнце давно разорвало ленточку полудня и зависло чуть левее зенита, указывая время.

«Дон, дон!» Колокол аббатства подтвердил догадку монастырских водяных часов. Два часа.

Мерон нагнулся и понюхал пушистый комочек на кусте шиповника. Перволист пах свежестью и близким летом.

Отец Герард стоял на хозяйственном дворе монастыря рядом с келарем и монахом, приставленным к конюшне обители. Конюх, поднимая по очереди ноги крупному вороному коню, показывал пальцем на подковы. Горячась, он втолковывал что-то келарю. Тот не соглашался, стоял на своём и отрицательно мотал головой. Наконец настоятель мягко, но настойчиво оборвал их спор и отдал распоряжения келарю. Келарь молча поклонился и ушёл.

Мерон дождался, пока аббат повернулся в его сторону, подошёл и тихо поздоровался с монахами.

- Отец Герард, мне нужно поговорить с Вами.

Настоятель внимательно посмотрел на сильно похудевшее лицо Жильбера и, немного помедлив, кивнул головой.

Пройдя вдоль стен монастыря по дорожке, выложенной битым камнем к цветущему розовыми лепестками яблоневому саду, они присели на лавку под раскидистым, с обрезанными ветками, старым деревом.

- Что-то случилось или у тебя есть нужда во мне? - Настоятель положил свою сухую ладонь на плечо Мерону.

- Вы проницательны, отец Герард, - Жильбер поднял глаза и с благодарностью взглянул на аббата. - Не могу сказать, что произошло нечто необычное или мне чего-то не хватает, только... - Мерон замялся, не зная, как начать разговор, ради которого он просил о встрече.

Аббат, заметив нерешительность жаждущего совета, подбодрил его:

- Говори. Не смущайся поставить меня в неловкое положение. Я знаю, что в своих поисках ты достиг успеха и определённой степени просветления разума. Да вот вижу - душа у тебя не на месте. Что-то беспокоит тебя, что-то удерживает в этих стенах. Или вкус истины оказался неожиданно горьким? – монах обвёл глазами ограду монастыря.

Мерон, не говоря ни слова, достал обрывок бумаги и протянул настоятелю.

- «INFERNO», - прочитал вслух аббат и перекрестился. - Ты хочешь узнать, что это?

Мерон кивнул.

- Я не задам тебе больше ни одного вопроса, но… Ты нашёл нечто, пугающее меня.

Настоятель ещё раз сотворил перед грудью распятие.

- На самом деле - с этим словом всё просто. Сложнее то, что стоит за ним. - Отец Герард отдал кусочек бумаги Мерону и продолжал. - Это слово на языке англосаксов означает «Ад».

Мерон вздрогнул и побледнел.

- Ты по-прежнему не хочешь исповедаться?

Жильбер подумал немного.

- Наверное, пора это сделать, но я могу рассказать вам только о своих грехах. Чужие – забота Господа.

Аббат понимающе кивнул. В глазах его не было ни любопытства, ни равнодушия. Там горел огонь веры и желание помочь заблудшей душе.

***

После исповеди они долго сидели молча по разные стороны перегородки, разделяющей пространство исповедальни. Казалось бы, очищающее молчание должно снизойти на землю лёгким светлым облаком, свободным от груза грехов и тяжести раскаяния, от бремени дел и грязной шелухи мыслей.

Но всё было наоборот. Молчание сгущаясь, нависло у них над головой неразрешимыми сомнениями.

Наконец аббат вздохнул и приоткрыл решётчатое окошко в перегородке.

- Ты напомнил мне о заблуждениях Абелара[143], многократно осуждённого католической церковью за ересь. Но - да простит меня Господь! - он был прав, когда говорил, что Бог дал человеку силы для достижения благих целей, следовательно, он дал рабам своим ум, дабы удержать в разумных пределах игру воображения и направлять к истинной вере. Вера, как считал этот богослов, зиждется непоколебимо только на убеждении, достигнутом путём свободного мышления; а потому вера, приобретённая без содействия умственной силы и принятая без самодеятельной проверки, недостойна свободной личности. А ещё он утверждал, что единственными источниками истины являются диалектика и Священное писание. По его мнению, даже апостолы и отцы церкви могли заблуждаться, и что любая официальная догма церкви, не основанная на Библии, в принципе могла быть ложной.

Настоятель перевёл дух и продолжал:

- В своих поисках истины ты заставил меня вспомнить и о монахе Мартине Лютере[144], об одном из принципов его учения в спасение через благодать. Он не противопоставлял мирское духовному и говорил, что и в мирской жизни осуществляется благодать Бога. Вот его слова: «Бог предназначает человека к определённому виду труда посредством вложенного таланта или способности, а долг человека - прилежно трудиться, исполняя свое призвание. Причем в глазах Бога нет труда благородного или презренного». Труды монахов и священников, какими бы тяжкими и святыми они ни были, ни на йоту не отличаются в глазах Бога от трудов крестьянина в поле или кузнеца у горна, или ищущего правду в скрипториях аббатств.

Монах вышел из исповедальни, вывел за руку Мерона в придел церкви и, положив ему руку на склонённую голову, тихо сказал:

- Господь отпускает тебе грех осквернения могилы, легкомысленной кражи и прикосновения к странной, полной святости и притяжений невиданных сил реликвии. Ты, по моему разумению, очень близок к какой-то пугающей меня истине. Но кое-что подсказывает мне… Ты далёк от смирения и готовности принять эти откровения, и это расстояние не даёт покоя ни сердцу твоему, ни разуму.

- Что ещё сказать тебе? - Аббат, не опуская глаз, смотрел в упор на Жильбера. - Есть путь сомнений, и есть путь самоуверенной гордыни. Есть тропа веры и дорога поиска, – монах запнулся, как бы подбирая слова.

- Я не говорю: «Выбери смирение». Я не говорю: «Успокой свою душу и разум в молитвах». Я не говорю: «Оставь в покое истину и умерших, не тревожь прикосновением суеты подлинные реликвии и святость». Я не говорю этого, ибо ты – молод и горяч. Ибо, кто свят, а кто нет - решает Господь. Какие материи или, сиречь – вещи, есть реликвии, в чём их божественная мощь - тоже дело Господа. Я не говорю тебе: «Сила - в вере». Мол, верь - и снизойдёт в твоё сердце откровение, - голос отца Герарда на мгновение прервался. На его лице блуждала печальная улыбка. - Ибо силой является также и знание, ибо знание предполагает поиск и путь, а путь сопоставим ценностью с верой и открывает новые грани божественного и магического в задуманном и исполненном Иисусом Христом.

Голос настоятеля понемногу стал крепнуть, повышаясь в тоне.

- Я скажу тебе «Выбери путь». Если поток сомнений подмывает твою веру, не утоляет жажду истины, сжигает тебя изнутри - то это от Господа. Значит, ты избран Иисусом открыть нечто, приуготованное им. Ты – перст, указующий к обретению человецами неизвестной им доселе дороги. Ты - первопроходец, ты - подготовлен другими, блуждавшими в прошлом и не нашедшими будущего.

- Иди, сын мой, - аббат обвёл глазами часовню и понизил голос, понемногу обретая спокойствие. - Давно уже никто не нарушал моего духовного равновесия. А вот тебе, мой мальчик, удалось, - монах смущённо улыбнулся. - Я дам тебе письмо к аббату Турского монастыря отцу Флориану.

Увидев удивлённые глаза Мерона, монах покачал головой:

- Нет, я не гоню тебя. Но, возможно, там ты найдёшь то, что ищешь… - после непродолжительной паузы исповедник продолжал:

- Твой путь лежит в местечко Marmoutier. Это во Франции. Монастырь знаменит своим древнейшим скрипторием. Библиотеку начинал собирать ещё первый аббат братства – Святой Отец Мартин. Наибольшей славой обитель пользовалась в эпоху Карла Великого. Там переписывалось в год столько старых свитков, сколько нельзя было найти тогда во всей Европе. Летописный

свод монастыря начат ещё в VII веке. Многие монахи, отправляясь с крестоносными армиями в Иудею и Палестину, в Месопотамию и Персию, в Грецию и Египет, возвращались с древними папирусами, языческими глиняными табличками. И всё это богатство человеческой мысли переводилось на латынь именно там. Не зря мудрости монастыря искали Капетинги, Валуа и Бурбоны. Не зря мантия аббата Мартина является святыней франкских королей.

Настоятель прервал свою речь, собираясь с мыслями, и закончил исповедь:

- Когда аббат Турской обители прочитает моё письмо и, не дай Бог, откажет тебе - напомни ему, что Святой Мартин отдал в лютую стужу свой плащ нищему, сам оставшись голым. Ступай, сын мой, и пусть хранит тебя Господь наш Иисус Христос.

***

Отец Флориан оказался толстым, маленького роста монахом. Лёгкая ироническая улыбка не покидала его пухлых губ даже во время молитвы. Грубая, домотканая чёрная одежда странным образом преображала его открытое розовощёкое лицо с живыми голубыми глазами. Сутана делала монаха похожим на добродушного маленького гнома. Но в его взгляде Мерон заметил ум, твёрдость характера, властность и волю.

Не вскрывая письма отца Герарда, он с участием расспрашивал Жильбера о трудностях и опасностях дороги, о погоде в Швейцарии, о здоровье настоятеля отца Герарда. Отметив здоровый румянец на щеках Мерона, аббат обратил внимание на потрёпанную крестьянскую одежду, сильную линию плеч и выпуклые мышцы рук, распирающих ткань блузы.

- Вы ведь бывший военный, сын мой, - проницательно заметил он. - Монастырская жизнь на свежем горном воздухе пошла Вам на пользу.

- А вот отец Герард говорил, что я сильно похудел.

- Его наблюдения подтверждают истину, что суровая монастырская жизнь идёт людям на пользу. В вас нет ни капли лишней плоти.

- Нет-нет, - аббат поторопился прервать Мерона, заметив в госте желание заговорить о делах. - О суетном – не сейчас. Сегодня вам нужно отдохнуть, а завтра, когда я прочитаю это письмо, - он коснулся пальцами пакета с восковой печатью отца Герарда, - мы поговорим о цели Вашего прихода в нашу отмеченную покровительством Господа обитель. Отдохните, сын мой, отдохните. Несмотря на Ваш цветущий вид, во взгляде вашем я вижу беспокойство и усталость.

Аббат позвонил в колокольчик и попросил молодого монаха, ожидающего за дверью, проводить гостя в одну из келий. Проходя коридорами и лестницами, Мерон жадно заглядывал в каждое помещение, разыскивая глазами полки с книгами. Ему мерещился за каждой открытой дверью знаменитый скрипторий монастыря.

Как ни хотелось Мерону немедленно приступить к поискам, прерванным долгой дорогой, беспокойными короткими ночами в грязных постоялых дворах, он, едва коснувшись спиной чистой постели, быстро уснул.

Его разбудила птичья перепалка за окном. С высокого дерева две любопытные синицы заглядывали в келью. Они никак не могли решить, кому первой проникнуть внутрь и попробовать на вкус кусок хлеба. Ароматная свежеиспечённая булка, прикрытая чистой тряпицей, лежала на столе, источая тонкий запах хорошо пропечённого теста. Рядом стояла плошка с парным молоком. Когда и кто всё это принёс в келью - Мерон не слышал.

Собравшись с мыслями, он торопливо сунул руку под тюфяк и нащупал холщовую сумку. Все бумаги были на месте.

Жильбер встал, быстро умылся чистой холодной водой из кувшина, вылил грязную воду из глубокой напольной чаши за окно, съел хлеб, выпил молоко и покормил синиц. Затем подошёл к двери, но та оказалась закрытой снаружи на ключ. Мерон постучал, подождал немного, постучал громче кулаком. За дверью было тихо. Мерон пожал плечами, сел на тюфяк и стал ждать. Часы аббатства пробили восемь раз. Минут через десять послышались шаги, в замочной скважине провернулся ключ, и на пороге показался юный послушник.

- Настоятель ждёт тебя, - монашек отступил в коридор и поманил Мерона за собой.

Аббат поднялся навстречу гостю. В руках он держал тот самый, уже распечатанный пакет с рекомендательным письмом.

- Я решил не отказывать просьбе отца Герарда. Разве не долг монастырей открывать ищущим знаний двери кладовых мудрости и ларцы с тайнами мира? Разве не служение - указать пилигриму путеводную звезду на тропах, ведущих к истинам? Вынужден с горечью признать, что Вы, сын мой – первый мирянин за десять последних лет, жаждущий припасть к источнику, скрытому в этих стенах. Бесконечные войны за обретение власти над материальным, грабежи и насилие над утратившими надежду отвратили сердца с пути познания, перекрыли кровотоки поиска и жажды. Какова бы ни была цель ваших исследований - а я уверен, что она подкреплена благочестивыми намерениями - я открою вам архиварий. Достопочтимым отцом Герардом Вам даны самые лучшие рекомендации. Мне этого достаточно, – аббат разгладил ладонью письмо, слегка помятое после долгой дороги.

- Смотритель библиотеки уже получил все распоряжения, - Отец Флориан ободряюще улыбнулся Мерону и отпустил его движением руки.

Жильбер молча поклонился и последовал за монастырским служкой.

Такого богатства свидетельств эпохи становления христианства, данных о работе трибуналий и квесторий инквизиции, такого сокровища собраний ранневизантийских рукописей и свитков, списанных с эллинских и иудейских папирусов, Мерон не видел с самого детства, да и не увидит, наверное, никогда и нигде.

Он изучал списки из отчётов по обвинению катаров и тамплиеров в ереси, копии прокламаций и булл Святого престола по делу Николая Коперника[145], указы пап по обвинению в богохульстве и самоуправстве короля Сицилии Фридриха II.

- Ага, вот это уже интересно, - Мерон стал сопоставлять даты прокламаций Ватикана и Амьена с вехами военных и дипломатических предприятий сицилийского короля. - За что так папы не любили Штауфена? - Жильбер принялся бегло просматривать пергаменты.

Он взял в руки очередной жёлтый лист. Это была написанная от руки листовка самого Фридриха (наверное, как контрвыпад против Святого престола), где критиковался - подумать только! - сам Наместник Бога на земле. Мерон стал внимательно читать.

«…Вы ссылаетесь на древних, вы ссылаетесь на мудрость Гераклита Эфесского, который в ряду великих изречений, таких как «Всё течёт, всё изменяется», по моему мнению, сотворил ложные истины, не совместимые с христианством, а совместимые с вашим revisio учений Иисуса Христа. Что рёк Иисус? - «…Не убий… подставь левую щеку, если ударили по правой…» А что говорил Гераклит, этот еретик, объяснивший вам предвозвестие и первопричинность Логоса? Блуждая в лабиринтах сарказма, заблуждений и неразумного озлобления, он писал: «Война — отец всех, царь всех. Одних она объявляет богами, других — людьми, одних творит рабами, других — свободными…»

Мерон торопливо стал заносить выдержки из документа на бумагу, делая ошибки, зачёркивая и тут же исправляя слова.

«…Это и есть ваша veritas[146] и суть, ваше praeceptum[147], заблуждения и побуждения к действию. Вы – посылающие христиан в крестовые походы убивать других христиан, не признающих ваших ошибок. Ваши легаты – посылающие с Вашего благословения резать иудеев и мусульман, также верующих вместе с нами в пророка Адама, Иисуса, Мухаммеда - этого последнего из подвижников, спасших нас от многобожия и идолопоклонства. Это вы – еретики и безбожники, поклоняющиеся тельцу наживы, украшающие ваши церкви золотом, снятым со святилищ Иерусалима и Константинополя… Это вы торгуете индульгенциями и фальшивыми слёзами Иисуса…»

Исписанные Мероном страницы вырастали во внушительную стопку.

«…Это вас нужно гнать из церквей и соборов, как гнал Иисус лавочников из Иерусалимского храма…»

Озадаченный, Жильбер прислонился спиной к выбеленной стене скриптория.

«И эти строки выносил на всеобщее обозрение Фридрих, участник крестовых походов и командующий христианскими армиями на Святой земле? Не может быть! Нужно посмотреть дату. Месяц август 1246 года. Это писано за четыре года до смерти короля. Что произошло с сицилийским монархом и императором Священной Римской империи? Какие причины так изменили сознание честолюбивого воина и рыцаря? Уж не учение альбигойцев тому виной?»

А может, здесь причина в другом? В переосмыслении самим королём Святого Писания, в понимании тщеты добрых намерений, несовместимых с негодными средствами, злом и насилием, как инструментами достижения целей? Ведь все его действия в последние годы жизни направлены на освобождение всей Италии из-под власти пап, на объединение итальянских провинций в единое мощное государство, на закладку фундамента дворцам просвещения, коими являлись университеты. Не зря церковь считала его безумцем, еретиком, одержимым дьяволом.

«Теперь я понимаю, за что он был отлучён от церкви. И за меньшее сжигали. Но только - не в этом случае. Руки были коротки». – Мерон уставился в переписываемый текст.

«Тогда что получается? В той последней строке стихотворения король был прав. Жизнь, где вера в Бога вошла в противоречие с реалиями духовной и светской жизни, далёкими от учения Иисуса… Жизнь, где устремления подвижника натолкнулись на непонимание людьми целей его реформ. Такая жизнь, осложнённая безысходностью, чувством бессилия и невозможностью изменить положение вещей была для него адом».

Вдруг Мерона осенила робкая, но встраиваемая в логическую цепочку рассуждений мысль.

«А не в том ли причина непротивления тамплиеров арестам и пыткам в королевских судах, что они осознали всю разрушительность военного противостояния Ордена с королём Франции и Святым престолом? Для Европы это было бы катастрофой. Обладавшие мощной рыцарской армией, огромным штатом осведомителей и шпионов монахи могли бы поставить любого короля на место. Но… подставили другую щёку ради высшей цели. Какой? И что всё-таки искал Филипп Красивый при обыске Тампля? Деньги были для него не главным. Господи, опять я блуждаю в лабиринте домыслов и тайн…»

***

Обычное утро для монастыря. Пропели тонко петухи в недалёкой деревне. Рассвет заблудился в облаках, напитался влагой и пролился лёгким дождём. Голос звонницы призвал монахов к утренней молитве и затих. Из пекарни аббатства запахло свежеиспечённым хлебом. Восстало и прошло время утренней трапезы.

Но Мерон никак не мог проснуться. Эту ночь он запомнит, как тяжёлое забытьё, сквозь которое он слышал осторожные шаги, тихий шёпот, шелест ряс. Он знал, что ему нужно встать и открыть глаза. Только все попытки подняться были напрасны.

Наконец кто-то сильно потряс его за плечо, и Мерон с трудом разлепил веки. Это оказался монах, пришедший забрать посуду после завтрака. Удивлённо переводя взгляд с нетронутой кружки молока на кусок хлеба, ополовиненный птицами, и увидев, что спящий открыл глаза, монах перестал тормошить Жильбера. Сильный выдох облегчения из могучих лёгких заставил тонкую занавеску на окне пошевелиться.

- Ох! Слава Иисусу, ты жив! – Монах повеселел, заулыбался и принялся укорять Мерона:

- Ах, как постыдно чрезмерное питие вина. Остерегись, брат Жиль. Монастырское – оно крепче любого мирского. Только разбирает не сразу, - сильная рука парня хлопнула Мерона по плечу. – Вставай! В скриптории уже спрашивали о тебе.

Жильбер с трудом сел на постели, чувствуя тошноту и головную боль.

«Странно, ведь я вчера вина и в рот не брал».

За ужином монахи причащались, а он пил только яблочный сок, принесённый для тех, кто постился, наложив на себя обет воздержания.

Сухая горечь во рту не давала разуму сосредоточиться на делах насущных. Внезапно на дне желудка зашевелился горячий ком, который, увеличиваясь в размерах, подкатил к горлу и попросился наружу. Рвота густым фонтаном выплеснулась на пол. А ведь Мерон не только не пил спиртного, но и съел за ужином всего лишь овсяный суп.

«Похоже на яд, - подумал вдруг Жильбер, - или… на сонное зелье».

Он взял кувшин воды, приготовленный для умывания, и выпил содержимое до дна.

Спустя пару минут тошнота вновь подкатила к горлу. Выворачиваемый наизнанку, Жильбер схватил медный labrum. Через мгновение всё содержимое желудка оказалось в тазу.

Ещё через пару минут к Мерону возвратилась способность думать. Он вспомнил свой мучительный сон, шорохи в келье и бросился к постели. Подняв тюфяк, проверил содержимое сумки. Всё вроде в привычном порядке лежало на месте. Только чередование бумаг в стопках было несколько иным.

«Кто-то просматривал мои записи. Из праздного любопытства? Не может быть. Тогда бы они не рисковали и не подливали снотворное в сок или суп. Значит, кому-то стало не всё равно, что я делаю в библиотеке монастыря, что ищу и что переписываю из пергаментов в свои бумаги».

К Жильберу постепенно возвращалась обычное состояние духа.

Прошёл почти месяц, как он постучал в ворота Турского аббатства. За это время всё, что касалось времён тамплиеров и крестовых походов, было просмотрено Мероном и систематизировано. Работа с более древними манускриптами поглощала странника целиком. У него едва оставалось три-четыре часа в сутки на сон. Толстые, украшенные рисунками страницы, более поздние копии с ветхих папирусных свитков и восковых табличек, переводы на латынь иудейских, персидских, арабских текстов, мистические проповеди зороастрийцев, сохранившиеся заклинания волхвов и друидов, любая мелочь, в которой упоминались копья, мечи, щиты и посохи, обладавшие, по мнению древних авторов, сверхъестественной силой - всё это было выписано Жильбером и разложено в только ему известном порядке. Поиски увели Мерона в такие глубины забытых, невостребованных знаний, что ему стало жалко европейских лекарей, алхимиков, теологов, изучателей материального мира. Порой они заново придумывали то, что давно было известно в период великих царств и империй. Жалкие инструментарии средневековых учёных в освобождённом от тумана заблуждений воображении Мерона представлялись ему ветхими самодельными подпорками, костылями для окостеневшего в предрассудках разума горе-исследователей. Все сведения из мира древних носили глубокие следы духовных и мистических исканий, основанных на вскрытии взаимосвязей между материальным и метафизическим. Жильбер узнал о древнегреческих мистериях, о философском экстазе платоников, об индусах, владеющих методами входа и выхода из бесконечной цепи перерождений при достижении абсолюта прозрения. Он читал и восторгался методом погружения в себя буддистов, способами интуитивного познания эпикурийцев, удивлялся духовному росту и самосовершенствованию мусульманских суфистов, достигавших полного освобождения от куфра[148] на пути к гайба[149].

И вот кому-то не понравилось рвение чужака в изучении мудрости древних.

Жильбер стал рыться в памяти, выстраивая перед мысленным взором галерею монашеских лиц.

«Нет. Настоятель радушен и ровен. У него - открытое лицо, бесхитростное и добродушное. Остальные… впрочем, в них нет ничего подозрительного. Но кто-то из них всё-таки подсыпал в пищу снотворное. Надо бы присмотреться к монахам, работающим на кухне».

Мерон не хотел поднимать шум и жаловаться аббату, но с этой минуты решил есть только свежеиспечённый хлеб и пить только воду, взятую им самим из монастырского колодца.

Он позавтракал остатками ржаной краюхи, не съеденной птицами, и, чувствуя слабость в ногах, поплёлся в библиотеку. До самого вечера Жильбер ощущал тошноту и головокружение. Доза снотворного оказалась слишком велика даже для организма, закалённого военным прошлым и недавними скитаниями по закоулкам Европы.

Мерон стал осторожнее. Он перестал принимать пищу в келье, ел вместе с монахами в трапезной, сам резал хлеб, выставленный на общий стол. Он взял в привычку ходить трижды в день за водой к колодцу и пил из ковша, привязанного к кленовой бадье. Все свои записи он теперь носил с собой.

Прошла неделя. Жильбер постепенно освобождался от подозрительности и всё чаще задерживался в книгохранилище до поздней вечерней молитвы. С первым ударом колокола, призывавшим монахов в церковь, он ставил на место книги и свитки. За ним последним монахи закрывали дверь скриптория.

Был тихий вечер в один из дней, когда зима задержалась где-то по дороге с севера на юг, а осень, пользуясь случаем, напитала теплом давно убранные поля и потерявшие листву сады. Яблони, обманутые временем, вдруг неожиданно зацвели и выпустили редкие маленькие листья. Мерон, спрятав в складках лёгкого монашеского плаща свою сумку, вышел из книгохранилища.

Он решил немного подышать свежим воздухом перед сном. Его лёгкие, пропитавшиеся пыльным воздухом скриптория, делали один глубокий вдох за другим. Жильбер побрёл на задний двор монастыря и сел под окнами келий. Согретые солнцем камни отдавали своё тепло усталым мышцам спины. Бывший офицер с некоторых пор ощущал ломоту в суставах от неподвижных поз, привычных только переписчикам-монахам. Он пристроился поплотней к стене и расслабился, глядя на небо.

Быстро темнело. Луны ещё не было, но высоко в небе одна за другой уже зажигались звёзды. Из конюшни напротив доносились редкий топот копыт и тихий хруст овса на зубах лошадей. Ещё немного - и темнота заполнила углы и ниши двора.

Внезапно Мерон почувствовал опасность. Он услышал, как в тени навесов для сена прошелестели шаги. Как будто кто-то осторожно крался вдоль ограды, время от времени замирая и сдерживая дыхание.

«Может быть, мне показалось?» - Жильбер напрасно напрягал зрение и слух, пытаясь определить, откуда шли странные в эту пору звуки.

Неожиданно в воздухе раздался свист, и в деревянную балку, скрепляющую каменную кладку стены, совсем рядом, буквально над головой Мерона со звоном вошёл нож. Жильбер бросился на землю, чувствуя, как испуганно колотится сердце. Медленно, плотно прижимаясь к земле, стараясь не шуметь, он отполз за угол и притаился. В проёме ворот конюшни мелькнула тень. Прозвучал торопливый топот ног. Скрипнула дверь, ведущая к кельям.

Первую, пожалуй, самую неудачную из пришедших на ум, мысль о преследовании неизвестного Мерон сразу же отбросил. Он плохо знал многочисленные переходы и помещения монастыря. В некоторых он ещё ни разу не был. Только недавно один из монахов ему рассказал, что из келий есть подземный ход в крипту[150] аббатства, а оттуда можно было попасть и в храм, и к кладовым, и на лестницу, ведущую на колокольню. Чем заканчиваются лабиринты и куда ведут ещё, монах понятия не имел.

Затаив дыхание, не шевелясь, Жильбер ждал. Быть может, неизвестных было двое, и второй притаился в засаде? Метнувший нож не услышал предсмертного стона Мерона, а лишь звук от удара стали, вошедшей в дерево. Быть может, напарник нападавшего ждёт ошибки жертвы? Воображение Жильбера рисовало ему человека в чёрном плаще. Вон он стоит у стены и ловит сейчас каждый шорох, чтобы закончить дело.

Но было тихо. Ничто не прерывало лёгкого шума ветра в траве и вздохов лошадей в конюшне. Мерон осторожно встал и, стараясь ступать на носки, подошёл к месту, где сидел раньше. Тусклый блеск стали выдал тёмную поверхность балки и торчащий в ней нож. Жильбер взялся за ручку и с трудом вытащил клинок из дерева.

Спрятав лезвие в складках плаща, стараясь держаться в тени стен, он обошёл кельи со стороны капеллы. Там подходила к концу служба, доносились пение и речитатив молитв. Мерон протиснулся в полуоткрытые двери и прислонился к колонне.

Через несколько минут вечерняя месса закончилась возгласами «Амен!». Жильбер смешался с толпой монахов и вместе с ними пошёл в дормиторий[151].

В своей келье он сунул нож под тюфяк и, не снимая плаща, лёг на постель.

«Кому-то мешает моё любопытство. Судя по всему, в своих поисках я подошёл слишком близко к некой границе, за которую мне не советуют переходить». - Этот безрадостный вывод заставил Мерона внутренне содрогнуться. Бросок ножа был сделан опытной рукой и, если его хотели убить, этот человек вряд ли промахнулся. Но в следующий раз всё может кончиться гораздо хуже, даже если не думать о фатальном исходе.

«Исход! Вот к чему подталкивают чужака. Ну что же, пора уходить из обители». - Жильбер перевернулся на бок и подпёр кулаком давно не бритую щёку. Для завершения работы ему не хватает всего пары дней. В длинном перечне рукописных сокровищ архива он обнаружил несколько свитков и писем, которые могли дать ответы на самые главные вопросы. Мерон вскочил и вытащил на свет божий свою суму.

«Пара дней, не больше. И не нужно отвлекаться на интересные, но совершенно не нужные мне tabellis[152]. Но как не записать вот это?» – Мерон заглянул в свои бумаги.

Вчера ему на глаза попались два пергамента. Первый вызвал у него двоякое странное чувство. Это была копия письма - очевидно, часть переписки, с датой 1388 год, отправленного архиепископу Неаполя. В нём содержалась подробная инструкция, как сделать некий маленький фокус «…для явления народу тайны вскипания крови великомучеников Церкви святой…»

Жильбер с удивлением узнал, что раствор так называемой крови можно получить из… «…вот вам, пастыри благословенного епископата Неапольского, молотая мелко, выпаренная на белом огне горна ferratus metallicus[153], сиречь sandyx[154], замешанная с маслом оливы, и божьим промыслом ставшая подобием загустевшей пролитой крови Великомучеников, а хотя бы и самого San Gennaro. Для явления чуда разжижения и закипания удерживайте в закрытом стеклянном phiola[155] без доступа воздуха и поворачивайте, вращая по оси. Волею Господа нашего, молитвами паствы и вашим терпением по истечении положенного срока Soliditas[156] перейдёт в Liquiditas[157] …и явится миру чудо возмущения крови пузырями пред глаз верующих…».

Ещё тогда, в библиотеке, Мерон испуганно поднял глаза от пергамента, оглянулся, прикрыл текст руками и спросил ближайшего монаха-служителя скриптория:

- А зачем вы храните старые черновики и ненужные уже списки бумаг?

Монах поднял взгляд, затуманенный усердием и усталостью копирования, пожевал губами и ответил:

- Того не ведаю, но таков заведённый порядок и свод, - потом подумал немного и вопрошающе добавил: - А если при переписке набело, тщанием дьявола, будет допущена ошибка? – поймав взглядом понимающий кивок головы Мерона, монах со вздохом снова взялся за перо.

Но Мерон не отставал в расспросах и заставил его опять поднять голову:

- А кто такой San Gennaro?

Монах, обрадованный вынужденным перерывом в работе, стал охотно объяснять.

- Прости, Господи, невежество странноприимного... Хотя - откуда тебе знать… Это самый почитаемый святой города Неаполя, священномученик Януарий. Он известен своими чудесами, главное из которых - оживление собственной крови, собранной верующими на месте усекновения его главы судиями мерзкого богоборца Диоклетиана. Это только ты не знаешь, но он много раз спасал и предостерегал Неаполь от козней врагов и схождения огненной лавы из логова дьявола, называемого Везувием. – Переписчик испуганно перекрестился и сплюнул через левое плечо. - Скажу больше: он самый богатый святой богом хранимой Италии, - монах, увлёкшись, стал перечислять:

- Усекновенной главе его подарен серебряный бюст-реликварий, увенчанный митрой с 3328 диамантами, 198 изумрудами и 168 рубинами.

- Ампулы с кровью его сокрыты от праздных взоров любопытных в нише с двумя серебряными дверями, подаренными самим Карлом II Габсбургом Испанским.

- Там, в сокровищнице у него, много чего есть из золота, греховной красоты самоцветов и серебра. - Монашек спохватился, поймал себя на излишней болтливости и замолчал.

Мерон оставил в покое монаха и положил подбородок на собранные вместе ладони.

«Что слава королей? Она преходяща. Тает, как снег по весне. Иное дело житие святых. Хотя без рукотворных чудес - кто бы их помнил и почитал?» - думал он.

Жильбер только сейчас понял то самое душевное состояние короля Фридриха, его смятение, раздвоенность вопросами веры, которые привели к противостоянию со Святым престолом.

- О, Господи!.. Иисус, отец наш небесный, прости мне грехи мои, как я прощаю должникам своим, не введи меня во искушение, но избавь от лукавства недостойных слуг твоих. - Мерон широко перекрестился.

Он помнил, что вечером положил тот самый странный пергамент с инструкциями в кожаный cooperculum[158] скриптория.

«А вот где второй, взятый до утра, чтобы прочесть без лишних глаз?» - вспоминая, Жильбер аккуратно перебрал свои бумаги.

- Боже мой, да вот же он. – Мерон по рассеянности или от усталости сунул его вместе со своими записями на самое дно сумки.

Он зажёг свечу и развернул свиток.

Это была копия свидетельства миссии посредничества Турского монастыря в сделке, совершённой между некой Маргаритой де Шарни и Людвигом I Савойским. Текст гласил: «…Я, аббат монастыря Священномученика богом избранного Мартина Турского отец Иоанн, в присутствии… рыцарей графа Женевского Людовика и князя Пьемонта Амадея, представляющих своим благородным усердием герцога Людовика Савойского[159]… свидетельствую именем благочестивого Святого Мартина, что дочерью рыцаря Жоффруа де Шарни из Лирее Маргарет де Шарни де Пуатье передана под благословенную опёку и содержание герцогов Савойи Плащаница Иерусалимская и Константинопольская, освящённая кровью и мученическим ликом Господа нашего Иисуса Христа…»

Поражённый содержанием свитка, Жильбер чуть не выронил его из рук. Немного успокоив нервы, он продолжал чтение:

«…также своей подписью и знаком монастырским свидетельствую печать с гербом его милости герцога Савойского и печать рыцаря Жоффруа де Шарни, дочь которого Маргарет обрела в моём присутствии от посланников герцога за тщание, святое усердие и богоугодный оберег Плащаницы[160] тысячу золотых флоринов[161] и замок Варамбон в свою и своих наследников вечную собственность… Милостью Господа нашего, а также с благословения и покровительства pontifex Romanus[162] Николая V, верховного первосвященника Вселенской Церкви, нарекаю избранных рыцарей защитниками веры и объявляю хранителем вновь явленной миру святейшей реликвии …его светлость герцога Ludovico I di Savoia, да пребудет с ним воля и слава Господня…

…Писано в Женеве, 22 дня марта месяца 1453 года…».

Мерон не заметил, как стал разговаривать сам с собой.

- Так-так-так… Знакомое имя. Жоффруа де Шарни. Сожжённый вместе с Жаком де Моле тамплиер и командор Нормандии. А это, очевидно - его потомок, избежавший гонений на рыцарей ордена. А как иначе можно объяснить совпадение имён и счастливое обретение плащаницы после стольких лет её забвения? Ведь она, судя по всему, вместе с другими реликвиями тамплиеров исчезла без следа. И вот на тебе - чудесным образом объявилась снова. Кто такой этот де Шарни - понятно, а вот откуда он взялся? Где осели забытые потомки храмовников и беглых шевалье? Здесь упоминается Лирей. По-моему - это городок недалеко от Парижа на границе с Нормандией. Почти у стен Лувра, под боком у королей Франции. Ну-ка, посмотрим на печати… Как интересно! Печать герцога Савойи: на чёрном поле, судя по цвету оттиска, выгравирован серебряный крест. А вот печать де Шарни не разберу. Слишком мелко. – Мерон облокотился о стол, пытаясь рассмотреть затёртый герб. - Нужно будет завтра в библиотеке найти геральдический свод Франции.

Была уже глубокая ночь. В открытое окно задувал свежий холодный ветер с близких полей. Пахло опавшими листьями и зеленью трав, обманутых теплом. Усталость и пережитые волнения клонили голову Жильбера к столу. Он задремал, положив горячий лоб на нервно подрагивающие руки.

Под утро монах-привратник вышел из кельи для облегчения переполненного мочевого пузыря. Он обвёл глазами стены аббатства, подсвеченные взошедшей Луной, купол капеллы, шпиль колокольни, пологую крышу конюшен и дормитория. На тёмном фоне странноприимных помещений светилось единственное окно. Монах неодобрительно покачал головой.

- Опять забыли погасить свечу.

***

Жильбер со вкусом жевал свежий, пахнущий пропечённой корочкой кусок ржаной лепёшки. Вместе со всеми из общей миски он ел разогретый на огне деревенский сыр и запивал водой из кувшина, принесённого с собой. Монахи молча трапезничали, не тратя время на разговоры. Сегодня часть обитателей монастыря собиралась на вспашку новых земельных наделов. Другие назначены принимать у местных крестьян часть урожая капусты с ферм, отданных аббатством в аренду. Все торопились.

Один Мерон, обводя глазами знакомые лица, завтракал не спеша.

«Кто из них был тем неизвестным у конюшен». - Он внимательно рассматривал руки монахов. Ладонь нападавшего должна быть достаточно сильной, чтобы с такой точностью и мощью вогнать нож в толстую дубовую балку. Но большинство трапезничающих уже дожили до преклонного возраста и, по разумению Жильбера, владеть ножом так ловко не могли. Всего пять человек из полусотни подошли бы на роль метателя.

Им мог быть келарь, достаточно молодой и сильный. Ещё подходил на звание убийцы монах средних лет, работающий в деревенской кузнице подмастерьем. Также из списка нельзя исключить звонаря – здорового малого с широкими плечами и выпуклой грудью. Оставались под подозрением и два молодых послушника. Один из них - почти двухметрового роста - подмигнул Мерону, лучась широкой добродушной улыбкой.

«Вечером нужно быть осторожным и исключить возможность застать себя врасплох».

Жильбер смёл крошки хлеба со стола и отправил их в рот.

В библиотеке царствовал полумрак. Ко времени утренней молитвы снаружи похолодало и распогодилось. Яркое солнце било прямо в окна, и монахи прикрыли проёмы полотняными плотными шторами. Кое-где в узкие щели проникали яркие длинные лучи, и пыль в столбах золотистого света клубилась кольцами, овалами, спиралями, оседая на книгах.

Мерон достал с полки геральдический свод Франции.

«Вот он, герб герцогов Савойских. На черни серебряный прямой крест. Ни лилий, ни львов, ни единорогов. Только крест. Похвальная скромность крестоносца».

А вот и герб де Шарни. На красном поле - три щита. Больше ничего. Мерон развернул свиток с описанием сделки по продаже плащаницы и поднёс оттиск печати де Шарни под солнечный луч. Щиты были испещрены неясными знаками. Он окликнул монаха и попросил у него толстое увеличительное стекло, которым в скриптории пользовались для гравёрных работ. И только тогда на одном из щитов Жильберу удалось рассмотреть мастерок каменщика, на втором – ветку дерева с узкими продолговатыми листьями. На третьем чётко был виден глаз[163].

«Что это значит?» - Он пролистал весь свод гербов французского дворянства. Ничего подобного Мерон больше не встретил.

- Ладно! С этим разберёмся позже.

«Сейчас мне нужна родословная де Шарни».

Найдя геральдическое древо рыцаря с подробным описанием деяний, Жильбер не удивился. Он уже знал, что там найдётся подтверждение его догадкам. Придвинув бумагу, он стал выписывать для памяти отдельные строки.

«До 1314 года, времени казни храмовников – ничего. Как будто человек появился ниоткуда. Далее идёт упоминание о благородном, но бедном рыцаре графе Жоффруа де Шарни, участнике битвы при Кале. Был пленён англичанами, выкуплен королём Франции, потому что у самого графа не было ни гроша… Странно. Ничего себе - такая честь для захудалого дворянина! Сам король заплатил за него выкуп, – подумал Жильбер. – И вдруг этот бедняк строит церковь в Лирее. Храм освящал сам епископ Труа Анри Пуатье».

- Святая дева Мария! А это как понимать? – И Мерон прочёл следующее:

«В январе 1352 года Жоффруа де Шарни вместе с несколькими рыцарями основал Орден звезды, позднее переименованный в Орден Девы благородного дома».

- Очень умно! Хорошее убежище для рассеянных по свету тамплиеров! - Мерон перевернул страницу.

«В 1356 году де Шарни убит в знаменитом сражении при Пуатье, заслонив собой короля Франции от удара копьём».

Дальше в родословной упоминался сын благородного рыцаря с тем самым именем, принадлежавшем последнему Прецептору Нормандии, казнённому почти пятьдесят лет назад. Жоффруа де Шарни!

- Какое упорство в сохранении фамильной чести знаменитого предка…

А вот и первые сведения о плащанице. Её вывесили в день службы по успению славного рыцаря, погибшего при Пуатье для обозрения верующими под сводами той самой новой церкви Лиреи. После долгих споров высших иерархов Святого престола плащаница была признана папой Климентом VII, как подлинная реликвия католической церкви.

Жоффруа де Шарни, последний в роду славных потомков фактических владельцев и хранителей плащаницы, умер 22 мая 1398 года, оставив святыню в наследство своей дочери Маргарите де Шарни де Пуатье.

- Вот такая история! - Мерон удовлетворённо вздохнул.

Немного посидев в приятном бездействии, Жильбер, увеличив размеры оттиска печати, перерисовал ее с особым тщанием, делая упор на знаках внутри щитов.

Несколько раз проверив через увеличительное стекло, всё ли верно, он вернул взятые ранее свитки и бумаги на полки.

Через некоторое время, уже в келье, Мерон разложил некоторые свои записи в хронологическом порядке на столе. Странно, но он не чувствовал ни облегчения от проделанной им работы, ни радости, что многие загадки, связанные с копьём короля Фридриха, были им решены. Преобладало чувство опасности, опустошённости и уверенности в том, что где-то он мог допустить ошибку или небрежность.

Он не узнал, где находится копьё, пронзившее тело Иисуса, сохранились ли подлинные тексты нафталитов. Кто владеет этой магией слов, позволяющей проникнуть в тайну предназначения копья? Есть ли связь между наконечником царя Давида и лонхе центуриона Гая Кассия Лонгина? Почему вместе с наконечником царя Давида в тайнике гробницы Фридриха хранились гвозди? Чем больше он узнавал, копаясь в архивах, тем больше появлялось новых вопросов.

«Зачем кто-то пытался предостеречь меня таким странным способом?» – Он вдруг вспомнил про нож и достал его. Лёгкая рукоять имела необычную дугообразную форму в виде переплетённых виноградных лоз. Поднеся к свету тяжёлое лезвие, он вдруг заметил на нём тонкую гравировку - цветок лилии, где центральный лепесток напоминал наконечник копья, был переплетён верёвкой. Узел вокруг цветка напоминал математический знак бесконечности.

Такого клейма, больше похожего на замысловатый геральдический символ, Мерон ещё не видел. Он схватил свечу, поднёс к ней блестящую плоскость ножа и несколько минут держал клинок над пламенем. Тонкий слой сажи закрыл сталь. Аккуратно держа лезвие за острый конец и короткую рукоятку, Жильбер приложил его клеймом к бумаге.

Всё получилось. На белом листе ясно отпечатался необычный знак. Оторвав кусочек ткани от тюфяка, он смочил его слюной и, намотав тряпку на щепку, аккуратно стёр лишнюю сажу с оттиска цветка и переплетений верёвки.

Теперь можно сохранить этот рисунок для дальнейшей расшифровки.

- А как быть с ножом?

«Что нож? - В конце концов, это – всего лишь оружие. Хорошее, тщательно выверенное по весу, - офицер знал толк в хороших клинках и поэтому высоко оценил великолепно сделанный метательный снаряд. - Правда, лезвие может сломаться, выпасть при быстрой ходьбе или езде верхом. В конце концов - его могут украсть. И всё же нужно постараться сохранить его… А бумаги? - Мерон задумался. - Бумаги надо бы спрятать в месте, где их никто не найдёт. Слишком опасным стало их содержание. Не зря такой красавец, - Жильбер с уважением посмотрел на сталь, - без сожалений по чьей-то злой воле покинул ножны!»

Короткий осенний день быстро отсчитывал минуты, удлиняя тени и покидая вспаханные под первый снег поля. Солнце, найдя прореху в тяжёлых лиловых облаках, на мгновение порадовало землю ярким светом и скрылось. Через час стало темно, в воздухе закружились белые мухи, и на притихшую, ещё тёплую землю крупными хлопьями стал ложиться долгожданный снег. В келье становилось холодно и сыро, но Мерон не хотел закрывать окно. Со двора вкусно пахло сеном и капустой, которую весь день солили монахи.

Он убрал бумаги в свою потрёпанную сумку и прилёг вздремнуть до часа вечерней трапезы.

Сколько прошло времени, он не знал. Его не разбудили ни удары колокола, ни далёкое пение монахов в капелле. Его поднял на ноги тихий скребущийся звук.

Была глубокая ночь. Монастырь спал после дневных трудов, молитв и служб. Не было слышно даже чтения катехизиса в соседней келье, где поместился паломник наедине с обетом бессонницы. Звук повторился. В слабом свете, проникающем в комнату, источником которого был белый снег за окном, Мерон увидел, как через дверную щель под запорный крючок подсовывают тонкую полоску стали. Но засов, задвинутый с вечера Мероном, плотно сидел в гнезде.

Жильбер посмотрел на открытое окно. Там в проёме чернела толстая железная решётка. Выбраться через неё наружу не представлялось возможным. Он повесил сумку с бумагами через плечо, тихо подошёл к двери и встал у стены чуть в стороне от дверного проёма. Через пару минут засов оказался сдвинут в сторону, дверь, тихо скрипнув, отворилась. Мерон не дышал, скрытый распахнувшейся створкой. В келью тихо вошёл высокий человек. Взгляд его был устремлён к тёмному пятну постели. Мерон со всей силы ударил его дверью и выскочил в коридор. Отбросив к стене ещё одну фигуру, Жильбер застал врасплох третьего человека со свечой в руках. Сильный удар в живот опрокинул незнакомого монаха на пол. Не теряя ни секунды, прижимая к груди свои рукописные сокровища, Мерон побежал. Скатившись по лестнице, ведущей вниз, он толкнул дверь крипты. Затхлый тёплый воздух окутал его плотным чёрным плащом. Не дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, Мерон, держась рукой за стену, натыкаясь на кости и черепа, пошёл на слабый свет в конце прохода. Лестница вывела его к дверям капеллы. Жильбер проскользнул внутрь, быстро пробрался боковой колоннадой к выходу и побежал вдоль стены монастыря. В южной части ограда была частично разрушена. Мерон подпрыгнул, подтянулся на руках и очутился по ту сторону каменной кладки. Ночь приняла его под своё покровительство. Жильбер быстрее ветра пересёк целину белого снега, тонким слоем укрывшего поля, и вошёл в лес. Теперь, за чёрной ширмой деревьев, его так просто не найти. Беглец перевёл дух и оглянулся. В монастыре то тут, то там зажигались факелы. Огни, словно в испуге, метались из стороны в сторону, роняя на снег клочки горящей пакли. Метель холодными порывистыми выдохами простуженных лёгких сбивала пламя вниз и одновременно сильными призрачно-белыми руками толкала Жильбера прочь от аббатства.

Часть 6. Новый итальянский поход

Глава 1

1762 г.

Немолодой уже человек в старом австрийском военном мундире сидел в одной из таверн Неаполя лицом к двери. Он выглядел, как один из ветеранов испанских авантюр Габсбургов. Итальянцы с плохо скрываемым пренебрежением поглядывали на его одежду, на потускневшие пуговицы, украшенные чёрными орлами, на следы эполет на сильных плечах. Хозяин заведения указательным пальцем с усмешкой показывал повару заплатки на локтях и коленях бывшего офицера. Но тот не замечал косых взглядов. Его ладони нервно поглаживали бокал с густым красным вином. Усталые глаза на худом лице аскета медленно обводили полупустой зал, оценивающе останавливаясь на редких в эту пору посетителях. Постороннему наблюдателю показалось бы, что делает он это по привычной отработанной системе. Первым делом ветеран рассматривал руки людей, держащих куски жареной свинины или ковыряющих пасту деревянными ложками, потом переводил взгляд на обувь, лица и спины. Вся его поза выражала беспокойство и плохо скрываемую тревогу. Но, не найдя в облике завсегдатаев таверны ничего подозрительного, отставной офицер постепенно успокоился, оставил это занятие и предался размышлениям.

Вот уже почти тридцать лет он менял страну за страной, город за городом. Жена, которой он обзавёлся в самый спокойный, но недолгий период жизни, давно бросила его ради какого-то сборщика налогов в маленьком французском городке.

Ветеран даже не помнил его названия. Где-то в Провансе, а может быть, в Анжу.

Спасибо, что не забыла оставить память о себе. Пара писем с упрёками не шли ни в какое сравнение с сыном, который вырос в высокого здорового парня с выразительными чёрными материнскими глазами.

Человек пригубил вино и вздохнул. Иногда ему думалось, что он устал от этой жизни, от ставшей уже навязчивой идеи, от вечного недовольства собой, от параноидальной тяги к неразрешимым загадкам и шифрам. Лучшие годы он потратил на поиск ключа, который позволил бы проникнуть в придуманную кем-то потайную комнату, на мгновение приоткрытую когда-то одним маленьким стихотворением.

«Последняя мистификация последнего Штауфена удалась!» – Мерон сделал ещё один небольшой глоток из бокала.

Давным-давно ушедший в мир иной король заставил Жильбера объехать половину Европы. Копаться в архивах, скрываться от шпионов Габсбурга и от настойчивых преследований ещё одного тайного, упорного, неизвестного врага. Где бы он ни находил убежищ или укромных уголков в своих попытках обрести более спокойную жизнь - опасность и там находила его. Казалось бы, пять лет в Богом забытом Штеттине дали ему надежду. Эти пять безоблачных лет службы прусскому королю принесли Мерону относительный достаток и возможность дать образование сыну. Но Жильбер никогда не забывал, что владеет некой до конца не раскрытой тайной, ради которой в прошлом подвергал свою жизнь риску, и которая не давала ему покоя все эти годы. Шесть покушений за тридцать лет: два выстрела в спину, нож, оставивший длинный шрам на груди, взбесившаяся лошадь, которая едва не убила его. Рухнувшая стена старого дома и, наконец, яд, доставшийся денщику, который просто попробовал вино перед тем, как подать его к ужину. Три дыры в теле не научили беглеца осторожности. После каждого такого случая он бросал немногое нажитое и, заметая следы, пускался в бега. Вот так же Мерон бросил и Пруссию, оставив сына на попечение армейского приятеля под защитой крепостных стен. С тех пор чутьё никогда его не подводило. Даже сейчас оно подсказывало, что где-то рядом - опасность.

Но безумная страсть и привязанность к тайне, которая стала Жильберу женой, любовницей и путеводной нитью, вела его всё дальше по тропе предназначений.

Время просто сделало его мудрее и опытнее. Бывший офицер теперь предпочитал действовать через посредников. Вот и сегодня он просто ждёт. Два золотых луидора за пару листов бумаги – достаточная плата книжным червям.

Неделю назад старый лиценциат-богослов взял у него рисунок-копию гравировки с лезвия ножа, просвистевшего однажды у Мерона над головой…

«Ага, вот и он», - подумал Жильбер, заметив входившего в таверну забавного коротышку в смешной шапочке бакалавра.

Мерон поднял руку. Старый magister университета увидел жест и поспешил к столу.

- Задали вы мне задачку, – отдуваясь, новый посетитель таверны вытащил платок и вытер лицо. - Уф! Жарко сегодня!

Жильбер нетерпеливо протянул руку. Но магистр не спешил.

- С Вас, мой друг, ещё один золотой. Пришлось, знаете ли, потрудиться. В закрытые указом Святого престола архивы просто так не попадёшь. Папские правила строги, милейший. Только избранным, только избранным, мой друг! Поэтому нужен был особый ключик, - старик, улыбаясь, потёр друг о друга подушечками пальцев.

Мерон, не долго думая, бросил на стол монету. Тут же в его руки перекочевала бумага. Офицер торопливо развернул её и стал читать.

«…После консультаций со знатоками старых геральдических сводов можно сделать заключение…»

Жильбер недовольно поднял глаза на архивариуса.

- Можно было обойтись без казуистики и вступлений.

Старик пожал плечами и постучал обкусанным ногтем по бумаге.

- Читайте, милейший, читайте…

«…Герб или, если угодно, печать: на чёрном поле лилия в виде puntale giavelotto[164], переплетённая верёвкой - знак монашеского ордена "Chevaliers de'1 Odre de Notre-Dame de Sion" (Кавалеры ордена Богоматери Сиона). В нашей библиотеке сохранился документ, подаренный архиву в числе прочих свитков основателем университета королём Фридрихом Сицилийским. Часть письма, датированного 1125 годом, с частично утраченным текстом, содержит la firma[165] и печать приора Нотр-Дам де Сион Арнальдуса и подпись Гуго де Пейна с его личным гербом в виде оттиска перстня…»

Мерон удивлённо хмыкнул, но продолжал чтение.

«…Судя по духовному званию Арнальдуса, он являлся настоятелем монастыря, построенного на горе Сион в Палестине в эпоху крестовых походов. Подпись и печать Гуго де Пейна располагается ниже подписи Арнальдуса. Поэтому можно сделать вывод, что основатель ордена тамплиеров находился в подчинении и вассальной зависимости от ордена Нотр-Дам де Сион.

Кроме того, в одном из пергаментов, переданных в библиотеку университета в 1248 году портовыми властями города Бари, обнаружена грамота, освобождающая от досмотра и портовых сборов груз корабля «Святой Бенедикт». На грамоте сохранились печать с надписью «Приорат Сиона», подпись Магистра ордена «Жан де Гизор» и дата - год 1188-ой».

Отставной офицер в задумчивости почесал щетину на подбородке.

«…Уважаемый мной бакалавр и коллега Руджерио Скаппа – исследователь и знаток тайных обществ и монашеских военных образований - считает, что Приорат Сиона является первым монашеским орденом на Святой земле, созданным самим Готфридом Бульонским – освободителем Палестины от агарян. Кроме того, он уверен, что Приорат был главным среди учреждённых позднее монашеских орденов тамплиеров и госпитальеров. Монахи ордена занимались вопросами чистоты веры и поставляли советников королям Иерусалима в делах стратегических, вопросах дипломатии и facere argentariam (финансовым операциям). Руджерио Скаппа предполагает также, что орден тамплиеров был военным крылом Приората Сиона, а орден госпитальеров занимался под опёкой Приората поисками истин в науке, систематизацией достижений в медицине, а также строительством странноприимных домов и лазаретов. Должен подчеркнуть, что есть легенды, описанные в нескольких закрытых для широкого чтения богословских трактатах, в которых говорится следующее:

“При взятии Иерусалима были найдены и переданы кавалерам Приората Сиона древние свитки иудейских первосвященников времён царя Давида, в том числе санскритские папирусы «Союза Девяти»[166], а также некий предмет, названный в тех же документах Святым Граалем…”

Назначение этой вещи туманно, спорно и антинаучно. Есть много мнений, которые принадлежат теологам и хронистам разных школ, но определённого единства о назначении Грааля и о его внешнем виде до сих пор нет…»

Мерон быстро пробежал глазами лист и перевернул бумагу на другую сторону.

- Вы ищете мою подпись или список источников? - Старик тихо засмеялся.

- Если кто-то узнает, что я причастен к содержимому этой записки - меня не просто уволят, а выгонят с позором и без stipendium по старости. А у меня, между прочим – большая семья.

«Как у всех итальянцев», - подумал Мерон, но вслух проворчал:

- Ну что же, и за это спасибо.

Старик стал подниматься, чтобы уйти, но Жильбер придержал его за рукав.

- Последний вопрос перед тем, как сделать вид, что мы незнакомы. - Мерон прикрыл ладонью лежащую перед ним бумагу.

- У кого или где могут храниться упомянутые вами свитки и этот легендарный Святой Грааль?

Вопрос рассмешил старого профессора. Он похлопал собеседника по руке:

- Вы или наивны, или глупы. Верите в сказки? – он с сожалением посмотрел на офицера, но тот не опускал глаз. - А, впрочем, - профессор на мгновение задумался, вытащил из кармана уголёк, которым обычно пользуются рисовальщики, и сделал какую-то пометку на обратной стороне своих записей. - Вот вам адрес одного чудака. Сейчас он на покое, а до этого был клириком в Ватиканском архиве. Его отец был клириком, отец отца, дед его деда. Кстати, один из его прадедов служил писцом при папском престоле в Авиньоне во времена раскола церкви[167]. В общем, служение истории – это у них наследственное. Если правильно задавать вопросы... - рrofessore снова выразительно пошевелил пальцами, - может, у него и найдутся для вас ответы.

Почтенный магистр ещё раз внимательно посмотрел на Мерона, простился и ушёл.

А человек в старом австрийском мундире свернул бумагу, расплатился по счёту и вышел чёрным ходом, провожаемый неодобрительным взглядом хозяина таверны.

«Если очередной информатор будет мне так же дорого стоить - то от моих сбережений скоро ничего не останется. Надо бы пойти в порт и поработать на разгрузке кораблей. Отправить сыну хоть какие-то деньги. Пусть служба в гарнизоне Штеттина будет для него чуть легче. Прусский король бережлив, если не сказать – скуп».

Офицер шёл по солнечным улицам Неаполя. Навстречу ему в противоположном направлении двигалась толпа. Люди со всех сторон спешили к кафедральному собору. Там звонили колокола, созывая верующих на прикосновение к чудотворному позолоченному бюсту Святого Януария. Процессия как раз выстраивалась перед церковью.

Мерон усмехнулся, покачал головой и свернул в переулок. В тени стен было чуть прохладнее. Чистое бельё, вывешенное для просушки между домами, пахло свежестью. Кошки, лениво опустив хвосты с подоконников, прищуренными хитрыми глазами провожали сутулую фигуру прохожего. Удары колокола постепенно гасли в хитросплетении узких улиц. Не слышно было обычных громких голосов итальянок, перемывающих кости соседям. Плетёные кресла стариков оставались пусты. На мостовых лежали забытые самодельные игрушки детей. Все ушли посмотреть на чудо вскипания крови Святого в кафедральном соборе.

Гулкое эхо от башмаков Мерона зазвучало чуть иначе. К нему добавился звук, повторяющий темп его шагов. Но… тренированное ухо офицера уловило небольшое опережение. Он оглянулся. В одну из арок стены скользнула тень.

«Значит, предчувствие не обмануло», - подумал Жильбер, замедляя шаги.

Мерон продолжал двигаться по переулку не торопясь, ища глазами укрытие. Вот оно, подходящее место – дверь с лестницей, ведущей наверх. С озадаченным видом заблудившегося человека ветеран вытащил из кармана бумажку профессора, взглянул на неё, как бы сверяясь с адресом, и вошёл в дом. Он громко протопал по лестнице вверх, затем быстро на носках спустился вниз и встал за полуприкрытой дверью. Прозвучал тихий торопливый стук чужих каблуков. Преследователь стоял перед домом и ждал. Мерон сквозь щель между дверью и стеной видел только плечо в чёрной блузе, серые рейтузы и башмак с металлической пряжкой. Человек прислушивался к звукам на лестнице. Где-то наверху хлопнуло окно. Фигура двинулась вперёд и поравнялась с дверным проёмом. Соглядатай оказался опытным и хитрым. Он осторожно просунул голову за дверь. Быстрый взгляд по кругу наткнулся на тень у двери. Реакция Мерона была на долю секунды быстрее. Тяжёлый удар в пах, а затем снизу в голову опрокинул человека на плиты мостовой. С неприятным звуком треснувшей кости он ударился затылком о камни и затих. Офицер, тяжело дыша, подождал немного. Было тихо. Только чёрная кошка, испуганная падением тела, метнулась вдоль улицы. Мерон осторожно подошёл к лежащему, проверил карманы. В одном из них он обнаружил маленький мешочек. Portamon’te приятной тяжестью денег лёг ему в ладонь. Под головой человека, медленно растекаясь, густела кровь.

***

Уложив дорожный мешок, Жильбер ещё раз внимательно перечитал адрес, данный ему стриком магистром.

“Капуя, новый город, возле храма Святого Маркела, лавка торговца древностями, спросить сеньора Тифальдо… “

- Капуя, Капуя, - ворчал Мерон.

Если в Неаполе можно затеряться, то в маленьком городе ты - как на ладони. Впору заказывать мессу заранее. Капуя занята австрийцами, и старый мундир - как табличка с надписью «Дезертир». Придётся обменять потрёпанную форму на что-нибудь менее заметное», - подумал Мерон с сожалением.

Жильбер пересчитал деньги в кошельке шпиона. Там было ровно двадцать серебряных имперских талеров времён императора Леопольда.

«Что ж, на первое время хватит, а несколько моих золотых луидоров останутся на чёрный день, – офицер ссыпал монеты обратно в кошелёк и продолжал размышлять. - Капуя – недалеко, всего день пути или чуть больше. Пешком нельзя - слишком опасно стало на дорогах. Итальянцы бредят независимостью, а австрийские солдаты начеку. Придётся заплатить крестьянам, и доехать до города в какой-нибудь бочке или в стоге сена».

Когда Солнце, клонясь к западу, зависло над стеной недалёких холмов, Мерон попросил остановить повозку, вылез из неё и положил в руку крестьянину серебряный талер. Не обращая внимания на возмущённые вопли возчика, он пошёл к ближайшему холму и скрылся в зарослях акаций.

«В город придётся пробираться в сумерках, а пока нужно посмотреть сверху, что к чему», - подумал Мерон и полез вверх по крутому склону.

На вершине холма Жильбер выбрал траву погуще и лёг на живот.

Внизу прямо перед ним были видны хорошо сохранившиеся руины римского цирка.

«Наверное, здесь и выступал когда-то Спартак, приводя в восторг пресыщенных зрелищами патрицианок и кровожадный плебс», - эта мысль заставила Мерона внимательнее присмотреться к развалинам.

Амфитеатр поражал своими размерами. Офицер прикинул на глаз:

«Где-то шагов 200 в длину и 150-160 в ширину. А высота… - он посмотрел на деревья, потом на расстояние до амфитеатра и определил, – Локтей 80, не меньше...»

Старая Капуя, разрушенная почти тысячу лет назад сарацинами, занимала огромные площади земли, заросшие теперь терновником, дикими сливами, оливковыми пальмами и невысокими дубами.

За амфитеатром была видна триумфальная арка, гробницы, постройки, напоминающие термы, остатки дороги, а дальше у подножия небольшой горы – колонны и статуи какого-то древнего храма. Почти вплотную к нему стояли строительные леса.

Офицер прищурил глаза, сделал над ними козырёк из ладони и увидел, что практически на фундаменте храма возводится церковь. А чуть дальше, за рекой, красными черепичными крышами обозначила себя новая Капуя с высоким шпилем собора Святого Стефана. Мерон перевернулся на спину, надвинул соломенную шляпу на лицо и задремал.

Жильбера разбудила белка. Она спустилась с невысокой сосны и изучала его дорожный мешок, перебирая ткань маленькими лапками. Мерон с улыбкой наблюдал за ней. Не сумев проникнуть внутрь, белка попробовала ткань на зуб.

- Эй, - негромко прикрикнул на неё человек, и рыжая молния, прижав уши и распушив хвост, взлетела на дерево и исчезла в кроне.

Почти стемнело. Только на самом краю горизонта ещё виднелась половинка горящего красного яблока. Ещё несколько минут - и солнце скрылось, оставив землю в объятиях вечера, росы и прохлады.

«Вовремя», - подумал Мерон. Он встал, отряхнул с панталон сухие листья и, не спеша, пошёл с холма.

Храмовая площадь была пуста. Городской фонарщик только что зажёг свечи и пропитанные маслом фитили в редких уличных фонарях. Нужная ему лавка старьёвщика находилась в тихом переулке сразу за церковью. В окнах первого этажа горел свет. Мерон осторожно заглянул через щель массивных ставен внутрь. За столом сидел старичок сухого телосложения в живописном полосатом колпаке и склеивал глиняную вазу. Аккуратно грея стенки сосуда на свече, он плотно прижимал осколок к осколку.

Офицер тихо постучал.

- Иду, - закричал старик и пошёл открывать. - Кого там дьявол носит, прости, Господи?

- Вам привет из Неаполя от… - Мерон запнулся. Имя профессора совершенно вылетело у него из головы. - От Руджерио Скаппа, - Жильбер вспомнил другое имя.

- А, от этого старого прохвоста-архивариуса? – Старик загремел засовом, открывая. - Вы - ещё один любитель древностей, да?.. Другого времени не могли выбрать?

Хозяин лавки впустил посетителя, провёл его в комнату и оценивающе осмотрел с ног до головы.

- Вы не похожи на богатого англичанина. Да и на русского, кстати, тоже. А ведь они - мои самые лучшие клиенты. – Бывший клирик ещё раз скептически оглядел крестьянскую одежду Мерона. - Вы больше подходите на роль бандита с большой дороги. Вы меня не грабить пришли?

Увидев вытянувшееся лицо гостя, старик рассмеялся.

- Ладно, ладно, шучу. Садитесь вот сюда, - и он подтолкнул гостю колченогий стул с остатками парчовой обивки. - Излагайте! – антиквар сделал кругообразный жест рукой.

- Не знаю даже, с чего начать…

Старик поднял палец и погрозил незнакомцу.

- У вас странный акцент, но честные глаза… Не смущайтесь… Если не знаете с чего начать - начните с просьбы. Ведь вам что-то нужно от меня…

Мерон подумал немного, потом вдруг неожиданно для себя сказал:

- Я - тот самый человек, который вскрыл гробницу короля Фридриха на Сицилии.

- Вы?.. – Хозяин несколько минут удивлённо смотрел на гостя, потом громко расхохотался. - Вы? Ох, не могу! То-то старый звонарь собора Палермо, как, бывало, выпьет лишнего, так и терзает всех рассказами о святом Федериго, который, не смущаясь присутствием живой души, вышел из могилы, чтобы наказать за жадность австрийцев и богатых владельцев виноделен! – хозяин лавки древностей, захлебнувшись смехом, замахал руками.

- Старый дуралей лет десять пугал город этими небылицами. Будто он видел собственными глазами поднятие плиты, медленную поступь короля, одетого в чёрный плащ с красными крестами. Епископ Палермо хотел отлучить его от церкви, да пожалел старика. В конце концов и до нас, грешных, дошли слухи о чудесном воскрешении Фридриха, – бывший клирик вытер слезящиеся от смеха глаза. - А вы сами, часом - не жертва звонаря, не сумасшедший?

Мерон протестующе поднял руку.

- Так вы будете слушать, или не дадите мне вставить ни слова?

- Scusare sign’re, scusare… простите меня. – Старик усилием воли подавил свой смех и с интересом посмотрел на гостя. - Итак?

- Итак! – Мерон, не вдаваясь в излишние подробности, рассказал ему свою историю поисков и находок, вопросов и ответов.

Хозяин дома внимательно слушал, время от времени негодуя с забавными гримасами шута, выражая то одобрение, то восторг с недоумением, то озабоченность.

Через час в комнате наступила тишина. Антиквар первым прервал её:

- Я так понимаю, что вы в тупике?

Жильбер молча кивнул.

- И что же вы хотите от меня? – Обладатель забавного полосатого колпака с сожалением посмотрел на Мерона и ответил сам себе:

- Вы хотите продолжения этой истории, которая, возможно, ввергнет вас в ещё большие опасности, несчастья и тревоги. Поймите, истина должна постигаться постепенно, шаги ваши должны быть соразмерны вашему пониманию природы вещей и откровениям веры. Иначе цели вы не достигнете и ваша неразгаданная тайна сведёт вас с ума.

- Пусть так, пусть я болен этой загадкой, но этот путь выбран не мной. А пройти его я должен до конца. Помните? «Via est vita» – «Жизнь – это дорога».

- Не вам учить меня латыни. – Бывший клирик вздохнул. - Ну что же, воля ваша. Задавайте вопросы. Память мне ещё не изменяла. Что помню - расскажу, чего не помню - поищем в копиях свитков, которые когда-то переписывали мои предки для папской и королевских библиотек. Только не обольщайтесь: мои деды по памяти записывали только то, что считали необычным, из ряда вон выходящим, необъяснимым и загадочным. Вся остальная переписка Святого престола: горы указов, анафем, инструкций и соглашений - всё это осталось вне поля зрения любопытных стариков.

Мерон еле дождался конца этой тирады и задал первый вопрос.

- Знаете ли вы, что такое Приорат Сиона, то, для чего он был создан и почему он вначале был главным среди остальных монашеских орденов на Святой земле? Правда ли, что даже независимый от духовных и светских властей орден тамплиеров подчинялся Приорату?

- Стоп, стоп! Не так быстро. Вы даже не даёте мне сосредоточиться.

Старик думал несколько минут.

- Вы знаете, моя память молчит. Нет, подождите огорчаться, - торопливо сказал он, заметив замешательство гостя. - Сделаем так. Оставьте мне список вопросов. Я пороюсь в старых бумагах семейного архива. Что найду - всё будет вашим.

Мерон порывисто схватил перо, поданное ему хозяином и, покусывая время от времени его хвостовую часть, минут десять писал. Антиквар всё это время с интересом рассматривал странного посетителя.

- Жду вас через три дня, – но, заметив нетерпеливый жест Мерона, тут же добавил: - Раньше никак. Ведь у меня ещё и работа есть. – Он кивнул на глиняный кувшин. - В поте лица, сеньор, в поте лица! – добавил чудаковатый хозяин лавки и засуетился, вставая. - И не говорите мне, что оплатите мои услуги. Судя по вашему виду, - он кивнул на одежду Мерона, на потёртый дорожный мешок, на башмаки, треснувшие от старости, - Вы сами нуждаетесь больше меня.

- Да, кстати, Вам есть, где остановиться?

Гость на мгновение замялся.

- Молчите, вижу. Пойдёмте за мной. – И хозяин повёл смущённого Жильбера через систему запутанных коридоров, стеснённых разной высоты шкафами, полками с черепками, остатками амфор, ржавыми частями лат, кучами светильников, медных чаш, дальше вверх по узкой лестнице.

- Вот Вам пристанище на несколько дней.

Они стояли в комнате под самой крышей здания с единственным окном, выходиящим во двор. У стены стояла кровать, напомнившая Мерону ложе с картины «Исцеление Юстиниана», виденной им когда-то в галерее Уффици во Флоренции.

- Не бог весть что - но это лучше, чем где-нибудь в кустах на траве, – старик аккуратно снял несколько сухих травинок с рейтуз гостя.

***

Колокол звонил и звонил, оглушая Мерона. Он лез по лестнице вверх на колокольню, чтобы сказать звонарю: «Довольно!» Но ступеньки уходили почему-то вниз по спирали и казались бесконечной тропой в темноту. Ноги становились всё тяжелее. С огромным усилием Жильбер отрывал босые ступни от пола, чувствуя ледяную поверхность каменных плит.

Вот он - выход, освещённый свечой! Вот он, воздух нового дня! Сейчас он остановит звонящего, и колокол замолчит.

Но что это? Звонарь в белом плаще тамплиера с красным крестом на спине сидит, опираясь на меч, и не трогает верёвку языка.

Почему же колокол звонит? Почему он раскачивается и его никто не может унять?

Мерон с криком бросился к огромной бронзовой чаше, но сзади кто-то крепко схватил его за локти…

- А-а-а-а!

Мерон проснулся от собственного крика. Полотняная блуза прилипла к потной спине. Левая рука попала в щель между стеной и кроватью. Правая неловко согнута под подушкой. Комнату заливало утреннее солнце. Было жарко. Колокол церкви Святого Маркела ударил последний раз и затих. Город быстро погасил в своих стенах звонкое эхо. Сразу стали слышны щебет птиц, воркование голубей, далёкий скрип повозки и голос глашатая: «Latte crudo!»

«Какой, к дьяволу, глашатай? - подумал Мерон. - Это же крестьянин развозит первое утреннее молоко!»

Жильбер, окончательно придя в себя, сел на постели, вспоминая свой сон.

- Приснится же такое… - проворчал он, потёр виски и встал. Пыльные башмаки стояли рядом, источая запах потных ног. Мерон нашёл в углу чердака старую тряпку, вытер пыль с потёртой кожи и надел башмаки. Выглянув в окно, он увидел неизменные, привычные для Италии ряды верёвок с бельём.

«Итальянки помешаны на чистоте. Если бы я был мастером геральдики, одним из символов на флаге Италии я бы изобразил чистую простыню», – подумал Мерон, оглядывая двор. Прямо по центру небольшого патио розовел старым туфом красивый фонтан.

Вода серебристой струйкой стекала в объёмистую чашу, а дальше по каменному жёлобу уходила через арку ворот на улицу. Жильберу захотелось пить.

Он осторожно спустился по скрипучей лестнице, прошёл мимо шкафов с открытыми створками дверок. Аккуратно ступая между рулонами пергаментов и глиняных табличек, лежащих на полу, подошёл к открытой двери и заглянул в лавку.

Старик сидел на корточках, обложенный свитками. На коленях он держал стопку бумаги и, щедро макая перо в чернильницу, что-то писал.

Мерон постучал по дереву. Старик поднял глаза.

- А, это вы? Вода - в фонтане. Молоко и хлеб на столе. Вы – мой родственник из Генуи. Соседей не бойтесь. Здесь все свои, и жандармов не любят. Предпочитают держать язык за зубами. Но на улицу не выходите. Можно наткнуться на австрийский патруль, – архивариус махнул рукой. - Идите, идите. Не мешайте мне.

Мерон вышел во двор и стал умываться. Спиной он чувствовал на себе любопытные взгляды. Ему казалось, что за прикрытыми ставнями он видит блеск женских глаз и озорные улыбки детей. Одно из окон тихо отворилось. Из него до половины свесилась юная девичья фигура.

- Ciao, signore! – девушка, довольная своей смелостью, засмеялась.

Полная женская рука схватила её за плечо и втащила в глубину комнаты. В окне показалось улыбчивое лицо толстухи средних лет.

- Scusi, signore. Lei fatto s’nza vol’rlo[168].

Мерон махнул рукой, давая понять, что всё в порядке и поклонился в ответ.

Через полчаса обитатели дома уже привыкли к новому человеку и, не обращая внимания на его присутствие, занимались домашними делами.

«Да, здесь не любят лезть в чужие дела». - Посидев на крае фонтана и с удовольствием попробовав холодной вкусной воды, Жильбер вернулся в лавку.

Стараясь не шуметь, он съел хлеб, выпил молоко и поднялся наверх. Целый день Мерон отсыпался, перечитывал записку профессора из Неаполя, думал и снова спал.

Уже в темноте он спустился посмотреть, как идут дела у старика. Тот по-прежнему был в лавке. Он лишь сменил неудобное положение на полу на ещё более неудобное место поверх столешницы стола. Мерон тихо вошёл в комнату, проверил, плотно ли закрыты ставни, взял в руки вазу, склеенную антикваром, и стал с интересом рассматривать её.

- Критская. Ничего особенного. Подражание ранним греческим образцам.

Хозяин поднял голову от бумаг.

- У меня есть несколько более древних из Этрурии[169]. Вон на той полке, видите? Замечательный чёрнофигурный стиль Клития[170].

Жильбер подошёл к деревянному стеллажу. Там стояли две вазы с изображением галер, дельфинов и воинов.

- Ладно… Смотрите. Только керамику не трогайте руками. Остальное всё можно. Да… И ещё свитки. Не наступите. Я потом наведу здесь порядок.

Хозяин сокровищ снова склонил голову над бумагами…

…На исходе третьего дня они сидели друг против друга. Старик говорил, а Мерон внимательно слушал.

- Можете ничего не записывать. Я вам отдам вот эти мои заметки. – Архивариус ткнул пальцем в ворох бумаг на коленях.

- Так, что мы имеем? – Он аккуратно взял в руки один из пергаментов. - Это выдержки из донесений папского легата в войсках Готфрида Бульонского:

«…Переправившись на берега Палестины, Болдуин – брат Готфрида - с удивлением открыл для себя Святую землю. Мечети мусульман здесь мирно уживались с многочисленными христианскими храмами и монастырями, построенными задолго до крестовых походов. Устыдившись жестокости крестоносных баронов и рыцарей, вырезавших целые города, не разбирая, иудей ты, сарацин или христианин, Болдуин нашёл единомышленников с такой же глубокой верой в истинное учение Христа, главной из заповедей которого была «Не убий». На склоне горы Сион в развалинах языческого храма по его приказу выстроен монастырь, названный Обителью Богоматери Сиона. Это аббатство он сделал резиденцией основанного им со товарищи монашеского ордена.

Предположительные цели создания братства: первое - возродить принципы чистой веры, изложенные в неком неизвестном ранее Писании, найденном рыцарями Болдуина в развалинах на месте постройки обители, и второе - свободным от мирских соблазнов монашеством и рыцарством противостоять жестокостям крестоносного войска…»

- Ну, как вам такое? - старик довольно потирал руки.

- Впечатляет! – Мерон сделал нетерпеливый жест рукой. - Давайте дальше.

Старик, поднеся бумаги поближе к свету свечи, продолжил чтение:

«…Из писем соглядатаев папской курии видно, что, кроме древнего неизвестного Евангелия, почитаемого рыцарями Болдуина, в руки кавалеров Сиона попали свитки неких нафталитов – первосвященников времён Единого царства Израиль, а также так называемые книги Девяти…»

- В архивах не говорится, что это за книги и какие знания в них содержатся, - старик поднял взгляд от бумаг и через секунду снова уткнулся в лист.

«…Там же, на горе Сион, найдены части животворящего креста и некий медный сосуд. Судя по тайне, окружающей его обретение - он имеет для кавалеров Сиона огромную ценность. Казна ордена содержится в меньшем попечении, чем этот кувшин. Его охраняют денно и нощно два рыцаря…»

- Святой Грааль! – вскрикнул Мерон.

- Не знаю, мой друг, не знаю, – засмеялся старик. - В то время какой-нибудь бродячий монах с богатым воображением мог найти всё, что угодно. Кольцо Соломона, пояс целомудрия царицы Египта Клеопатры, обломок каменной плиты с одной из десяти заповедей или изъеденную червями деревянную миску, из которой якобы вкушал хлеб сам Иисус, - антиквар предостерегающе поднял руку.

- Ещё я нашёл клочок пергамента – копию донесения раба при дворе императора Византии Константина. Дата на пергаменте - 330 год. - Старик переложил с места на место пару бумаг. - Речь идёт об отрывке текста на греческом языке со стола в покоях Константина, в котором частично упоминается откровения нафталитов. Как этот свиток попал в хранилище папской библиотеки, можно только догадываться. – Седая голова наклонилась ещё ближе к бумаге. - Вот он, список текста - всё, что сумел из древнего пергамента отрывками выписать мой прапрадед:

«…Всё живое и мёртвое должно быть в равновесии. Основа гармонии – есть равновесие стихий, равновесие между плотскими устремлениями и возвышением духа, между честолюбивыми устремлениями к властной славе и принуждением к смирению слишком агрессивных действий, угрожающих соблюдению закона гармонии…»

Старик опять прервался, подумал немного и сказал:

- Возможно, эту цель - то есть поиск гармонии - и преследовали основатели Приората Сиона, противодействуя борьбе за власть между вождями крестоносцев, а в дальнейшем перенеся свои усилия на поддержку военного и теологического равновесия в Европе. Для принуждения к этому силой и был, мне кажется, создан Орден нищих рыцарей храма, как военное крыло приората Сиона. Своего рода средневековая жандармерия[171].

После небольшой паузы он продолжал:

- Кстати, орден госпитальеров, занимавшийся в основном наукой, медициной, строительством лазаретов и странноприимных домов, очевидно - как я предполагаю - был вторым крылом Приората.

Гость, соглашаясь, кивнул, и старик понял, что эта истина давно известна Мерону.

- Но вернёмся вот к этим свиткам, - архивариус потряс в воздухе пыльным рулоном ветхих пергаментов. - Здесь есть копия части переписки между папой Львом Х Медичи и Леонардо да Винчи, датированная 1514 годом. Я вам прочту те выдержки из письма Леонардо, которые представляют для Вас, мой юный друг, несомненный интерес:

«…С горечью наблюдаю за разгулом беспримерной роскоши, шутовстве и развлечениях при дворе Вашего Святейшества… Дайте мне суммы, потраченные вами на последнее пиршество с плясками, танцами и театральным представлением. Я накормлю десять тысяч голодных итальянцев. Всё это вместо того, чтобы поддерживать равновесие между плотскими устремлениями христиан и возвышением духа в молитвах, меру между ростками стяжательства, тягой к богатству и обязательствами милосердной помощи неимущим. Где граница между желанием суетной славы, возвышением, добываемых в ненужных миру битвах и мерами принуждения к смирению честолюбивой агрессии монархов, угрожающих соблюдению закона гармонии? Святой престол сам погряз в грехах винопития, языческого чревоугодия, жажды удовольствий и власти…»

- Под текстом стоит подпись и личная печать Леонардо, очень похожая на печать Приората Сиона[172]. Можете посмотреть. Мой предок довольно точно скопировал её. Кроме того, в архивах Ватикана позднее была уничтожена булла папы об отлучении Леонардо от церкви после отзыва художником своего письма. А вот здесь – копия указа об отлучении от церкви ещё одного художника, Сандро Боттичелли[173]. Пергамент неплохо сохранился.

- А что такое закон гармонии? – Как ни хотелось Мерону продолжить чтение, он всё-таки решил задать этот вопрос.

- А это – самое интересное, - и старик суетливо стал просматривать следующие листы. Спустя какое-то время он заговорил снова:

- После ареста Великого Магистра тамплиеров и обыска замка Тампль, в очагах, где, очевидно, сжигали секретные документы ордена, нашли сильно обгоревшие остатки некоторых пергаментов. С них были сделаны копии и нарочным отправлены в Авиньон, а позднее они попали в библиотеку Ватикана. По всей вероятности это - неточный перевод на латынь каких-то восточных еретических писаний. Хотите послушать? – Владелец уникального архива наконец-то нашёл нужный лист. - Только здесь текст идёт небольшими отрывками, - предупредил он Мерона.

«…Первый признак гармонии — cогласованность, связанность, единство всех элементов, входящих в гармоничную систему…

… Счастье заключено в добродетели — философском согласии со всеобщим разумом. Нужно обратиться "к самому себе", сообразовать свое разумное начало (которое единственно в "нашей власти") с природой целого и так обрести "бесстрастие". Всё предопределено от века, мудрец принимает судьбу как должное и любит свой жребий. Добродетель должна подчиняться иной причинности, нежели природные явления, нежели субъективные чувства человека - такие, как гнев, обида, жажда мести и славы… Человек должен сделать себя достойным божественной помощи…»

- Вот оно, истинное Писание, - старик размашисто перекрестился и продолжал:

«…Радость человеку — делать то, что человеку свойственно: благоволение к близким, презрение к злым порывам чувств, размышление над убедительностью представлений, созерцание природы целого и всего, что происходит согласно с нею»… «Все сплетено одно с другим, и священна эта связь, и почти ничего нет, что чуждо другому. Потому что всё соподчинено и упорядочено в едином миропорядке. Мир во всем един, и бог во всем един, и природа едина, и един закон — общий разум всех разумных существ, и одна истина»...

«Помысли о последнем часе. Неправо содеянное оставь там, где была неправота...»

Наступило молчание. Хозяин дома давал гостю переварить прочитанное.

- Так, ещё у меня есть ссылки на второй и третий признаки этой самой гармонии.

Старик вернул на место несколько бумаг.

- Ах, да, вот они:

«…Второй признак гармонии — единство и борьба противоположных начал.

Третий признак гармонии, а именно – категория меры. Понятие меры – фундамент человеческого характера. Она есть способность человека к восприятию различных ощущений. То, что выше или ниже определенной меры - не ощущается, как гармоничное. Только сомасштабное человеку, посильное для него и соразмерное - гармонично.

Четвёртый и пятый признаки гармонии – пропорциональность и равновесие.

Цель бытия состоит в достижении гармонического равновесия внутри себя и в поддержании равновесия породившей его системе… Весь мир основан на единстве противоположностей и полной гармонии между ними. Лёд и Пламень, Земля и Вода, Душа и Разум, Слово и Дело…»[174].

- А, каково? Вы что-нибудь поняли? – Антиквар смотрел на Мерона расширенными от восхищения содержанием бумаг глазами.

- Если честно, не очень. – Жильбер пытался привести мысли в порядок.

- Ну, как же? – Бывший клирик разволновался и попытался объяснить. - Да это ведь Святое Евангелие, только другими словами, недоступными, скажем, крестьянину или простому солдату. Иисус, как потомок царя Давида, как уста откровений Святого духа, был, я думаю, знаком с текстами древних восточных мудрецов. В проповедях Иисуса, кстати, зашифрованы именно принципы гармонии, где любовь уравновешивает ненависть, покорность - вражду, прощение – чувство мести, непротивление злу - агрессивность. Именно в его словах нам даны условия обретения вечной жизни, как путь духовного самоочищения и совершенствования. Только чистым помыслами будут открыты врата в Царствие небесное.

Мерон молчал, потрясённый последними словами старика.

- Очнитесь, мой друг. У нас мало времени, если мы хотим покончить с этим делом сегодня. – Антиквар постучал тыльной стороной ладони по кипе свитков.

- На чём мы остановились с Приоратом Сиона и тамплиерами?

- Ах, да. Вот здесь я коротко написал Вам, где разошлись пути Приората и тамплиеров.

«… Различное толкование вопросов веры и усиление храмовников, нарушавших законы гармонии светской, духовной и мирской жизни Европы своим чрезмерным влиянием и финансовым могуществом… всё это привело к серьезным разногласиям и последующему официальному расколу с Приоратом Сиона. Это произошло в 1188 году в замке Жизор, в Нормандии, и получило название «Распиливание Вяза».

- Со слов папы Климента II, вот здесь, - старик нашёл нужное место на пергаменте, - утверждается, что после того, как два ордена прервали между собой отношения и связь, тамплиеры продолжали действовать открыто, приобретая все большее влияние в Европе и Святой земле под руководством своих собственных великих магистров вплоть до роспуска в 1307 году. К этому моменту Приорат Сиона ушёл в тень, продолжая служение Святому престолу и некоторым дворам Европы советниками. Орден получил тайное название «Ормус», от французского слова «orme» — «вяз». На основании нескольких документов я сделал вывод, - старик перевернул страницу, - что незадолго до 1307 года, ко времени начала гонений на орден Храма, Приорат имел ряд встреч с папами и королём Франции. «Ормус» пристально следил за действиями тамплиеров и, почувствовав угрозу гармонии и равновесию во Франции, спланировал и осуществил руками короля Филиппа уничтожение Ордена Тампля. Причём Жаку де Моле были поставлены условия: либо орден будет подвергнут позору и обвинениям во всех смертных грехах - а это подразумевало такое же уничтожение ордена, только более медленное - либо тамплиеры примут героическую смерть мучеников на кострах и станут одной из легенд. Жак де Моле выбрал второе, что, впрочем, не освободило Орден от фальсификаций судебного процесса и конфискаций собственности. Все эти выводы подтверждаются тем фактом, что сокровищ, архива и реликвий тамплиеров так и не нашли. К тому времени они были надёжно спрятаны Приоратом Сиона. А всё имущество Ордена Храма – замки, земли, монастыри, командорства - сразу же после процесса были переданы второму крылу Приората – ордену госпитальеров, как более лояльному и надёжному по отношению и к королю, и к Приорату Сиона.

- Вот и всё, что удалось мне раскопать в своих архивах. Отдадим должное любопытству и проворности моих предков. Кстати, мой друг, вы на них похожи необъяснимой тягой к чужим секретам. Помолимся о спасении их душ. – Бывший клирик сложил руки для молитвы и зашевелил губами.

Мерон, недолго думая, присоединился к нему.

Внезапно хозяин дома прервал молитву, поднял голову и негромко сказал:

- Давно хотел у вас спросить: а что вы всё-таки нашли в гробнице Фридриха?

Жильбер, глядя в глаза архивариусу, ответил:

- Если бы эта тайна касалась только меня, я бы вам рассказал. Но, узнав её, вы будете в ещё большей опасности, чем я. И если мой возраст и силы ещё позволяют мне защищаться - то вы окажетесь слишком уязвимы. Ваше любопытство может довести до беды. Не обижайтесь, мой друг.

Старик лукаво посмотрел на Мерона и протянул ему ещё один пергамент.

- Читайте!

Мерон осторожно взял в руки хрустящий на сгибах лист:

«…Достопочтимый мастер Гвидо! С послом моего двора и конвоем мечников отправляю тебе наконечник копья. Эта вещь - старинная и священная для меня. …Ещё более она ценна, как семейная реликвия ныне прерванной навечно германской королевской линии Оттона Великого - императора Священной Римской империи. Покойный король Восточных франков Оттон I и основатель династии Каролингов Карл Великий, почивающие ныне милостью Господа в райских кущах от трудов ратных и монарших, будут довольны нашим совместным и праведным усердием. Требую от тебя употребить всё мастерство, приобретённое на службе Святого престола, и сделать для лезвия, частично утраченного вследствие неумолимого хода времени, накладки из благородного металла. В сам наконечник прошу вставить посылаемый в пару к копью гвоздь, найденный Святой Еленой Константинопольской на месте успения Господа нашего Иисуса Христа. На сделанных вставках взамен утраченных частей наконечника я заказываю надпись – “Гвоздь Господа нашего”. Все затраты, понесённые тобой, будут возмещены моим послом - тирольским рыцарем, бароном Эрля Вольфом де Меро, он же и заплатит за твои благословенные труды. Он же заберёт у тебя реликвию для отправки её ко мне… Генрих IV[175], Император Священной римской Империи франков… 21 декабря 1083 года от Р.Х…»

Жильбер, открыв от удивления рот, ошеломлённо смотрел на клирика. А тот тихим голосом неожиданно спросил:

- Как, вы говорили, вас зовут?

- Господи! Неужели? Этого не может быть? – Мерон никак не мог взять себя в руки.

- Вы о чём? – старик с интересом смотрел на гостя.

- Значит, тягу к загадкам и наконечникам я унаследовал от предков?

Жильбер, после паузы, как бы отвечая собственным мыслям, сказал:

- А, впрочем, сейчас это неважно. Важнее - где это копьё?

Но антиквар, сделав вид, что не слышит, невозмутимо собрал в одну стопку все бумаги и протянул гостю.

- Что же вы со всем этим будете делать?

Мерон, стряхнув с себя остатки оцепенения, ответил:

- Скорей всего - ничего. Но теперь хотя бы буду знать, кто мои преследователи и от чьего ножа или яда я умру. Ни Карл мне не простит излишнего любопытства, ни Приорат Сиона. Первый - за то, что знаю, каким образом Габсбургам досталась одна из реликвий. Вторые - за то, что слишком близко подобрался к двери, за которой скрыты тайны тамплиеров. Но… - гость поднял голову и взглянул на хозяина лавки. - Сердцем чувствую, что за всем этим кроется нечто большее, не доступное пока моему разуму…

- Ну, ну… - подбодрил Жильбера заинтригованный невысказанными сомнениями гостя отставной клирик.

- Какие секреты хранят загадочные свитки нафталитов? Ведь где-то они спрятаны. Логичней всего предположить, что они в кладовых Приората. Какую роль в сокрытии или - наоборот - в расшифровке тестов играют рыцари Храма? Откуда взялись все эти копья, какая сила в них заключена? Почему обладание наконечниками - заветная мечта императоров, королей и святых отцов церкви? Я уже сомневаюсь, что это просто реликвии. Их назначение - в чём-то другом.

Антиквар беспомощно развёл руками.

- Знаете, а вы ведь действительно сумасшедший…

За прикрытыми ставнями лавки появился первый трепетный свет нового дня. В фонтане еле слышно журчала вода, отсчитывая ход времени более точный, чем могли бы показать самые совершенные часы. Приходу дня и поступи времени вторило эхо шагов Мерона, уносящего с собой зёрна истины, плевела заблуждений и ключи к нераскрытым тайнам бытия. Только он этого ещё не знал и, оглядываясь, с огорчением видел в окнах оставленного им дома отблеск пламени.

Это старый антиквар и бывший клирик жёг в очаге свой архив.

Часть 7. Война

Глава 1

1785 г.

Меняла и ростовщик Меер Амшель сильно сдал. Всё, чего он добивался в жизни, он делал с присущей ему энергией и кропотливостью не для себя, а для семьи. Он забирал за долги лавки и дома, скупал ценности у разорившихся купцов и обедневших дворян. Перепродавал, снова покупал, не забывая о своих покровителях среди состоятельной знати. Шутка ли? Он стал личным банкиром принца Вильгельма – наследника прусского престола. Вот только здоровье уже далеко не то, каким было в молодые годы. Теперь вся его надежда - на сыновей. Многие лета кропотливой и тяжёлой работы всё чаще давали о себе знать. Вот и сейчас он лежал на высоко взбитых подушках в кабинете родового дома во Франкфурте и почти терял сознание от простудной горячки. Его кабинет, совмещённый со спальней, находился над той самой лавкой ростовщика, которую ему оставил в наследство отец, и которую сам Амшель считал своей крепостью. Именно здесь он понял цену деньгам, собирая на городских свалках старые монеты, отмывая их от грязи и продавая любителям старины. Благо, что его время пришлось на период, когда возникали и исчезали карликовые государства, одна война сменяла другую, перекраивались границы. Графства и герцогства переходили от одних королевских династий к другим. И каждый монетный двор лоскутной Европы считал своим долгом запечатлеть лики обожаемых халифов на час в бронзе, серебре и даже золоте.

Кроме монет, он торговал всем, имеющим хоть какую-то ценность в глазах коллекционеров. Пряжками солдатских поясов, полковыми жетонами любых армий, пуговицами мундиров. Ему порой попадались куски оконных металлических решёток с рыцарскими гербами разорённых войнами дворянских гнёзд.

Один из таких гербов – красный щит - он собственноручно приладил над дверью своей лавки. По этому знаку его легко находили многочисленные клиенты.

- Найти Меера? Ничего нет проще. Увидите красный щит - Rot Schild – значит, вы попали туда, куда нужно, - объясняли клиенты антиквара своим знакомым.

И вот сейчас он лежал - маленький, разбитый жестокой лихорадкой человек, работавший всю жизнь по восемнадцать часов в сутки. Кто знает, сколько ему времени оставил Иегова. Наступил день откровений. Сегодня он готовил своих сыновей к самостоятельной жизни.

Амшель, Соломон, Яков, Натан и Кальман сидели вокруг кровати и внимательно слушали:

- Ничего нет дороже связей. Но для вас нет ничего дороже связей с аристократами. Они любят дорогие подарки. Подарите влиятельному человеку удовольствие от обладания редкой вещью, и его влияние - у вас в кармане.

Нет ничего дороже новостей. Покупая множество глаз и ушей в разных городах и странах, вы будете иметь любую новость на блюдечке. А некоторые тайны стоят состояний, если ими правильно распорядиться.

Нет ничего дороже денег. Любите деньги. Это – самое мощное оружие в мире. На них покупаются и пушки, и генералы. Деньгами делается политика. А каждый политик имеет цену. Значит, деньги – это ещё и власть.

Вкладывайте деньги в оружие и власть, в политиков и придворных. Эти вклады вернутся к вам властью над королями.

Нет ничего дороже фетишей. Но не для вас. Поощряйте поклонение людей к тайнам, загадкам и святыням. Реликвии способны объединить людей вокруг идеи. А идея – мощная сила для достижения цели. Дайте людям цель, внушите им, что они избраны тайной, ниспосланной свыше. Но эта тайна должна быть у вас в сейфе и служить объединению под вашим началом быдла, называемого народом. Вот вам и армия, вот вам Иерихонские трубы, перед которыми не устоит ни одна стена.

И вот ещё что! Держитесь друг друга. Кулак – лучше открытой ладони. Поодиночке вас просто раздавят и разотрут в пыль. В семье Ротшильдов нет ничего, что можно назвать «моё». Есть только «наше».

Меер перевёл дух. Слабой холодной ладонью вытер пот с высокого лба.

- Ты, Амшель, оставайся во Франкфурте. Держись за Германию, пока Германия держится за тебя. Здесь наша родина, какой бы она ни была для нас мачехой. Будь братьям вместо меня. Не давай плохих советов. Приобретай в собственность священников и генералов. Немцы набожны и воинственны. Когда-нибудь это может нам пригодиться.

Ты, Натан, продолжай дело в Англии. Там на острове есть большие деньги – значит, там есть власть. Нам нужно и то, и другое. Будь напористым, но осторожным. Будь быстрым, но предусмотрительным. И помни – они все там снобы и самодовольные аристократы, протестанты и кальвинисты, а, значит - верят в традиции, святыни и регалии. Войди в их круг. Сделай этот круг главным колесом механизма, который прольёт на нас золотой дождь. Покупай глаза и души внутри круга и вне его.

Тебе, Якоб, я советую ехать во Францию. Там – сердце Европы. А чувствовать его пульс – значит, знать обо всех болезнях пациента. То, что Франция больна, я уверен. Там бродят реформаторские идеи, которые вскоре перевернут мир. Разберись в них - и ты найдёшь рычаг. Держись ближе к нему, постарайся сам вращать эту ручку - и извлечёшь выгоду.

Карл и Соломон. Вам быть: одному - в Вене, второму - в Риме. Священная Римская империя рухнула, а на её обломках в старой куче хлама можно найти много ценного. Я ведь тоже начинал на свалках.

Больной хрипло рассмеялся, закашлялся и сделал знак рукой. Амшель Ротшильд подал отцу воды. Отпив немного из простой глиняной чашки, ростовщик перевёл дыхание и заторопился.

- Войдите в доверие к Габсбургам и Ватикану. Станьте им нужными, приобретайте их долги. И последнее! – Старый ростовщик внимательно оглядел всех пятерых сыновей.

- Подумайте о стране, лежащей за океаном. Подумайте об Америке. Там нет традиций, там нет истории. Там огромные пространства пустынных территорий, а к власти рвутся дилетанты. Кроме того, в этой стране, как в крутом, готовом к выпечке тесте, бродит закваска бредовых теорий о всеобщем равенстве, свободе и братстве. Но там нет денег. Дайте им деньги - и они забудут о равенстве, дайте им иллюзию власти - и они забудут о братстве. Дайте им призрак свободы - и они перестреляют друг друга. А вы будете первыми, кто разрежет плохо пропечённый пирог. Начинка должна достаться Ротшильдам. И тогда за кулисами этого балагана встанете вы. Даже хорошо, что там нет ни фабрик, ни заводов. Зато есть земля – самое ценное для неграмотных фермеров со всего света. Дайте этим фермерам скот - и они станут овцами, дайте овцам пастырей - и они пойдут за любым, обещающим манну небесную. Создайте мастерские, где кукольники будут делать Вам марионеток. И тогда Вы будете дёргать за ниточки. А пастыри приведут овец на поля, в недрах которых зреет золото, о котором никто не будет знать, кроме вас. Ротшильдам останется только чужими руками собрать урожай.

Меер устал и махнул рукой, отпуская сыновей. Он гордился ими.

«Вот моё богатство», - думал еврей, засыпая сном праведника.

***

В толстых дубовых ставнях гасли все звуки извне. Закрытые плотными шторами окна поглощали стук проезжающих экипажей, звонкие голоса разносчиков газет и шум дождя. За чёрным резным письменным столом сидел Амшель Ротшильд и давал инструкции худому, средних лет человеку:

- Мой отец говорит: «…Дайте овцам пастырей…» Вы знаете, что это значит, герр Вейсгаупт?

Его собеседник после непродолжительной паузы ответил:

- Это что-то из Библии, насколько я помню.

- Боже, Адам! Сомневаюсь, что вы храните в памяти хотя бы пару строк из Писания. Я финансирую ваше общество - так называемых иллюминатов[176] - только затем, чтобы вы стали пастырями всего этого стада, называемого масонством. – Ротшильд постучал по подлокотнику кресла. - А что делаете вы? Вы грубо лезете со своим уставом в их многочисленные ложи. Вам не хватает гибкости и элементарных знаний проповедуемых этими «вольными каменщиками» учений. Активней вербуйте так называемых просвещённых. Не жалейте денег. Только так мы сможем использовать к своей выгоде эти бредовые идеи о равенстве и свободе. Давайте в долг аристократам, занимающим высокое положение в наиболее влиятельных ложах. Не требуйте с них никаких обязательств и гешефтов, кроме долговых расписок. На первых порах нам нужна от масонов лояльность и доверие. Долговые расписки – это пороховые заряды внутри неприятельских стен.

Подписанные магистрами лож векселя – инструмент принуждения к принятию решений, выгодных нам с вами. Мне нужен полный контроль над широким кругом политической элиты, над советниками правительств, над министрами и их жёнами. Мне нужны наши люди везде, где пахнет деньгами и властью.

Ротшильд обернулся и посмотрел на географическую карту, висящую на стене.

- Имейте в виду, Европа – это только начало. Мне нужен плацдарм в Англии. В Лондоне мой брат Натан окажет вам финансовую помощь. Обратите особое внимание на шотландскую и английскую ложи. Там много родовой британской знати, имеющей доступ к секретам двора и планам правительства.

Иллюминат внимательно слушал и запоминал.

- Ваши люди должны быть ушами и глазами дома Ротшильдов. Придумайте шкалу вознаграждений в зависимости от ценностей добываемых сведений. Кто владеет информацией - тот владеет миром. Кстати, как у вас идут дела в Америке?

Вейсгаупт сморщил нос и нехотя ответил:

- Эти фермеры и плантаторы разорвали все отношения с английскими ложами и основали свою собственную - Великую американскую. Но мои люди активно проникают в их среду. В «Круге Йорка» мы уже имеем четыре степени посвящения.

- Недостаточно мой друг, недостаточно! Мне необходима отмычка к дверям казначейства новой страны. А без поддержки масонов, занимающих ключевые позиции в новом правительстве, нам не обойтись. Пошлите туда ещё эмиссаров. Только пусть каждый знает только свою сферу действий, свою конкретную задачу - и ничего более. Все инструкции для них составлю я лично. Попробуйте натравить южные штаты на северян. В состоянии управляемого беспорядка легче добиться желаемых результатов. Оружие будет нужно всем. А на ружья и пули им понадобятся деньги. Дайте мне управлять деньгами страны - и мне нет дела, кто будет устанавливать там нужные мне законы!

Масон со страхом и уважением смотрел на побледневшего Ротшильда, на его горящие чёрные глаза, на пену, выступившую в уголках рта.

- Идите, Адам, и помните: вам я отдаю на откуп умы и души паствы, себе оставлю земное – стриженую шерсть, – еле заметная усмешка тронула уголки губ банкира.

Ротшильд встал, вынул из ящика стола два векселя на предъявителя и отдал их иллюминату. Они пожали друг другу руки и расстались.

***

В один из солнечных дней пятеро сыновей старого Меера собрались в гостиной особняка Натана Ротшильда в Лондоне. Инициатором встречи был Амшель. Ему требовался совет и решения по ряду вопросов. Ответственность за них он решил разделить между всеми братьями. Они расположились тесным кругом и ждали, пока прислуга не наполнит чашки тонкого мейсенского фарфора дорогим ароматным золотистым напитком, называемым англичанами «Tie».

Братья терпеливо выдержали ритуал настоя. Они внимательно следили за священнодействием слуги, разливающего дорогой напиток. Каждый, следуя примеру Натана, взял в руки чашку. Запах веника медленно вытеснял запах денег, исходивший от присутствующих.

- Я собрал вас не потому, что соскучился, хотя считаю, что нам нужно видеться чаще. А потому, что не доверяю почте. После случая совершенно нелепого - когда молния убила курьера Вейсгаупта и в руки полиции попали некоторые инструкции из манифеста иллюминатов - я предпочитаю важные вопросы решать при личных встречах.

Братья закивали, соглашаясь.

- А проблемы, которые нам нужно обсудить сегодня и принять совместные решения, определят в дальнейшем не только успех наших предприятий, но и наши позиции в основополагающих и важных для нашего дела странах. Некоторое время назад я получил важные новости из-за океана. Как вы уже знаете, Англия потерпела поражение в войне за колонии в Западном полушарии. Все тринадцать провинций на американской земле подписали декларацию о независимости от английской короны. Теперь мы имеем дело с самостоятельной республикой - конфедерацией так называемых штатов. Наши люди сообщают, что собранием представителей бывших колоний принята конституция – свод правил и установлений, имеющий силу закона о внутреннем устройстве и способах осуществления власти. Этот закон – плод коллективного творчества пяти авторов, из которых четыре человека – масоны.

Джеймс (Якоб) демонстративно три раза хлопнул в ладоши.

- Браво нашим иллюминатам!

Амшель осуждающе взглянул на него:

- Мы к этому не имеем никакого отношения, - многозначительно и с нажимом сказал он.

- Конечно, конечно. Мы – вне политики.

Джеймс поднял руки перед грудью, как бы создавая преграду между собой и возможными обвинениями.

- Теперь – самая хорошая новость. Нет больше Франклина - этой хитрой старой лисы. Джордж Вашингтон остался без его дурных советов. В окружении первого президента конфедерации - наши протеже и союзники. Люди Вейсгаупта по нашей рекомендации и через Александра Гамильтона проталкивают идею создания Банка, который бы финансировал все денежные операции нового правительства. Ведь без денег нет армии, а без армии нет независимости. Тем более, что Натан подогревает среди английской аристократии враждебность и ненависть к утраченным колониям.

- Ах, Натан, Натан, - снова не выдержал Джеймс.- Какой ты злой!

- Давай, Якоб, обойдёмся пока без твоей иронии, - Амшель недовольно нахмурил брови. - Перед нами стоит вопрос: или мы остаёмся в Европе и укрепляем здесь свои позиции - или следуем советам отца и открываем для себя Америку. Тем более, что нами вложено уже немало средств в масонские ложи за океаном.

Карл поднял руку.

- Где гарантии, что наши усилия не пропадут впустую и Англия не отвоюет обратно свои колонии? Где колонисты возьмут обеспечение под займы и кредиты? Где уверенность, что новые президенты будут послушны нашей воле?

- Своевременное замечание!.. - Амшель с уважением посмотрел на брата и попытался объяснить: - Ну, во-первых, влияние масонских идей таково, что в конституции республики предусмотрено разделение властей на законодательную, исполнительную и независимую судебную. Вся иерархия выстроена по образцу масонских лож вольных каменщиков.– Амшель стал загибать длинные тонкие пальцы. – Во-вторых, важные посты, начиная от президента, являются выборными на определённый срок. А это значит, что властью наделена только должность, а не человек. Если мы решим, что человек не соответствует должности - мы всегда можем перетасовать колоду. Никаких революций, дворцовых переворотов, крови. Всё тихо и благопристойно. А в-третьих, у нас в кармане кроме Гамильтона: Роберт Ливингстон – Магистр ложи Нью-Йорка, Джейкоб Мортон – ложа Мериленда, Морган Льюис – ложа Александрии. Всё это люди из ближайшего окружения президента Вашингтона, – Амшель заглянул в клочок бумаги, разложенный у него на коленях.

Паузу поспешил заполнить Натан:

- Пожалуй, я готов сам стать масоном. Выборы, как в системе лож - что может быть лучше? Идеальное соотношение цены и качества. В наш благословенный век, где всё покупается и всё продаётся, вопрос решает толщина кошелька, – он снова заулыбался и не выдержал: - Хочу в палату лордов!

Амшель на этот раз поддержал шутку:

- Ещё успеешь. Только сначала нужно решить главное. Если в принципе мы не против вплотную заняться Америкой - потребуется значительная концентрация средств семьи. Нам нужно через советников американского президента протолкнуть в правительстве идею создания национального банка. А это, господа хорошие, будет стоить огромных денег. Понадобятся средства и оборудование: напечатать чеки, долговые банкноты – эквивалент денег, кредитные бумаги для взаиморасчётов между правительством и банком. Кстати, мне прислали эскиз такого чека, сделанный человеком Вейсгаупта и уже показанный Джорджу Вашингтону.

По рукам братьев пошла прямоугольная полоса бумаги, испещрённая разными символами и знаками.

- Лично мне, – Амшель сделал лицо, как будто проглотил дольку лимона, - не нравится слишком явное бравирование масонскими символами. Зачем эта пирамида с тринадцатью ступенями, зачем это всевидящее око, зачем эта надпись – «Новый мировой порядок» и «Верю, как в бога»? Слишком неосторожно и глупо.

- А, на мой взгляд - весомо и загадочно, - Соломон протянул листок Натану.

- Мне кажется, было бы лучше нарисовать здесь звезду Давида. Но если они хотят око - пусть будет, тем более, что новый порядок наведём мы, - Натан, довольный собой, весело засмеялся.

Амшель внимательно по очереди посмотрел на братьев.

- Ну что мне с вами делать? - Не выдержав ироничного взгляда Натана, он фыркнул и отобрал листок. - Значит, решено! - с чувством облегчения старший, самый способный сын Меера спрятал все бумаги во внутренний карман потёртого сюртука. - Теперь оговорим, какие активы мы можем высвободить в качестве вложений в это дело[177].

Глава 2

Наполеон

- Я знал твоего отца. Он не был таким мягкотелым и тихим, как ты. - Маленький человек в зелёном фраке полувоенного образца возбуждённо ходил по комнате. Пояс и короткая шпага, украшенная причудливой инкрустацией, подчёркивали его полнеющую талию.

- Трибунал в Безансоне[178] был образцом показательной жестокости и революционной необходимости. Ты пошёл явно не в него. Твои фантастические новеллы – чтиво для молокососов, – увидев обиженные губы молодого человека, сидящего у окна, Наполеон чуть сбавил тон:

- Ты пойми, мне гораздо ближе решительность и коварство масонов, затеявших эту кровавую бойню во Франции, поставивших страну на грань гражданской войны. Они сами выбрали свою судьбу - и теперь пожирают самих себя. Но они дали мне в руки власть и армию. Они подготовили почву, на которой выросли семена ненависти, самопожертвования и желания убивать. Не использовать в интересах Франции эти святые чувства французов – значит, заранее признать наше поражение и положить былую славу и могущество Капетингов к ногам англичан, пруссаков и австрийцев. Сам Жак де Моле перевернулся бы в гробу в своей безымянной могиле!

Наполеон остановился перед Шарлем Нодье, присел и положил маленькие пухлые руки ему на колени.

- Я ведь прошу немного, и прошу только на время. У меня есть всё, кроме славы и возможности принести пользу Франции. Деньги Ротшильдов и пушки Грибоваля[179], любовь армии и карманный Сенат. Всё это лежит у моих ног. У меня, как мне кажется, есть незримое благословение тамплиеров. Кто, как не я помог якобинцам взять Тюильри[180] и подавить роялистский мятеж? С монархией и королями покончено. Да здравствует республика! Но я хочу для Франции большего. Я хочу, чтобы Габсбурги и Виндзоры стояли перед ней на коленях.

Блестевшие слезами глаза Наполеона в упор смотрели на ошеломлённого таким напором Нодье.

- Но, дорогой Шарль, мне не хватает реликвий, мне не хватает уверенности и магических сил, приводящих к удаче и славе. Мне нужно кое-что, чем владел когда-то Жак де Моле.

- Откуда ты знаешь о тайне Жака де Моле? – Нодье растерянно улыбался.

- Ага, попался! – Наполеон в возбуждении потёр руки. - Масоны давно догадывались, где и у кого реликвии Ордена. Разве ты не магистр… какого-то там Приората? – Бонапарт с удвоенной энергией зашагал по комнате. - Эти дураки в Директории считают мой египетский поход удачным. Но я-то знаю, что это не так. Там поражений было больше чем побед. Я даже не могу поставить себе в заслугу разгром конницы мамелюков. Всю работу сделали пушки. А Суворов? В Италии этот худой и желчный старик обвел меня вокруг пальца. Мне казалось, ещё немного - и победа будет у меня в кармане. Но я схватил руками только воздух, наполненный дымом русских бивуачных костров. В этом есть что-то мистическое. Ты же знаешь, как я верю во все эти глупости.

Наполеон отвёл в сторону глаза, где слёзы сменились искорками смеха, а зрачки приобрели оттенок стали.

- Благодаря реликвии, мы восстановим законность и порядок, преодолеем анархию и хаос, восстановим равновесие в Европе и заставим считаться с нами этих деспотов – Гогенцоллернов, Романовых и Капетингов.

Шарль Нодье сомневался и не доверял, размышлял и надеялся. События последних лет разорвали связь времён и поколебали устои. Из положения, в которое его поставил Наполеон, выхода не было, но необходимость принятия решения подталкивала его к выбору пусть плохого, но варианта. Наконец он встал и взял за плечи маленького генерала. Долгая пауза была заполнена поединком глаз. Никто не отводил взгляда. В чёрных зрачках Наполеона горел огонь самоуверенности, жёсткости и торжества.

- Я верю в тебя, Бонапарт, но имей в виду: я отдаю тебе реликвию без решения Конвента[181]. Используешь святыню во зло - сталь повернёт острие провидения против тебя. И ещё… в свой штаб ты возьмёшь моего человека. Это будет хранитель реликвии. Не дай Бог, с ним что-либо случится. Вина будет целиком на тебе. И тогда гнев Господа обрушится на тебя, а провидение отомстит.

***

Жара высушила дорогу. Копыта лошадей тонули в пыли. Шлейф её тянулся за небольшой чёрной каретой, накрывая плотным покрывалом небольшой эскорт кавалеристов. Поравнявшись с окном экипажа, командир всадников поклонился.

- Генерал! Лошадям нужен отдых, иначе эта жара убьёт их.

- Мне наплевать, что будет с лошадьми. Павших бросайте. Пусть драгуны сопровождают нас дальше пешими. Меня ждёт Дезе. Да… и пошлите узнать, где гвардия, остатки корпуса Лана и уцелевшие пушки. Пусть идут к деревне Сан-Джулиано. – Бонапарт нетерпеливо стукнул ладонью по дверце кареты, требуя ускорить ход.

«Ещё не всё потеряно, - думал он, кусая от ярости губы. - Австрийцы самонадеянны и ленивы. Я бы на их месте не спешил праздновать победу и устраиваться на ночлег!»

Через полчаса бешеной скачки карета была остановлена авангардом Дезе.

Наполеон спрыгнул на землю и быстрым шагом пошёл вдоль колонны войск.

Навстречу ему галопом подъехал всадник. Он спешился, отсалютовал Бонапарту и пошёл вслед за ним.

- Вы молодец, Дезе. Как вы догадались повернуть войска?

- Я услышал сильную канонаду, мой генерал, плюнул на эту деревушку Нови и повернул на Маренго.

- Я сделаю вас маршалом, Дезе! В каком состоянии ваши солдаты? Я вижу на их лицах неуверенность и усталость.

- Ну, что Вы, генерал. Ещё не вечер. Я считаю, раз битва проиграна - есть время начать новую.

- Браво, Дезе! Разворачивайте дивизию. Пушки – вон на тот холм.- Бонапарт быстро побежал вверх по склону и приложил к глазам подзорную трубу. Дезе поспешил за ним.

- Очень хорошо. Так… замечательно! Маркитанты Меласса разбивают палатки. Австрийцы не ждут нового удара. Готовьте конницу Каллермана.

Наполеон передал трубу Дезе и оглянулся. Артиллеристы на руках втаскивали на холм пушки. У одних орудий не хватало спиц в колёсах, у других были повреждены лафеты. Наполеон засеменил вниз, крича:

- Плотников сюда! – поднимая в воздух воронки пыли короткими ногами, он стал помогать пушкарям.

К батарее рысью подъехал командир драгун.

- Мой генерал! Лан здесь, – гонец указал на колонну войск, узкой змеёй выползающую из-за поворота дороги. Усталые, запылённые, в пороховой копоти и крови гренадеры подходили и выстраивались в каре…

…Первый залп орудий Наполеона смёл шеренги австрийцев, покидающих поле сражения, уже, казалось, выигранного ими. Колонны Дезе и Лана быстрым шагом двинулись с холма, атакуя разрозненные ряды противника. Тяжёлая конница французов, прикрываясь рощей апельсиновых деревьев, охватывала тылы неприятеля. Австрийцы, подгоняемые командами офицеров, поспешно строились в боевые порядки. Но было поздно. Гренадеры Лана с яростью ударили точно в центр австрийских шеренг. Толпы солдат в белых австрийских мундирах дрогнули. Облака ружейных залпов на флангах, топот копыт, молнии тяжёлых сабель драгун обозначили атаку кавалерии. Уступая внезапному натиску французов, австрийцы медленно пятились назад.

Наполеон, не сводя глаз с поля боя, закусил губу. Через мгновение торжествующая улыбка разгладила упрямо сведённые брови.

Он обернулся к ближайшему верховому:

- Гвардию - вперёд!

Через несколько минут сводный батальон из остатков Консульской гвардии скрылся в пороховом дыму. К семнадцати часам вечера всё было кончено. Австрийцы побежали, бросая ружья, увязая по пояс в болотистых берегах реки, преграждающей им путь.

Наполеон нашёл глазами свою карету. На подножке сидел человек, не обращая внимания на суету вокруг. В руке он сжимал небольшой сундучок. На крышке ящичка в лучах заходящего солнца блеснул инкрустированный перламутром серебряный крест.

***

На бульварах Парижа пышные кроны каштанов теряли последние цветы. Апрель выдался необыкновенно тёплым и сухим. Особняки на Риволи и Сент – Оноре[182] утопали в сирени и цветах каштанов. Над крышей и башнями Нотр-дам де Пари звучал колокол, призывающий легкомысленных и беспечных парижан на вечернюю молитву. Быстро темнело. Лёгкий ветер усилился к ночи, принеся из предместий острые запахи трав и обещание близкого долгожданного дождя. Город притих. Редкие запоздалые прохожие, поглядывая на частые всполохи зарниц, торопились попасть домой до грозы. Цветные витражи церкви Сент-Шапель уже ответили мелодичным звоном падению первых тяжёлых капель начинающегося ливня. Воды Сены отливали чёрным серебром и топили в волнах отражение света редких фонарей.

- В сторону! – По мосту, ведущему на островок Сен-Луи, с грохотом проехала коляска. Кучер осадил лошадей возле небольшого особняка, скрытого от любопытных глаз молодыми вязами. Из коляски вышел сутулый человек во фраке и чёрной плоской шляпе с широкими полями. Он посмотрел на небо и поспешил к открытым настежь дверям. На ярко освещённой лампами лестнице, ведущей внутрь дома, его встретил хромой высокий человек.

Это был Шарль де Талейран – потомок рыцаря Адальберга Перигорского - вассала короля Гуго Капета, министр иностранных дел Империи и советник Наполеона. Взяв под руку гостя и торопливо поднимаясь по лестнице, он что-то шептал ему на ухо.

Приблизившись к двери, они услышали торопливые шаги навстречу. Створки с грохотом отворились. Огромный гвардеец, стоявший на карауле, еле успел отойти в сторону.

- А, вот они, два хитрых лиса, - Наполеон, сверкая глазами, шутовски поклонился. - Заставить ждать императора - что может быть циничнее?

Талейран, зайдя за спину гостя, подталкивал его в комнату.

- Неужели меня почтил своим присутствием сам Ротшильд – банкир королей и король банкиров? Вы в пику мне или в угоду англичанам называете себя Джеймсом?

- Ну что Вы, Ваша милость. К Вашим услугам и для Вас, я – по-прежнему Якоб.

- Ах, вот оно, что… Тогда объясните мне, какого дьявола ваш беспринципный братец Натан снабжает правительство Англии и герцога Веллингтона деньгами?! Вы что думаете, моя полиция не знает о двойном дне ваших почтовых карет? Там в щелях между досками всё чаще сверкает золото, а при быстрой езде слышится мелодичный звон монет.

- Ваше величество! Вы преувеличиваете, - Ротшильд, казалось, ничуть не был смущён таким приёмом.

- Вы хотите сказать, что тайники карет надёжны и изнутри выложены войлоком?

- Нет. Я хочу сказать, что наши хранилища наличных открыты и для Вас.

- Открыты? На каких условиях? Я бы мог иметь ссуды у других ростовщиков в два раза дешевле, чем получаю от вас. Вы хотите оставить мою армию без пушек и ружей, без мундиров и кирас? Чтобы они пугали Веллингтона и австрийцев своим нижним бельём через прорехи в штанах?

Ротшильд не прерывал Бонапарта, позволяя ему захлебнуться придирками и упрёками.

- Именно вашими деньгами англичане подогрели воинственность и темперамент испанцев. На ваши деньги куплены штыки, на которых баски и каталонцы вынесли из Мадрида моего брата Жозефа! Почему австрийцы так быстро оправились от поражения при Маренго, на какие деньги набраны новые рекруты и перевооружена их армия? – казалось, Наполеону нравилось удивлять Ротшильда своей осведомлённостью.

- Сомневаюсь, что Габсбурги, живя на широкую ногу и утопая в роскоши, имеют хотя бы пару золотых талеров на один заряд для пушки… - Наполеон бегал по комнате, заложив руку за отворот мундира. - Талейран! Где вы, старый интриган? Вы думаете, я не знаю ваших дурацких шуток и повторяемых всеми парижанами фраз? Я даже ценю их! Чего стоит хотя бы эта: «Если хочешь вести людей на смерть, скажи им, что ведешь их к славе»! Или: «Война — слишком серьезное дело, чтобы доверять ее военным». Браво, Талейран! Но не обольщайтесь на свой счёт и не прячьтесь за широкой спиной гренадера! Я прекрасно вижу вашу хитрую физиономию! Ответьте мне, почему после Аустерлица наши договорённости с австрийцами не стоят вот этой старой шляпы Ротшильда? Почему я не знаю, где мне ждать удара - с севера через Германию или с юга от Дуная? – Бонапарт, излив свою желчь и раздражение на своего министра, замолчал, переводя взгляд с невозмутимого дипломата на банкира.

Паузу нарушил Талейран. Учтиво поклонившись, вкрадчивым и тихим голосом, как бы подчёркивая неуместность горячности Бонапарта, он заговорил, тщательно подбирая слова:

- Не нужно так волноваться, сир. И не обвиняйте банкиров. Давать ссуды нуждающимся – это их способ зарабатывать на хлеб. Но у нас с Ротшильдами есть соглашение. Они в полтора раза занижают долю золота в слитках, добавляя туда медь. Это для англичан чревато экономическими потерями и финансовым кризисом в будущем.

- К чёрту будущее! Мне не хватает пушек сейчас. Вы сами меня толкаете на Восток. Там огромные просторы, большие людские резервы, новые оружейные заводы. А моим солдатам скоро нечем будет стрелять.

- Сир! Мы с бароном… - Бонапарт при этих словах Талейрана презрительно фыркнул. - Мы с бароном Ротшильдом понимаем вашу озабоченность. Он, исключительно из уважения к Вашему величеству, договорился с одним из банков в Ломбардии о кредите на более выгодных условиях.

Наполеон, остывая, сбавил тон:

- А какова в этих ссудах ваша доля, гешефт, как говорят евреи? А, Талейран? Не делайте из меня дурака! Там все банки в кармане у Карла Ротшильда, - проворчал он.

Талейран, как ни в чём не бывало, продолжал:

- У барона есть с собой свежее соглашение о новой ссуде, и он готов, если вы согласны, сегодня подписать его. Деньги уже приготовлены для отправки в Ваше казначейство. Золото ждёт только подписи Вашего величества и конвоя драгун.

- К чёрту подписи! Слово императора – вот лучшее обеспечение! - Наполеону явно не нравилась идея оставить свой автограф на бумагах банкира. - Барон! Сделаем по-другому. Все трофеи, взятые на Востоке, будут поступать за половину оценочной стоимости в ваши хранилища для погашения суммы кредита. Пришлите своих экспертов в войска. Детали обговорите с Талейраном. И ни талера больше для австрийцев! Прежде чем потревожить русского медведя, мне необходимо принудить Габсбургов к миру. Мне нужны безопасные коммуникации в тылу перед русской кампанией.

Бонапарт кивнул обоим и пошёл к выходу. Двери бесшумно отворились перед ним. Через несколько минут послышалось эхо от удаляющегося стука копыт эскорта императора Франции по мостовым Парижа.

Глава 3

1811 г.

- Снимите этот мешок с головы и развяжите ему руки, - властный голос прозвучал откуда-то слева.

Верёвки, стягивающие руки, со стуком упали на пол. В глаза ударил свет.

Пленник, с которого сняли чёрный плотный мешок, заморгал густыми ресницами и покачал головой. Солнечные лучи ясного декабрьского дня обрушились на него мощным столбом яркого света. Человек быстро поднял руки и закрыл ими смуглое лицо: тонкий с горбинкой нос, худые щёки с гневным румянцем и упрямый рот. Военный мундир на пленнике сидел, как влитой, подчёркивая сильную линию спины.

Глаза офицера постепенно привыкали к обстановке комнаты. Стул, на котором он сидел, находился в углу просторного помещения. Три окна со стороны улицы были закрыты ставнями, и поэтому остальные части комнаты тонули в полумраке. По обе стороны двери стояли люди, выполняющие обязанности стражи.

- Мне придётся принести извинение генералу. Но другого выхода не было, – голос принадлежал странной высокой фигуре, закутанной по самую шею в плащ. Половину лица неизвестного скрывала маска. - Сохранение тайны – необходимость, мешок на вашей голове – предосторожность, поэтому, прошу меня простить.

- Что вам от меня нужно? - Генерал Александр Мерон, уроженец Тироля, француз по матери и потомок офицера, когда-то оставившего службу у прусского короля и приехавшего в Россию по призыву императрицы Екатерины, в упор смотрел на незнакомца, стоящего напротив.

- Месье, мы знали вашего покойного батюшку и внимательно следили за вашей карьерой. Сейчас пришло время посвятить вас в некоторые особенности вашего положения, – человек в маске придвинул к Мерону свой стул и сел напротив. - Ваш отец был выдающейся личностью и блестящим офицером. Благодаря своему безграничному любопытству, тяге к загадкам, упорству и настойчивости он овладел некими сведениями, проливающими свет на деятельность тамплиеров. Это было бы ещё полбеды, но он имел отношение к неким реликвиям, представляющим огромную теологическую, оккультную и духовную ценность для нашей организации. Как мы ни старались скрыть от суетного мира некоторые тайны первостепенной важности, но Жильбер Мерон подобрался слишком близко к некой опасной и не подлежащей разглашению информации. Преждевременность вскрытия замков - вот главная опасность, исходившая от вашего отца.

Незнакомец сменил позу, закинув ногу на ногу.

- Не скрою, мы стали следить за вашим батюшкой, как только он попал в поле зрения хранителей ключей. Но невероятная удача и покровительство провидения сопутствовали ему в расследовании. Когда он подошёл слишком близко к «вратам истины», мы решили, что лучше иметь такого человека в союзниках, чем в числе врагов.

Загадочность некоторых слов и выражений, казалось, ничуть не удивила генерала. Это не ускользнуло от внимательных глаз человека в маске.

- Я вижу, вы имели доступ к архиву отца и читали, если не всё, то большую часть его бумаг…- ровный голос незнакомца говорил о том, что эта реплика не вопрос, а утверждение.

Мерон продолжал хранить молчание. Его собеседник пожал плечами и продолжал:

- К сожалению, быстрые передвижения Жильбера Мерона по городам и весям, смена стран, болезни и, наконец, внезапная смерть не дали нам возможности познакомиться с ним ближе. И всё же надо честно признать - он не предпринимал никаких действий, чтобы как-то навредить нам.

Произнеся слова, лестные для генерала, человек немного подумал и сказал:

- Хотя мог. За такую информацию любая газета Европы отдала бы целое состояние. А ведь он нуждался... – неизвестный снова посмотрел на Мерона. - Вы тоже, генерал, сохранили эту информацию под печатью молчания. Ваши действия достойны благодарности и уважения.

Пленник решил поправить незнакомца.

- Это всего лишь здравый смысл. Жильбер Мерон слишком много отдал за право обладать этой тайной, и я не вправе делать из неё объект купли-продажи. А потом, шесть покушений на отца приучили меня к осторожности.

- Вы правы, мой друг. Такая предусмотрительность делает вам честь.

Человек встал и принялся мерить шагами пространство комнаты.

- Но! – он сделал длинную паузу. - Мир меняется слишком быстро. Старые, вернее сказать – вечные - христианские ценности подвергнуты испытанию временем и дилетантской ревизии усилиями нечистоплотных в вопросах веры людей. Деньги стали эквивалентом всего. Долга, информации, морали, политики, чести и власти. Всё меньше достойных и избранных, которые в состоянии взвалить на себя груз ответственности за тайну, всё меньше желающих держаться за нить, ведущую к откровениям. Наша ставка на масонов, как наследников славы и дела тамплиеров, которые подняли знамя, когда-то утраченное Орденом, не оправдалась. Те основные правила, которым подчинялись рыцари Храма, а за ними и масоны, оказались бесполезны перед натиском алчных и беспринципных банкиров. Принципы свободы, равенства и братства подвергнуты испытанию казнокрадством и мздоимством. Они стали, как вы выразились, объектом купли-продажи.

Высокая тень незнакомца нависла над Мероном.

- Увы, слаб человек и ещё не готов к познанию истин и обладанию светом. Наши поиски храбрецов, достойных держать в руках путеводную нить, привели к вам.

Удивлению генерала не было предела.

- О какой нити вы тут ведёте речь? Кто вы? Почему я?

Незнакомец отошёл в сторону, давая возможность солнечным лучам осветить лицо Мерона.

- Потому, что у вас – глаза честного человека. Потому, что ваш род – сопричастен к тайне. Потому, что вы унаследовали упорство, незаурядный ум, волю и решительность вашего отца. Иначе вы бы не были заслуженным генералом, одним из лучших в войсках русского императора.

- Да кто вы, чёрт побери? – Мерон со свойственной ему настойчивостью пытался заставить собеседника раскрыть карты.

- Ваш напор и хорошо рассчитанная горячность скрывают незаурядный ум. Нам это нравится. Хитрость, направленная на достижение цели – похвальна. А целеустремлённость в сочетании недостойных средств – опасна. Но, как бы то ни было, я думаю, вы давно догадались… Слово «приорат» вам ничего не говорит?

Заметив еле заметную гримасу на лице пленника, человек рассмеялся:

- Я ведь давно подозревал, что вам известно гораздо больше, чем могло показаться моим осведомителям, – он успокаивающе поднял руку. - Нам не нужны архивы вашего отца. Пусть они останутся у вас. Время доказало, что вы умеете хранить не только военные тайны. Вы думаете, мы не знаем, что они покоятся в одной из номерных ячеек уважаемого нами швейцарского банка? Для Ордена не составило бы труда узнать шифр доступа и изъять документы, но, думаю - там для них пока самое надёжное место. Пусть ваши бумаги, где содержатся наши секреты, служат знаком доверия, которое мы собираемся вам оказать.

Увидев вспыхнувшие огнём любопытства и жаждой обладания тайной глаза Мерона, человек обернулся к тени в углу, скрытой темнотой.

- Я знал, что наш друг - достойный сын своего отца и готов к посвящению. Ведь так? - он вплотную подошёл к Мерону.

- Пока вы не объясните, что всё это значит и что вы хотите от меня, я не смогу принять на себя никаких обязательств.

- Ваша прямота подтверждает вашу честность. Итак, слушайте внимательно. Приорат Сиона, как вы уже знаете, один из первых монашеских орденов на Святой земле Иерусалима, приобщённый к некой тайне не случайным выбором провидения, а волей Господа нашего. Мы храним некоторые документы и реликвии, являющиеся ключом к расшифровке смысла предназначений и предначертаний, ниспосланных нам свыше. Но… - таинственный незнакомец снова сел на стул. Он отпустил кивком головы стражей. Когда двери за ними закрылись, человек понизил голос:

- Мир, как я уже говорил, меняется слишком быстро, и не в лучшую сторону. Человек по своим помыслам и деяниям ещё дальше от истин, и пока находится вне права владеть некими знаниями. Европу сотрясают революции и военные перевороты. Масоны, присвоив себе тайные знаки с могил тамплиеров, не поняли их значений и придали им мистический смысл, направленный на разрушение основополагающего закона древних – Закона гармонии и равновесия. Ими неверно истолкованы многие монархические принципы власти, как, впрочем, и плоды достижений эллинской политической культуры. Я имею в виду демократию. Есть основания предполагать, что среди масонов есть люди, заинтересованные в новом мировом порядке на основе применения на практике теории управляемых конфликтов и экономического хаоса. Ведь поддержка противоборствующих сторон и доведение противостояний до абсурда приносят немалые деньги. Золотой телец торжествует на вершине Олимпа. Только обиталище языческих богов всё больше напоминает пирамиду, готовую рухнуть и похоронить под своими обломками человечество, – незнакомец сделал паузу и горько усмехнулся. - Пирамида!.. Это какой же циничный разум нужно иметь, чтобы так извратить символ лестницы, ведущей к вершине истины, духовного совершенства, к источнику света! Да ещё набраться наглости поместить этот символ на банкноту! Я Вас утомляю лишними подробностями, но это необходимо для понимания, ради чего мы здесь, – человек обвёл глазами комнату. - Мне нужно от Вас ясное понимание проблемы, что наша цивилизация в теперешнем состоянии не готова к обладанию Тайнами. Нас беспокоит, что сама Тайна может быть объектом торга, шантажа и давления. Мир стоит на пороге ещё больших бед, которые будут вызваны коварством и изощрённостью политиков, техническим прогрессом и жаждой воинской славы, крепнущим влиянием и жадностью финансистов. Это тем более беспокоит, потому что среди масонов есть люди, знающие о Приорате и тайнах, скрываемых нами. Чем больше у них влияния и власти, тем больше вероятность кровавой охоты за хранителями печатей и за самой Тайной, – незнакомец замолчал, ожидая реакции собеседника на свои слова.

- Если бы я не был знаком с архивами отца, я бы подумал, что меня разыгрывает одна из многочисленных оккультных лож Петербурга, – генерал нервно пожал плечами.

Но его собеседник поторопился сказать:

- Это – не розыгрыш. Это – действительность, но очень похожая на игру, где ставки – неимоверно высоки. И нам нужен ответ. Готовы ли Вы стать одним из нас, рисковать жизнью, противостоять противнику, скрывающему лицо под елейной миной добродетели, с речами сладкими, как мёд, с методами, жестокими и безжалостными, как гвозди, вбитые в плоть Иисуса? И ещё одно. Ваш близкий круг не должен знать ни о нас, ни о вашей сопричастности к нам. Исключение – ваш юный сын. Мы должны готовить себе замену. Ваш мальчик в той поре, когда сердце, как губка, впитывает добро и зло, правду и ложь. Он должен находиться среди посвящённых и воспитываться, как один из нас.

Мерон побледнел, надолго погрузился в раздумья, потом медленно встал.

- Отец часто говорил мне, что не мы подчиняем себе судьбу, судьба сама выбирает нас, подчиняя себе. Я вспоминаю эти слова с болью и надеждой на лучшее для себя и своего сына. Мои предки никогда не показывали спину судьбе и не бежали от неё. Я всё время чувствовал, что когда-нибудь прошлое вернётся ко мне за долгами. Ну что же, раз от судьбы не уйдёшь - вот вам моя рука! – генерал протянул ладонь человеку в плаще.

Соглашение было скреплено крепким рукопожатием.

- А теперь - к делу, - таинственный незнакомец снял плащ, но не стал снимать маску. - Я не буду устраивать для Вас ритуалы посвящения. Всё это в прошлом или устраивается нами для неофитов. Ситуация такова. Нам нужны Ваши решительность и знания. Дело, видите ли, в том, что Приоратом некоторое время назад утрачена реликвия. Она в руках Буонапарте. Не спрашивайте, как это произошло. Предприимчивый и хитрый человек всегда найдёт возможность завладеть не только ключами, но и замочной скважиной.

Глаза в прорезях маски сверкнули невесёлой улыбкой.

- Не будем вспоминать уже отмеченные мной способности Вашего отца отпирать двери.

Мерон, пропустив шпильку мимо ушей, чуть слышно спросил:

- Француз завладел наконечником царя Давида?

Незнакомец, не удивляясь осведомлённости и быстрым умозаключениям генерала, ответил:

- Нет-нет. Не всё так просто. Эта реликвия у нас под контролем. И ни один в мире человек пока не знает о том, что у австрийских Габсбургов хранится подделка, - собеседник генерала сделал многозначительную паузу.

- Подделка? Ничего не понимаю. Значит, мой отец привёз Карлу…

- Вот именно! – посланник Приората улыбнулся. – Когда мы узнали, что Людовик XV, Габсбург и Святой Престол охотятся за наконечником, доставшимся Фридриху, мы подменили копьё на другое, изготовленное в мастерских Приората задолго до приезда вашего отца в Палермо. Ещё раз вынужден восхититься гибкостью ума, настойчивостью и упорством вашего отца. Даже мы не могли догадаться, где Гогенштауфен спрятал реликвию. А Мерон нашёл место, ключи, выбрал время и превзошёл в осторожности, настойчивости и упорстве самого Фридриха. К тому же, не выпуская Жильбера Мерона из поля зрения на всём протяжении пути из Палермо в Вену, нам стоило немалых трудов подменить настоящий наконечник нафталитов поддельным. Но усталость и снотворное, подмешанное в вино нашим человеком, сделали своё дело. Оригинал – копьё царя Давида, попавшее когда-то к Александру Македонскому, Цезарю, а затем к Константину Великому - хранится в наших тайниках. Но, увы, коварство и хитрость Бонапарта помогли ему завладеть другой реликвией. – Человек в маске следил за игрой эмоций на лице генерала.

- Постойте, постойте! Но я думал, что мой отец был послан в Палермо за наконечником, пронзившим плоть Иисуса? И потом, зачем было подменять копьё? Пусть бы гробница оказалась пустой - и тогда все несчастья, свалившиеся на голову Жильбера Мерона, обошли бы его стороной.

- Ну, во-первых, Габсбург не знал, что есть ещё одно копьё, обладающее загадочной мощью и силой. А наконечник Иисуса в эпоху зарождения ислама оказался разрубленным пополам. Одна часть пошла на изготовление меча, который бесследно утрачен в песках Аравии. Другая половина попала в руки рыцарей храма и до недавнего времени не покидала тайников Ордена. А во-вторых, мы считали, что наконец-то обезопасили себя от попыток непосвящённых найти настоящие реликвии тамплиеров. Пусть бы Габсбург хвастал перед всей Европой куском обыкновенного железа и тешил себя иллюзией обладания этим сокровищем.

Снова последовала пауза. Генерал подался вперёд и напряжённо ждал конца рассказа.

- Правда, дело для Карла осложнилось ещё и тем, что перед самым вторжением французов в Австрию в 1806 году регенсбергский барон фон Гугель предложил несколько семейных реликвий Люксембургской династической ветви императоров Священной римской Империи австрийскому дому Габсбургов. Среди них был наконечник, который в 1354 году король Богемии Карл IV первым публично назвал «Копьём Господа». Именно он приказал покрыть золотом потускневшее серебро, предохранявшее наконечник от ржавчины, и заменить прежнюю надпись «Гвоздь Господа нашего» на более возвышенную - «Копье и Гвоздь Христовы».

Мерон, сражённый неожиданной новостью, не глядя, нащупал рукой стул и сел.

- Вот оно что! Да-да, припоминаю… В документах отца я читал о ещё одном странном копье. Значит, теперь наконечник Гая Кассия в руках «маленького корсиканца», а копьё, как вы выразились, «Христово» - в сокровищнице Габсбургов?

- Вместе с подделкой, мой друг, вместе с подделкой. И это ещё не всё, - собеседник Мерона не сводил глаз с генерала. – Вы обратили внимание, что я упомянул о гвозде? Это железо, судя по всему - подлинный штырь, пробивший ладонь Иисуса. И он вделан в одно из копий, хранящихся в Вене.

- Ах, вот как? - Генерал, как будто ему не хватало воздуха, тяжело дышал. – Что же получается… Наполеон – человек, родившийся, как говорят, под гром пушек, после блестяще выигранных почти полусотни сражений терпит неудачу при Асперне и Эслинге на подходе к Вене. Два наконечника соприкоснулись своей таинственной силой. Бонапарт в этой битве потерял четверть армии и нескольких генералов, в том числе Ланна. Слава о непобедимости Наполеона развеяна. Из этого следует, что копьё Лонгина слабее копья Каролингов, в котором находится гвоздь? Стоп, подождите, - генерал прервал свою речь, заволновался, встал и заходил из угла в угол. - Всем казалось, что диктатор повержен - но уже через несколько дней он берёт без единого выстрела Вену. Потом малыми силами наносит жесточайшее поражение австрийцам под Ваграмом. Австрия признала себя побеждённой и подписала с Францией унизительный Шёнбруннский мир. Нет, ничего не понимаю!

- Не торопитесь, мой друг. Судить, какое из двух копий обладает более мощной божественной силой – пустое занятие. Да и тайна наконечников этой силой не исчерпывается. Страшнее другое. Сейчас копьё Лонгина находится в руках честолюбивого и беспринципного человека. Наша задача – вернуть его.

- Но как? – Мерон снова сел, не сводя глаз с незнакомца.

- Потерпев разгром от французов, Габсбурги подписали с Буонапарте мирный договор. Согласно этому соглашению, Австрия отказалась от союзнических отношений с Англией. Империя Габсбургов потеряла 20% своих территорий, в том числе вашу прародину Тироль, а также Хорватию, Истрию, Иллирию, часть Галиции. Она лишена выхода к Адриатическому морю, а, значит - утратила своё влияние в Италии и Ватикане. Но кульминацией австрийского похода является то, что, несмотря на дружественные отношения с Россией, Буонапарте планирует новую восточную войну.

- Вторжение в Россию? А как же договор с Наполеоном, заключённый в Тильзите? Это невозможно! – воскликнул генерал.

- Ещё как возможно. Наши люди из близкого к Бонапарту окружения получили достоверные сведения о непрекращающихся попытках масонских лож подтолкнуть его к агрессии против Российской империи. Вопрос практически решён. Наполеону необходимо только время, чтобы набрать рекрутов, пополнить и перевооружить армию.

- Нужно немедленно предупредить императора Александра и военное министерство! – Генерал стал бледен, как белый шёлковый платок, которым он вытер вспотевшее вдруг лицо.

- Император уже предупреждён, но, боюсь, молодость, неопытность и дурные советы сыграют с ним злую шутку. Слишком сильна французская партия при дворе. И кстати, масонские ложи в Петербурге, где немало французов, получили соответствующие указания – подвергать сомнению любые донесения русских дипломатов в Париже о планах Наполеона и настраивать генералов Александра на поражение.

- Так что нам делать в таком случае?

- А вот это – особый разговор… - сказал, выходя из тёмного угла ещё один человек, не проронивший до этого ни слова.

***

Уже двое суток войска переправлялись через реку. Полк за полком, батальон за батальоном, батарея за батареей испытывали прочность четырёх мостов, наведённых через Неман. Крики людей, отрывистые команды, грохот колёс, ржание лошадей создавали сумятицу и невероятный шум. Четырьмя плотными колоннами, поднимая пыль, великая армия обтекала высокий продолговатый холм, поросший густым кустарником и высокими соснами. Подсвеченные светом Луны штыки пехоты казались блестящими молниями, собранными в одном месте и в одно время богом войны Марсом. Мокрые спины коней переходящей вброд кавалерии выглядели, как продолжение волн чёрно-лилового потока воды, выходящей из берегов. Все эти толпы потных и возбуждённых людей сами напоминали реку, которую накрывала завеса пыльного тумана и густое облако ругательств, смеха, кашля и воодушевления. Луга, вытоптанные до сухой глины, гудели от топота множества ног. Казалось, люди Земли, обезумевшие от привычной, спокойной, тихой жизни, бросили города и деревни, поля и сады, виноградники, ткацкие станки, кузницы, пекарни, мастерские - всё, что напоминало им о мирном течении бытия - и подчинились чьей-то неведомой и злой воле. Так саранча, встав на крыло и подгоняемая ветром, вдруг разом накрывает колосящиеся нивы, уничтожая всё, что попадается на пути: сочные травы, хлеба, только что созревшие плоды на деревьях и даже чертополох, обильно растущий вдоль дорог.

Скрытые плотной стеной боярышника, два всадника наблюдали переправу Великой армии. Один из них поднял руку, указывая на хаос внизу.

- Наполеон!

Подтверждая его слова, внизу зазвучал гул восторга и приветствий. Польские сапёры и артиллеристы Даву поспешно освобождали от пушек узкий мост. Колонны старой гвардии готовились к форсированию реки. Рядом, в небольшой коляске, запряжённой четвёркой усталых лошадей, стоял невысокий плотный человек. Чёрная треуголка и серый сюртук отчётливо выделялись на фоне горящих факелов. Как будто чувствуя себя главным героем им самим поставленного спектакля, он что-то кричал, указывая рукой на Восток, где уже была видна узкая полоска зари. Но его никто не слышал из-за криков обожания и любви.

- В этой эйфории первых дней вторжения нам нужно выбрать место и время для присоединения к войскам, – один из таившихся на холме всадников, выше и плотнее своего товарища, развернул лошадь и стал осматривать ряды конницы чуть дальше, у ещё одной переправы, наведённой днём ранее. В очередь за кавалерией выстроились пушки. Опытный глаз военного за плотной ширмой пыли потерял направление и порядок передвижений войск, но зато оценил количество пушек. «Не менее пятисот орудий», - подумал он и обернулся к своему спутнику:

- Я думаю, это надо сделать рано утром, когда усталость и возбуждение французов от перехода границы дадут нам шанс. А туман сделает возможным приблизиться и присоединиться к какому-нибудь обозу. В неразберихе первых дней войны легче стать своими в любой команде маркитантов. А когда к нам привыкнут - мы уже не вызовем подозрений своими перемещениями по тылам и вдоль колонн войск.

Всадник, одетый во французский офицерский мундир улана, проверил седельные пистолеты и вернулся на место рядом с юным кирасиром в чине лейтенанта.

- Андре! – Капитан положил руку на холку лошади своего юного товарища. - А не присоединиться ли нам к одной из кавалерийских частей поляков? Они идут в авангарде и обязательно наткнутся на передовые казачьи пикеты.

Лейтенант развернулся в седле.

- Ты прав. Надо рискнуть. К окровавленным храбрым французам в порванном платье, преследуемым кровожадными казаками, поляки отнесутся очень бережно и внимательно. - Андре провёл рукой по эполетам и рейтузам. - А то, что мы будем этими храбрецами, я не сомневаюсь. Поехали!

Они осторожно спустились с холма и по дуге, стараясь не наткнуться на боковые охранения французских войск, быстрой рысью поехали на Восток.

***

Солнце зависло в зените. Третий час продолжался бой между польской кавалерией и казаками Платова. К часу дня массированные атаки поляков, не поддержанные огнём артиллерии, наткнулись на ряд казачьих засад и сменились отдельными стычками. Польская кавалерия несла тяжёлые потери. Поле у маленького городка Карелич было усеяно трупами в польских мундирах. Множество раненых лежали на земле, придавленные лошадьми.

К вечеру дело было кончено. Из шести полков польских улан и драгун едва сотня всадников уходила галопом на Запад. Казаки грабили обозы, раздевали убитых, перевязывали раненых - своих и чужих. На пригорке, у разбитых пушек, прислонившись спиной к горке неиспользованных ядер, сидел французский офицер, раненый в голову казачьей пикой. Мальчишка в помятой и треснувшей кирасе, окровавленный и грязный, пытался из куска собственной нижней рубахи сделать улану повязку.

- Эх, милок! Кто так повязку ложит? - подъехавшие казаки оттёрли крупами лошадей растерявшегося кирасира. Один из бородачей слез с лошади, достал из седельной сумки чистую тряпицу, нарвал какой-то травы при дороге, пережевал её, сплюнул зелёную кашицу на рану и туго перевязал голову офицера.

- Ну, вот и добре! – коренастый урядник вытер руки о широкие шаровары и сел на высокого гнедого коня. - Эй, ребяты, - позвал он товарищей, - сажайте обыдва на одну лошадь. Наш есаул приказал согнать пленных вон до той церкви и оставить под защитой пресвятой богородицы.

Казак перекрестился на далёкий купол.

- Некогда с вами возиться! А ну, болезные, подымайтесь. Нам пора ехать, а вас, даст бог, француз подберёт к вечеру.

Небольшая часовня приютила едва ли не три сотни раненых. Возле церквушки тесно лежали и сидели наспех перевязанные кавалеристы польского корпуса. Казаки подогнали телегу с хлебом, корпией, чистым полотном для перевязок, отрезали офицерам несколько больших ломтей сала. Тут же стояла бочка, наполненная родниковой водой. Поймав нескольких бродивших в поле коней, казаки перекрестили раненых и уехали.

- Андре! – тихо подозвал раненый в голову офицер молодого кирасира. Тот поднялся на ноги.

- Иди, помоги французским офицерам, а я посмотрю раны у поляков.

- Кто может ходить? Ко мне! – громко сказал Мерон, вставая.

К капитану подошли два польских улана и одни испанский драгун.

- Месье! Помогите мне раздать воду и хлеб.

Они пошли между людьми, раздавая еду и давая тяжелораненым приложиться к деревянным ковшам, оставленным казаками. Солдаты жадно пили воду и делили хлеб.

Тяжёлый запах пота и крови висел в воздухе.

- А они благородны, эти казаки, – сказал французский офицер, раненый в плечо и ногу. Он схватил ковш и через край стал пить, обильно поливая землю струйками драгоценной влаги.

- Поосторожней с водой! – сказал ему Мерон, отбирая ковш.

- Ещё!

- Потерпите, майор. Не всех тяжёлых успели напоить.

- Я – командир польской бригады и бывший трактирный слуга в Оверне Пьер Дельзон. А вы? – Француз вытер рот рукавом мундира и вопросительно переводил взгляд с Андре на пожилого улана.

- Из ведомства Молльена – капитан Мерон. А вон тот молодой человек, - раненый в голову офицер кивнул на кирасира, - мой сын Андре.

- Если вы думаете, что я знаю, кто такой Молльен - вы глубоко ошибаетесь. Даву знаю, Мюрата знаю, Нея знаю…

- Молльен – это деньги Франции. Молльен – это казначейство.

- Так почему вам не сиделось в Париже?

- Не мне, а вот этому юноше, - Мерон ещё раз с улыбкой посмотрел на Андре. – Мне, старику, милей бокал хорошего вина, чем запах крови и пороха, а молодым подавай славу. Поэтому мы здесь. Я – по делам казначейства, а он – при мне офицером по особым поручениям. Честно говоря, мне надоело тихое болото Парижа, и я благодарен сыну, что могу принести в этом походе пользу императору. Вот только для войны я уже стар, и меня не берут в действующую армию, но единственного сына я тоже не мог отпустить без присмотра. Говорят, казаки едят человечину?

- Дьявол их знает. На моих глазах ещё никого не съели. Слушайте, я видел, как вы отбивались от казаков у пушек. Все бы были такими стариками, как вы!

Француз подумал немного и предложил:

- Если казаки не вернутся нас добить и мы выберемся отсюда, присоединяйтесь к нашей бригаде. Мои офицеры все лежат вон там, - Пьер Дельзон повёл глазами на поле усеянное трупами.

- Я стар, Пьер. Снабжение войск – вот моя стихия. Если есть вакантное место казначея или фуражира - тогда другое дело.

Дельзон согласно кивнул.

- Значит, договорились. Только вы уж сами решайте вопрос с казначейством о вашем переводе в мою бригаду.

Солнце медленно опускалось за недалёкий лес, день померк, стало прохладнее. Несколько человек умерло, и их пришлось отнести за ограду церкви и положить в стороне.

Уже в сумерках на раненых наткнулся французский разъезд.

***

- Вот за это и не люблю войну… - Андре вытер пот шейным платком. - Негде принять ванну.

- Вон ближайший ручей, – генерал показал подбородком на густой кустарник, повторяющий изгибы узкой речки.

- Да, конечно, но ведь придётся опять надевать потный грязный мундир.

- Ты скажи спасибо, что в неразберихе первых дней войны нам удалось стать своими во французских войсках.

- Я знал - ты что-нибудь обязательно придумал бы. А ещё был уверен, что отыщется и наша коляска под Вильно. Приятно думать о запасах белья и чистых мундирах. Но, увы…

- Лучше держи открытыми глаза и уши. Мы почти под Смоленском, а наша цель также далека, как сейчас тот мост, возле которого стоял Наполеон.

- Тише, нас догоняет чей-то конвой.

Сзади в клубах пыли по дороге приближался отряд кавалеристов. Во главе эскорта, покачиваясь на мягких рессорах, плыла чёрная лакированная карета.

- Дорогу!

Громкие голоса всадников в сверкающих кирасах заставили обоз с продовольствием съехать с колеи. Карета прошла в двух шагах, едва не задевая повозки на обочинах. На запылённой дверце мелькнул герб Наполеона. Андре рассмотрел золотого орла на синем фоне, королевскую мантию, усеянную пчёлами, и орден почётного легиона.

Лошадь Андре рванулась вслед за конвоем, но кто-то схватил её за повод.

- Не горячись, - спокойный голос отца охладил пылкий порыв лейтенанта.

Эскорт Бонапарта проехал шагов двести и остановился возле колонны солдат. Это были ветераны старой гвардии, догоняющие свои батальоны после лазаретов.

Андре, не спеша, подъехал ближе.

- Да здравствует император! – прокатилось по рядам военных.

Бонапарт вышел из коляски.

- А, старина Либера! – Наполеон подошёл к одному из ветеранов, встал на носки и положил руку ему на плечо. - Я рад, что ты жив, и немного огорчён.

- Почему, сир?

- Потому, что вижу на тебе нашивки капрала.

- Ничего, сир, мой штык капрала ничуть не хуже сабли вон того лейтенанта, - огромный гренадер показал пальцем на Андре.

- Помни, Либера. Каждый солдат моей армии носит в своём ранце маршальский жезл[183].

- А скажи, Либера, не жаль тебе красоток Марселя? Ведь тебя нет с ними уже лет десять. Я ведь помню, каким ты был в Египетском походе. А сейчас постарел и поседел. Не пора ли на покой?

- Вы меня обижаете, сир. Я и вот эти парни, - Либера показал рукой на ряды гренадеров, - не могли отпустить Вас в Москву одного, – ветераны, с любовью глядя на своего императора, засмеялись.

Наполеон узкой ладонью похлопал солдата по спине и немного театрально воскликнул:

- Вот она – преданность гвардии!

Он забрался в коляску, подозвал адъютанта.

- Моя ставка с этой ночи у Нея. Распорядитесь о моих вещах. Вперёд!

Лошади тронули, и под крики ветеранов конвой скрылся в пыли.

- Ты слышал, Андре? – шепнул на ухо Мерон сыну. - Не торопясь, на расстоянии следуй за конвоем. Осмотрись там на месте. Под Смоленском много лесов. Это хорошо. А потом… нас уже видели адъютанты императора и его охрана. Это значит - наши лица они запомнили. Мы не вызовем подозрений, появившись рядом со ставкой.

По шагам часовых можно было отсчитывать секунды. Время приближалось к трём часам ночи. Пламя костров между палатками прибивало лёгким ветром книзу, оставляя в тени широкие полосы высокой травы. Большая деревенская изба чернела огромным пятном на фоне белой стены православного храма. Дома поменьше рассыпались широким кольцом вокруг церкви, утонув в садах.

- Следующая смена караула через два часа. Следи за солдатом у дверей, а я обойду избу, посмотрю, что там сзади, - Андре скрылся в высоком бурьяне.

Мерон, не отрывая глаз, следил за перемещениями караульного на крыльце. Второй часовой давно сидел у колодца и, похоже, дремал. Солдат держался прямо, привычно положив руки на толстое цевьё ружья в месте крепления к стволу длинного штыка. Подбородок упирался в руки.

- Идеальная поза для чуткого сна. Ветераны, конечно, хороши, но не настолько. Интересно, много ли охраны внутри дома?

Слева раздался шорох. Подполз Андре.

- Сзади есть два открытых окна. Одно – в большой горнице. Там, похоже, спит Бонапарт. Маленькая плотная фигура накрыта серым сюртуком. При свете лампады я рассмотрел небольшой сундучок. В комнате поменьше расположились адъютанты. Под окнами – всего один караульный. Просто стоит, прислонившись к стене. Что ты на это скажешь?

- Слишком опасно.

- Отец! Или сегодня - или никогда. Мы – в трёх днях пути от Москвы. Посмотри на горизонт. Это отблеск пламени горящего Смоленска. Канонады давно не слышно. Значит, город взят. Решайся!

- Ты прав.

Они медленно отползли в сторону.

- Значит, так - я снимаю часового. Ты – осторожно влезаешь в окно. Сапоги оставь здесь, пойдёшь босиком. В сундучке лежит, скорее всего, то, что нам нужно. Постарайся осторожно открыть его и проверить.

Генерал ободряюще похлопал сына по плечу.

Сняв сапоги, они бесшумно обошли дом и, прячась в густой тени деревьев, подкрались к часовому.

Андре остался у окна и прислушался. Из дома доносился тихий тонкий храп.

Генерал выпрямился. В руке сверкнул нож, обводя по дуге горло часового. Одновременно левой рукой был зажат тихий вскрик солдата. Стон утонул в широкой ладони уланского офицера. Рукав мундира мгновенно намок от крови, толчками выходящей из перерезанных артерий француза. Ноги часового подкосились, и он медленно стал опускаться на землю. Генерал, повторяя его движение, сполз по стене вместе с телом несчастного. Мерон ободряюще кивнул Андре. Тот исчез в чёрном проёме окна.

В комнате ничего не изменилось. Наполеон спал, отвернувшись к стене. Лампада под иконой давала достаточно света, и Андре, крадучись, пошёл к сундучку, накрытому топографической картой.

Скрипнула половица. Тихо щёлкнула пружина карманных часов, лежавших на столе. Андре не дышал. Наполеон перевернулся на спину.

«А ведь я могу его убить. И война кончится», – подумал юноша. Он смотрел на бледное лицо императора, на мешки усталости под прикрытыми веками, на приоткрытый рот с капелькой слюны в уголке губ.

«Нет, зарезать великого императора, как курицу - не по мне. Он – воин, а воины умирают на полях сражений. Я оставлю его судьбе и воле Господа».

Бонапарт как будто почувствовал что-то. Он повёл плечом, перевернулся на спину, шевельнул губами, замер в неудобной позе, но потом снова прижался правой щекой к подушке. Выждав несколько секунд, Андре скользнул к сундучку. Аккуратно снял карту, потрогал крышку. Она была закрыта. Андре измерил взглядом размеры ящика и проём окна.

«Дьявол! - выругался он про себя. - Нужно рисковать…» – он достал нож, просунул в щель над отверстием для ключа. Клинок упёрся в язычок замка.

Андре обыскал глазами комнату. На одном из стульев валялась небольшая подушка, какие подкладывают в каретах для амортизации толчков на ухабах.

«Как кстати!» - юноша дотянулся до мягкого квадрата парчи, набитого пухом, накрыл им сундук и нажал на ручку ножа. Крышка с тихим звоном отошла. На дне шкатулки лежал свёрток…

Где-то далеко предутреннюю тишину вспугнул крик петуха.

***

- Почему так долго? – генерал, успокаивая дрожь в пальцах, медленно натягивал сапоги.

- Сундучок не прошёл бы в окно. Пришлось вскрывать замок, – сын поправил седло на лошади и уложил свёрток в седельную сумку.

- Стой! Достань обратно. Неужели тебе не интересно, что там внутри?

- Нет, - Андре засмеялся и тихо сказал:

- Шучу, шучу. Я уже посмотрел. Это то, что ты думал?

- Покажи мне, - генерал встал, бережно взял в руки завёрнутый в тряпку предмет и вытащил его на свет.

В первых лучах восходящего солнца блеснуло достаточно длинное лезвие старинного копья, вернее - его половина.

- Ты хоть представляешь, что мы держим в руках? – генерал бережно стал заворачивать наконечник обратно в холст.

- Кусок старого железа, – Андре беззаботно улыбнулся и вскочил в седло.

- Послушай меня внимательно. – Мерон подошёл к сыну и взял его лошадь за повод. - Эта вещь – величайшая реликвия христианства и самый опасный кусок железа на земле. Наконечник останется со мной. Так будет лучше для нас обоих. Сегодня мы расстанемся. Я не очень доверяю людям, пославшим нас добыть вот это, - он потряс свёртком. - Слишком много неясного в этом деле. Они ждут нас в Париже. Но ты отправишься туда один. А, оставив Францию, тебе придётся уехать вместе с нашими новыми друзьями в Шотландию. И не спорь! - увидев негодующие глаза сына, Мерон положил руку ему на колено. – Я обещал им. И потом, кто знает, может быть то, что знают они о реликвиях и тайнах тамплиеров – правда? Вот это тебе и предстоит узнать. А этот кусок железа пусть побудет у меня в заложниках. Это – гарантия твоей безопасности. И ещё одно, - генерал невольно понизил голос. - Запомни номер шифра секретного ящика в швейцарском банке, – он передал сыну клочок бумаги. - Возьми. Здесь название банка и цифры. Нет, нет. Не клади в карман. Сейчас и здесь заучи, как «Отче наш». Запомни так, чтобы в любой момент ты закрыл глаза и эти две строчки тут же всплыли у тебя под веками.

Андре с минуту смотрел на бумагу и шевелил губами.

- Уже?

Юноша кивнул.

Мерон отобрал бумажку, скатал комочком и положил себе в рот.

- Повтори.

Андре старательно повторил только что прочитанное слово в слово, цифра в цифру.

- Слава Богу, у тебя хорошая память, – генерал проглотил бумагу. - Повторяй название банка и цифры трижды в день, как молитву. И вот что: прежде чем направиться в Париж - заедешь в Женеву. Найдёшь этот банк, получишь доступ к ящику и прочтёшь, не выходя из банка, все бумаги, лежащие там. Это - архив твоего деда. Ты многое поймёшь и будешь подготовлен ко встрече с людьми Приората. В ячейке банка есть немного золотых монет. На первое время тебе хватит.

Мерон потёр виски.

- Что-то голова разболелась. Наверное, от бессонной ночи.

Помолчав, он снова обратился к сыну:

- Ах, как же мне хочется верить, что мы не ошибаемся и наши новые друзья те, за кого себя выдают. Будь начеку и жди весточку от меня. Раз в две недели ходи на почту. В одном из писем дам тебе знать, где я спрятал реликвию. Кто знает, когда мы ещё увидимся.

- Отец!

- Хватит нежностей! У русских есть пословица: «Долгие проводы - лишние слёзы». Удачи тебе, Андре!

Генерал хлопнул ладонью по крупу лошади сына. Она взяла с места широкой рысью. Юноша, обернувшись, взмахнул рукой. Мерон ответил, сел в седло и поехал на Северо-Восток. Вдали слабым эхом ударил залп из десятка ружей. Это в деревне, занятой французами, расстреляли часовых ночного караула.

Часть 8

Глава 1

Андре

Чем больше тайн Ордена креста открывали ему посвящённые, тем больше сгущался туман вокруг печатей, хранителем которых должен был стать Андре.

Его готовили в преемники владельцу замка Келли[184], спрятанного в лесах Западной Шотландии. Девятый граф Kлари из клана Мак-Грегоров был болен. Разум отказывал старику. Он помнил всё, что случалось с ним накануне, забывал то, что было год назад, и абсолютно не мог удерживать в памяти события пятидесятилетней давности. Кроме того, он путал имена Наставников и не узнавал их в лицо. Вот поэтому орден и готовил ему замену.

«Приорат – проклятье нашего рода», - иногда в минуты усталости и отчаянья думал Андре. Вспоминая записи своего деда Жильбера Мерона, он сопоставлял прочитанное с рассказами наставников. Многие вещи, как кусочки мозаики, не складывались в цельную и ясную картину. Он не мог понять, почему задолго до крестовых походов на земле Палестины мусульмане позволили построить: ротонду Храма Господня, монастырь Креста, несколько православных церквей, храмы Святой Марии в Абуде, Марии Магдалины в Иерусалиме, монастырь Святого Георгия под одним куполом с мечетью в Лиде. Судя по восторженным донесениям командиров крестоносцев, найденным Андре в библиотеке замка, их воображение потрясли: красота церкви Вознесения на Масленичной горе, храм Иоанна Крестителя на Иордане и остатки Храма Соломона с мечетью Омара («Купол скалы»).

Приорат Сиона, как ему говорили, был основан ещё братом Иисуса апостолом Иаковом и носил имя «сепулькриеров» - хранителей Святого Гроба. Девиз братства звучал так - «Per Me reges regnant» («Через Меня царствуют Цари»).

Андре не понимал, почему Орден отвергал притязания Римских пап на мирскую власть и признавал династию Меровингов самым древним царским родом, а королей династии - прямыми потомками царя Давида.

Он спрашивал посвящённых, почему, признавая Марию Магдалину первым учеником Иисуса, орден принимал, как подлинные, далёкие от истины, переписанные с искажениями по приказу Константина Великого Евангелия. Почему Приорат поддерживал усилия Святого престола по разделению Европы между Габсбургами, Капетингами, Стюартами, династическими ветвями Анжу, Лотарингии, Люксембурга, Монпеза[185], Синклеров? Мог ли Приорат Сиона в отдельных случаях влиять на принятие решений о передаче власти от одной династии к другой при сохранении и поддержке принципов престолонаследия?

Постепенно узнавая тайны обретения наконечников, интуитивно ощущая их мистическую силу, Андре пытался понять секреты и назначение остальных реликвий: плащаницы, посоха Иисуса, меча пророка Мухаммеда, и Книги книг девятикнижия - свитков нафталитов. Он часто спрашивал себя: что такое Святой Грааль?

- В тебе слишком мало веры, - грустно замечал его наставник отец Рубио, и снова объяснял ему, что Грааль – символ традиций, знаний и способов проникновения в иные миры.

- Сын мой! Это скорее не материальная, а духовная субстанция, мистическое начало, заключённое в физической оболочке. Это дар, который будет ниспослан достойному из достойных, способному соединить в себе духовную и светскую власть. Это – философский камень, превращающий свинец в золото, яды - в мёд, грязь и прах - в живую воду. Твой герой и образец для подражания Фридрих Штауфен отказался принять его из наших рук, считая себя рыцарем, сведущим только в мирских делах. Его ответ: «Мера – лучшая вещь на свете» доказал нам, как он был легкомыслен и мудр одновременно и совершенно не готов к сохранению тайны Грааля.

- Этот последний из просвещённых королей Европы дал понять нашим послам, что явление Грааля в мир преждевременно. Что испытание властью оборачивается утратой личной свободы, войнами и насилием.

На такой загадочной фразе наставник обычно прерывал разговор или искал другую тему.

Несколько раз юношу расспрашивали об отце, о местонахождении копья Гая Кассия Лонгина, но Андре отвечал, что из-за войны связь с отцом потеряна.

Но это была неправда. Он проявлял осторожность, о которой его просил отец. Неофит не хотел открывать посвящённым, что письмо из России было получено им ещё в Париже. Сейчас оно лежало в бутылке толстого зелёного стекла под одним из камней в крепостной стене замка.

После короткого приветствия, призывов быть осторожным, нескольких строк беспокойства о здоровье, там ещё было странное послание:

Есть книга тайн. Зарыта временем, как клад,

с семью замками вместе.

О, небо с солнцем! Свесьте

на нити паутин закат.

Отдайте код мне - подсветить свечой.

Мой воск проявит тайны.

Мне нужен вход - открыть ключом.

...Мне бы отрыть, да где же взять земли?..

Но слышу голос за плечом:

- Не открывается случайным...

…Когда-нибудь и где-нибудь услышишь голос крови.

Не торопись, к источнику прильни.

Увидишь тайну в слове.

Ему внемли.

Христова воля пребудет рядом.

Обрушит реку тихим водопадом

И станет луг тропой.

…Там не ищи,

иди на светлый звук.

Харон давно забрал с собой

распятья, белые плащи.

А отчий дом?.. Давно он пуст.

Медь приоткроет раковину уст.

На перекладине есть бронзовый язык,

апсид там три, ведущих в одноглавье.

Нагнись до шпор, а может, и до лык,

его найдёшь в подполье православья.

Раскрой фарфор ударом посередине.

Лежит там целое в разрезе половинном

и ждёт прикосновенья чистых рук.

Андре выучил это место письма наизусть. Он догадывался, что в этом послании – ключ к тайнику, где спрятано копьё. Отец, хорошо зная историю разгадки шифра Фридриха, придумал свою систему кодирования, которую Андре предстояло ещё разгадать…

…Прошло почти три года. В один из зимних вечеров, когда обитатели замка разошлись по своим комнатам, когда лёгкий мороз сковал своим дыханием короткую траву крепостных лужаек, а ветер среди кустов терновника играл тихую мелодию на замёрзших капельках дождя, из-за поворота дороги, стеснённой старыми вязами, показалась карета. Кучер аккуратно провёл экипаж в узкий проём ворот и осадил лошадей. Из кареты вышел слуга. Широкими плечами, высоким ростом и мощными кулаками он больше походил на телохранителя. Быстро разложив подножку экипажа в маленькие ступени, он подал в темноту кареты руку. Но его помощь оказалась не нужна человеку среднего роста в мятом чёрном сюртуке и шляпе такого же цвета.

Посетителя встречал сам владелец замка в сопровождении двух шевалье ордена.

Не подавая друг другу рук, ограничившись молчаливыми кивками голов, они прошли во внутренние помещения замка.

Андре Мерон в это время находился в библиотеке. Он сидел на самом верху раскладной лестницы, приставленной к последнему ярусу огромных книжных полок, и листал толстый фолиант Вольфрама фон Эйшенбаха - рыцаря и трубадура из Прованса, автора «Парцифаля». Увлечённый описанием мифического замка Камелот, похожего своим сакральным и мистическим каноном архитектуры на план крепости Монсегюр[186], Андре сначала не обратил внимания на тихий звук.

Неясный шум голосов доносился откуда-то сбоку. Мерон поднял глаза и увидел небольшое круглое отверстие. Оно, очевидно, было сделано для свободной циркуляции воздуха между этажами.

Андре прислушался. Голос отца Рубио он узнал сразу, второй голос был ему незнаком.

- Ваше влияние на генералов Наполеона превзошло все мои ожидания, - вкрадчиво и тихо вещал неизвестный. - Ней и Гийо, атакуя центр армии Веллингтона, послали всю французскую кавалерию под пушки англичан. Ружья шотландской пехоты завершили разгром уланов и драгун. Я сам видел, как Ней гнал плотные массы императорской конницы на батареи британцев. Лошади топталась на месте, не в силах идти по ковру из трупов.

Незнакомец хрипло засмеялся:

- И это Ней – лучший из лучших! Он допускал промахи, каких не сделал бы пехотный командир батальона. Маршал Груши – гений скрытого манёвра, но, подумать только - заблудился и упустил из поля зрения пруссаков. Это выглядело странно при хорошо слышимой канонаде.

В голосе гостя слышалась ирония.

- Такая потеря французами направления обошлась мне совсем недорого. Впрочем, цена вопроса – одна из моих коммерческих тайн, - незнакомый голос стал глуше. Очевидно, посетитель перешёл в дальнюю часть комнаты. - Артиллерия Наполеона - триста пушек против ста семидесяти у Веллингтона - оказалась совершенно бесполезной. Поставленные по моему приказу для пушек императора ядра с ослабленными зарядами не долетали до английских позиций. Жером Бонапарт положил всю свою дивизию у абсолютно ненужного французам замка Угомон. Но самую большую работу проделал для меня генерал Сульт[187]. Его план сражения, коварно предложенный Наполеону, достоин всяких «похвал», – гость, очевидно довольный собой, забарабанил кончиками пальцев по оконному стеклу. - Я всегда говорил, что деньги в моих банках – самое лучшее оружие.

Этот длинный монолог был прерван тихим голосом отца Рубио:

- Вы преувеличиваете участие ордена в этом прискорбном событии. Столько жертв, столько крови… Не мы передавали ваши пожелания масонам в окружении Буонапарте. Наши люди, всего лишь, организовали ряд встреч ваших эмиссаров с нужными военными из штаба Наполеона. Иллюминаты и провидение – вот главные виновники трагедии корсиканца.

Странный гость не согласился с наставником и громко сказал:

- В конечном итоге всё решили деньги. К тому же, купив неторопливость курьера Веллингтона, отправленного им в Англию, и придержав информацию о победе союзников до вечера следующего дня, я заработал на Лондонской бирже в двадцать раз больше того, во сколько мне обошлась экипировка и перевооружение армии красных мундиров[188], и в два раза больше всей недвижимости Британии, – в голосе неизвестного посетителя звучало торжество.

- Господин Ротшильд, мы рады за вас и поздравляем с удачным вложением капитала, – ещё один человек, голос которого никогда раньше не слышал Андре, вмешался в разговор.

«Так это - банкир Ротшильд! Где-то я уже слышал о нём», – подумал Андре и придвинулся ближе к отверстию в стене. Его всё больше интересовал разговор наверху. А этажом выше отец Рубио прервал затянувшееся молчание:

- Чего же вы ещё хотите от нас?

- Мне не нравится, что Россия усиливается на Востоке. Деньги Российской империи стали мешать моим деньгам в Польше и Вене. Послы императора Александра ведут переговоры с Бурбонами о предоставлении Франции кредитов на более выгодных условиях, чем те, которые я ранее давал Наполеону. Бывшая империя Бонапарта - это моя сфера интересов, и я не потерплю любого вмешательства извне в мои дела. Мне нужно ваше влияние в Петербурге. Мне нужны ваши люди в окружении русского царя. Пора мне заняться Россией. Что не удалось Наполеону - по плечу Ротшильдам!

- Месье! Вы преувеличиваете наши возможности. И потом, мы ничего не намерены делать, чтобы разрушить сложившееся, наконец, хрупкое равновесие в Европе. Кроме того, Франция, ослабленная войной и разорённая авантюрами Наполеона, должна как можно быстрее встать на ноги и окрепнуть на более дешёвых ссудах. Пусть русское золото поработает там, где ваша семья не считает нужным вкладывать деньги... Например, в текстильные фабрики, кожевенные мануфактуры… - голос одного из наставников звучал тихо, но твёрдо.

- Вы ничего не понимаете в финансовых вопросах и денежных делах! Россия с её огромными территориями и природными ресурсами - лакомый кусочек не только для меня.

Ротшильд сменил тон, его слова звучали вкрадчиво и тихо:

- Если в Россию не приду я - придёт кто-нибудь другой, и ещё неизвестно, будет ли это лучше для вашего ордена. Интересы двигают интересами. Влияние православия растёт в Сербии, Валлахии, Бессарабии. А во мне католическая церковь и Святой престол найдут верного союзника восточнее польских границ.

Отец Рубио, воспользовавшись паузой в разговоре, не упустил возможность поставить гостя на место:

- Не переоценивайте ваше влияние на дела духовные, месье Ротшильд. Господь един, несмотря на несколько религий, распространённых на земле по его божественной воле. Творец гармонии, равновесия и меры, наверное, лучше понимал, что делает, чем мы грешные. Орден всегда поддерживал католическую церковь до тех пор, пока её интересы совпадали с нашими. Это касается и всех остальных вероучений. Кроме того, мы защищаем любую монархию, пока усиление одной из них не перевесит чашу весов.

Кто-то ещё - на этот раз Андре не смог определить, кто - вступил в беседу:

- Укрепление позиций России пока не беспокоит нас. Её монархи более духовны, чем все остальные, а церковь владеет только сердцами, но не богатствами - как католическая церковь, надёжно скрывающая несметные сокровища в подвалах монастырей и в хранилищах Ватикана.

Снова наступила продолжительная пауза.

Ротшильд, как будто всё, о чём он просил ранее, было безделицей, вдруг сменил направление разговора:

- Ещё одна причина, по которой я здесь – это сделка.

- Какая сделка?

- Финансовое положение семьи таково, что мы можем позволить себе любую прихоть. От приобретения острова где-нибудь в Средиземном море до покупки любой страны в Латинской Америке вместе с правительством и народом, – Ротшильд не заметил пафоса, который сквозил в каждом его слове.

- И? – недоумевающе спросил неизвестный Мерону человек.

- Мне нужны свитки нафталитов и одна из реликвий, - голос банкира зазвучал требовательно и резко.

Возмущению отца Рубио не было предела:

- Вы хоть представляете всё кощунство Вашего предложения? Передать вам одну из христианских святынь и древние свитки, содержащие откровения Высшего разума?

- Продать! Любой товар имеет цену. И вы только что признали, что товар у Вас есть. Если мы сойдёмся в цене, ваше братство будет богаче самого Ватикана. Кроме того, в моём лице вы приобретаете большее – союзника и банкира любым вашим начинаниям по устройству нового мирового порядка. Дом Ротшильдов мог бы даже финансировать ваши научные лаборатории. Как мне доносят мои личные информаторы, в Августинском монастыре в Брюнне вы ведёте опыты в области психиатрии, психологии, цитологии[189], наследственности и долголетия. Мои деньги и ваши знания помогут нам овладеть миром.

Молчание, тяжёлое, как затишье перед грозой, ощущалось даже через толщу стены.

- Так вы мне отказываете? – в вопросе банкира слышалась злость. - Вы – собаки на сене, охраняющие реликвии, вам не принадлежащие! Отдайте мне копьё Наполеона, продайте посох или что там ещё у вас имеется, - Ротшильд не скрывал раздражения.

- Мы отказываем вам, как отказали бы любому, не понимающему высшей цели Господа нашего. Мы храним реликвии, потому что человечество несовершенно и не готово принять их тайн. Эту истину лишний раз подтвердило ваше недостойное предложение.

Твёрдый тон отца Рубио не оставлял сомнений, что разговор вот-вот будет окончен.

- Я не вижу оснований поддержать согласием вашу просьбу.

- Ну что же, отрицательный результат - тоже результат. Позвольте откланяться, - даже через толстые деревянные перекрытия и узкую извилистую трубу воздуховода Мерон уловил скрытый гнев в звенящем голосе Ротшильда.

Хлопнула дверь.

За окнами замка послышался крик кучера и быстрые шаги по каменным плитам двора.

Андре ужасно захотелось посмотреть на гостя. Он быстро скатился по лестнице и подбежал к окну. Во внутреннем дворе стоял невзрачный человек. Он ждал, пока кучер развернёт лошадей и подаст экипаж.

Бледное злое лицо было поднято вверх. Глаза бегали по окнам замка, как будто искали кого-то. Взгляд Ротшильда встретился со взглядом Андре. В зрачках обладателя больших денег было столько ненависти и ярости, скрытой угрозы и бешенства, что юноша невольно отпрянул за занавеску. Худой рукой банкир поднял трость и погрозил замку.

Чья-то ладонь легла на плечо Андре. Он невольно вздрогнул и обернулся. Отец Рубио из-за плеча Мерона наблюдал за отъездом кареты.

- Пойдёмте со мной, сын мой. - Андре покраснел, как будто его уличили в чём-то недостойном, и покорно пошёл следом за наставником.

Они поднялись выше этажом. Мерон как-то раз случайно оказался в этом коридоре, но через несколько шагов глухая стена преградила ему путь. Но отца Рубио не смутила эта стена, на которой висела картина, изображающая какого-то рыцаря. Ладонь монаха уверенно нашла одну из плиток терракотовой облицовки дымохода. Часть стены вместе с картиной отошла в сторону, открывая проход в довольно большую комнату.

Их ждал высокий мужчина с открытым лицом и тонкими нервными руками. Изящный чёрный сюртук подчёркивал белизну кружевных манжет рубашки и отложного воротника, открывающего волевой подбородок. Пальцы перебирали стопку бумаг на столе. Пламя камина жадно пожирало и скручивало в тонкие чёрные трубочки белые листы.

- Я знаю, Вас зовут Андре Мерон. Вы из неофитов, подающих большие надежды, - человек, не представляясь, жестом указал Мерону на кресло. - О Вас хорошо отзывается отец Рубио, - он обернулся к монаху. - Не так ли?

Наставник почтительно поклонился человеку. Андре понял, что незнакомец занимает очень высокое положение в ордене.

- Пришло время применить ваши способности и полученные здесь знания. Отец Рубио расскажет вам подробнее о поручении, которое будет возложено на вас. Сейчас могу открыть вам только одно. Вы отправляетесь в Париж. Запомните моё лицо и никогда - вы слышите? - никогда не позволяйте посторонним догадаться, что мы знакомы! А встречаться в Париже мы будем на людях довольно часто. Наша встреча сегодня – знак особого доверия к вам. И ещё! Все наши дальнейшие свидания, если они понадобятся, будут тайными. О времени и месте вас известят. Идите, мой друг, наставник введёт вас в курс дела, – хозяин кабинета, продолжая разбирать бумаги, отвернулся.

- Ты не хочешь спросить, кто это был? - отец Рубио тонко улыбался.

- Нет. Если вы захотите, то сами скажете мне.

- Похвально, юноша, похвально. Садись вот здесь, а я буду ходить и рассказывать. Так мне легче собраться с мыслями, – наставник привел Андре обратно в библиотеку и запер двери.

Андре покосился на отверстие под потолком и приготовился слушать.

- Обстановка в Европе, а во Франции – особенно - очень сложная. На троне Меровингов союзниками антинаполеоновской коалиции восстановлен брат казнённого Робеспьером короля - Людовик XVIII. Венский конгресс победителей определил новую расстановку сил в Европе. Основные владения Австрии вернулись под контроль Габсбургов, в том числе Ломбардия, Венецианская область, Тоскана, Парма и Тироль. Пруссии досталась часть Саксонии, значительная территория Вестфалии и Рейнской области. Дания - бывшая союзница Франции - лишилась Норвегии, переданной Швеции. В Италии была восстановлена власть папы римского над Ватиканом и Папской областью, а Бурбонам вернули Королевство Обеих Сицилий. Был также образован Германский союз. Часть созданного Наполеоном герцогства Варшавского вошла в состав Российской империи под названием Царство Польское, а русский император стал ещё и польским королём. Но, - отец Рубио поднял указательный палец, - восстановление абсолютной монархии во Франции после наполеоновских войн кажется нам абсолютно безнадёжным делом. Окрепшая на военных заказах новая элита промышленников недовольна. Некоторые банкиры уже сейчас плетут сеть заговоров против восстановленного в правах абсолютизма Людовика.

В Париже зреет раздражение политикой правительства и недальновидностью короля. Итальянцы не приветствуют возвращение Габсбургов. Протестные настроения очень сильны в Риме, Венеции, Ломбардии. Сицилия на грани бунта против власти Бурбонов. Талейран, сохранив пост министра при дворе Людовика и действуя в интересах некоторых банкирских домов, прилагает максимум усилий, чтобы развалить коалицию союзников за счёт сближения Англии и Франции. Этот коварный лис, один из проводников революционных идей иллюминатов, упорен и последователен в своих планах. А сторонники Вейсгаупта, в свою очередь, проповедуют теорию хаоса. Но управляемый хаос – это та мутная вода, где рыбакам Ротшильдам - если тебе что-либо говорит это имя - удаётся ловить крупную золотую рыбу. Ты следишь за моими словами? - отец Рубио встал за спиной Андре.

Тот молча кивнул.

- Теперь - о России. Надежды, возникшие у третьего сословия (купцов, интеллигенции, военных) в первые годы правления Александра, не оправдались. Революция во Франции, война и активное участие крепостных крестьян в партизанском движении против французов испугали императора. Сторонники абсолютной монаршей власти в окружении Александра приобрели огромное влияние. Ожидание реформ обернулось для многих в России разочарованием и ещё большим давлением на экономику и духовную жизнь страны. У императора - этого достаточно мягкого и просвещённого государя - появилась идея загнать всё население России в военные поселения. Это позволило бы контролировать вольнодумие и поползновения к свободе и демократии. Министр Аракчеев претворяет эти планы царя с беспощадной последовательностью и жестокостью, достойной кровожадных наместников древнего Рима. Им был подавлен целый ряд бунтов в крупных провинциях и городах. Александром недовольны даже в армии. Молодые офицеры, сочувствующие прогрессивным идеям французской революции и либеральным реформам Наполеона, ненавидят Аракчеева и разочарованы политикой царского двора. Русские масоны подогревают это недовольство и покровительствуют тайным обществам в армейской среде. Россия – в шаге от пропасти и кровавых перемен.

Отец Рубио сделал ударение на слове «кровавых».

- Скажу тебе больше: наметившееся сближение Англии и Франции грозит в будущем войной за османское наследство. Турция слаба и на грани распада. Это особенно касается её западных провинций на европейской части империи. Вакуум попытаются заполнить Франция, Англия и Австрия. России, чтобы не потерять влияние в Причерноморье, придётся усилить своё военное присутствие на Юге. Кроме всего прочего, некоторые события дают основание полагать, что масонские тайные общества делают попытки отыскать известные тебе реликвии и приобрести ещё большие власть и влияние.

Андре вздрогнул, вспомнив о наконечнике. Это не укрылось от отца Рубио. Он в упор смотрел на своего подопечного. Этот взгляд смутил Андре. В глазах монаха появилось странное выражение, сменившееся болью и печалью.

- Прошу простить меня, сын мой, - голос наставника прервался. - Мы не говорили тебе этого раньше… Твой отец погиб в одной из стычек с французскими фуражирами зимой 1812 года. Его кавалерийский отряд наткнулся на засаду драгун. Мне очень жаль… – отец Рубио осторожно положил руку на плечо Андре. - Прошу тебя, будь мужчиной. Мы разделяем твоё горе…

- Как это было?.. почему?..

Горький комок в горле стеснил дыхание Андре. Он поднял сухие блестящие глаза на отца Рубио.

- Точно неизвестно. Лошадь, испуганная неожиданным выстрелом, понесла. Река, скованная тонким льдом, не выдержала веса всадника. Тело так и не нашли…

Тихий стон отчаянья и боли остановил время. Сгорбленные плечи Андре пытались противостоять рыданиям, рвущимся наружу. Через несколько минут он затих, потом сам прервал молчание:

- Что я должен делать?

Отец Рубио тяжело вздохнул:

- Нужно найти наконечник Гая Кассия. Твой отец напрасно не передал его нам. Если кто-то завладеет реликвией - на этом он не остановится. Наконечник царя Давида находится у Габсбургов. Если к нему прибавится наше копьё, если к паре копий прибавится меч пророка Мухаммеда - абсолютное зло проявится в форме небывалой агрессии, начнётся снятие замков с оклада Книги книг, магическое предвиденье пророков сбудется, энергия ненависти явит миру оружие небывалой силы и мощи, а люди пройдут свой смертный путь к собственной Голгофе. Плащаница Иисуса будет чёрным покрывалом лику Земли.

Голос наставника срывался от волнения.

- Нельзя этого допустить. Наше предназначение – сохранить печати до времени, когда появится чистый сознанием и сердцем, когда плащаница соединится с посохом и откроется миру чаша Грааля. А пока, сын мой - ты должен найти копьё.

…Андре, ошеломлённый событиями последнего часа, долго не мог заснуть. Известие о смерти отца потрясла юношу. Не хотелось ни о чём думать. Но жизнь поставила его перед выбором. Андре предстояло многое решить для себя. Принять ли на веру высшие цели Ордена и стать одним из посвящённых? Или сомневаться в каждом слове наставников, имеющих такие близкие связи с людьми беспринципными и зловещими? Одним из них, по мнению Андре, был поздний гость. Какими ещё тайнами владел Приорат, какими методами добивался поставленных неизвестных целей? Почему визит Ротшильда подстегнул Орден к немедленным действиям? Так и не ответив себе ни на один из вопросов, Андре заснул только тогда, когда утро уже пометило верхушки деревьев первым призрачным светом нового дня.

***

На границе между Пруссией и Царством польским Андре вот уже час ждал лошадей. Постоялый двор был грязен. Какие-то люди входили и выходили, искоса поглядывая на Мерона. Кружка домашнего пива, стоящая перед Андре, осталась нетронутой. Его клонило в сон. Дорога, размытая весенними дождями, обещала в дальнейшем ухабы, тряску и кошмарную езду по раскисшей от воды колее.

Наконец, лошади были поданы. Мерон проверил дорожную суму, её крепление верёвками, и сел в коляску. Лошади взяли шагом, но вскоре, разогрев себя работой, перешли на лёгкую рысь. Полосатая будка и шлагбаум пограничной стражи скрылись из глаз. С двух сторон дороги всё ближе и ближе к колее подступал лес. Ямщик дремал на облучке, свесив голову к коленям. Андре тоже заснул, откинувшись на кожаный верх коляски.

Его разбудил близкий пистолетный выстрел и торопливо приближающийся сочный топот копыт по грязи.

Андре приподнялся, высунулся наружу и оглянулся назад. Коляску догоняли десяток верховых. Ямщик испуганно осадил лошадей. Мерона кинуло вперёд. Он ударился животом о сиденье кучера. Пистолет, пристроенный им на поясе, выпал через щель повозки и зарылся в грязь. Поднимать его уже не было времени.

- Стой! – грубые окрики заставил ямщика съёжиться и втянуть голову в плечи.

- Стою, стою, ваша милость, - возчик еле сдерживал лошадей, напуганных выстрелом и криками.

Всадники окружили коляску. Двое спрыгнули на землю и неторопливо подошли ближе.

- Так. Что тут у нас? – обладатель широкополой шляпы, выше и плотнее своего товарища, схватил Андре за одежду и выволок из экипажа. Второй ножом разрезал верёвки и быстро проверил содержимое сумы. На землю полетели вещи Мерона, книги, кошелёк с деньгами. Не обращая внимания на кошелёк, владелец ножа проверил книги, тщательно перелистывая страницы. Собрав их в стопку, он передал её одному из группы всадников.

Первый, держа Мерона под прицелом кавалерийского пистолета, обыскал его карманы. Часы, несколько серебряных монет полетели на землю.

- Ничего, – подобрав проездные документы и несколько рекомендательных писем, бандит подал всё это всаднику на вороной породистой лошади. Тот не спеша перечитал бумаги и письма.

- Может, это не он? – человек, обыскавший Андре, обернулся к всаднику.

- Вяжи его. Разберёмся.

Мерона грубо повалили на землю и связали руки. Один из верховых погнал перед собой ямщика в лес. Пленника посадили в коляску. Рядом с ним сели двое.

Андре завязали глаза, вся процессия развернулась. Лошади, подгоняемые криками и ударами плетей, взяли в галоп и понеслись обратно. После десяти минут езды по дороге свернули на боковую тропу.

«Направо, - сделал зарубку в памяти Андре. – Теперь налево, ещё раз направо».

Через полчаса тряски по кочкам и рытвинам с глаз сняли повязку. Вся группа всадников находилась во внутреннем дворе маленького замка. Мерона подтолкнули в спину и, придерживая за локти, повели по узкой лестнице вниз. Перед тяжёлой дверью, окованной полосками ржавого железа, его остановили. Рука из-за спины пленного всунула огромный ключ в замочную скважину. Дверь с громким скрипом открылась.

- Вперёд! – Тяжёлая рука толкнула пленника в плечо.

Он шагнул в темноту. Сзади хлопнула дверь, щёлкнул замок.

То, что это не грабители, Андре понял ещё в лесу. Кошелёк с вещами кинули обратно в сумку и привязали к коляске. Книги погрузили туда же, свалив беспорядочной кучей на пол экипажа.

«Слишком большой интерес к книгам. Или эпоха просвещения так повлияла на бандитов?» – со злой иронией подумал Мерон.

На ощупь он нашёл в углу охапку сена и лёг. Немного успокоившись, узник стал вращать кистями рук. В пальцах появились мурашки. Кровь возвращала ладоням способность шевелиться.

«Нужно подумать и решить, что делать дальше. Ситуация почти безнадёжная, но, как говорил мой отец: “Из каждого безвыходного положения есть по крайней мере две щели”. Думай, парень, думай!» – Андре ощупал пальцами узел верёвки за спиной.

«Кто эти люди - будет ясно через полчаса, максимум. Не станут же они держать меня здесь вечно. Вот только - что будет дальше?»

Пленник поднялся на ноги. Глаза уже привыкли к полумраку. Под самым потолком комнаты ярким пятном светилось окно. Света было достаточно, чтобы рассмотреть покрытые плесенью стены, массивную дверь, какие-то железные кольца и цепи.

- Зловещее местечко, – задумчиво пробормотал Андре. Он подошёл к двери и внимательно рассмотрел её. Толстые, местами гнилые доски были стянуты сталью. Кое-где гвозди расшатались и вышли шляпками наружу. В самом низу, почти у пола, стальная полоска отошла. Мерон внимательно осмотрел её, сел на землю спиной к двери и попытался кромкой железа разрезать верёвки. Время - вот что ему нужно. Узел на запястье был толстый, но постепенно стал поддаваться.

Сверху послышались шаги. Андре отскочил в сторону и сел в углу. Дверь распахнулась, вошли четверо. В руках одного из них был стул. Второй нёс книги, кузнечные клещи и жаровню с тлеющими углями. Ни слова не говоря, двое грубо схватили связанного пленника и усадили на стул. Один из вошедших раздул огонь и положил на него щипцы и стальной прут.

В комнату вошёл ещё один человек. Это был тот самый всадник, владелец вороной лошади. Все обращались к нему, как к командиру.

- Как вас зовут, молодой человек? - он встал напротив Мерона, покачиваясь всем телом с носка на пятку.

- Вы же смотрели мои проездные бумаги. Там всё написано.

Звонкая пощёчина откинула голову юноши назад.

- Вам следует отвечать, когда я спрашиваю!

- Жан, Жан Либера. Еду в Москву гувернёром в один из дворянских домов.

- Допустим… Что это за книги? – человек показал глазами на пол.

- Обычные книги. Франсуа Шатобриан, Монтескье, Вольтер…

- Почему некоторые страницы содержат пометки?

- Я просто подчёркиваю в тексте интересующие меня места.

- Не надо мне лгать! На страницах помечены слова, которые являются составной частью зашифрованного послания, – человек кивнул в сторону жаровни. - Вы видите это? Давайте, Мерон, откройте мне тайну шифра - и я отпущу вас.

- Простите, но вы меня с кем-то путаете. Моё имя – Жан Либера, я еду…

- Приступайте! – человек отошёл в сторону.

Бандиты грубо схватили свою жертву, поставили на ноги, с плеч сдёрнули сюртук и, стянув им локти, разорвали до пояса рубашку. Раскалённый железный прут прикоснулся к груди.

- А-а-а-а!

Вопль истязаемого разорвал тишину подземелья. Было больно, но Андре сохранял ясность сознания. Он закатил глаза под мокрые от слёз ярости ресницы и повалился на пол.

К нему подошли, потрогали подошвой сапога лицо, приоткрыли веки.

- Да он - сопляк, неженка. Тьфу ты, Господи боже мой… Потерял сознание. Мы просто ошиблись, схватив его. Это действительно провинциальный учителишка...

Жёсткий голос старшего заставил всех замолчать:

- Воды!

В лицо Мерону ударила холодная струя. Он открыл глаза.

- Где я? – и тут же голова его упала на грудь. - Боже мой, как больно. Что я вам такого сделал? – Андре выдавил из глаз ещё несколько слёз, тем более, что это было совсем не трудно. Боль на самом деле разрывала каждый кусочек обожжённой кожи и плоти.

- Или он хороший актёр, обладающий волей и мужеством - или на самом деле мы обознались. Дайте ему попробовать ещё огня.

- Не надо, я вам всё скажу! Да, я Мерон, я - Папа римский, король Египта! Я буду тем, кем вы скажете! Только не трогайте меня больше! Запах горелого мяса сводит меня с ума. Не надо, не надо!

Раскалённый кусок металла снова прикоснулся к обнажённой груди.

Андре, извиваясь всем телом, заставил стальную полосу скользнуть по плечу и снова обвис тряпичной куклой на руках похитителей. Ему опять плеснули водой в лицо. Андре поднял веки, глаза его блуждали по потолку. Он стонал на одной ноте. Грудь поднималась и опускалась в частом дыхании.

- Чёрт! Сейчас он признается в чём угодно. Оставьте его. Пусть посидит здесь и подумает. День без воды с тараканами и крысами заставит его пораскинуть мозгами. Если он умный человек - он даст нам шифр и всю информацию. А если это гувернёр, - предводитель пнул Мерона под рёбра, – придётся отпустить его.

Человек отвернулся и, думая, что Андре не видит жеста, провёл ребром ладони по горлу. Бандит у жаровни кивнул головой.

Шёл уже второй час после полуночи. Внутренний хронометр в голове ещё ни разу не подводил Мерона. Он сидел у двери, перетирая полоской стали верёвку. За окошком под самым сводом камеры виднелся кусочек Луны. На потолке плясали тени, очевидно, от факелов, зажжённых во дворе. Сверху раздавался шум. Нетрезвые голоса, разговоры, стук бокалов изредка перекрывались смехом.

Наконец верёвки поддались. Андре стряхнул остатки разрезанных прядей на пол и стал растирать побагровевшие руки. Восстановив кровообращение в пальцах, он взялся за гвоздь, чуть вылезший от времени и старости из дубовой доски. Места ухватить его покрепче было недостаточно, но Мерон снова и снова пытался расшатывать его, напрягая мышцы пальцев и рук.

Но вот гвоздь по миллиметру стал выходить из гнезда. Ещё полчаса усилий с небольшими перерывами - и ржавый стержень оказался в ладонях у Андре. Он вытащил из кармана носовой платок, подсунул его в щель между порогом и дверью в том месте, над которым в замочной скважине торчал забытый ключ, аккуратно вставил в отверстие гвоздь и стал с усилием вращать кончиком стержня, пытаясь вытолкнуть ключ наружу. После нескольких бесплодных попыток ключ с громким стуком упал в платок.

Пленник напряг слух. Кто-то наверху рассказывал весёлую историю. Гомерический хохот раздавался всё чаще. Андре наклонился и посмотрел в щель между полом и дверью. Ключ был слишком большим.

- Ах, чёрт! – Мерон встал на четвереньки и внимательно осмотрел дверь. Внизу широкие толстые доски выглядели ещё более ветхими и гнилыми. Он поискал глазами. Та самая полоска железа, стягивающая дверь внизу, оказалась наполовину оторвана и чернела узкой лентой у самого пола. Андре стал сгибать и вращать её из стороны в сторону. Ему понадобилось почти полчаса, чтобы оторвать своё новое орудие труда. Действуя куском металла, как ножом, он расширил щель под дверью.

Руки горели от боли, вскрытые мозоли кровоточили, оставляя на белом платке тёмные пятна. Андре почти потерял чувство времени. Ещё несколько движений железом…

«Теперь пролезет? Нужно попробовать», – Мерон осторожно потянул на себя платок. Ключ, чуть зацепив кромку двери, приятной тяжестью лёг ему в ладонь.

Он перевёл дух и прислушался. Наверху всё стихло.

«Который уже час и есть ли во дворе караул?» - эта здравая мысль сменилась жаждой действия.

Осторожно вводя ключ в замочную скважину, Андре молил бога, чтобы дверь не скрипнула слишком сильно. Ещё днём он заметил, что скрежет петель начинается ровно с половины хода дверного полотна.

Узкая щель показалось ему достаточной. Пленник выскользнул наружу и стал подниматься по лестнице. Наверху одна ветвь коридора поворачивала направо, вторая заканчивалась комнатой, где горела свеча. В глубине просторного помещения виднелось несколько фигур, спящих на лавках. Мерон повернул направо и оказался возле выхода во двор.

Огромная Луна и несколько факелов освещали ворота. В тени одной из стен чернел овал колодца. Деревянное ведро отливало мокрым боком и металлическими обручами. Очевидно, совсем недавно поили лошадей. Верёвка, свитая в кольца, лежала рядом. Андре прижался к стене и замер. Вскоре послышались шаги. Двор пересекал человек. Подойдя к колодцу, он раскрутил верёвку, опуская бадью вниз. Через пару мгновений раздался всплеск. Вытащив ведро, часовой припал к его краю. Мерон, не теряя времени, быстро подошёл вплотную к бандиту. Услышав шаги, часовой оторвался от ведра и с удивлением посмотрел на Андре. Изумление так и осталось застывшей маской на его лице, когда ребро жёсткой ладони вошло в горло стражнику. Ноги караульного подкосились, ведро выпало из рук и покатилось по земле. Мерон подхватил обмякшее тело и перекинул его головой вниз в колодец. Несколько ударов о каменную кладку и глубокий вдох воды породили глухое эхо. Оно заблудилось в чёрном провале каменной кладки и стихло. Андре подождал несколько мгновений и пошёл на запах сена. Под навесом в дальнем углу двора была устроена коновязь. Тут же висели сёдла и уздечки. Стараясь не шуметь, Андре нашёл дорогое седло с медными блестящими пряжками, оседлал ту самую породистую вороную лошадь. По очереди запустив руку в седельные сумки, он извлёк свои рекомендательные письма, подорожные бумаги и тугой кошелёк. Пару найденных ножей сунул за отвороты сапог. Потом, вспомнив о возможной погоне, перерезал на остальных сёдлах подпруги, искромсал в куски поводья. Удовлетворённо хмыкнув, Андре оставил опасное место и повёл лошадь вдоль стены, стараясь, чтобы копыта ступали на оттаявшую мягкую землю. И только за воротами, метрах в двухстах от замка, он сел в седло и на галопе скрылся в лесу.

***

«Хорошая была лошадь», – Андре продал загнанного коня за одну двадцатую часть его настоящей цены. На каждой почтовой станции он не жалел денег и передвигался только верхом, экономя время на ночлеге. Ел тоже на ходу, переводя лошадей на шаг и наспех проглатывая куски холодной пищи, не чувствуя ни её запаха, ни вкуса. Последний раз, сменив усталого мерина на рыжую кобылу в нескольких верстах от Москвы, он уже просто падал с седла и только неимоверным усилием воли старался держаться прямо и не заснуть. Въехав рано утром на улицы ещё спящего города, он нашёл странноприимный дом у стен Новодевичьего монастыря.

Колокола церквей только что пробили к заутрене. Дождь, зарядивший с вечера, стих. Тёплый ветер разогнал облака, и сверкающие начищенной монахами медью и золотом купола храма пускали в глаза солнечные зайчики. Смотритель приюта перевернул и внимательно осмотрел обратную сторону нательного крестика Андре. Потрогав тайный знак и, не сказав больше ни слова, монах проводил гостя в маленькую келью в конце коридора. Горящая лампада под маленькой иконой давала достаточно света, чтобы рассмотреть узкую деревянную кровать.

«Чистая постель! Как же хорошо она пахнет…» - это была последняя мысль Мерона перед тем, как он провалился в глубокий сон.

Его разбудили тихие шаги послушника, который принёс вычищенную одежду и не новое, но свежее льняное нательное бельё.

- Который час? - с трудом приходя в себя, спросил Андре по-французски.

- Ишь, мил человек, как умаялся! В беспамятстве, что ли, говорит?.. Спаси и сохрани его, Господь… Ведь спит уже, почитай, вторые сутки, – монашек положил на колченогий табурет одежду и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Слабый свет высоких звёзд струился в приоткрытое окно. Где-то рядом пробовал голос петух. По коридору удалялись шаги. Шальной ветер заблудился на колокольне. Был слышен тихий недовольный, но мелодичный звон, как будто вчерашнее эхо после боя большого колокола вернулось обратно и держало дрожащую паузу на одной запредельной ноте. В келье было достаточно светло, чтобы различить кувшин и свечу на столе. Рядом с табуретом лежали седельные сумки и блестели чёрным свежим дёгтем сапоги.

Андре поднялся, зажёг от лампады свечу. Проверил седельные сумки. Всё оказалось на месте. Взяв сюртук, он пошарил во внутреннем кармане. Там за подкладкой был спрятан огрызок карандаша.

Слава Господу, изобретение Жака Конте было цело. Перевернув одно из рекомендательных писем, Андре по памяти стал восстанавливать последнее послание отца.

- Что там было, в том стихотворении…- Андре, старательно прикусив кончик языка, выводил строку за строкой:

Есть книга тайн. Зарыта временем, как клад

с семью замками вместе.

О, небо с солнцем! Свесьте

на нити паутин закат.

Отдайте код мне - подсветить свечой.

Мой воск проявит тайны.

Мне нужен вход - открыть ключом.

...Мне бы отрыть, да где же взять земли?..

Но слышу голос за плечом:

- Не открывается случайным...

…Когда-нибудь и где-нибудь услышишь голос крови.

Не торопись, к источнику прильни.

Увидишь тайну в слове.

Ему внемли.

Христова воля пребудет рядом.

Обрушит реку тихим водопадом

и станет луг тропой.

…Там не ищи,

иди на светлый звук.

Харон давно забрал с собой

Распятья, белые плащи.

А отчий дом... Давно он пуст.

Медь приоткроет раковину уст.

На перекладине есть бронзовый язык,

Апсид там три, ведущих в одноглавье.

Нагнись до шпор, а может, и до лык.

Его найдёшь в подполье православья.

Раскрой фарфор ударом посередине.

Лежит там целое в разрезе половинном

И ждёт прикосновенья чистых рук.

«Уж не эти ли строки искали мои палачи из замка? И правильно делали. В этих словах – шифр, и разгадать его - моя задача. Вот тогда я и найду наконечник», - подумал Мерон и склонился над бумагой.

«…Подсветить свечой…».

Неужели всё так просто? Письмо написано тайными чернилами? Тогда всё утрачено и всё напрасно. Оригинала послания у меня давно нет.

Впрочем, отец всегда проявлял осторожность и наверняка учёл опасность потери документа. Нет, тайные чернила сегодня – банальная и хорошо известная вещь. Здесь что-то другое.

«…Услышишь голос крови… к источнику прильни…»

Что скрыто в этих строках? К какому нужно прильнуть источнику?..» - Андре уставился на лист бумаги.

Может быть, здесь намёк на ту историю с его дедом и посланием короля Фридриха? Может, здесь указание, что в следующих строках нужно искать скрытый смысл?

- Что там дальше? – шептал Мерон, водя глазами по бумаге.

«…Христова воля пребудет рядом. Обрушит реку тихим водопадом… И станет луг – тропой…»

«Река, тихий водопад», - разум Андре искал любую зацепку, любой намёк на истину.

Вода. Падение тихой воды… Да это же половодье, полная вода! Значит, место клада – в слиянии двух рек или это одна большая и широкая река. Ну, конечно! Тогда «…луг - тропой...» - это значит, подъехать к этому месту можно только на лодке. Остров!

Андре сделал пометку карандашом на этих строках.

«Иди на светлый звук…»

«Светлый звук», – погружённый в размышления, Мерон уже не обращал внимания на ветер, заблудившийся на колокольне монастыря. И вдруг его осенило. Чистый светлый звук. Ну конечно - ведь это звуки церковных колоколов! Значит, искать нужно в монастыре. Но в каком? Монастырей в России ничуть не меньше, чем в Европе.

«Ага, здесь есть намёк. Трёхаспидный купол. Но где, где этот монастырь?»

- Последние строки ясны. Здесь прямое указание, что наконечник спрятан под плитами или досками пола в каком-то цилиндре, похожем на язык. Может это - язык колокола?- Андре не замечал, что разговаривает вслух.

«Боже мой, всё повторяется. Или, может, отцом наконечник специально спрятан в храме? Зная историю копья и обретения его дедом в Палермо, мне легче выстроить логическую цепочку. Но нет ответа на главный вопрос: «Где?»

Андре задумался, вертя лист, смотря в него на свету, поворачивая так и этак.

«А почему строки выстроены лестницей? Может, здесь есть некий умысел? Нужно выравнять стих по левому краю, – он схватил карандаш и переписал всё заново. - Так, стоп. Если в первой части стиха некоторые строки начинаются не с заглавных, а с прописных букв - то почему во второй все строки пишутся с больших литер?» – Эта мысль подхлестнула Мерона. Он принялся выписывать в столбик заглавные буквы каждой строки.

Получался бессмысленный набор букв... И только в последних строках…

Харон давно забрал с собой

Распятья, белые плащи.

А отчий дом... Давно он пуст.

Медь приоткроет раковину уст.

На перекладине есть бронзовый язык,

Апсид там три, ведущих в одноглавье.

Нагнись до шпор, а может и до лык.

Его найдёшь в подполье православья.

Раскрой фарфор ударом посередине.

Лежит там целое в разрезе половинном

И ждёт прикосновенья чистых рук.

…заглавные буквы сложились в хорошо читаемое – «храмнанерли».

- Первое слово – определённо «храм», дальше – слово «на», а следующее - «нерли»! – воскликнул Андре.

«Что это? Я где-то слышал такое сочетание звуков», – Мерон поднял голову. Колокола монастыря чистым глубоким гулом созывали монахов на молитву.

Андре, зажав листок бумаги в кулаке, выскочил во двор. Через калитку в стене на зов колокола спешили монахи, старушки, послушники. Небольшой толпой в узкий створ прохода в монастырь вваливались возчики из обоза, только что переехавшего реку по узкому мосту. Андре схватил первого попавшегося ему монаха за рукав.

- Храм на нерли. Что это?

- А ты кем будешь, раб божий? Уж не паломник часом?

Монах доброжелательно смотрел улыбающимися глазами на Андре и, не дождавшись ответа, выпалил:

- Это церковь Покрова на Нерли. Есть такая во городе Володимире. А Нерль – это речка, приток Клязьмы. От Москвы вёрст триста будет.

Мерон обнял монаха и побежал обратно в келью. Монах удивлённо смотрел ему в след и качал головой.

***

Половодье скрыло землю на много вёрст в округе. Весна взломала мосты и переправы. Льдины небольшими плавучими островками медленно плыли вниз по Клязьме и сталкивались с другими, идущими по Нерли. Никто не брался переправить Андре к церкви. Холм, на котором она стояла, превратился в остров. Путь был опасным. Крестьяне не понимали, зачем Мерону нужна была эта церковь.

- Барин! Да там и службы нет в этакое время. Батюшка - и тот сбежал в Боголюбов монастырь. Тебе-то, зачем туда? Аль, обет какой имеешь?

Едва найдя лодку и перевозчика, пообещав ему целых два рубля, Андре стоял на носу дырявого старого челнока и отталкивал длинным шестом большие льдины. Церковь выплывала из тумана маленьким белым чудом. Вначале казалось, что она стоит прямо на воде, но, подплыв ближе, Андре увидел узкую полоску земли под самыми стенами.

- Приедешь за мной вечером - получишь ещё рубль. – Мерон отдал перевозчику честно заработанные два рубля.

- Воля ваша, барин. Только аккуратней здесь. Не оступитесь.

Но Андре, ловко перепрыгнув на плотный лёд у самых стен, махнул мужику рукой.

- Езжай!

Через несколько минут лодка скрылась в тумане.

Вблизи храм казался ещё загадочней и выше. Прямо от воды начинались стены, украшенные белокаменной резьбой из удивительных девичьих ликов. Странные мифические животные разбежались по всему фасаду. Арка входа смотрелась высокими воздушными воротами. Красивые кованые ручки дверей были просто обмотаны цепью.

Андре снял цепь, приоткрыл одну створку ворот и вошёл внутрь. Пространство храма максимальным достижением зримой стройности и высоты потрясло воображение Мерона.

«Там, высоко под куполом храма, должна быть колокольня», - мысли Андре уже сосредоточились на поиске.

Но перекладины для колоколов исчезли. От этого храм казался ещё выше.

Мерон обошёл зал по периметру. В одной из стен он обнаружил дверь. За ней была лестница. Осторожно ступая по скользким, отсыревшим ступеням, Андре оказался в подполье. Он достал из кошеля на поясе огниво, трут и свечу. После нескольких ударов трут задымил и явил миру язычок огня. Свеча загорелась не сразу, а с третьей попытки. Подняв повыше жёлтый коптящий столбик воска, Андре огляделся.

Мощные тёсаные камни, покрытые мхом, служили прочным фундаментом храму и повторяли поворотами кладки периметр наружных стен. Пол был выложен квадратными гладкими плитами. Точно по центру подвала одна из плит оказалась помечена каплями окаменевшей смолы от факела. Мерон обошёл все углы, ища подходящий рычаг. В самом дальнем тёмном углу в трещине стены на уровне глаз торчал обломок штыка.

Предусмотрительность отца всегда удивляла Андре.

«Ну почему я не подумал о такой мелочи? Пришёл сюда с пустыми руками».

Он вытащил штык, подошёл к плите, воткнул гранёное лезвие в щель и поддел плоский камень. Плита с грохотом отскочила в сторону.

- Вы слышали? – неожиданный звук голоса откуда-то сверху заставил Андре вздрогнуть. - Он где-то здесь. Ищите на хорах, ищите в ризнице, ищите везде! Факелы сюда!

Голос показался Андре до боли знакомым. Он потёр почти зажившее место на груди, где ещё совсем недавно толстой коркой чернел глубокий ожог.

«Нужно торопиться, если только подвал не ловушка», – Андре засунул руку в открытое им отверстие и вытащил фарфоровую куклу. Стеклянные глаза смотрели на него с печальной меланхолией. Лицо паяца дразнило мир высунутым языком. Сунув клоуна за пазуху, Мерон схватил свечу и, прикрывая рукой огонёк пламени, быстро обошёл всё помещение. У одной из стен язычок огня рванулся в сторону. Вернувшись на два шага назад, он увидел за слоем густой паутины низкую дверь. Она была закрыта изнутри на засов. Он сдвинул щеколду, быстро открыл дверь. Вверх вела узкая лестница. Нагнувшись, Андре стал подниматься. Порыв свежего воздуха задул свечу. Сверху через широкую овальную щель пробивался свет.

«Люк! Ведь это люк!», – Андре нажал плечом, каменная плита сдвинулась, приоткрывая выход наружу. Высунув голову и быстро оглядевшись, Мерон обнаружил, что находится метрах в трёх от храмовой стены, почти у самой воды. Слева чернели две небольшие лодки. Вокруг не было ни души. Андре быстро пошёл вдоль берега, пригибаясь и держась ближе к кустам. В одной из лодок он увидел багор. Схватив его в руки, Андре пробил три больших рваных отверстия в днище чёрного струга.

Запрыгнув в лодку поменьше, он оттолкнулся веслом и стал выгребать подальше от острова. Спустя минуту - очевидно, на звук ударов багра - из церкви выбежали люди. Несколько выстрелов разорвали яркими вспышками предрассветный туман. Андре втянул голову в плечи и с удвоенной энергией заработал веслом. Пригибаясь, он несколько раз оглянулся. Люди запрыгивали в струг и разбирали вёсла. Мерон пожалел, что не закинул их подальше в кусты. Лодка отошла от берега, черпая бортами воду, и через несколько мгновений стала медленно погружаться. Вслед ему понеслись проклятья, прерванные ещё одним выстрелом.

Пуля ударила в борт, выбив несколько щепок. Одна из них впилась в щёку Андре. Ещё десяток гребков веслом - и он стал недосягаем для преследователей.

Положив весло вдоль борта, Мерон достал из-за пазухи куклу. Он потряс ею в воздухе. Внутри было что-то тяжёлое. Куски клоуна разлетелись в стороны при ударе о лавку. В ладонях оказался тот самый наконечник копья, который он видел последний раз в руках своего отца.

Он вышел на берег гораздо ниже по течению реки и не в том месте, на которое рассчитывал.

«Сколько у меня есть времени? – Андре посмотрел на солнце, с весенней страстью растворяющее туман и остатки льда на реке. - Сейчас – около полудня. Значит, до вечера, когда к церкви приплывёт лодочник - часов пять-шесть. Ещё полчаса им добираться до берега. Если они обнаружили мой след в Москве - туда возвращаться нельзя. Новодевичий монастырь наверняка под присмотром. Если уходить - так уходить в противоположную от Москвы сторону. Но куда? В северную столицу? В Санкт-Петербурге можно затеряться, но преследователи - не дураки. Они наверняка поставят себя на моё место. Нет, там не скроешься. Все пути через Финляндию в Швецию будут перекрыты».

Андре вышел на дорогу, ведущую во Владимир. Вдали виднелась большая деревня. Прямо у околицы расположилась почтовая станция. Два служителя в загоне, огороженном свежесрубленными белыми берёзовыми стволами, вываживали лошадей. Мерон, как смог, очистил грязь с одежды, вытер прошлогодней листвой сапоги, толкнул калитку и вошёл на постоялый двор.

Через несколько минут для него оседлали лошадь. Провожаемый подозрительными взглядами, он направился в сторону Владимира. После первого поворота дороги, за высоким холмом, он свернул на узкую лесную тропу и поехал на юг.

Пути Господни неисповедимы, дороги Российской империи длинны и извилисты. Расстояние между двумя точками не всегда есть прямая. Порою жизнь – это гладкая тропа из детства в юность, из юности в зрелость, а порою – одни тернии и кочки. Редкий путник может сказать про себя: «Я избежал всех ям и ловушек, всех капканов и силков, я свободен, как птица».

Так не бывает - дорога полна сюрпризов. Её извивы иногда превращаются в кружева из петель приключений и узлов препятствий и, чтобы продолжать идти, путник посохом, выкованным волей и заточенным терпением, вынужден силой прокладывать себе путь.

Много дождей пролилось, прежде чем ветром и временем был порван плащ на плечах Андре, прежде чем истлела рубашка, скрывавшая железо наконечника и растущее число шрамов на теле. Много пуль просвистело над головой, прежде чем он избавился от преследователей, шедших по его следам, как свора гончих за хитрой лисой. Каменные бугры мышц покрыли руки и спину Андре. Он брался за любую работу, чтобы желудок не стонал на заунывной ноте жалобными словами: «Я хочу есть».

Мерон таскал барки по Волге вместе с людьми отверженными обществом, водил плоты по Бугу вместе с лесорубами. Он носил на плечах мешки с зерном в портах Керчи, корзины с ядрами у причальных стенок Севастополя. Он смотрел с борта купеческой галеры на дворец Султана Ахмета, купол Святой Софии, на орудия мощных бастионов, стерегущих Босфор. А сейчас он лежал в тени оливковых деревьев, смотрел на древний Парфенон и думал.

«Всё преходяще и всё повторяется. Сколько раз это чудо света было разрушено и сколько раз восставало из пепла Афин! Сколько раз мозолистые руки заново обтёсывали камни и складывали их в продуманном порядке, создавая эти идеальные пропорции, где почти нет ни одной прямой линии! Но глаз воспринимает его прямым и строгим, величественным и воздушным, несмотря на колоссальные размеры. Он даже выстроен на скале Акропольского холма так, что по мере приближения к нему он будто вырастает в размерах, поражая воображение… Где твои статуи, о, Парфенон? Где золотые пластины с одежд Олимпийских богов, где безупречное тело Афины Парфенос, сделанное из белоснежного мрамора Фидием? Всё разрушено временем и войнами, а остальное вывезено в Рим, Константинополь, Лондон и Париж. Так стоило ли строить тебя, если варвары всех времён и народов растащили твои стены по куску?» – Андре вздохнул и закрыл глаза, пытаясь уберечь их от слепящего солнца, отражённого мрамором колонн.

«Приорат пытается спасти реликвии. А нужны ли они будут прежде, чем человечество превратит свою колыбель вот в такие руины? Стоят ли мои усилия и все перенесённые мной испытания жалкого куска железа, привязанного для лучшей сохранности бечевой к ноге? Быть может, в будущем, один из новых вандалов, овладев наконечником, сотрёт с лица земли пирамиды Египта, купола мечетей Истанбула, толстые стены Лувра и Кремля, монументальные постройки Британского музея, Вестминстерского аббатства и с чувством выполненного долга будет колоть орехи вот этим лезвием», – Мерон потрогал кончиками пальцев скрытую тканью крестьянских штанов сталь.

Уставший от долгих дорог, от постоянного чувства настороженности, неудобств и тяжёлых испытаний, Андре не заметил, как провалился в сон, в котором увидел себя в каком-то новом, прекрасном дворце на берегу пролива…

…Да нет, это не пролив, а море песка. Это не дворец, а прекрасный высокий храм с конической крышей и звёздами Давида на стенах. Он, Андре, прикован к колонне крепкими цепями, и кто-то, чьё лицо невозможно рассмотреть из-за лучей Солнца, бьющих прямо в лицо, тыкает ему под рёбра острым копьём.

- Оставьте его в покое!

Приказ прозвучал неожиданно и резко. Толпа людей отодвинулась от места казни, и все глаза устремились на колесницу, остановленную мощной рукой в тени Храма.

- Кто это, кто? – огромная масса людей сливалась с горизонтом, и рёв тысяч глоток сотрясал воздух.

«Кто это? Царь Давид, Цезарь, Константин, Пилат?» - Андре поднял голову и попытался рассмотреть лицо возницы.

- Мессия! Он пришёл! Наконец-то! - толпа, подаваясь назад, всё теснее прижималась к высоким крепостным стенам. - Ворота! Открывайте ворота! Он здесь.

Мерон сквозь кровавую пелену тумана смотрел, как двойные каменные ворота, заскрипев на невидимых петлях, открывали проход к огромному золотому куполу. А потом лицо возницы приблизилось к Андре вплотную.

- Иисус!- выдохнул Андре.

Но человек, протянув руку, взял ладонь Мерона в свою и сказал:

- Там, впереди – сердце Иерусалима. Оно открыто для тебя. Иди и помни: сила твоя - в разуме и вере. Всё остальное – суета сует. Наконечник в твоём боку - не оружие, а символ страха. Главные тайны – за другими печатями…

…День становился всё более жарким. Солнце, обойдя по дуге тень от стены, под которой лежал Андре, заставило юношу открыть глаза. Он почувствовал, как губы и горло его пересохли, щёки горели от солнечного ожога, в висках болезненно толчками выдавал себя пульс. Что это? Странный сон, порожденный неустанными мыслями о реликвиях, или пророческое видение? Зачем ему приснился какой-то наконечник, когда к ноге привязан свой, тот самый, найденный им в заброшенной русской церкви? О каких ещё печатях упоминал Спаситель? Какими яркими показались ему образ Иисуса и события того времени! Словно Мерон все видел своими глазами. Впрочем, может, все дело было в месте, где Андре сморил зной. Развалины Парфенона как нельзя лучше способствовали видениям прошлого. Вспомнив наставления своего гувернера Ван Дэрена о том, что дневной сон «приносит лишь тучность и тяжесть, сродни похмелью», Мерон смочил лоб теплой водой из фляги и поднялся. Он увидел, как по тропе, огибающей Акропольский холм, по направлению к Афинам тянулись крестьяне. Повозки, запряжённые осликами, везли в город молоко и сыр, маслины и виноград. Андре слушал греческую речь и с радостью отмечал, что знание языка эллинов не потеряно им в бесконечных скитаниях. Казалось, что время перенесло его на две тысячи лет назад. И вот сейчас, из-за поворота дороги, покажется сам царь Леонид со своими спартанцами или Александр Великий впереди конных гетайров пронесётся, как ветер по окрестным полям. Но крестьян в облаке пыли догнал отряд греческих повстанцев. Они шли нестройной группой, вооружённые кто мушкетом, кто турецкими винтовками, кто просто косой, насаженной вертикально на древко. Один из них, высокий черноволосый кудрявый парень, проходя мимо, крикнул Андре:

- Эй, бездельник, сын ленивой кошки! Созерцатель мёртвых камней! Хватит валяться в кустах. Пошли с нами.

- Куда? – поднял голову Андре.

- Ты что, с Луны свалился? Революция, мой друг, восстание[190]. Турки режут наших братьев в Пилосе и Морее[191], на Крите и Кипре. В Константинополе янычары повесили нашего Патриарха Григория[192]. Или тебе не знакомо чувство мести? А, впрочем, - он присмотрелся к Андре более внимательно, – ты, наверно, сыт войной. Вон те два шрама на лице… Ладно, отдыхай. Твоё участие в битве титанов ничего не изменит. Да здравствует свобода, да здравствует Греция! – «титан» махнул Мерону рукой и побежал догонять товарищей.

«Если ты бежишь от войны, то война обязательно догонит тебя, - эта мысль заставила скитальца встать на ноги. - Быть может, судьба даёт мне шанс вернуться в Шотландию? Говорят, в греческих водах появился британский флот?»

Мерон схватил котомку и побежал догонять греков.

Всю неделю отряд, пополняемый по дороге добровольцами, шёл на юг. Всё чаще попадались селения, где трупы крестьян лежали большими кучами на площадях и улицах, на порогах домов и у заборов. Дети с раскроенными черепами гнили поверх мёртвых матерей. Женщины были накрыты окровавленным грязным нижним бельём, растерзанные, часто с перерезанным горлом. Мухи роями собирались над мёртвыми телами, наполняя жужжанием зловонный воздух. Многие дома были сожжены и дымились обугленными руинами. Церкви, разбитые снарядами и изрешечённые пулями, смотрели на мир широко открытыми резными царскими вратами. Мерон, чувствую горечь от трупного запаха во рту, заставлял греков хоронить мёртвых, взывая к чувству сострадания и к вере в Бога. Стычки с турками, частые ссоры с командирами других отрядов вскоре убедили Мерона, что восстание сменилось неуправляемой вакханалией насилия.

Вскоре отряд из Афин разделился на три части. Мерон примкнул к той, которую возглавил тот самый кудрявый парень-грек, осыпавший его градом насмешек у Парфенона.

- Александр! Ты хоть что-нибудь знаешь о своём великом соотечественнике, покорившем полмира? – Андре с усмешкой помешивал прутиком варево из баранины в котле, захваченном ими у турок.

- Конечно! – грек на мгновение задумался. - …Вот: «…пришёл, увидел, победил…»

Андре рассмеялся.

- Эх, ты, дурень! «Veni, vidi, vici», - это слова Юлия Цезаря, римского императора. Слышал о таком? – Воспоминание о недавно виденном странном сне испортили настроение.

- Был у нас в деревне один Юлий, но и тот оказался Юлианом, - грек, ничуть не смущаясь, выхватил из костра голой рукой штык с куском баранины и сунул подгоревшее мясо в свой улыбающийся рот.

– Римляне? - переспросил он. - Слышал, слышал. Хуже турок. Слушай! К чёрту римлян! Надоели мне эти свары и драки за власть в каждом селении между местными цезарями, – сильными белыми зубами парень обглодал кость и бросил её в кусты. – Нам нужно торопиться в Пилос, - грек помрачнел. - Я сам из этого города. У меня там мать и сестра. Что с ними - я не знаю. Говорят, турки всех там вырезали, – Александр повесил голову на грудь. - Беженцы вчера рассказывали, что войска Султана Египта вместе с турками высадились в Триполисе и взяли его. Наваринская бухта и окрестные рыбацкие посёлки тоже в их руках. Нам нужно торопиться. Турки стягивают силы к Пилосу.

- Слушай внимательно! Вот с этим, - Андре показал рукой на дедовские мушкеты, - мы ничего туркам не сделаем. Нам нужно оружие. А чтобы его получить, я предлагаю в районе Пилоса перейти к партизанским действиям, как в своё время делали русские во время войны с Наполеоном. И пару пушек бы захватить в придачу!

- Откуда ты всё это знаешь? Про Цезаря, Наполеона, русских. Ведь ты не грек, твой выговор напоминает итальянский или французский. И потом, ты не похож на крестьянина. Эти шрамы на лице говорят о многом.

- Не морочь мне голову, - Андре сердито посмотрел на грека. - Если слухи о флоте союзников в Ионическом море верны - нам нужно торопиться. Кто знает, как там сложится на Юге, чья возьмёт? А так мы хоть в малом, но поможем союзникам дать по задницам туркам, и спасём твою родню.

Александр с уважением посмотрел в глаза Мерону и согласно кивнул.

***

Октябрь на юге Греции – время сбора винных ягод и маслин. Предгорья и холмы приобрели золотистый цвет и утопали в желтеющих виноградниках. Крестьяне, поглядывая на море, торопились. Быстро обрывая руками янтарные и чёрные гроздья, они почти не пользовались ножами. В воздухе пахло смолой и опасностью.

Турки укрепляли береговые батареи, подвозя с кораблей пушки, солдат, пустые мешки. Часть крестьян, согнанные на работы, наполняли землёй парусину и корзины. На ближайших к бухте возвышенностях вырастали бастионы.

Александр и Андре, сидя на высоком дереве в тылу турецких пушкарей, рассматривали позиции турок.

- Вон та батарея на горке наиболее опасна. Со стороны моря её не видно. Хорошо замаскирована и скрыта кустарником, – он перевёл глаза к горизонту.

Далеко-далеко линия между небом и водой полнилась парусами.

- Сдаётся мне, орудий у турок в два раза больше, чем мы считали два дня назад. – Андре нахмурился. - Через час эскадра союзников будет здесь, – он повернулся к Александру. – Значит, так! Пушек у нас две, ядер – полтора десятка. Наводи на эту батарею, - Мерон указал греку на ближайший бастион. - Неважно, попадёте или нет. Главное – посеять панику. Я со своим отрядом постараюсь захватить турецкие орудия и ударить по брандерам османов.

- Брандеры? А что это? – грек смотрел во все глаза на море.

- А вон те старые барки. Там в трюмах полно пороха. Если подвести их под борта кораблей неприятеля и взорвать, представляешь, что будет? – Андре заторопился и стал слезать с дерева.

- Прикажи передать лучшие ружья со штыками моим людям, - сказал греку Мерон. Тот согласно кивнул. - Сигналом твоим пушкам будет взмах моего платка из кустов в пятидесяти метрах от бастиона вон там. Увидишь?

Грек опять кивнул.

- Ну, прощай, дружище!

Они обнялись, и Александр широко перекрестил спину Андре.

Пока деревья скрывали передвижение отряда, люди перемещались быстрым шагом. Метрах в двухстах от турецкой батареи низкорослый лес сменился кустарником и виноградниками. Мерон приказал лечь и передвигаться дальше ползком. Время от времени Андре поднимал руку, и греки замирали в полном молчании. Пыльные и потные, они подползли к небольшой скале.

Мерон высунул голову из-за кустов. До бастиона оставалось метров пятьдесят. Прислуга у орудий занималась подготовкой к бою. Турок-офицер в красной феске на вспотевшем от волнения лбу приложил к глазам подзорную трубу и внимательно смотрел на море. Никто не оглядывался и не беспокоился за тылы.

- Это хорошо, – подумал Андре и прислонился спиной к камню. - Отдыхаем, - шепнул он ближайшему греку, и команда пошла по цепочке от одного повстанца к другому. Не выпуская из рук оружия, все легли, беззвучно прижимаясь к земле. Время от времени Андре поднимал голову.

Эскадра союзников на малом ходу выстраивалась в ломаную линию. Брандеры турок подняли паруса и двинулись вперёд. Видны были огоньки на зажжённых факелах и фитилях. На флагманском французском корабле неожиданно спустили шлюпку. В неё спрыгнул человек с белым флагом. Быстрая лодка, подгоняемая сверкающими вёслами, пошла к ближайшему брандеру турок. Французский офицер поднял флаг и что-то закричал человеку в грязном тюрбане, стоящему у штурвала чёрной галеры. В ответ прозвучал выстрел. Моряк согнулся пополам и рухнул в воду. Ружейные залпы изрешетили шлюпку французов. Матросы, бросая вёсла, прыгали в воду. Неожиданно один из больших кораблей турок окутался дымом залпа. На французском флагманском корвете полетели вверх щепки, осколки дерева. В парусах появились дыры. Гром канонады подстегнул турок на бастионе рядом с Мероном. Офицер подал команду. Ядра вкатывались в жерла пушек, задымили фитили.

Андре привстал и замахал своим платком из стороны в сторону. Сзади послышался орудийный залп, и два ядра просвистели почти над головой Андре. Одно из них упало рядом с турком в красной феске. Взрыв разметал человека на куски. Прислуга ошеломлённо забегала между пушками в панике.

- Пора!

Греки поднялись и бегом со штыками наперевес ворвались на батарею. Прямо на Мерона налетел огромный турок. Ружьё он почему-то держал за дуло и размахивал им, как огромной дубиной. Андре нырнул под руку гиганта и всадил ему в спину свой штык чуть ниже левой лопатки. Оставив ружье в теле янычара, он выхватил саблю, отбил удар ятагана и полоснул второго турка по лицу. Тот выпустил из рук кривой клинок и схватился за щёки. Опрокинув раненого на землю ударом ноги, Андре вонзил острие сабли в незащищённую плоть врага.

Через пять минут с прислугой у орудий было покончено. Сверху по склону холма бежал Александр и остальные греки.

- К пушкам! – свирепо закричал Андре. Греки поспешили занять места на батарее. Андре приник к одному из морских орудий, навёл его на цель, потом то же самое проделал с другой пушкой и третьей…

- Фитили! – скомандовал он, и через секунду батарея плюнула огнём.

Мерон вслед залпу выглянул поверх бруствера. Два ядра прошли мимо цели. Третье, проделав дыру в парусе одного из брандеров, второму угодило точно в борт. Галиот[193] подкинуло вверх, и он рассыпался шквалом обломков и огня. Горящие куски обшивки пролились дождём на брандер, идущий рядом. Через минуту его сухое дерево загорелось. Раздался ещё более мощный взрыв, снёсший половину парусов у маневрировавшего поодаль египетского корвета.

Артиллерийская канонада набирала силу. Корабли медленно перемещались и время от времени окутывались грозными дымами залпов. Вверх взлетали обрывки канатов, парусов, обломки рей и мачт. Один из фрегатов под русским андреевским флагом вклинился в строй турецких кораблей, окутываясь плотными белыми цветами разрывов с левого и правого бортов. Само судно было похоже на решето, но продолжало плеваться огнями картечи. Гром залпов перешёл в непрерывный и оглушающий гул. Вода бухты от волн, падения ядер, тонущих матросов и обломков кораблей была похожа на кипящий котёл. С десяток фрегатов, галер и шлюпов горели. Разобрать с такого расстояния, чьи это были корабли, уже не представлялось возможным.

Прямо перед глазами Мерона из боя выходил бриг[194] под английским флагом. Палуба горела, усыпанная обломками рей. Широкая пробоина чуть выше ватерлинии зияла чёрной пастью, принимая волну. Корабль дал крен на левый борт и быстро погружался в воду. Моряки - те, кто был в состоянии - прыгали в воду. Ещё пара минут - и на месте корабля торчали только остатки мачт. Андре вылез за бруствер бастиона и побежал к морю. Метрах в пятистах от берега, держась из последних сил за вырванный взрывом порт[195], пытался плыть человек. Но силы оставляли его. Взмахи рук становились всё реже.

Мерон, не снимая сапог, прыгнул со скалы в воду. Он схватил человека за волосы в тот самый момент, когда тот выпустил доски и стал погружаться в море. Глубокая рана на правой стороне головы обильно струилась кровью. Глаза, затуманенные от боли и готовности умереть, приоткрылись и уставились на Андре.

- Держитесь за плечи, поплывём к берегу, - крикнул Андре.

Свалившийся с неба спаситель перекинул руку тонущего через свою голову и, придерживая моряка за талию, левой ладонью стал выгребать против волны.

Но через несколько минут Андре понял, что это пустая затея. Обоих уносило всё дальше от берега. Он оглянулся. Недалеко, поднимая и опуская чёрный киль на волнах, дрейфовала перевёрнутая разбитая шлюпка.

- Продержитесь минуту? – спросил моряка Мерон.

Тот неуверенно кивнул головой.

Андре снял руку человека со своей шеи и быстро доплыл до шлюпки. Раскачав её, он резко перевернул лодку килем вниз. Залитая наполовину водой шлюпка устойчиво держалась на плаву. Ветер с моря подталкивал посудину в сторону английского офицера. Выловив пару вёсел, Мерон вскарабкался в лодку и через пару минут доплыл до моряка.

- Держитесь за борт с другой стороны, я подтолкну вас, а затем втащу в шлюпку.

Андре снова бросился в воду. Человек с надеждой смотрел на своего ангела-хранителя. Руки вцепились в доски, и моряк навалился грудью на борт. Андре с другой стороны подтянулся и снова оказался внутри судёнышка. Встав на колени, он схватил офицера за рукава мундира и втащил в шлюпку. Тяжело дыша, человек лёг на лавку. Не теряя времени, Андре стащил с себя сапог и принялся вычерпывать им воду. Через десять минут упорной работы лодка вполне сносно держалась на волне. Слабым ветром с берега их сносило в сторону морского сражения. Борта судёнышка то и дело натыкались на обломки мачт, разбитые бочки, трупы людей и доски. Несколько рук призывом поднялись над водой, издалека донеслись слабые крики. Мерон с нахлынувшей внезапно тоской смотрел на гибель людей, на горящие огромными кострами корабли, на бухту, больше похожую на ад или огненное озеро, заполненное грязной водой и плавающими телами.

- Мало им войн на суше, они и море превратили в поле сражения, - громко заорал кому-то Андре, потрясая кулаками.

- Плывите навстречу, если можете. Двух весёл не хватит, лодка слишком тяжела, - пришедший в себя моряк обращался к тонущим. Он думал, что его крик перекрывает залпы пушек, но на самом деле этот шёпот из-за гула сражения никто не услышал. Не слышал его и Меро. На его глазах несколько человек, устав от борьбы со стихией, с интервалом в несколько минут молча исчезли из поля зрения. Один из матросов с обожжённым лицом и глазами, расширенными от ужаса и надежды, плыл наперерез шлюпке. Андре прыгнул в море и сильными гребками ладоней стал продвигаться к цепляющемуся за жизнь человеку. До него оставалось каких-то десять метров, когда шальная пуля пробила кудрявую мокрую голову несчастного и вышла через висок. Человек дёрнулся и ушёл под воду.

Мерон остановился и в отчаянье закусил губу. Слёзы обиды и злости навернулись на глаза. Он развернулся и поплыл обратно. Через три минуты Андре догнал шлюпку, перевалился через борт, сел на лавку, посмотрел на руки в окровавленных ссадинах и порезах и закрыл ими лицо.

Моряк - а это был офицер - приподнял голову. Тонкая струйка крови стекала со лба, оставляя след на впалых щеках.

- Как Вас зовут? - слабый голос спасённого заставил Андре оглянуться.

- Меня зовут Андре, - Мерон по колено в воде подошёл к офицеру и внимательно взглянул на него. - Дайте мне осмотреть Вашу рану.

Моряк слабо махнул рукой.

- Пустяки. Контузия.

Андре, не слушая, отвёл протестующую руку в сторону.

- Рана довольно глубокая. Надо бы перевязать. Потерпите минутку, - он оторвал полоску ткани от своей рубашки и туго перебинтовал голову офицера. Мокрая повязка пропиталась кровью, но плотно закрыла рану.

- Меня зовут Уильям Сент-Джон, имею честь быть командиром батареи правого борта брига Его величества под названием «Mosquito». Я – Ваш должник.

- Рад познакомиться с Вами. – Андре пожал протянутую руку, потом обвёл глазами бухту. - Судя по всему, флот союзников берёт верх над турками. Нам нужно продержаться в этой шлюпке как можно дольше. Запаситесь терпением, сэр. И постарайтесь не тратить свои силы зря. Вы и так слабы.

Канонада стихала. Ветер понемногу рассеивал пороховой дым над морем. Вдали, потеряв ход, яркими факелами горели турецкие фрегаты, бриги, шхуны. Капитаны некоторых, не сумев справиться с огнём, направили суда к берегу. С накренившихся разбитых кораблей прыгали люди и по грудь в воде выбирались на сушу.

Мерон с громким возгласом вдруг указал рукой направо:

- Смотрите, вон идёт какое-то судно, - он снял с себя рубашку и закрутил ею в воздухе

С подветренной стороны, полоща на ветру остатками парусов, медленно, но уверенно, иногда останавливаясь и подбирая из воды живых моряков, шёл корабль.

Через два часа на них наткнулась шхуна с британским вымпелом на корме.

К вечеру, подобрав раненых, зашив в мешки убитых, обменявшись сигналами и выловленными из воды людьми, флоты союзников разделились. Русские ушли на Восток, уводя на буксирах доставшиеся им при дележе уцелевшие турецкие корабли. Английская эскадра задержалась в бухте. Плотники, стуча топорами, чинили борта, настилы палуб, меняли мачты. Уорент-офицеры[196] делали перекличку и подсчитывали потери личного состава кораблей. Коренастый рыжий боцман подошёл к Мерону.

- Встать, матрос!

- Оставь его в покое, - вступился за Андре спасённый им офицер.- Это грек с берега. Я обязан ему жизнью и сам доложу о нём капитану. Он достоин награды.

- Спасибо, сэр. Только награда – это лишнее. И к тому же я не грек, а отлучённый от церкви монах из Шотландии.

Удивлению моряков не было предела.

- Монах? Никогда бы не подумал! Хотя в вашей речи чувствуется твёрдость, приобретённая, по всей вероятности, при изучении латыни. С вашей решительностью и отвагой вы могли бы сделать карьеру на флоте. А как Вас занесло так далеко от дома?

- Всё моё любопытство, сэр. Через него и отлучён. Именно оно толкнуло меня однажды в спину, и я решил посмотреть на храмы Эллады. Очень уж захотелось попасть на землю Сократа и Платона, Аристотеля и Фидия. Это всё греческие мраморы и вазы виноваты! Вот увидел однажды в Блумсбери[197] коллекцию достопочтимого Таунли и сэра Уильяма Гамильтона - и пропала моя душа. Заболел Грецией, потерял покой до такой степени, что во сне снились статуи Венеры, Афродиты, Юноны. Вот и пришлось снять с себя сан и отправиться утолять свою греховную страсть к чистым линиям мраморных тел среди колонн, портиков и фризов.

Моряки, слушающие разговор, громко смеялись. А Мерон продолжал:

- Вот так и копался два года среди развалин, отыскивая по кусочку божественные руки, головы и тела. Но ваша война с турками и резня среди бедных греков опять согнали меня с тропы познания. Когда на моих глазах насиловали женщин и разбивали черепа детям - не выдержал, примкнул к повстанцам, взял грех на душу убийством ради защиты невинных.

Офицер грустно улыбнулся.

- Главное, что вы оказались в нужном месте в нужное время. Если бы не вы - кормил бы я рыб в Наваринской бухте, - моряк поправил свежую повязку на голове. - И какие у Вас теперь планы? – Сент-Джон кивнул головой, как бы показывая на обломки и трупы в красных фесках за бортом. - Эта война надолго. Турки так просто отсюда не уйдут.

- Что Вам сказать, сэр? После стольких передряг хотелось бы обратно домой в Аргайл - да вот нет ни денег, ни одежды теперь. – Андре похлопал себя по голой груди. Разорванная рубашка висела на нём грязными окровавленными клочьями.

- Послушайте, мой друг. Я всегда отдаю долги чести. Хотите, я поговорю с капитаном? Думаю, он согласится оставить вас на борту. Тем более, что после сражения людей не хватает, - офицер показал на длинный ряд тел в парусиновых мешках. - Не обещаю быстрой доставки вас в Англию, но в конечном итоге вы туда попадёте. Земля - она ведь круглая. Ну, как вам моё предложение? – лейтенант со слабой улыбкой смотрел на Мерона.

- Честно говоря, сэр, мне по душе ваш план. Устал я ночевать под кустами и видеть кровь в каждом селении. Сыт по горло войной и оружием. И скажу ещё одно: обузой на корабле я не буду.

Офицер посмотрел на сильные плечи и руки Мерона, на шрамы, перечеркнувшие кривыми линиями лицо и грудь.

- Не сомневаюсь. Эй, матрос! - обратился он к проходящему мимо парню. - Пойдёшь вот с этим человеком на вещевой склад, скажешь - я приказал. Пусть оденут его, как моряка.

Андре пожал протянутую руку Сент-Джона, встал и пошёл за своим провожатым в трюм. Привязанный к ноге наконечник зазубренными гранями покалывал ногу.

***

Прошёл ещё год. Бриг ходил в составе английской эскадры из Ионического моря в Эгейское, из Эгейского - в Мраморное. Время от времени эскадре попадались остатки турецкого флота. Если это был быстроходный корабль с полным парусным вооружением - ему давали уйти. Но пощады не было кораблям и галерам, прозевавшим появление английских фрегатов и бригов.

Несколько раз корабль Мерона брал на борт десант греческих повстанцев и высаживал их на больших островах, поддерживая огнём из пушек. Два раза в виду Кипра они сходились один на один с турецким корветом, и два раза упускали его в осеннем тумане. Мерон выполнял работу палубного матроса, поднимался на ванты, тянул канаты, вязал узлы, но не притрагивался к оружию.

В один из дней лейтенант Уильям Сент-Джон разыскал Андре на палубе.

- Для вас есть хорошая новость. Завтра конвой из двух кораблей уходит в Атлантику. Во Франции – революция, в Царстве польском - восстание поляков против русского царя. Есть приказ о нашем присутствии в бухте Данцига. Его Величество Георг IV симпатизирует полякам. Так что – готовьтесь, мой друг. Пойдут вон те два корабля. Они нуждаются в ремонте и пополнениях в команде. После Гданьска возьмут курс на Англию. – Сент-Джон протянул руку Андре. - Завтра на рассвете с десятком раненых вас переправят на «Альбион», - офицер показал рукой на корабль в полукабельтове от них. - Прощайте. Быть может, там, в Англии, когда-нибудь наши курсы вновь пересекутся, и я найду способ вознаградить вас по заслугам. – Сент-Джон отдал честь и ободряюще улыбнулся Мерону.

***

Всё повторялось. Толпы беженцев стояли в порту у причальных стенок и кричали английским морякам: «Трусы!»

Женщины поднимали детей вверх и вопили пронзительными голосами, полными отчаянья:

- Шлюпки, пришлите шлюпки, русские всех нас убьют!

«Альбион» стоял на рейде Гданьска, удерживаемый двумя якорями, и не собирался трогаться с места.

- Это - семьи варшавских повстанцев и шляхта из провинций, - офицер рядом с Андре обвёл рукой панораму порта. - Русские железной рукой наводят порядок в Польше. Если эти несчастные, бросая дома, бегут сюда и умоляют нас взять их на борт - я представляю, что творится в Варшаве. Говорят, Паскевич[198] расстреливает улицы города из пушек. Повстанцы ещё сопротивляются, но взятие Варшавы - дело времени.

- Почему мы не можем взять хотя бы часть этих несчастных на борт? - Андре смотрел в подзорную трубу на женщин и детей, на стариков и старух, на раненых, лежащих в повозках.

- Это военный корабль, а не госпитальное судно. И, кроме того - мы с русскими пока союзники и не имеем права вмешиваться.

Лейтенант - высокий белокурый малый - забрал свою трубу и приложил к глазам.

- Хотя, мне кажется, во всём этом больше паники и страха, чем настоящей опасности.

- А если нет, а если всё не так? – Андре показал рукой на раненых. – Видите?

- Вижу, но у нас есть приказ оставаться на кораблях. Если послушать вас, мы должны послать сухопутную армию и в Париж. Там тоже идёт резня и кровопролитие. Время революций, любезный. Время потрясений.

Мерон отвернулся и пошёл прочь. Он сбежал по трапу в кубрик и не выходил на палубу, пока «Альбион» на исходе второго дня не поднял якоря. Забирая полными парусами ветер с Востока, корабль вышел в открытое море.

Ещё через двое суток фрегат, оставив за кормой Ла-Манш, подходил на малом ходу к причальным стенкам Портсмута. Андре впервые увидел сухие доки города, тюдоровскую каракку «Мэри Роуз» и чёрный корпус судна с обломками трех огромных мачт, утраченных в Трафальгарском сражении. Отсалютовав пушечным выстрелом стоящему на вечном приколе линейному кораблю «Victory» - легендарному флагману адмирала Нельсона - «Альбион», брошенными на сушу канатами был подтянут к пристани.

Мерон, сложив свои немногочисленные вещи во флотский мешок, вышел на палубу и, махнув на прощанье рукой вахтенному офицеру, сошёл на берег.

Холодный ветер, гуляющий по пирсу, заставил его поднять воротник морского офицерского плаща, подаренного ему Сент-Джоном.

«Теперь главная цель – замок Келли», – Андре закинул мешок на плечи, поправил наконечник, привязанный к бедру, и, чуть покачиваясь на непривычно устойчивой земле, пошёл прочь от моря…

Глава 2

Наконечник

…Он сидел в деревенском кабачке в получасе пути от замка. Кружка горячего эля согревала тёплыми глиняными стенками замёрзшие ладони. Огонь в очаге за спиной потрескивал сухими поленьями. Внутри помещения в этот ранний час никого не было. Только за дубовой стойкой возился с посудой хозяин кабачка, да в углу на колченогом стуле сидел старик и с интересом разглядывал Мерона.

Андре поднял кружку вверх, устало подмигнул старику и большим глотком допил остатки эля. Старик крякнул, с грохотом отодвинул стул, взял своё пиво и, шаркая по полу ревматическими ногами, подошёл к Андре.

- А ведь я помню Вашу милость. То-то смотрю - лицо знакомое. Да вот только шрамы портят всю картину. Знавал я вас чуть моложе и румяней. А тут ваш морской офицерский плащ смутил меня. Вы ведь в замке Келли лет десять назад гостем доводились тамошнему хозяину. Давно это было. Но я вас всё-таки узнал. А вы помните меня?

Завсегдатай кабака был рад поговорить. В деревне одиноким старикам скучно.

Андре напряг память, но лицо крестьянина было ему незнакомым. А тот, увидев наморщенный лоб Мерона, с вдохновением человека, который слишком долго молчал, продолжал:

- Да где вам меня припомнить! Если ваша милость позволит, я рядом присяду, а то ноги чего-то не держат. Эх, было время! Будь я помоложе - пошёл бы на флот, как вы. Да не хочу, – старик уже забыл о своём преклонном возрасте. - Разве нынешние адмиралы чего-нибудь стоят? А в моё время, хоть Нельсон и был одноглазый, а любого из нынешних за пояс бы заткнул. А вы, значит, флотским стали… Так и подумал, что меня не узнаете... А ведь это я возил молоко в тот замок, - он неопределённо махнул рукой в сторону окна. - А вот пора настала - и возить-то не для кого, опустело гнездо, разлетелись птички. А вы - ну писаный красавец, хоть и шрамы. Возмужали вы, ваша милость.

- Как - некому? - вдруг опомнился Андре, прерывая старика на слове.

- Так ведь съехали все. Сначала вывозили книги, много книг. Дай Бог памяти, повозок десять и - всё за неделю. А потом, однажды ночью, слышу на улице конский топот. Ну, не поленился, встал, выглянул в окошко - да только увидел, как сверкнули копыта последней лошади. Верховых пронеслось десятка два. Можете мне поверить. Уж слишком много следов утром увидел на дороге. И все в сторону замка. А ещё через полчаса слышу - стреляют. Ох, и страху натерпелась вся деревня! Вышли было на улицу - да где там! Со страху опять попрятались. Как услышали по-новой стук копыт, так опять и разбежались по домам. Да только вот обратно, как будто дьявол их гнал, прости Господи, - старик перекрестился, - лошади без всадников проскакали. Ну, утром собрался народ, взяли косы, да и пошли смотреть… а замок-то - пустой. Ни единой души.

Болтливый старик округлил глаза.

- Честно скажу, ваша милость, хотели мы пограбить немного, да не решились. Хозяин-то хороший человек был. Сам жил, и нам давал. Почитай, аренда земли у него самая дешёвая в округе. Уважал он крестьян. Да!

Воспользовавшись паузой, Мерон поторопил старца.

- Ну, а дальше-то что?

- А чего дальше? Известно, что. Мы порядки знаем. Послали в город за шерифом. Приехали, походили, допросили, кто что видел, кто что слышал, опечатали королевской печатью ворота замка и уехали. Вот и стоит сейчас ваш приют, не топлен и не прибран. А вы, ваша милость, чего изволите делать в наших краях? Или…

Но Андре, не дослушав вопроса, бросил на стол монету и вышел, громко хлопнув дверью.

Крестьянин нагнулся к окну и проводил его взглядом.

- Эх, молодость. Всё торопятся. Да только в подмётки не годятся нам, старикам, хоть и флотские.

Он кивнул кабатчику:

- Сейчас приду, - и вышел на улицу.

Во дворе своего дома дед подошёл к небольшой клетке. В ней сидели два почтовых голубя. Старик вытащил из кармана клочок бумаги, поднял с земли уголёк, нарисовал на листке жирный крест. В щели под крышей голубятни он нащупал маленький полый медный цилиндр. Медь позеленела от времени, но ещё была видна гравировка, выполненная тонкой готической вязью: «London Rotshild». Старик туго скатал бумажку, засунул её внутрь сосуда. Затем осторожно открыл клетку, поймал одного из голубей, привязал цилиндр тонкой бечёвкой к лапке птицы и подбросил её вверх. Белый комочек частыми взмахами крыльев по крутой дуге быстро набрал высоту и полетел в сторону Лондона.

- Вот и отработали ту пару золотых. Щедрый был господин, хоть и еврей, – старик, потеряв из вида птицу, вздыхая, побрёл обратно в кабак.

А Андре тем временем подходил к замку. Ещё издалека было видно, что ворота закрыты на замок. Подойдя ближе, он заметил, что отверстие для ключа залито смолой и опечатано. Тогда он стал продвигаться вдоль стены и в самом низком месте перелез через ограду. Двор, который был когда-то образцом чистоты, зарос высокой травой, высушенной Солнцем и приглаженной зимними ветрами. В некоторых местах между щелями каменных плит виднелась плесень и коричневый замёрзший мох. Входная дверь в донжон замка была также заперта и опечатана. Андре пошёл вдоль фасада. Окна нижнего этажа были разбиты, некоторые рамы висели на одной петле. В проёмах чернели следы от пуль.

- Да, похоже, замок выдержал небольшую осаду, - сказал Мерон, подтянулся на руках и влез в одно из окон. Под ногами захрустело битое стекло. Полумрак окутал его полупрозрачным серым одеялом. Знакомыми переходами он вышел к лестнице и поднялся на этаж, где находился тот самый коридор перед кабинетом владельца замка.

В абсолютной темноте слева от себя на уровне плеч Андре стал по очереди нажимать пластины облицовочной плитки стен. После пяти минут бесплодных попыток одна из плиток уступила нажиму ладони. Часть стены отошла и открыла проход в уже виденную им когда-то комнату.

Мерон осторожно, стараясь не наступать на разбросанные между стульев бумаги, вошёл в кабинет. Здесь все окна были целы, только сильный ветер хлопал снаружи дубовыми ставнями. В камине ждали огня сухие дрова. На столе, кроме чернильницы, лежали какие-то книги, гусиные перья, увеличительное стекло, стояли подсвечники с наполовину сгоревшими свечами. Маленькая серая мышь, дожёвывая кусочек жёлтого пергамента, соскользнула со стола и скрылась в углу комнаты.

Андре взял с каминной полки подсвечник. Он зажёг свечу, покинул кабинет и пошёл в библиотеку замка. Книжные полки и шкафы в огромном помещении были почти пусты. Все толстые древние фолианты и свитки исчезли. На полу валялись более поздние печатные издания. Мерон подобрал несколько книг и посмотрел названия.

Ничего ценного. Рыцарские романы, словари, несколько евангелий 1789 года на латыни, французском и английском языках.

Мерон вернулся в кабинет и сел в пыльное кресло.

- И что теперь? – тихо прошептал он.

Столько усилий, столько крови, столько времени потрачено зря. Где они, наставники? Судя по следам, бой в замке был скоротечен и кровав. Андре заметил на стенах и полу обильные пятна давно высохшей крови.

Мерон вспомнил рассказ старика-молочника и представил, как незваные гости наткнулись на засаду и хорошо организованную оборону. Лошади без всадников – верный признак, что нападавшие получили отпор. Тогда куда делись трупы?

Мерон вернулся в кабинет, взял в руки увеличительное стекло и стал исследовать дюйм за дюймом поверхность стен. Через час его старания дали результат. В одной из деревянных обшивок он наткнулся на крошечный сучок. Между сухим цилиндром сучка и дубовой панелью по кругу шёл еле заметный зазор. Андре кончиком мизинца нажал на сучок. Тот утонул в доске. С мягким шорохом огромный мраморный камин повернулся, открывая узкую щель.

Схватив свечу, Мерон протиснулся в открывшийся проход и очутился в ещё одной комнате, служившей, очевидно, тайником. Вдоль стен стояли железные шкафы, покрытые паутиной. Их было ровно семь штук. Открытые дверцы подчёркивали холодность и равнодушие стали.

- Пусто, - вскрикнул Андре. Он осмотрел остальные части комнаты. Было очевидно, что эвакуация замка прошла по плану и задолго до нападения неизвестных.

«Кто же тогда стрелял, почему лошади вернулись без седоков?»

Нить его размышлений вспыхнула искрой предчувствия. Он ещё раз внимательно осмотрел комнату. В самом дальнем углу стояла большая картина в резной раме. На холсте в полный рост был изображён человек с куском белой ткани на плечах.

Андре подошёл ближе и посветил. С холста на него смотрел воин в кольчужной рубашке и белом плаще с красными крестами тамплиеров. Из-под стального капюшона выбивалась прядь седых волос. Пышная борода скрывала мощный подбородок и тонкие губы.

- Не сам ли это Гуго де Пейн?

Поставив на пол подсвечник, Андре сдвинул тяжёлую картину в сторону.

- Так я и думал! – звук голоса Мерона утонул в складках ширмы. Тяжёлая портьера скрывала ещё одну дверь. Как ни странно, но она была не заперта. За дверью крутая лестница вела куда-то вниз. Андре, осторожно нащупывая подошвами сапог ступеньки и держась за влажные стены рукой, спускался всё ниже и ниже. Наконец лестница кончилась. Он поднял свечу над головой и вздрогнул. В нишах скальной породы чернели пустыми глазницами черепа, ржавые части доспехов, огарки свечей, изъеденные мышами. В углу отдельной облепленной крысами кучей лежали тела, накрытые чёрными плащами. Сапоги с потемневшими шпорами торчали наружу. Мерон зажал нос ладонью.

«Вот они, незваные гости. Вот почему лошади были без всадников»,– по спине Андре пробежали мурашки. Он заметил двух летучих мышей, внимательно наблюдающих за ним с потолка.

- К дьяволу! – Андре быстро взбежал обратно по лестнице и плотно закрыл дверь. Протиснувшись в кабинет и нажав ещё раз на сучок, он с тоской смотрел, как камин, встав на своё место, оставил портрет рыцаря в тайнике наедине со временем.

«Не может быть, чтобы наставники так долго готовили меня - и бросили своего посыльного одного, – Андре погасил свечу. - Надо ждать! Кто-то должен прийти за ним. Не век же мне таскать на себе это железо». - Он стукнул кулаком по наконечнику под парусиновыми штанами.

Целую неделю Мерон слонялся из угла в угол, читал Евангелия, рассматривал в лупу каждую бумажку, подобранную с пола. Он искал знак. Но всё оказывалось напрасной потерей времени. Камин жадно глотал скомканные клочки ничего не говорящих ему черновиков и писем.

А потом он только спал, раз в два дня ходил в деревню за козьим молоком, сыром, хлебом - и снова спал. Когда сны стали для него ядом, он нашёл в домике привратника косу и выкосил всю траву во дворе замка. Теперь, когда гулкий звук шагов по каменным плитам будил эхо, ему казалось, что он не один, что вот-вот отец Рубио выйдет из дверей, возьмёт его под руку и расскажет ему о секретах замка, о таинственном хозяине, о портрете рыцаря в тяжёлой дубовой раме.

В конце месяца, когда зимний ветер стал особенно злым, когда сумерки своей призрачной сетью поймали время, когда ожидание стало невыносимым, когда мокрый редкий снег тонким слоем прикрыл замёрзшую землю, Мерон подошёл к окну в одной из башен замка и оглядел поля. Он не зажигал свечи. Одиночество давало ему возможность стоять неподвижно и наблюдать, как взлетали и снова падали на снег неясные тени. Это совы с наступлением темноты охотились на неосторожных мышей. Андре безучастно смотрел, как лисы оранжевыми комочками пересекали белое пространство полей, оставляя миру запутанные следы. Как чёрные точки ворон с криком взлетели из кустов возле ограды замка.

«Стоп, - взгляд Мерона, до этого рассеянный и устремлённый куда-то вдаль, краем зрачка зафиксировал переполох ворон. - Собаки? Нет, не похоже. Птицы не принимают их в расчёт».

Внезапно у дальней стены замка мелькнул силуэт, за ним второй, третий. На сером фоне камня и белом покрывале снега хорошо были заметны плащи с капюшонами и длинные шпаги.

«Неужели моё одиночество закончилось и это - посланцы Приората? - с внезапно вспыхнувшей надеждой подумал Мерон и тут же одёрнул себя: - Нет, не может быть. Они бы не прятались, как воры».

Андре быстро, но тихо спустился этажом ниже. В проёме дверей библиотеки при неверном рассеянном свете, идущем из окон, он увидел фигуру человека.

«Дьявол! - подумал Мерон. Пребывая в дурацкой меланхолии всё это время, он не позаботился об оружии. – Где теперь искать его?»

Из-за поворота коридора он наблюдал, как люди тихо и методично осматривали комнату за комнатой, держа наготове шпаги. В том, что они ищут именно его, Андре уже не сомневался. Поиск – дело времени и внимания. Обыскав первый этаж, они примутся за второй и пойдут выше.

- Найдите негодяя! Он мне нужен скорее мёртвым, чем живым, – тихий хриплый голос одного из непрошеных гостей вывел Андре из оцепенения. Он поискал глазами вокруг. Ничего подходящего в качестве оружия не было. Коса оставалась у ворот, но путь туда был отрезан. Внезапно он вспомнил о наконечнике. Быстро распустив узлы верёвки, Андре достал полоску блестящей стали.

«Чем не оружие?»

Лезвие легло в ладонь плотно, как влитое. Мерон ощутил прилив силы и уверенности.

«Немного коротко, но как средство продать подороже жизнь годится, - подумал он. – Главное - не дать им собраться вместе. Десяток шпаг против куска железа в ладони?.. Шансы – невелики… А впрочем...»

Андре сделал шаг вперёд. Ненависть к врагам переполняла сердце. Чувство превосходства и обретения странной безграничной, всё сокрушающей силы овладело им. Наконечник врос в плоть и стал продолжением руки. Холодная сталь вдруг засветилась слабым огнём и повела его за собой. Он почувствовал себя сжатой пружиной. Где-то в груди крепла уверенность в собственной неуязвимости, росла ярость и желание убивать. Яркая вспышка предвидения и опережения бега времени озарила его сознание. Он мог видеть сквозь стены.

Два силуэта стояли слева и справа от двери. Бросок змеи был медленнее выпада Мерона. Сталь наконечника вошла неготовому к нападению человеку в горло. Не успела струя крови выплеснуться вместе с тихим вскриком, как лезвие описало дугу, рассекая плащ, камзол, рубашку и живот второму.

Падающие тела едва успели коснуться пола, а узкое лезвие уже вылетело навстречу третьей шпаге, перерубив её пополам. Обведя обломок по спирали, наконечник вошёл нападавшему в грудь. Через мгновение какая-то сила бросила тело Мерона в сторону, уводя от удара сабли. Мгновенный разворот - и человек, почти разрубленный пополам, сползал по стене, подогнув под себя колени в неестественной и страшной позе.

Что было дальше, Андре вспоминал потом с восторгом и ужасом. Не он направлял лезвие наконечника. Наконечник управлял им. Раскроенные черепа, рассечённая плоть, вскрытые рваные края стальных доспехов, беззвучно раскрытые рты, кровь, заливающая полы и стены.

Он не слышал ни криков, ни топота сапог настигаемых им врагов. Всё происходило быстро, безжалостно, сливаясь в страшную картину побоища.

А потом было безумие. Горячей волной оно захлестнуло разум Андре. Ярость в груди разгоралась, как пожар, заливая лавой бешенства сердце Мерона. Он крушил стены и дубовую мебель, книжные шкафы и полки, дверные полотна и камни, пока свечение стали медленно не угасло, оставив в ладони холодное жжение.

Андре пришёл в себя. Напряжение пружины и огонь безумия оставили его. Он осмотрелся вокруг и с удивлением увидел: тела, лежащие на полу, обломки дверей, столов, полок, осколки глиняных черепков, кровь, заливающую каменные плиты. Ему стало страшно. Наконечник лежал в руке, отсвечивая малиновым оттенком с примесью серебра. Андре воткнул его в пол, отодрал от него ладонь. На коже чёрным шрамом дымился ожог. Но больно почему-то не было. Шрам постепенно бледнел, превращался в шов, а тот, в свою очередь, через минуту исчез без следа. Сталь постепенно приобретала свинцовый цвет. Мерон дотронулся до наконечника. Железо ещё вибрировало, но не прилипало к руке.

«Вот она – тайна копья, - Андре вытащил наконечник, сел у стены и положил его рядом с собой. Сталь внушала ему отвращение и ужас. - От него нужно избавиться, и как можно скорее», - эта мысль показалось ему забавной. Ведь сталь – собственность Ордена, и никто не вправе решать судьбу реликвии.

Хотя необыкновенные свойства наконечника и спасли ему жизнь, но Мерон ясно сознавал, что при определённых условиях наконечник является не только реликвией. Соприкасаясь с яростью и чувством самосохранения, эта вещь - страшное оружие. И кто знает, каковы действительные размеры мощи и силы, заключённых в наконечнике.

«Выбросить нельзя, зарыть в землю - тоже. В будущем кто-то обязательно найдёт его», – с горечью подумал Андре. Он подобрал наконечник и вновь привязал его к бедру.

«Надо не сидеть мишенью в замке, а искать посвящённых!».

Отбросив в сторону размышления о содеянном, он встал и пошёл в свою комнату собирать вещи, и вдруг… вспомнил…

- Боже мой! – прошептал он похолодевшими губами. Ведь здесь есть тайник, в котором хранилось письмо отца. Оно спрятано в стене, между камнями ограды замка.

«Как я мог забыть про него?

Часть 9

Снятие печатей

Глава 1

Он выбежал во двор, перелез через ограду и пошёл вдоль неё, отыскивая знак. Камни стен были залеплены жидкой грязью, и Андре в одном, только ему известном месте голой ладонью начал счищать быстро замерзающую снежную корку.

Вот она, плита с еле заметным, стёршимся от времени маленьким крестиком, нанесённым осколком кирпича. Он стал расшатывать известняковую пластину, потом, захватив ее с двух сторон обеими руками и срывая ногти, рванул на себя. В швах хрустнул лёд вчерашних дождей, и плита упала к его ногам. В углублении лежал кожаный мешочек. Андре окоченевшими, негнущимися пальцами распустил тугой узел промасленной бечевы и запустил ладонь внутрь. Но вместо бумажного свитка, в который он когда-то скатал письмо, на свет появился кусочек пергамента.

Напрягая зрение в темноте, Андре удалось прочесть: "Лондон, Тампль, первый день месяца, два часа пополуночи".

«Ну, наконец-то. Весть! – подумал Мерон. – Цена этой записки - потраченное время в попытках отыскать хоть какие-то следы посвящённых… и отнятые жизни десятка человек, убитых там, в замке».

Мерон спрятал пергамент в складках одежды.

«Только, - он на мгновение замер, - кто заменил письмо отца на записку Приората? Значит, наставники каким-то образом догадались о моём тайнике или... с самого начала держали меня под постоянным наблюдением?»

- В искусстве шпионажа им нет равных! – Эта произнесённая вслух мысль вывела его из оцепенения.

Странное чувство обиды, смешанное со злостью на себя и с уважением к посвящённым, шевельнулось в душе Андре.

«Ладно, все пустое. Оставим утраченные иллюзии и упрёки детям», - он повернулся спиной к ограде, миновал угол стены и оказался на подъездной дороге к замку.

Чуть дальше, в самом конце тропы к ветвям клёна, ещё сохранившим свои золотисто-багряные листья, были привязаны лошади. Они жались друг к другу и отворачивали морды от ветра и снега. Андре подошёл и протянул к продрогшим животным руку. Рослый конь под кавалерийским седлом доверчиво взял губами воздух с открытой ладони. Мерон отвязал его, быстро осмотрел подпруги, бока, провёл рукой по крупу, заметил два пистолета, спрятанные в чехлах по обе стороны седла. Он похлопал коня по шее и повёл его к замку. В конюшне снял седло, вытер пучками старой соломы спину и живот лошади, набросил попону, потом вынес из замка несколько кусков хлеба и бросил в ясли. В колодце набрал ведро воды и поставил перед конём. Тот понюхал, кося блестящим чёрным глазом, благодарно фыркнул и стал осторожно пить, время от времени поднимая голову и роняя в руку Андре хрустальные холодные капли.

«Надо поспать хотя бы час и выехать затемно. Не хотелось бы, чтобы меня видели в деревне». - Андре вспомнил разговорчивого старика в кабачке.

Собрав с каменных плит несколько охапок полусгнившего сена, он постелил себе в соседнем деннике. Потом вспомнил о своих вещах, приготовленных в дорогу. Пришлось опять идти в замок. Переступая лужи крови и тела, лежащие в странных неестественных позах среди обломков мебели, он снова перебрал в памяти отдельные эпизоды схватки. Покачав головой, Мерон осмотрел убитых, особенно их кошельки, и вернулся в конюшню. Он лёг, закутался в плащ и попытался заснуть. Последняя мысль его была о лошадях, привязанных к клёну.

«Завтра отпущу…» - подумал Андре и провалился в сон.

***

Лондон раскрашивал в чёрный цвет прозрачный морозный воздух дымом из десятка тысяч печных труб. Столбы дыма, изгибаясь под северным ветром, льнули к крышам домов. Люди кутались в плащи и натягивали на уши кто вязаный колпак, кто шапку из меха дикого кролика, кто шляпу с пришитыми изнутри холщовыми наушниками. Грязь пополам со снегом, перемешанная колёсами экипажей и башмаками прохожих, залепила сточные канавы, водостоки и лестницы домов.

Мерон продал в предместьях гнедого и, чтобы не привлекать к себе внимания, пошёл пешком, стараясь не торопиться и не выделяться в толпе широким шагом. Но большому городу не было никакого дела до прохожего в чёрном флотском плаще, так же, как до многих других, переступивших его границы в поисках работы и крова, хлеба и зрелищ, удачи и счастья. Возле небольшой церкви, опекавшей своим круглым куполом и арочным притвором безликие серые дома, беглец тронул за плечо церковного служку, отмывавшего щёткой засыпанную снегом, залепленную грязью и опавшими листьями паперть.

- Где тут Тампль?

- Вы ищете Тампль, сын мой? Нет ничего проще! Идите по этой улице, никуда не сворачивая. Дорога приведёт вас к Темзе. Возьмёте вправо. Двигайтесь вдоль старых крепостных башен. Так вы попадёте на Fleet Street. Как увидите каменную кладку стен в строительных лесах – значит, Вы на месте. Это – Южная стена Тампля.

Мерон бросил в церковную кружку пару мелких монет и пошёл дальше, следуя полученным указаниям. В получасе ходьбы он действительно вышел к ограде из обветшалых каменных плит. В одном месте массивная кладка была частично разрушена. Андре перелез через обломки и оказался возле церкви, похожей на большой храм монастырской обители. Несколько каменщиков восстанавливали арку входа.

- Эй, вы куда? – один из рабочих оторвался от дела и с любопытством уставился на незваного гостя со шрамами на лице.

- Я ищу Тампль. – Андре поднял голову и дружелюбно улыбнулся.

- Так это он самый и есть. Вернее - то, что от него осталось, - здоровенный парень в грязном фартуке обвёл огромной рукой выбитые витражи и строительные леса вдоль фасада. - Время делает своё дело, сэр. В ближайшие пять-семь лет вольные каменщики без работы не останутся, – рабочий был рад небольшому перерыву и возможности поговорить.

Мерон поощрил его вопросом:

- А что с этой стеной? – он указал на проём в ограде, через который он проник на церковный двор.

- Да вы, ваша милость, видать, не здешний. Каждый лондонец знает, как тушили замок тамплиеров. Лет сто назад это было. Говорят, зима была тогда лютая. Вода в Темзе замёрзла. Вот и тушили пивом из местных кабаков, чтоб огонь не пошёл гулять по соседним крышам. А пожар был знатный. Вон, видите - следы на фронтоне, да и витражи все полопались… А камни и плиты морозом потом разорвало. - Каменщик ещё раз обвёл рукой здание. - Внутри тоже леса стоят. Правда, ремонтируют кое-как, спустя рукава. Денег жалеют. А ведь богачи они были, тамплиеры эти.

- А внутрь можно пройти? - Андре прервал словесный понос каменщика.

- А отчего же нет?.. Здесь любопытных много ходит. Особенно после того, как нашли золотые пластинки на потолке, серебряные сосуды слоновой кости со вставками из позолоты и ещё кой-какие реликвии.

- Это вы о чём? – Андре с любопытством и удивлением уставился на рабочих.

- Так, когда ломали сгоревшие хоры, пол взял - да и провалился, а под толстыми двойными дубовыми досками оказался тайник. А там – надгробные плиты с каменными фигурами рыцарей, да все наряжены были в богатые одежды, как будто собрались на приём к королю. А ещё ларец золотой нашли, а в нём – меч. Говорят, этим клинком был убит сам Томас Бекет[199] - упокой, Господь, его душу… Ладно, Ваша милость, идите себе с Богом, а то вон смотритель уже косо поглядывает, - каменщик взял в руки мастерок и вернулся к работе.

Мерон, скрытый нишей стены, проскользнул внутрь, незамеченный сторожем. Странно, но в церкви оказалось холодней, чем на улице. Прямо напротив в западной стене храма Мерон увидел ещё одну дверь. Она представляла собой семиарочный проем в норманнском стиле, украшенный орнаментальной кладкой с небольшими выступами и каменными статуями в нишах. Сама дверь защищалась папертью, соединённой с галереями. Полуразрушенные хоры со сводчатыми окнами и кровлей, поддерживаемой полированными мраморными колоннами, имели три боковых придела и пять пролетов с расчерченной на квадраты восточной частью. Кое-где высоко по углам висели грязные полуистлевшие знамёна тамплиеров с красными крестами на чёрно-белых полях.

Слева в полумраке огромного зала Андре увидел лестницу из серого камня более поздней кладки. Одна её часть вела вверх, на пристроенную к храму новую колокольню, вторая – вниз, в чёрную дыру подземелья.

Мерон достал свечу и зажёг её. Осторожно ступая в неверном свете по каменным плитам, он спустился вниз. Крипта, в которой он оказался, была футов пятидесяти в длину и футов двадцати - в самой широкой части. Три высоких окна по длинной стене справа были замурованы. Широкая скамья чёрного морёного дуба одним краем исчезала в темноте. Пламя свечи колебалось от тока воздуха и тянулось книзу, подсвечивая каменные фигуры рыцарей, лежащие по периметру зала. Мерон подошёл ближе к гранитной плите, на которой едва заметными буквами было высечено Geoffrey de Mandeville[200].

Закрепив свечу на выступе гробницы, Андре постелил свой плащ на лавку и лёг. Даже здесь, в подземелье, ему был слышны удары «Большого Пола» – главного колокола собора Святого Петра. Весь Лондон жил, подстраиваясь под его шестнадцатитонный набат…

«До полуночи ещё есть время, - подумал Мерон. – Надо дать телу отдых».

Слушая топот крысиных лапок по плитам крипты, он забылся тяжёлым сном.

Внутренние часы разбудили его с последним отголоском эха после двенадцатого удара с колоколен Лондона. В подземелье царила абсолютная темнота. Свеча, по-видимому, догорела. Со стороны надгробья слышался писк. Это крысы доедали остатки воска. Одна из них пробежала по груди Андре. Он брезгливо смахнул животное на пол. Затем быстро встал и в шаге от себя наткнулся на свой дорожный мешок. Постепенно глаза привыкали к темноте, и стал виден свет, идущий откуда-то сверху.

«Это – лестница наверх… Пора выбрать подходящее место для засады. Кто знает, что меня ждёт в этом старом гнезде тамплиеров?» - Мерон медленно, стараясь не шуметь, поднялся наверх. На улице похолодало и распогодилось. Луна через разбитые витражи давала достаточно света, чтобы заметить его следы на пыльном полу.

«Это плохо, - подумал Андре. – Хотя… в дневное время мало ли кто шатается здесь, между лесов?» - Но он знал отпечаток своей подошвы и был недоволен собой и этим толстым слоем пыли, служившей открытой книгой опытному глазу.

«Вон там, на одной из галерей - будет в самый раз. Всё видно, как на ладони».

Мерон прошёл по частично разрушенной лестнице наверх и устроился между остатками органных труб и чёрно-белым рваным флагом.

- Теперь - ждать!- прошептал он.

Луна, перемещаясь по небосводу, оставляла на стенах церкви причудливые узоры. Стали видны клочки позолоты, голубая и красная краска, каменная резьба на мраморных колоннах. Лики, высеченные в камне, смотрели куда-то вниз слепыми глазами. Пальцы, поднятые в благословении, казались указующими перстами, направленными на то место, где прятался Мерон. Высоко, под самым куполом, слышалось шуршанье крыльев. Там наверняка было место сна голубей или гнездовье летучих мышей.

Время тянулось медленно, капля за каплей, оставляя на лице Андре ощущение влаги от прикосновений чьих-то невидимых рук. Колеблемая сквозняками паутина щекотала нос и щёки. Мерон снял с головы шляпу и вытер лицо.

Вдруг он услышал звуки, которых не было мгновением раньше. Внизу в тени дверного проёма поднялось еле заметное облачко пара. Чьё-то дыхание, хорошо видное на чёрном фоне пустоты, выдало присутствие засады. Напрягая глаза, Андре удалось рассмотреть, что к стене прижалась фигура в чёрном блестящем камзоле. Сверкнула пуговица… Вдоль витражей крался ещё один человек, стараясь обойти неяркий свет, раздробленный на сектора осколками окон. Сделав несколько осторожных шагов, человек растворился в темноте. Но обострённый слух Андре уловил его взволнованный и нервный выдох.

Примерно через десять минут послышались торопливые шаги, и через скрипнувшую дверь в церковь вошёл монах. Низко надвинутый на голову капюшон делал его похожим на горбуна или гнома. Наклонив невидимое лицо, иногда останавливаясь и внимательно рассматривая что-то на полу, монах неторопливо обходил внутреннее пространство храма. Потом вдруг на мгновение замер, прислушался и сел на ступеньку лестницы, ведущей на колокольню.

Внезапно раздался звук удара металла о металл, посыпались искры, ярко вспыхнул фитиль - и несколько факелов озарили зал. От стен отделились люди и кинулись к монаху. Их было четверо. Двое схватили святого отца за руки, третий сорвал капюшон с головы. Испуганная растерянная улыбка была незнакома Мерону. Человек в кожаном камзоле ударил тыльной стороной ладони монаха по лицу.

- Где он? – второй удар откинул пленника к стене. Три сильных тычка в солнечное сплетение заставили монаха согнуться. Сильные руки заставили его снова выпрямиться.

- Я не понимаю, о чём вы… - голос избитого звучал глухо. На упрямо сжатых губах выступила кровь.

- Не валяй дурака! Мы нашли твою нору. Разве не собор Всех Святых на полях в Сохо приютил тебя? Второй год мы ходим за тобой по пятам. Зачем ты здесь в такое время?

- Господу всё равно, в какое время приходят восславить в молитвах имя его… - Новый удар в живот был ответом монаху.

- Ну да, в один и тот же первый день месяца! – издевательский смех вспугнул летучих мышей.

В этот момент Андре, зажав в кулаках органную трубу и подтянувшись, резко толкнул ногами строительные леса. Частокол из брёвен и досок обрушился вниз. Монах, как будто ждавший этого, сильным ловким движением вывернулся из рук людей в чёрном и отпрянул в сторону. Мерон схватился за флаг тамплиеров и под треск раздираемой ветхой ткани съехал вниз. Мощными ударами сапога в головы он опрокинул навзничь две фигуры неизвестных ему людей, поднимающихся с пола и растерянных от внезапного нападения. Двое других не подавали признаков жизни, придавленные брёвнами. В виске одного из них торчал гвоздь с остатком доски.

Мерон схватил монаха за рукав, и они выбежали из церкви. Запутав следы в переулках и два раза сменив направление, они перешли на шаг. Но священник внезапно остановил Андре:

- Имя? – он внимательно смотрел в глаза Мерона, стоя почти вплотную.

- Андре, - пережитая только что опасность будоражила кровь, но дыхание уже успокаивалось. Монах тем временем продолжал:

- Крёстный отец твоего деда?

Какое-то шестое чувство подсказало Мерону ответ:

- Король Фридрих Штауфен.

- Пойдёмте, сэр, - проводник Андре пошёл вперёд, не оглядываясь.

К рассвету лабиринт улиц вывел их на окраину Лондона где-то в верхнем течении Темзы. На берегу беглецы увидели несколько лачуг. Там же была устроена маленькая пристань. Сбитые вместе брёвна указывали место, где спускались на реку лодки. Несколько из них, привязанные цепями к железным кольцам, покачивались на тёмно-свинцовом зеркале воды. Пахло водорослями и сырой рыбой. Монах подошёл к маленькому домику рыбака и тихо постучал. Через мгновение они услышали осторожные шаги. Непрошеных гостей внимательно рассматривали из-за двери. Потом был завтрак на скорую руку куском хлеба и холодной гороховой похлёбкой. Затем лодка, управляемая неразговорчивым седым человеком, долго шла под парусом вверх по реке. В конце дня путников высадили на берег на окраине густого леса. Уже в сумерках монах вывел Андре к дому лесника. Под навесом из еловых лап стояла осёдланная лошадь.

- Езжайте вот по этой тропе, никуда не сворачивая. В конце её найдёте то, что ищете, – проводник жестом руки предложил Андре садиться в седло.

- А вы? – Мерон придержал коня.

- А у меня в Лондоне остались дела.

Монах ободряюще улыбнулся своему спутнику и пропал в темноте леса.

Андре поехал в указанном направлении. Тропа закончилась дорогой вдоль узкого притока Темзы, а дорога - сводами каменного арочного моста. За рекой высилась освещённая Луной тёмная громада стен. Над закрытыми воротами в стеклянном фонаре горела свеча. Андре подъехал к калитке, спешился и, найдя массивное кольцо, постучал. Минут через пять он услышал неторопливые шаги, и грубый низкий голос сказал:

- Здесь не ждут гостей.

- А если кто-то шёл издалека?

- Насколько долго? – голос был всё так же тих и глух.

- Настолько, что на лице гостя остались шрамы, мозоли на ногах стали твёрже подошв его сапог, а сапоги менялись столько раз, что гость и не помнит, сколько их было, прежде чем он постучал в эти ворота.

- А какой ветер принёс путника к этой калитке? – в этом вопросе прозвучали интерес и удивление.

Мерону не по душе была эта игра, но ночлег в лесу или перед воротами замка его не прельщал.

- Ветров было слишком много, чтобы плащ гостя остался цел. Он больше не служит мне защитой от дождя и снега.

- Не вижу веских оснований открыть прохожему дверь. Здесь мирная обитель служителей Господа, а не странноприимный дом для паломников. В получасе отсюда по дороге влево есть маленькая деревушка. Там вы найдёте кружку доброго эля или пинту горячего молока по вашему желанию.

- Сейчас я высажу дверь и вытрясу из вас душу, - Мерон в ярости стукнул кулаком в дубовые доски.

Смотровое окошко приоткрылось, и в свете Луны сверкнул холодный зрачок пистолета.

- А у меня есть приятель, который знает толк не только в плащах, но и в шкурах нахалов.

Андре отступил на шаг.

- Зато у меня хранится нечто, чего не хватало Наполеону при Ватерлоо, и что очень хотел бы видеть отец Рубио.

Наступило молчание. Затем калитка медленно приоткрылась, оставляя щель, чтобы войти взрослому человеку.

За дверью стоял привратник в одежде, похожей на форму солдата. За поясом торчали два пистолета. На боку висела шпага. Он немного согнул мощный торс в лёгком поклоне и сделал приглашающий жест рукой.

- Извините меня, ваша милость. Но с некоторых пор мы соблюдаем осторожность. Вы попали по адресу. Я провожу вас в отведённую вам комнату. Там можно отдохнуть и дождаться приезда отца Рубио. Мы ждём его завтра. Он дал подробные инструкции в отношении вас.

Первый раз за много лет Андре ощутил чувство безопасности и покоя. Он спал с открытым окном и даже сквозь сон ощущал свежесть чистой постели, запах душистого сена из тюфяка и вкус мёда на губах.

Открыв от яркого света глаза, Андре растерянно заморгал горячими от солнечного жара веками. Потеплело, и иней, посеребривший ветви деревьев с вечера, превратился днём в капли росы. Горошины алмазов усеяли подоконник. Воробьи затеяли свару прямо под окнами. Он проспал до обеда и мог бы спать дольше, но из смежной комнаты пахло хвоей и розовым маслом. Андре встал. За стеной на небольшом возвышении стояла большая дубовая бочка, наполненная горячей водой. Под медным днищем тлели угли, рассыпанные толстым слоем на бронзовой жаровне. Рядом на стуле лежало чистое бельё и новая одежда, похожая на ту, которую Андре видел на привратнике. Мерон разделся и с наслаждением влез в воду.

Скрипнула входная дверь.

- Эй! Кто там?

- Ваше вино, сэр, и холодный цыплёнок.

- Хорошо, еду оставьте на столе. А вино подайте сюда.

Он лежал в полудрёме, изредка маленькими глотками пробуя вино, и оставлял воде грязь, пот, усталость и тревогу предыдущих лет. Топот копыт за окном вернул его в настоящее. Андре вылез из бочки и еле успел одеться. В дверь постучали, и через мгновение он увидел отца Рубио. Тот вошёл быстрым шагом и обнял Мерона. Потом отступил в сторону и уже более внимательно осмотрел своего воспитанника с ног до головы.

- Если бы встретил тебя на улице - не узнал бы. И эти шрамы на лице…

Сам отец Рубио постарел. Седые волосы выбелили когда-то чёрные виски, продольные морщины у переносицы стали глубже. Под глазами набрякли мешки. Он похудел, и впалые щёки были скрыты серебром щетины.

- Досталось тебе, - наставник устало присел на постель Мерона и, глядя тревожно ему в глаза, спросил: – Ну, что скажешь?

Андре только сейчас почувствовал на бедре холодную сталь наконечника. Оказывается, он так привык к нему, что даже не снял, залезая в воду. Молодой человек смущённо отвернулся, закатал широкую штанину и отвязал ещё мокрую верёвку.

Наконечник, глухо соприкоснувшись с деревом, лёг на стол. Андре смотрел на сталь со смешанным чувством облегчения и утраты.

- Наконец-то после стольких лет он снова у нас, - отец Рубио перевёл глаза с лезвия на гостя. – На нём следы крови. Почему?

- Эта кровь уже высохла и так же холодна, как та, что на трупах, лежащих в подземелье замка Келли, как кровь, пролитая мной в горах Греции. Она так похожа своим чёрным цветом на реки крови, пропитавшие землю в наполеоновских войнах, на потоки, заполнившие улицы Варшавы после входа туда войск генерала Паскевича… Сколько ещё нужно пролить её, чтобы железо, - Мерон подтолкнул к отцу Рубио наконечник, - насытило свою ярость? Она так велика, что от людей, устроивших мне засаду в Шотландии, остались изрезанные вдоль и поперёк кровавые куски.

- Ты испытал силу стали и себя… - наставник печально опустил свой взгляд.

- У меня не было выхода, - Андре в возбуждении заходил по комнате. - Святой отец, вы уверены, что тот, кто устроил нападение на вас и на меня в замке Ордена, не завладеет наконечником Габсбургов, Туринской плащаницей, мечом пророка или книгой книг? – Андре присел на корточки у ног отца Рубио и заглянул ему в глаза. - Вы – хранители опасных сокровищ. Вы слишком самоуверенны в своей непогрешимости и присвоенном себе праве владеть ими. У вас в руках – не реликвии, а дьявольская сила, пожар и лава, скрытые до времени тонким слоем вашей гордыни. Малейшая трещина, тонкая щель - и огонь вырвется наружу, сжигая правых и виноватых…

Наставник тихим, но твёрдым голосом перебил Мерона:

- Ты в чём-то прав, сын мой. Но всё это – наша миссия и предназначение, возложенные на нас Господом. Не дать реликвиям попасть в руки людей злых, беспринципных, бессовестных и алчных. Это – карма. Моя - и твоя тоже. Ибо ты выбран Господом и приготовлен нами. Ты – один из посвящённых, и скоро будешь хранителем печатей.

- А если нет? - Андре вскочил на ноги. - Если я слаб и смущён духом, неуверен в своей и вашей правоте и предвижу опасность от реликвий в будущем? - он показал рукой на наконечник. - А если во мне возникнет искушение обладать им во зло?

- Нет, сын мой. Десять лет испытаний – достаточный срок для обретения веры, силы и надежды. Ты – благословляем самой судьбой. Ещё твой прадед в Святой земле - рыцарь Гюи де Меро - касался ладонью этой смертоносной стали.

Удивление Андре никак не отразилось на его лице. Он так привык к сюрпризам, преподносимым ему жизнью, что ещё один секрет, о котором случайно или преднамеренно обмолвился наставник, не произвёл на него должного впечатления. Он только подумал: «В этом мире нет ничего случайного. Всё имеет своё начало и причину».

Тем временем Отец Рубио засыпал его словами:

- Ты доказал, что можешь хранить тайны, которые сегодня будут открыты тебе. Сомнения не посещают только глупцов и простаков. А ты оставайся твёрд в своём праве сомневаться и разделять сомнения с другими посвящёнными, преодолевать искушения и восстанавливать гербы, треснувшие и утратившие символы чести под действием времени. Ты будешь посвящённым ровно столько, сколько понадобится человечеству преодолеть инерцию саморазрушения. Мало того - если не хватит отпущенного тебе срока, ты приготовишь других и передашь им печати, – наставник положил руку на грудь Мерону. – Вот здесь должна быть сила и уверенность, выдержка, воля и надежда. После долгого возведения стены терпения из гранита веры, такая надежда – открыть людям предназначения реликвий - была явлена нам однажды волею Господа… - Отец Рубио на секунду замолчал, вытаскивая из воспоминаний даты и лица.

Мерон внимательно слушал.

- Ты, конечно, слышал об эпохе возрождения? - Наставник усадил Андре рядом с собой.

- Какие были люди, какое благословенное время! Джорджо Вазари[201] из Ареццо, Андреа дель Сарто[202], Микельанджело, Леонардо да Винчи, семейство Медичи… У Приората была уверенность, что вот он - золотой век человечества. Он стучится в ворота Флоренции стилосом античности, перьями Томаса Мора, грифелем Эразма Роттердамского, Никколо Маккиавелии и Мартина Лютера. Время писало картины будущего кистями Рафаэля Санти, Тициана, Антонио Кареджо. Мы думали, что вот-вот Рим превратится в Афины времён Платона и станет городом Солнца[203]. Что близок день явления Книги книг, прикосновения к святыням и тайнам, – слабая улыбка блуждала на губах монаха лёгким налётом книжной памяти.

- Но, увы… Медичи не оправдали наших надежд. Двое из них стали папами и вступили на путь войны и заговоров, убийств и отравлений. Когда Джулио Медичи овладел папским престолом под именем Климента VII и отдал Рим на разграбление войскам Габсбурга, мы поняли, что время ещё не пришло, – отец Рубио вытер пот, обильно выступивший на высоком лбу.

- Но мы благодарили Бога за то, что он позволил остаться в наших сердцах воспоминаниям о людях, бросивших первые семена гуманизма в ещё неподготовленную почву. Что они оставили нам знания, научные труды, древние тайны, переведённые с арамейского, иудейского, греческого на латынь, что сохранили нам списки с древних самаритянских, персидских и египетских папирусов. Что оставили нам собор Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции, Дворец дожей в Венеции, церковь Сан-Пьетро в Риме… «Что же, - сказали мы себе, - время великих магистров Ренессанса прошло. Человек свернул с прямой тропы, едва протоптанной для него в зарослях чертополоха». Наша цель – снова терпеть и ждать, создавать предпосылки для рождения новых философских идей и открытий. Но пришли покровители зла и наследники недоброй славы тамплиеров. Это были масоны и иллюминаты, розенкрейцеры и фальшивые мудрецы Сиона, которые говорили в кругу сильных мира сего, что война – это неизбежное зло, необходимость, слава и деньги, что либеральные идеи - это предпосылка хаоса, что хаос – это распад государств и безумие народов, а на руинах демократии снова должны восстать на глиняных ногах монстры тирании и деспотизма. А где угнетение и несправедливость - там опять война, приносящая деньги, – голос наставника, набрав предельную силу и твёрдость, сменился тяжёлым молчанием. Отец Рубио налил себе в чашу немного молока, разбавил водой и медленно выпил.

- Забыта тропа, ведущая к свету. Человечеству даны костыли и подпорки из ложных доктрин и догм, из научных открытий, низводящие сверхъестественные забытые способности человека к нулю. Утрачена вера людей в своё божественное происхождение, забыты тайны, завещанные нам Богом: передача мыслей на расстояние, преодоление притяжения Земли, возможность понимать язык птиц и зверей. Пророки испытали на себе железо гвоздей. Они, побиваемые камнями, горели на кострах, как еретики и преступники. Церковь погрязла в корыстолюбии и богатстве. Алчущим золота и власти стали вдруг нужны реликвии. Слабые разумом и языком братья-тамплиеры открыли недостойным некоторые тайны, доступные только посвящённым. Началась охота за святынями ради ложного величия и демонической жажды богатства. Вот поэтому нами – Приоратом Сиона - созданы оборонительные рубежи и бастионы, крепости и замки, многоступенчатая система конспирации и посвящений.

Отец Рубио встал и жестом приказал Мерону следовать за собой. Они покинули келью Андре. Система запутанных коридоров вывела их на свежий воздух.

- Всё, что ты видишь вокруг – это бывший монастырь Эйлсфорд. Он основан сэром Ричардом Греем из Кондора, участником крестовых походов и тамплиером. По факту аббатство управлялось монахами-кармелитами, но принадлежало Приорату. Когда король Генрих VII разогнал орден кармелитов и конфисковал монастырские земли, мы снова тайно через подставных лиц выкупили эти постройки, – наставник указал на мощные стены. Наверху у бойниц Мерон увидел караульных. Ручки пистолетов и тяжёлые кавалерийские сабли блестели на солнце серебристым металлом.

- Монастырь хорошо укреплён и имеет тайные обширные подземелья, объединённые ходами с окрестными полями и посёлками. Там в каждой церкви под слоем штукатурки и росписей есть двери, замурованные кирпичом. Но стоит нажать некий камень, - наставник сделал движение рукой, - и лисы оставят пустые норы охотникам.

Монах хитро улыбнулся и продолжал:

- Теперь встань передо мной. Загляни в своё сердце и скажи, готов ли ты к обладанию ключами и печатями? Если нет - ты будешь отпущен с миром. Если да - обратной дороги не будет. Доказательство твоей преданности и веры лежит там, на столе в пустой келье. Ты станешь посвящённым и наставником, ты станешь хранителем реликвий, и ты в числе немногих будешь решать, когда мир обретёт способность принять главные тайны.

Андре проглотил внезапно подступивший к горлу комок и взволнованно ответил.

- Род мой давно шёл к этой минуте. Наконечник выбрал нас, а не кого-то другого. И если от судьбы не уйти - я готов!

- Ты уверен?

Мерон кивнул.

Наставник вытащил из кармана сюртука флакон. Из-за его спины кто-то подал кубок с водой. Отец Рубио вылил из пузырька несколько капель какой-то жидкости в воду и приказал Андре:

- Пей!

- Что это?

- Пей, не рассуждая.

Андре уже догадался и выпил.

- Обычная предосторожность, да? – он бросил кубок за спину. Ловкие руки поймали звонкую медь на лету.

- Ты прав, сын мой. Обычная предосторожность. В вине, принесённом тебе утром, был яд, который через пару часов убил бы твою память. Ты бы вышел из стен монастыря абсолютно свободным. Но твой разум забыл бы прошлое, чтобы принять будущее с чистого листа. И мы это сделали не потому, что не уверены в твоём молчании и мужестве, а потому, что есть люди, умеющие правильно применять пытки. Не таи зла и не обижайся. Жизнь – суровая штука. Иди за мной.

Они снова вошли в здание и стали спускаться по лестницам. Через каждый пролёт лестничных маршей отец Рубио нажимал скрытые пружины, и часть очередной стены расступалась перед ними, открывая проходы и новые ступени.

Пройдя таким образом три скрытых двери, они очутились в анфиладе просторных комнат, освещённых странными фонарями. Свет исходил не от фитилей, а от маленьких трубок, испускающих голубоватое пламя.

- Что даёт такой необычный свет? – Андре подошёл к одному из светильников.

- Это – болотный газ. Мы нашли его в скрытых толщах земли на месте выработанной угольной шахты. Алмазные свёрла дали нам возможность опустить туда склеенные друг с другом пустые стволы посеребрённого бамбука, и вот он – Свет.

Они медленно шли вдоль столов, заставленных стеклянными ретортами, змеевиками, колбами. Такие же газовые горелки нагревали днища медных чаш. Разноцветные жидкости кипели и, проходя по змеевикам, охлаждались, отдавая стеклянным пузырькам прозрачные или густые тёмные растворы. В одном из углов подземелья под низкими сводами горел кузнечный горн. Поднимаемый какой-то неведомой силой тяжёлый стальной молот с глухим звоном падал вниз в клубах пара. На наковальне лежал брусок золотистого металла, и двое рабочих пытались вытянуть его в лист.

Наставник подошёл и громко крикнул в ухо одному из кузнецов:

- Не перегрейте! – отец Рубио снова повернулся к Андре. - Это - сплав никеля и палладия. Его получают спеканием платиновой руды, добываемой в Южной Америке. Его прочность, превосходящая по твёрдости и пластичности известную тебе сталь из Дамаска, впервые открыл монах, отправленный нами через океан с каравеллами Христофора Колумба.

- А для чего он нужен?

- Ну, например, для изготовления тонкого лёгкого панциря под одежду. Такие были на солдатах Ордена в замке Лесли. А вот у нападавших подобных не было.

Монах торжествующе рассмеялся.

Пройдя узким коридором, Мерон с наставником оказались в библиотеке. Это был зал, превосходящий размерами любое другое помещение, когда-либо виденное Андре. Свитки, книги, толстые фолианты, восковые и деревянные дощечки заполняли собой огромные шкафы и полки. В дальней стене блестела ещё одна стальная закрытая дверь.

Отец Рубио подошёл к ней и постучал. Ему открыл похожий на сказочного гнома маленький горбатый старичок с огромными стеклянными толстыми линзами на глазах. Его зрачки, увеличенные многократно, с любопытством уставились на незнакомого гостя. Потом он перевёл взгляд на монаха и засуетился:

- Отец Рубио! Давно вас не видел! Заходите, только, пожалуйста, вытирайте ноги. Впрочем, я вам дам свою личную обувь, – засуетился гном. Из небольшого сундука он достал войлочные туфли с загнутыми носами и подал посетителям. Мерон, следуя примеру наставника, безропотно снял тяжёлые сапоги и переобулся в войлок.

В комнате было темно, прохладно и сухо. На столе, заваленном пергаментами, кусочками тканей, листами бумаги, тонкими квадратными пластинками стекла, стояло устройство, напоминающее подзорную трубу. Эту сложную систему из овалов и зеркал поместили на высоком треножнике вертикально. Собранное из полусотни увеличительных стёкол, оправленных в тонкие серебряные обручи, которые, в свою очередь, были стянуты между собой металлическими стержнями, устройство выглядело внушительно, загадочно и странно. Сложная конструкция почти упиралось одним концом в стеклянную пластинку, на которой алела капелька крови.

- Это – Мicros skopio, - пояснил Отец Рубио.

Старичок тут же перебил его.

- Хотя самому Левенгуку[204] такое устройство и не снилось в самом лучшем сне, хочу вас спросить, любезный отец Рубио: когда мне изготовят для него медную или стальную трубу? Старая треснула и развалилась, и вот, извольте - я скрепил все линзы на скорую руку. Но, простите, так невозможно работать, зрение рассеивается в стороны, – старик беспокойно описывал круги вокруг сооружения, тыкал пальцем в стёкла, осторожно вращая какие-то колёсики и поворачивая ими тяжёлый и длинный прибор.

Андре, воспользовавшись моментом, когда учёный отвернулся, поднялся по шаткой лестнице, приставленной к верхнему концу массивного стеклянного цилиндра, и посмотрел через верхнюю линзу. Подсвеченная снизу свечой стеклянная пластинка ударила по глазам прозрачными капельками и точками.

- Что вы делаете?! Немедленно слезайте оттуда! – казалось, старика хватит удар.

- Слезайте, Андре, и пошли дальше. Вот сюда, – наставник, не обращая внимания на суету и ворчание владельца микроскопа, повёл его в дальний угол комнаты.

Там, в огромном стеклянном ящике, равномерно растянутая деревянными зажимами, лежала широкая серая полоса ткани. На ней виднелись коричневые пятна, напоминающие лицо и силуэт лежащего человека. Две полусферы, напоминая о закрытых веках, незряче смотрели в потолок.

Андре отступил на шаг и вопросительно посмотрел на наставника.

- Да-да, это – та самая плащаница, в которую был завёрнут Господь наш Иисус Христос после снятия с креста.

- Не может быть! А как же та, хранящаяся у герцогов Савойских?

Отец Рубио улыбнулся:

- Наша обычная осторожность и маленькая хитрость. Мы заменили настоящую, вывезенную когда-то из Константинополя, а потом из сокровищницы парижского Тампля и проданную потомками Жоффруа де Шарни герцогу Савойскому, на другую - сделанную по нашему заказу Леонардо да Винчи. Эта работа открыла ему двери в Орден. Она была его испытанием и вкладом по сокрытию настоящих реликвий. А та… да пусть себе висит в Турине и радует верующих. Настоящая – в безопасности от покушений людей идущих по её следу.

Он нагнулся к стеклу, закрывающему плащаницу, потом перевёл взгляд на термометр, вставленный внутрь через маленькую дырочку в плотном кольце из неизвестного Мерону пластичного материала.

- На полградуса выше обычного, - наставник покачал головой.

- А что, это так важно? – Андре, не разделяя беспокойства наставника, еле заметно улыбнулся.

Отец Рубио терпеливо пояснил:

- Ящик – непроницаем для влаги. Кроме того, оттуда выкачан воздух. Мы должны уберечь ткань от вредного воздействия атмосферы подземелья.

- А, по-моему, здесь хороший свежий воздух. Наверно, тут есть система воздуховодов, связывающая все помещения с поверхностью?

- Ты проницателен. Но на этот час - довольно, – наставник выглядел усталым и озабоченным. - Давай вернёмся в келью, сын мой, – он кивнул старику в огромных очках и пошёл к двери. Мерон догнал его и взял за рукав.

- А как же Книга книг, а как же скрижали и Священный Грааль?

- Время молитвы и ужина. Всему свой срок. Ты должен отдохнуть. Знаешь, что такое медитация?

Мерон утвердительно кивнул.

- Вы сами учили меня этой восточной мудрости.

- Тем лучше. Тебе нужно достичь в ней состояния покоя и абсолютной пустоты. Если ты, конечно, понимаешь, о чём я говорю. Если твоё сознание не будет готово к новым откровениям - значит, придётся ждать, пока ты не достигнешь просветления. Остальные тайны тебе откроются чуть позже. Встретимся в трапезной.

Они ужинали за общим столом со всеми обитателями замка. Андре время от времени поглядывал на служителей Ордена и монахов. Его взгляды встречали ответным любопытством и смущёнными улыбками. Но, как он ни присматривался к обитателям монастыря - он не мог определить ни иерархии, ни рода занятий братьев. Исключение составляли вооружённые люди, охраняющие аббатство. Они выделялись ростом, силой и уверенностью в себе.

Отец Рубио ел ту же пищу, что и остальные. Но вместо вина пил молоко, разбавленное водой. Трапезная понемногу пустела. Люди расходились по кельям.

Заходящее солнце медленно опускалось за холмы, поросшие поредевшим лесом, потерявшим листву, и дробилось на множество бронзовых полосок, окрасивших стены аббатства в золотистые оттенки и полутона. Через большое окно было видно, как садовник четырёхзубыми длинными вилами собирал остатки жёлтых сухих листьев, перенесённых ветром через ограду.

Наконец наставник встал из-за стола и тихо сказал Мерону:

- Если ты закончил с ужином - иди за мной.

Они спустились в ту же комнату, где хранилась плащаница. Монах открыл дверь своим ключом. Странного старика не было. В комнате пахло воском и жжёной пробкой. Отец Рубио зажёг свечу и уселся в единственное кресло. Андре – на сундук, стоявший у дверей.

- А теперь – самое главное. Я расскажу тебе одну историю.

Давным-давно, так давно, что те годы остались скрытыми ширмой официальных летоисчислений, жила одна бедная девочка. В возрасте трёх лет она осталась сиротой, и соседи отдали её в детский приют при старом самаритянском храме. Когда ей исполнилось четырнадцать, в храм пришёл зажиточный иудей-старик и выкупил девочку. Ему нужна была служанка. Так она стала рабыней и работала в его доме от рассвета до заката. Но хозяину и этого было мало. Он заставлял ребёнка трудиться и ночью за древним ткацким станком, делающим ковры. Прошло время, и однажды домочадцы старика заметили, что живот девушки неожиданно и быстро вырос до размеров, когда скрывать беременность не представлялось возможным. Чтобы избежать грязных сплетен и отвести от своего дома подозрения, старик выгнал девушку из дома. Под утро он тайком отвёз её подальше в пустыню и оставил у караванной тропы. Прямо в придорожной пыли она и родила. Первыми, кто прибежали на крики роженицы, были окрестные пастухи. Они спасли от холода ребёнка и женщину. Чуть позже мать дала ему греческое имя Иисус, что означает – Спасённый. Старика звали Иосиф, а молодую женщину-рабыню - Мария, – наставник поднял глаза к потолку. Он как будто не замечал растерянного и удивлённого взгляда Андре.

- Да-да, именно Спасённый. Спасённый по воле Бога. А не Спаситель, как трактовали это имя позднее последователи Христа… хотя, - отец Рубио на мгновение задумался. - И то, и другое толкования – верны. Но тогда он ещё не был Спасителем - а просто маленьким комочком плоти, неведомой тайной, ниспосланной Господом нашим на Землю. Благословение его небесного покровителя была таково, что Марию с Иисусом увидел и взял с собой в Египет Некто. Назовём его Амвросий. На греческом языке это значит Бессмертный. С его помощью к двенадцати годам Иисус уже овладел древними знаниями египтян в области философии, истории, риторики, медицины. Он знал несколько языков и умел читать и писать на любом из них. В этом возрасте Иисус примирил себя со своим божественным происхождением и получил в полной мере господний дар исцеления и совершения невозможного. Он знал, кто он, зачем он и для чего предназначен.

Наставник, повествуя, поднялся и по привычке стал мерить шагами пространство.

- Овладев духовными знаниями древних, слыша голос Отца небесного, Иисус принёс людям Учение. Оно было простым и мудрым, глубоким и понятным, взывающим к работе ума и сердца, к соприкосновению высшего разума с земными чувствами и, конечно, к обретению веры. К тридцати годам он проповедовал на просторах Палестины среди последователей, подготовленных Иоанном Предтечей. И первым учеником своим он призвал Андрея, которого так и нарекли в окружении Иисуса – Андрей Первозванный.

- Сейчас я буду говорить тебе вещи, за которые меня бы сожгли на костре лет этак триста назад, – тихо сказал Отец Рубио и остановился перед Андре. - Апостол Пётр - этот камень, на котором стоит католическая церковь - никогда не был учеником Иисуса. Иисус никогда не называл его посланником учения, то есть апостолом, а тем более первым. Да и звали его не Пётр, а Симон бар Ионе. Просто этот Симон, услышав от своего сводного брата Андрея об Иисусе, заинтригованный рассказами о чудесах и исцелениях, попросил свести его с пророком, чтобы тот научил его основам своих знаний и магических умений. Если Андрей принимал всей душой величие и божественную сущность Иисуса - то завистливый Симон был удивлён влиянием Иисуса на людей и хотел получить для себя часть этого влияния ради корысти, власти и славы. Когда Симон в первый раз пришёл к Иисусу, тот внимательно посмотрел ему в глаза и назвал его Кифа (Камень), вкладывая в это имя хорошо известное тогда выражение – Сердце-камень. Это потом этому имени, произнесённому в сердцах Иисусом, последователи Петра придали иной смысл. Что, якобы Иисус назвал Петра (Симона) тем камнем, на котором будет стоять его церковь… От первой и до последней встречи Иисус, видя Симона насквозь, осуждая его корыстолюбие и духовную нищету, называл его Кифа.

- А как же Евангелия? От Иоанна, Луки, Матвея, Марка. – Андре не мог прийти в себя от услышанного. - Ведь там Пётр – один из любимых учеников Иисуса.

- Сами тексты писаний не содержат имён авторов. Кроме того, Марк и Лука – ученики Петра и Павла. А евангелия уже потом были сработаны ими или ещё кем-то по заказу лжеапостолов. Иоанном же его евангелие было писано через пятьдесят лет после смерти Иисуса – так, по крайней мере, утверждается церковными источниками. Но там содержатся только сведения, касающиеся лично Иисуса Христа и его деяний. Что касается Матвея, многие исследователи считают его авторство сомнительным. Предполагают, что оно переписано и дополнено другим неизвестным более поздним автором, использовавшим евангелия от Марка, а, значит - маловероятно, что писавший был очевидцем событий. Много людей ходило за Иисусом с разными целями, и не всегда эти цели были праведными. Не все, кого позже приписали к его ученикам, были чисты помыслами и делами.

- Но дело не в этом. Единственное евангелие, которому можно верить - было Евангелие от Андрея, скрытое приверженцами Петра. Списки с него были уничтожены и забыты. Но, - наставник поднял руку и перекрестился. - Слава Господу, в развалинах Вифлеема мы нашли это бесценное свидетельство деяний Иисуса и его учеников. Так вот, в нём говорится: «Некая Мария из городка Мигдал-Эля, что между Тивериадой и Копернаумом, была вторым любимым учеником Иисуса, что именно она, а не Пётр, отвечая на вопрос учителя, кем ученики считают его, ответила: «Ты – Иисус, Сын Бога». Именно её назвал Иисус Магдалой[205] своей Церкви». Тебе это слово ничего не напоминает? - Отец Рубио замолчал, ожидая ответа.

- Столп веры! – выдохнул Мерон.

- Правильно, сын мой. Именно у неё хранился после смерти Иисуса некий сосуд или чаша. Именно ей предлагал Пётр деньги в надежде, что она продаст ему этот символ веры. Именно она из зависти была оклеветана Петром и его последователями, как блудница и «одержимая семью бесами». Именно ей, а не Петру, сказал Иисус: «И дам тебе ключи от Царства Небесного; а что свяжешь на земле, то будет связано на небесах; и что разрешишь на земле, то будет разрешено на небесах»[206]. Дева Мария одна из первых пала жертвой зависти, гордыни, корыстолюбия и лицемерия во время строения Петром своей Церкви, торговавшей ещё вчера отпущением грехов, частицами реликвий, епископскими мантиями и кардинальскими шапками.

- Вот почему наш Орден не признаёт ни власти Святого престола, ни любой другой власти. Над нами только Бог. Мы свободны от страха перед смертью. Жизнь – всего лишь временная субстанция, данная нам для духовного роста. Власть материального – ничто. Прикосновение к вечности на пути к миру Бога – вот наша цель и наша вера. Волею Господа мы избраны хранителями реликвий и тайн. Мы опасны Ватикану именно этой свободой выбора – между подчинением ложным апостолам и верой в великие цели Иисуса. Вот поэтому мы скрыты от алчных глаз и жадных рук, которые хотели бы заполучить доверенные нам волею Господа тайны.

- А как же апостол Павел, какова его роль при Петре? – Андре откинулся спиной к каменной кладке стены, чтобы почувствовать некую материальную опору взамен духовной, утраченной разумом.

- Здесь всё очень просто. Напуганные ростом числа последователей Иисуса, огромным влиянием его учения на людей и не в состоянии противопоставить ему ничего, кроме страшной смерти Сына Божьего на кресте, светские и духовные власти Иудеи прибегли к древнему, как мир, хорошо испытанному способу. Раз нельзя уничтожить идею и движение - нужно возглавить его. Вот так и появился в окружении Петра Саул, или Савл. Сын иудея, имевшего римское гражданство, он принял латинское имя Павел и получил по тем временам блестящее образование. После окончания Иерусалимской академии, готовившей проповедников иудаизма, он показал себя яростным приверженцем фарисейства и беспощадным гонителем учеников Иисуса. Он никогда не видел и не слышал Учителя, но знал основы его учения и был последовательным его противником. И вот этого человека привлекают в соратники Петру. Он очень тонко провёл все необходимые подмены, приписал Иисусу нужное количество учеников, числом семьдесят по числу членов Синедриона, и вывел в своих писаниях основные положения и догмы новой религии. Как и кто его сделал апостолом Павлом – это отдельная история в книге предательств и преступлений, подкупов и подлогов, вплоть до казней свидетелей, помнящих о его зверствах в отношении христиан. Всё остальное было делом техники. Пошли по земле фальшивые ученики Христа, неся видоизменённое учение людям. Но даже выхолостив его, Пётр и Павел не могли лишить учение той огромной притягательной силы для верующих и жаждущих правды и истин, принесённых Иисусом. И тогда задуманное испуганными властями и ложными учениками, свершилось. Была выстроена далёкая от истин, но внешне красивая, стройная и убедительная своей философичностью система веры, система иерархии, система подчинения людей, направляемых по ложному пути, ограниченного рамками псевдодуховного толкования мироустройства. По сути все, кто причислял себя к христианам, стали паствой для волков в овечьих шкурах. А потом, по заказу кукловодов, усилиями приближенных к Петру и Павлу хронистов, как горячие пирожки стали выпекаться легенды об исцелениях и чудесах, совершаемых самозванными апостолами, об ангелах, опекающих и защищающих их от гонений, о голосах, нисходящих прямо в уши новым пророкам. А нужны были мученики - так и распинали не одного, благо их было семьдесят. Вот так Пётр занял ключевой пост в системе духовной власти. Его мечты и желания исполнились в полной мере, но из-за своей малограмотности и амбициозности он проигрывал умному, блестяще образованному ритору и книжнику Павлу. Именно Павел стал фактическим руководителем церкви того времени.

Монах платком из грубого полотна вытер вспотевший лоб.

- Кстати, именно тогда при становлении веры появилась мода на реликвии. Их якобы случайно, но очень кстати «неожиданно» находили в самых разных местах. Им несть числа. В каждом уважающем себя храме есть частицы креста, гвозди, вериги, кусочки тернового венца и Бог знает что ещё, - отец Рубио устало присел в кресло и взглянул на каменное лицо Андре.

- Но довольно об этом. Не владея откровениями старых текстов, написанных Андреем и Магдалиной, тебе, сын мой, трудно понять разницу между учением Иисуса и верой по Петру и Павлу. По Иисусу, Бог – внутри тебя. Твоё тело – его Храм. Жизнь дана тебе, чтобы найти Бога в душе и жить ради её спасения. Человеку не нужны символы, приобщающие его к христианству, специальные обряды, правила и порядки. Не нужны никакие посредники между Богом и человеком в лице пап, иерархов церкви и священников. Настоящих посланников своих Иисус учил быть духовными врачевателями, исповедниками, если угодно - лекарями психики и проводниками в пути. Именно так понимает свою миссию православная греческая церковь, где чувствуется сильное влияние истинных посланников Иисуса. Но надо сказать, что и там слишком много показного великолепия и суеты.

Наставник откинулся на спинку кресла и надолго замолчал. Андре не решался прервать эту затянувшуюся, томительную паузу, проведённую монахом в размышлениях. Через несколько минут отец Рубио вновь нашёл взглядом глаза Мерона.

- Настоящие реликвии – это не крест, не гвозди и не вериги. Это всё орудия казни и пыток. Это даже не копьё Гая Кассия, не меч пророка, не наконечник царя Давида. Сталь – всего лишь оружие, где проникли в структуру металла кровь и пот, боль и освобождение от неё, тайны зла и чёрной магии, пустота ненависти, гнева врагов Иисуса и свет его любви. Поэтому в сильных руках оно с такой яростью и опустошительной силой разрывает любую плоть, разрушает любую ткань, вплоть до течения времени. Это железо может даже повернуть историю вспять и отбросить человечество на много веков назад, где правят жестокость и первобытная жажда убивать. Настоящие реликвии - это, – наставник взял Мерона за руку и подвёл к стене. Скрытые мощные рычаги или системы пружин беззвучно сдвинули в сторону часть каменных плит. Глазам Андре открылась глубокая ниша, где лежали в ряд десять толстых пергаментных свитков, наконечник копья, которого касались руки Великого Александра, Цезаря, Константина, Фридриха. Рядом с этими вещами лежала знакомая Андре половина лезвия римского лонхе. Чуть выше на постаменте, задрапированном красным шёлком, стоял небольшой сосуд из толстого непроницаемого стекла изумрудно-зелёного цвета, заключённый в бронзовую ажурного плетения рубашку. Рядом, отсвечивая медными боками, лежал запечатанный белым металлом с едва различимыми надписями и гербами кувшин.

Отнюдь не торжественно, а устало и буднично наставник тихо сказал:

- Перед тобой – Грааль и девять свитков девятикнижия. Десятый – это Евангелия от Андрея и Магдалины.

Андре, ни слова не говоря, смотрел во все глаза на реликвии, ради которых рыцарские ордена, короли и первосвященники готовы были уничтожать целые страны, распять на крестах толпы невинных, обвинить в ереси и сжечь на кострах учёных и философов всех времён и народов.

Отец Рубио, как будто мысли Андре были для него открытой книгой, произнёс:

- Они просто не знают истинной ценности и предназначений этих вещей. Ради бренной славы, зависти, власти и богатства «Властелины мира» готовы пойти на самые тяжкие преступления ради того, чтобы, обладая святынями, поместить их в свои сокровищницы и сидеть на них, как собаки на сене. Или, чего я боюсь больше всего: они могут обратить их загадочную силу во зло…

Наставник с сожалением и грустью покачал головой.

- О тайнах, заключённых в девятикнижиях, я тебе уже поведал. Скажи, сын мой, готово ли человечество принять их и обратить во благо?

Андре, не раздумывая, отрицательно покачал головой.

- Готовы ли люди принять откровения Андрея и Магдалины?

- Нет, отец! Эта тайна взорвёт весь христианский мир. Брат пойдёт на брата, сын на отца. Обрушится свод времён, и новые лжепророки заполнят собой пустоту.

Наставник кивнул.

- А теперь оставим всё это здесь и вернём камни на свои места.

Стена закрыла нишу, не оставив щелей и не потревожив прядей паутины на потолке.

- А что же такое Грааль? – Андре, опомнившись, развернулся всем корпусом к наставнику.

- О, находка Грааля - это целые тома книг о поисках и утратах. Мы узнали о нём из древних свитков, найденных во время крестовых походов в одном из домов Иерусалима. Это было то самое плохо сохранившееся, местами трудно читаемое, частично утраченное Евангелие от Магдалины. Орден посвятил расшифровке уйму времени, чтобы с помощью криптологов восстановить текст. Он неоднократно со всем тщанием переписывался отдельными частями в скрипториях Приората. Никто из монахов не знал, что это за текст и какую часть он переписывал. Так вот, Грааль – это сосуд, в котором хранится кровь Иисуса. Когда она собрана - сразу после казни или во время омовения тела - в тексте не говорится. В свитках Магдалины этот стеклянный сосуд, заключённый, как ты видел, в рубашку бронзового литья, был подробно описан. С него даже сделан рисунок и приведены слова Иисуса: «…кровь моя – лекарство и средство, спасение и путь, источник и откровение…». Но где и кем до поры хранился Сосуд из свитка - узнать не удалось.

Отец Рубио вдруг улыбнулся, как будто вспомнил нечто забавное:

- Историю обретения Грааля иначе, как чудом, не назовёшь. В 1230 году в калитку аббатства близ Сионских врат Иерусалима постучал человек. В это время у входа находился король Сицилии Фридрих фон Штауфен. Невзирая на угрозу стражи применить оружие, странный гость, ничуть не опасаясь за свою жизнь, подошёл к Фридриху и отдал ему нечто, завёрнутое в грязный холст. Обращаясь к королю по-гречески, он сказал буквально следующее: «Ты не знаешь, кто я, но Иисус знает, кто ты. Сними железные перчатки, ибо только тёплая чистая плоть достойна принять другую. Ты поймёшь, что с этим делать, не сразу, а когда-нибудь – возможно, в будущем. Иисус направит тебя. А пока - просто прими». – Отец Рубио распустил морщины на лбу и продолжал: - Эти строчки, написанные Фридрихом, я запомнил на всю жизнь:

«Когда земля будет готова остановиться, когда часы пробьют зарю, когда готовы будут тайны принять плечом, когда устанет мир владеть мечом, кровь не откроется случайным… Всё будет, но потом».

Наставник, взъерошив волосы на висках, вспоминал хранящийся в сокровищницах Ордена текст.

- И что было дальше? – нетерпеливо спросил Андре.

- Всем нам повезло, что Фридрих был человеком, обладавшим гибким умом, осторожностью, предвиденьем и знаниями, которые в то время были несвойственны королям. Развернув холст, он понял, что держит в руках нечто большее, чем стеклянный сосуд. Вернувшись в Европу, король стал изучать древние свитки, вывезенные из Палестины. В поисках неизвестных ему иудейских, римских и греческих tabellis[207] он обращался в монастыри и аббатства бенедиктинцев, цистерцианцев, госпитальеров и катаров. Через посредничество тамплиеров он обратился и к нам. Изучив список интересующих его свитков, мы поняли, что он либо владеет Граалем, либо видел его когда-то. Мы купили доверие короля некоторыми выбранными нами текстами из Писания Андрея Первозванного и убедили его отдать нам Грааль, – отец Рубио посмотрел на стену, скрывающую тайник. - И только расшифровав вторую и третью книги девятикнижия, прочитав свитки нафталитов, мы совсем недавно поняли, в чём состоит тайна Грааля.

- И в чём же? – Андре в нетерпении крутил в пальцах давно оторванную им пуговицу камзола.

- Давай-ка сначала я расскажу тебе, какие сведения содержат эти книги Союза Девяти. Вторая книга посвящена строению нервной системы человека. В ней содержится наука убивать и оживлять, контролировать течение и структуру корпускул в непрерывном и, на первый взгляд, хаотическом движении нервных токов. В третьей книге посвящённым открываются тайны микрокосма, строения плоти и крови, единства и противоречий между жизнью и смертью. Там описаны не понятые нами до конца химические реакции, связанные с распадом живой материи и чудом её воскрешения. Из этих текстов мы узнали, что все законы бытия подчинены равновесию, мерам и гармониям, созданным Божественным провидением. Вот посмотри рисунок строения клеток крови. Его мы нашли в свитках нафталитов. Там он называется «Кровью Месии, цепью превращений для строительства храма».

Наставник подал Андре листок бумаги, на котором красной и чёрной тушью было изображено переплетение каких-то шариков и прямых линий. Эта замысловатая вязь строгих геометрических пропорций напоминала ему длинную узкую решётку, закрученную в спираль.

- Наши геометры просчитали здесь все соотношения объёма и расстояний. Получилась одна и та же интересная цифра – 1.618. Знаешь, что она означает?

Мерон мучительно вспоминал.

- Я помогу тебе. Это – божественная пропорция, описанная ещё Евклидом[208] в его трактате «Начало» и Гиппократом в книге «Сборник».

- Вот ещё один лист бумаги. Сравни с предыдущим. Этот рисунок скопирован из третьей книги Девяти. Не правда ли, они похожи, как две капли воды, хотя значительно расходятся по времени создания?

Андре изумлённо сравнивал оба рисунка.

- А теперь сам прочти вот эту выдержку из текста нафталитов, размещённую под первым рисунком, - монах передал в руки Андре ещё один лист бумаги.

«…И придёт Мессия, и придёт он из дома Давидова, и принесёт свет, слово и кровь свою. И будет кровь эта пролита. А кто успеет, подставит руки, а кто посвящён будет, не даст ей уйти в песок времени. А готов кто будет, возьмётся за красные нити, наследует им, свяжет стозвенную цепь и пройдёт по ней из тьмы к свету. И будет ждать его Мессия в Храме, сотворённом из его крови собственной…»

- Что ты об этом думаешь? – отец Рубио забрал бумаги из рук Андре, аккуратно свернул в трубочку и сжёг на пламени свечи.

- Я думаю, что это предсказание воскрешения к жизни вечной, - ответил Андре после мгновенного замешательства.

- Ты почти прав. Эти рисунки и записи – шифр для входа в обещанное Иисусом Царствие небесное. Это – код структуры крови Иисуса[209]. Круги, похожие на разноцветные шары, которые ты видел в рисунках, это корпускулы или ἄτομος[210], о которых нам когда-то поведали древнегреческие философы Левкипп, Платон и Лукреций. Это частицы материи, из которых состоит всё живое. Чёрные линии – связи между корпускулами, – наставник снова взволнованно заходил по комнате.

- Если мы будем готовы, если учёные ордена поймут связи и закономерности переплетения атомов, их орбитали, размеры и массы, - отец Рубио понизил голос, - человечество обретёт жизнь вечную.

Монах подошёл к столу, взял забытую старым чудаковатым учёным пластинку с засохшей капелькой крови и долго смотрел на неё. Потом наклонился к кувшину с водой, стоящему на полу, опустил туда стекло и тщательно смыл застывшее рубиновое пятно.

- Ты ещё молод, сын мой. Твой ум, твоя настойчивость, смелость, предприимчивость, решительность в помыслах и действиях определили выбор Капитула Ордена. Именно тебе поручено хранить тайну этой ниши до тех пор, пока учёные не разгадают шифры величайшего дара Иисуса человечеству. Твоему усердию будут подчинены служители и советники, только тебе они будут приносить отчёты учёных, работающих над магической загадкой божественных пропорций в корпускулах, из которых состоит плоть и кровь человека. И когда учёные найдут связи и причины, меры и соотношения, способы и входы - только тогда ты будешь иметь право сказать «Всё готово». И только тогда Капитул откроет сосуд, чтобы добавить кровь Мессии в чашу превращений для запуска маятника, – отец Андре снял с руки перстень Приората и надел его на палец Мерона.

- Возможно, это сделает человек, наследующий тебе во времени, но это будет. Это обязательно случится через поколение, два, пять столетий, десять. Возможно, тайна так и останется тайной для мира, пока мир не изменится к лучшему, пока животное и низменное, к коим можно отнести жадность, зависть, тягу к совершению зла для обретения богатства и власти, не уступит место накоплению духовных благ. Это случится, когда люди поймут, что не страх перед наказанием Господа – основа веры, а вера - это любовь, стирающая границы между умным и глупцом, между имеющим достаток и нищим. Когда люди вспомнят слова Иисуса «…кто в любви, тот в Боге и Бог в нём…». Когда церковь раздаст свои богатства нуждающимся, когда первосвященников не будут величать папами и святыми отцами, ибо Иисус говорил: «…И отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас Отец, который на небесах». Когда людей больше не будут пугать адом и карами небесными, именовать рабами божьими, ибо Иисус сказал нам: «…Вы все – дети божьи».

Наставник перекрестился, Андре последовал его примеру.

- Пока этого не случится - печати не будут вскрыты, и всё, что делается в стенах Приората, останется тайной. Ведь даже Иисус, в отличие от лжеапостолов Петра и Павла, считавших «чудо» публичной кары необходимым и богоугодным деянием для устрашения «еретиков», сам Иисус творил чудеса исцелений и воскрешений в любви и тайне. И помни, сын мой! Жизнь – всего лишь мгновение. Но для души, пребывающей в вере и любви – это начало, путь, средство стать совершенным и последовать за Иисусом в жизнь настоящую за гранью материальной пустоты.

Наставник встал, открыл ещё одну потайную дверь, выходящую в узкий коридор, взял со стола зажжённую свечу и пригласил Мерона следовать за собой.

Они миновали несколько лестниц и очутились во дворе. Сильный порыв холодного ветра задул маленькое пламя, но метрах в пятидесяти свет фонаря над караульным помещением указывал им дорогу. Возле часовни наставник повернул вправо и, пройдя через притвор боковыми лестницами и галереей, они очутились в келейной. Длинный коридор заканчивался ещё одной винтовой лестницей и дверью. Открыв её своим ключом, наставник пропустил вперёд Андре, нащупал вентиль газового фонаря - и мягкий, достаточно сильный свет очертил полукруг комнаты, служившей и кабинетом, и спальней. Монах усадил Андре на кушетку, достал из ящика стола какие-то бумаги.

- Такие монастыри, как этот - не единственный у Приората. Но чем большую власть приобретают масоны и иллюминаты - тем большую опасность представляют люди, стоящие за ними. Они покупают информацию и людей, владеющих кусочками мозаики тайн. Они тратят огромные средства на поиски настоящих реликвий с целью обретения ещё большего могущества. И мы вынуждены время от времени покидать наши тайные убежища и с величайшими предосторожностями перевозить свитки и артефакты, приборы и инструменты на новое место или в новую страну. И есть опасность, что когда-нибудь мы допустим ошибку или язва предательства разъест монолит нашей защиты.

Наставник подошёл к окну и приоткрыл ставень. Прохладный воздух ночи приподнял уголки бумаг.

- Нам необходимо отделить скорлупу ореха от ядра. Пусть сломают зубы, разгрызая оболочку, и… пусть найдут в нём пустоту, – отец Рубио тонко улыбнулся Мерону. - Ты – один из нескольких посвящённых, которые будут хранить ядра и семена, – он подал Андре бумаги. – Здесь все твои документы и инструкции. Отныне твоё имя – Сократос Сантис. Запомни его и с этой минуты забудь своё. Ты - грек по отцу, немец по матери. Получил образование в Базеле. В архивах университета будет сделана соответствующая запись. Для тебя приготовлен дом, занятие и вся необходимая защита для сохранности реликвии. Тебе её доставят через два месяца внутри стального тайника, заказанного от твоего нового имени и по нашим чертежам на заводах Круппа в Эссене. - Наставник достал из складок одежды огромные карманные часы Гюйгенса и взглянул на них. - Этот заказ сделан вчера в два часа пополудни. В твоём новом жилище уже готово место для него. Останется только со свойственной тебе изобретательностью замаскировать тайник.

А теперь - прощай. Береги мой перстень. Такие же будут на курьерах и посланниках Приората, – монах обнял Андре и подтолкнул его к двери.

И тут Андре Мерон вспомнил о медном кувшине, лежащем на боку в тайнике. Он остановился и указал на стену, с недоумением глядя на монаха.

- Ты вспомнил… - наставник тихо вздохнул и, довольный своей проницательностью, сказал: - Я не ошибся в тебе, мой мальчик. Ты ничего не упускаешь. И сейчас ты хочешь спросить, что это за старый сосуд лежит рядом с Граалем. Ведь так?

Сократос Сантис, смущённый похвалой, кивнул.

- Этот древний кувшин – Ковчег Завета. Да-да. Именно его хранили катары в замке Монсегюр. Именно за ним - не зная толком, что это такое - охотились вожди крестового похода, сжигая на кострах жителей Лангедока. Они рядом - Святой Грааль и Ковчег Завета. Эти две реликвии будут для тебя дороже жизни. Именно эти предметы привезут тебе в стальном ящике Круппа. Именно вокруг них и твоего убежища круглосуточно в любое время года не сомкнёт глаз, охраняя тебя и реликвии, невидимая тайная стража Ордена.

Эпилог

Тихий осенний день городка Баден в земле Баден-Вюртемберг заканчивался торжественным колокольным звоном. Только что вечерняя воскресная месса после «Кредо», нескольких молитв из оффертория и канона[211] завершилась проповедью из новозаветных посланий. Прихожане выходили из Штифткирхе[212] и, слушая гул колокола со звонницы цисторцианского монастыря Лихтенталь, стояли небольшими группами, дыша свежим воздухом и делясь планами на вечер.

- Господин Шуман, нам с Вами нужно взяться за написание литургических музыкальных пьес. Право слово, надоело слышать эти тяжёлые аккорды Гийома Дюфаи и Джованни Палестрина[213]. Держу пари, у нас получилось бы лучше!

- Ах, господин Лист, оставьте Роберта в покое. Вы невыносимы! Ваша порочная страсть к пари переходит все границы. Инспекторы Курхалле[214] до сих пор судачат о вашей азартной игре в прошлую субботу. Ференц Лист и Фёдор Достоевский – главная тема сплетен, – жена Роберта Шумана Клара Вик[215] недовольно нахмурила брови и взяла мужа под руку.

- Вы просто ничего не понимаете в рулетке. Не правда ли, месье Сантис? – Ференц Лист бесцеремонно схватил за рукав проходящего мимо пожилого человека в чёрном потёртом сюртуке. – Кстати, вы оставили для меня ту бронзовую чашу времён Каракаллы[216] найденную вами в развалинах римских терм?

- Конечно, господин Лист. Чаша терпеливо ждёт Ваших крупных выигрышей.

Человек, которого остановил композитор, с тонкой иронией добавил:

- Скажу вам откровенно, юноша. Если бы не было таких, как Вы, казино Бадена давно бы разорилось. Хотя… русские не менее безрассудны, чем австрийские венгры. Грех легкомыслия нужно бы добавить в список смертных грехов. Вы должны согласиться со мной, месье Лист, тем более, что вы совсем недавно вступили в орден францисканцев[217].

- Ваша осведомлённость о моей жизни меня пугает. Вот кто невыносим своим сарказмом, - Лист хлопнул по плечу владельца антикварной лавки, рассмеялся и продолжал, как ни в чём не бывало. – Уважаемый господин Сантис! Я не обижаюсь на правду, но, - музыкант понизил голос, - у меня есть система игры.

- Скажите об этом месье Достоевскому. Все системы подчинены теории хаоса и парадоксам азартных игр. Любая игра, основанная на случайных совпадениях, ведёт к проигрышу, а проигрыш, как ни странно, заставляет игрока удваивать ставки и снова терпеть поражение. В конце концов поражение заканчивается или долговой ямой, или пулей в лоб, – человек в потёртом сюртуке снял шляпу и поклонился собеседникам. – Жду вас всех в своём магазине диковинок и древностей. Антиквариат – вот лучшее вложение денег. Честь имею!

Человек не спеша пересёк площадь по направлению к небольшому мостику через широкий ручей и пропал в тени огромных платанов Лихтентальской аллеи.

- Вот кто мудр, как царь Соломон или Сократ. У него даже имя соответствующее, - задумчиво обронил Роберт Шуман.

- И к тому же он нищ, как Иисус или Диоген, - весело добавил Лист. – И это несмотря на то, что его лавка полна сокровищами погибших цивилизаций. Ах, эти антиквары! Последнюю рубашку отдадут за глиняный черепок от римского кувшина, в котором когда-то прокисло и выдохлось дешёвое вино для плебеев. Кстати, его лавка – самая лучшая на Лихтенталлерштрассе. У него бывает сам Бисмарк[218]. Месье Сантис - один из самых уважаемых знатоков античной керамики и эксперт в области древнеримской государственности, – музыкант порылся в карманах, вытащил клочок бумаги и хлопнул себя ладонью по лбу. – Кстати, о Риме. Совсем забыл, меня сегодня ждут в новых термах. Массаж и всё такое прочее. Увидимся в театре. – Лист торопливо простился, поднял трость, останавливая экипаж, и уехал.

Сократос Сантис, прогулявшись узкими улочками Бадена вдоль ручья Ооз, вышел к своей лавке древностей и толкнул дверь. Служитель – высокий краснощёкий парень - почтительно встал из-за старинного, инкрустированного перламутром и изувеченного глубокими царапинами бюро, молча поклонился. Сократос кивнул головой, поставил свою массивную дубовую трость в угол.

- На следующей неделе давай-ка займёмся этим бюро. Долгое пребывание и ужасные условия в подвалах замка маркграфов Бадена нанесли ему глубокие раны. Его уже видела Каролина Витгенштейн[219] и просила привести в порядок. Нам нельзя потерять такую клиентку, да и счета требуют оплаты. - Владелец лавки перебрал гору бумаг на сундуке при входе.

Антиквар немного лукавил. Все счета лавки и лично Сократоса Сантиса оплачивались неизвестным меценатом через Bank of Scotland[220]. Причём, доставляемые курьером раз в три месяца кредитные письма банка не вызывали сомнений в платёжеспособности покровителя Сократоса и принимались кредиторами любителя древностей с доверием и уважением. Аккредитивы тут же обменивались местными немецкими банками на любую валюту по желанию обладателей ценных бумаг.

- Хозяин! Почта, требующая вашего внимания - вот здесь, - парень постучал по объёмистому плотному конверту коричневой бумаги. – Посыльный был час назад.

- Хорошо, Пауль. Можешь идти домой. День, слава Богу, кончился.

- Как скажете, хозяин. Вот только опущу ставни.

- Не надо, Пауль, я сам. А ты иди – дома, наверное, заждались.

Через минуту антиквар остался один. На заднем дворе он проверил тяжёлые массивные ворота, обитые стальными полосами, вышел на улицу и опустил железные жалюзи. Литая с кованными вставками уличная дверь закрылась с лёгким скрипом. Опустив два засова, антиквар захватил пакет с почтой и поднялся по узкой лестнице наверх. На втором этаже было ещё три комнаты. Он прошёл в дальнюю с единственным узким окном, больше похожим на бойницу. Эта помещение, больше похожее на келью, уже долгие годы служило ему кабинетом. Вскрыв толстый пакет, он выложил на стол кипу бумаг и стал разбирать их. Здесь были отчёты анонимных экспертов о работах Адольфа Байера, Бернара Клода, Иоганна Берцелиуса, Карла Эрнста, Луи Пастера, Теодора Шванна[221]. Бегло просмотрев все бумаги, Сократос вздохнул:

- Ничего! – он бросил в камин всю почту. Достал палочки Сориа[222], усовершенствованные им самим с применением не белого, а красного фосфора, высек огонь и поднёс его к вороху бумаг. Маленький костёр вспыхнул в чреве камина и превратил отчёты в кучку пепла.

Заглянув ещё раз в пакет, он увидел сложенный вчетверо самодельный конверт. На сером листе плохой дешёвой бумаги он прочитал письмо, написанное каллиграфической латинской вязью от неизвестного ему итальянского антиквара.

Текст гласил: «Venerandus dominus[223] Sokratos! Хотел бы узнать Ваше мнение о бронзовой статуэтке, найденной в окрестностях монастыря Эйлсфорд. Она напоминает мне конное изваяние Юлия Цезаря, но, судя по всему - это хорошо сохранившийся скульптурный портрет одного из первых владельцев замка Келли. К этому письму прилагаю мой скромный набросок углём описанного выше артефакта. Если у Вас не найдётся для меня времени, можете не отвечать».

Сократос оторвался от письма и перевернул лист бумаги. На рисунке скупыми штрихами была изображена конная статуэтка воина. Набросок головы отличался особой тщательностью. Это было лицо отца Рубио.

Антиквар посмотрел бумагу на свет. В правом верхнем углу он заметил оттиск перстня Приората Сиона. Поднеся письмо к пламени свечи, он прочитал медленно проступающее в токе тёплого воздуха послание:

«Tolerantia, stabilitas, fiducia» (Терпение, выдержка, вера - (лат.)

Сократос Сантис вздохнул, отправил лист бумаги в огонь и встал из-за стола. Несколько минут он смотрел на уличные фонари Бадена, на окрестные горы, подступающие чёрно-зелёными сумерками к улицам, потом задёрнул плотные шторы, снял с шеи массивный ключ и подошёл к книжному шкафу. С одной из полок он снял книгу. Шкаф развернулся по оси, приоткрыв проход. Антиквар взял свечу и вошёл через образовавшуюся щель... Небольшая комната со старым креслом посередине была обита толстыми железными листами. В нише напротив входа сверкал массивной стальной ручкой сейф, окрашенный зелёной блестящей краской. На дверце красовалась надпись «Крупп».

После долгих манипуляций с ключом и замками Сократос открыл сейф и увидел в нём два хранящихся там предмета. Он взял в руки сосуд толстого тёмно-зелёного стекла, оправленный в бронзу. В комнате было холодно, но стекло оставалось тёплым, и от него через ладонь в выпуклые вены антиквара прошло что-то вроде искры, согревая кровь.

- Святой Грааль, - прошептал хранитель святынь.

Сократос перевёл взгляд на медный кувшин. В памяти всплыло откровение Наставника о назначении Ковчега Завета.

«Ковчег – неотъемлемая часть Святого Грааля. Именно в этот сосуд мощной рукой Творца в своё время выжаты каменные скрижали, на которых были высечены Десять заповедей. Наступление периода борьбы за реликвии между первосвященниками разных вероучений заставили Господа сначала спрятать скрижали, а потом пролить их раствором пыли в пригорошню воды из Стикса…»

Антиквар положил на место Грааль и взял в руки Ковчег. Медный сосуд отразил полированными стенками свет свечи. Это сейчас Сократос Сантис уже не удивляется ощущению таинственной силы, исходящей от меди, а во время рассказа наставника Андре Мерон стоял, как столб, с открытым от изумления ртом.

Но, тем не менее, он принял на веру и существование каменных табличек, раздавленных ладонью Творца в порошок, и легенду о реке, разделяющей живых и мёртвых.

Голос отца Рубио продолжал звучать в его сознании: «В этом сосуде сокрыта мощь, гораздо большая, чем сила всех наконечников и мечей, вместе взятых. Раствор сока мудрости десяти заповедей, смешанный с живой и мёртвой водой Стикса, обладает свойствами передавать силу духа величайших воинов ещё живой плоти, а материю наделяет мощью и несокрушимой твёрдостью. Не зря столько героев и титанов переправлял Харон на противоположный берег параллельного мира, омывая их окровавленные тела водами реки. Именно в этом растворе был закалён наконечник царя Давида…»

Антиквар живо представил себе картину переправы. Как-то раз, чтобы осмыслить услышанное, он попытался записать повествование отца Рубио, но в тот же вечер сжёг все свои записи, и сейчас он мог лишь восстановить содержимое бумаг по памяти:

«…Это не легенда, что новорожденный Ахилл был выкупан в Стиксе. Кто знает, не зачерпнули ли по горсти воды из реки Геракл, Гектор, Прометей, Асклепий, Орфей[224]? Не дал ли Господь, чтобы укрепить расстроенную сомнениями душу Иисуса, сделать ему глоток из Ковчега, вкусив из которого, он оказался подготовлен для невозможного? Чувство животного страха и самосохранения исчезло без следа, появилась презрение к смерти, готовность подставить оскорбительному удару вслед за правой щекой левую. Окрепло желание принести в жертву собственную жизнь ради веры, защиты своего рода, всех обездоленных и униженных слепой ненавистью и неразумным властным презрением. Но мельчали люди - мельчал и Стикс, пока не исчез в зыбучих песках времени. И только Ковчег Завета сохранил для будущего силу прошлого, величие Святого духа и мудрость Творца, необходимые для обретения в настоящем пути к бессмертию и к воротам Царства небесного, открываемым ключами Грааля».

Источники:

1. «Всемирная история войн». Книга первая. Р. Эрнест и Тревор Н. Дюпюи. - Москва: Полигон 1997.

2. Д. Легман, Г.Ли. «История тамплиеров». ОЛМА-ПРЕСС. Москва. 2002 г.

3. «Тайные общества всех веков и всех стран». Чарльз Ульям Гекерторн. М., “РАН”, 1993

4. Балакин В. Д. «Фридрих Барбаросса». — Москва: Молодая Гвардия, 2001.

5. Альберт Аахенский. «Иерусалимская история».

6. Роберт де Клари. «Завоевание Константинополя».

7. Раймунд Ажильский. «История франков, которые взяли Иерусалим» (лат. Raimundi de Aguiliers. Historia Francorum qui ceperunt Iherusalem).

8. Пьер Виймар. «Крестовые походы». СПб., 2003.

9. Заборов М. А. №Введение в историографию крестовых походов» (Латинская историография XI—XIII веков).

10. Ибн аль-Каланиси. « История Дамаска, фрагменты. История крестовых походов в документах и материалах». М. 1975.

11. Зоя Ольденбург. «Костёр Монсегюра: История альбигойских крестовых походов». (Le b;cher de Monts;gur, 1959) Пер. с франц. О.И.Егоровой. СПб.: Алетейя, 2001. - Миф, религия, культура.

12. Л.Карсавин. «Очерки средневековой религиозности». (В сб.: История ересей. Москва, «АСТ»/«Люкс», 2004.

13. Лотман Г. «Ротшильды — короли банкиров». / пер. с англ. А. Н. Гордиенко. — Минск: Интердайджест, 1997.

14. Лиддел Гарт Б. ч.1, гл.VIII: «Французская революция и Наполеон Бонапарт» / «Энциклопедия военного искусства. Стратегия непрямых действий» - ред. С.Переслегина. - М, СПб: АСТ, Терра Фантастика, 2003.

15. Богданович Е. В. «До похода в Средиземное море» / «Наварин». - М.: Типография И. И. Родаевича, 1877.

16. Академический перевод Корана И.Ю.Крачковского.

17. «Божественный Юлий. Гай Светоний Транквилл». Изд. Москва 1989 г.

18. Карташёв А. В. «Вселенские соборы». — М.: изд-во Эксмо, 2006. — 672 с. (С. 66)

19. Джордж Энтин «Теория заговоров и конспиративистский менталитет». Новая и новейшая история. 2000. № 1

© Copyright: Алекс Вайт, 2010

Свидетельство о публикации №21008230489

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/

Примечания

1

Бактриан - двугорбый верблюд, одомашненный в Малой Азии три тысячи лет до Р.Х.

2

Зелоты – от греческого ζηλωτής, букв. – ревнитель, приверженец. Социально-политическое и религиозное течение в древней Иудее в середине 1 века н.э. Основной целью зелотов было упразднение эллинистического влияния и свержение римского владычества, для достижения которой годились любые средства, вплоть до террора светских и духовных вождей Иудеи, подчинявшихся Риму.

3

Притча о сеятеле (Мф. 13:3-15, 18-19)

4

mille pasus (лат.) – мера длины, 1000 шагов.

5

Ахура-Мазда, Ормузд, реже - Ормазд (перс. ahuramazdā, новоперс. H’rmazd или Ormazd) - «Господь премудрый» - употребительное в европейской литературе имя высшего божества древних иранцев.

6

Синедрион – Высший законодательный и судебный орган в Древней Иудее.

7

Лонхе – лёгкое, короткое копьё, находившееся на вооружении солдат, проходивших службу в римских гарнизонах. Оружие ближнего боя, в отличие от тяжёлых копий римской пехоты и конницы, так называемых пилумов.

8

Таким способом римляне после боя добивали раненых противников.

9

Мелкие монеты, ходившие в кварталах бедноты Иерусалима во времена Иисуса Христа. На одной стороне монет был изображён ячменный колос, на другой – пальмовое дерево.

10

Ирод Великий - (ок. 73-74 гг. до н. э. — 4 до н. э.; по другим данным - 1 до н. э.), сын Антипатра, римского прокуратора Иудеи, царь Иудеи (40 — 4 гг. до н. э.), основатель династии Иродиадов.

11

Ааро’н - старший (на три года) брат Моисея и его сподвижник при освобождении евреев из египетского рабства.

12

Иису’с На’вин - предводитель еврейского народа периода завоеваний, преемник Моисея.

13

Саул - согласно Библии, первый царь объединённого Израильского царства (около 1029—1005 гг. до н. э.)

14

Давид – второй царь Объединённого царства Израиля и Иудеи (со столицей в Иерусалиме). Образ Давида является образом идеального властителя, из рода которого, согласно еврейскому преданию, выйдет мессия.

15

Храм Зоровавеля (516 до н.э. – 70 н.э.) - Второй Иерусалимский Храм, построенный на месте Храма Соломона. Перестроен Иродом Великим. Разрушен после штурма Иерусалима в ходе Первой Иудейской войны римской армией. Первый храм (Соломона) 950 — 586 до н. э. был разрушен вавилонским царём Навуходоносором.

16

Гай Юлий Цезарь. Родился в 100 г. до н. э. в патрицианской семье из рода Юлиев. Род Юлиев вёл свою родословную от Юла, сына троянского царевича Энея, который, согласно мифологии, был сыном богини Венеры. Когномен Caesar не имел смысла в латинском языке; советский историк Рима А. И. Немировский предположил, что он происходит от Cisre — этрусского наименования города Цере. С материнской стороны Цезарь происходил из семьи Котта рода Аврелиев с примесью плебейской крови.

17

Партия популаров – сторонники Гая Мария, предводителя демократического большинства т.н. популаров в Римском сенате. Острота внутриполитической борьбы между популарами и оптиматами – сторонниками Суллы привела к гражданской войне, в результате которой к власти пришёл Сулла, объявивший себя диктатором Рима. Цезарь был связан родственными узами с партией Мария – женат на Корнелии - сестре Луция Корнелия Цинны, сподвижника Мария и злейшего врага Суллы.

18

Проскрипция (лат. proscriptio от proscribere — «письменно обнародовать, оглашать») — в Древнем Риме — список лиц, объявленных вне закона. За выдачу или убийство, включённого в списки человека, назначалась награда, за укрывательство — казнь. Имущество проскрибированного подвергалось конфискации, потомки лишались почётных прав и состояния.

19

Провинции Малой Азии.

20

Эдил – высший городской чиновник.

21

Таллос (Thallus) - историк II века до н. э., написавший историю Малой Азии от занятия Трои до 112 до н. э..

22

Клитарх (греч. Κλείταρχος) — древнегреческий историк, живший в IV века до н. э., сын Динона из Колофона, автора сочинений по истории Персии и о жизни Александра Великого.

23

Меил – длинная до пола одежда первосвященников античной Иудеи, покрывавшая все тело. Сделанная из прекрасного виссона (льняной тонкой ткани) голубого цвета, изукрашенная фигурами вышивной работы голубой, пурпурной и червленой шерсти... сверху в середине ее был прорез, края которого были обшиты тонкой виссонной лентой.

24

Место, где через каких-то сто лет был построен Колизей.

25

Ланиста – владелец школы гладиаторов.

26

Вилла Пизона – так называемая «вилла папирусов» в окрестностях уничтоженного при извержении Везувия (24 августа 79 года) Геркуланума. Принадлежала отцу жены Цезаря Кальпурнии. Впервые открыта в 1740 году. Раскопки проводились до настоящего времени и были приостановлены в 1998 году. На вилле археологами найдена единственная сохранившаяся библиотека античности. Около 1800 папирусных свитков.

27

Гай Светоний Транквил – римский историк, автор книги «Жизнь двенадцати цезарей»

28

Гадес, Gades, Cadix (древнее название Aphrodisias) - древний приморский торговый город, основанный финикиянами (под названием Gadir, т. е. крепость) в Испании (Hispania Baetica) за Геркулесовыми столбами, на острове Ерифее Пролив, в самом узком месте только в несколько стадий ширины (на нем построен мост, ныне Puente de Suazo) отделяет остров от материка, где был порт, ныне Puerto S. Real. После 1-й Пунической войны карфагеняне заняли город, во 2-ю Пуническую войну он добровольно сдался римлянам и приобрел, таким образом, разные преимущества, а впоследствии, через Цезаря — право римского гражданства. Город был муниципальный (municipium Augustum) и носил название Augusta Iulia urbs Gaditana. Он вел значительную торговлю (соленою рыбою) и был известен распутной жизнью своих жителей. Из Г. римляне получали не только черных рабов и рабынь, но и соблазнительных танцовщиц (Gaditanae), бывших очень в моде во времена императоров. Относительно числа жителей: Гадес во время Страбона уступал одному только Риму. Из числа строений следует упомянуть храм Геркулеса, при котором был оракул, и храм Кроноса. В Храме Геркулеса во времена Цезаря стояла великолепная статуя Александра Македонского, поразившая тридцати трёхлетнего Гая Юлия одухотворённым лицом великого завоевателя Древнего мира.

29

Луций Тиллий Цимбер - (лат. Lucius Tillius Cimber) - заговорщик против Юлия Цезаря. Участие Цимбера в убийстве выразилось в том, что он подал товарищам сигнал к нападению, сдернув с Цезаря тогу.

30

Империя Сасанидов - название третьей иранской династии и второй персидской империи, существовавших с 224 по 651 г. Сами Сасаниды называли свою державу Eranshahr «Государством ариев».Территория империи в разное время включала земли нынешних Ирана, Ирака, Азербайджана, Армении, Афганистана, восточную часть современной Турции и части нынешних Индии, Сирии, Пакистана; частично территория заходила на Кавказ, в Центральную Азию и на Аравийский полуостров. В состав государства Сасанидов в последнее время её существования входили также земли нынешних Египта, Иордании, Израиля и Палестины.

В середине VII века империя Сасанидов была разбита и поглощена Арабским халифатом.

31

* - forum (лат.) – площадь.

32

роды войск римской армии, разделённые по виду вооружений.

33

(от лат. manipula - букв. «горсть», от manus - «рука») - основное тактическое подразделение легиона. Численность манипул не была строго фиксированной. Обычно – 60 человек.

34

Эней – в древнегреческой мифологии – герой Троянской войны (Илиада ХХ 302-308).

35

contunbernia (лат.) – группа.

36

Нафтали - второй сын патриарха Иакова от Билхи, служанки Рахили, и шестой сын в порядке рождения всех сыновей Иакова (Быт. 30:7–8), родоначальник одноименного колена Израилева. Колено имело в силу происхождения самый низкий статус среди израильских племён.

Библия подчеркивает важность территорий Нафтали с географической (Втор. 33:23) и военной (ИбН. 19:35) точек зрения и даже называет всю Галилею «Землей Нафтали» (II Ц. 15:29), что свидетельствует о неожиданной центральной роли рода среди северных племен в долгий период завоевательных войн Израиля, особенно в войне с Ханааном.

Ханаан - древняя страна на восточном побережье Средиземного моря (Финикия). В Библии Ханаан — земля, обетованная Богом Израилю (Быт. 17:8; Исх. 6:4). Ханаан простирался от Сидона на севере до Газы на юге и до южной оконечности Мертвого моря на востоке.

Косвенное упоминание в ветхозаветных источниках и в редком каббалистическом толковании Торы позволяет предполагать, что нафталитами было открыто тайное знание, на основании которого из уст в уста от правителя к правителю колена передавалось учение, основанное на вере человека в существование сверхъестественных сил и в возможность вступать в непосредственное общение с этими силами, а в отдельных случаях управлять ими.

Нафталиты, по-видимому, имели чёткое представление о познаваемости разрозненных связей и отношений между явлениями и событиями реального и параллельного миров, имеющих для человека важное судьбоносное значение.

Они были знакомы со способами интуитивного и сверхчувственного постижения тайн природы и приобщения к таинственным областям параллельных миров. Главный метод, позволяющий проникнуть в такие состояния разума - медитация, проникновение сознания за грань бытия, постижение силой медитативной практики способов выхода из реального мира в мир сверхтонких материй духовного приобщения к высшему божеству, управляющему всеми физическими явлениями

Учение носило конспиративный характер, доступный лишь для посвящённых. Балансируя на грани иррационализма и логики, суеверий, веры и отрицания любой религии, нафталиты могли проникать в глубину, суть вещей и явлений, постичь величайшие, до настоящего времени неизвестные тайны мироздания.

Основные положения, расшифрованные автором перевода (пожелавшего остаться неизвестным) тайных устных источников, поведанных ему толкователями Торы:

«Миром управляет Сила, Высший разум, Свет, которому присущи – венец вдохновенного озарения, мудрость, сила духа, милосердие, крепость веры, красота, торжество, слава, основание для действий, престол устремлений и кара небесная. В непосредственной близости от Разума находится мир сияний, мир созиданий, мир дыхания (видимый материальный мир) и мир спокойствия (мир мёртвых) Через человека мир дыхания (физический мир) соединяется с высшим разумом».

Также есть косвенные разрозненные источники, не приведённые здесь из-за недостатка времени и места, подтверждающие, что Нафталиты владели утраченным ныне искусством обработки металлов, изделия из которых становились священными предметами, одушевлёнными сверхъестественной силой торжества жестокости и твёрдостью милосердного убийства.

37

Епископ Византии, приверженец арианской точки зрения о происхождении Христа. Ариане не принимали основной догмат официальной христианской церкви, согласно которому Бог Сын предвечен, как и Бог Отец. Арианство было причиной раскола ранней христианской церкви.

38

Иуда Фаддей (Иуда Иаковлев или Леввей) — согласно Библии, один из 12 апостолов, брат Иакова Алфеева, сын Алфея или Клеопы. Упомянут в списках апостолов в Евангелиях от Луки (Лк 6,16) и от Иоанна(14,22); а также в Деяниях Апостолов (1,13). В Евангелии от Матвея (10,3) и от Марка (3,18).

39

Вагаршапат - столица Армении в III веке

40

Принятие Арменией христианства тесно связано с этим преданием, описанным во многих раннеармянских исторических хрониках, появившихся после создания в 406 году армянского алфавита. Кстати, первым предложением, переведённым с греческого на армянский язык, было: "Познать мудрость и наставление, понять изречения разума" (Притчи 1,1). Предание о мученической смерти святых дев Рипсимеянок упоминается у Фавстоса Бузанда. В 70-х годах V века он создал "Историю Армении". Это произведение является ценным источником cведений по истории Армянской Церкви описываемого периода.

41

В писаниях монаха Епифания (VIII-IX вв.) есть рассказ об апостоле Андрее. В этом рассказе упоминается о проповеднической деятельности блаженного Андрея в Анатолии и Причерноморье и о «железном жезле с изображением животворящего креста, на который апостол всегда опирался».

42

Полоса ткани, повязанная на манер чалмы.

43

Дивани – стиль письма, используемый арабскими тюрками. Наста лик – каллиграфия Ирана

44

Медина – город в Эфиопии, куда вынужден был бежать Мухаммед, и где он основал общину своих сторонников, преобразованную со временем в могучее Исламское государство. Именно в Медине был составлен и принят документ, сохранившийся в подлиннике - «Конституция Медины», в котором впервые было определено положение Мухаммеда, как пророка, и принципы превращения разноплемённого населения Оазиса в единый народ.

Медина – в настоящее время город в районе Хиджаз на западе Саудовской Аравии, недалеко от границ с Эфиопией. Ранее называлась Ясриб. В настоящее время называется Madnat an-Nab- (المدينة المنورة‎‎ «город пророка»)

Медина – второй священный город Ислама после Мекки. В нём находится мечеть – Купол пророка? или зелёный купол, пристроенный к дому Мухаммеда, в котором он и умер в 633 году.

45

Ханиф – благочестивый человек, исповедующий Единобожие, соблюдающий ритуальную чистоту. Ханифы не примыкают ни к иудеям, ни к христианам. Ханифы – предтечи мусульман.

46

"Вы не войдете в царство Божье, если..."

47

Отрывок из одной из проповеди пророка в Медине.

48

Коран – чтение (араб.)

49

Зайд - Зайд ибн Хариса ибн Шурахбиль ибн Кааб, один из последователей Мухаммеда, в числе первых принявший ислам. Считается приёмным сыном пророка.

50

Эми’р или ами’р (араб. امير‎‎ — ’ami’r — повелитель, вождь) - в некоторых мусульманских странах Востока и Африки титул правителя, князя. До возникновения ислама эмирами назывались полководцы, затем - мусульманские правители, осуществляющие государственную и духовную власть.

51

Раймунд IV (VI) Тулузский (фр. Raymond IV de Toulouse), также был известен как Раймунд Сен-Жильский (фр. Raymond de Saint-Gilles, по названию его родного города Сен-Жиль около Нима (около 1042 — 22 июня 1105) — граф Тулузы  с 1094 года, маркиз Прованса и герцог Нарбонны. Один из главных участников 1-го крестового похода. Сын Понса Тулузского и Альмодис де ла Марш.

52

Го́тфрид IV Бульонский, также Годфруа де Бульон (фр. Godefroi de Bouillon, нидер.. Godfried van Bouillon) (ок. 1060, Булонь — 18 июля 1100, Иерусалим) — граф Бульонский (1076—1096), герцог Нижней Лотарингии (1087—1096), сын Евстахия II, графа Булонского и Иды, дочери Готфрида III Горбатого. Один из предводителей 1-го крестового похода 1096—1099 на Восток, после захвата Иерусалима был провозглашен правителем Иерусалимского королевства (с 1099). Отказавшись короноваться в городе, где Христос был коронован терновым венцом, Готфрид вместо королевского титула принял титул барона и «Защитника Гроба Господня» (лат. Advocatus Sancti Sepulchri).

53

Гроб Господень - это типичная высеченная в природной скале еврейская гробница периода Второго Храма. Тело Христа было положено на каменное погребальное Ложе (200x80 см, высота от пола 60 см) ногами на восток (то есть ко входу), головой на запад, по еврейскому обычаю. Изначально вокруг Ложа существовала погребальная пещера, но она была разрушена вместе с храмом времён Константина Великого в 1009 году по приказу фатимидского халифа Аль-Хакима. Сохранились лишь само Ложе, часть стен пещеры (до 90 см высотой) и часть входа. Позднее на месте разрушенного Храма было сооружено несколько отдельно стоящих сооружений, напоминающих часовни. Роль главной церкви вокруг Гроба Господня была отведена ротонде Воскресения, сохранившейся лучше других. В середине XII века крестоносцы с размахом отстроили храм в величественном романском стиле (по его подобию позднее был построен собор Ново-Иерусалимского монастыря под Москвой).

54

(иврит - לוּחוֹת הַבְּרִית‎)– скрижали.

55

(латынь) Ковчег завета. Нельзя открывать.

56

Несмотря на то, что слово «катары», по сути, было пренебрежительной кличкой, оно надолго закрепилось в качестве основного названия, наряду с «альбигойцами». Кроме этих двух, в адрес катаров в разных местностях употреблялись также названия «манихейцы», «оригенисты», «фифлы», «публикане», «ткачи», «болгары» (фр. bougres), «патарены». Сами же катары себя так никогда не называли. Для самоидентификации они предпочитали использовать выражения «христиане», «АПОСТОЛЫ» или «христополитане» (граждане Христовы), а верующие называли их «ДОБРЫЕ ЛЮДИ» «добрые мужчины» и «добрые женщины», или же «добрые христиане» «истинные христиане» (лат. veri christiani). Катары претендовали на то, что именно они являются единственной и аутентичной христианской Церковью, а римская Церковь — отклонением от учения Христа. С самого начала катарские проповедники критиковали Римскую церковь за её чрезмерно мирской характер. Многочисленные пороки католического клира, стремление папства к богатству и политической власти, отступление религиозной практики от евангельских идеалов «апостольской бедности» являлись для них свидетельством приверженности католицизма «князю мира сего», т. е. дьяволу.

57

caravanserail - на турецком языке - постоялый двор на Востоке.

58

Gargote - фр. - трактир.

59

Tournebraide - фр. - постоялый двор.

60

Король Болдуин - один из правителей Иерусалима после завоевания Палестины при крестоносцах.

61

Храм Соломона

62

Один из символов тамплиеров, символизирующих бедность и смирение. Встречается на печатях ордена

63

Купол скалы (араб. - مسجد قبة الصخرة‎‎), Масджид Куббат аль Сахра- монументальная мечеть рядом с мечетью Аль-Акса(Омара), в настоящее время составляют единый архитектурный комплекс.

64

Аббат Бернард – Бернард Клервосский – бургундский аристократ, принял монашество в 22 года в Ситэ, настоятель цистерцианского монастыря в Клерво, фактически стал основателем ордена цистерцианцев, автор устава тамплиеров, ярый сторонник во время раскола церкви одного из пап - Иннокентия 1. Блестящий оратор, политический и религиозный деятель, имевший огромное влияние на высшее духовенство и светскую власть во Франции. Один из вдохновителей крестовых походов

65

Девять рыцарей – первых храмовников, основавших Орден:

Гуго де Пейн

Годфруа де Сент-Омер

Андре де Монтбар

Гундомер

Годфруа

Ролан

Жоффруа Бизо

Пейен де Мондидье

Аршамбо де Сент-Эйнан

66

В 1131 г. – граф Барселоны Раймон Беренжер III передает тамплиерам пограничное владение Granyena.

1134 г. - посмертная дарственная короля Арагона Альфонсо I, который завещал свое королевство тамплиерам, госпитальерам и рыцарям Гроба Господня.

1136-1137 гг. – тамплиеры утверждаются в пограничных областях к северу от Антиохии (сейчас Турция).

1137 г. - Матильда Булонская, королева Англии, племянница Готфрида Бульонского и Болдуина Эдесского, передает тамплиерам земли в Эссексе (Англия).

1139 г. – папа Иннокентий II выпускает буллу Omne datum optimum, где дает тамплиерам различные религиозные привилегии, в том числе - освобождение от церковной десятины. Теперь орден мог действовать более эффективно, не заботясь о финансовой стороне дела.

1143 г. – правитель Арагона, граф Раймон Беренжер IV, заключает с тамплиерами договор о действиях против мусульман и передает им различные земли и замки.

1144 г. – папа Целестин выпускает буллу Milites Templi, в которой даёт тамплиерам новые различные привилегии, в том числе - право отпускать грехи нуждающимся. Они будут в дальнейшем закреплены в булле Milites Dei, выпущенной папой Евгением год спустя.

1149-1150 гг. - тамплиерам передаётся стратегический замок Газа в Палестине.

1177 г. - участие тамплиеров в битве при Монжазире, победа короля Иерусалима Болдуина 4 над Саладином, правителем Сирии и Дамаска. За решающий натиск тамплиеров, решивших исход битвы в пользу крестоносцев – новые пожертвования землями и золотом в Европе.

1230 г. – тамплиеры получают земли и собственность в Богемии.

67

Всего у Мухаммеда, по разным источникам, было 9 мечей, среди них самый знаменитый - Зу-ль-Факар (не сохранился). В музее Топкапи (Стамбул) есть 2 меча, якобы принадлежавших Мохаммеду, оба с оправами, сделанными искусными ювелирами в 16 веке (в ранней османской империи об исторической достоверности артефактов не заботились).

68

Города на северо-западе Аравийского полуострова.

69

Хабит - длинная рубашка из грубой плотной ткани. То, что сейчас называется рясой.

70

Жильбер Эраль (Gilbert Erail) - Великий магистр с 1193 по 1200 г. - магистр Франции, перед этим - командор Иерусалима 1183 г., магистр Арагона 1184 г., магистр Европы 1190 г. Осторожный, умный политик, администратор и дипломат. Придерживался тактики равновесия между христианами и мусульманами на Востоке.

71

Аскалон - мусульманский город крепость в Палестине.

72

Источник: Марион Мельвиль. «История Ордена Тамплиеров». Евразия. 2003 г.

73

Бертран де Бланшфор (Bertrand de Blanchefort) - великий магистр с 1156 по 1169 г.

74

Знаменитый мусульманский полководец, предводитель арабов в войнах с крестоносцами.

75

халат с широкими, в три пяди, рукавами. В предплечье, как правило, украшался вставками из контрастной ткани с узорами или надписями.

76

головной убор в виде узкого полотнища, которое укладывали витками поверх маленькой шапочки - "такийи".

77

Салах ад-Дин Юсуф ибн-Айюб – мусульманский лидер 12 века, с успехом противостоявший крестоносцам.

78

Эмир Дамаска, Правитель Мосула, халиф Багдада.

79

Баальбек – город в Ливане, знаменитый развалинами древнеримского храма Юпитера, задуманного, как самый большой в Римской империи.

80

Сторонники визиря Шевара ибн Муджира – языческого правителя Каира

81

Зу-ль-факар - раздвоенный (араб.)

82

Животворящий крест Господень – крест, на котором якобы был казнён через распятие Иисус Христос. Есть многочисленные, не выдерживающие критики красивые апокрифические легенды о происхождении дерева, из которого был сделан крест. После распятия Иисуса о нём не упоминает ни одно Евангелие. Обретение креста относят к 326 году. По не подтверждённым свидетельствами слухам, он был найден матерью Константина Великого Еленой во время её путешествия в Иерусалим, предпринятого с целью поиска христианских реликвий. Эта история описана многими авторами того времени: Амвросием Медиоланским (ок. 340—397 гг.), Руфином (345—410 гг.), Сократом Схоластиком (ок. 380—440 гг.), Феодоритом Кирским (386—457 гг.) и др., однако современниками Елены и Константина о нём не упоминается вообще. Но уже при его сыне императоре Констанции (правил 337—361 гг.) в церковных кругах твёрдо были уверены в том, что обретение произошло при Константине(?). История с научной точки зрения спорная и неправдоподобная.

Подробнее о Животворящем кресте:

- «О святом кресте» Яков Ворагинский. Из «Золотой легенды»

- «Крест Христа» Новый энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, т. 23

- «История Креста, на котором был распят Христос» Крылов Н. М., 1855 год.

83

Карл I Великий – 747(?) -814 гг.- основатель династии Каролингов, король Франков с 768, герцог Баварии с 788 г. Римский император с 800 г.

84

Филипп дю Плесси (Philippe de Plessis) - из древнего Анжуйского рода. Принимал участие в третьем крестовом походе в качестве простого рыцаря. Был избран Великим Магистром весной 1201 года через несколько месяцев после смерти Жильбера Эраля.

85

– Цезарь Император.

86

שְׁלֹמֹה- Соломон (древнеиудейский яз.)

87

Ἀλέξανδρος - Александрос – (греч.)

88

Константин Флавий (лат.)

89

Священная Римская империя германской нации (лат. Sacrum Imperium Romanum Nationis Teutonicae, нем. Heiliges Rцmisches Reich Deutscher Nation) — государственное образование, существовавшее с 962 г. по 1806 г. и объединявшее территории Центральной Европы. В период наивысшего расцвета в состав империи входили Германия, являвшаяся её ядром, северная и средняя Италия, Бургундское королевство, Нидерланды, княжества Чехия, Моравия, герцогства Силезия, Эльзас, Фландрия, Каринтия, Богемия, Силезия, Эльзас и Лотарингия, графство Тироль и Верона.

90

Фридрих II Штауфен (Friedrich von Staufen) - Из династии Гогенштауфенов, сын Генриха VI и Констанции Сицилийской, Император Священной Римской Империи, внук Фридриха I Барбароссы и норманского короля Рожера II Сицилийского. Руководитель 6-го крестового похода 1228—1229. Король Сицилии.

91

Ещё в 1200 году эту реликвию – ткань, якобы которой было накрыто тело снятого с креста Иисуса - видел под сводами главной святыни Константинополя в храме Святой Софии архиепископ Антоний Новгородский. В 1201 году во время бунта императорской гвардии её якобы спас от огня во время пожара некий Николай Мазарит – служитель храма. После разграбления Константинополя в 1204 году крестоносцами она якобы была утрачена и появилась во Франции в 1353 году в руках у некоего Жоффруа де Шарни.

Был ли он потомком казнённого прецептора Нормандии и та ли это плащаница, известная ещё, как Туринская – отдельный вопрос для научных исследований.

Позднее, в 1452 г., её выкупил Людовик I Савойский и хранил в городе Шамбери, где она пострадала в пожаре 1532 года. После переноса столицы в Турин в 1578 году плащаница хранится в специальном ковчеге в соборе Иоанна Крестителя в Турине.

92

Князь мира сего – по вероучению катар – Сатана

93

Бертран Отье - катарский апостол. Его внук Пейре Отье, возобновив с 1299 года катарские проповеди, создал группу «добрых людей», непреклонных в своей решимости возобновить евангелизм катаров на их прежних территориях.

94

Иннокентий III (лат. Innocentius PP. III, в миру — Лотарио Конти, граф Сеньи, граф Лаваньи (итал. Lotario dei Conti di Segni) — папа римский с 8 января 1198 по 16 июля 1216. Организатор крестовых походов против катар.

95

Окситания - так называли катары Юг Франции, где было сильно учение катаров.

96

Христополитане – самоназвание катаров

97

Руководители первого и второго крестовых походов против катарской ереси.

98

veri christian (лат.) - истинные христиане - ещё одно самоназвание катаров

99

Храм Гарни - древнеармянский языческий храм I в. н. э., посвящённый языческому богу Солнца Митре. Сохранился до нашего времени. Храм представляет собой изящный периптер эллинистическо-римского типа.

100

Барбакан - фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость. Чаще всего барбакан представлял собой башню, вынесенную за периметр стен крепости или замка и охраняющую подступы к мосту или воротам. Барбакан соединялся с крепостью окаймлённым стенами проходом (либо мостом, если барбакан вынесен за линию рва).

101

Сенешаль Каркассона – командир армии крестоносцев, взявших Монсегюр в 1243 году.

102

Снибальдо Фиеччи – с 1226 года – Вице-канцлер Святой Римской церкви, будущий Папа Римский (с 25 июня 1243 года) под именем Иннокентий 4.

103

Клир - так именовали себя приобщённые к таинствам веры катары, так называемые Посвящённые, в отличие от остальных жителей Окситании, исповедовавших католицизм.

104

Дело в том, что в марте 1243 году Святой престол был пуст после кончины Целестина V. И только 25 июня 1243 года папой был избран Иннокентий IV, благословивший крестоносцев на окончательный разгром катарской ереси Лангедока.

105

Сохранившиеся во Франции остатки замка Монсегюр - это более поздняя постройка на развалинах предыдущего фортификационного сооружения.

Современная крепость, называемая «Монсегюр III», представляет архитектурно-исторический памятник, типичный для постсредневековой королевской французской оборонительной архитектуры 1600-ых годов

106

grapheum (лат.) - кабинет.

107

mensa scriptoria (лат.) – письменный стол.

108

еmissarius (лат.) – шпионы..

109

Альберт Великий - 1193?, Лауинген, Швабия — 15 ноября 1280, Кёльн) - Св. Альберт, Альберт Кельнский, Альберт фон Больштедт — философ, теолог, ученый. Видный представитель средневековой схоластики. Энциклопедические знания Альберта позволили ему оставить богатое наследие в таких областях науки, как логика, ботаника, география, астрономия, минералогия, зоология, психология и френология. Он много занимался химией и алхимией, кроме всего прочего, впервые выделил в чистом виде мышьяк.

110

Указ.

111

antiquitatis (лат.) – ревнители.

112

строки из сочинений Гераклита Эфесского

113

denarius sequestrum (лат.) – долги по закладным.

114

индиго - краситель тёмно-синего цвета. Известен с глубокой древности, добывался из индигоносных растений.

115

Валлонский дуб. Разновидность дуба, произрастающего в Сирии и Палестине

116

Балестра –(«arcus» — дуга и «ballisto» - бросать (лат.)) - прообраз появившегося чуть позднее арбалета, превосходящего лук по точности, дальности стрельбы и пробивной силе.

117

Филипп IV (Philippe IV le Bel) остается для историков в некотором роде загадочной фигурой. С одной стороны, вся проводимая им политика заставляет думать, что он был человеком железной воли и редкой энергии, привыкшим с непоколебимым упорством идти к поставленной цели. Между тем свидетельства людей, лично знавших короля, находятся в странном противоречии с этим мнением. Летописец Вильгельм Шотландец, писал о Филиппе, что король имел красивую и благородную наружность, изящные манеры и держал себя очень внушительно. При всем этом он отличался необыкновенной кротостью и скромностью, с отвращением избегал непристойных разговоров, аккуратно присутствовал на богослужении, с точностью исполнял посты и носил власяницу. Он был добр, снисходителен и охотно возлагал полное доверие на таких людей, которые этого не заслуживали. Они-то, по словам Вильгельма, и были виновниками всех тех бед и злоупотреблений, которыми было отмечено его царствование, введения притеснительных налогов, чрезвычайных поборов и систематической порчи монеты. Другой летописец, Джованни Вилани, писал, что Филипп был очень красив, одарен серьезным умом, но много занимался охотой и любил возлагать на других заботы о делах управления. Жоффруа также сообщает, что король легко подчинялся дурным советам. Таким образом, приходится признать, что большую роль в политике Филиппа играли его приближенные: канцлер Пьер Флотт, хранитель печать Гильом Ногаре и коадъютор королевства Ангерран Мариньи. Все это были люди незнатные, вознесенные на вершины власти самим королем.

Филипп IV Красивый родился в Фонтенбло в 1268 году, от Филиппа III и Изабеллы Арагонской. Филипп вступил на престол семнадцати лет от роду и прежде всего занялся разрешением сицилийского и арагонского вопросов, доставшихся ему по наследству от отца.

Коронация Филиппа III - отца Филиппа IV КрасивогоОн сразу прекратил военные действия и не сделал ничего для поддержания претензий своего брата Карла Валуа, мечтавшего стать арагонским (или, на худой случай, сицилийским) королем. Переговоры, правда, тянулись еще десять лет и завершились тем, что Сицилия осталась за арагонской династией. В отношениях с английским королем Эдуардом I политика Филиппа была более энергичной. Между подданными двух государств часто случались столкновения. Воспользовавшись одним из них, Филипп в 1295 г. призвал английского короля, как своего вассала, на суд парижского парламента. Эдуард отказался подчиниться, и ему была объявлена война. Оба противника искали себе союзников. Сторонниками Эдуарда стали император Адольф, графы Голландский, Гельдернский, Брабантский и Савойский, а также король Кастильский. Союзниками Филиппа были граф Бургундский, герцог Лотарингский, граф Люксембургский и шотландцы. Впрочем, из них только шотландцы и граф Фландрский Гюи Дампьер оказали реальное влияние на события. Сам Эдуард, занятый тяжелой войной в Шотландии, заключил в 1297 г. с Филиппом перемирие, а в 1303 г. - мир, по которому Гиень была оставлена за английским королем. Вся тяжесть войны легла на плечи фламандцев. В 1297 г. французская армия вторглась во Фландрию. Сам Филипп осадил Лилль, а граф Роберт Артуа одержал победу при Фурне (во многом благодаря измене дворянства, среди которого было много приверженцев французской партии). После этого Лилль сдался. В 1299 г. Карл Валуа захватил Дуэ, прошел через Брюгге и в мае 1300 г. вступил в Гент.

Битва при КуртреОн нигде не встречал сопротивления. Граф Гюи сдался в плен вместе с двумя своими сыновьями и 51 рыцарем. Король лишил его владений как .мятежника и присоединил Фландрию к своему королевству. В 1301 г. Филипп объехал свои новые владения и всюду был встречен изъявлениями покорности. Но он сейчас же постарался извлечь из своего нового приобретения максимум выгоды и обложил страну большими налогами. Это вызвало недовольство, а суровое управление Жака Шатильонского еще более усилило ненависть к французам. Когда в 1301 г. в Брюгге начались беспорядки, Жак присудил виновных к огромным штрафам, велел сломать городскую стену и выстроить в городе цитадель. Тогда в мае 1302 г. вспыхнуло второе, гораздо более мощное восстание. В течение одного дня народ перебил в городе 1200 французских рыцарей и 2000 солдат. После этого вся Фландрия взялась за оружие. В июне подошла французская армия во главе с Робертом Артуа. Но в упорном сражении у Куртре она была наголову разгромлена. Вместе со своим военачальником пало до 6000 французских рыцарей. Тысячи шпор, снятых с убитых, были сложены в мастрихтской церкви как трофеи победы. Филипп не мог оставить не отомщенным такой позор. В 1304 г. во главе 60-тысячной армии король подступил к границам Фландрии. В августе в упорном сражении при Монс-ан-Нюлле фламандцы потерпели поражение, но в полном порядке отступили в Лилль. После нескольких приступов Филипп заключил мир с сыном Гюи Дампьера Робертом Бетюнским, который находился у него в плену. Филипп согласился вернуть ему страну, при этом фламандцы сохранили все свои права и привилегии.

Битва при Монс-ан-НюллеОднако за освобождение своего графа и других пленных города должны были выплатить большую контрибуцию. В залог уплаты выкупа король взял себе земли на правом берегу Лиса с городами Лилль, Дуэ, Бетюн и Орши. Он должен был вернуть их после получения денег, но вероломно нарушил договор и навсегда оставил их за Францией.

Эти события разворачивались на фоне обострявшихся с каждым годом противоречий с папой. Поначалу, казалось, ничто не предвещало этого конфликта. Никто из европейских королей не был так любим папой Бонифацием VIII, как Филипп Красивый. Еще в 1290 г., когда папа был только кардиналом Бенедетто Гаэтани и в качестве папского легата приезжал во Францию, он восхищался благочестием молодого короля. Взойдя на престол в 1294 г., Бонифаций усердно поддерживал политику французского короля в Испании и Италии. Первые признаки взаимного недоверие обнаружились в 1296 г. В августе папа обнародовал буллу, в которой запрещал мирянам требовать и получать субсидии от духовенства. По странной случайности, а может быть, и в ответ на буллу, Филипп в то же время запретил вывозить из Франции золото и серебро: этим он уничтожал один из главных источников папских доходов, потому что французская церковь уже не могла отсылать никаких денег в Рим. Уже тогда могла возникнуть ссора, но положение Бонифация на папском престоле было еще непрочным, кардиналы умоляли его прекратить скандалы, вызванные буллой, и он уступил им.

Бонифаций VIII - папа РимскийВ 1297 г. была обнародована булла, фактически отменявшая предшествующую. Как видно, папа ожидал, что король тоже сделает уступки. Филипп разрешил вывозить в Рим доходы папы, которые тот получал от французского духовенства, но продолжал притеснять церковь, и вскоре произошли новые столкновения с папой. Архиепископ Нарбоннский жаловался Бонифацию, что королевские сановники отняли у него ленную власть над некоторыми вассалами его кафедры и вообще причиняют ему разные обиды. Папа послал по этому делу легатом в Париж епископа Памьерс-кого Бернара Сессе. Одновременно ему было поручено требовать освобождения из плена графа Фландрского и исполнения данного прежде обещания об участии в крестовом походе. Бернар, известный своей заносчивостью и вспыльчивостью, был совершенно не тот человек, которому можно было бы доверить такое деликатное поручение. Не добившись уступок, он стал грозить Филиппу интердиктом и вообще говорил так резко, что вывел обычно хладнокровного Филиппа из себя. Король отправил в Памье и в графство Тулузское двух членов своего совета собрать улики для обвинения Бернара в непокорности. В ходе следствия выяснилось, что епископ во время своих проповедей часто употреблял неподобающие выражения и настраивал свою паству против королевской власти. Филипп велел арестовать легата и заключить под стражу в Санли. Он потребовал также от папы, чтобы тот низложил Бернара и позволил предать его светскому суду. Папа отвечал королю гневным письмом, требовал немедленного освобождения своего легата, грозил Филиппу отлучением и повелевал ему явиться на свой суд для того, чтобы оправдаться от обвинений в тирании, дурном управлении Филипп велел торжественно сжечь эту буллу на паперти собора Парижской Богоматери.

Климент V - папа РимскийВ апреле 1302 г. он созвал в Париже первые в истории Генеральные штаты. На них присутствовали представители духовенства, бароны и прокуроры главных северных и южных городов. Чтобы возбудить негодование депутатов, им зачитали подложную папскую буллу, в которой претензии папы были усилены и заострены. После этого канцлер Флотт обратился к ним с вопросом: может ли король рассчитывать на поддержку сословий, если примет меры для ограждения чести и независимости государства, а также избавления французской церкви от нарушения ее прав? Вельможи и депутаты городов отвечали, что готовы поддержать короля. Духовенство после недолгого колебания также присоединилось к мнению двух других сословий. После этого в течение года противники медлили с решительными мерами, но враждебность между ними все нарастала. Наконец, в апреле 1303 г. Бонифаций отлучил короля от церкви и освободил семь церковных провинций в бассейне Роны от вассальной зависимости и от присяги на верность королю. Мера эта, впрочем, не имела никакого действия. Филипп объявил Бонифация лжепапой (действительно, существовали некоторые сомнения в законности его избрания), еретиком и даже чернокнижником. Он потребовал созвать вселенский собор для выслушивания этих обвинений, но при этом говорил, что папа должен быть на этом соборе в качестве пленника и обвиняемого. От слов он перешел к делу. Летом верный ему Ногаре с большой суммой денег отправился в Италию. Вскоре он вступил в сношения с врагами Бонифация и составил против него обширный заговор. Папа в это время находился в Ананьи, где 8 сентября хотел предать Филиппа публичному проклятию.

Сожжение тамплиеровНакануне этого дня заговорщики ворвались в папский дворец, окружили Бонифация, осыпали его всякими оскорблениями и потребовали его отречения. Ногаре грозил, что закует его в цепи и как преступника отведет на собор в Лионе для вынесения над ним приговора. Папа выдержал эти нападки с достоинством. Три дня он находился в руках своих врагов. Наконец, жители Ананьи освободили его. Но от перенесенных унижений Бонифаций впал в такое расстройство, что сошел с ума и 11 октября умер. Его унижение и смерть имели тяжелые последствия для папства. Новый папа Бенедикт XI отлучил от церкви Ногаре, но прекратил преследование самого Филиппа. Летом 1304 г. он умер. На его место был избран архиепископ бордоский Бертран дю Гота, принявший имя Климента V. Он не поехал в Италию, а был рукоположен в Лионе. В 1309 г. он поселился в Авиньоне и превратил этот город в папскую резиденцию. До самой смерти он оставался послушным исполнителем воли французского короля. Кроме многих других уступок Филиппу, Климент согласился в 1307 г. с обвинениями против ордена тамплиеров. В октябре 140 французских рыцарей этого ордена были арестованы, и над ними начался судебный процесс по обвинению их в ереси. В 1312 г. папа объявил орден уничтоженным. Филипп, который был должен тамплиерам огромные суммы, завладел всем их богатством. В марте 1313 г. был сожжен гроссмейстер ордена Жак Моле. Перед смертью он проклял весь род Капетингов и предрек его близкое вырождение.

В 1314 году Филипп задумал новый поход на Фландрию, где активизировались антифранцузские силы. 1 августа он созвал Генеральные Штаты, которые дали согласие на введение чрезвычайного налога на войну первый в истории акт налогообложения с санкции народного представительства. Вскоре после совершения казни Филипп стал страдать изнурительной болезнью, которую никак не могли распознать врачи.

Гроссмейстер ордена тамплиеров Жак де МолеИ поход не состоялся, ибо 29 ноября 1314 г. на 46-м году жизни в Фонтебло король умер, видимо, от инсульта, хотя молва приписывала его смерть проклятию Жака де Моле либо отравлению тамплиерами.

Современники не любили Филиппа Красивого, близкие к нему люди боялись рассудочной жестокости этого необыкновенно красивого и удивительно бесстрастного человека. Насилие над папой вызвало возмущение во всем христианском мире. Крупные феодалы были недовольны ущемлением их прав и усилением центральной администрации, состоявшей из людей безродных. Податное сословие возмущалось увеличением налогов, так называемой «порчей» монеты, т. е. уменьшением ее золотого содержания при принудительном сохранении ее номинала, что приводило к инфляции. Наследники Филиппа были вынуждены смягчить проводившуюся им политику централизации.

Правление Филиппа IV Красивого, взошедшего на французский престол в возрасте семнадцати лет, после смерти своего отца Филиппа III, 5-го октября 1285 года, рассматривается историками не только как один из наиболее важных периодов в истории Франции, но и как один из наиболее противоречивых.

Примирение Филиппа IV Красивого с английским королем Эдуардом IВажным это царствование представляется потому, что Французское королевство достигает вершины своего могущества: самое большое по численности населения государство в христианском западном мире (13-15 млн. или треть всего католического мира), настоящее экономическое процветание (достаточно привести в качестве примера увеличение площадей пахотных земель или расцвет ярмарки в Шампани). Кроме того, власть монарха настолько усиливается, что в Филиппе видят первого в Европе правителя нового типа: государство как никогда могущественно и централизовано, окружение короля - легисты - воспитанные и образованные люди, настоящие специалисты в области правоведения.

Однако эта радужная картина не сообразовывается с другими фактами. Так, кажущийся экономический расцвет лишь маскирует вялотекущий кризис, о чем свидетельствует многочисленные потрясения на финансовом рынке (при Филиппе монетарная политика была крайне, как сейчас говорят, волюнтаристской). А в конце его царствования, ярмарки в Шампани вообще не выдержали конкуренции с морской торговлей итальянцев, а вдобавок, буквально на следующий день после смерти короля разражается опустошительный голод 1315-1317. Более того, если присмотреться, то можно увидеть, что король плохо знал свое королевство: он даже не представлял, как далеко простираются его границы, он не смог установить прямые налоги, а эффективное и четкое управление государством так и осталось недостижимым. Вряд ли королю добавила популярности цепь сомнительных, полуполитических, полусветских скандалов, в частности, процесс епископа города Труа, Гишаром, которого обвинили в убийстве королевы посредством колдовства или процесс епископа Памьерского, Бернара Сессе, процесс, который осложнил и без того непростые отношения между королем и папой. А процесс тамплиеров? А заключение в крепость невесток короля и казнь их любовников? В общем, личность короля Филиппа Красивого остается загадочной. Кем он был? Стержнем французской политики или простым инструментом в руках своих советников? Авторы хроник - современники короля - склоняются, в основном, ко второму варианту - они, в частности, упрекают короля в неумелой монетарной и налоговой политике, объясняя это тем, что королю давали никчемные советы бездарные советники. Но, несмотря на такую неопределенность в оценках, в короле видят все же "неклассического" монарха средневековья. Хотя хроникеры и настаивают на том, что Франция относилась к нему с почтением, которому, правда, он, якобы, обязан авторитету его деда, Филиппа Августа, предпринявшего экономические и политические реформы, направленные на усиление центральной власти.

Филипп IV Красивый - король Франции с 1285 г. до 1314 г.Лейтмотивом историков, современных Филиппу Красивому, является сожаление об эпохе "Его Величества Людовика Святого", которое рассматривается почти, что как золотой век, тогда как Филипп IV характеризуется не иначе как "антипод Людовика Святого". Но, несмотря на все это, историки сходятся в одном: с этим королем началась новая эпоха. Однако, вряд ли стоит преувеличивать "современность" Филиппа Красивого и Франции его времени.

И все-таки правление Филиппа IV Красивого составило поворотную эпоху в истории средневековой Франции: он расширил королевство присоединением новых земель (незадолго до смерти он присоединил к Франции Лион с его округой), принудил церковь и феодальных владетелей повиноваться повелениям короля и подавил в своем государстве всякую независимую от себя власть. Королевская администрация при нем охватила все стороны жизни общества: города, феодальная знать, духовенство - все попали под ее контроль. Его правление казалось современникам временем жестоких притеснений и деспотизма. Но за всем этим видна была уже новая эпоха. При помощи многочисленной корпорации юристов король пользовался каждым удобным случаем для учреждения повсюду королевских судов и введения римского права. К концу его жизни вся судебная власть в стране перешла исключительно к короне, а государственная жизнь получила совершенно другой характер, чем при его предшественниках.

118

Шато Пелерин – одна из последних крепостей тамплиеров в Палестине, взятая арабами в 1292 году.

119

Чатуранга – игра, родственная шахматам.

120

В 1230 году по Парижу пошла гулять молва, что епископ Гийом сошел с ума. Для украшения собора Нотр-Дам де Пари он заказал скульпторам серию странных барельефов по своим эскизам. Никто не понимал, что на них изображено: какие-то символы, животные, непонятные приспособления. Говорили, что епископ продал душу дьяволу и хочет осквернить церковь, поместив прямо при входе и на крыше собора всякую нечисть. Странные барельефы Нотр-Дам представляли собой ключ к тайной науке. Епископ прекрасно знал, что делает, но объяснять это никому не собирался. Гийом Парижский был алхимиком. По замыслу епископа, Нотр-Дам должен был стать каменным трактатом по алхимии, справочником тайной науки. Тот, кто разгадает значение символики барельефов, сумеет получить философский камень, или Великий магистерий, способный превращать обычные металлы в золото, исцелять болезни и останавливать время. По легенде, самому Гийому Парижскому удалось на закате жизни получить философский камень. По слухам, он спрятал его в одной из колонн собора Парижской Богоматери.

121

Великие Магистры ордена тамплиеров, погибшие в разное время во Имя Гроба Господня:

- Bernard de Tremelay - великий магистр с 1151 по 1153, родился в Бургундии, погиб в 1153 при штурме Аскалона.

- Eudes de Saint-Amand - великий магистр с 1171 по 1179, родился в Лиможе, перед вступлением в орден был маршалом Франции, в 1179 попал в мусульманский плен, отказался, чтобы его выкупали из плена, и вскоре умер.

- Andre de Montbard - великий магистр с 1154 до 1156, до этого сенешаль ордена, родился в Бургундии, дядя Бернара Клервосского, был избран магистром уже стариком, через два года после избрания уходит в монастырь Клерво, где и умирает через пару месяцев.

- Gerard de Ridefort - великий магистр с 1184 по 1189, перед этим сенешаль ордена, родился в Фландрии, считается виновником поражения при Хаттине, был в плену, погиб в бою в 1189 году.

- Gilbert Erail (Herail, Horal) - великий магистр с 1193 по 1200 (1201?); одновременно магистр Франции, перед этим он командор Иерусалима (1183), магистр Арагона (1184), и визитатор (магистр Европы) (1190), пропал без вести в Палестине.

- Guillaume de Chartres - великий магистр с 1209 по 1219, родом из Шартра, вступил в орден в 1189, умер 1209 при осаде Дамиетты, вероятно, от чумы.

- Armand de Perigord - великий магистр с 1232 по 1244, перед этим магистр Апулии, родом из Аквитании, погиб в 1244 году в сражении с монголами.

- Guillaume de Sonnac (Sonnay) - великий магистр с 1247 по 1250, перед этим магистр Аквитании и Пуату, родом из Лангедока, погиб в 1250 году в сражении при Мансуре.

- Guillaume de Beaujeu - великий магистр с 1273 по 1291, перед этим магистр Апулии, убит при защите Аккры в 1291 году.

122

Филипп II Август – король Франции 1180 – 1223 гг.

123

Федериго – Король Сицилии и Император Священной римской империи, Фридрих II из династии Штауфенов

124

Имеется в виду алтарный пасхальный канделябр королевского дворца, на котором отлиты различные изображения людей, животных, растений, цветов. Канделябр Капеллы Палатино в Палермо сделан по типу знаменитого канделябра из Базилики Сан Паоло Фуори ле Мура в Риме.

125

Речь идёт о знаменитых дворцовых гидравлических часах с циферблатом, выполненных с латинской, греческой, арабской символикой.

126

uggero II di Sicilia (итал.) – основатель и первый король Сицилии из норманнской династии Отвилей - Роджер II. При нём Сицилийское королевство достигло значительного влияния и могущества, занимая в 1154 г. треть Италии вплоть до Капуи.

127

bianco casacca (итал.) белый мундир.

128

Первая книга, положившая начало учению Каббала.

129

Кафедральный норманнский собор Палермо представлял собой трёхнефную базилику Гуальтеро в виде латинского креста, завершающуюся тремя апсидами. В 1250 году четыре угла собора были увенчаны изящными башнями, а в 1260 году к юго-восточной части собора была пристроена ризница. О внешнем виде базилики можно судить по восточной части современного собора, сохранившей свой первоначальный арабо-норманнский вид – узкие стрельчатые окна, многочисленные переплетающиеся ложные арки, утончённые инкрустации, растительные орнаменты. В этом соборе были погребены императоры и сицилийские короли из дома Гогенштауфенов Генрих VI и (по официальным источникам) Фридрих II, а также их супруги – Констанция Норманнская и Констанция Арагонская. В новую базилику из старого собора было перенесено тело Рожера II.

130

Капюшон монаха

131

proprietario terriero (итал.) – помещики, владельцы земли.

132

Forca Siclia! (итал.) – Вперёд, Сицилия!

133

occultum (лат.) – тайна.

134

il foglietto illustrativo (итал.) - листовки.

135

scatoli, casseti (итал.) - коробки, ящики.

136

mein teuerer (нем.) – мой дорогой.

137

фриз – в архитектурном ордере – средняя часть антаблимента (сооружения), лежащего на колоннах. Архитрав – широкая гладкая балка в дорическом или тосканском ордерах. В ионическом и коринфском ордерах – нижняя балка из трёх горизонтальных.

138

Август II, Польский. Курфюрст Саксонии, король Польши с 1709 по 1733 года. За свою легендарную физическую силу этот представитель династии Веттинов был назван Август Сильный. Когда Пётр I вынудил Августа к исполнению союзнических обязательств в войне со шведами, польская армия под командованием последнего была разгромлена шведским королём Карлом, а сам Август вынужден был отречься от престола в пользу Станислава Лещинского.

139

Евгений Савойский - полководец Священной Римской империи, французский генералиссимус.

140

В 1354 году, по мнению одного известного британского историка, свита короля Богемии Карла IV в одном цистерцианском монастыре случайно(?) обнаружила наконечник, якобы пронзивший тело Иисус,а и что именно Карл IV первым публично назвал наконечник «Копьём Господа». Именно он приказал покрыть золотом потускневшие серебряные накладки и заменить прежнюю надпись на серебре, сделанную по воле Генриха IV из Франконской династии германских императоров (?), на другую: «Копье и Гвоздь Христовы». В настоящее время этот наконечник хранится в Вене во дворце Хофбург. Кстати, экспертиза, проведенная британцем Робертом Фезером в январе 2003 года, включавшая рентгеноспектральный и флуоресцентный анализ, показала, что наконечник копья изготовлен в VII веке. Таким образом, доктор Фезер подтвердил, что копьё никак не могло быть создано во времена Иисуса Христа. Интересным в его заключении выглядело замечание, что при изготовлении наконечника поработал искусный кузнец - а это значит, что он был выкован, а не выплавлен. Другими словами, относить лезвие к первому веку, когда ещё не знали технологии ковки, было бы ошибкой. Да и размер наконечника несколько крупнее тех, которые использовались римскими легионерами.

141

Луидор - (франц. Louis d'or — «золотой Луи», Louis — Людовик) - старинная французская золотая монета, чеканка которой по образцу испанского пистоля началась в 1640 г. при Людовике XIII (отсюда название монеты) и продолжалась до Великой французской революции (1789—1794). Вес – около 7,2 г. 916 пробы.

142

Синцериус Ренатус – псевдоним Зигмунда Рихтера – первого теоретика и адепта тайного ордена Братства Розы и Креста, т. н. розенкрейцеров.

143

Пьер (Пётр) Абеляр, или Абелар (фр. Pierre Abailard/Ab’lard, лат. Petrus Abaelardus; 1079 - 21 апреля 1142) - знаменитый схоласт и богослов средневековой Франции, неоднократно осуждённый католической церковью за еретические воззрения.

144

Мартин Лютер (нем. Martin Luther, 10 ноября 1483, Айслебен, Саксония — 18 февраля 1546) - христианский богослов, инициатор Реформации, переводчик Библии на немецкий язык.

145

Николай Коперник (Nicolaus Copernicus) – (19 февраля 1473, Торунь - 24 мая 1543, Фромборк) - польский астроном, математик, экономист, каноник. Наиболее известен как автор средневековой гелиоцентрической системы мира.

146

veritas (лат.) – правда.

147

praeceptum (лат.) – правило.

148

куфра – в суфизме – финал духовного прозрения.

149

гайба – в суфизме - сокровенное, недоступное человеческому разуму, привилегия Бога открываемая пророкам.

150

Крипта - (от греч. krypte - крытый подземный ход, тайник) - в средневековой западноевропейской архитектуре одно или несколько подземных сводчатых помещений, расположенных под алтарной и хоральной частями храма и служащее для погребения.

151

Дормиторий – помещение, где находятся кельи монахов в католическом монастыре.

152

tabellis – (лат.) – записи

153

ferratus metallicus – (лат.) железная руда.

154

sandyx – (лат.) – сурик

155

phiola – (лат.) – сосуд.

156

soliditas – (лат.) – твёрдое

157

liquiditas – (лат.) – жидкое.

158

cooperculum (лат.) – папка.

159

Савойская династия появилась после падения монархии Каролингов, когда Савойя вошла в состав Бургундии, а затем, в 1032 г., вместе с Бургундией - в состав Священной Римской империи.

160

Туринская плащаница – особо почитаемая реликвия христиан.

161

Флорин – золотая монета (1252-1523 гг.) Вес – 3,53 грамма 995 пробы

162

Папа римский Николай V(1447-1455). В миру - Томмазо Парентучелли.

163

Будущие символы масонов.

164

untale giavelotto (итал.) – наконечник копья.

165

la firma (итал.) – подпись.

166

Союз Девяти – легендарная организация, созданная с целью воспрепятствовать овладению человечеством технологий, способных уничтожить землю. Создание относят ко времени написания Махабхараты (величайшей книги-эпоса индусов). Там неизвестными авторами описывается оружие, сходное по поражающему эффекту с современным ядерным. По преданию девять мудрецов хранили девять священных книг, в каждой из которой содержатся некие тайные сведения.

167

Период 1305-1377 гг. В 1305 году французский король Филипп Красивый посадил на папский престол Климента V с резиденцией в Авиньоне, полностью на семьдесят лет политически привязав папство к французскому двору.

168

(итал.) Простите сеньор. Это она нечаянно.

169

Область Италии, густонаселённая когда-то до вытеснения римлянами этрусков.

170

Клитий – этрусский мастер – 6 век до н. э.

171

Жандармерия (фр. geandarme, изначально фр. gens d'armes) - буквально «люди оружия» или «вооружённая свита». В Средние века жандармами назывались дворяне, служившие в лейб-гвардии французских королей. В 1445 французский король Карл VII, приступая к организации постоянного войска, сформировал пятнадцать ордонансовых рот (compagnies d’ordonnance), причём в состав каждой роты вошло, между прочим, по 100 тяжеловооружённых конных дворян, под именем жандармов. В поход каждый жандарм выступал в сопровождении одного пажа (valet), одного кутильера и трёх стрелков, и в этом составе представлял «полное копье» (lance fournie, 'lance compl;te). Примеру Франции последовали и другие государства: мало-помалу слово «жандарм» заменило прежнее название «рыцарь».

172

Есть документы, свидетельствующие, что Леонардо да Винчи в период 1510-1519 гг. был Великим Магистром Приората Сиона, так же, как Сандро Боттичелли (*3) - великий художник эпохи Возрождения, предшественник Леонардо на этом посту (1483-1510 гг.)

173

См. предыдущий комментарий

174

*Здесь – из сочинений Марка Аврелия (VIII, 26), (VII, 9), взятых им из более ранних неизвестных источников.

175

Генрих IV, (1050 - 1106 гг.) - германский король и император Священной Римской империи германской нации с 1084 г. из франконской династии.

176

Тайный орден баварских иллюминатов, созданный иезуитом Адамом Вейсгауптом в 1770 году в Ингольштадте.

177

В 1789 году министром финансов юной американской республики стал Александр Гамильтон, а в 1790 году был образован национальный банк Соединённых штатов - первый частный центральный банк в Америке. Интересы в нём банка «Н. М. Ротшильд и сыновья» были представлены банками «Дж. П. Морган и К», «Кхун Лоеб и К».

178

Шарль Нодье – Магистр Приората Сиона (в период 1801-1844 гг.), писатель и публицист. Его отец был председателем революционного трибунала в Безансоне при диктатуре Робеспьера и Марата, в эпоху Великой французской революции.

179

Грибоваль – генерал, реформатор артиллерийского дела при Наполеоне.

180

Одна из резиденций французских королей.

181

Конвент – высший орган управления Приората Сиона.

182

Улицы в Париже.

183

Это не просто красивая фраза. Почти все лучшие маршалы Наполеона: Ж. Ланн, М. Ней, И. Мюрат, Ф. Ж. Лефевр, Н. Ш. Удино и другие вышли из простонародья: Ланн был сыном конюха, Ней – подмастерьем бочара, Лефевр – сын пахаря, Мюрат - трактирным слугой.

184

Первые упоминания о замке Келли относятся к 1150 году. Его название фигурирует в хартии короля Давида I. Затем замок был продан Ричардом I Львиное Сердце, нуждавшимся в деньгах для участия в Третьем крестовом походе за 10 тыс. серебряных марок неизвестному покупателю через подставных лиц.

185

Правящая династия Дании.

186

Последний оплот катаров, одно из мест (по легендам), где в тайнике хранился Святой Грааль.

187

Начальник штаба армии Бонапарта.

188

Войска Британии имели мундиры красного цвета.

189

Раздел биологии, изучающий живые клетки. Термин «клетка» впервые употребил Роберт Гук в 1665 году при описании своих «исследований строения пробки с помощью увеличительных линз». В 1674 году Антони ван Левенгук установил, что вещество, находящееся внутри клетки, определенным образом организовано. Он первым обнаружил клеточные ядра. На этом уровне представление о клетке просуществовало еще более 100 лет.

190

Имеется в виду греческая война за независимость 1821-1827 гг.

191

Пилос, Морей – города на Юге Греции, где репрессии турок были особенно сильны.

192

Константинопольский патриарх Григорий V, казнённый турками.

193

Галиот – тип полуторамачтового парусного судна.

194

Бриг – двухмачтовое судно с прямым парусным вооружением.

195

Порт – щиты на цепях, закрывающие пушечную палубу.

196

Уорент-офицер – звание в английском флоте ниже мичманского.

197

Речь идёт о Британском музее, который первоначально располагался в одном из округов Лондона Блумсбери.

198

Паскевич Иван Федороич – русский полководец и доверенное лицо императора Николая Перого. Отличился в Русско-Турецкой войне (1806-1812гг), удостоин награды - золотая сабля «За Храбрость». Командовал дивизией во время Отечественной войны 1812 г. Отличился при обороне от французов Смоленска. Светлеший князь Варшавский. Титул получил за подавление восстания в Варшаве, впоследствии - наместник царства Польского, фельдмаршал.

199

Томас Бекет (англ. Thomas Becket; 21 декабря 1118 — 29 декабря 1170) - одна из ключевых фигур в английской истории XII века, архиепископ Кентерберийский с 1162 по 1170 годы.

Вступил в конфликт с королем Генрихом II из-за прав и привилегий церкви и был убит сторонниками короля прямо в Кентерберийском соборе во время службы. Причислен к лику святых как Англиканской, так и Римско-католической церковью. Почитается как мученик.

200

Жоффруа де Мандевиль (…- 1144 г.) – Внук соратника Вильгельма Завоевателя Жоффруа де Мандевиля. Граф Эссекс, констебль Тауэра, тайный член Капитула Ордена тамплиеров. Обвинённый в государственной измене, бежал на остров Иль в Кембриджшире. Со своим отрядом занимался беспрецедентным по своим жестокостям разбоем. Погиб при осаде замка Бервилл. Был отлучён от церкви и, соответственно, его тело не могло быть предано земле. Тамплиеры привезли труп Жоффруа в Лондон и похоронили в церкви своего ордена. Надгробная плита гробницы Жоффруа де Мандевиля сохранилась до настоящего времени.

201

Джорджо Ваза’ри (итал. Giorgio Vasari; прозванный Аретино. 30 июля 1511, Ареццо — 27 июня 1574, Флоренция) — итальянский живописец, архитектор и писатель. Автор знаменитых «Жизнеописаний», основоположник современного искусствознания.

202

Андреа дель Сарто (итал. Andrea del Sarto, наст. имя Андреа д’Аньоло ди Франческо ди Лука ди Паоло дель Мильоре Ваннукки, 1486/87 — 1531) — итальянский живописец флорентийской школы. Ученик Пьеро ди Козимо. В юности на его становление как художника оказали влияние Фра Бартоломео и Леонардо да Винчи, позднее — Микеланджело. Дружил с Рафаэлем, Тицианом, Франчабиджо. Работал во Флоренции, в 1518—1519 работал во Франции по приглашению короля Франциска I.

203

«Город Солнца» - роман Томмазо Кампанеллы (1568-1639) – итальянского писателя и философа, одного из первых представителей утопического социализма.

204

Энтони ван Левегук – один из первых (1674 г.) учёных-изобретателей микроскопа.

205

Магдала – (арамейский яз.) – Башня, столп.

206

Цитата из утраченного и случайно обнаруженного Приоратом Сиона Евангелия от Андрея - Αποκάλυψη Από Andrej (Откровения Андрея) стр. 89, (выписана автором романа из старого свитка в замке М…ин, с личного разрешения Великого магистра Ордена).

207

tabellis (лат.) – документы.

208

Золотые пропорции в строении молекулы ДНК. Все сведения о физиологических особенностях живых существ хранятся в микроскопической молекуле ДНК, строение которой также содержит в себе закон золотой пропорции. Молекула ДНК состоит из двух вертикально переплетенных между собой спиралей. Длина каждой из этих спиралей составляет 34 ангстрема, ширина 21 ангстрем. (1 ангстрем - одна стомиллионная доля сантиметра).

Так вот, 21 и 34 - это цифры, следующие друг за другом в последовательности чисел Фибоначчи, то есть соотношение длины и ширины логарифмической спирали молекулы ДНК несет в себе формулу золотого сечения 1:1,618

209

По-видимому, речь идёт о генетической цепочке бессмертия.

210

ἄτομος (др. греч.) – неделимый, атом.

211

Молитвы при совершении мессы – центрального богослужения Римско-католической церкви

212

Stiftskirche – церковь в Баден-Бадене на площади Марктплац.

213

Композиторы, написавшие самые значительные музыкальные темы для Римско-католической церкви.

214

Курхалле – знаменитое казино Баден-Бадена. Открыто в 1824 году.

215

Клара Жозефина Вик Шуман (нем. Clara Josephine Wieck Schumann, 13 сентября 1819 — 20 мая 1896) — знаменитая немецкая пианистка, композитор и музыкальный педагог. Жена композитора Роберта Шумана.

216

Известность Баден-Бадену принесли горячие целебные источники. Об их свойствах на заре новой эры знали еще древние римляне. Сначала здесь строили термы для римских воинов. А в 214 году по приказу императора Каракаллы в этом местечке были построены роскошные бани. Развалины тех римских купален сохранились до настоящего времени. А самый большой комплекс курорта называется сегодня Термы Каракаллы.

217

Композитор Ференц Лист, как и его отец Адам, поддерживал связи с францисканцами, а в поздние годы жизни вступил в орден.

218

Бисмарк, Отто Фон (Bismarck, Otto von) (1815-1898) - германский государственный деятель, рейхсканцлер Германской империи, прозванный Железным канцлером. С юности - ярый сторонник объединения германский земель в Империю под эгидой Пруссии. Известен также своей знаменитой речью в Ландтаге (немецком парламенте) – "Великие вопросы времени решаются не речами и не постановлениями большинства, а железом и кровью"

219

Каролина Витгенштейн – после громкого развода с русским генералом при посредничестве российского императора и Папы римского стала женой Ференца Листа.

220

Старейший в мире банк, основанный в 1695 г.

221

выдающиеся учёный XIX века в области химии, микробиологии и генетики.

222

Шарль Сориа – французский химик – изобретатель фосфорных спичек

223

venerandus dominus (лат.) – уважаемый господин.

224

Асклепий (по легендам) - сын Аполлона и нимфы Корониды. Пытался воскрешать людей, но был поражён молнией Зевса, призванного охранять равновесие сил смерти и бессмертного мира. Геракл похитил яблоки Гесперид, дарующие вечную молодость. Вершиной подвигов Геракла являлась борьба с Аидом. Безуспешна попытка Орфея вернуть к жизни Эвридику. Прометей был наказан за попытку принести людям огонь, как символ вечной жизни и благополучия.

Content

Вайт Алекс Копейщики

Пролог

Часть 1

Глава 1 33 год н. э.

***

Глава 2 Цезарь LXXV (75) г. до н.э.

***

***

Глава 3 Константин 335 г. н. э.

Глава 4 Мухаммед 630 г. н. э.

Часть 2

Глава 1 Находки 1094 г.

Глава 2

Амир 1118 год

Глава 3 1129 год где-то в окрестностях Иерусалима

Глава 4 Загадка стали 1134 г.

Глава 5 Саладин 1174 г. от Р. Х.

***

Глава 6 Ошибка 1299 г. от Р. Х.

Часть 3

Глава 1 Фридрих 1227 г.

Глава 2 Монсегюр 1243 г.

Глава 3 1249 г.

Часть 4

Глава 1 Великий Магистр

***

Часть 5

Глава 1 Итальянский след 1731 г.

Глава 2 Регалии

Глава 3 В бегах

Часть 6. Новый итальянский поход

Глава 1 1762 г.

Часть 7. Война

Глава 1 1785 г.

Глава 2 Наполеон

Глава 3 1811 г.

Часть 8

Глава 1 Андре

Глава 2 Наконечник

Часть 9

Снятие печатей Глава 1

Эпилог

Источники:

Примечания