Перл С. Бак

Гордое сердце

Часть I

«Сюзан Гейлорд собирается выйти замуж!»

Она слышала эти слова так ясно, словно их говорил чей-то голос, словно их говорило все: деревья вокруг нее, птицы на вязе, растущем в лесу Бродяги, не очень далеко от того места, где остановились они с Марком. Эти слова пронзительно пиликал маленький весенний сверчок. А голос Марка, ровный и густой застенчиво спрашивал:

— Сюзан… ты согласна выйти за меня замуж?

Она отлично знала, что это был тот день и час, которые запланировал Марк. В этом человеке для нее не было ничего неожиданного с тех пор, как он появился: долговязый, застенчивый мальчик, проделывающий длинный утомительный путь в пятый класс школы с фермы, расположенной по соседству. Они вместе закончили школу: она — всегда веселая; он — высокий и неразговорчивый, всегда держался в стороне от людей, наблюдая за ней. В первый же день она заметила, что он положил на нее глаз.

— Я хочу замуж, — сказала она, резко откинув голову назад, — и я хочу замуж за тебя.

Он трепетал. Она почувствовала, как его большие руки, лежащие на ее плечах, дрожат. Это была судьба. Она собиралась замуж. Она решила, что хочет замуж, и это самое главное из всего того, что она хотела.

Он привлек ее к себе. Она чувствовала непривычную тяжесть его массивного, мускулистого тела. Она была не маленькой и даже не слабой, какими было большинство девушек. Но в его объятиях она чувствовала себя совсем крошечной, и наслаждалась этим непривычным ощущением. Оно ее не шокировало, хотя сейчас он страстно и сильно целовал ее.

— Мне хотелось этого с первого дня в пятом классе, — произнес он.

— Ты бы даже не выбрал меня для игры в бутылочку! — смеясь, воскликнула она.

— Ненавижу игру в бутылочку! — резко проговорил он. — Я хочу, чтобы поцелуи доставляли настоящее наслаждение. — Он какое-то время держал ее в объятиях спокойно, не целуя.

Они стояли и долго молчали. Она прижалась к нему, ее нетерпеливость ушла. Трудно было понять, чего ей хотелось больше. Очень давно профессор Кинкайд сказал ей после урока английского языка: «Сюзан, у тебя литературный талант ты сможешь писать, если захочешь».

Но потом отец взял ее в Нью-Йорк, в театр на премьеру спектакля, и ей захотелось играть на сцене. Долгие годы она мечтала об актерской карьере, представляла себя играющей на сцене героиню, которой она не была. Она воображала себя кем угодно, но при этом знала, что у нее золотые руки. Она хотела работать руками. Ей нравилось ощущать материалы, с которыми она работала — материалы, более осязаемые, чем музыка, хотя отец научил ее музыке. Она была нетерпелива, совершенно не знала, что должны делать ее руки, ибо ей нравилось все. Она хотела всего. Так было и когда она решила выйти замуж и иметь великое множество детей.

Она немного приостановилась в своих размышлениях, вспомнив, что чувствовали ее руки на прошлой неделе, когда она лепила голову своей сестры Мэри. Ее руки действовали проворно и умело, и от радости Сюзан закричала Мэри:

— Ты отлично получилась у меня, Мэри! Посмотри!

Мэри подошла, взглянула. Сюзан ждала, что Мэри удивленно скажет: «Это точно я, Сюзан!» Но Мэри взяла головку и смяла глину, превратив ее в бесформенную массу.

— Ты слепила меня ужасно! — горячо проговорила Мэри. — Как это отвратительно с твоей стороны! — И, разразившись плачем, она выбежала прочь.

Сюзан, слишком потрясенная, чтобы говорить, взяла глину и снова начала разминать ее. И все время она каким-то шестым чувством осознавала, что то, что она слепила, было Мэри, понравилось сестре это или нет. Ладони ее рук горели от воспоминаний, а пальцы сжимались и разжимались.

— Марк! — сказала она, откинувшись назад, чтобы лучше видеть его. — Кода мы поженимся, ты не будешь возражать, если я всерьез займусь скульптурой? Разумеется, я не позволю, чтобы это было помехой.

— Я хочу, чтобы ты всегда делала то, что пожелаешь, — ответил он. Застенчивость в его ясных глазах усилилась. — Я недостаточно хорош для тебя, Сюзан, — сказал он. — Я знаю это.

— А я — нет.

— Ты самая умная и красивая девушка в городе.

— О, чепуха! — весело воскликнула она. — Кто я такая — бедная дочка профессора. — Вдруг ей захотелось начать все сначала. Она быстро поцеловала его, засмеялась и схватила за руку. — Бежим! — крикнула она, и они побежали через лес по направлению к дому.

«Я выхожу замуж!» — подумала она, испытывая настоящее наслаждение от стремительного бега. — «Я выхожу замуж!»

* * *

— Мне бы не хотелось, — говорила миссис Гейлорд, — чтобы ты выходила замуж такой молодой. Ты сразу свяжешь себя замужеством.

— Я хочу замуж, — сказала Сюзан.

Ее мать промолчала. Они работали одни в комнате для шитья, кроя и наметывая свадебное платье. Они были одни с тех пор, как были вымыты тарелки после завтрака, и все это время Сюзан понимала, что мать хочет ей что-то сказать. Это было бы нечто уклончивое и, с другой стороны, благоразумное по своему значению, ибо ее мать стеснялась заговорить о браке.

Когда-то давно, когда Марк впервые приходил повидать ее, мать пыталась о чем-то поговорить с ней. В полночь она поднялась к себе наверх, покрасневшая от ликования, которого не понимала, а мать ожидала ее в комнате, завернувшись в свой коричневый халат; ее волосы были заплетены в маленькие косички, чтобы назавтра сделать завивку.

— Я чувствую, что должна сказать тебе кое-что, Сюзан, — проговорила она с несчастным видом.

— В чем дело, мама? — спросила Сюзан, пристально глядя на мать.

— Я имею в виду твой возраст, — сказала мать. Сюзан чувствовала в матери нерешительность, ей стало жарко, а сердце забилось сильнее.

— Ты имеешь в виду Марка? — твердо спросила она.

— Я имею в виду любого молодого человека, — ответила мать.

— Ты не должна думать ничего плохого, мама, — быстро проговорила Сюзан. — У нас с Марком все хорошо. Кроме того, я сама могу позаботиться о себе.

— Что ж, — вздохнула мать, — как только ты узнаешь, что я имею в виду…

Она смущенно поцеловала Сюзан. На ее щеках местами выступил румянец. Уходя, она закрыла дверь, и волочившийся за ней пояс от халата защемило между створок.

— Ой, дорогая! — крикнула она из-за двери.

— Сейчас, сейчас… — откликнулась Сюзан и освободила ее.

Этим утром Сюзан озорно улыбалась. Прошлым вечером она немного посмеялась и сказала Марку:

«Мать решит, что должна будет поговорить со мной о чем-то, когда я расскажу ей, что мы с тобой вправду обручились».

«Обо мне? — рассудительно поинтересовался он. — Я прямо вижу, как твой отец, вскинув брови, спрашивает меня: «Зачем вы собираетесь жениться на моей дочери, молодой человек?» И я не буду знать, что ответить. Ты знаешь, Сю, я провалился на курсе поэзии».

«Маму не это беспокоит, — сказала она, смеясь над ним. — Нет, ей просто хотелось поговорить со мной о жизни».

«Сущность и все такое прочее?» — спросил он торжественным тоном, она кивнула и они рассмеялись вместе…

— Ты будешь делать мелкие складки на фате? — спросила мать.

— Я их уже наметала, — ответила Сюзи.

Она зажужжала машинкой и сделала длинные швы на шлейфе. Затем принялась за подол.

— У тебя действительно есть понятие стиля, — неохотно проговорила мать. — Ты сделала все настолько быстро, что должно было выйти неправильно, однако у тебя получилось. Не понимаю, как это тебе удается.

— Я пальцами чувствую, правильно или неправильно, — откликнулась Сюзи.

Да, она имела это необъяснимое представление о чувстве линии, которое уже заранее постигла в уме. Она имела представление о многих вещах, главным образом тогда, когда лепила. Но это могло быть и тогда, когда она строчила шов, замешивала тесто для торта, расставляла цветы в вазе. Она всегда чувствовала, как это должно смотреться, где стоять, рисуя это в уме. Ее пальцы были ловкими и проворными рабами, которые слушались своего господина — зрение. Она улыбнулась и прибавила:

— Я должна уметь сшить свое свадебное платье должным образом.

Она могла бы купить платье. Ее отец сказал: «Купи себе, что хочешь, Сюзан, — и дал ей сто долларов. — Это цена по крайней мере двадцати стихотворений. Боже, как дешево продается поэзия! Мне бы очень хотелось, чтобы твой молодой человек занимался настоящим делом, имел хорошее положение, а не писал стихов!»

Ее отец преподавал литературу в небольшом Восточном колледже, в одном из корпусов которого они и жили. Хотя поэзия, как он говорил, была его настоящей работой, он не мог никого убедить, что это так. Однако все, что он зарабатывал поэзией, нельзя было тратить на обычные хлеб с маслом.

Она благодарно приняла сто долларов и внимательно пересмотрела все свадебные платья в магазинах города. Чем больше она их рассматривала, тем яснее представляла свое собственное и тем больше понимала, что ни одно из виденных ею платьев не годится. Она должна сама сшить его. Поэтому она купила несколько ярдов тяжелого атласа почти белого цвета, однако не совсем белого. Заплатила десять долларов за очень милое кружево и еще десять — за нежный дымчатый тюль для фаты.

«Вам не нужна выкройка?» — поинтересовался продавец.

«Нет, благодарю вас», — ответила она.

Приложив материал к своему телу, она забыла, что это было ее свадебное платье. Она забыла даже о Марке, увлекшись придумыванием фасона. Всякий раз, когда она что-нибудь делала, ее увлекал сам процесс изготовления, и тогда все ее существо наполнялось гармонией.

Она разглаживала атлас на своем крепком молодом боку.

— Должна сказать, что оно сидит великолепно, — заметила ее мать и вздохнула.

— Устала? — услышав этот вздох, спросила Сюзи.

— Нет, — ответила мать и сжала губы. Под низкими сводами комнаты для шитья в жару было душно, и мать, приподняв очки, вытерла свое круглое морщинистое лицо передником.

Потом в тишине этой комнаты Сюзан вдруг услышала шум. Это было похоже на жужжание осы на оконном стекле. Она прислушалась. Ее сестра играла «Утешение» Мендельсона, играла медленно и тщательно, каждый раз делая унылым и безжизненным очень существенный для этой мелодии диез. Сюзан поколебалась с секунду, послушала еще, и тут ее буквально покоробило от неуместного здесь бемоля. Она отложила атлас и быстро подошла к двери.

— Что случилось? — спросила мать, но Сюзан не ответила. Она должна была дойти до Мэри прежде, чем та снова подойдет к этому бемолю. Она была ужасно расстроена, испытывала почти физическую боль. Она резко распахнула дверь в гостиную.

— Мэри, — мягко проговорила Сюзан. Она всегда говорила мягко с Мэри, которая была на пять лет младше ее. Мэри повернулась и вопросительно посмотрела на сестру. Ее изящные маленькие руки все еще ударяли по клавишам.

— Дорогая, ты… Могу я только показать тебе? — она попросила Мэри подвинуться на скамеечке у пианино и начала мягко и правильно наигрывать мелодию. — Вот тут и тут — ты слышишь? Тут говорится: «Не будь больше печальным никогда, вспомни, о, вспомни все свои радости!» — так тут мажор, а не минор. Вот! — Она легко сыграла, радуясь, что смягчила эту боль фальшивой ноты. Она повторила мелодию легко, профессионально, забыв о Мэри и принося облегчение самой себе.

— Я никогда не смогу так сыграть, — голос Мэри звучал тихо и огорченно.

— Ну, конечно, сможешь, — бодро сказала Сюзан. Она встала со скамеечки. — Тебе бы хотелось постараться сделать это для меня? Я тебе покажу…

Но вдруг она почувствовала настроение Мэри. В конце концов, Мэри пятнадцать, а ей двадцать.

— Да, конечно, тебе придется достаточно поработать самой. Но ты сумеешь, и ты это знаешь. Ты делаешься прекрасной от своей музыки. — Ей страстно захотелось снова сделать Мэри счастливой. Ей захотелось, чтобы, как и она, все были счастливы.

— Не думаю, что я сейчас буду дальше упражняться, — сказала Мэри и закрыла ноты. Она обиженно поджала свои красные губки.

— Хорошо, дорогая, — отозвалась Сюзан и улыбнулась. — Полечу-ка я опять к своему шитью. Не хочешь пойти со мной взглянуть на мое платье?

— После, — сказала Мэри. Она не смотрела на Сюзан и не улыбалась. Она обеими руками откинула назад свои прямые черные волосы и медленно удалилась.

Сюзан взяла материал в руки.

— Что случилось? — поинтересовалась мать.

— Мэри неверно сыграла.

Мать промолчала. Жаркий воздух под низким потолком, казалось, волною хлынул наверх.

— Я знаю, что ты не это имеешь в виду, — после небольшого молчания проговорила мать, — однако Мэри именно сейчас стала чрезвычайно чувствительной — такой у нее возраст. На твоем месте я бы не стала поправлять ее ни в чем.

— О, нет, я не поправляла ее, — быстро ответила Сюзан. — Я ненавижу это делать. Просто очень тяжело терпеть фальшивую игру. Это вызывает у меня дрожь, от этого во рту у меня становится сухо, а ладони влажнеют. Глупо, конечно, но я ничего не могу с собой поделать.

— Лучше уйди туда, где бы ты не слышала этого, — заметила мать и, снова немного помолчав, добавила: — Ты иногда бываешь слишком прямолинейной. Тебе нужно быть потерпимее, Сюзан.

Сюзан не отвечала, чувствуя в голосе матери упрек. Она часто ощущала, как между ними вырастает стена, которая ее пугала. Она понимала, что не надо отвечать, не надо пытаться что-то объяснить, и тогда эта стена исчезнет.

— Может, мне пойти приготовить подливку? — спросила она.

— Что ж, пойди, если хочешь, — ответила мать и прибавила: — Не знаю… но тем не менее, ты делаешь подливку к тушеному мясу уже лучше, чем я.

Сюзан наклонилась, чтобы поцеловать мать.

— Какая чушь! — весело сказала она. Однако ее мать больше не улыбалась. Сюзан так часто хотела, чтобы ее мать улыбнулась. Почему бы не улыбнуться, когда все так хорошо?! Это ведь так просто. Зачем эти тучи между ними. Когда они с Марком поженятся, думала она на кухне, повязывая передник, между ними никогда не будет туч. Она любила этот дом, но будет вести хозяйство для Марка, создавая собственный быт в собственном доме.

«Я хочу выйти замуж», — с жаром сказала она сама себе.

* * *

Лунной ночью она лежала в объятиях Марка в тени дуба, растущего у крыльца. Они подложили под себя коврик и ждали, когда лунный свет достигнет конца дороги. Дом был полон света. Мать была на кухне, отец в кабинете редактировал статью. Они слышали вновь и вновь его ворчание: «О, Боже мой, о, Боже!» Она знала, что сейчас он откинулся на спинку стула и, закрыв глаза, сидит без движения. Пройдет несколько секунд, прежде чем он сможет снова продолжить работу, мучительно ища совершенства, которого никогда не находил. Мэри сейчас находилась в гостиной, упражняясь на пианино.

Сюзан села и некоторое время прислушивалась.

— О, слава Богу! — воскликнула она и рассмеялась.

— Боже, что случилось? — спросил Марк.

— На этот раз Мэри сыграла верно, — ответила она. Он не понял, что она имела в виду, но это было неважно. Мэри играла запинающимися пальцами, осторожно, но совершенно правильно, и Сюзан снова легла, наполненная восхитительным покоем, который не имел никакого отношения к Марку. О, это так успокаивало! Правильно понимать сущность чего бы то ни было, уметь отличать истинное от ложного, чувствовать правду и простоту — все это доставляло ей безграничное удовольствие, которое освещало для нее весь мир.

Марк молчал. Он посмотрел на нее, и она поняла, что он не понимает, что она имела в виду. Она не могла ничего объяснить ему, поскольку это не имело к нему никакого отношения, вернее, это относилось скорее к области ощущений, которые нельзя было выразить обычными словами. Поэтому Сюзан была вынуждена заговорить о чем-нибудь другом.

— Я закончила шить свадебное платье, — прошептала она.

— Любимая! — прошептал он. — Я никогда не встречал таких, как ты! Я не знаю в городе другой девушки, похожей на тебя. Ты потрясающе умна и талантлива!

Это же так просто — делать все хорошо, — сказала она.

— Но ты делаешь все лучше всех! — дрожащим голосом произнес он. — Ты играешь и поешь, рисуешь, готовишь и шьешь платья. — Он немного помолчал, затем робко проговорил: — Я не достаточно хорош для тебя.

Она ненавидела его неуверенность в себе. Это немного отталкивало ее от него. Она не хотела выходить замуж за человека, который считал себя недостойным ее. Ей пришлось перевести разговор на другую тему, чтобы прогнать от себя дурные мысли. Она сказала:

— Я хочу вылепить из глины твой портрет, Марк. У тебя красивая голова. Дай мне рассмотреть ее!

Сюзан снова села и повернула его голову к лунному свету. Она мягко ощупала пальцами его голову, чувствуя каждую ее линию. Сейчас она уже понимала, с чего начать; решительное, сильное сжатие глины сделает этот глубокий и изящный поворот у виска, сильное нажатие большими пальцами сделает широкие углубления глазных впадин. Она чувствовала знакомый зуд от желания работать. Лунный свет и дуб куда-то исчезли. Даже Марк стал виден неясно. Перед ее глазами осталась только вылепленная ее руками голова. Со страстным желанием она думала о влажной глиняной массе, которая лежала под мокрой тряпкой в маленьком алькове в ее комнате. Мысленно она уже размешивала глину, но затем снова успокоилась. До чего же смешно и нелепо хотеть оставить лунной ночью своего возлюбленного и заняться лепкой его головы! Она положила его голову себе на грудь. Ей надо было увериться, что она не упустила эту теплую действительность, позволив ей исчезнуть, пока она создавала ее образ.

Одна за другой лампы в доме погасли. Умолкло пианино, стала темной кухня. Через несколько минут ее родители вышли на крыльцо.

— Ха! Эй, вы, окропленные росою смертные! — проговорил в темноту, где они сидели, ее отец. Его посеребренные сединою волосы мягко светились в лунном свете, а красивое лицо было ясным. В это залитое лунным светом мгновение недовольство в уголках его рта и глазах исчезло.

— Доброй ночи, доброй ночи! — тихо сказала Сюзан.

— Доброй ночи, сэр! — эхом отозвался голос Марка.

— Меня уже укладывают в постель, — посетовал отец. — Вот вам молодое поколение!

Они рассмеялись; отец на минуту задержался, затем сказал:

— Что ж, полагаю, мне тут больше нечего делать, — и зевнул.

— Мог бы найти себе какой-нибудь другой дуб, — сказала Сюзан.

— Сюзан, а не слишком ли сыро? — заботливо спросила мать. — Посидели бы в гостиной.

— О, Дженни, иди спать, — сказал отец, громко чихнул и повел мать в дом.

Вскоре дом погрузился в тишину и темноту. Сюзан положила голову Марку на плечо и незаметно для себя погрузилась в мечты.

— О чем ты думаешь? — наконец спросил он.

— Обо всем, — ответила она. — Нет, это не раздумья — это чувства и ощущения.

— Что же ты чувствуешь?

Она попыталась сосредоточиться, мысленно разглядывая то, что видела, чтобы рассказать ему. Перед ее взором проходили сотни картин: маленький дом, в котором они будут жить, голубые занавески, стол с роскошным обедом, который она приготовила, здоровые ребятишки с ее глазами и ртом Марка; его голова, вылепленная ею из глины, уже законченная и выглядевшая точно так, как ей хотелось; она сама, дающая званый ужин, ее друзья, веселившиеся в ее доме, а за всем этим — словно яркие кучевые облака, залитые солнечным светом — будущее.

Она сказала:

— Я хочу быть самой лучшей женой и самой лучшей матерью в мире. Я хочу сделать множество красивых вещей из камня и бронзы, множество совершенных вещей. Я хочу увидеть мир и людей — нет ничего такого, чего бы мне не хотелось сделать.

Он с минуту молчал.

— Если бы это была не ты, — сказал он, — я бы подумал, что ты сумасшедшая. Но ты непохожа ни на кого. — Через мгновение он добавил: — Ты всегда будешь делать то, что хочешь. А мне бы очень хотелось хоть наполовину быть таким, как ты, и я уверен, что смог бы.

Она увидела еле заметную тень тучки, закрывшей луну.

— Я хочу только тебя, — быстро прошептала она. В темноте она провела по его голове рукой, медленно погладила волосы, уши, горло, его подбородок и снова забылась… Завтра утром она встанет рано и начнет лепить голову Марка…

— Дорогая! — прошептал он и приблизил губы к ее руке.

— Дорогой! — откликнулась она и коснулась пальцами его губ. Она их так хорошо чувствовала, словно ее пальцы были пальцами слепца. Так она запомнила на завтра изгибы его губ. Подумав об этом, она нетерпеливо села.

— Что случилось? — удивленно спросил Марк. Даже не обратив внимания на его удивление, она встала на ноги.

— Не знаю… ничего! — нерешительно проговорила она и отстранилась от Марка.

— Ты — странная девушка! — воскликнул он. — Как только я пытаюсь тебя приласкать, ты тут же куда-то уходишь!

Теперь она осознала, что он сказал ей. Ей стало стыдно и даже немного страшно.

— О, я люблю тебя, я люблю тебя! — шептала она, придавая себе уверенности посредством собственного голоса.

Но он был повергнут в уныние. Руки, сжимавшие ее в объятиях, стали нерешительными.

— Иногда мне кажется, что я тебя совсем не знаю, — сказал он.

— О нет, Марк! — запротестовала она. Что за грустные мысли в такую великолепную ночь? Люби меня вечно! — прошептала она и с силой наклонила его голову вниз, так, чтобы его губы слились с ее губами.

— Конечно, я буду любить тебя, — горячо пообещал он.

— Люби меня, люби! — настаивала она. — Я принадлежу тебе — только тебе! — Она прижалась к нему. Сюзан хотелось сидеть так все время. Ничего ей так сильно не хотелось, как этого. — Давай быстрее поженимся! — шептала она. — Не в июне, а в следующем месяце.

Он крепко обнял ее и в замешательстве от ее переменчивости, растерянно ответил:

— А почему бы и нет? Я попрошу твоей руки завтра же.

Они прильнули друг к другу, одни в этой ночи; под ними была такая теплая земля, над головами — темная крона старого дуба. Он первый встал на ноги.

— Я лучше пойду, — пробормотал он. — Уже поздно.

— Да, — нерешительно проговорила она, лежа глядя на него.

— Вставай, Сюзан, — прошептал он. Она встала и откинула назад голову. Ей хотелось быть уверенной в том, что Марк полностью принадлежит ей. И сейчас она обрела эту уверенность.

Они пошли к калитке. Высоко в небе светила луна, и ее свет был так ярок, когда они целовались, что их могли увидеть из соседних домов, расположенных вдоль по улице, из окон и с кресел-качалок у соседних крылец. Он прислонился к калитке и улыбнулся ей.

— Завтра! — произнес он.

— Завтра! — эхом откликнулась она.

Она стояла, наблюдая за тем, как он уходит, как его фигура становится все меньше и меньше. Сердце ее переполнялось счастьем. Больше всего на свете она хотела быть с ним.

…Пока Сюзан наблюдала за ним, она чувствовала, как желание творить все сильнее охватывает ее. Она ждала до тех пор, пока он не скрылся за поворотом дороги, помахав ей на последок рукой. Подобно стреле она влетела в дом и поднялась по лестнице к себе в комнату. Было не очень поздно, почти полночь. Она тихо закрыла дверь и немедленно подошла к мягкой глине, лежащей в алькове. Она включила подвесную лампу и надела свой рабочий халат. Она дрожала от счастья. Теперь она могла заняться своим любимым делом. Она взяла в руки круглый комок глины, прибавила еще немного. Этого должно было хватить. Она начала придавать глине форму так, как представляла ее себе. Вначале грубо, в общих чертах. Она работала несколько часов, с придыханием напевая: «Ах, это будет — слава мне! Слава мне!» Однако она не знала того, о чем пела. Она была совершенно счастлива — одна в этом доме, одна в этом мире. Она делала все правильно. Вот, это уже напоминает Марка. Она уселась прямо на деревянный чурбан, который использовала как стул, затем снова встала.

Теперь, вот в таком виде, она может позволить работе подождать до утра, когда ее пальцы снова станут такими живыми. Она касалась глины пальцами, придавая форму его губам, словно целуя его.

Вот какими они были. О, до чего приятно что-то делать правильно! Она отошла назад и чуть притушила свет. Рот Марка — она сделала ему рот! Сюзан вздохнула, как вздыхала всегда после завершения работы. Марк прервал миг их совместного блаженства, но она пришла прямо от него к этому глубочайшему и одинокому свершению. Теперь она может спать. Она свободна. Сюзан прошла в ванную и принимала душ уже наполовину сонная. Через десять минут она заснула в мечтах и в полнейшем покое.

* * *

— Однако я не понимаю, почему ты так спешишь со свадьбой, — говорила сбитая с толку мать за завтраком. Сюзан часто замечала, как облако смущения довольно быстро покидало лицо ее матери, но всегда быстро забывала об этом в пылу собственных размышлений. Она танцующей походкой пришла в столовую, чтобы промурлыкать, словно песню, следующие слова:

— Марк и я собираемся пожениться в следующем месяце! — и сразу лицо матери помрачнело.

— Ведь жизнь в браке продолжается довольно долго, — заметила мать.

— Ты слушай, слушай, — тихо проговорил отец, впиваясь в свой грейпфрут.

— Ты не согласен со мной, отец? — продолжала мать.

— Конечно, согласен, но на этот раз это — совсем не мое дело, — ответил он.

— Ты такая молоденькая девочка, — сетовала мать, — и потом уйдет твоя свобода.

— Мы с Марком считаем, что после того, как поженимся, будем еще свободнее, чем прежде, — заявила Сюзан. — Я принесу яйца.

— Да, принеси… Делай, что хочешь, — вздохнула мать, — хотя, дорогая моя, как же мы успеем со всеми приготовлениями?!

— Я все успею, — сказала Сюзан.

Мэри торжественно переводила взгляд своих огромных черных глаз с одного лица на другое с привычным спокойствием. Наедине с матерью они свободно болтали о всяких личных мелочах, но никогда прежде при этом не присутствовали ни отец, ни Сюзан. Она была здесь словно единственная подружка невесты, что для Сюзан было одновременно и радостно и не очень желательно. Поймав ее взгляд глазами, Сюзан остановила взор за двери кухни.

— Твое платье следующее, Мабс! — весело проговорила она. — О, я так хорошо его себе представляю: кружева цвета персика под огромной шляпой!

Мэри болезненно улыбнулась, подумав про себя, что не совсем представляет себе свое маленькое смуглое личико над кружевами цвета персика под огромной шляпой. Она всегда выбирала для себя строгие и простые предметы туалета, печалясь и приходя в отчаяние от собственной некрасивости. Персиковый цвет, сказала она, сделает ее похожей на чернослив.

— Глупости! — закричала Сюзан, смеясь. — И это с твоими-то глазами!

Мэри промолчала, негромко фыркнула и вдруг чихнула.

— Где твой носовой платок? — резко выпалил отец поверх своей газеты.

Она вскочила. Мэри имела манеру, слушая собеседника, внезапно вскочить и убежать от него. Кроме того, у нее не было носового платка. Сюзан принесла яйца, засунула ей, походя мимо, за шиворот свежий носовой платок и улыбнулась.

— Нужно пользоваться своим носовым платком, дорогая, — рассеянно проговорила мать. Она выглянула в окно. — А вон и Марк! — вдруг воскликнула она. — Интересно, что это он так рано? Может, случилось что?

Но Сюзан, завидев его, уже была у входной двери.

— Я начала лепить твою голову! — затаив дыхание, проговорила она. — Хочешь посмотреть?

— Мне надо спешить, — ответил он. — Поцелуй меня. Сю, я должен подумать о нашей женитьбе. У меня нет денег.

— О, давай пойдем наверх, и ты скажешь мне все, — резко сказала она. — А я тебе вот что скажу: не думай о деньгах! У меня мысль. Миссис Фонтен нужен купидон для сада, и я скажу ей, что смогу сделать ей его. Я попрошу за работу сто пятьдесят долларов.

— Сто пятьдесят! — сказал он. — Это куча денег! Я не зарабатываю столько и за месяц. Это больше того, что я смогу заработать с сегодняшнего дня до июня.

— Так мы поженимся?! — добивалась от него она.

Он нерешительно смотрел в ее ясные, темные глаза. — Я не хочу брать твои деньги, — сказал он.

— О, ерунда! — насмешливо воскликнула она. — Неужели мы с тобой будем делить все на «твое» и «мое»?!

— Ты до того мила! — прошептал он и приподнял ее в крепком объятии. — Эх, я должен бежать!

Он ушел, а потом она вспомнила, что он так и не взглянул на голову. Однако это не имело значения. Она поработает еще немного, и ее работа будет лучше. Она, танцуя, вернулась в столовую.

— Все в порядке! — сказала она, положив себе большую порцию яичницы.

— Поэзия не в цене в наши дни, — печально произнес отец. Он читал объявления. — «Мужчина, имеющий склонность к стабильности, водящий машину, поможет по уходу за садом». Вот вам и работа для высушенного поэта. «Ищу пару. Жена должна готовить, штопать, помогать главным образом в работе по дому». Дженни, дорогая! — Он поднял густые красивые черные брови и посмотрел на жену.

Однако она не обращала на него внимания. Когда-то, много лет назад, ее тревожило его серьезное отношение к объявлениям, но сейчас она хорошо знала цену этой серьезности и его шуткам. Она не видела между ними разницы и игнорировала и то и другое.

— Тебе не придется сочинять стихи для меня, чтобы заработать, — спокойно сказала Сюзан. — Все улажено. — После завтрака, как только она перемоет посуду, она отправится к миссис Фонтен и поинтересуется, по-прежнему ли той нужен купидон.

Отец вскочил со стула.

— Тогда свадьба! — вскричал он и поднял Сюзан.

Они бесшумно танцевали какое-то время под долгим торжествующим взглядом Мэри, которая доедала свой тост. Миссис Гейлорд налила себе третью чашку кофе, ее губы шевелились. Она начала растерянно что-то шептать про себя. Сюзан остановилась.

— Что ты сказала, ма? — спросила она.

Миссис Гейлорд пристально посмотрела на нее.

— Я просто сказала, что у нас нет шелка, — ответила она. — Нам придется достать две катушки белого шелка.

— Я принесу их после завтрака, — сказала Сюзан.

— Что ж, надо идти, — заторопился отец. — Меня ждут пятьдесят молодых поэтов из шестого класса… О, Боже! Кое-кто из них даже похуже Марка, хотя и его трудно забыть. Мне доставило истинное удовольствие провалить на экзамене этого молодого человека.

— Я знаю, он старался, — возмутилась Сюзан. — Марк всегда делает все от него зависящее.

— Так что ж прикажете с этим делать? — спросил отец. — Он неистово шарил в своих карманах. — Где мой красный карандаш? — взволнованно спросил он. — Раньше я и не пытался учить класс, потеряв свой красный карандаш!

Сюзан встала и начала рыскать в его карманах.

— Марк ничего не может поделать с тем, что он не очень хороший поэт, — горячо говорила она. — Ты не должен ставить ему это в вину, папа. Вот твой карандаш, он в кармане твоего жилета.

— Слава Богу! — обрадовался отец. — Теперь я — снова я! Разумеется, я не ставлю ему это в вину. Возможно, он будет тебе лучшим мужем, ибо он не поэт. Вот что я скажу: делай все, что можешь, чтобы не иметь никакого отношения к поэзии. Она переполняет тебя и вырывается наружу, если она в тебе есть, и не вырывается, если ее в тебе нет. До свидания, Сю. — Он поцеловал ее в щеку и вышел.

Как только отец ушел, Мэри медленно поднялась, подошла к своим нотам и молча остановилась. Мать посмотрела на нее, затем подошла и потуже затянула ленту на ее темных волосах. Сюзан, которая проходила мимо с грудой грязных тарелок, остановилась и быстро поцеловала свою младшую сестренку в шею.

— У меня вечером будет кое-что для тебя на примерку, — пообещала она.

— Очень хорошо, — сказала Мэри. Ее голос был четким и невыразительным.

Стоя над раковиной и опуская и вынимая с огромной скоростью из горячей воды тарелки, Сюзи с нежностью думала о своей маленькой сестре. Возможно, когда Мэри станет постарше, они смогут подружиться. Пятнадцатилетние девочки всегда застенчивы. Она сошьет Мэри платье с любовью, и та будет надевать его на званые вечера и вечеринки — платье с целым водопадом мелкого кружева на плечах, чтобы скрыть слишком тонкие руки, кружева будут украшать ее шею, чтобы смягчить слишком смуглый, почти болезненный цвет ее кожи. Она искренне намеревалась следить за тем, чтобы у Мэри были самые симпатичные платья теперь, когда она взрослела. Она сошьет для нее атласный халатик после того, как Мэри выйдет замуж, когда придет время. Впереди так много красивых, любимых вещей, и у нее так много времени — целая долгая жизнь! Никто не умирал в их семье молодым. Ее предки обещали ей жизнь такую же долгую, как и у них. Она успеет сделать все, и будет делать все с радостью и усердием. Перед ней весь мир! «О, это будет — слава мне!» — с придыханием пела она, вытирая насухо руки.

Она стремительно взбежала наверх, чтобы посмотреть на голову Марка. Сняв с нее влажный холст, она стояла напротив и чувствовала, как ее руки сами отделяются от нее. Она несколько минут деловито подправляла кое-что, немножко чувствуя себя виноватой, потом снова набросила холст на свою работу, вымыла руки, надела шляпку и пальто и спустилась вниз, поставив голову в гостиной, где ее мать вытирала пыль.

— Пойду, куплю нитки, — сказала Сюзан.

— Спасибо! — крикнула миссис Гейлорд. — Ты так быстро закончила мыть тарелки?!

* * *

— Вы думаете, что сможете сделать это? — с сомнением спросила миссис Фонтен. — Мне бы не хотелось, чтобы мой сад был испорчен.

— Вам не надо об этом думать, — сказала Сюзан. — Я уверена, что смогу сделать это.

— Сто пятьдесят долларов — это очень большие деньги для девушки, — сказала миссис Фонтен, улыбнувшись.

— Если вы считаете, что это слишком много… Я ведь не собираюсь сделать просто голого купидона, — поспешно сказала Сюзан. — Я хочу сделать его склоненным над озером и глядящим на свое отражение в водной глади, его крылышки словно порхают, а лук и стрелы направлены вниз. Его колено будет стоять на старом пне, а на плечике будет сидеть бабочка.

— Хорошо, — сказала миссис Фонтен, — если мне действительно понравится, то я не буду возражать.

Миссис Фонтен была одной из этой летней толпы — богатой, яркой толпы, покупающей старинные дома и фермы и тратящей состояния в один-два летних месяца.

— Пойдемте, мое прелестное дитя! — улыбнулась миссис Фонтен. — Я кажусь себе самой немного сумасшедшей, ведь я — одна из немногих, кому удалось уговорить Дэвида Барнса, чтобы он сделал мне действительно что-то хорошее. Однако меня изумит, если вы сделаете что-нибудь, что мне понравится.

— Я и не хочу, чтобы у вас было что-нибудь, что вам не нравится, — решительно проговорила Сюзан. Она старалась, чтобы ее голос звучал спокойно, колени она сдерживала, хотя сама немного дрожала. — До свидания, миссис Фонтен. — Она протянула руку. — Большое вам спасибо.

— До свидания, детка, — сказала миссис Фонтен. — Значит, говорите, месяц?

— Месяц — самое большее, — ответила Сюзан. — Вы знаете, это гипс. Я вам его пришлю.

— Мне бы хотелось получить его, когда ирисы будут в цвету, — сказала миссис Фонтен.

— Он у вас будет, — заверила Сюзан. Разумеется, она сможет сделать это. У нее всегда получалось то, что она хотела.

Когда седоглавый дворецкий закрыл за ней дверь, она побежала вниз по дороге, с придыханием напевая: «О, это будет — слава мне!..»

Как должен смотреться маленький обнаженный мальчик? Ей надо пойти к Люсиль Палмер и взглянуть на Томми. Он будет купаться, и она как раз сможет посмотреть, как выглядит здоровое тело мальчика, когда он стоит на ногах и на коленках…

Она быстро направилась к небольшому коттеджу, в котором жила Люсиль. Они с Люсиль были одноклассницами; она ушла в колледж, а Люсиль вышла замуж за Хэла Палмера, который учился в их классе. А на следующий год родился Томми. Хэл работал в обувном магазине Бейкера. Он был всегда очень любезен, когда она приходила в магазин.

«Как приятно прислать тебе пару туфель, — всегда говорил он. — У тебя самый современный размер и стильные ноги. У большинства женщин что-то не так с ногами. — Он восхищенно держал ее крепкую, хорошо сложенную ногу в ладони. — У тебя великолепный подъем», — бормотал он.

— Эй, Люсиль! — крикнула она в открытую дверь. В столовой на столе все еще стояли тарелки с недоеденным завтраком.

— А-у-у! — ответил голос Люсиль. — Я в ванной!

Сюзан направилась в ванную и обнаружила там Люсиль с растрепанными волосами, рассыпавшимися по спине. Люсиль боролась с мокрым и скользким Томми.

— Он только что решил снова забраться в ванну, — вопила она. — А он такой сильный, что мне никак не удается с ним справиться!

Томми в зловещем молчании вывернулся и начал карабкаться в ванну. Сюзан рассмеялась, взяла его на руки и высоко подняла над собой. Он угрожающе взирал на нее сверху вниз, словно летящий херувим, а затем вдруг улыбнулся. Уйма зрительных впечатлений от него полетела в ее мозг: его голова, глаза, сияние его золотых волос, его теплое, пухленькое крепкое тельце, округлые плечи и крепкие ножки. Она опустила его и поставила на ноги. Он забыл про ванну и стоял, как ягненок, глядя на нее, когда она вытирала и одевала его.

— Ох, Томми, красавец! — приговаривала она, смеясь. — Что ты делаешь целый день, кроме того, чтобы играть с ним, Люсиль? Я хочу дюжину детей!

— Это все очень хорошо, когда видишь их иногда со стороны, — посетовала Люсиль. — Но когда они перед тобой все время, Сюзан, ты почтешь за счастье простую работу по дому.

Сюзан, улыбаясь, слушала ее, внимательно глядя в большие синие глаза Томми, и не верила беспокойному голосу Люсиль. Она сможет управиться с ними. У нее никогда не будет никаких неприятностей с ее детьми.

— Теперь я должна накормить его, — сказала Люсиль. — Затем, надеюсь, что с Божьей помощью он уснет, но, наверняка, этого не случится.

— Я чего прибежала, — сказала Сюзан, — хотела посмотреть на него.

— Придешь сегодня вечером в бридж-клуб? — спросила Люсиль. — Сегодня мы у Трины.

Сюзан отрицательно покачала головой.

— Я занята, — ответила она. — Мы с Марком собираемся пожениться раньше.

— Неужели?! — воскликнула Люсиль. — И когда вы решили?

— Прошлым вечером, — ответила Сюзан.

— Это полнолуние, — решительным тоном проговорила Люсиль. — Видит Бог, мне-то известно, что может натворить луна! Хэл сделал мне предложение лунной ночью, и я приняла его, хотя у меня и в мыслях такого не было за два часа до этого. Вот как случается, и ты попалась.

— Я не попалась, — сказала Сюзан и засмеялась. — Я хотела выйти замуж.

— Ты передумаешь, — сказала Люсиль, закалывая волосы.

— Нет, не передумаю, — крикнула Сюзан. Она уже направлялась к крошечной прихожей. — До свидания, Люсиль!

Однако, проходя через маленькую столовую, она остановилась и взглянула на стол. Старая, знакомая страсть наводить порядок и красоту пронзила ее. Она просто немного поможет Люсиль, ведь грязные тарелки до того омерзительны. Она быстро собрала посуду, украдкой отнесла ее на кухню, положила в воду, вымыла и поставила на место. Ведь тарелок было так мало, и это такой пустяк. Снова на цыпочках пройдя в столовую, она вытерла стол и поставила на него вазу с искусственными цветами. Искусственные цветы! Люсиль должна стыдиться. В конце улицы и там, где начинался лес, росла уйма полевых диких цветов. Она тихо вышла на улицу и направилась домой, улыбаясь и унося в своих руках тепло Томми. Она поднялась наверх, закрылась и принялась за шитье.

Мать вытирала пыль в столовой.

— Уже вернулась? — спросила она.

— Да, — откликнулась Сюзан. — Вот нитки.

Затем, устроившись рядом с головой Марка, она начала лепить черновой набросок фигуры маленького, толстенького, стоящего на коленях мальчика. Это будет забавно — лепить кудряшки, щеки с ямочками и маленькие ручки, напоминающие звездочки. Лепить голову Марка — тоже интересно; она сделает лицо этого ребенка немножко похожим на лицо Марка — маленький сын Марка из бронзы глядит на себя в озеро. Когда-нибудь она сделает в своем саду озерцо для своего собственного сынишки, чтобы тот стоял перед ним на коленях и глядел на свое отражение в воде. Она начала тихо напевать: «Ах, это будет — слава мне, слава мне…» Она выходит замуж.

* * *

Они поженились. Стены, воздвигнутые между ней и Марком рассеялись при помощи слов церковных песнопений, песен и ее собственного, высказанного трепещущим, но решительным голосом, согласия, а также сурового согласия Марка. Она протянула руку, чтобы он надел на нее кольцо; воздух вокруг наполнился музыкой, они повернулись и пошли по проходу церкви. Они поженились.

— Я испугалась, что ты упадешь в обморок, — прошептала она, когда они оказались снаружи у церковной двери. Это было перед тем моментом, когда люди, вздыхая и улыбаясь, переговаривались перед уходом. Почему люди портят свое веселье на свадьбах вздохами?

— Я был ошеломлен, — сказал он. — Это было как будто с кем-то другим, а не со мной.

Раньше они часто бывали в этих стенах, откуда сейчас выходили; теперь эти стены расступались перед ними, словно утренний туман, оставляя им возможность видеть единственно друг друга, а они строили свои собственные стены робости и смущения. Они как будто находились в каком-то нереальном сне, где стены расступались от слов, от восклицаний, от взрывов смеха, добродушного подшучивания и добрых пожеланий. Люди восклицали снова и снова: «Желаем вам счастья! Надеемся, что вы будете счастливы!» Голоса людей были веселы, однако в глазах было сомнение.

— Я уверена, что мы будем счастливы! — говорила она. Да, как только они с Марком останутся одни, как только они смогут начать свою жизнь, они будут счастливы. Она держала свою руку в руке Марка, но это была не ее рука и не его рука. Они были двумя куклами, стоявшими перед всеми, красиво одетые, улыбающиеся, а тем временем перед ними проходили люди. Но они не станут настоящими, пока это не окончится, пока она и Марк не останутся одни…

— Пойди и разрежь торт, — прошептала мать.

Сюзан крепко сжала руку Марка.

— Мы должны разрезать свадебный торт, — прошептала она, затем повернулась и направилась в столовую, он последовал за ней. На столе возвышался огромный белый торт.

Она испекла его сама, мать находилась рядом, смазывая маслом противни и следя за духовкой.

«Кажется, словно это не ты печешь свой собственный торт», — говорила мать.

«Почему, мне нравится его делать», — отвечала Сюзан.

Сейчас она врезалась серебряным ножом в сочную темную массу. Люди столпились вокруг в крошечной комнате. Она услышала пронзительный голос Люсиль: «О, до чего же восхитительно, Сюзан!» — и улыбнулась.

Однако это мгновение было не таким глубоко запавшим в память, как тот миг, когда она клала сахар в чашку, а затем масло и яичный желток, это помешивание, просеивание, взбивание пенистых яичных белков, темные сочные фрукты, все это дотошное приготовление шоколадной ароматной присыпки, которую она готовила вне духовки. Торт был дорог ей только в процессе приготовления.

Все ели, пили, разговаривали. Она поймала взгляд Марка.

— Сейчас? — она поняла его по движению губ, кивнула и выскользнула из-за стола. Она заранее планировала, как они незаметно уйдут, покинут всех и встретятся в условленном месте, где Марк оставил свой маленький шумный автомобиль.

Она вбежала к себе в комнату, переоделась в свитер и юбку и снова бегом спустилась вниз через кухню и задний двор.

Никто не заметил ее. Да, вон кто-то… Ее отец быстро отошел от двери кухни, полы его пальто развевались на ветру.

— Сюзан! — громким шепотом позвал он. Она остановилась, и он, часто и тяжело дыша, приблизился.

— Я просто хотел… я должен сказать тебе… чтобы ты рассчитывала на меня, разумеется, как и прежде.

— Знаю, — прошептала она.

Они стояли, нежно глядя друг на друга.

— Что ж, — произнес он. — Полагаю, Марк ждет.

— Да, — сказала она. — Я должна идти, па.

— Да, — проговорил он, — конечно. Ну, прощай.

Она поцеловала его и побежала. Один раз она оглянулась — он все еще стоял там. Она помахала ему рукой, но он не пошевелился. Она не решилась остановиться и поспешила к Марку. Он уже сидел в машине, двигатель работал.

— Никто тебя не видел? — спросил он.

Она покачала головой и рассмеялась.

— Никто, кроме папы.

Наклонив голову, он быстро поцеловал ее, и затем машина, чуть подпрыгнув, тронулась. Сюзан чувствовала непривычное волнение и возбуждение. Его поцелуй все-таки не сделал его ближе. Машина остановилась.

— Что же сломалось в этой штуковине? — воскликнул он и дернул за рычаг коробки передач.

Она посмотрела вниз.

— Вот, — смеясь, сказала она, — тормоз…

Он забыл о тормозе.

— Ты вышла замуж за глупого парня, Сю, — уныло проговорил он.

Она отрицательно помотала головой, улыбаясь.

— У папы то же самое, — сказала она. — Я привыкла к этому. Он ругает и клянет машину на чем свет стоит, поэтому она и не едет.

— А ты приводишь тормоза в движение, — сказал он.

Сейчас они громыхали вперед сквозь ветренный день. И она держала в голове слова Марка: «Ты вышла замуж… ты вышла замуж… за глупого парня», — сказал он, но он был неправ. Она вышла замуж за него.

«Я замужем», — думала она и глядела вперед. Ее интересовали не холмы, деревья и зеленые луга, а эти светлые неопределенные будущие годы. И сейчас, когда они наконец были одни, эта внутренняя нерешительность, которая все еще была между ними, возможно, разрушится, ибо они будут одни целую неделю на краю этого озера в маленькой хижине, которую они одолжили на время у отца. Он построил ее для них всех, когда она была ребенком, но они ездили туда очень редко. Ее мать ненавидела тишину, одиночество, комаров, сов по ночам, старую заржавленную кухонную плиту. Так что они бросили эту хижину, и только отец иногда в одиночестве заезжал туда, однако никогда не оставался там надолго.

— Полагаю, что я недостаточно взрослый, чтобы оставаться один, — сказал он как-то шутя.

— Ты взрослый, правда? — однажды, будучи еще совсем ребенком, спросила его Сюзан.

— Не уверен, — серьезным тоном ответил отец. Однако хижину сохранил. — Может быть, когда-нибудь захочется приехать туда, — говорил он.

Два дня назад она с Марком съездила туда, чтобы отвезти продукты и книги, а также прибраться в хижине. Складывая у себя в комнате книги, которые собиралась отвезти туда, Сюзан подумала: «Может быть, взять туда глину и мольберт? Что, если мне захочется что-нибудь слепить в хижине?» Нет, она не возьмет ничего такого на свой медовый месяц.

Она не знала, чего бы ей только ни хотелось сделать. Наверное, больше не нужно ничего брать. Она упаковала глину и краски не для медового месяца, а для того, чтобы взять их в дом, где они будут жить с Марком. Альков в ее комнате выглядел пустым и заброшенным, когда она сложила все в большую коробку для переезда в новый маленький домик. Купидон был закончен и теперь стоял, коленопреклоненный, среди зацветших ирисов в саду миссис Фонтен. Голову Марка она сама вынесла на улицу и установила в новой мансарде. Голова все еще не была окончена. Чего-то не хватало, что-то было не так. Она идеально вылепила рот, однако глаза под бровями выглядели словно пустые впадины.

— Глаза не получились — они молчат, — сказала она как-то Марку. Они находились в новом домике, готовясь к следующему дню.

— Молчат? — спросил он.

— Когда я делаю их правильно, мне кажется, что я слышу, как они говорят.

— Черт возьми, до того похоже на меня, что я чувствую себя как-то странно, — пристально глядя на голову, сказал Марк.

Они стояли, глядя на глиняное лицо, а потом Марк внезапно произнес:

— Это похоже на меня такого, каким я буду, когда умру.

Она промолчала, у нее не было ответа, потому что он был прав. Это точно походило на лицо мертвого Марка. Сюзан быстро накрыла голову влажной материей.

— Она не закончена, вот и все, — сказала она. — Я вызову ее к жизни. — Это будет первым, что она сделает, когда они вернутся, когда начнут свою настоящую жизнь.

Но сейчас в хижине без всякой причины эта молчаливая совершенная маска преследовала ее, как мертвое лицо какого-то памятника. Она постоянно думала о ней, когда смотрела на Марка, когда они разговаривали, когда распаковывали вещи. Они стояли друг напротив друга, целовались, и она видела не его лицо, а эту маску, которую вылепила.

— Не будем глупыми! — засмеялась она. — Мы страстно хотим друг друга сейчас. Вот, что это такое. Поэтому мы оба чувствуем себя странно друг с другом.

Он, не улыбаясь, посмотрел на нее сверху вниз.

— Я по-прежнему чувствую себя так, словно это не мы, — сказал он. В его глазах стояла пустота. Она, она должна создавать реальность. Его лицо не должно быть для нее глиняной маской, которую она не завершила, маской, которая жалостливо, смиренно ожидала, пока она закончит ее и вызовет к жизни.

— Давай, — деловито сказала она, — распакуем сумки и приготовим ужин. А потом искупаемся при лунном свете, Марк?

— Да, давай! — радостно согласился он.

Делать что-то вместе — вот что вернет ее снова к реальности. Они ощутят, что их двое, двое, планировавших долгие часы, которые после будут еще дольше. Они так давно мечтали об этом моменте, что не могли отделить его от мечты. Несмотря на то, что он наступил и они находились в нем, казалось, он все еще ждет их. Марк всюду следовал за Сюзан: когда она развешивала одежду на гвоздях, когда она накрывала сосновый стол для них двоих за кретоновой занавеской, когда она поджаривала бифштексы и варила кофе. Он не знал, чем заняться. Она была настолько проворна и ловка в каждом движении, настолько точна, что казалось, что она делает все одновременно. Он беспомощно стоял, восхищаясь ее скоростью.

— Ты удивительна! — восклицал он. — Я… Ты заставляешь меня чувствовать себя бесполезным.

Она поставила в чистый стакан воды красные розы, которые заткнула себе за пояс, покидая отцовский дом. Она поставила стакан с розами на стол, а когда он сказал: «Ты удивительна!» — она подлетела к нему и уткнулась лицом ему в грудь.

— О нет, нет! — твердила она, прижимаясь к нему. — Не говори про меня так!

Он изумился.

— Почему? Я правда так думаю! — воскликнул он. — Почему тебе не нравится, когда я называю тебя удивительной?

— Нет, нет… нет… — шептала она, задыхаясь.

— Ну! — с трудом проговорил он. — Ну, я не понимаю… Многие люди…

Внезапно она подняла голову и фыркнула.

— Ой, мясо подгорает! — закричала она. — Вот это не очень-то удивительно с моей стороны! — Она побежала и бросила шипящее мясо на тарелку.

— Сейчас я голоднее, чем когда-либо в своей жизни, — весело крикнула она. Они деловито склонились над едой и вскоре при виде друг друга в свете свечей почти успокоились.

— Вот он я, дорогая, — произнес он.

Они были почти реальные, но не совсем. Она размышляла, всматриваясь в его глаза: «Это просто мерцание свечей делает его глаза такими призрачными и темными, что они кажутся пустыми. На самом деле они не пустые. Я так его люблю! Он мой муж». Но несмотря на ее любовь к нему, несмотря на то, что она была женщиной, которая замужем за Марком, ее деловитый мозг продолжал разговаривать сам с собой: «Эта голова похожа на него такого, какой он сейчас. Возможно, я сделала все, что могла — возможно, мне не удастся вызвать ее к жизни, возможно, я не смогу вдохнуть в нее жизнь. Интересно, смогу ли я быть настоящим скульптором?» О да, она может, решительно сказала она себе.

Они встали и уселись рядом на маленьком крыльце, вглядываясь в озеро. Марк курил трубку. Они сидели очень близко и молчали, наконец осознав присутствие друг друга.

— Это начало, — прошептала она.

— Начало нашей жизни, — отозвался он.

В лунном свете и в тишине они становились все ближе друг к другу. Характерный цвет постепенно исчез с их лиц, глаз, плоти, и они стали больше напоминать очертания. Она чувствовала только его существо, дыхание, тепло, ожидание и робость.

— Теперь — в озеро! — вдруг сказал он.

Они раздевались в лунном свете, и их тела были белые, как мрамор. Он, наверное, холодный, как мрамор, если к нему прикоснуться. Но она тоже похожа на мрамор, подумала Сюзан, глядя на свое собственное тело, а она не была холодной. Марк стоял неподвижно, глядя на нее, и она чувствовала его холод и нерешительность.

— Пошли! — крикнула она. — Побежали к озеру!

Ей очень хотелось жизни и движения для двух их белых, словно вырезанных из кости, тел. Они побежали, взявшись за руки, а затем прыгнули в озеро вместе и поплыли. Они отплывали от берега, потом снова возвращались. Когда они вылезли, Марк дрожал.

— Слишком холодно, — сказал он. — Давай разведем камин.

Они бегом вернулись в хижину, открыли дверь, впустив внутрь ночь и темноту леса, он сложил поленья в камин, она встала на колени рядом и зажгла сухую лучину. Огонь вспыхнул. С секунду они стояли на коленях рядом с камином, а потом она почувствовала, как ее ноги двигаются к нему, а голова откидывается назад, чтобы встретить поцелуй. И даже за одно мгновение, предшествующее его поцелую, который должен был принести ей успокоение, мысли ее отлетели в сторону, чтобы быстро сказать ей: «Вот, вот этот взгляд мне нужен для маски. Он и вдохнет в нее жизнь».

* * *

Незавершенная голова Марка стояла в мансарде, которую Сюзан намеревалась переделать для себя в студию. Но пока еще она не чувствовала, что ей необходима комната, где бы она могла побыть в одиночестве. Это был ее дом, этот маленький домик в конце улицы, где она играла в детстве. Выглянув из передних окон, она видела то, что было так близко ей все время: ряды небольших белых домов, зеленая лужайка в дальнем конце, а сквозь вершины деревьев виднелся купол главного вестибюля университета, где преподавал ее отец и куда она с Марком ходила в течение четырех лет. Она одновременно и любила и презирала университет, зная, что он маленький и провинциальный. Попечительский совет его ограничивался двумя удачливыми фермерами, адвокатом и президентом местного банка. Она все еще любила этот свирепый, придирчивый, строгий преподавательский состав, в котором она знала каждого не только как пылкого догматика, который учил ее, но и как человека, на которого ворчал ее отец, как он ворчал на профессора Сэнфорда после собрания факультета: «Этот малый Сэнфорд — человек с причудами. Меня не волнует то, насколько хорошо он знает астрономию. Он ничего не видит, кроме своих звезд».

Бедный профессор Сэнфорд! То, что он жил среди звезд, было абсолютной правдой. Однако каждый из них жил и где-то еще, кроме этих маленьких домиков, в которых их бледные жены боролись с их младенцами и выполняли всю домашнюю работу, не имея прислуги. Сюзан также была знакома и с ними, и теперь смотрела из своих передних окон, помня обо всем этом. Она любила их, и ей было немного больно, когда она думала о них. Все они так сильно старались жить, ибо чувствовали, что жизнь — прекрасна; но их домики были такими маленькими, слишком маленькими и стояли так близко друг к другу, что им постоянно приходилось успокаивать своих плачущих детей, свой смех, гнев или рыдания. Только тишина держала их в уединении, так как они не игнорировали окружающих, и им была необходима благопристойность. Они умели обратить нужду в шутку и делали это. Но однажды маленькая миссис Сэнфорд взяла Сюзан за руку на факультетской вечеринке для выпускников. На ней было надето висящее, как на вешалке, кружевное платье, которое она надевала каждый год. Она немного застенчиво посмотрела на Сюзан и спросила:

— Чем ты собираешься заниматься, дорогая Сюзан?

— Всем, — весело ответила Сюзан, и тогда миссис Сэнфорд сцепила свои измученные стиркой маленькие руки, свои чистые ручки со сломанными ногтями. Был понедельник, и ранним утром она спускалась в подвал и стирала на всю семью, а потом выскальзывала оттуда, чтобы быстро развесить белье сушиться, не глядя на другие дворы, где остальные жены занимались тем же самым.

— О, Сюзан! — воскликнула она. — Ты пугаешь меня, дорогая! Ведь так ужасно узнать, что кто-то хочет от жизни всего и не способен получить этого. Иногда я думаю, что лучше бы не знать об этом. Например, лучше не уметь читать, чем уметь читать и не иметь книг, или ужасно хотеть научиться петь, в то время как тебе не по карману обучение.

Сюзан не знала, что сказать, и тогда миссис Сэнфорд улыбнулась и похлопала ее по руке. — Но ты так талантлива, дорогая. Я знаю, что ты будешь удачлива.

Кто-то выкрикнул:

— Знаю, знаю, миссис Сэнфорд сейчас для нас споет!

— О, дорогая, — откликнулась миссис Сэнфорд, — никто не захочет слушать мое пение!

— Ну, — попросила Сюзан, — ну, пожалуйста, миссис Сэнфорд. Я так люблю слушать вас.

Они стояли и слушали, а она запела печальным приглушенным голосом «Kennst du das Land?» Сюзан много раз слушала, как она поет эту песню, так почему же сейчас ей не хочется зарыдать, когда она вспомнила ее?.. Каждый раз, выглядывая из переднего окна, она вспоминала, как выглядела миссис Сэнфорд в тот день, когда пела.

Западные окна выходили на лес Бродяги. Там они с Марком стали женихом и невестой. Он спросил в тот день: «Куда мы пойдем, Сю?» И она ответила: «Мне всегда хочется идти в лес Бродяги! Так пошли же!»

В детстве она не играла там из-за детского суеверия, передающегося от одного поколения товарищей по детским играм другому, что в лесу бродит призрак бродяги, который давным-давно повесился там над своим собственным бивачным костром, на самом виду у всей улицы, полной домов, семей и детей. Свет из их окон, должно быть, тускло освещал его, когда он ел свой ужин — а на ужин у него была наполовину пустая банка фасоли, так что он не мог умереть от голода. И там была маленькая кучка дров, чтобы поддерживать огонь в костре. В его кармане даже нашлось достаточно денег, чтобы похоронить его. Они лежали в конверте, а на нем он карандашом написал неразборчивым почерком: «На мои похороны — не на кладбище». Не было видимой причины вешаться ему на виду у людей. Это было так странно с его стороны, что матери в самом деле успокоились, поняв, что они не могли ему помочь. Они сказали поверх голов своих детей: «Похоже, это необычный человек. Видимо, он не знал, что ему с собой делать». И дети, подражая тону их голосов, сделали из бродяги привидение и никогда не подходили близко к лесу, где он умер.

Но Сюзан с Марком отправились туда вечером, чтобы побыть вместе. Они были уверены, что в лесу Бродяги они совершенно одни.

— Боишься? — спросила она, смеясь.

— С тобой — нет, — ответил он и рассмеялся в ответ.

Их маленький домик частично был повернут к этому лесу; и она находила это место прелестным и девственным и иногда, ближе к вечеру, ожидая прихода Марка, бродила среди отдаленных деревьев, припоминая эту старую историю, однако не боясь ее больше, поскольку они с Марком сделали ее как бы своей. Это был странный лес, невероятно тихий, с нетронутыми дикими цветами. Она больше никогда и нигде не встречала такого леса.

Но все равно она приходила туда редко. Всегда находилось что-то, что ей нужно было сделать по дому. Когда днем позже они пришли домой, и когда к ним пришли в гости все их друзья, все наперебой говорили: «Не понимаем, как ты сделала это, Сю!», «О, дом выглядит так, словно вы прожили в нем многие годы!» И они с Марком, смеясь и держась за руки, купались в абсолютном счастье, своем собственном, простом счастье, и принимали это восхищение как частицу этого счастья. Они не стали делать ничего экстраординарного, понимая, что их домик маленький, и чувствуя, что они и так удачливее всех своих женатых друзей.

Когда все ушли, в эту первую ночь они совершили совместный обход всего дома, чтобы удостовериться, чтобы осмотреть все еще раз — гостиную, столовую, кухню, прихожую, лестницы, две спальни, небольшой кабинет Марка и маленькую ванную, отделанную желтым кафелем. Марк хотел подняться в мансарду, но она остановила его:

— Не поднимайся! — крикнула она. — Там ничего нет. Я даже не решила еще, что сделаю наверху.

Это было правдой, она даже не была там с тех пор, как принесла туда незавершенную голову и свой рабочий инструмент. Так что они повернулись и снова спустились вниз, чтобы посмотреть, действительно ли дымоход в гостиной вытягивает дым. Если да, то Марк разожжет огонь. Это было необязательно, поскольку ночь была такой тихой и теплой, что они оставили открытой входную дверь и могли наблюдать за тем, как в конце улицы внезапно погасли фонари, а затем — свет в домах их друзей. Это было завораживающе красиво. Она чувствовала бодрость, веселье, которое с каждой секундой росло в ней при мысли об ее жизни, об этом свете, о друзьях, о доме и о Марке, ее муже. Вниз по улице, за углом, жили ее родители и Мэри; там прошло ее счастливое детство. Она была очень счастлива. Почему отец сказал ей «прощай»? Она не должна оставлять позади что-либо, когда ушла с Марком. Все это было здесь, с ней. Если она захочет, то сможет стремительно спуститься по улице, завернуть за угол, отворить дверь и вернуться опять в свое детство.

Однако ей не хотелось никуда возвращаться. Она, полная желания, повернулась к Марку:

— Я счастлива! — страстно прошептала она. Они сидели у камина, согретые, и ели. — О, это будет — слава мне!.. — с придыханием запела она.

Марк рассмеялся:

— Впервые я услышал, как ты поешь это, — сказал он, — когда тебе было пять лет и ты шила тогда платье для своей куклы, сидя на верхней ступеньке крыльца.

— Разве? — воскликнула она. — Дорогой, ты помнишь?!

— Ты не осознаешь, когда поешь эту песню, не так ли? — спросил он.

Она покачала головой.

— Это у меня выходит само собой, — ответила она.

* * *

Остальную часть утра Сюзан мучила та боль, которой она опасалась с того момента, как налила Марку вторую чашку кофе. Тогда и он посмотрел на часы.

— Десять минут, — сказал он многозначительно.

Она стремительно подбежала к часам, развернула их циферблатом назад, чтобы Марк не мог их видеть. В этот миг она почувствовала, что дом будет невыносимо пустым без него.

— Если бы ты мог работать дома, — тоскливо проговорила она. — Если бы ты был художником или писателем…

Он наклонился, чтобы поцеловать ей руку. Она напряженно посмотрела на него.

— Я должна запомнить тебя на эти три с половиной часа.

— Я даже не уверен, смогу ли прийти сегодня домой на обед, — печально сказал он. — Кто-то хочет посмотреть старый дом Грейнджера.

— О, Марк, — простонала она. — Целый день…

— Боюсь, что так, дорогая, — сказал он, встал и повернул часы снова циферблатом вперед.

Этот момент ухода был мучительным, момент, когда его одинокая фигура скрывалась за углом.

После того, как они поженились, ее стали согревать тысячи вещей, которые ей нужно было делать. Она стремительно прошлась по дому, наводя чистоту, приводя их владения в порядок. И когда она ходила по дому, то внимательно осматривала каждую комнату, изучая каждую деталь, словно собиралась изобразить ее на картине, расставляла стулья, поправляла неопрятно спущенную занавеску, перед ней пятнами возникали выразительные цветовые сочетания. Дом был весь перед ней, составленный из совершенства каждой отдельной комнаты. Но это совершенство было не неподвижным, оно должно было жить, участвуя в их с Марком жизни. Это должен быть их дом, живущий ею и Марком. Она старалась сделать кабинет таким, чтобы он нравился Марку: поставила туда длинную софу, где могло бы лежать его долговязое тело, подушки она положила плоские, поскольку, уставая, Марк любил лежать на плоском. Письменный стол был массивный, прочный, с аккуратно расставленными письменными принадлежностями. На стенах висели светлые и простые картины. Странно было то, что она понимала его вкусы лучше, чем свои собственные. Она ежедневно вносила в свои владения изменения, не будучи уверенной ни в чем. Может, лучше поставить свой туалетный столик к окну, чтобы он лучше смотрелся, или, наоборот, передвинуть его поближе к кровати? Цветы поставить туда или сюда? Она все время была неудовлетворенна, неспособная найти то, что ей нужно.

Посмотрев на часы в полдень, она почувствовала себя виноватой, что время без Марка проходит для нее так быстро. Она чуть не прозевала, как он пришел. Услышала его голос, раздавшийся из прихожей:

— Они не пришли, милая! Я дома!

— О, Марк! — она устремилась на кухню и сразу принялась готовить все сразу. Было приятно и весело наблюдать, как быстро она все готовит: отбивные, горох, салат — затем расставляет еду на столе, а между тарелками водружает вазу с цветами — живыми, а не искусственными. В этом доме никогда не будет искусственных цветов!

— Вот! — сказала она через пятнадцать минут.

— На свете нет таких, как ты! — восклицал он, пододвигая ей стул.

— О, пустяки! — сказала она. — Я не люблю, когда ты говоришь так.

— Нет, послушай! — горячо произнес он. — Чем я занимался? Что делал? Умывал руки, причесывал волосы, менял галстук — я, кажется, что-то уронил на него, — когда ты…

— Покажи-ка твой галстук, — быстро отреагировала она.

— А пока я спускался вниз, ты уже приготовила ленч. Теперь ты понимаешь, что в целом свете не сыскать такой, как ты!

Она улыбнулась и ничего не ответила. Действительно, почему ей так не нравилось, когда он говорил, что никто не похож на нее? Это заставляло ее чувствовать себя одинокой. Ей хотелось быть похожей на всех. Но Марк говорил страстно, счастливо и ел с аппетитом.

— Прямо за десять минут до полудня они позвонили и сказали, что уже не хотят дом Грейнджера, — рассказывал он. — Я уж было собрался позвонить тебе, но потом подумал: «Я лучше примчусь к ней как можно быстрее».

— Почему они не захотели дом Грейнджера? — с любопытством спросила она. — Это прекрасный старинный дом.

— Слишком далеко для слуг, — ответил он.

— Наверное, им подойдет дом Марси.

— Он продается? — спросил Марк.

— Кажется, я слышала, что они собирались жить за границей после смерти мистера Марси, — сказала Сюзан. — Не помню, где я слышала об этом, но…

— У тебя шикарная память, — сказал он. — И почему я сам не слышал об этом?

Он встал и быстро пошел к телефону. Она ждала.

— Босс сказал: «Отличная мысль», — проговорил Марк, снова усаживаясь. — Я сказал ему: «Эта мысль принадлежит моей жене».

— О, Марк, — с упреком воскликнула она, — это только что пришло мне в голову. Не надо бы тебе говорить ему об этом.

— Все в порядке, — коротко сказал он. — Но мне это все-таки в голову не пришло.

Она посмотрела на него: ее сердце сжалось от страха.

— Я сделала что-то не так? — спросила она. — Марк, ты сердишься на меня?

Он резко поднялся, подошел к ней и нежно поцеловал ее.

— Почему ты сидишь так далеко от меня? — спросил он, вплотную подвигая ее стул к себе. — Давай сядем бок о бок и будем сидеть так всегда.

* * *

Где-то она прочитала, что любовь — это сила, продлевающая существование. Люди, которым неизвестно это, не пишут поэм или музыки и не понимают, какие великие задачи стояли бы перед ними, если бы они были влюблены. Но с ней было не так. Она завертывалась в любовь Марка, как в плотную, теплую мантию, и не делала ничего великого даже в мечтах. Она ни разу не заходила в мансарду и даже не думала о своих занятиях скульптурой. Ее руки удовлетворялись работой по дому, которая с каждым днем нравилась ей все больше и больше. Когда она доводила дом до блеска, добавив в его чистоте всю красоту, какую только могла придумать и вообразить, превратив их дом в совершенство, только тогда она позволяла себе отправиться на кухню и склониться над кулинарной книгой. Когда все было закончено, она ожидала возвращения Марка, радуясь своему существованию. Она выстраивала его любовь вокруг себя, как стены своего маленького дома на окраине леса.

Она всегда чувствовала близость этого леса. Это был обманчивый лес. Казалось, он находится прямо на краю улицы, словно некий островок густо растущих деревьев, но он растягивался на многие мили, неожиданно дремучий и дикий. Он рос на слишком твердой и каменистой почве, чтобы можно было соблазниться расчищать ее под ферму. Там протекал ручей, он бежал в темноте на дне глубокой расщелины во влажной черной скале, а потом снова начинался лес.

Марк ненавидел этот лес. В прошлое воскресенье после полудня она повела его туда, и он тащился рядом и упрямо молчал.

— Не правда ли, красиво? — спросила она, поднимая лицо к темным кронам.

— Он действует на меня странно, — отозвался он. — Как случилось так, что я не замечал его, когда просил твоей руки? В тот день я не видел ничего, кроме тебя.

Чувство одиночества наполняло их, несмотря на то, что они шли рука об руку. Они дошли до ручья, посмотрели вниз на стремительный поток, бегущий среди темных камней.

— Наверное, ему понадобилось миллион лет, чтобы прорезать такую рану в этой крепкой скале, — проговорил задумчиво Марк, и сразу же они ощутили эти миллион лет одиночества. Они стояли, пристально глядя вниз, и внезапно расщелину прорезал грохот. Немного поодаль, там, где ручей изгибался, в поток упал подмытый кусок грунта. Он повлек за собой камни, землю, небольшие деревца, и после этого падения вода равномерно разделилась надвое и стала огибать эту глыбу с обеих сторон, а она лежала неподвижно, словно находилась там многие годы.

— Пошли домой, — сказал Марк. — Мы слишком далеко ушли. Я слышал много разных историй об этом месте.

— И тем не менее мне не страшно, — парировала она. — Почему бы не побродить при солнечном свете?

Но они все-таки повернули к дому. Когда они выходили из сумрака деревьев, солнце по-прежнему высоко стояло над домами. Они увидели людей, возвращающихся с гольфа, пикников. Недалеко от них шли домой Люсиль и Хэл, между ними с упрямым личиком вышагивал маленький Томми. Люсиль помахала им рукой, а Хэл крикнул:

— Не забывайте про близких, чтобы пришли сегодня в клуб!

Марк помахал своей шляпой, Сюзан — рукой, и они пошли дальше.

— В кои-то веки нам надо заглянуть в клуб, — сказал Марк. — Не хотим же мы, чтобы друзья подумали, что мы загордились.

— О, они так не подумают, — горячо возразила она. — Они же знают нас.

Она забыла про них. Войдя на кухню, начала, напевая, готовить ужин.

— Очень просто, — сказал Марк несколькими минутами позже, — заставить близких подумать, что мы возгордились, Сю, особенно с твоим характером.

Она остановилась, разрезая апельсин в фруктовый салат. Она подумала о том, как изысканно был порезан апельсин — на сегменты в виде крошечных капель, окруженных цветками. Она стояла, не думая ни о чем, кроме апельсина, и смотрела на Марка.

— Ты что имеешь в виду? — наконец спросила она удивленно.

Ее лицо зарделось, и она почувствовала, что немного разозлилась на него.

— Ничего, если не считать того, как ты делаешь все: ты всегда впереди, ты такая, каких люди не понимают.

Она продолжала резать апельсин. Марк причинил ей боль, но она не скажет ему об том.

— О, меня все знают в этом маленьком городе, — спокойно сказала она. — Они знают меня всю жизнь, как знают Люсиль, девочек и всех мальчиков. — Внезапно она ощутила себя очень далеко от Марка. Однажды, когда она была совсем маленькой, она услышала, как один учитель говорит другому: «Сю — странный ребенок, не правда ли? Она не похожа на остальных детей».

Она включила свет, и Марк увидел ее лицо.

— По-моему, я не понимаю о чем ты говоришь, — тихо произнес он. — Ты… Я хочу, чтобы ты была сама собой.

— Я и не могу быть кем-то еще, — сказала она. — Ладно, Марк, давай, садись.

И когда они сели за стол, он сказал:

— Это самый лучший салат из всех, что я пробовал когда-либо в жизни, Сю. Ты удивительно готовишь.

Множество слов вертелось на кончике ее языка, она едва не позволила им слететь, как с острого кончика змеиного языка. «Там, в салате, горький апельсин. Осторожнее, Марк!» Если бы она сказала это, он бы посмотрел на нее невинно и удивленно. Она сдержалась. Это слишком просто — причинить боль другому. Она за много лет научилась сдерживать резкие удары своих слов, когда ей самой было больно. Она училась этому, будучи еще совсем ребенком, вынуждая свою мать смотреть испуганно, когда она высказывала все, что внезапно приходило ей в голову. Впервые она увидела страх в глазах матери, когда она вышла из своей комнаты и закричала. «Я никогда, никогда-никогда не буду заставлять кого-либо бояться, когда мне больно!» — страстно сказала она себе и запомнила это навсегда.

— Тогда положим тебе еще, дорогой, — сказала она Марку и наполнила его протянутую тарелку.

Однако они больше не ходили в лес. Марк не хотел, а без него она не пошла бы. Однако вдруг, просто так, без всякой причины она вспомнила кое-что. Наверху в мансарде стояла незаконченная голова. Несмотря на то, что Сюзан иногда заходила в мансарду, чтобы вымыть пол и вытереть пыль, она не делала там больше ничего. Теперь, когда Марк причинил ей боль, она поднялась наверх на следующий день и стояла там, задумчиво рассматривая пустое помещение. Она не сделала ничего, чтобы обставить его. Она даже еще не сняла материю с незавершенной головы.

* * *

— У тебя есть все, что хотелось бы иметь женщине, — сказала однажды мать, оглядывая гостиную. — Хороший муж и милый дом в лучшем районе города.

— Да, у меня есть все, — улыбаясь, сказала Сюзан.

— Марк такой постоянный, — продолжала мать. — Она отказалась снять шляпку. «Мне сейчас надо возвращаться», — всегда говорила она. Она могла посидеть час или два, но если у нее на голове была шляпа, значит, она собиралась уйти в любой момент. — У меня накопилось много работы.

— Я пойду с тобой, — сказала Сюзан. — Я все уже закончила.

— О, нет, — быстро возразила мать. — У тебя теперь свой собственный дом. Мне бы не хотелось, чтобы Марк подумал, что я могу представлять угрозу…

— Я только зайду домой навестить тебя, — смеясь, сказала Сюзан. — Кроме того, все в нашем доме уже закончено — все, кроме мансарды, и я еще не знаю, что мне захочется там сделать.

— Дом выглядит прелестно, — задумчиво сказала мать, рассматривая сияющий порядок. — Ты содержишь дом удивительно… у тебя всегда была сноровка.

— Он сам содержит себя, — сказала Сюзан. — Это самый простой дом в мире. Он живет вместе с нами. Просто вещи сами становятся на свои места — вот так! — Она махнула рукой и подняла брови. Но мать не улыбалась.

— Сейчас все в порядке, — угрожающим тоном проговорила она. — Позже ты обнаружишь, что тебе понадобится помощь. Что ж, мне надо идти.

— Я возьму шляпу, — сказала Сюзан.

— Дом — просто прелесть, — проговорила мать, остановившись на тротуаре и оглядываясь вокруг. — Единственная штука в том, что меня бы беспокоило, что я живу на краю этого черного леса.

— Я отчасти похожа на него, — сказала Сюзан, — хотя Марк, по-моему, чувствует то же, что и ты.

Она пошла рядом с матерью знакомой дорогой. Но теперь она была свободна от своей матери. Когда она снова приходила к ним, это было ее собственной волей. Она входила в дом и немедленно начинала обычный цикл с тарелками, которые надо вымыть, со ступенями, которые надо было вытереть от пыли.

— Просто я оставила все сегодня утром, — тихо говорила мать. — Я хотела пораньше сходить в лавку, потому что сегодня суббота, и будет много покупателей, а потом подумала, не зайти ли к тебе в такой прелестный денек. Что ж, уберу кровати, раз ты пришла.

Она тяжело поднялась по лестнице, а Сюзан повязала на голову чистую косынку и пролетела по комнатам. Это было так приятно — наводить чистоту и порядок. Она всегда за этой работой напевала песенку. Когда она была девочкой, иногда ей это казалось ежедневной тяжелой работой, в то время как ее мысли были заняты совсем другими вещами, которые ей хотелось делать. Но это никогда не было совершенно нудно, потому что что-то в ней удовлетворялось, когда она работала. Она творила, создавала, вносила изменения. Комнаты принимали форму и атмосферу соответственно желанию ее рук.

Когда она почти закончила, наверху хлопнула дверь:

— Это ты, Сюзан? — прогремел голос ее отца с лестницы.

— Да, я! — певуче отозвалась она.

— Поднимайся сюда! — позвал он.

И пока она поднималась по лестнице к нему, он стоял, опираясь о перила, с взъерошенными волосами, со своей старинной трубкой вишневого дерева.

— Мне бы хотелось послушать эту вещь Сибелиуса, — сказал он. — Мэри никогда не сумеет сыграть ее. Она фальшивит, играя ее. И это так въелось мне в слух, что я не могу выкинуть эту мелодию из головы.

Она села за его старое пианино, улыбнулась и раскрыла ноты «Финляндии». Отец развалился на кушетке и положил руку на глаза.

— Давай! — приказал он ей.

И она играла — задумчиво, совершенно, забывая все вокруг, — с этим она ничего не могла поделать, так бывало со всем, что она делала. Да, она забывала даже Марка. Она выстраивала структуру музыки, наполнялась суровой невыразимой тоской. Она знала, отчего это. Она была такой молодой, и страдание было все еще привлекательным для нее. Хотя она никогда в своей жизни не страдала, она инстинктивно понимала, что дает страдание. Дрожа, она закончила игру.

Подождав с секунду, она повернулась к отцу. Его рука лежала у него на лице, он лежал с закрытыми глазами; губы побелели — так сильно он сжимал ими трубку.

— Отец! — прошептала она.

— Уходи, — тихо произнес он. — Уходи… уходи! — Под его темными ресницами она заметила поблескивающие слезы. — Эта музыка… — тихо говорил он.

Она вышла и спустилась вниз по лестнице. Дом был погружен в тишину. Она задержалась на миг у двери матери и прислушалась. Тишина. Она осторожно открыла дверь и заглянула внутрь. Там на кровати, все еще неприбранной, лежала и спала ее мать; ее дыхание было спокойным и мирным, как у ребенка. Сюзан мягко затворила дверь и вышла из этого дома, снова ставшего ее собственным.

Часть II

Однажды в середине утра она остановилась и оглядела гостиную. Все в доме было завершено. Делать больше нечего. Дом сиял чистыми окнами, пол блестел, все — на своих местах. Не осталось ни одной комнаты, где была какая-нибудь работа. Было завершено все до последней диванной подушки, до последней занавесочки. Ее маленький шкафчик был полон полотна, которое она вышила, покрыла ажурной строчкой. Снаружи был ухоженный, цветущий теперь, в середине лета, сад. Марк собирался заняться садом, но она в солнечные дни выбегала и пропалывала, засаживала его. Вчера после обеда она даже подстригла лужайку. А Марк сердился на нее за это.

— Я собирался сделать это сегодня вечером, после ужина, — сказал он. — Я решил это вчера, и не нужно было тебе этого делать.

— Я сделала это просто шутя, — ласково сказала она. — Сегодня после обеда я ничего не делала, вот и почувствовала, что неплохо бы выйти из дома… мне было это приятно.

— Больше не занимайся этим, — предупредил он. — Это — не женская работа.

Она молча поглядела в окно. Сад был хорош на стриженой травке.

— Я не буду больше этого делать, — сказала она.

Но сегодня там было нечего делать. Она подошла к окну и выглянула наружу, не в силах угомониться. Внизу на улице Люсиль катила к крыльцу коляску с ребенком. Сюзан расслышала, как скрипнула дверь. Это был второй ребенок Люсиль, родившийся шесть недель назад.

— Я в ярости! — восклицала Люсиль. — Еще один ребенок, и мне приходится всюду за собой таскать Томми, словно Хэл не может нанять служанку. Мужчины такие эгоисты!

Сюзан молчала, вспоминая Хэла, всегда такого послушного и такого усталого. Казалось невозможным, чтобы он заставлял Люсиль делать то, что ей не хотелось.

Позади их дома был порядок и спокойствие. Дом смотрел на нее, когда она повернулась, ясным и безмятежным взглядом хорошо ухоженного ребенка. Что же ей сейчас сделать? Вчера она принесла Мэри новое платье, завернутое в бумагу и перевязанное желтой атласной ленточкой. Она долго шила его из ткани цвета бледно-золотого металла, купив этот материал из денег, заработанных у миссис Фонтен. Оно у нее здорово получилось. Глаза Мэри потеплели.

— Какое красивое, Сю, — сказала она, не понимая отчего это у Сюзан на ресницах появились слезы.

— Тебе правда нравится? — Сюзан страстно желала услышать от Мэри эти слова еще раз. Возможно, когда-нибудь они с Мэри станут ближе.

— Да, очень, — ответила Мэри.

— Что ж, я так и думала! — вздыхая, проговорила мать. — Красивое платье, Сюзан. Не понимаю, как это все тебе удается.

И отец, остановившись у двери, просунул голову:

— Боже мой! — воскликнул он. — Надеюсь, мне не придется платить за него?

— Тебе должно быть стыдно за свои слова, — упрекнула его мать. — Его сшила Сюзан.

— Неужели ты сшила его, Сю? — спросил он. — Ты заставишь Мэри выглядеть, как желтый нарцисс. — Его глаза смотрели озорно, словно в них никогда не было слез.

— Им понравилось платье, — сказала она Марку прошлой ночью. — Мэри выглядит в нем очень мило.

— Что ж, им должно было понравиться оно, — сказал Марк. — Оно — красиво. Не знаю, как это тебе удалось, Сю.

Его голос звучал нежно, глаза смотрели робко, и она немного оцепенела.

— Это очень простая модель, — сказала Сюзан, сама не зная, зачем ей понадобилось оправдываться. Она не знала, от чего ей защищаться, разве только от его застенчивости… Она не хотела, чтобы Марк робел перед ней. Нет, нет, это делало ее такой резкой с ним.

За окном на улице плакала маленькая дочка Люсиль. Ребенок так сильно кричал. Если у нее будет ребенок, она не будет отходить от него и не позволит, чтобы он кричал и плакал. Она вдруг повернулась, открыла дверь и быстро пошла по улице. Она сказала бы, что просто собирается увидеться с Люсиль. Сюзан бесшумно поднялась по ступенькам и заглянула в коляску. Ой, несчастная малышка запуталась в пеленках. Она откинула пеленки, подняла ребенка и поправила распашонки. Жесткие завязки на шапочке натирали крошечный подбородок, и она завязала их посвободнее. Затем она мягко уложила ребенка и начала укачивать. Когда она ощущала мягкое, беспомощное тельце, какое-то огромное слепое желание захлестывало ее. Держа в своих руках ребенка, Сюзан почувствовала, что тельце как бы снова изогнулось по форме матки. В нем чувствовалась такая беспомощность! Как грустно! Как беспомощно начинается жизнь! Она всмотрелась в личико. Ребенок уже перестал плакать и смотрел на нее; его крошечный ротик шевелился. Если она соберется лепить лицо младенца, какое придать ему выражение? Это беспомощное, покорное терпение, словно недавно родившееся дитя понимало все трудности ожидавшей его жизни.

— О, Сюзан! — резко прозвучал голос Люсиль, стоявшей в дверях. — Что это ты…

— Она так кричала, — робко проговорила Сюзан.

— Ой, она же так хотела спать!

— Я закончила работу и подумала, а не пойти ли мне…

Но Люсиль забрала у нее ребенка. Она положила его обратно в коляску и поправила покрывальце.

— Ладно, ребенок никогда так быстро не засыпает, а если она не поспит, то разойдется на весь день.

В ярком солнечном свете лицо Люсиль выглядело хмурым и враждебным.

— Извини, — нерешительно сказала Сюзан. — Она так кричала.

— Что ж, должна сказать, Сю, мне не кажется, что это тебя касается.

— Конечно нет, — быстро проговорила Сюзан. — Я больше не приду сегодня. Ты так занята и устала, — добавила она.

— Я никогда не устаю, несмотря на двоих детей, — сказала Люсиль. — Ты можешь войти. А я тем временем приберусь, а скоро надо кормить ребенка.

— Нет, может быть, вечером, — сказала Сюзан, улыбнулась и помахала рукой с лестницы. Люсиль была ее старым другом. Она не должна обижаться на Люсиль.

Однако, придя домой, она какое-то время стояла в нерешительности, вспоминая этот долгий, глубокий взгляд младенца. Это был не взгляд одинокой души, это был общечеловеческий взгляд, и ребенок был еще недостаточно развитой личностью, чтобы скрывать его. Позже, когда девочка будет старше, в самом существе ее усилится воля и спрячет эту обнаженность. Но сейчас ее глаза были микроскопами, увеличивающими и открывающими начало жизни.

Она сидела на верхней ступеньке своего крылечка, крепко обняв колени, пристально уставившись на сад и ничего в нем не видя. Она уже забыла о Люсиль. Она вспоминала ребенка, чувствовала его, впитывала его существо во всей его безмерности. Ей страстно хотелось слиться с ним глубоко и безрассудно, она так хорошо понимала это нетерпеливое, сладкое, смутное, единственное желание, которым она не смогла бы поделиться ни с кем. Она встала, медленно поднялась наверх в мансарду и начала замешивать свежую глину. Она решила вылепить новорожденного младенца, из мельчайших незавершенных черт которого струилось огромное необъяснимое беспомощное терпение.

Пол уходил у нее из-под ног, а крыша мансарды над головой растворилась. Она никого и ничего не помнила. Все прошлые месяцы, многие годы ее собственной жизни пропали даром. Она стояла и лепила ребенка из глины, которая приобретала форму его жизни. Она принимала форму новорожденного существа, его зависимость от матки, все еще прогибающей его спинку, его тянущиеся вверх ножки, его слабые сплетенные ручки. Только голова была большой и свободной, она была немного приподнята и выглядывала в незнакомую жизнь с потрясающим смирением. Закончив, она посмотрела на свое творение немного испуганно. Она не знала и не понимала того, что сделала. Она боялась этого повернутого к ней лица, которое спрашивало: «Зачем я родился?»

— Не знаю, — вслух ответила она. Ее голос гулко отозвался в пустом помещении, и внезапно она ощутила сумрак вокруг себя. Она выглянула в окно и там, за лесом, увидела мрачный закат, очень красный…

«Я проработала весь день, — подумала она, снимая свой рабочий халат и приглаживая волосы. Затем она вспомнила: — Марк же вернется домой!» Марк! Она совсем не думала о нем, но сейчас, подумав о нем, она снова ощутила пол под своими ногами и крышу над головой. Больше она не смотрела на то, что сделала. Она стремительно помчалась вниз.

* * *

В спешке готовя Марку еду, она чувствовала, что ее долгое время как бы не было. Наверху, в мансарде, осталось то, что она сделала. Оно находилось там, часть ее самой, но все же отдельная от нее. Она чувствовала возбуждение, одиночество и даже радость. Внезапно ей страшно захотелось увидеть Марка, она соскучилась по прикосновению его рук, его губ; ей захотелось, чтобы он был здесь, решительный и искренний, здесь, в доме, потому что она так долго была далека от него. Она чуть ли не порхала, готовясь к встрече с ним. И вот, когда наконец он пришел и она услышала его громкий, полный нежности и страсти зов: «Сю! Где ты?» — она подбежала к нему и кинулась ему в объятья, крепко сжав его в своих.

— О, Марк! — шептала она. — О, Марк!

Что бы она делала, если бы Марк не пришел вечером домой?

— Какой долгий день! — сказал он. — Когда я не могу прийти домой на ленч — это ужасно!

Но для нее этот день пролетел, словно порыв ветра. Она подумала, уткнувшись лицом в его шею: «Сегодняшний день для нашей жизни прошел впустую». Она совсем не жила с ним сегодня, а должна оставаться всегда соединенной с ним. Сюзан вскинула голову:

— Марк! — воскликнула она. — Пожалуйста, пожалуйста, давай заведем ребенка! Я так хочу ребенка!

— Ну, вот те на! — изумленно произнес Марк. Он посмотрел на нее, тронутый, чуть улыбаясь. Затем рассмеялся. — Во всяком случае давай сначала поужинаем! — сказал он.

* * *

— Великолепный ужин, — сказал Марк, откидываясь назад и набивая трубку. — Давай выйдем на крыльцо.

Они вышли и увидели новую луну, висевшую над лесом. Они уселись под ее светом. Марк вынес один из двух новых плетеных стульев, она сидела на верхней ступеньке, положив голову ему на колено. Луна светила так ярко, что свет в окнах всех домов казался совсем тусклым. Он нагнулся и внезапно повернул ее голову так, чтобы на лицо упал лунный свет.

— Что побудило тебя объявить мне, что ты хочешь ребенка? — резко спросил он. Она покачала головой.

— Не знаю… наверное это из-за ребенка Люсиль. Я немного подержала его сегодня, и он копошился у меня в руках.

Марк погладил ее по голове.

— Меня пугает, что Люсиль позволила тебе взять его, — сказал он. — Хэл так волнуется из-за ее отношения к детям. Он говорит, что оба их ребенка были случайными. Томми родился преждевременно. Они решили, что пока он не может нанять служанку. Я тоже не могу… пока, ты знаешь, Сюзан. Но ты должна быть уверена…

— Я не позволю ни нанимать служанку, ни решать того, что мне нужно в жизни, — решительно сказала она. Он молчал, она слышала, как он глубоко затянулся трубкой. Его большая, крепкая рука гладила ее по волосам и касалась шеи. Они сидели так близко, что она решилась и осторожно произнесла:

— Я вылепила маленького ребенка сегодня, Марк, наверное… это…

Но прежде чем она успела договорить, он сказал:

— Иногда я удивляюсь, почему ты вышла за меня замуж. — Знакомая, так ненавистная ей робость прозвучала в его голосе.

— Марк! — она резко повернулась. — Я люблю тебя.

— Не могу понять, почему? — тоскливо спросил он. — Я совсем обычный парень.

— Ты — нет! — крикнула она.

— Да, — сказал он. — Эта улица полна таких парней, как я: Хэл, Том Пейдж, Боб Чаплин — мы все одного поля ягоды.

— О, нет, — сказала она, — ты ни капельки не похож на них.

— Все мы хорошие, честные, работящие парни и будем такими до самой смерти. Я всегда буду, как мой папа, суетиться точно в таком же домике на ферме, надеяться на лучшее будущее, которому не суждено сбыться. Мы все одинаковые. Хэл сегодня сказал, что как только он сделал предложение…

— Но, если я люблю тебя? Я не люблю Хэла, Тома или Боба…

— Не понимаю, за что ты любишь меня — мы такие разные — ты не похожа на Люсиль и…

— Я не другая! Я точно такая же! Не хочу быть другой!

— Ничего ты с этим не поделаешь!

Он положил ее руки себе на колени и так держал их. Нет, сейчас она не скажет ему, как прошел этот день. Она никогда не расскажет ему об этом.

— Давай у нас будет маленький, — прошептала она. — Не хочу, чтобы кто-нибудь помогал мне даже немного. Я хочу быть занятой.

— Ты хочешь сказать — сейчас? — спросил он.

Она почувствовала, как его рука, лежащая у нее на шее, дрожит.

— Да, — шепотом ответила она, обеими руками взяла его руку и положила себе на горло. Она чувствовала, как удары ее сердца отдаются в его ладони. — Сейчас… сейчас… — шептала она.

Он несколько минут ждал, потом наклонился над ней, глядя ей в глаза. Она всматривалась в его молодое угловатое лицо, разглядывала в лунном свете каждую черту, каждую линию. Он молчал, и она тихо ждала, ждала долго, затем отстранилась и стала вглядываться в темную полоску леса, видневшегося вдали. Затем он вдруг встал и поднял ее на ноги, взял под руку, и они вошли в дом. Внизу на улице было слышно, как чье-то радио поет: «Ибо ты поедешь по верхней дороге и ты поедешь по нижней дороге!» Марк закрыл дверь на замок и они молча отправились наверх.

* * *

Иногда она размышляла об этой изогнутой фигурке в мансарде; ее вопрошающая головка поднималась вверх из маткообразного тела, но быстро отбрасывала эти мысли. Как-то, вспоминая о робости Марка, она поднялась наверх, чтобы разбить фигурку на куски и вернуть глине первоначальную форму. Но когда она остановилась перед ней, то не смогла этого сделать. Фигурка стала созданием, у нее была собственная жизнь, которую Сюзан не могла уничтожить. Странно, что ей в голову пришла мысль о создании, которое она не могла разрушить, потому что в нем была жизнь. Сюзан долго смотрела на фигурку, размышляла над выражением ее лица. И внутри ее собственного тела находилась столь же несомненная форма, как и руки, вылепившие ее. Одно было не менее понятно, чем другое. Здесь, в голой мансарде, она даже не могла сказать, какое из созданий было более величественным. Неужели ребенок внутри нее мог быть более ощутимым, чем создание ее фантазии? Почувствовав это, она страстно захотела избавиться от фигурки, ибо сейчас ей хотелось чтобы ее тело было единственной вещью, способной к созиданию. Ее обрадовало, что ее тело быстро захватило семя жизни, которая зародилась в ней. Она гордилась этим и как-то утром похвасталась Марку:

— Я беременна, Марк!

— Что?! — воскликнул он. — Уже? О, я думаю, мне пора подсчитывать свои деньги.

Этой ночью они тщательно пересчитали все свои сбережения. У Марка было повышение на пять долларов в неделю — надо его вычесть, чтобы оплатить доктора. Она сидела рядом с ним, подперев рукою подбородок, пока он подсчитывал каждый цент.

— Мы все это можем осилить, — наконец сказал он, поднимая голову от листков бумаги, испещренных мелкими цифрами. — Я очень рад. Если бы мы не смогли оплатить все нужное для ребенка ко времени его рождения, я бы очень переживал. Но ты уверена, что одежда для него и прочие вещи обойдутся в пятьдесят долларов?

Она кивнула.

— Абсолютно уверена. — Она уже прикинула, что этого будет достаточно. Она ведь сошьет все сама, поэтому траты будут незначительные. — Кроме того, мне довольно легко немного зарабатывать самой, — сказала она.

— Нет, — возразил Марк. — Я собираюсь обеспечивать моего собственного ребенка.

— И моего тоже, — тихо проговорила она.

— Ты понимаешь, что я имею в виду, — строго заметил Марк и дал ей листок бумаги. — Вот здесь твои текущие расходы. В этих границах ты имеешь полную свободу, девочка моя.

На следующее утро, когда дом уже сверкал чистотой, она сидела у окна и подробно изучала эти цифры. Пятьдесят долларов — в этих пределах она имеет полную свободу. Довольно приятно было представить все, что на них можно было купить, из какой симпатичной материи она сошьет изящные маленькие одежки для ребенка — это было радостно. Но она уже заходила в специальный магазин и понимала, что за пятьдесят долларов «нашим детям придется носить то, что нам придется им покупать», как сказал прошлой ночью Марк, поджав губы.

Этим утром она сидела в одиночестве, разглядывая густой зеленый лес. И чего она только ни отдаст своему ребенку?! Она готова отдать все, что у нее есть. Почему это Марк должен делать больше нее? Женщина отдает больше — от своего тела, своего времени, — чем мужчина. И неужели она откажет своему ребенку в чем-нибудь помимо этого? Она могла бы сделать ему маленькую солнечную спаленку, обставленную детской мебелью, приспособиться к его нуждам. И не надо ничего временного. И к тому же было бы нечестно по отношению к Марку быть способной заработать деньги и не делать этого. Она резко встала. Марк ограничивал ее и ограничивал ребенка. Он должен понять… она заставит его понять… Она поднялась наверх и переоделась в свой зеленый твидовый костюм, надела коричневую шляпку, решительно и быстро подошла к дому миссис Фонтен и позвонила.

— Будьте добры миссис Фонтен, — учтиво обратилась она к служанке в белой наколке.

— Миссис Фонтен в саду с гостями, — поколебавшись, сказала служанка, но тут сама миссис Фонтен выскользнула из открытых дверей с огромным букетом роз в руках.

— О, кого я вижу! — воскликнула она. — А мы только что говорили о вас. Дорогая, все просто с ума сходят по моему купидону! Я собираюсь показать его Дэвиду Барнсу, когда он приедет. Пройдем в сад. Дора, поставь розы в воду!

Сюзан чувствовала, как руки миссис Фонтен мягко подталкивают ее и слышала приветливый голос, в котором уже не было сомнений по поводу ее купидона: теперь все были без ума от него.

— Все хотят увидеть купидона, моя дорогая! — Миссис Фонтен энергично помахала рукой женщине, которая праздно сидела у пруда; ее пышное платье голубыми, желтыми и красными брызгами ярко выделялось на фоне вечнозеленой темной зелени.

— Вот она — девушка, сделавшая купидона! — закричала миссис Фонтен. И когда Сюзан приблизилась, все подняли симпатичные, благородные лица к ней, и она пожимала тонкие, нежные, усеянные кольцами руки. Голоса гостей тепло говорили ей:

«Как мне нравится этот мальчик, глядящий в воду пруда!», «Вы изваяли больше, чем купидона!», «Что бы вы могли сделать для меня?»

— А что бы вам хотелось? — решительно спросила Сюзан. Она не расскажет Марку, что приходила сюда.

— Ее зовут миссис Марк Кининг, — жужжала миссис Фонтен своим громким голосом, но вообще-то это — Сюзан.

Ее сразу весело, беззаботно обступили.

— О, Сюзан, приходите взглянуть на мой сад и сделайте мне что-нибудь, например, фонтан.

— Сюзан, а вы лепите головки? У меня прелестное дитя с головой молодого Христа!

Тронутая их искренней теплотой, Сюзан всем обещала:

— Да, конечно, я приду посмотреть ваш сад. Мне бы хотелось посмотреть на вашего сына.

Это напоминало страницу из исторического романа. Этот сад, мягкий воздух сентября, эти прелестные богатые женщины. Отчего богатые — такие дружелюбные, такие приятные? Сюзан подумала о бедной взволнованной маленькой миссис Сэнфорд. А миссис Фонтен говорила:

— Это необыкновенная девочка: однажды она сделает нечто, что удивит нас.

Сюзан немного испуганно подняла глаза на миссис Фонтен, но та улыбалась.

— О, я не… — начала Сюзан.

— Да все у тебя получится, — уверенно говорила миссис Фонтен, рассматривая шляпку Сюзан. — Однажды я покажу на этого купидона и скажу всем: «Да, это оригинал, ранняя Сюзан Гейлорд. Знаете, она раньше жила здесь. Дом, где прошло ее детство…» Ой, я укололась о розовый шип! — Она подмигнула Сюзан и сунула палец в рот.

— Позвольте, — сказала Сюзан и, взяв руку миссис Фонтен, изящно сложила большой и указательный пальцы и ловко выдернула шип.

— Посмотрите на эти руки! — сказала вдруг миссис Фонтен, хватая Сюзан за руки и поворачивая их. — Вы когда-нибудь видели такие руки?

Все с интересом склонились над ее руками. Даже Марк не смотрел так на ее руки.

— Вы видите эти кончики пальцев? — требовательно вопрошала миссис Фонтен. — Широкие и сильные и в то же время изящные, как щупальца. Они такие гибкие. — Она отогнула указательный палец Сюзан назад, как пружину. Сюзан смотрела на свои руки так, словно они ей не принадлежали. Неужели в ее руках действительно что-то было? Миссис Фонтен мягко похлопала Сюзан по колену.

— Когда вы принесли мне этого купидона, я поняла, что вы из себя представляете, — решительно сказала она. — Не буду скрывать, сначала я боялась, что вы соорудите мне что-нибудь немыслимое — вы, талантливая дочь местного горожанина. Но когда вы принесли мне этого купидона, я поняла, что совершенно неважно, где вы родились, кто ваши родители, чья вы жена и прочее. В один прекрасный день…

— Не думаю, что я когда-нибудь уеду из этого города, — перебила ее Сюзан. — Здесь мой дом: мои друзья, моя семья. Я не решилась бы жить где-нибудь еще.

Миссис Фонтен улыбнулась и зевнула.

— Вы еще дитя, Сюзан Гейлорд, — заметила она. — Ох, дорогуша, я засыпаю. Я желаю, чтобы все пошли по домам! Сюзан, заберите их и узнайте, чего они от вас хотят.

Все рассмеялись одновременно. Двое из присутствующих женщин добродушно оспаривали право завладеть Сюзан.

— Пойдемте сначала в мой сад, Сюзан.

— Нет-нет, Диана. Вы же знаете, что Майклу надо через две недели в школу.

— Уверяю вас, я смогу все сделать вам обеим, — успокаивала их Сюзан. — Я работаю очень быстро, стоит мне хоть раз увидеть нужную мне форму.

— Ну тогда сначала Майкла, а потом — мой сад.

Когда они садились в машину, миссис Фонтен тихо сказала:

— Вы только начинаете, Сюзан. Бог знает, где вы закончите.

Проехав несколько миль, они остановились перед громадным белым домом, принадлежавшим когда-то погрязшему в спекуляциях и осаждаемому кредиторами фермеру. Сюзан стояла в отделанном панелями из слоновой кости вестибюле, затем прошла в комнату с ситцевыми занавесками, где мальчик четырнадцати-пятнадцати лет с вьющимися белокурыми волосами неуклюже видел на стуле, склонившись над книгой.

— Майкл! — позвала его мать, и он вскинул голову.

— Что? — спросил он. Голос у него был сердитый, но головка — ангельская.

— Иди сюда! — крикнула мать. — Вы понимаете мое желание увидеть его головку в камне, отлитую из бронзы или еще чего-нибудь?

— Конечно, — ответила Сюзан. Знакомая ей старая пугающая и красивая страсть всколыхнулась в ней, словно вода в только что откупоренном фонтане. — Да, какой красивый.

— Заткнитесь вы, — пробормотал мальчик поверх книги.

— Сам заткнись, — сказала Сюзан. — Дай мне взглянуть на твою голову. Твоя мама хочет, чтобы я ее слепила, и я это сделаю.

— Не хочу, — отозвался мальчик. — Меня тошнит от этого. Она так всегда говорит, даже в школе перед ребятами. Я не хочу, чтобы мою голову лепили.

— Ничего не поделаешь, — смеясь, проговорила Сюзан. — Я все равно сделаю это. И покажу тебе, как это делается. Это весело. Ты тоже можешь, если захочешь, замешивать глину. Я сделаю ее из глины, а потом из бронзы. Она должна быть бронзовой, — сказала Сюзан его матери.

Еще две женщины стояли рядом. Она чувствовала их восхищение.

— Приходи сегодня после обеда ко мне домой, — обратилась она к Майклу. — В два часа. Мы будем работать в моей мансарде, ты и я, вместе.

Майкл с сомнением посмотрел на нее.

— Я приеду на своей лошади, — сказал он.

— Вот и прекрасно, — отозвалась Сюзан и отвернулась от него. — Итак, а теперь где сад?

— Вы уметете с ним обращаться, — прошептала мать мальчика. — Вы не представляете себе, какой он трудный. Я всегда радуюсь, когда ему нужно возвращаться в школу. До свидания, Сюзан. Когда мне можно взглянуть на голову?

— Через неделю, — сказала Сюзан, — в глине.

— И… о, дорогая, я чуть не забыла, сколько это будет стоить?

Сюзан глубоко вздохнула и выпалила твердо:

— Двести долларов.

Мать Майкла с секунду смотрела на нее, затем быстро кивнула:

— Двести долларов, очень хорошо, мисс Гейлорд.

Было невозможно сказать, что она подумала: много это или мало. Это не имеет значения, решила Сюзан в саду.

— Видите ли, — тихим, низким голосом говорила миссис Вандервельт, — там естественная арка из кустарника, так что фонтан так туда и просится.

— Да, — сказала Сюзан, — и посмотрела на арку. Фонтан. Она часто думала о воде и камне.

Предметы, которые люди покупали и называли фонтанами, были так безобразны. Вода в фонтане должна быть частью целого, а не сама по себе.

— Разрешите мне пофантазировать? — спросила она. — Я хочу сделать произведение из камня и воды, а не просто фонтан.

— Вы пофантазируете? — сказала миссис Вандервельт. — Это звучит очаровательно. А сколько это будет стоить?

— Я не могу этого знать, пока у меня не будет четкого представления, — сказала Сюзан. — Если бы вы установили предел…

— Хорошо. Что вы скажете о пятистах долларов?

— Я буду помнить это, — сказала Сюзан.

Ее отвезли на машине одну, и когда они подъехали к крыльцу ее маленького дома, шофер-негр открыл дверь машины, она вышла и поднялась по ступенькам своего собственного дома.

Она присела в гостиной, не снимая шляпы. На столе лежал лист Марка с цифрами. Он написал: «50 долларов» и в скобках — «лимит для Сюзан». Выйдя в это утро, она заработала семьсот долларов. Во всяком случае она скоро их может заработать. Но не это пугало ее сейчас, а нечто, более могущественное, чем деньги, нечто неопределимое. В это утро она оттолкнула прочь хрупкие стены дома, дома Марка, которые он с таким трудом воздвигнул вокруг нее. Она покинула их. Эта комната напоминала ей стенной шкаф по сравнению с большой залой, где сидел Майкл. Ах, но она любила эту комнату! Они с Марком создали ее, чтобы жить вместе. Она решительно встала. Нет причин не сказать Марку просто: «Дорогой, если я могу что-то сделать, почему бы мне не сделать этого?» И затем она скажет ему о деньгах.

На кухне она начала думать о хлебе, молоке, яблоках. Да, это не деньги, о которых так тяжело говорить с Марком. Ладно, если бы это были просто деньги, но это было нечто, гораздо большее. А потом в тихом доме все исчезло для нее, кроме головы мальчика и арки в темном кустарнике. Она забыла даже, что ей нужны деньги для ее ребенка. Как противопоставить воду и камень суровой зелени старых тисов, напоминающих о друидах даже в саду богатой женщины? Она начала делать зарисовки на салфетке. Дверной звонок резко прервал ее мысли, и она поспешила к двери. Там стоял Майкл, стройный и высокий, на фоне коричневой лошади, которую держал под уздцы конюх.

— Я приехал только затем, чтобы посмотреть на глину, — сказал он воинственно. — Где мансарда?

— Наверху дома, конечно, — ответила Сюзан и повела его наверх.

Его считали трудным мальчиком. Она нерешительно открыла дверь мансарды. Он стоял, оглядываясь.

— Здесь ничего нет, — сказал он.

— Ты, я и глина, — отозвалась она. — Что еще тебе нужно?

Она надела свой рабочих халат, засучила рукава и, повернувшись к нему спиной, начала месить глину. Она услышала, как он спросил:

— Что за странный ребенок?

— Он только что родился, — ответила она.

Он молчал. Когда она повернулась, он снял холст с неоконченной головы Марка.

— Почему вы сделали мертвого человека? — спросил он полным ужаса голосом.

— Он не мертв, — быстро ответила она, — просто не закончен.

— Вы когда-нибудь что-нибудь закончили? — изумленно спросил он.

— Конечно, — сказала она. — Я собираюсь закончить твой портрет. Подойди — вот глина.

Он накрыл голову, подошел к ней и посмотрел на массу, которую она месила на столе.

— Мне не нравится, когда у меня грязные руки, — сказал он.

— Тогда тебе нужно заниматься чем-нибудь другим, — сказала Сюзан. — Это грязная работа.

— Я мог бы рисовать, — предложил он. — Я много рисую.

— Что?

— Ну, в основном лошадей.

Она вытерла руки, порылась в своих вещах и нашла бумагу для рисования, пастель и кнопки. Затем прикрепила бумагу к стене около окна и дала ему карандаши.

— Ты можешь стоять здесь и рисовать свою лошадь, — сказала она.

Он взял карандаши и, не говоря ни слова, начал рисовать. А она, глядя, как свет падает на его юную голову, начала быстро придавать ее форму материалу.

Было трудно уловить скользящие линии, мягкие углы и неожиданные повороты его головы. Щеки были по-детски круглы, но рот был своенравный и твердый, рот молодого мужчины, а губы мягкие, полные. Он ни разу не взглянул на нее, и она молча работала почти в течение часа. Затем он бросил карандаши.

— Я сделал достаточно, — сказал он. — Закончу завтра.

Она остановилась и подошла к нему.

— Почему, ты нарисовал только лес?! — воскликнула она. — Я думала, что ты рисуешь свою лошадь.

— Я поскачу в лес на моей лошади, — с жаром сказал он, — поэтому я сначала нарисовал лес и яркое облако, которого завтра уже не будет. И, кроме того, я буду очень маленьким, на переднем плане.

— Это хорошо, — сказала Сюзан. — Это действительно очень хорошо.

Он оставил похвалу без ответа, подошел к голове и спросил:

— Это я?

— Это будешь ты, — ответила она. — Тебе нравится?

Он покачал головой:

— Она выглядит грязной. Но я не знаю, как выгляжу я. Мне надо сейчас идти. Я приду завтра рисовать лошадь.

— Я буду ждать тебя, — сказала она.

Он ушел. Она уловила еще одну скользящую линию и зафиксировала ее в глине. Сюзан снова посмотрела на его рисунок. Было удивительно, как хорошо он уловил тени леса под низким солнцем.

* * *

Трудно было сказать это Марку весело, как она планировала: «Марк, я заработала немного денег сегодня». Она знала, что многие женщины прокричали бы это своим мужьям. Люсиль, выиграв два доллара в бридж, всегда хвасталась: «Хэл будет страшно доволен — я выиграла почти двенадцать долларов в этом месяце — почти столько, мы платим девушке, которая приходит посидеть с малышами, когда меня нет дома». Но она заработала слишком много, слишком легко. Марк спросит: «Сколько?» А когда она скажет ему, он посмотрит ей в глаза темным, чужим взглядом, которого она боялась, и скажет: «Это больше, чем я могу заработать за три месяца, может быть, за четыре». Она стыдилась того, что может сделать больше него. Невыносимо было унизить его. Была еще одна вещь, кроме денег, о которой она не могла сказать ему, не знала, как сказать, — это сильная потребность в уединении, которая отделяла ее от него, она была одинока, не понимая этого, и порой ей хотелось быть одинокой, потому что она не нуждалась ни в ком, даже в нем. Она могла сказать ему даже о деньгах, но не об этом.

На кухне, быстро двигаясь между столом, плитой и шкафом, она приготовила ему вкусный обед. Но это занимало только часть ее мыслей, это была лишь игра для рук. Даже ее руки не работали так, как они работали, когда она лепила. Во время такого пустячного занятия, как приготовление пирога с цыпленком, салата и десерта, ее мозг продолжал думать и рассуждать. Нехорошо было продолжать раздваиваться между женщинами, подобными ей, и женщинами, на которых она хотела походить для Марка. В первую очередь Марк должен быть счастлив. Как она могла сделать его счастливым, оставаясь такой, какая есть? Существовали скобки, которые он поставил: «(лимит для Сюзан)».

Она смотрела на небо над лесом через окно в кухне. Солнце зашло, но небо было еще светлым, была видна вечерняя звезда. Она висела, огромная, тихая, одинокая и многозначительная. Сюзан вдруг почувствовала полное одиночество, и все же она не была одинокой. Она оглядела кухню, и на миг она показалась ей чужой — временным местом, которое она могла покинуть в любой день. Она быстро отбросила эту мысль.

«Я должна сказать Марку все, — решила она. — Марк должен знать все обо мне. — Потом она подумала: — Но почему я не чувствую себя защищенной?» Она резко задернула штору и отгородилась от звезды и неба.

Затем она услышала голос Марка, донесшийся от двери:

— Я чувствую, что-то горит, или нет?

Она побежала к плите и вынула пирог. Один край потемнел и растрескался.

— Ты пришел как раз вовремя, — воскликнула она. — О, Марк!

Она поставила пирог и бросилась в его объятия.

* * *

Он был таким добрым и хорошим. Почему она думала, что будет тяжело рассказать ему?

— Обещай, обещай мне, что тебя не обидит то, что я тебе скажу, — умоляла она его после обеда. Было очень холодно сидеть вечером на веранде, но он укутал ее в свое старое твидовое пальто, а сам надел свитер.

— Сейчас нет ни одной звезды, — сказал он. — Когда я пришел, была только одна большая звезда над лесом. Пойдем погуляем. Скоро наступит зима. — А потом он сказал: — Ты думаешь, что могла бы чем-нибудь обидеть меня?

И она сказала, встав на колени перед ним, глядя ему в лицо, неясное в вечернем свете:

— Я могу сделать тебе больнее, чем кто-либо, и ты можешь обидеть меня сильнее, чем кто-то другой, потому что мы любим друг друга.

Он смотрел на нее, а она не могла различить его глаз — только плоскости щек, подбородок, лоб, темные брови, линию носа и рот.

— Как это? — спросил он.

— Ты обещаешь?

— Ты не можешь обидеть меня, потому что я знаю тебя.

— Ну, обещай!

— Хорошо. Только иди и сядь мне на колено.

Она села ему на колено и почувствовала, как его рука крепко обняла ее.

— Марк, я много думала прошлой ночью, и решила, что мне надо внести свою лепту, сделать то, что я могу, я имею в виду лепку. И я пошла к миссис Фонтен; к счастью, у нее есть друзья, которые заказали мне две работы.

— Приподнимись на минутку, — сказал он. — Я хочу закурить трубку.

— Купидон действительно выглядит восхитительно, Марк, — сказала она, привстав. Спичка вспыхнула, он сильно дважды затянулся.

— Ну?

— Я должна сделать голову для одних и фонтан — для других.

— Дачники? — спросил он.

— Да.

— Сколько?

— Марк, пожалуйста, не придавай этому значения. Семьсот.

— Семьсот?! — воскликнул он. — Как, Сю?

Она прикрыла его рот ладонью.

— Не спрашивай, это не важно. О, Марк, разреши мне, пожалуйста, сделать детскую из задней спальни и купить действительно хорошую коляску и кроватку! Почему нет, если я могу?

Он прижал ее руку к своим губам, поцеловал и отпустил, взяв в рот трубку. Она откинулась назад, на сердце стало легче. Он не собирался сердиться. Почему она думала, что это будет тяжело?

— Это приходило мне в голову, Сю, — сказал он, выбил пепел из своей трубки и осторожно положил ее на веранду.

— Ты обещал не придавать значения… — поспешно сказала она.

— Я не о том, — сказал он. — Я хочу быть справедливым к тебе, Сю, и не знаю, как это сделать.

— Просто оставайся прежним со мной, Марк, — умоляла она его. — Я люблю нашу жизнь.

Но казалось, что он не слышит ее. Он крепко ее обнял.

— Я хочу, чтобы ты делала то, что хочешь, — прошептал он. — Иди и приводи в порядок свою мансарду. Это то, чего ты действительно хочешь. Я все время видел это.

Она приподнялась, вырываясь из его рук.

— Но я не хочу обустраивать мансарду, — удивилась она. — Я хочу купить вещи для ребенка, не для себя. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Ну вот, теперь ты сама обиделась! — воскликнул он. — Я хочу сказать единственное: чтобы ты не думала, что не можешь делать того, что хочешь, только потому, что ты замужем за мной. Если ты хочешь делать что-то, иди и делай!

— Но, Марк, — начала она и остановилась.

— Я чувствую, что ты не удовлетворена, — прошептал он жалким голосом.

— О, дорогой, дорогой! — воскликнула Сюзан и бросилась к нему.

— Я знаю, ты другая, — бормотал он у нее на груди. — Я всегда знал, что ты непохожа на других. Какое я имею право…

— Тише, — прошептала она, — не надо, говоря такие вещи, ты мучаешь меня. Я никогда больше не прикоснусь к глине или кисти.

— Нет, прикоснешься! — Он поднял голову. — Теперь смотри, Сю, это несправедливо. Я только сказал…

— Ты говоришь одно, а чувствуешь другое. Ты чем-то задет до глубины души, но я не знаю, чем. Я должна это выяснить и перестать делать это. Это деньги?

— Нет, — сказал он возбужденно. Она стояла около него, положив руку ему на плечо.

— Во всяком случае, не только деньги…

— Ты бы предпочел, чтобы я не потратила часть денег на ребенка? — упорствовала она. — Марк, я должна знать правду.

— Хорошо, — сказал он упрямо из темноты, — однако лучше, чтобы мужчина сам обеспечивал свою семью. Он становится никчемным человеком, если не в состоянии купить необходимые вещи для собственного ребенка.

— Тогда я останусь в пределах моего лимита, — сказала она решительно.

— О, мои чувства тут ни при чем, — прервал ее он. — Кроме того, я не знаю их. Я не могу сказать, что я чувствую.

— Если ты не можешь сказать, как мне узнать? — спросила она.

Он не ответил. Наступило длительное, пугающее молчание. Затем он начал говорить, спокойно, будто сам с собой:

— Послушай, Сю, милая, мне нужно понять, что я чувствую. Я не имею права и не могу запретить тебе делать что-то для ребенка. Давай делать это поровну. Я возьму на себя свою половину… — Ее рука пожала его плечо.

— Скажешь ли ты мне, если тебе не понравится даже это?

— Обещаю, — сказал он, прижимая ее голову к своему плечу.

— Если ты будешь против, скажи мне об этом не в последний момент. Ты мне дороже всего.

Он почувствовал желание снова закурить.

— Я совсем не уверен, что это деньги, — сказал он. — Привстань, я зажгу спичку.

— Тогда что? — спросила она, вставая.

— Проклятье, если бы я знал, — ответил он. — Подойди, я хочу, чтобы ты была близко.

Но, находясь снова в его объятиях, она не могла до конца отдаться ему.

«Я должна все выяснить для себя», — думала она, но ничего не сказала. Марк молчал, и ей было одиноко. Луны не было, она зашла. Гасли фонари вдоль улицы, и ночь становилась все темней. Но темнее ночи была чернота леса под звездами.

— Давай поднимемся наверх, — сказала она устало. — Я устала.

— Тебе нельзя уставать, — заботливо сказал он. — Мне это не нравится.

Она не ответила. Сюзан позволила Марку увести себя в спальню. Она хотела сегодня положиться на него во всем. Она позволила ему раздеть себя, проводить в ванную, и когда она надела ночную рубашку, он расчесал ее длинные волосы. Она редко позволяла ему расчесывать свои волосы, хотя знала, что он любил это делать. Сама она расчесывала их так искусно и легко, а его медлительные большие руки раздражали ее и, не подозревая о своей неуклюжести, он делал больно ее нежной коже. Но сегодня она позволила ему. Он был нежен и дрожал.

— Какие прекрасные волосы, — шептал он. Неожиданно он уткнулся лицом в ее волосы. — Такие прекрасные, прелестные волосы! Я даже не понимаю, какого они сейчас цвета: коричневые, каштановые, золотые — все вместе. — Он притянул ее к себе, но она была все же одинока, хотя и не одна. Наверное, она никогда не чувствовала себя так одиноко с Марком, не была так далека от него, когда была занята чем-то, что он не мог с ней разделить.

Да, казалось, что она никогда не была так одинока. Возможно, думала она по ночам, это из-за знания того, что ребенок растет, оформляется, час за часом продолжается его существование. Этот ребенок должен разделять даже их страсть, и она стала стесняться страсти и, в какой-то степени, — Марка.

— Ребенок, — бормотала она, отстраняясь от него.

— Ты никогда не должна делать то, что не хочешь, — говорил он и разрешал ей отодвинуться.

Итак, невозможно узнать то, что изменилось в их отношениях. Ничего не оставалось, кроме как продолжать жить день за днем и закончить то, что она обещала. Она закончила голову Майкла, работая медленнее и тщательнее обыкновенного.

Майкл теперь запросто приходил в мансарду, поднимался по ступеням, не вызывая ее. Когда она была там, он прикреплял чистый лист бумаги к стене, лаконично приветствовал ее и начинал рисовать. Он никогда не прикасался к глине, и каждая новая его картина отличалась от предыдущих. Первая все еще висела на стене у окна. Он работал над ней в течение трех дней в напряженном молчании, нарисовал лес, большой, темный и угрожающий, по направлению к нему скакала лошадь, на ней — наездник с развевающимися волосами и напряженным, устремленным к лесу телом — сам Майкл. Лошадь и наездник были очень малы, но ему удалось запечатлеть их в стремительном движении. Настолько завершенным он больше ничего не сделал. Все остальные вещи были большими и неопределенными, трудно было сказать, что он хотел ими выразить. И она только однажды спросила его: «Что ты делаешь?» Обычно она оставляла его в покое, молча работала, сосредоточившись на его лице.

Затем он уехал в школу, и она работала несколько дней по памяти, заканчивая голову. Однажды или дважды его лицо совсем ускользнуло из ее памяти, и она никак не могла его припомнить. Тогда она шла и смотрела на его рисунки, размышляла над ними, и его лицо вновь всплывало в ее памяти.

Таким образом она закончила, и его мать пришла посмотреть на ее творение до отливки. Она стояла перед ним, пристально глядя на него из-под своей широкой шляпы.

— Очень на него похоже, — сказала она наконец. — Только я не могу понять определенно, что он делает. Я не понимаю этого взгляда. Что он делает, Сюзан?

— Он скачет на лошади по направлению к темному лесу, — ответила Сюзан.

— Как странно! — промолвила мать.

Но Сюзан не ответила. Она накрыла голову материей.

Но, снова оставшись одна, она вернулась и открыла ее. Она долго стояла, глядя на нее, не столько думая, сколько давая простор чувствам подниматься в ней, подобно туману, усиливаться и таять, снова подниматься, увлекая ее за собой. А затем она услышала голос Майкла, совершенно отчетливо прозвучавший из глиняных уст, и хотя она слышала только звук, а не слова, этого было достаточно. Она знала, что работа закончена и получилась. И все же она внезапно почувствовала страх разлуки с Марком и со всеми. Она повернулась и сбежала вниз, подошла к письменному столу, села и написала миссис Вандервельт, что не сможет сделать фонтан для ее сада.

Написав и запечатав письмо, она села и подумала, что следует отказаться от вещей, которые она планировала для ребенка. Это не так важно для него по сравнению с любовью его родителей. Любовь — странная вещь, она очень чувствительна к каждому изменению. Она мечтала о любви такой сильной, как сама жизнь, продолжительной, как время. Но теперь она знала, что любовь должна быть защищена, выношена и охраняема. Два любящих человека никогда не бывают абсолютно свободными и откровенными друг с другом. Они должны быть всегда осторожными, чтобы не оскорбить и не причинить вреда своей любви. Любовь так хрупка, так легко, непоправимо разрушается и такими непостижимыми путями. Теперь, когда Майкл уехал, она больше не пойдет в мансарду.

Она действительно уделяла больше времени, чем следовало, совершенствованию головы. Поскольку она решила не иметь много денег, купить все, что хотела, ей не удастся, поэтому ей нужно время. Осень закончилась, началась зима. Она купила материал и начала шить, купила несколько мотков голубой шерсти и начала вязать. Ее мать принесла чемодан, полный старых детских вещей, пожелтевших, но чистых. А однажды молчаливая мать Марка привела ее в маленькую, старую пустую спальню Марка в доме на ферме, где он родился и, открыв ящик комода, сказала: «Если вам это пригодится…»

Но Марк был единственным ребенком, и Сюзан увидела взор матери, обращенный на одежду, оставшуюся со времени его детства, и сказала: «Мне не нужно это, дорогая. Сохраните ее».

«Я хочу помочь вам», — сказала мать Марка.

«Если я буду нуждаться в помощи, я вспомню о ней», — ответила Сюзан спокойно.

Ширококостная, почти безмолвная мать Марка никогда не покидала свой собственный дом, поэтому Сюзан часто говорила Марку: «Не поехать ли тебе навестить свою мать?» Поскольку Марк возмужал вдали от своих стариков, его раздражала их неизменная привязанность к дому. «Они так гордятся тобой, съезди навестить их, Марк», — убеждала она его, а он нетерпеливо говорил: «Я еду туда, и это всегда кончается одним и тем же. Им нечего сказать мне, а мне — им».

Глядя сейчас на большую непокрытую голову матери Марка, она думала: «Это был бы прекрасный портрет в камне — крепкий череп, глубокие глаза, широкий рот». Потом она отбросила эту мысль. Она не собиралась заходить в мансарду в течение длительного времени, может быть, никогда.

— Почему ты не поедешь навестить своих родителей? — спросила она Марка однажды вечером.

— А что они вообще сделали для меня? — спросил он. — Я добивался всего сам.

— Они дали тебе жизнь, — сказала она.

— Голая жизнь — это немного, — возразил он…

Голая жизнь, думала она, вспоминая мать Марка, это было все, что она была в состоянии дать, а Марк считает это недостаточным. Но все же это было самым драгоценным, что могла дать женщина.

* * *

Она родила Джона в узкой больничной палате.

Доктор смеялся над ней:

— Вы такой знаток в этом деле, как мать десятерых!

Она знала, что это неправда. Но решила, беспокойно прогуливаясь по палате в ожидании схваток, что не закричит и не заплачет громко. В соседней комнате женщина кричала: «О, я умираю? Я боюсь умереть!» Сюзан хотела ребенка, она выносила его, и он вот-вот должен родиться. Она слышала глупые вопли и держалась, крепко сцепив зубы, до самого последнего момента.

— Как ты себя чувствуешь? — Она увидела белое лицо Марка у двери.

— Великолепно, — ответила она кротко, в глазах ее была боль, руки были влажными. Следующий час она провела в молчании.

— У вас практически не было боли, миссис Кининг! — сказала сестра.

«Глупая дура!» — подумала Сюзан.

Она лежала на спине. Джон родился. Ей все еще было больно. Сестра на мгновение показала темноголовое маленькое существо, завернутое в одеяло. Никто не знал, какую боль она испытала. Она была вся пропитана болью. Но она была рада, что не закричала.

Марк, подойдя на цыпочках, поцеловал ее и сказал:

— Доктор сказал, что никогда не видел таких легких родов.

Не в состоянии говорить, она улыбалась.

Только теперь ее боль утихала, уходя из ослабевшего тела. Она спала, почти не просыпаясь, день и ночь в течение двух недель и, наконец, проснулась, истощенная сном и болью, чтобы вернуться в свой собственный дом. Перед тем, как уйти, она заперла дверь мансарды и, вернувшись, не открыла ее.

* * *

Комната Джона стала сердцем этого дома, хотя в ней ничего не было, кроме кроватки, стола и стула.

Спустя некоторое время она привыкла к этой пустоте и забыла о ней, наблюдая за своим ребенком Джона. До этого она никогда не жила с очень маленьким ребенком и сейчас обнаружила, что он уже личность с самого рождения. Она никогда не задумывалась об этом серьезно. Она находила в нем слабое подобие себя, Марка, любого другого человека. У него были ручки с коротенькими пальчиками, круглая голова, очень яркие карие глаза и ротик, такой улыбающийся и спокойный, что она смеялась над мудростью этого маленького лица. Однажды, сидя с Джоном на коленях, она вспомнила младенца из глины в мансарде и заставила себя пойти туда и взглянуть на него снова. Она не стала смотреть больше ни на что и быстро вернулась обратно. Рассматривая его, она заметила, что глина немного потрескалась от сухости, на лице появились небольшие тонкие морщинки, которые создавали странное впечатление преждевременного старения. Но его голова все еще поднимала старый вопрос: «Зачем я родился?» Она быстро накрыла ее и спустилась по лестнице.

Но когда Джон подрос, он стал ближе к Марку, чем к ней. Весь день она ухаживала за ним, заботилась о нем, но он никогда не шел к ней на руки, хотя к Марку шел. Теперь Марк, возвращаясь домой, не шел искать Сюзан, как делал это всегда. Он направлялся прямо в детскую, и иногда только по его смеху, раздававшемуся оттуда, она узнавала, что Марк пришел домой. Было что-то теплое и близкое между ними, и часто, слыша их смех, она не входила к ним, а отправлялась на кухню. В такие минуты она делала паузу в работе, выглядывала из окна, и стены кухни исчезали, ей казалось, что она бредет через тот лес. Она стала более одинокой, чем до рождения Джона. У нее было такое чувство, как будто она что-то уже закончила, но еще ничего не начала. Дни шли в рутине работы для рук, а ее мозг ждал.

— Я совсем забросила своих друзей, — сказала она однажды вечером за столом. — Я чувствую, что устранилась от общества. Я собираюсь устроить прием, Марк.

— Превосходно, — сказал он. — Ты уже сто лет ни с кем не встречалась. Ты уверена, что справишься?

— У меня больше сил, чем когда-либо, — ответила она.

Это было истинной правдой: в ней была неугомонная энергия, не растраченная даже с рождением Джона. Ее мать говорила печально: «Не переусердствуй, Сюзан. Настало время тебе помочь».

«О, Джон такой славный, он почти не отнимает времени», — говорила Сюзан нетерпеливо.

А однажды зашел ее отец. Она услышала, как его трость стучит по полу холла, и когда она вышла, он стоял там в шапке, сползшей на одно ухо.

— Продал поэму, — сказал он. — Я получил за нее двадцать долларов. Твоя мать говорит, что ты слишком много работаешь. — Он шарил в кармане.

— О, Боже, — воскликнула Сюзан, — разве я выгляжу переутомленной? Я чувствую, что не делаю и половины того, на что способна. Посмотри на меня!

Он посмотрел на нее и усмехнулся:

— Ты выглядишь почти такой же переутомленной, как статуя Свободы, — сказал он. — Хорошо, тогда почему ты не приходишь поиграть для меня?

— Из-за Джона, — ответила она.

— Возьми его с собой, — сказал он. — Почему бы и нет? Это принесет ему пользу. Пусть послушает музыку.

— Хорошо, — согласилась она, помедлив. — Возможность послушать музыку пойдет ему на пользу.

И она взяла Джона с собой. Отец устроил ему в детской кроватке гнездышко из подушек.

— Пока он тут, ты можешь забыть о нем, — сказал он. — Отдайся музыке.

И, погрузившись в музыку, она забыла о сыне. Но музыка только усилила в ней безысходное одиночество. «Наверное, я нуждаюсь в людях, — думала она. Надо устроить вечеринку».

— У тебя все в порядке? — спросил внезапно отец, когда она закрыла пианино. — Счастлива, и все такое…

— О, да, — сказала она, улыбаясь. — У меня есть все. Марк преуспевает. На днях он продал усадьбу Грейнджера какому-то скульптору. Правда, интересно?

— Всего не всегда достаточно, — задумчиво сказал отец.

— Сюзан, Сюзан! — позвала ее мать с лестницы. — Ты спустишься?

— Да, да! — откликнулась она и взяла на руки сонного Джона.

Внизу, в спальне, ее мать взяла ребенка на колени, укачивая его, и он быстро уснул.

— Твое счастье, что у тебя такой здоровый ребенок, — прошептала ее мать. — Я рада, что он у вас есть. Это необходимо для замужней пары спустя год-два после свадьбы, особенно для женщины. Сначала вы заняты друг другом и началом новой жизни, а затем, когда дом устроен и муж регулярно уходит на работу и приходит на ужин, вы чувствуете потребность в чем-то большем. — Она замолчала в затруднении. — Я полагаю, что ты и Марк не составляете исключения.

— Я не знаю, — сказала Сюзан. — Мы очень счастливы.

— Вам и следует быть счастливыми, — сказала мать. — Я знаю, что родители Марка — простые и солидные люди. Мужчины его типа — лучшие мужья. Я всегда чувствовала, что твой папа был бы счастливее, если бы его отец не был профессиональным музыкантом. Это повлияло на его ум, сделало его неустойчивым на всю жизнь, что было нелегко для меня.

— А каким действительно был мой дед? — спросила Сюзан.

— Я почти забыла, — сказала мать. — Он давно умер. Я никогда не любила его и не нравилась ему. Я никогда его не понимала. Он всегда говорил так, что было трудно понять, что он имеет в виду. Я люблю ясность.

У нее на коленях проснулся Джон и дружелюбно улыбнулся им. Они засмеялись в ответ, забыв о своем разговоре. Затем мать вздохнула:

— Они быстро вырастают… Сюзан, Мэри хочет, чтобы мы отправили ее в какой-нибудь другой колледж, хотя знает, что здесь обучение бесплатно, потому что ее отец профессор в нашем колледже. С ней гораздо труднее, чем было с тобой.

— Она сама не знает, чего хочет, — сказала Сюзан, — а это всегда тяжело. Разреши ей уехать, мама.

— Хорошо, — сказала мать с сомнением. — Но не знаю, стоит ли. Причина ее желания уехать так неразумна.

— Почему?

— Она говорит, что не хочет учиться там, где училась ты, заниматься тем же, чем ты, быть старостой, слушать напутственные речи и прочее.

— Она ведь сама по себе…

— Конечно, я сказала ей это, но она говорит, что хочет быть там, где ее никто не знает.

— В таком случае ей лучше уехать. — Сюзан взяла ребенка. — Мне надо идти. Марк будет ждать.

— Ты думаешь, что нам лучше позволить ей уехать? — Мать проводила ее до двери.

— Да, я так считаю, — ответила Сюзан.

Беспричинно та глубокая глупая боль в ней слегка усилилась. Конечно, это было глупо — сердиться на Мэри за то, что она хотела быть свободной от своей старшей сестры.

* * *

На следующий день она позвонила всем своим старым друзьям и пригласила их к себе в дом.

— Я не видела вас всех целую вечность, — кричала она в телефон. — Я соскучилась. Кроме того, Джон уже большой!

Весь день дом был полон забот и суеты. Она спешила управиться с Джоном, порхала по кухне.

— Забавно быть такой занятой, — радостно говорила она Марку во время ленча. — Но она нашла время приготовить ему любимое блюдо, которое он с удовольствием проглотил.

— Я сегодня ничего, кроме объедков не ожидал, — сказал он.

— Это заняло у меня полчаса, — сказала она, — и доставило мне радость.

Удовольствие расставить цветы по вазам она оставила на послеобеденное время. Она составила из них прекрасные букеты. Затем она оделась сама и нарядила Джона в комбинезон с голубыми полосками. И в три часа она, держа его за руку, открывала дверь своим друзьям, которые, входя, наполняли тихий дом разговорами и смехом, внезапными криками радости и удивления.

* * *

— Хорошо провела время? — спросил Марк, жуя сэндвич. Все ушли, и дом погрузился в свою обычную тишину.

— Джон был ужасно мил, — сказала она, занимаясь посудой. Дом был таким шумным от голосов гостей, а сейчас наступившая тишина казалась мертвой.

Марк взял кухонное полотенце и начал быстро и ловко вытирать посуду, которую она вымыла.

Она повернулась к нему, ее руки все еще были в мыльной воде.

— У меня странное чувство, что на самом деле они меня не любят, — сказала она подавленно.

— Почему, девочка? — воскликнул он и подошел обнять ее. Но она покачала головой:

— Нет, Марк, не надо, у меня руки в мыле. К тому же я и сама не понимаю, почему.

Он снова начал вытирать посуду.

— Они что-нибудь сказали?

— Нет-нет, они всем восхищались, им понравились сэндвичи и пирог, у нас был замечательный контакт. — Она замолчала, раздумывая. — Все время меня не покидало чувство, что им не понравилось то, что мне удалось одной, с Джоном на руках, сделать все это.

— Забудь о них, — сказал Марк резко. — Они чувствуют себя виноватыми. Большинство женщин очень ленивы, взывают о помощи всякий раз, когда у них появляется немного работы.

— Люсиль сказала странную вещь. Она сказала: «Девушки, я думаю, нам следует объявить Сюзан бай-кот, потому что она подает плохой пример для сравнения». Конечно, она засмеялась, сказав это. Они все засмеялись.

— Я говорю, забудь об этом, — повторил Марк. — Как ты думаешь, Сюзан, мы останемся здесь на всю свою жизнь? Иногда я думаю, что будет лучше уехать из твоего родного города, где каждый знает все про всех.

Но она продолжала:

— Я сказала Люсиль: «У тебя двое. Я уверена, что когда у меня будет двое, мне понадобится помощь». Но я так не думаю, Марк. Я и наполовину так не занята, как хотела бы.

— Забудь об этом, — сказал Марк. — Ты мне подходишь.

Он подошел к ней и обнял ее, и ощутив его крепкое и здоровое тело, она почувствовала к нему благодарность.

В конце концов, у нее есть Марк и Джон. Она слишком много хотела от людей типа Люсиль. Ей следует довольствоваться тем, что у нее есть: Марком и Джоном. Сейчас она не была так одинока. Одинокими делают людей мечты.

* * *

Однажды прозвенел дверной звонок, она подошла к двери и увидела Майкла в бриджах для верховой езды и голубой рубашке, он стал на несколько дюймов выше и шире.

— Привет, — сказал он и улыбнулся.

— А, Майкл! — воскликнула она.

— Я видел мою голову, которую вы сделали, и решил посетить вас, — сказал он. — Она очень хороша. Что еще вы сделали?

— Ничего, — ответила Сюзан, — не считая ребенка.

Он прошел мимо нее и стал подниматься по лестнице в мансарду.

— Вы имеете в виду незаконченного ребенка, которого я видел однажды? Я никогда не забуду его.

— Нет, я имею в виду настоящего ребенка, — сказала она.

— А, это… — сказал он безразлично. Он был у двери в мансарду, дергая за ручку. — Почему она закрыта? — закричал он нетерпеливо.

— Я держу ее закрытой, — ответила она.

— Откройте ее, — потребовал он, и она открыла, и они вместе вошли.

Он смотрел на свои собственные рисунки, которые она оставила на стенах там же, куда он их прикрепил.

— Эти старые рисунки, — сказал он, — не так уж плохи для ребенка, не правда ли? Знаете, я думаю, что работа здесь с вами показала мне, что я действительно хочу стать живописцем.

— Ты продолжаешь? — волнуясь, спросила она.

Он кивнул:

— С тех пор я беру уроки. Я не хочу учиться в колледже чему-либо, кроме живописи, — напрасная трата времени для меня. Я собираюсь в Париж. Но я не буду писать во французском стиле. Я только хочу научиться пользоваться красками. Затем я вернусь, чтобы писать то, что вижу каждый день. Едва ли кому-нибудь удавалось написать Америку. Эти леса не так уж плохи, не правда ли? Вы знаете, я мог бы написать ваш портрет. — Он был раскован, так уверен, так полон энергии, что она почувствовала свою незначительность и заброшенность. — Ну а серьезно, что вы сделали? — настаивал он.

— Я же сказала тебе — ничего! — смущенно сказала она.

— Ни единой вещи?

— Ни единой! — сказала она. Она теперь не упоминала Джона, потому что не думала о нем. Ей казалось, что она была ужасно ленива.

Он пристально смотрел на нее голубым обвиняющим взором.

— Вам должно быть стыдно, — сказал он наконец, пошел и посмотрел на фигуру ребенка, а затем — на голову Марка. — Такие же, какие и были, — бормотал он, — незаконченные.

— Незаконченные, — повторила она.

— И вы, — сказал он, повернувшись к ней, — счастливы, вы довольны, что совсем ничего не сделали?

Он смотрел на нее пронзительным взглядом, и она не могла солгать.

— Не совсем, — сказала она тихо. И затем она начала оправдываться перед ним, как перед взрослым человеком: — Обстоятельства моей жизни…

Но он не слушал ее.

— Есть человек по имени Дэвид Барнс, скульптор, который купил дом недалеко отсюда, старую усадьбу Грейнджера; вчера вечером он обедал у нас. Увидев ту голову, которую вы сделали, он воскликнул: «Кто сделал это?» И когда мама рассказала ему, он сказал: «Скажите ей, чтобы зашла ко мне».

— О, Майкл, он действительно так сказал?

— Да. Частично поэтому я и навестил вас сегодня. Вы пойдете?

— Я не знаю.

Она смотрела на его картину: темный лес под вечерним небом, маленькая фигурка на лошади, несущаяся навстречу опасности.

— Да, вы пойдете.

— Пойду? Я не уверена.

— Вы пойдете завтра.

— Я не знаю.

— Если вы не пойдете, будете жалеть об этом всю свою жизнь.

Она хотела возразить, но не смогла. Ее глаза были полны слез, а сердце — чувством, которое она не могла объяснить.

— До свидания, — сказал Майкл мягко. — Я сегодня вечером зайду к Дэйву Барнсу и скажу ему, что вы будете у него в три. Вы знаете Дэвида Барнса, он сделал в прошлом году ту огромную статую, которая выиграла приз Чикаго; Ранний Титан, назвал он ее.

Когда Майкл ушел, она осталась в мансарде, и ей было ужасно тоскливо. Ничего подобного она до этого не испытывала.

«Я не могу оставить Джона и не могу взять с собой, — думала она, но в ее подсознании выстраивался план. — Я могла бы попросить маму прийти посидеть с ним некоторое время. Потом, если нужно будет, я могу договориться с кем-нибудь регулярно…»

Она спустилась вниз, искупала и накормила Джона и старательно приготовила обед. И когда Марк пришел, она ничего ему не сказала о том, что собирается сделать, теперь она это знала определенно.

* * *

Она быстро натянула перчатки у двери гостиной, бегло оглядывая ее. Все было в порядке. Джон спал наверху. Ее мать сидела в большом кресле, сняв туфли и поставив ноги на скамеечку для ног. Она рассеянно просматривала журнал.

Сюзан сказала:

— Если он проснется до того, как я вернусь, ему можно дать апельсиновый сок и кусочек тоста. Но я скоро вернусь.

— Приготовить что-нибудь на ужин? — спросила мать.

— Все уже готово, только разогреть. Но я вернусь раньше.

— Хорошо, — сказала мать и пролистала страницы до рассказа. Когда она стала читать, на ее лице появилось отсутствующее выражение.

Сюзан закрыла за собой дверь, вышла на яркий свет весеннего послеобеденного дня и направилась по улице к остановке автобуса. Она попросит водителя, чтобы тот высадил ее поближе к воротам усадьбы Грейнджера. Потом она пойдет вверх по тропинке под старыми разлапистыми канадскими елями и потом, и потом — она не могла представить себе, что потом случится. Пожалуй, она войдет в дом, где великий скульптор создает свои произведения, будет слушать его, когда он будет рассказывать ей, что он собирается сделать, и будет спрашивать у него обо всем, на что она сама не нашла ответа, на что никто, с кем она когда-нибудь встречалась и кого знала, не мог ответить. Всю жизнь она была как одинокий путник в темном лесу, из которого она теперь выходит на свет. Она будет учиться, узнает, как создать то, что она себе наметила.

Но когда Сюзан вышла перед воротами усадьбы Грейнджера, то попала на совсем иную почву. Ей стало страшно. Что же она начинает, и чем все это кончится? Возможно, она бы вернулась, снова вошла бы в автобус, если бы он не тронулся с места и не исчез в облаке пыли. Возможно, она повернулась бы и ушла, если бы ночью не провела целые часы без сна, если бы не воображала себе этот момент, если бы не мечтала о нем и при этом не подавляла свои мечты. Уже ночью она знала, что пойдет; желание поговорить с Дэвидом Барнсом было слишком сильным, чтобы она могла в этом себе отказать.

— Что случилось? — спросил в полусне Марк, когда она зажгла свет, так как не могла оставаться в темноте. Ей надо было убедиться в существовании комнаты, своей постели и бельевого шкафа.

— Ничего, — сказала она и погасила свет.

А теперь Сюзан входила в ворота точно так, как это виделось ей во сне, прошла между развалившимися столбами из красного кирпича, направилась вверх по широкой, извивающейся дороге, посыпанной песком, к колоннам старого дома в колониальном стиле. Она поднялась по ступенькам к дверям и позвонила. Никто пока что не заботился о ремонте ветшающего дома. Ступеньки расшатались, и доски ходили у нее под ногами. Ее мечта закончилась у дверей. О том, что случится за дверями, у нее не было предчувствия. Может быть, у него будет высокая фигура, суровый вид; эдакий титан, создающий титанов, великий, как его произведения.

Двери распахнулись, и в них появился маленький мужчина с густыми черными усами. Он был на несколько дюймов ниже Сюзан, с животиком и покатыми плечами. Она бегло осмотрела его руки — большие, сильные, как у шахтеров, ногти были грязными.

— Что вам надо? — спросил он грубо.

— Я Сюзан Гейлорд. Меня послал Майкл.

Он смотрел на нее из-под черных, мохнатых бровей и черных, растрепанных волос. Он был волосат, как горилла.

— Так это вы та девушка, — сказал он. — Проходите. Это хорошая голова, но отвратительно отлита. Сама бы вы ее могли отлить лучше.

— Я очень плохо разбираюсь в литье, — призналась она со стыдом. — Кое-какую информацию я нашла в справочнике для скульпторов, про который я когда-то прочла объявление.

Он не ответил. Она прошла за ним в комнату, которая некогда в усадьбе Грейнджера служила для приемов. В ней было полно ящиков, коробок и полураспакованных скульптур.

— Садитесь, — сказал он, и Сюзан присела на ящик, ничего не замечая вокруг.

— Так что же вам, собственно, нужно? — резко спросил он.

— Не знаю, — сказала Сюзан. — Собственно говоря, не знаю, хочу ли я вообще чего-либо.

Толстым указательным пальцем он потер свой широкий, плоский нос.

— Вы тут минуточку побудьте и осмотритесь, пока не припомните, зачем пришли, — сказал он кисло. — Через минуту я вернусь. Если вас тут уже не будет, значит, вам от меня ничего не надо.

Он встал с ящика, на котором сидел, и вышел из помещения шагом неотесанного матроса. Сюзан осталась одна. Но через мгновение обнаружила, что она не одна. Фигуры из мрамора и бронзы, которые не существовали для нее, когда она входила, начали внезапно оживать, каждая своим собственным образом. Когда она принялась изучать одну за другой, по очереди начали раздаваться голоса. Тут были два танцора, мужчина и женщина, виднеющиеся из-под обшивки и мешковины, в которую они были завернуты. Здесь были люди с какого-то острова с длинными, хрупкими телами, плоскими лицами и косо посаженными, глубокими глазами. Присевшая женщина с обернутой головой и склонившийся над нею мужчина. Они разговаривали друг с другом, а не с Сюзан. Она слышала их шепот, слышала слова, которые не понимала. Минуту она стояла перед ними, видела, как двигаются их гладкие, изящные и все же сильные тела, и ждала, когда эти творения человеческих рук покинут свои места и разойдутся в разные стороны. Определенно, он их видел где-то в античном храме или на побережье теплого моря. Она подошла к фигуре тихой женщины, чего-то ждущей женщины, руки которой были сжаты, а голова склонена. Ее глаза под тонкими бровями глядели боязливо, выжидали; из недр теплого мраморного тела исходил вопрос: «Кто-нибудь видел моего суженого? Кто-нибудь видел, что он идет ко мне?»

За спиной Сюзан стояла скульптура в натуральную величину. Она посмотрела внимательнее и узнала Майкла. Его красивое тело было нагим, пальцы сжаты в кулаки. А вокруг стояли упакованные ящики, в которых лежали загадочные фигуры. Она с трудом удержалась, чтобы не вытащить скульптуры из ящиков и не освободить их, чтобы посмотреть на них.

На столе лежала небольшая кучка глины. Сюзан подошла, отделила кусок, который нетерпеливо и с чувством размяла. Все это время она тосковала по этому пластичному материалу. Она размяла ее и взяла в руки. Глина лежала у нее на ладонях, отмеченная отпечатками ее пальцев; она ловко преобразила ее в подобие лица.

— Что это вы делаете?

Его пронзительный голос смутил Сюзан так, что она дернулась. Из-за плеча за ней следила его усатая физиономия.

— Не знаю, — пискнула Сюзан и подала ему глину.

Он взял ее и долго смотрел. Это был грубо вылепленный его собственный профиль; Дэвид Барнс узнал самого себя.

— Что я могу для вас сделать? — спросил он.

— Научите меня тому, что мне надо знать, — попросила она.

Он отложил кусок глины и начал прохаживаться между скульптурами, которые были намного больше его самого.

— Баба! — услышала она его тихое ворчание. — Черт, черт, черт, почему это дано именно бабе?! — Он перестал ворчать, обернулся и яростно посмотрел на нее. — В вас, однако, есть сила, — сказал он. — У вас силы не меньше, чем у мужчины.

— Да, сила у меня есть.

— Вы обязаны ее иметь, но сила — не главное. Здесь нужно кое-что еще, — сказал он и вытащил из кармана грязную, мятую кепку из твида. — Ладно, идем! — крикнул он.

— Куда?

— Куда угодно, где находятся ваши работы. Мне нужно увидеть что-нибудь, помимо той ужасно отлитой головы. Мне придется учить вас с самого начала. Видите ли, вам придется научиться все делать самой, отливку и вообще все. Все сегодня думают, что они слишком благородны для этого. Они лепят своих натурщиц, лениво мнут глину, а затем отсылают незаконченную работу, чтобы ее доделал кто-то другой. Я так не поступаю. Я делаю работу от начала до конца. И потому она такова, какова есть.

— У меня нет ничего, что можно показать, — сказала Сюзан.

— Но что-то вы, наверняка, делали, — заорал он, сорвал кепку и засунул ее обратно в карман.

— Нет, ничего, — повторила она удрученно. Она забыла о комнатах, которые столько убирала, о еде, которую так долго готовила, о постели, которую ежедневно застилала. Она забыла о Марке и Джоне и в конце концов сказала: — Я сделала только две мелкие вещи — голову и ребенка. Обе незавершенные.

Он снова вырвал из кармана кепку и натянул ее на голову.

— Такая потеря времени! — пробормотал он и вышел из помещения, оставив Сюзан за спиной.

Под лестницей стоял маленький, страшно грязный автомобиль. Он влез в него и минуту подождал, пока Сюзан не села рядом с ним, потом они с жутким грохотом покатили вниз по дороге, а затем по шоссе к ее домику.

Она не знала, сколько было времени, да это было и неважно. Когда она открыла дверь, мать спала в столовой, уронив журнал на пол. Она провела его мимо столовой наверх. В детской комнате верещал Джон, он хотел, чтобы кто-то взял его на руки, но Сюзан пошла дальше в мансарду. За ней по лестнице топали тяжелые шаги. Когда она отворяла двери в мансарду, он немного сопел. Она широким жестом отперла пустую комнату.

— Видите, я ничего не сделала.

Барнс не ответил. Он подошел к вылепленному из глины младенцу, покрытому пылью. Он долго смотрел на скульптуру в упор и молчал. Затем подошел к голове Марка и снял с нее холст.

— Ага, — сказал он через минуту. — Вот здесь у вас не получилось.

— Нет.

— Вы пробовали работать с живой натурой?

— Да.

— Наверное, он плохо позировал вам, — сказал Барнс. — Это удивительнейшая вещь, но в нашем ремесле вы не можете сделать что-то приличное из того, что не имеет непреходящей ценности.

Она не ответила, потому что не могла сказать: «Это мой муж». Но в этот момент было неважно, кто это, собственно говоря.

Внезапно он обернулся и уставился на нее.

— Послушайте, в конце лета я еду в Париж. Вам надо поехать со мной. А пока что с завтрашнего дня вы будете ходить ко мне два раза в неделю.

Даже теперь она не могла произнести ни слова, так как он ей предлагал невозможное, хотя она знала, что его приказ ей придется исполнить.

— Вниз за мной не ходите, — добавил он и шумно отправился к дверям. Затем он еще раз оглянулся и осмотрел пустую комнату. — Вам должно быть стыдно, — сказал он. — Нельзя губить талант.

У него был холодный голос и яростные темно-карие глаза. Затем он ушел.

До нее стал доходить голос Джона, который перешел в вой. Она быстро сбежала в детскую, вынула его из кроватки и взяла на руки. Она не могла угомонить его, он кричал во все горло. Сюзан услышала, как мать спешит вниз по лестнице. Двери отворились.

— Ты уже дома! Я вообще не слышала, как ты пришла, — сказала она с удивлением.

— Я вернулась минуту назад, — ответила Сюзан и принялась качать ребенка на руках.

— С ним что-нибудь случилось? — спросила мать с несколько виноватым видом. — Я, вроде, немного вздремнула и услышала его только сейчас.

— Я обмою ему лицо и отнесу вниз. Он, видимо, голоден.

Мать зевнула.

— Мне, пожалуй, пора идти домой, надо папочке приготовить ужин.

— Да, тебе уже надо идти. Спасибо тебе, мама.

— Так я ведь ничего не делала, а посидеть где-то вне дома даже приятно. Джон — милый мальчик. — Она посмотрела на него затуманенным, полным любви взглядом. — Ну, пока, доченька.

— Пока, мама. — У Сюзан во рту было полно шпилек; уверенной рукой она зашпиливала на Джоне чистые пеленки.

Затем она снесла его вниз, дала апельсинового сока и печенье, посадила в манеж среди игрушек и начала готовить для Марка ужин. Ребенок время от времени бросал на нее нерешительный взгляд и тихо продолжал играть. Через минуту вернулся Марк, поцеловал Сюзан, поднял ребенка из манежа, поиграл с ним, подбрасывая его к потолку, потом покормил его хлебом с молоком, который Сюзан размешала в миске. Затем они вместе поднялись наверх. Джона искупали, Сюзи причесала его, а волосики связала в длинный хвостик. Они положили его в кроватку, розового и чистого, и погасили свет.

Потом они опять вместе спустились вниз, Сюзан принесла ужин, который приготовила, а Марк в хорошем настроении сел за стол. Он сразу же разговорился о том, что у него произошло за день, как он вел дела с людьми, которые не могли решиться ни на один из домов, которые видели, об ошибке в счетах, которую он искал почти два часа, и о том, что шеф сказал, что оборот за последние два года вырос в два раза и что все идет хорошо.

Все было совершенно так же, как в любой другой вечер; Сюзан сидела, слушала и тихо ухаживала за Марком. Внезапно он посмотрел на нее.

— Сюзан, ты не слышала ни одного слова из того, что я тебе рассказывал. К тому же ты вообще ничего не ешь. У меня чувство, словно ты витаешь мыслями совершенно в ином месте.

— Да нет, — сказала она быстро, — я тут, Марк… Марк, ты не был бы против, если бы я брала уроки лепки?

— С чего бы это я был против? — сказал Марк весело. — Вперед, за дело, конечно. Это тебе будет интересно?

— Ну, конечно же.

— Ты слишком замкнута здесь, — продолжил он ласково. — Даже к девчонкам в гости не ходишь. Когда ты в последний раз встречалась с Люсиль?

— Мне это не особенно важно, — сказала она.

— Ну так берись за эту лепку.

— За уроки я заплачу, — сказала она.

— Ну, посмотрим, — сказал беззаботно Марк.

С того дня, как родился Джон, они не говорили о деньгах. Он никогда ни о чем не спрашивал, а только еженедельно отдавал свою зарплату за исключением пяти долларов, которые оставлял себе на карманные расходы. Он не хотел знать, что она делает с деньгами, так что ей и не надо было ему говорить, хватает ли их ей, или она добавляет из своих денег. Он стал намного общительнее, чем раньше, и она сидела и слушала.

— Ну и как я уже тебе сказал, Сюзан, шеф…

Его голос продолжал звучать, Сюзан не отрывала глаз от его лица. Он, кажется, немного похудел и, наверняка, быстро облысеет…

Завтра она постарается найти какую-нибудь женщину, которая дважды в неделю по два часа будет присматривать за Джоном, женщину, которую на улице никто не знает, чужую, порядочную и неболтливую. Она зайдет посмотреть в посредническую службу.

После ужина Марк помог ей помыть посуду, а потом неожиданно сказал:

— Сегодня ты меня даже не поцеловала как следует. У нас обоих было столько дел с мальчиком.

Он обнял ее и прижал к себе, а она тихо стояла и молчала. Она чуть было не оттолкнула его от себя. Ей хотелось сказать мужу: «Марк, я сегодня так устала». И тут он прижался лицом к се плечу; эта поза детской беспомощности тронула Сюзан. Она крепко его обняла. Она поняла, что действительно его любит.

— Ах, Сюзи, — выдохнул он. — Изо дня в день стоит жить только ради тебя!

И так, стоя и прижимая его к себе, она осознала, что он говорит правду. Она не имеет права забывать, что значит для Марка, что он ее страшно любит, и она любит его тоже.

* * *

Она решилась и выбрала блеклую, немного испуганную англичанку и взяла ее на два раза в неделю к Джону. Перед этим она осмотрелась в помещении посреднической конторы, полной рассеянных женщин и девушек. Она быстро пробежала взглядом по тем, которые жевали жевательную резинку и были слишком разодеты. Затем встретилась взглядом со светлыми, голубыми, застенчивыми глазами на худом, бледном лице.

— Я хотела бы переговорить вон с той леди, — сказала она толстой женщине за письменным столом.

— Джейн Уотсон, подойдите сюда, — позвала толстуха, и Джейн Уотсон подошла. На ней было черное хлопчатобумажное платье, на руках — черные хлопчатобумажные перчатки, в руках она держала зонтик.

— Мадам, мне нужен человек на два раза в неделю для ухода за ребенком, — сообщила она ей.

— Конечно, — живо сказала Джейн Уотсон. — Я так люблю детей!

— У нее как раз умер муж, — тихо сообщила толстуха Сюзан. — Она еще никогда не работала. Вам не следует об этом забывать.

Так в семье Сюзан появилась Джейн. Она дважды в неделю проскальзывала в дом, словно тень, вешала свои вещи в шкаф на кухне и поверх черного платья повязывала фартук. Она была тихой, словно немая, и ни разу не разочаровала своих хозяев. В доме она стала чем-то постоянным — стражем, которому Сюзан могла доверить часть своей жизни, пока она занималась своим любимым делом.

— Где ты все пропадаешь? — кричала ей вслед Люсиль. — Остановись, зайди к нам, Сюзан! За целое лето мы ни разу не перекинулись словом с тобой!

Но она только помахала и улыбнулась.

— Я зайду к вам в самое ближайшее время, — обещала она. Когда-нибудь она обязательно заскочит к Люсиль. Но теперь Сюзан спешила, летела за своим сердцем. А Люсиль стояла на веранде и смотрела ей вслед с несколько ядовитым выражением на красивом лице.

В большом ателье, бывшем танцевальном зале, Дэвид Барнс бывал далеко не каждый раз. Но это было неважно, потому что Сюзан уже имела представление о фонтане и работала над ним. Вначале он слегка ухмылялся.

— Фонтан! — пропыхтел он. — Барахло в саду!

— Я всегда хотела знать, как можно соединить вместе камень и воду, — сказала она озадаченно. — Но если вы думаете, что это ерунда…

— Если вы желаете, продолжайте, — сказал он. — Что общего имеют с этим мои взгляды?

И так, без дальнейших уговоров, она взялась за фонтан, в центре которого страждущий мальчик вытягивается, чтобы схватить в ладонь воду, потоком срывающуюся со скалы. Фигура мальчика доставила ей много хлопот. Ей необходим был натурщик, а у нее никого не было. Она знала только линии тела Марка и держала их в памяти, когда начала обтесывать мраморный блок, который она выбрала из тех, что были в ателье.

До этого она никогда не работала ни с чем другим, кроме глины. Но теперь ее охватило страстное желание резать фигуры из камня, из благородного мрамора. Она целыми часами наблюдала за Дэвидом Барнсом, как тот обтесывает своего «титана». Затем она заявила ему:

— Мне надо работать с камнем. Что-либо другое было бы ошибкой.

— Гм, — заворчал он, — глина намного легче и, прежде всего, для женщины.

— Правда, на камень у меня нет денег, — продолжила она. — Но если я продам фонтан, когда его закончу, то, пожалуй, смогу расплатиться.

— Выберите себе какой вам нравится, — распорядился он. — Заплатить можете и мне. Это самый лучший мрамор — я получаю его от Киннэрда. Вы знаете Киннэрда?

— Не знаю, — сказала она.

— Он продает мрамор, — сообщил Барнс.

Он вел ее от одной глыбы к другой.

— Выберите нужное! Только не выбирайте слишком быстро — вам надо ощупать его целиком, почувствовать его строение, цвет. Все они совершенно разные — некоторые теплые, другие холодные, а некоторые в самой середине подпорчены. В этом и заключается ваш риск.

Она долго раздумывала над камнями, размышляла над каждым блоком. В конце концов она выбрала маленький, белый блок теплого оттенка. Она прикоснулась к нему и спросила:

— Можно, я возьму этот?

Он кивнул головой и продолжил свою работу. Вокруг его головы висело облако пыли, мелкие осколки летели в разные стороны. Уже несколько лет он работал над своими «титанами», и этот был десятым по счету — фигура Галилея. Однажды из них возникнет галерея исторических титанов в камне.

Немного поколебавшись и понаблюдав за Барнсом, Сюзан взялась за свою фигуру.

Вначале это было достаточно просто. В мраморном блоке она совершенно ясно видела фигуру, которую хотела создать. Она сделала дюжину набросков, пока не нашла полный и тщательно отработанный образ того, что хотела создать.

— Только эскизы, эскизы, эскизы, — бормотал он сквозь усы. — Эскиз — это ничто иное, как лень. Нанесите на бумагу то, что вы в действительности думаете.

Сюзан занялась тщательными детальными проработками. А он сказал:

— Тело слишком застывшее. Это тело или банковского чиновника, или страхового агента, или продавца. Это работник бюро недвижимости, или критик, или сержант. — Он щурился на нее, пощипывал усы, а она засмеялась. — Фонтан из таких неуклюжих типов будет выглядеть глупо, — раздраженно сказал он.

Сюзан не знала, что нужно изменить в композиции, и потому начала обрубать лишнее. Затем в душе у нее начала расти какая-то неудовлетворенность собственной работой. Она отложила киянку и резец в сторону и долго смотрела на нарисованную фигуру. Это было тело Марка, и все же это был не Марк. Тот, который нагибался, чтобы набрать в ладони воды из источника, был мужчиной. Где же ей найти тело юноши, не зрелого мужчины, а юноши, привлекательного и гибкого? Искать такого среди горожан было бесполезно — ее приняли бы за сумасшедшую.

— Что случилось? — спросил Барнс недовольно, и монотонное постукивание его киянки прекратилось.

— Мне нужен натурщик, — сказала она. — Я боюсь, что без натуры только испорчу мрамор. То, что я нарисовала, мне не нравится.

И она разорвала рисунок на две части.

— Так почему вы не найдете себе подходящего парня? — спросил он.

Она не хотела говорить ему, что не знает, где его раздобыть. Как-нибудь она это уладит. Да разве это важно, что подумают о ней люди? Она наймет себе какого-нибудь студента из здешнего жалкого маленького университета — они там все бедные. Но она не в состоянии была представить себе, чтобы у кого-то из них было красивое тело, потому что все они — потомки бедных родителей. Городок населяли одни обыватели. Затем она услышала топот копыт, и через некоторое время у стеклянных дверей на старую покосившуюся террасу с коня соскочил Майкл и помчался по ступенькам. Сюзан и Барнс посмотрели друг на друга.

— А почему бы и нет? — небрежно бросил Дэвид Барнс. — Майкл, Майкл! — заорал он. Двери отворились, и Майкл просунул голову внутрь.

— Привет, — вежливо поздоровался он. — Послушайте, Сюзан, маме хотелось бы поговорить с вами. У нее появилась какая-то знакомая, которая хочет, чтобы вы сделали скульптуру ее ребенка.

— Сейчас я ничего ни для кого делать не буду, — сказала Сюзан.

— Заходи сюда и раздевайся, — приказал Майклу Барнс. — Ей нужна твоя фигура.

Майкл послушно и весело вошел внутрь, дернул за ремень, расстегнул воротник рубашки и сбросил туфли с ног.

— Я не могу тут долго оставаться, — сказал он.

— Ты останешься здесь, как минимум, на полчаса, — распорядился Барнс. — Ну так за дело, Сюзан Гейлорд.

Она принялась рисовать так быстро, насколько ей позволял карандаш.

— Ты наклоняешься, хочешь зачерпнуть ладонью воды из источника, бьющего из скалы, — давала она ему указания, и Майкл небрежно и очаровательно согнулся и подставил ладони.

— Черт, как мне хочется пить, — сказал он полуоткрытыми губами. — Снаружи начинает жарить. Барни, мне хотелось бы закончить ваш портрет. Вам придется сегодня вечером прийти попозировать мне.

— Старая обезьяна, сидящая в тускнеющем свете свечи — вот как ты изобразил меня на этой чертовой картинке, — заворчал тот. — Когда бы я на нее ни посмотрел, мне становится страшно, что у меня загорятся волосы.

— Я буду вас ждать, — засмеялся Майкл.

Она не слышала их. Она схватывала каждую черточку его крепкого, молодого тела, его красиво повернутой головы. Ей казалось, что она знает его голову — нет, не знает, она более крупная, иная, она все время меняется. А руки — она должна их верно уловить — слава Богу, что у него, словно у девушки, гладкие и ровные ноги, узкие бедра. Она смотрела на него и видела тело из мрамора, голову из мрамора, линию талии и наклонившиеся мраморные бедра. Тело, которое скрывается внутри мраморной глыбы. Она отвернулась от живого образа и уверенно начала работать с камнем, которому она необычным образом придавала форму. Когда она снова подняла взгляд и положила киянку, в помещении было тихо. Мужчины уже ушли, и она осталась одна. Она не знала, как долго была одна, но желтое вечернее солнце заливало тихую террасу — ей необходимо было спешить домой.

Мрамор уже не был просто каменной глыбой. Из него проявлялась теплая, белая человеческая фигура, появляющаяся на фоне скалы. Она схватила резец и сразу же отложила его, словно в беспамятстве… Ей надо было идти домой, уложить Джона в кроватку и приготовить Марку ужин. Это та работа, которую она теперь должна сделать.

Когда Марк пришел домой, еда для него была готова, Джон, выкупанный и одетый в ночную рубашку, как раз заканчивал есть. После того, как он немного поиграл с сыном, они вместе уложили его спать, сели за ужин, и Марк рассказывал о своих делах за весь день. Он закончил рассказывать и с интересом спросил:

— Урок прошел хорошо?

— Да, хорошо, — ответила она.

— Что ты там делала? — спросил он.

— Я все время лупила по камню, словно каторжник на строительстве шоссе.

Он засмеялся, и она рассмеялась вместе с ним, так что он даже и не заметил, что она ему ничего больше не рассказала.

* * *

Лето пролетело совершенно незаметно. Джейн украдкой приходила раньше положенного времени и оставалась дольше, а когда Сюзан вечером возвращалась домой, всегда запыхавшись из-за того, что опаздывала, то обнаруживала, что зелень вымыта, а мясо приготовлено, а Джон выкупан и как раз ужинает.

— Да у меня больше и никакой работы нет, — сказала Джейн. — Я тут хоть чем-то, по крайней мере, занимаюсь — вам не надо мне платить больше обычного.

И Сюзан, зная, что дом и ребенок находятся под присмотром, оставалась в мастерской до самого наступления летних сумерек, пока еще было светло, и возвращалась только к тому моменту, когда Марк приходил домой. Майкл еще несколько раз позировал ей, пока его тело не запечатлелось в ее памяти. Но затем она отошла от натуры, сделала фигуру еще более стройной и юной, так что это уже был не Майкл, а некий выдуманный образ. Все это время рядом с ней был Барнс, хотя он особенно ее и не замечал.

Он наблюдал за нею искоса, стоя за своей работой, молчал или же внезапно кричал на нее, разъяренный неудачной линией или же скольжением резца Сюзан. Но ничто не злило его больше, чем обнаружившийся факт, что ей не хватает силенок.

— Вы ведь делаете не идиотский сувенир! — орал он. — Вы же не торговка побрякушками. Отсеките то, отсеките это! Прямо, твердо и наверняка!

Сам он к скульптуре не прикасался и даже ни разу не продемонстрировал, что имеет в виду. Он был к ней немилосерден и не делал никаких поблажек только из тех соображений, что она женщина.

— Забудьте раз и навсегда, что вы женщина! Бог-то об этом тоже не думал, когда дал вам такой талант. Высеките эту линию поглубже, ударяйте сильнее — вот так! Вот так!

Она ударяла с размаху.

— Чтобы я не слышал девичьего постукивания, — сказал он жестко. — Когда будете доделывать мелкие детали, вы должны научиться ощущать, как будто кончик резца растет у вас прямо из пальца, но пока что вам еще нужны мускулы.

Ночью у нее настолько болели плечи, что она не могла спать. Но ей не нужна была снисходительность только из-за того, что она женщина.

Когда фонтан был завершен, Барнс бегло его осмотрел.

— Для первого раза довольно хорошо, — признал он. — Но вам необходимо углубить знания анатомии. Вы невероятно искусно сфотографировали тело, но не проработали его наощупь, у фигуры нет скелета. Когда осенью мы прибудем в Париж, я пошлю вас к своему приятелю-хирургу. Он и меня учил, когда я был парнем в вашем возрасте. Я наблюдал за ним так долго, что и сам смог бы провести сложную операцию. Вам необходимо получить знания о внутренних органах, иначе вы не сможете создать ничего, кроме фотографий.

Сюзан стояла, не отвечая, а только слушая. Фонтан, который она несколько минут назад считала прекрасным, почти что таким, каким она его воображала, теперь казался ей ученической работой, убожеством.

— Продайте его, продайте, — сказал он неприветливо. — Он как раз хорош для продажи.

— Мне надо высечь на нем свою фамилию? — спросила она скромно.

— Нет, — зарычал он, — для этого он недостаточно хорош.

И так она продала его миссис Вандервельт за пятьсот долларов. Но когда фонтан уже стоял на своем месте на фоне темных тисов, она украдкой полюбовалась им.

«Он — дело моих рук, хотя и несовершенное дело», — думала она про себя, процарапывая свое имя на ладони протянутой руки. Если по прошествии времени она начнет стыдиться его, то ее имя, наверняка, уже давно будет смыто водой, непрестанно падающей на ладонь.

* * *

— Не подписывайте своих работ, — сказал он однажды в августе, — пока за вами не будет двух лет обучения в Париже. А когда я скажу свое добро, вы сможете начать подписывать свои работы. До этого времени вы не сможете определить, хорошо или плохо то, что вы делаете. Все, что вы сделаете, вам заранее будет казаться прекрасным. Но вам надо научиться критически относиться к своим работам.

— Я не говорила, что поеду в Париж, — произнесла она тихо. — Сейчас я никак не могу уехать.

Барнс в этот момент вырубал из глыбы мрамора фигуру Леонардо да Винчи, своего одиннадцатого титана. Ему позировал мужчина, которого она никогда в жизни не видела; она не могла понять, зачем он взял себе натурщика, ведь он ни разу на него не взглянул. Он сказала ему: «Прогуливайтесь, читайте, делайте, что хотите, только не приставайте ко мне. Я не желаю слышать ваш голос, и не хочу ничего знать о том, что вы думаете. Я плачу вам только за ваше тело. Ваш мозг для меня ничего не значит. Мозгом обладаю я, чтобы вложить его в вашу фигуру».

Неожиданно он обернулся к ней, когда она сидела и вырисовывала деталь ноги, и заорал:

— Что вы там говорите? Я уже написал о вас своему учителю. Я хочу, чтобы он вас посмотрел, прежде чем я начну тратить на вас время. Если же из вас вылупится только ремесленник, я не буду гробить свое время на занятия с вами. Практика — это единственная возможность приобрести опыт и проявить себя. Этот фонтан мне ни о чем не говорит — слишком очаровательно, красиво до отвращения.

— У меня дома муж и ребенок, — сказала она.

Он повернулся к ней спиной и пятнадцать минут яростно работал. Затем он крикнул, перекрывая грохот от ударов киянкой по резцу.

— Любая баба может иметь мужа и детей. Но что у них общего с вами?

Он не оглянулся, чтобы взглянуть на нее, а только как бы на минуту прервал работу в ожидании ответа, хотя и делал вид, что раздумывает над следующим движением резца.

— Я люблю своего мужа и своего ребенка, — сказала она четко.

Он снова начал с жутким шумом колотить киянкой и уже не обращался к ней; на этот раз она ушла несколько раньше.

— До свидания, — сказала она, но он не ответил.

Когда лето начало близиться к концу, они начали ругаться из-за отъезда. Но как только Барнс обнаружил, что Сюзан не боится его гнева, то сразу перестал злиться. Теперь он говорил с ней ласково, пытаясь убедить ее своими аргументами.

— Я видел много начинающих скульпторов, Сюзан, но самородного таланта мне не приходилось встречать. У вас такой талант есть. Возможно, что он для вас ничего не значит, но избавиться от него вы не сможете. Вы не сможете его забросить. Он внутри вас, это вы. А то, что вы об этом не знали, вышли замуж за юношу и родили ребенка, это еще не дает вам права небрежно обходиться с даром, которым вас по недоразумению наделил Господь Бог.

— Может быть, я смогла бы передать его своему сыну, — сказала она.

Его лицо порозовело от гнева, но он взял себя в руки.

— Сюзан, послушайте. Вы признаете, что я больше вас знаю?

— О чем-то, несомненно, больше.

— Я имею в виду то, чем мы с вами здесь занимаемся. — Он никогда бы не произнес слово «искусство», потому что ненавидел его.

— Да, — ответила она, — в этом, пожалуй, да.

— Что касается меня, это единственное дело, которое я хорошо знаю, — сказал он. — Да и в отношении вас то же самое, хотя вы об этом не знаете. Я вам кое-что скажу. Вы сыну ничего передать не сможете. Кто это дал вам? У вас был хотя бы один скульптор в семье? Или, по крайней мере, художник?

Она покрутила головой и, прежде чем смогла произнести слово, он снова начал говорить.

— Нет, и вам это также никто из родственников не передал. Вы можете делать то, что умеете, и иметь целую банду пацанов, и все они будут обычными детьми, как дети прочих женщин — ничуть не лучше. Ко всему прочему, вы бы не были для них хорошей матерью! Такая женщина, как вы, и не может быть хорошей матерью — вы слишком много размышляете о чем-то другом.

— Я могу быть хорошей мамой, — сказала в бешенстве Сюзан.

— Не думайте только, что я не знаю всего того, что необходимо знать о детях, — продолжал он. — У меня есть дети — трое мальчиков и одна девочка — и ни один из них не знает, как взять в руки долото. И не хочет знать.

— А их мать?

— Три матери! — насмешливо прогрохотал он. — Они у меня от трех разных женщин! И все они одинаковые!

Сюзан не ответила; она не будет больше вести разговоры с ним на эту тему. Что он мог знать о маленьком домике у леса, который стоит в конце улицы, залитой светом, что он может знать о чувстве защищенности любовью Марка, о его словах, что только из-за нее и живет на этом свете? Если она уедет в Париж, она убьет его. Она не может ехать в Париж, раз ее ожидает Джон, тепленький, выкупанный и розовый, на детском стульчике на кухне. Она не может уехать.

В конце каждого дня Сюзан убеждала себя, что в Париж она не поедет. Но утром, когда она вытирала пыль и наводила порядок, она желала, чтобы у нее не было положенных в банк пятисот долларов, полученных за фонтан. А Дэвид Барнс об этом знал, так как ничего не взял с нее за мрамор. Она пыталась заплатить ему, но он со злостью сказал:

— Я ваших денег не хочу. Оставьте их себе. У меня есть все, что нужно.

— Но ваши дети, — запротестовала она, но он не дал ей закончить.

— Ну их к черту, я им ничего не даю и не могу дать.

— Вы ничего не даете своим детям? — вскрикнула она.

— Они мне совершенно безразличны.

— Но они у вас есть, — с ужасом с голосе сказала Сюзан.

— Не у меня — у их матерей, — он захихикал, а после расхохотался.

Мгновение она смотрела на него, не веря своим глазам, потрясенная тем, что мужчина, всего себя отдающий искусству, может быть таким жестокосердным.

— Где они? — спросила она у него.

— Не знаю, — ответил он. Голос его звучал равнодушно, но глаза сразу увлажнились.

— Посмотрите, Сюзан, — прошептал он. — Смотрите! — Она посмотрела на линию, которую он провел пальцем вдоль грубого края мрамора. — Вот так склоняется голова. Только сейчас я это заметил.

Голос у него был нежный и задушевный; и хотя всего минуту назад она его ненавидела, Сюзан наклонилась и поняла его.

— Мрамор поддается этой линии, — прошептала она.

— Да, — сказал он. — Вы это тоже видите?

Она кивнула. Они посмотрели друг на друга в полном взаимопонимании, и все прочее вскоре было забыто.

Утром они продолжили спор. В банке у нее были деньги. Значит, она не могла отговориться: «У меня нет денег». Она не могла также сказать: «Я хочу купить на них что-то для семьи. Мне они нужны» Она ведь не умела лгать. И потому она просто сказала ему:

— Я не могу ехать, так как этого никто не понял бы: ни мой муж, ни моя мать, ни друзья, — никто бы меня не понял. — А потом добавила: — Разве что отец.

— Ну и что, что? — орал он на нее и заламывал в отчаянии свои грубые, сильные руки. — Что, черт побери, в том, понимают они или нет?

Он весь дрожал от бешенства, затем внезапно успокоился, сел, наклонился вперед, держа руки на коленях, и сказал ласково:

— Сюзан, неужели для вас ничего не значит, что вы можете стать одним из величайших скульпторов своего времени, может быть, всех времен? Нет, дело даже не в этом, Сюзан, в вас живет глубокая страсть, которая гораздо глубже любви, супружества, материнства. Страсть творить, создавать вещи такими, какими вы их чувствуете и видите. Никто другой не сможет сделать это так, как вы, нет. Подождите, это не важно, суть в том, что вы никогда не будете счастлива как женщина, пока не утолите эту страсть. Нет, подождите, не говорите ничего. Больше я не буду вас спрашивать ни о чем. Послушайте, я забронировал для вас билет на корабль на третье сентября. Не на мой корабль — я еду на следующей неделе, чтобы избежать ненужных сплетен. Но вы можете мне сказать, прежде чем я уеду, какое вы приняли решение. Нет, сейчас я не хочу слышать ни слова.

Он встал и шатающейся походкой вышел из помещения. Сюзан надела шляпу и направилась домой. Люсиль сидела на веранде своего домика с третьим ребенком на коленях; Сюзан на минутку задержалась и поднялась наверх. Это был мальчик.

— Я рада, что это мальчишка, — сказала Люсиль голосом, в равной степени гордым и неудовлетворенным. — Женщинам и так чересчур тяжело, зачем же плодить новых несчастных?

Сюзан с улыбкой склонилась над маленьким, серьезным, розовым личиком. Она взяла ребеночка на руки. Что же, собственно, такого есть в детском тельце от чудесной силы, когда прижимаешь его к груди? Минуту она стояла, смятенная и глубоко расчувствовавшаяся. Затем она снова положила ребенка, поцеловала Люсиль в щеку и, не увидев удивления на ее лице, исчезла. Сюзан ждал ее собственный домик в конце улицы, Джон засмеется, как только она войдет на кухню, а Джейн нежно отметит: «Он сегодня был такой милый! Может, мне остаться и покормить его? Все уже приготовлено». И Марк придет домой. Она спешила изо всех сил и взлетела по ступенькам с бьющимся сердцем.

* * *

В ателье она не ходила целую неделю, и Барнс не писал ей, как будто ничего не заметил. Дома она вполне счастлива, говорила она себе, очень счастлива. За день до его отъезда она пришла попрощаться с ним и обнаружила его работающим. Она вошла внутрь через раскрытые двери на террасу, как и всегда. Он стоял на коленях перед «титаном», послеобеденное солнце освещало статую. Он быстро ударял киянкой, торопясь закончить свое произведение. И когда она увидела его в таком виде, основание ее маленького семейного счастья пошатнулось.

— Ну? — сказал он и поднял взгляд, когда ее черная тень упала на мрамор.

— Я всего лишь пришла попрощаться с вами, — сказала она. Она точно знала, что хотела сказать.

— Так вы не едете? — спросил он осторожно таким голосом, каким обычно говорят у постели умирающего или у гроба покойника.

Она покрутила головой, а он встал, положил инструменты и подошел к столику, где на листке бумаги написал адрес.

— Если когда-нибудь до вас дойдет, что вы сделали ошибку, можете написать мне туда. Но ничего другого мне не пишите. В ином качестве вы меня не интересуете. — Он вернулся к своей работе, схватил инструмент и снова преклонил колени перед своим «титаном».

Она возвращалась домой в ярком сиянии послеобеденного солнца и не знала, день сейчас или ночь. В руке она держала обрывок бумаги, поднявшись по лестнице вверх, она положила его под статуэтку ребенка, которую так и не закончила. Она стояла и осматривала это пустое помещение. Теперь комната сделалась еще более пустой, чем когда-либо до этого, и, видимо, пустой она останется навсегда. Затем она услышала шаги Марка в холле и его голос, звавший ее.

— Сюзан? Сегодня я быстро вернулся!

Она сбежала вниз и бросилась к нему на грудь.

— Марк, Марк, Марк, — причитала она, прижимаясь к нему.

— Сюзан, в чем дело? Что, милая? — в ужасе спрашивал он.

— Ах, Марк, — сказала она, затем начала смеяться, отодвинулась от него и вытерла глаза.

— Я не ждала тебя так быстро. Я еще никогда так не радовалась твоему приходу.

— Что-нибудь случилось? — осведомился он в беспокойстве.

— Нет, не случилось, — сказала она. — Я люблю тебя, люблю тебя.

Они крепко обнялись и принялись целовать друг друга так, как не делали этого долгие месяцы. Затем в темноте она решительно обратилась к нему со словами:

— Марк, пора бы нам завести второго ребенка. Я хочу еще одного.

А он ответил страстно, но с некоторым опасением в голосе:

— Сюзи, ты уверена в этом?

Она ответила твердо:

— Уверена.

* * *

Сюзан спала крепко, пока ее не разбудило солнце, заливающее светом комнату. Когда Марк ушел, она набросилась на домашнюю работу с радостью, какой никогда не испытывала от работы. Она была удовлетворена, словно утолила голод. Она весело взбежала наверх и начала переворачивать матрацы и взбивать подушки. Она мыла полы, подметала, вытирала пыль, а затем уселась на подоконник и начала мыть окна. Ее волосы развевались на осеннем ветру. Она работала с радостью, радовалась чистоте, выходившей из-под ее рук, радовалась порядку и свежему виду своего дома. В работу она вкладывала лишь часть своего существа и осознавала это. Она сбежала вниз по лестнице, когда в полдень распахнулись двери и вошел Джон; он держал Джейн за руку, у него были порозовевшие щеки и карие, необычайно спокойные глаза.

— Молоко, — сказал он. — Хлеб.

— Сейчас будешь обедать, — пообещала она ему.

— Мне его покормить? — спросила Джейн с просьбой в светлых глазах.

Но Сюзан покачала головой.

— Сегодня я хотела бы покормить Джона обедом сама, — ответила она.

— Я вернусь после обеда, — сказала Джейн, вышла и тихо прикрыла за собой дверь.

Когда они остались одни, Сюзан умыла Джона, усадила его на детский стульчик и покормила. За едой он рассказывал обо всем, что делал.

— Я построил дом, — говорил он, — большой дом.

— Правда, миленький?

Она рассматривала его, она его обожала и любила до такой степени, что у нее болело сердце. Он был прекрасен. Именно такого она вынашивала в своих мечтах — ребенка с глазами Марка и ее губами. Когда он наелся, она отнесла его в кроватку, раздела и уложила. Он посмотрел на нее верными глазами Марка, так что ей стало не по себе от любви. Но и когда она страстно желала иметь много детей, она все же сознавала, что часть ее существа находится в ожидании чего-то большего и не участвует в действе рождения. Она гнала от себя подобные мысли и с головой окуналась в жизнь, которую она для себя выбрала.

* * *

В конце лета Сюзан с болью подумала, что ей будет очень не хватать Дэвида Барнса, не хватать его и всего, что он предоставил ей в старом танцевальном зале, в своем ателье. Тогда, ночью, когда они с Марком решили родить второго ребенка, она частью своего существа находилась в отчаянии. Но дни пролетали незаметно и счастливо и без Дэвида Барнса, даже если она не занималась ничем, кроме домашнего хозяйства, Джона и Марка.

Однажды Марк удовлетворенно заявил:

— В этом году летом у меня было слишком много работы. Наконец мы снова сможем немножко поговорить. Осенью и зимой недвижимость покупают редко.

Он даже не знал, что не только он, но и она была завалена работой. Ему как раз снова прибавили зарплату, он был счастлив, что дела у него идут успешно и был преисполнен желанием подробно рассказать о событиях всего дня. Когда они вместе сидели за столом, или когда Сюзан шила при свете лампы, она слушала мужа и была совершенно удовлетворена этим. Да, совершенно удовлетворена, кроме тех мгновений, когда в отблесках камина до нее доходил шум ветра в лесу. В такой момент она поднимала голову и прислушивалась. Но Джон лежал наверху в теплой постельке, спал, и все было в порядке. Они жили в атмосфере уверенности, и один день сменял другой в обкатанном ритме, который был ей знаком всю жизнь. Но когда Сюзан слышала звук ночного ветра, она чувствовала и знала, даже не осознавая, почему, что существует еще нечто большее, хотя и была совершенно удовлетворена своей судьбой. А когда они с Марком шли наверх по лестнице и обнимали друг друга, преисполненные любви, она видела перед собой широкие и пустые лестницы, по которым еще не ходила.

Но в большинстве случаев она казалась сама себе такой же, как и все прочие женщины. В Рождество она уже знала, что у нее будет еще один ребенок, и была рада этому. Она сказала об этом Марку, и тот нежно взял ее за руку и долго так держал.

— Иногда мне не верится, что именно ты являешься матерью моих детей. У меня такое чувство, что ты могла бы сделать себе отличную карьеру. Я тебя не стою.

— Не говори этого, — ответила она резко. — Ты даже не представляешь, как мне не нравится, когда ты говоришь такие вещи.

— А если я действительно чувствую это?

— Даже если ты это чувствуешь, никогда не говори мне об этом, — попросила она.

— Почему?

— Не знаю.

Но она знала. Потому что она хотела считать себя равной ему. Хотела иметь ощущение равноценного партнерства. Ведь как только рядом не оказывалось ни Марка, ни Джона, она мгновенно начинала чувствовать себя одинокой. Она раздумывала, таковы ли другие женщины, есть ли у них потребность протянуть руку и прикоснуться к живому существу, встретиться с ним взглядом, услышать голос и произнесенные слова, чтобы не было ощущения, что мир состоит из несчастных одиночек. Но она не могла спросить об этом ни у кого.

«Даже если бы я и спросила, мне не помогло бы это, — размышляла она. — Я такая, какая родилась, и не могу измениться от того, что другие женщины чувствуют иначе».

Когда Сюзан смотрела в будущее с тем предчувствием, которое время от времени охватывало ее, она видела себя, идущую по пустынной дороге своей жизни в полном одиночестве. Там не было ни Марка, ни детей, ни друзей. Она снова сошла с холодной, пустынной дороги и бросилась в настоящее. Ее видение, пожалуй, не имело глубокого значения. Будущее каждой жизни выглядит по-своему, совсем не так, как реальное настоящее. Оно пугающе великолепно.

Она же должна быть и в действительности является такой же, как и все прочие женщины. Она готовит, шьет, читает, играет на рояле и слушает Марка. Она заботится о Джоне и уже начала рассказывать ему первые сказки, которые он жадно слушает, хотя и понимает их только наполовину. Она терпеливо выносит рассказы Джейн, полные тоскливого наслаждения, о своей юности в Лондоне, где она помогала на кухне в большом доме, жители которого во время войны переселились в Канаду. Ее работодатель был слишком стар, чтобы пойти на войну, а так как он поздно женился, то у него не было сыновей, которых он послал бы воевать за Англию, и потому он принял решение эмигрировать со всеми дочерями и всей прислугой.

— Нас, прислуги, было двенадцать человек, — сказала печально, но с гордостью, Джейн. — С ним чуть было не случился удар, потому что по возрасту он не мог идти на войну. И поэтому мы уехали из Англии, и он захватил с собой и экипаж, и коней, так как считал, что ездить на автомобиле вредно для здоровья детей. У него было свое мнение. А после он лишился средств к существованию и ужасно страдал из-за этого. Мне так жалко богатых людей. Мы, бедные, привыкли ничего не иметь. Но когда обеднеет богач, это становится для него катастрофой. Лучше ничего не иметь. Тогда человек рад даже той малости, которую имеет.

Она смотрела на худое, честное лицо Джейн и испытывала чувство вины, потому что у нее было всего много.

В январе почтальон принес ей узкий голубой конверт с парижским штампом.

— Тут вам какое-то письмо из-за границы, миссис Кининг.

Оно пришло от Дэвида Барнса и состояло из строгого вопроса, нацарапанного поперек целой страницы: «Почему вы теряете время?» — писал он своим угловатым почерком на голубой бумаге.

Она засмеялась, скомкала бумагу и выбросила. Ее ребенок родится в июне. Джон уже большой. Дом у нее в порядке, и сад весной будет полон цветов, и для людей, которые будут проходить по улице, их краски будут весело сиять, словно флажки на ветру. Теперь же, когда она целый день сидит дома, к ней часто приходят старые знакомые и усаживаются на диван у большого камина. Весной, которая наступила очень рано, в саду на лавочке, сделанной Марком, они беседуют и обмениваются сплетнями, жалуются на избыток работы. Сюзан слушает их, улыбается, но сама говорит мало. Все эти зрелые женщины постоянно напоминают ей детей, которых она помнила с самого раннего детства; уже тогда им хотелось как можно быстрее открутиться от своих обязанностей, чтобы можно было насладиться веселыми играми или кино. Она их любит и сочувствует им; она говорит с ними об их проблемах и почти стыдится, что ей не на что жаловаться. Зима быстро умчалась, наступила ранняя весна, а Сюзан лишь укрепилась в своей решимости жить счастливо.

Однажды Люсиль дружелюбно сказала ей:

— Я рада, что ты опять дома, Сюзи, и тебя можно навестить. Сколько я к вам в прошлом году ни забегала, тебя всегда не было.

— Я брала уроки, — объяснила Сюзан. При этом она полола грядку анютиных глазок. Люсиль сидела рядом с ней на первой весенней травке и отдавалась безделью.

— Так вот чем ты занималась! — маленькие серые глазки Люсиль шельмовски заблестели.

— А ты что думала? — просто спросила Сюзан. — Целое лето я изо дня в день ходила к Дэвиду Барнсу.

— Я это знала, — сказала Люсиль. — Мы все удивлялись этому. У него жуткая репутация.

— Об этом я ничего не знаю, — сказала Сюзан.

— Ну ты и наивная! — удивилась Люсиль. — Ты что, не знаешь о Вэнни Блейн? Да ведь любой знает, что она была его любовницей! Потому-то и бросила своего мужа. Говорят, она надеялась, что он на ней женится. Но он на ней не женился, хотя у них и был ребенок. Такие не женятся. Люди искусства не ведут себя как обычные люди.

— Я об этом ничего не знаю, — отрезала Сюзан.

Для нее Дэвид Барнс был парой чутких, грубых, живых и сильных рук. Мозгом, работа которого отражалась в его гневных, синих глазах. Он был яростным голосом, который дико орал на нее из-за любого пустяка.

В этот момент в ворота вошла Джейн.

— Везет тебе, у тебя есть помощница в домашнем хозяйстве, — сказала Люсиль. — Мне уже надо идти. Мой малыш уже, наверняка, проснулся. Мне бы тоже хотелось иметь служанку. Марк сейчас хорошо зарабатывает?

— Джейн я плачу сама, — сообщила ей Сюзан, но сразу же пожалела об этом. Разве это важно, кто платит Джейн. А Марку было бы неприятно, если бы кто-то думал, что его заработков не хватает даже на домашнее хозяйство.

— Долго вы так не выдержите, — решительно сообщила Люсиль. — Увидишь, когда у тебя будет двое. А кроме того, Сюзан, будь внимательнее и не испорть Марка! Этого только не хватает, чтобы мы рожали детей и еще зарабатывали деньги!

— Я хочу, чтобы у меня их было шестеро, — сказала Сюзан с улыбкой. Под ее руками появился веселый круг желтых анютиных глазок.

— Ну ты и сумасшедшая, — удивилась Люсиль. — У меня трое, и ни одной свободной минутки для себя. Ну, пока, Сюзи!

— Пока, — спокойно распрощалась с ней Сюзан.

Оставшись одна, она подумала о Люсиль. Весь город был полон таких вот Люсиль. Некоторые были потолще, некоторые потоньше, старые или молодые, но они были повсюду. Как же так сложилось, что все женщины настолько походят друг на друга? Ну а если уж они и другие, то такие, как мать Марка, молчаливые, одинокие и, пожалуй, вообще без друзей. Или же, как Мэри, молодые и хмурые. Ее собственная мать относится к типу Люсиль. И все эти Люсиль проживают поверхностные, мелкие жизни без глубокого смысла, которые с настоящей жизнью не имеют ничего общего. Они только мечтают о романтике которой их бестолковые, измученные постоянными придирками мужья не могут дать.

Вчера вечером Марк завздыхал у нее на плече:

— В тебе столько спокойствия. Я проваливаюсь в него, как в омут, а ты тиха, глубока и тепла. Ты никогда ничего от меня не требуешь. Ты правда счастлива, Сюзи?

— Счастлива!..

Она умела владеть всеми мгновениями своей жизни. «У тебя не будет ни минутки», — утверждала Люсиль. Наоборот, именно из таких мгновений и состоит ее жизнь. Например, теперь, когда ее руки погружены в мягкую, влажную землю. И через час, когда она будет готовить обед, и это будет частью ее жизни.

Джейн шла с Джоном на прогулку и нерешительно остановилась.

— Мне хочется кое о чем спросить вас.

— О чем же?

— Когда родится маленький, я вам не буду нужна весь день?

— Пожалуй, что нет, Джейн, — сказала Сюзан деликатно. — У нас не очень-то много денег, а я с большим удовольствием делаю свою работу.

— Я думала, что вы снова займетесь своей скульптурой.

Сюзан ответила не сразу.

— Я еще не знаю. Сейчас я не могу вам ответить.

— Ну, хорошо, — сказала Джейн. — Я подожду.

Она нагнулась, взяла Джона за руку и они вместе вышли из калитки. Длинное черное платье на весеннем ветру колыхалось вокруг ее тонких ног. Сюзан подняла голову и увидела перед собой вереницу длинных, пустых лестниц. Улицы, дома и деревья с набухающими почками внезапно преобразились в фальшивые театральные декорации. Но затем она энергично воткнула садовую лопатку в землю, и все снова стало реальностью. Так она победила и это мгновение.

* * *

На девятый день июня она родила дочку, которой — по желанию Сюзан — дали имя Марсия. Когда Марк на цыпочках пробрался в скрипящих туфлях в палату, Сюзан заулыбалась.

— Ты выглядишь на все сто, — прошептал он. — Если бы мне кто-то сказал, что ты только что родила, я бы посмеялся над ним.

Она откинула покрывало и показала Марку маленькую, смуглую, черноволосую девчушку.

— У меня уже есть своя технология, — похвасталась она шутливо. — Я точно знаю, как это делать. Я рожу еще четверых, Марк!

— Мне придется как следует покрутиться, чтобы их прокормить.

Он долго сидел и рассматривал малюсенькое личико дочери, спящей глубоким сном. Сюзан даже не спросила у него, что он, собственно говоря, думает. Она ведь так хорошо его знала. Марк же не мог сейчас думать о серьезных вещах, а ее пронизывало беззаботное удовлетворение, она прямо-таки купалась в счастье. Сюзан давно не испытывала подобного чувства. Крепенькое тельце Марсии было так прекрасно, что Сюзан не могла налюбоваться им. Оно было прекрасным и совершенным в каждой линии, и Сюзан чувствовала себя создателем необыкновенной, живой скульптуры.

Она вздохнула, улыбнулась и уснула.

В то время, как Сюзан спокойно ждала, когда ей позволят уйти домой, она долгие часы размышляла о своей жизни. Она лежала и впитывала в себя все те мимолетные проявления жизни, которые обнаруживают себя лишь в моменты просветления, когда человек останавливается и окидывает взглядом пройденный путь. После творения наступает отдых. А потом придет что-то новое. Однажды она встанет с узкой, белой постели и вернется ко всему, что было, и к тому, что ее еще ждет. Но до этого времени она будет, как прежде, только внимать и ждать.

Мать с отцом приходили ежедневно, но никогда вместе. Мать говорила мало. Она сидела и с непритворной радостью качала Марсию; тишину она нарушала только после долгого и медленного размышления:

— Она не очень-то похожа на тебя, больше напоминает Мэри, когда та родилась.

Отец посмотрел на Марсию и резко сказал:

— По-моему, она такая же, как и все дети. Но я все равно принес тебе стихотворение — Марсии, в день ее рождения.

Он откашлялся и начал читать вслух, а закончив сказал:

— Вопрос в том, что тебе хотелось бы больше, те двадцать долларов, которые мне могут за него заплатить, или эти стихи.

— Ну, конечно же, стихи! — ответила Сюзан со смехом.

— Можешь получить и то, и другое. Бери, сколько есть — все равно тут немного. Сюзи, когда я выйду на пенсию, то отправлюсь к Тихому океану, независимо от того, поедет со мной мать или нет.

Она снова засмеялась и протянула руку к стихам. Сколько она себя помнит, он всегда говорил о том, что поедет на берег Тихого океана. Когда она была еще маленькой девочкой, ей это было неприятно, так как мать тогда серьезно относилась к речам отца и всегда жаловалась: «Но, Дэни, что я там буду делать?». Испуг матери потрясал ее, лишал уверенности, но с течением времени мать перестала обращать внимание на его слова.

— Я положу их к своим сокровищам, — сказала Сюзан.

Этим она порадовала его, но он все равно заворчал:

— У меня есть еще одна копия, чтобы ты знала.

В последний день пришла Мэри, которая как раз вернулась на каникулы после первого года учебы. Когда она склонилась над Марсией, это была новая, уверенная в себе Мэри, зрелая и неприступная, одетая в темно-синий костюм с белой блузкой и маленькую темную шляпку.

— У нее здоровый вид, — сказала она без интереса и, присев, демонстративно закурила сигарету.

— Папа обо мне что-нибудь говорил? — спросила она, приподняв брови.

Сюзан покрутила головой.

— Наверняка, наговорит на меня с три короба. Он злится на меня.

— Почему?

— Потому что я не хочу учиться до конца. Я хочу найти себе работу. Учиться в университете теперь считается мещанством.

Она выдохнула кольцо дыма, затем еще и еще одно.

— А как на это смотрит мама? — осторожно спросила Сюзан.

— А что мама? У нее вообще нет никакого мнения. — Она сбила пепел маленьким пальцем. — Мне совсем не хочется остепеняться и выходить замуж, — продолжила она. — Я хочу пожить.

Сюзан склонилась к Марсии, удобно устроившейся у нее на руках.

— Это тоже жизнь, — сказала она.

— Ну да, — ответила Мэри, — но не в моем вкусе. — Она резко встала. У нее была красивая фигура, темные волосы, холодный, чистый и резко очерченный профиль и маленькие, жесткие, алые губы. Ее лицо и взгляд вообще не изменились. Уже в детстве у нее были такие губы — да и теперь они не стали ни больше, ни полнее, ни чувственнее.

— Сюзан, мне не нужна твоя помощь, но если папа будет говорить тебе всякую ерунду, скажи ему, что я знаю, что делаю. Хорошо?

— Лишь бы ты это знала, — сказала Сюзан с сомнением.

— Если этого не знаю я, то этого не знает никто. Ну так пока, Сюзи! У тебя отличный карапуз.

Когда Мэри ушла, Сюзан почувствовала себя несколько утомленной и прилегла. Словно Мэри втянула в себя весь воздух вокруг нее.

Через несколько дней отец сказал, задумчиво глядя на Марсию:

— Я бы скорее пожелал, чтобы у тебя опять был мальчик. С женщинами сейчас трудно иметь дело. У твоей сестры радикальные представления — она хочет жить собственной жизнью, уехать в Нью-Йорк и найти там себе работу. Парню ты могла бы сказать, чтобы он катился к черту, но девушке — нет, даже не знаю, что делать с Мэри.

Сюзан ничего не ответила и даже не знала, что она могла бы сказать. Внезапно в ее голове вспыхнуло воспоминание, как Мэри безостановочно повторяла одну фальшивую ноту, повторяла упорно, даже не осознавая, что играет неверно.

Так их проблемы врывались в ее жизнь и снова исчезали, и Сюзан чувствовала, что любит их, но совершенно не нуждается в своих родных. Наконец она покинула больницу и вернулась домой к Марку и повседневным заботам. У дверей их приветствовали Джон и Джейн. Дом показался ей надежным и знакомым, выглядел очень мило; ей было приятно войти туда.

Но как только она очутилась среди знакомых, родных вещей, сердце у нее в груди затрепетало, внутри у нее что-то встрепенулось, словно ребенок, которого она носила под сердцем, создание, принадлежавшее ей и все же совершенно самостоятельное. Она не испытывала беспокойства, была счастлива, потому что имела счастливый характер и легко смирялась с неизбежным. Цветок желтой вьющейся розы, который неожиданно расцвел на веранде, интересовал ее так же, как и газетная новость на прошлой неделе о том, что Дэвид Барнс получил премию в пять тысяч долларов за нового «титана» Христофора Колумба, которого хотел приобрести Нью-Йорк. Такими вещами она в равной степени восхищалась, как и сообщением о завоевании Северного полюса или первым зубиком Марсии. Но Сюзан знала, хотя, возможно, и инстинктивно, что она могла бы быть несравненно счастливее, чем теперь, что она могла бы найти более глубокое успокоение, чем то, которое она испытывала, хотя и была удовлетворена своей жизнью.

В ее душе происходило движение столь же слепое и неизбежное, как ток соков внутри дерева, благодаря которым растут ветви и появляются листья. Из чувства абсолютного счастья у нее родилась потребность своего дальнейшего роста. Будучи маленькой девочкой, она когда-то слышала в храме проповедь, в которой пастор обращался к члену семьи умершего: «Кого Господь любит, того Он наказывает. Он посылает печаль, чтобы учить человеческую душу и готовить ее к большим вещам». Но Сюзан не знала никакой печали. Марк ее любил и был олицетворением ласки, дети были здоровы и неизбалованны, ее дни не были омрачены ничем. И Джейн ей таинственно говорила: «Наслаждайтесь всем, пока можете, леди. Конец всегда приходит слишком быстро». Но все подобные заявления для нее ничего не значили. Она еще никогда не встречалась со смертью, жизнь казалась ей бесконечной, и она была рада, что это так. Ее внутренняя сущность была словно земля, которая дает пищу семени, и семя даст росток согласно собственной природе. Ее характер заставлял ее творить дальше. А началом было беспокойство.

Ей все еще недостаточно было работы. И даже когда она была более всего занята, она ощущала в себе невостребованную энергию, неиспользованную первобытную силу. Она начала более интенсивно впитывать формы, которые видела вокруг себя: дерево под порывами ветра, Джона, строящего домик из кубиков, Джейн, согнувшуюся над посудой, Джейн, приветствовавшую ее у дверей, Джейн, несколько испуганную, вытирающую руки о фартук, Джейн-Джейн-Джейн. У нее было тело, прямое и угловатое, как гранитная плита, и этот образ был создан ею самой, а не получен при рождении. Джейн сама создала себя: прямые, печальные губы, стоический подбородок, узловатые руки, худые сильные плечи и плоские, крупные ноги, какие бывают у англичанок.

— Джейн! — позвала она как-то из кухни.

Джейн испуганно посмотрела на нее, вытирая руки о фартук.

— Да, миссис?

Джон играл в саду под летним солнцем. Марсия спала в постельке.

— Да, миссис? — повторила Джейн.

— Что вы теперь делаете, Джейн?

— Мою посуду, миссис!

— Ну так поднимитесь немедля наверх!

Она слышала шаркающий звук больших ног Джейн на лестнице. Затем Джейн остановилась в дверях, ведущих в мансарду, вытирая влажные руки и с тревогой глядя на Сюзан.

— Постойте вот так, как стоите! — сказала Сюзан. Внезапно она увидела сущность Джейн, поднимающей взгляд от посуды, покорную, боязливую, живущую чужой жизнью в благополучном доме чужой женщины, в драгоценном примирении, одолженном на мгновение у жизни, полной трагичности и тревог. Она смотрела на Сюзан испуганным, постоянно извиняющимся взглядом, а Сюзан быстро размяла глину и начала лепить ее фигуру в абсолютной тишине быстрыми, уверенными движениями. Слишком долго она не утоляла своего голода. Ее руки не могли забыть умение, свою прирожденную способность. Целыми месяцами ей не требовалась эта способность, и она ею не пользовалась. Но сегодня утром она заявила о себе снова, сильнее чем когда-либо до этого, потому что она была подавлена. Она работала с дикой скоростью, и глаза Джейн чем дальше, тем больше становились испуганными, хотя она ничего не говорила. А Сюзан каким-то торопливым шепотом напевала: «Ах, это будет — слава мне!», — даже не замечая, что она что-то произносит.

Чем больше проходило времени, тем больше Джейн вертелась, и Сюзан выкрикнула, обеспокоенная быстрым бегом времени:

— Вы уже устали! Я заставила вас стоять слишком долго. А сколько, собственно, времени?

Полуденное солнце накаляло крышу, и Сюзан ощущала на лице капельки пота.

Джейн ответила боязливо:

— Я не устала. Но я услышала, как плачет малышка и как Джонни стучит в двери, чтобы его впустили внутрь.

— Я их даже не слышала, — сказала Сюзан, немного устыдившись. Она прислушалась и действительно услышала громкий плач Марсии и крик Джона: «Джейн, Джейн! Я не могу открыть двери!»

Джейн уже побежала вниз.

Сюзан на мгновение закрыла глаза. Ей не надо было спешить. Она ощутила глубокое, резкое биение своего сердца. Затем она открыла глаза, чтобы установить, что же, собственно говоря, она вылепила. Там в натуральную величину достаточно грубо и резко, но чисто и правдиво созданная, стояла Джейн, вытирающая мокрые руки — глина еще была темной и влажной. Но это было больше, чем служанка Джейн. В доме находились две женщины по имени Джейн, покорные женщины, которые крутятся рядом с чужими очагами, прибирают, готовят, делают покупки и в награду устало принимают, кроме небольшой платы, кусочки счастья, которые им достаются. Сюзан с удивлением смотрела на приоткрытые, стянутые губы, на глубокие глазные впадины, на подавленную и хрупкую, но все же каким-то образом несокрушимую фигуру. Она даже слышала голос. Но не как у ребенка, голос, который спрашивает, почему он родился. В ее голосе не было вопроса, потому что возможность вопроса уже давно умерла, потому что вопрос означает возможность бунта, пусть даже и маленького, но в Джейн не было никакого бунта. Нет, это был голос, однообразно шепчущий о кастрюлях и мясе, которое надо сварить, о полах в кухне, которые надо вымыть, о плачущих детях, которых необходимо накормить, и ни о чем другом. И только смерть могла прервать этот шепот. И в один прекрасный день прозвучит вздох, жизнь, почти немая, перейдет в простую тишину. Это была Джейн, тысячи и тысячи Джейн. И когда Сюзан осознала это, она подошла к окну, выходящему на лес и долго смотрела на летнюю зелень. Всюду было солнце, улица заливалась солнцем. Через окно доносился скрип качелей из соседнего сада. Дом теперь был совершенно тих. Джейн вынесла Марсию наверх в детскую комнату и накормила Джона. Но Сюзан стояла у окна и плакала, она ощущала во всем теле жгучую боль, которую не могла объяснить, разве что тем, что она оплакивала Джейн.

Она больше не хотела, чтобы Джейн ей позировала, она уже не нуждалась в ней. Сюзан ясно видела, что хочет сделать и день за днем поднималась наверх и заканчивала скульптуру с уверенностью, какой она никогда до этого не имела. Часы, проведенные год назад с Дэвидом Барнсом, научили ее уверенности. Даже не осознавая полностью этого, она научилась лепить силой пальцев, как это делал он, когда в исключительном случае пользовался глиной. Она научилась быть смелой и решительной и отвергала все, что ей мешало. Над лицом Джейн она работала с необычайной утонченностью, словно ощущала через глину ее черты. Глаза ее были прикрыты, пальцы легко сжимали глину и точно выдавливали каждую отдельную плоскость или выступ. Каждый день, открывая двери мансарды, она начинала испытывать настоящий экстаз, а закрывая их за собой, уходила опустошенная, не имея никакого желания возвращаться к прежней жизни. Она жила этой работой. Она не говорила о ней никому. Да ей и не с кем было говорить о своих проблемах.

* * *

Однажды ночью Сюзан проснулась. Во сне она почувствовала легкое, но непереносимое давление на веки и, полностью очнувшись, увидела в окне молодую луну. Месяц был ярким, как солнце, и висел в небе прямо напротив кровати. Испугавшись, она села, и тут Марк произнес ясным голосом, в котором не было и следа сна:

— Ты тоже проснулась? Это из-за месяца. — И через минуту добавил: — Сюзан, можно я перейду к тебе в постель?

Сюзан никогда и ни в чем ему не отказывала.

— Конечно, милый, — сказала она и снова прилегла на подушки.

Она сладко зевнула и ощутила наслаждение от прикосновения теплого тела Марка. А когда он тихим голосом сказал: «Обними меня крепко, Сюзи», — она нежно обняла его. Как всегда, она испытала сладкое чувство и потому не была готова к внезапному охлаждению, которое охватило тело Марка. В лунном свете она почувствовала, как у него ослабли руки и он успокоился. Минуту он лежал неподвижно, затем нежно поцеловал ее и завернул в простыню.

— Спи, дорогая, — сказал он нежно. — Мне не надо было тебя будить.

Внезапно сонливость оставила ее.

— Но, Марк, я хотела быть с тобой! — запротестовала она.

— Это ничего, — ответил он таким же нежным голосом. Он встал, взял халат и пошарил около кровати, пытаясь найти шлепанцы. — Я, пожалуй, немножко почитаю. Этот проклятый месяц постоянно меня будит.

Она смотрела на него в упор. Голос у него был веселый, но Сюзан чувствовала, что он изменился.

— Марк, что-то случилось, и ты мне не хочешь об этом сказать.

— Ничего не случилось, — заверил он ее. — А теперь спи. — Он щелкнул выключателем и начал перебирать книги на небольшой полочке у кровати.

— Марк, ты никогда меня не обманывал, — теперь она была так возбуждена, что почувствовала, что не уснет.

— Я люблю тебя, — сказал он, но не посмотрел на нее.

— Конечно, ты меня любишь, и я тебя люблю. Так что же, собственно, происходит?

Тут он взглянул на нее, и губы у него задрожали.

— Марк, в чем дело?! — в ужасе воскликнула Сюзан. Она никогда еще не видела, чтобы Марк плакал. Она выскочила из постели, подошла к нему и прижала его голову к своему плечу.

— Марк, Марк, — шептала она и, держа его, чувствовала, что он весь дрожит. — Что случилось? — допытывалась она. — Марк, пожалуйста, я не смогу этого выдержать.

— Это ничего, — всхлипнул он. — Это ничего, только мне кажется, что ты сильно изменилась. Я все-таки недостаточно хорош для тебя.

Мгновение ей казалось, что она стала мужчиной, а он женщиной. Она слышала, как женщины рассказывали друг другу подобные вещи о своих мужьях. Однажды за партией в бридж у Люсиль Трина Прескотт швырнула карты на стол и пожаловалась:

— Девки, я больше не могу, такая невезуха! Роб мною вообще не интересуется. Он так изменился.

Они поговорили об этом, пожалели друг друга и, в конце концов, Сюзан отвела Трину домой. На следующий день Люсиль пришла и снова начала об этом:

— Женщины такой мягкий народ, Сюзи! Я бы Хэлу дала по мозгам, если бы он изменился! Для меня это означало бы единственную вещь — что он думает о какой-то другой бабе, а этого я бы ему не простила! Я бы ему сказала, чтобы он убирался! Разве он не обещал, что будет мне верен?

Она безмолвно прислушивалась к женскому трепу и знала, что она бы так с Марком не поступила. Но до сих пор она не слышала о мужчине, который выплакивался бы на женском плече. Этим Марк отдалялся от нее, он уже не был тем веселым, простым, сердечным другом. В пугающем мгновении она увидела перед собой длинные коридоры тоски, в которые могли привести подобные вещи. Сюзан, однако, не хотела, чтобы ее предыдущая жизнь менялась. Она жила с Марком четыре года, ей и не снилось, что он несчастен. Она была шокирована.

— Садись, милый, — сказала она очень нежно, и он послушался, словно ребенок, который ее обожает. — А теперь рассказывай мне. Я что-то тебе сделала? Ужасно, что я не знаю, что. Поэтому ты мне и должен обо всем рассказать. Я же тебя так люблю!

Прошло много времени, прежде чем он смог заговорить. Но и он сам точно не осознавал, о чем спрашивала его Сюзан. Он страдал глубоко, безмолвно, вопреки своей воле и даже не знал, почему страдает.

— Ты великолепна, — повторял он снова и снова. — Я просто сумасшедший. Это во мне, а не в тебе. Ты дала мне прекрасный дом, а для детей ты — прекрасная мать. — Через минуту он продолжил: — Ты всегда так мила и добра ко мне. Я слышу, как товарищи наговаривают на своих жен. Хэл не может себе позволить прийти на десять минут позже, так как сразу же должен отчитаться перед Люсиль, а она обшаривает его карманы. Настолько ревнива, что ревнует даже к машинистке из фирмы Хэла! Когда я вот так слушаю их всех, то говорю себе: «Слава Богу, что у меня жена не такая!»

Она слушала его, гладила по плечу, которое дрожало под тонкой полотняной пижамой.

— Это не из-за того, что сделала ты.

— Ну так, может, это из-за того, какая я?

Минуту он молчал. Потом он отстранился от нее, пересек спальню, взял трубку, закурил, присел на подоконник и уставился на луну.

— Пожалуй, да, — сказал он, — пожалуй, это так.

Сердце у нее затрепетало от страха.

— Тогда все намного хуже, — прошептала она. — Я могла бы перестать делать то, что причиняет тебе боль, но для меня было бы исключительно трудно перестать быть тем, кто я есть. Я даже не знаю, как с этим справиться. Я никогда не думала о том, какая я. У меня все время полно дел, и я так счастлива.

Он встал, опустил жалюзи, чтобы избавиться от лунного сияния и присел на постель.

— Я вообще не хотел об этом говорить. Я даже не могу объяснить, что у меня в голове, и потому не стоило ничего говорить. Но я неустанно ощущаю, что ты не здесь — по крайней мере, не целиком. Ты все делаешь так хорошо, намного лучше, чем кто-либо другой — это мне ясно.

— Ах, Марк, перестань! — попросила она его. — Меня вообще не интересует, как и что я делаю, я только хочу, чтобы ты был счастлив. А если ты несчастлив, то все это вообще не годится. Я проиграла!

— Да нет же, я счастлив, — сказал он решительно. — Я идиот, если говорю что-то такое. Я живу в уюте, ощущаю всяческую заботу, и ты ничего не делаешь наполовину, кроме того… — Он замолчал и через мгновение добавил: — Разве что, ты не отдаешься мне полностью.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она. — В чем я когда-либо тебе отказала?

— Ни в чем, я идиот — только чувствую, что я никогда не обладал тобою полностью. Послушай, Сюзан, когда я с тобой говорю, я рассказываю тебе все, что со мной случилось, говорю тебе все, понимаешь? Ничего не утаиваю. Но ты не говоришь мне кучу вещей. А когда слушаешь, то делаешь это только наполовину. В этом-то все и дело: я женился только на одной твоей части.

Он смотрел на нее серьезно с лицом, полным напряженного усилия, чтобы она поняла его. А она его поняла и впервые в своей жизни захотела от него отдалиться. Неужели кто-то имеет право требовать, чтобы она вывернула наизнанку всю свою душу? Она не собиралась отдавать всего. Она давала лишь то, что он был способен принять. Она уже хотела открыть рот и резко сказать: «Если хочешь меня всю, то должен быть способен взять меня всю. Раз уж я что-то от тебя прячу, тут ничего не поделаешь».

Но Марк уже сам почувствовал неуверенность.

— Это так, как если бы я подавал тебе кубок…

Сюзан хотела добавить: «…но слишком маленький». Но прежде чем она смогла что-либо произнести, он выкрикнул:

— Это звучит ужасно, я не хотел так выразиться. Беда заключается в том, что я недостаточно хорош для тебя. Мой кубок, пожалуй, слишком мал!

Сюзан ничего не сказала. Одним словом она могла снова вызвать у него слезы, могла подтвердить его опасение, что он потеряет ее навсегда. Ничего такого она, однако, не сказала, потому что этим она поранила бы себя больше, чем его. Сюзан никогда не хотела нанести кому-либо рану. Ранить кого-нибудь означало для нее совершить тяжкий грех. Всю жизнь она сдерживала себя и скрывала свои реальные силы, потому что не хотела никого унизить или причинить боль. Но от Марка она не должна была что-то скрывать. И все же она скрывала, а он подсознательно чувствовал это. Она была поражена. Теперь ей придется обдумать все, что он сказал и что имел в виду. А пока надо было успокоить Марка и ласково убедить его, что он гораздо лучше и умнее, чем думает. Достоин он ее или нет, сейчас было не столь важно, главное, чтобы он сам поверил в собственные силы. Она одарила его нежной улыбкой и все, кроме последнего решения, отодвинула в сторону.

— Иди ко мне, — сказала она уверенным и ясным голосом. — Ты сам знаешь, что говоришь чепуху. Я так счастлива, а ты — мой самый лучший и дорогой человек во всем мире. Ты — сердцевина моей жизни. — Сюзан увлекла его в свои объятия. Она была совершенно права. Он был главной опорой ее счастья. Ей нужно было иметь такого человека, как Марк, верного, близкого, непосредственного, человека, на которого можно было бы опереться, чтобы идти по жизни собственным путем. Он для нее был землей. Ее темные, выносливые корни глубоко вросли в него, и то, что цвело наверху, зависело от него. Она привлекла его к себе горячими, решительными руками, тихонько засмеялась и увлекла его своими любовными ласками. Марк подчинился ее настроению, возбужденный и полностью успокоенный. А она забыла обо всех проблемах и провела с ним исполненную тайн лунную ночь. Целый час она наслаждалась любовными ласками и душевным покоем.

Марк начал засыпать. Он лежал, положив голову на ее плечо, и, закрыв глаза, счастливо улыбался.

— Забудь обо всем, что я тебе говорил, любимая. Я, наверное, устал. У меня сегодня был тяжелый день.

Она подперла голову рукой и посмотрела на него.

— Я люблю тебя? — настойчиво спросила она.

Он поднял на нее взгляд.

— Да, — зашептал он покорно. — Не знаю, почему, но любишь!

— Обещай мне, что ты никогда не будешь об этом забывать!

— Обещаю, — сказал он охотно, как успокоенный ребенок.

Она посмотрела на него.

— А теперь спи! — приказала она ему. — Нет, не двигайся! Останься у меня в постели, а я лягу в твою.

Но он уже спал. Она вытянула из-под него руку, легла в другую постель и укуталась в одеяло. Он спокойно дышал, и все же Сюзан не могла спать. Она металась от напряженной и страстной решимости. Мысли будоражили ее сердце, мозг, все ее существо. Марк был прав, но он никогда не должен узнать об этом!

«Я ни в чем не потерплю поражения! Меня хватит на все, я буду женой, матерью и самой собой», — думала она. До этого она была слишком невнимательна и даже безразлична, раз могла поранить Марка тем, что слишком откровенно погрузилась в свои интересы, которые с ним не имели ничего общего. В ней действительно было нечто, о чем должна была знать только она. Он случайно наткнулся на эту запретную область ее души, которая ему не принадлежала. В будущем Сюзан ничего подобного не допустит. Она обратит внимание на то, чтобы полнее отдаваться ему, полнее прожить их совместную жизнь.

Но как она ни старалась полностью реабилитировать себя здесь, в этой комнате, в эту ночь, жаждущая сна, она чувствовала, что двери захлопнулись. Зато другие пути бесшумно открывались в ее мыслях, и она двинулась вперед совсем одна в то время, как Марк сладко спал и был уверен, что она с ним. Сюзан продолжала лежать неподвижно. Теперь она знала о себе все так ясно, как никогда до этого.

Почему она не должна быть такой, какой родилась, и почему она не должна была делать все и быть тем, кем хочет? Открыто и без шума, как некоторые женщины, которые доказывают свое право на свободу. Марк действительно не является для нее равноценным партнером. Но она не может жить одна, потому что без него ей будет не хватать детей, дома, родителей, родного города, красоты этих лесов и неба. Без всего этого она не сможет жить. И даже ее работа не сможет заменить ей семью. Даже если бы она смогла жить, как Дэвид Барнс, если бы она целыми днями тесала камень, лепила из глины, то к концу дня, когда она забывала обо всем, Сюзан пришлось бы признать, что одного творчества мало для полноценной жизни. Дэвид Барнс тоже по-своему ограничен, так же, как и Люсиль Палмер, и тоже мало видел в этой жизни. Хотя он и живет красотой, он не жаждет живой красоты, а ищет ее в холодном камне и глине. Естественно, у него не было потребности рожать и воспитывать детей, убирать и готовить, сажать цветы, петь и любить Марка. Он понимает только то, что может проанализировать, ухватить и воплотить в куске глины или проявить в камне. Но она — она так же нуждается в жизни, как и в творчестве. Эти два процесса в ней нераздельны. Она не может отказать себе ни в чем и не может отказаться ни от кого в своей жизни: ни от Люсиль, ни от Джейн, ни от Мэри и уж, конечно, никак ни от своих детей и Марка. Она не может лишить себя ничего и никого.

«Жадюга! — сказала она себе совершенно серьезно в то время, как Марк спал. — Я жадна, как само пекло!»

Но почему бы и нет? Почему бы ей не иметь всего, что она может взять?

Месяц потускнел, а она лежала во тьме целый час и яростно размышляла. Никто не сможет обладать ею все время целиком, никто: ни Марк, ни Дэвид Барнс, хотя они оба хотят иметь ее всю. Но ведь она будет для обоих тем, в чем они нуждаются, потому что она будет сама собой. Сюзан не знала, и ее не интересовало, кем, собственно, она является больше всего. Она будет брать от всего то, что ей понадобится. Никто не ограничит ее ни любовью, ни упреками. Вселенная будет ее вселенной со всеми мгновениями, странами, садами, небесами, детьми, музыкой, картинами, людьми, звездами. Что может ее остановить? Она наполнит свою жизнь всем, чем захочет. Когда комнату осветила заря, она с радостью поприветствовала новый день. Ей уже не надо было делать выбора между одним и другим, между старыми смешными женскими альтернативами. Она хотела и создала себе дом, а теперь, когда Марсия счастливо появилась на свет и процветает, она начнет работать.

В спокойном доверии к самой себе она неожиданно уснула и проснулась только через два часа от веселого зова Марка:

— Эй, девочка! Ты что, может быть, собираешься спать весь день?

Она проснулась; солнце уже вливалось в окно. Марк был одет, и с первого этажа плыл призывный запах поджариваемого бекона. Джейн незаметно день ото дня приходила все раньше и готовила завтрак. Из детской комнатки не доносилось ни звука. Это значит, что Марсия получила свою первую бутылочку, а Джон уже на кухне. Но насчет этого она вообще не проронила ни слова. Она вспомнила о ночном представлении Марка, протянула к нему руки и положила его голову к себе на грудь. Он пробормотал:

— Забудь, Сюзи, все эти глупости, что я наговорил ночью. Хорошо? Я не знаю, что на меня нашло.

— Ну, конечно же! — Она прижала к себе его голову, поцеловала, а после выскочила из постели. — Всего лишь две минуты на душ, и я внизу! — прокричала она.

У нее были яркие и блестящие глаза ребенка, она улыбалась и, когда Марк на минуту схватил ее в объятия, она была уступчива и податлива. Она никогда не забудет Марка в ту ночь, не забудет ни единого слова, произнесенного им. Она не лишит его уже ни одного момента счастья. Она надела чистое полотняное голубое платье, сбежала вниз и, сияя, села за стол пить кофе. Марк обожал ее, а Сюзан знала и ценила это. Она должна сделать все, чтобы он не перестал ее обожать!

Когда прибежал Джон, она заключила его в объятия, начала баловаться с ним, так что он почти задохнулся от смеха.

— Мамочка, мамочка, я так тебя люблю, когда ты шутишь!

Да, для Джона она теперь будет лучшей партнершей в играх.

Она проводила Марка до дверей, а потом они вместе сбежали по тропинке в сад до калитки. Она держала Джона за руку и ждала, пока Марк не исчез за углом.

— Ну так что тебе сегодня хотелось бы делать? — спросила она серьезно Джона.

Некоторое время он раздумывал, а затем ответил еще серьезней:

— Сегодня я буду делать куличи из песка.

— Отлично, — согласилась она. — Я повяжу тебе фартук, и мы принесем воды в ведре. А главное, прошу тебя, не забудь мне показать все куличи.

— Обязательно, — обещал он.

Теперь ей надо выкупать и накормить Марсию. Она купала ее с большим наслаждением. Каждый миг доставлял ей удовольствие.

Когда домашнее хозяйство пошло по своей ежедневной колее, она решительно направилась наверх в свою мансарду. Ее дом должен быть достаточно велик, чтобы в него поместилась вся ее жизнь; и в мансарде проходит ее жизнь, хотя и без Марка, и без детей. Она закрыла за собой двери и осмотрелась. Почему бы ей в мансарде не обставить комнату, где она действительно могла бы работать? До сих пор она удалялась туда только временами, с большими перерывами в несколько месяцев и работала с горячечной скоростью всего лишь по несколько часов поспешно и тайно. Но так она уже работать не будет. Раз она полностью отдавалась своей семье, то так же полностью она будет отдаваться своей работе, чтобы наполнить свою жизнь. Мансарда уже не будет тайным помещением, а станет попросту одной из комнат, из которых складывается целостность дома. Она составит себе список всего, например, новых карандашей — у нее остались только те, которыми рисовал Майкл, а точнее — махонькие огрызки. Ей нужны новые материалы, она вспомнила о новом виде глины, о котором говорил Дэвид Барнс, ведь здесь ей придется работать с глиной, а никак не с мрамором. Она также приобретет себе диван и кресло — тут не на чем сидеть, разве что на ящике. Она купит себе ковер и шторы. Ей нужно побольше света, для чего можно было бы расширить северный фронтон. Во время создания планов на нее внезапно напал нарастающий голод, который она ранее почти не замечала, потому что подсознательно подавляла его. Теперь она хочет создать нечто большее, чем фонтаны и маленькие фигурки. Она могла бы создать большую вещь, например, группу фигур.

Дом, однако, слишком мал, помещение слишком тесное. Скорее всего она могла бы сделать небольшую модель своего замысла. Сам замысел при этом может быть грандиозным. А позже, если ей захочется, она сможет осуществить его в натуральную величину. Когда-нибудь ей, положим, захочется выехать из мансарды — построить себе ателье или, возможно, арендовать помещение побольше. Когда она размышляла об этом, в ней снова возникло ощущение бесконечных возможностей. Она может делать что угодно. Почему бы и пет?

Она присела на ящик и расфантазировалась. Если бы они переселились куда-нибудь в сельскую местность, на ферму, то у нее было бы достаточно места для работы, а у детей — для игр. Когда они с Марком поженились, они никогда не думали о чем-нибудь подобном. Иметь маленький домик на знакомой улице, вблизи знакомых было желанием большинства жителей городка. Марк тоже хотел себе такой домик. Внезапно она почувствовала, что нет смысла в переделке маленького домика. Он для нее слишком тесен. Она хочет большой дом, где она сможет расти. В этот вечер она никак не могла дождаться Марка. Что бы она ни делала в этот долгий день в домике, казалось ей ненужной тратой времени. У нее было ощущение, что она с ним распрощалась.

— Марк! — позвала она, едва увидев его. — Давай уедем в деревню!

Он остановился, положив руку на калитку.

— Уехать из нашего домика? — спросил он, изумленно глядя на нее.

— Да, — ответила она нетерпеливо.

Марку понадобилось время, чтобы это понять. Но она думала о новом доме целый день, а он нет.

— Мне нужно больше места. Мне нужно место, где я действительно могла бы работать, а дети — играть.

— Так ты даже мансарду не оборудовала, — сказал он медленно.

— С этим вообще не стоит начинать. В этом году летом, когда вернется Дэвид Барнс, я хочу создать что-то большое. Что-нибудь в натуральную величину. И дети тоже…

— Я знаю один старый дом с ригой, — размышлял он вслух. Внезапно на лице у него появилось выражение усталости. Он медленно подошел к дому. — Подожди, я только ополоснусь.

— Само собой разумеется, любимый. Я, как всегда, порывиста.

— А я опять медлителен, — пробормотал он.

Сюзан смиренно вошла в кухню. Она подождет, пока Марк сам не начнет разговор об этом, подождет, пока он не съест ужин. Она не произнесет ни слова, пока он не начнет.

Он медленно вошел в столовую и сел. Она быстро улыбнулась ему, и его глаза потеплели.

— Если ты действительно хочешь переселиться, то я знаю старый дом на склоне примерно в миле на юг от города. Тем течет ручей.

— А мы могли бы съездить туда сразу же после ужина? — спросила она и тут же осеклась. — Нет, подождем. Ты устал.

— Могли бы. Теперь темнеет поздно.

— Я при этом думаю и о детях, — сказала она.

— Естественно, — согласился он.

— Джон все время хочет играть в лесу, — продолжила она, — а я так боюсь того ущелья с отвесными склонами.

Марк внезапно поднял на нее глаза.

— Ты права. Я забыл об этом. Так что лучше всего поедем сразу же сегодня. Мне надо это обдумать, Сюзи. Но как я сказал, так и будет. Ты получишь, что хочешь.

— Сегодня мы никакого решения принимать не будем, — согласилась она, хотя мыслями была уже далеко от своего дома.

В светлые сумерки они выехали из города на юг, а после по дороге между деревьями доехали до старого дома, построенного из грубо отесанного камня. Массивный и солидный, стоял он на фоне темного вечернего неба. В окнах света не было, и, подойдя поближе, они увидели спущенные жалюзи, а на дверях — крест-накрест прибитые доски. Марк, не говоря ни слова, оторвал их и, нажав, открыл двери. Они вошли и прошлись по комнатам. Комнаты были пустыми и чистыми, если не принимать во внимание пыль, которая постепенно оседала на полу. Сюзан немножко постояла в каждой комнате, подумала, стараясь почувствовать атмосферу: могла бы она здесь жить? Это ее новый дом? Они не произнесли ни слова, пока не вышли на длинную веранду.

— Рига вон там — тоже из камня, — сказал Марк. Она тотчас же затосковала по ней. Она представила себе глыбы мрамора и гранита — рига была достаточно велика даже для гигантских глыб.

— Мне тут нравится, — зашептала она. — Посмотри на эти холмы, а эти старые деревья! А вон там, что это — колодец?

— Сегодня вечером мы принимать решение не будем, — сказал он резко.

— Нет, — согласилась она. — Мы приедем посмотреть на это еще при дневном свете.

Домой они приехали в сумерках и, загнав машину во двор, сели на веранде своего маленького домика.

— Мы отсюда не уедем, пока ты этого не захочешь, — сказала она спокойно, зная при этом, что должна уехать. Она уже не вмещалась сюда вся целиком. В роли жены Марка и матери своих детей она могла бы здесь жить счастливо, но здесь не было места для Сюзан Гейлорд. Про себя же она подумала: «Завтра я сама съезжу туда и все осмотрю».

И действительно, на следующий день она направилась к каменному Дому, о котором уже знала, что он станет ее домом. Она ходила по комнатам и строила планы.

— Марк, — сказала она за обедом, — этот дом должен быть моим.

Он посмотрел на нее своими покорными и верными глазами.

— Ну хорошо, Сюзи. Как хочешь.

* * *

Когда переселение закончилось, даже Марк заявил, что теперь у них хороший дом, лучше, чем старый.

— Погляди на детей, — сказала Сюзан. — Ради них это стоило сделать!

Джон бежал через луг к ручью. Джейн с улыбающимся лицом вошла в комнату с Марсией на руках.

— В саду много ежевики, миссис. Я наварю из нее варенья.

Джейн жила в маленькой комнатке над кухней и была совершенно счастлива.

— Какой смысл каждый день ездить сюда к вам, — сказала она, когда они въехали. — Я вам вообще не буду мешать, обещаю.

— Я прежде всего думаю о тебе, — сказал Марк Сюзан.

— Здесь мне работается хорошо, — ответила Сюзан. Марк обнял ее.

Она разложила свои материалы и инструменты в большой, пустой риге. Ее размеры восхищали Сюзан. Высоко над ней проходили балки, заросшие паутиной. На земле стояли ящики, когда-то заполненные зерном. Теперь в них будут лежать вещи, которые она сделает сама. Ящики достаточно велики даже для самых больших фигур. Она раскрыла настежь огромные ворота риги, выходившие на холмы. На их зеленых просторах, залитых солнцем, она увидела Джона — мелкую движущуюся точку. За холмами простиралось небо.

Посреди этого простора она ощутила несколько подзабытое побуждение взять в руки глину и начать лепить что-нибудь совершенно необыкновенное. Сюзан начала рисовать фигуры мужчины и женщины. Между ними она поместила ребенка, а затем в руки женщины положила младенца. Эти четверо были сейчас основной единицей ее вселенной. Она снова и снова, день за днем делала наброски этой группы, изрисовала много больших листов бумаги, провела бесконечные часы над доработкой рук, ног, губ, глаз. Но женщина не удавалась ей. В конце концов, неудовлетворенная, она отложила в сторону карандаш и бумагу и взялась за глину. Может быть, с помощью глины она найдет более четкую форму.

Сюзан лепила фигуры меньше натуральной величины, экспериментировала и проверяла каждое отдельное движение. Если женщина у нее хорошо получится, она использует скульптурную группу в качестве модели и, может быть, высечет ее в мраморе, когда вернется Дэвид Барнс.

За эти два года, пока его не было, она получила от него два или три строгих письма. А на прошлой неделе он прислал ей открытку: «Приеду пятого июля».

В течение лета она работала и ни с кем не встречалась. Она прекращала работу только вечером, когда автомобиль Марка появлялся на повороте проселочной дороги. Сюзан откладывала все, чем занималась, даже если ей оставалось нанести на почти готовую глиняную скульптуру последние штрихи.

Камень! Когда-нибудь, может быть, она снова начнет работать с камнем.

Сюзан повернулась, вымыла руки и вышла к воротам, чтобы встретить Марка.

— Что ты весь день делала? — всегда спрашивал он, целуя ее.

— Да ничего особенного, — отвечала она.

Рука об руку они шли к дому и она поднималась за ним наверх.

— Сегодня у меня было полно работы, — сказал он и вошел в ванную, чтобы умыться. Когда Марк вышел, его каштановые волосы были влажными и взлохмаченными.

— С этими загородными домами, — сказал он весело, причесываясь перед зеркалом, — можно хорошо заработать. Этот дом я мог бы продать трижды с того момента, как мы его купили.

— Мы никогда его не продадим, — ответила она. — Я уже не могу себе представить, как мы жили в нашем старом домике.

— Ну, в то время мы о другом и не помышляли, — сказал он. — Пока мы считали его своим домом, он был совершенно хорош, и нам его хватало.

Сюзан не ответила. Она тихо сидела и наблюдала, как Марк повязывает себе новый галстук. Она знала Марка слишком хорошо, знала, как сделать его счастливым. В общем она была уверена, что он счастлив.

* * *

Семейная группа была завершена. Женщина, наконец, удалась ей. Она стояла с кротким выражением на лице, со слегка повернутой головой и держала на руках ребенка. Как только Сюзан ее закончила, она крикнула из риги:

— Джейн, Джейн! Идите сюда!

Кому-то она должна была показать свою работу.

Джейн прибежала с Марсией на руках и с Джоном, вероятно, почувствовав торжественность момента.

— Посмотрите! — сказала Сюзан радостно, когда они прибежали.

Они стояли рядом перед темными глиняными фигурами и молча смотрели.

— Как вам только удалось такого добиться?! — прошептала Джейн.

А Джон робко спросил:

— Кто это?

— Это люди, — ответила Сюзан. — Я их не знаю. Я только что их создала.

Сюзан с удивлением рассматривала собственное творение. Теперь, когда скульптурная композиция уже не зависела от нее, работа в какой-то степени пугала ее. Когда Марк придет домой, она приведет его сюда. Джейн ведь необразованная, а дети — всего лишь дети. Она прямо-таки жаждала посмотреть, какой вид будет у Марка, когда он увидит ее работу. Она уже не могла скрывать от него то, что делала, и очень хотела разделить с Марком свою радость.

Все время после обеда она провела в риге, рассматривая фигурки, размышляя о них, и ей казалось, что чем дальше они, тем больше приближаются к ней. Она даже слышала их голоса. Она слышала, как они беседуют, и глядя на них в упор, ждала, что они вот-вот задвигаются, хотя и знала, что навсегда заточила их в позы, которые им придала. Она размышляла о том, что охотно освободила бы их, если бы только знала, как.

Как только Сюзан услышала пронзительный звук клаксона, она поднялась и не спеша пошла навстречу Марку.

— Иди посмотреть, что я сделала, — сказала она ему.

— Ты уже что-то закончила? — спросил он.

— Это уже почти готово, — ответила она.

Рука об руку они пошли к риге. Сюзан ничего не стала ему говорить.

— Ну, знаешь, Сюзан!

Он в упор рассматривал четыре фигуры так же, как до этого Джон.

— Кто это?

— Просто люди, — ответила она.

Она ждала, пока он не насмотрится на них.

— Они друг на друга вообще не глядят. Почему ты их так вылепила?

— Что ты имеешь в виду? — спросила она. — Я сделала их такими, какими видела.

— Они отвернулись друг от друга, — продолжал говорить он. — В особенности эта женщина, посмотри на нее. Она отворачивается от ребенка. У меня такое впечатление, что ей надо бы смотреть или на ребенка или на своего мужа.

— Ты думаешь, что так — плохо, Марк? — подавленно спросила она. — Женщина задала мне работенку. Я никак не могла с ней справиться, пока внезапно она не вынырнула в этой позе.

Неожиданно он спросил:

— Это мы?

— Вовсе нет, — ответила она.

— Кто тебе позировал? — спросил Марк.

Она заколебалась. По правде говоря, она становилась голой перед зеркалом, когда создавала женщину, и изучала каждую линию своего тела.

— Эта женщина очень похожа на тебя, — настаивал он.

— Может быть, только фигурой, — сказала она поспешно.

— Не только. В чем-то она просто очень походит на тебя. А взгляд — я заметил, что ты поворачиваешь голову точно так же, когда смотришь на лес за нашим маленьким домиком. А иногда, когда я за едой что-то тебе рассказываю, ты поворачиваешь голову вот так же и смотришь куда-то в сторону окна.

— Если ты воображаешь, что все, что я делаю, имеет отношение к нам, — раздраженно сказала она, — то мне придется прекратить работу. Я не могу постоянно думать о том, что задену тебя за живое.

— Извини, я больше никогда не буду искать сходства с нами в твоих работах, — обещал он.

Внутри у нее похолодело, и ей стало жалко Марка.

— Ты не понимаешь, — продолжала она объяснять ему, — что я не могу постоянно бояться, что задену тебя. Так бы я не смогла работать. Я должна иметь чувство свободы. Я не могу постоянно спрашивать себя, понравится ли это тебе или нет.

— Но мне это нравится, — настаивал Марк. — Иди сюда, Сюзан. — Он обнял ее. — Я думаю, что они великолепны! Я ощущаю себя перед тобой таким маленьким. Я не в состоянии понять, как это ты делаешь, это как волшебство. Но…

— Что, но? — спросила она.

Она стояла рядом с ним и даже не осознавала, что женщина, которую она создала, собственно говоря, стоит точно так же — в одиночестве, хотя и в объятиях своего мужа.

— Я не в состоянии объяснить, что ощущаю, но ты как-то ускользаешь от меня. Это старая боль — я не могу этого забыть. Я недостаточно хорош для тебя — вот что.

Его рука опустилась. Он сунул руки в карманы. Она снова осталась стоять сама по себе.

— За несколько минут я могу разбить их на куски, — медленно произнесла она. — И тогда между нами не будет ничего.

— Сюзан! — выкрикнул он в ужасе. — Ведь ты же потратила на это целые недели!

— Я могу их разбить за один момент, — повторила она.

— Послушай, Сюзи, я бы тебе этого никогда не простил. Я был бы несчастен, если бы узнал, что ты не можешь делать того, что хочешь.

— Но сейчас ты все равно чувствуешь себя несчастным…

Он прервал ее:

— Я обещаю тебе, что больше никогда не скажу ни словечка о нас обоих.

— Я узнаю это по тебе, даже если ты будешь притворяться. И твоя неудовлетворенность будет сковывать мне руки.

— Я никогда не буду притворяться, буду думать о чем-нибудь другом, — сказал он пылко. — Сюзи, поцелуй меня, прошу тебя.

Она повернулась к нему и увидела его просящий и смущенный взгляд. Она обняла его и почувствовала, как неуверенно он сжал ее. Он боится ее. Почему он ее боится? Она несет в себе нечто, чего люди боятся. И стоит ей только ощутить их недоверие, как она сама начинает бояться этих людей.

— Обними меня крепко, — зашептала она, и его руки послушно обняли ее. — Крепко, — шептала она, — еще крепче!

Некоторое время она стояла, прижавшись к нему, а затем тихо сказала:

— Милый, пойдем посмотрим на детей.

Марк повернулся, Сюзан закрыла ворота риги, и они вместе пошли к дому.

Придя домой, она взбежала наверх и спрятала ключ в маленькую коробочку у себя на столе. «Я его туда больше никогда не позову», — подумала она. У нее было такое ощущение, словно он оскорбил ее. Нет, пожалуй, она всего лишь слишком устала.

Сюзан причесала волосы и надела желтое полотняное платье, которое подчеркивало цвет ее черных глаз. Затем она спокойно спустилась вниз.

Марк сидел на покосившейся веранде, курил и качал на коленях Марсию. Джон сидел рядом с ним на ступеньке и во время разговора обнимал руками колени точно так же, как это делал Марк.

— Я пробовал на дождевых червей, папа, — говорил он, — но некоторые рыбы не клюют на червя.

— Ну так попробуй на мух, — голос Марка звучал заинтересованно. — Тебе надо научиться разбираться, какие рыбы на что клюют.

— М-м-м, — тихо мурлыкала Марсия. Она держала маленькую тряпичную куклу, у которой не было рук. Голоса детей и Марка снова вернули Сюзан к действительности. Они — ее действительный мир, эти трое.

— Так, мои милые! — позвала она, выйдя на веранду. — Ужинать будете?

Джон вскочил на ноги, а Марсия бросила куклу. Глаза Сюзан встретились с глазами Марка, и оба рассмеялись. Они снова были очень близки друг другу, их сблизили дети. Он встал, обнял Сюзан за плечи, и у нее внутри все перевернулось. То, что она создала, было теперь всего лишь холодной глиной.

* * *

По дому растекался тяжелый, сладкий запах: на кухне Сюзан и Джейн варили варенье из ежевики. Дети играли снаружи на солнце, но запах ежеминутно завлекал Джона на кухню.

— Тут вкусно пахнет! — кричал он.

— Ты — как шмель, — смеялась Сюзан. Пчелы налетали на сеточные двери, привлеченные сладким запахом варенья, до которого не могли добраться.

— Я мог бы съесть целую бочку, — кричал Джон.

— Сейчас получишь — на хлебе с маслом, — отвечала ему весело Сюзан. Она принесла буханку черного хлеба, который испекла Джейн.

— И Марсии, — серьезно напомнил Джон.

Сюзан отрезала хлеба и намазала варенье толстым слоем; дети внимательно следили за ней. Она взглянула на них, и тут ее охватило одно из тех мгновений интенсивного ощущения действительности. Время остановилось, и на миг все как будто застыло: большая кухня с чистым, грубым полом и маленькими сверкающими окнами, Джейн у плиты, отливающая красный сироп из длинной оловянной поварешки, Марсия на высоком детском стульчике в ожидании сладкого, Джон с глазами, следящими за ее руками, она сама.

Она подала Джону хлеб, и время снова потекло.

— Вот, возьми, — сказала Сюзан, — съешь и тебе полегчает.

— А у тебя нет немножечко для пчелок? — осведомился Джон. — У них жуткий аппетит.

Она налила намного горячего варенья в блюдце.

— Поставь это блюдце на ступеньку, посмотрим, что произойдет, — сказала она.

В мгновение ока он исчез, а они с Джейн снова занялись заливкой банок, отставляя их одну за другой в сторону, чтобы варенье охладилось и застыло.

— Ну, и как я говорила, миссис, — продолжила Джейн разговор на прерванном месте, — мой муж был хорошим, золотым человеком. Он никогда не пил, только на праздник четвертого июля кружку пива, чтобы доказать мне, что он независим, потому что он американец, а я — англичанка. Но это было в шутку. Он без устали работал и ни разу не поднял на меня руку. А чего еще можно желать от мужчины, так я всегда себе говорила.

— Да, конечно, — пробормотала Сюзан.

— Многим не посчастливилось так, как вам или мне, — продолжала Джейн уныло. — Мистер Кининг ведь такой, да? Он и к спиртному не притрагивается, и все время один и тот же, днем и ночью. Это хорошее мужское качество.

— Да, это так, — сказала Сюзан.

* * *

Мир Сюзан счастливо был ограничен стенами дома и цепью холмов на горизонте, но в один прекрасный день она услышала шум автомобиля. Она шила розовое полотняное платьице для Марсии — у Марсии были такие же темные глаза, как у Сюзан, — когда кто-то позвонил. Она услышала голос Джейн и затем грубый и нетерпеливый голос Дэвида Барнса:

— Было чертовски трудно отыскать ваш дом.

Она сразу же встала и отложила шитье. Джейн уже стояла в дверях комнаты, объявляя:

— Внизу какой-то господин. Он так злится, наверное, какой-нибудь туз!

— Уже иду, — сказала Сюзан.

Вниз она, однако, пошла не сразу. Когда Джейн ушла, она в нерешительности постояла, затем заглянула в комнату, где спала Марсия. Она как раз просыпалась, зевая и потягиваясь. Сюзан взяла ее на руки, надела на нее чистое платьице и расчесала короткие, темные кудряшки.

— Кто-то пришел к нам в гости, — сказала она и с Марсией на руках спустилась в гостиную, где стоял Дэвид Барнс и смотрел в окно. Он стал еще толще, чем раньше, и в грубом костюме из твида походил на медведя.

— Я заставила вас ждать, — сказала она весело. — Хотела вам показать Марсию. Ее еще не было на свете, когда вы уезжали.

Он повернулся, сжимая в руке короткую, тяжелую суковатую палку. Из кармана у него торчала кепка, которую он небрежно засунул туда.

— И это все, что вы сделали?

— А разве этого мало? — ответила она со стальным блеском в глазах.

Сюзан присела, посадив Марсию себе на колени, но Барнс упрямо остался стоять. «Он изменился, — подумала она. — Постарел».

— Вы вообще-то работали? — спросил он.

Сюзан не ответила. Марсия пыталась слезть вниз, а когда вырвалась, запищала:

— Джейн!

— Пустите ее, — распорядился Дэвид Барнс. — Вы ей не нужны. Кто это Джейн?

— Наша служанка.

— Этот ребенок больше любит ее, чем вас. Вы хреновая мать. Я вам это предсказывал.

— Это неправда! — тихо сказала Сюзан.

— Ну так что же вы сделали? — снова спросил он.

— Кое-что сделала.

— Я хочу это видеть, — сказал он строго.

Сюзан снова почувствовала, как этот человек словно гипнотизирует ее.

Дом, Марк, дети — все исчезло. Осталась только лишь его дикая, маленькая фигура, его голос, гневные глаза, требующие всю ее силу. Она встала, поднялась наверх, принесла ключ, который несколько недель назад положила в маленькую коробочку, и, не говоря ни слова, пошла к риге, куда не входила с того момента, когда была там с Марком.

Марк неоднократно спрашивал у нее: «Ты не будешь больше работать над своими скульптурами, Сюзи?». А она отвечала: «Нет, милый. Я теперь хочу быть с тобой и с детьми». Однажды в глубине мягкого спокойствия деревенской ночи она сказала ему: «Надо нам родить еще одного ребеночка, любимый». Марсии пошел уже второй годик. Но он ответил: «Нет, пока нет. Пока ты не будешь полностью уверена, нет». «Я уверена», — прошептала она. Ее голова лежала у него на плече, на сильном плече любимого человека. «Нет, — повторил он. — Нет, пока нет…»

Она открыла ворота каменной риги. Дэвид Барнс вступил внутрь и повернулся к месту, где стояла скульптурная группа, словно повернулся к свету.

Он смотрел. Она стояла рядом с ним и ждала. Влажная глина под большим холстом постепенно высохла и, когда она сняла холст, фигуры приобрели законченный вид, высохшие до бледного, серебристо-охристого оттенка.

Он смотрел, ничего не говоря. Ему понадобилось достаточно много времени, но Сюзан ждала. Над их головами ворковали голуби, гнездящиеся на балках, а несколько из них мягко слетело вниз и уселось на статуях.

— Вам все еще не хочется изучать анатомию, — проворчал он в конце концов. — Скульптура так чертовски хороша, что вы этого даже не заслуживаете. Но скелеты у них не в порядке. Повторяю, вам надо изучать кости и мускулы. Я уже не удовлетворяюсь вашей халтурой. Я знаком с одним человеком в Нью-Йорке, к которому вам придется ездить и работать три раза в неделю. Он занимается исключительно анатомией.

«Не могу», — уже просилось ей на язык, но она промолчала.

— А что вас не устраивает конкретно? — наконец спросила она. — Я скопировала собственное тело.

— Копирование и есть копирование! — заорал он на нее. — Я вам говорю, что с этим надо кончать! Приличный скульптор создает свои фигуры изнутри — творит людей так же, как Бог!

— Может быть, теперь мне стоит только рожать детей, — сказала Сюзан, но потом поняла, что он имеет в виду.

Он пропустил ее слова мимо ушей.

— Единственное преимущество, которым вы можете пользоваться как женщина, это сидеть у мужа на шее, чтобы он кормил и одевал вас, когда вы работаете. Мне пришлось делать кое-что на продажу, чтобы прожить.

— Вы меня не понимаете, — запротестовала она возмущенно. — Я не такая, как вы, я — человеческое существо, я — женщина, которая хочет…

— Мне даже пришлось делать из себя придурка из-за одной бабы, — продолжал он, даже не обращая внимания на ее слова. — Хоть я и был беден и горел страстью к работе, я вынужден был волочиться за женщиной и в конце концов убедить ее, чтобы она удрала от своего мужа. Зато потом я думал, что уже никогда не смогу от нее избавиться. На это у меня ушли годы, прежде чем я понял то, что знаю теперь: нет ничего и никого важнее собственной работы. Если бы еще тогда кто-нибудь схватил меня, врезал пару раз и сказал то, что я теперь говорю вам: у таких людей, как мы, нет ничего, важнее работы. Нас мало таких, кто так устроен, и мы делаем работу за весь мир. Все остальные могут только стоять и глазеть на то, что создаем мы.

Он вырвал ее из привычного мира, и теперь она стояла рядом с ним, словно сжигаемая огнем.

— Мне следует разбить это на куски и не начинать снова, пока я не пройду курс анатомии? — спросила она.

— Вы с ума сошли, — нетерпеливо сказал он. — Это хорошо, слишком хорошо, чтобы улучшать. Чертовски хорошо, и вам надо доделать скульптуру.

— Я хотела сделать это в мраморе.

— Ну нет. Мрамор оставьте для самых лучших вещей. Я дал вам высечь тот фонтан только для того, чтобы посмотреть, насколько вы с этим умеете обращаться. В один прекрасный день вы отбросите глину и уже не прикоснетесь к ней. Вы предназначены к ваянию, а не к лепке. Но вот это пойдет для бронзы. Я отошлю фигуру сам. И знаете что, я подам за вас заявку на конкурс. Я знаю одного типа, который хочет что-то в этом роде для больницы, построенной в честь его отца. Это подойдет. Я переговорю с ним.

Он обошел скульптуру, слегка посвистывая и покачивая своей медвежьей головой.

— Кое-что вам действительно удалось, — сказал он наконец с одобрением. — Вы, правда, сделали снимок деталей, но потом себя преодолели, и кое-что получилось. Эта женщина очень хороша тем, что смотрит вот так в сторону — это было умно с вашей стороны, вы поняли, что ей не надо смотреть ни на мужа, ни на ребенка. Боже мой, почти все люди сказали бы, что она должна смотреть на ребенка, идиоты!

Он натянул обтрепанную кепку аж до ушей.

— Рассчитывайте на то, что во вторник начнете работать с костями.

Через мгновение она услышала, как его автомобиль разбрасывает гравий по дороге.

* * *

Вечером она сказала Марку совершенно нормальным голосом:

— Сегодня тут был Дэвид Барнс, смотрел мои работы.

Они сидели рядом на широкой, прогнувшейся веранде. Это был такой же вечер, как любой другой, и она хотела, чтобы таким он и остался до конца.

— Что он говорил? — Голос Марка имел приятный, хотя немного холодный оттенок. Она подсела поближе и вложила ему в ладони свои руки.

— Он сказал, что это совсем неплохо. Но в действительности я очень мало умею. У меня нет знаний и опыта.

— Он слишком большой гордец! — воскликнул Марк. — Ты сделала их восхитительно! Мне бы снова хотелось па них посмотреть.

— Он сказал, что я только копирую тело, а не создаю.

— Что это за глупости он говорит? — проворчал Марк.

— Он хочет, чтобы во вторник я съездила в Нью-Йорк и начала понемногу изучать анатомию. Ты не был бы против? Я бы возвращалась до твоего прихода с работы.

В сумерках она слышала, как попыхивает трубка Марка. В конце концов он сказала:

— Знаешь, я хочу, чтобы ты делала все, что пожелаешь, но мне хотелось бы знать, понимает ли этот тип это.

— Я буду ездить всего лишь дважды в неделю, а Джейн между тем прекрасно позаботится о детях, — сказала она.

Он не ответил. Но Сюзан уже сказала то, что должна была сказать. Через минуту она встала, села Марку на колени, свернулась в клубочек в его объятиях и замерла. Они долго молчали.

— Ты моя лапочка, — прошептал он наконец. — Ты такая лапочка.

* * *

Как только Марк во вторник утром ушел, она поднялась наверх, сняла цветастое домашнее платье и переоделась.

Марк забыл, что уже вторник. Он поцеловал ее и, как обычно сказал:

— Ровно через десять часов я снова буду дома.

— Мы все тебя будем ждать у калитки, — попрощалась она.

А Джон добавил:

— Хорошо, что Марсия уже немножко умеет ходить, она тоже сама дойдет до калитки.

Они проводили Марка по садовой дорожке к калитке и помахали ему. Затем Сюзан быстро обратилась к детям:

— Джон, мама сегодня должна уехать, так что помоги Джейн с Марсией.

— А куда ты едешь? — спросил он.

— В Нью-Йорк.

— Что ты там будешь делать?

— Работать.

— Будешь ходить на работу каждый день, как папа? — спросил он испуганно.

— Нет, нет, только иногда, — ответила она и оставила их стоящими под солнцем. Они смотрели ей вслед, взбудораженные, потому что это было выше их понимания. Но Сюзан должна была уехать.

Вокзал на южной окраине города находился на расстоянии всего одной мили. Марк мог ее туда спокойно подвезти, но Сюзан не хотела, чтобы сегодняшнее утро чем-то отличалось от остальных. Она дойдет туда пешком.

* * *

Она способна делать что угодно… Да, она способна делать даже это. Когда ее привели в светлое, невероятно чистое помещение с большими окнами и Сюзан увидела длинную фигуру, накрытую покрывалам, на какую-то долю секунды она испугалась, что все же не сможет работать вот так.

«А вдруг смогу, — сказала она про себя. — Я справлюсь».

К ней подошел мужчина с тонким лицом и тихим голосом и спросил:

— Мисс Гейлорд? Меня зовут Крейтон. Дейв Барнс — мой приятель, он рассказывал мне о вас.

Она подала ему руку и пожала его чистую, узкую и ловкую правую кисть.

— Пройдите, прошу вас, вот сюда. — Она прошла вслед за ним в маленькое помещение. — Снимите, пожалуйста, шляпу, наденьте маску, резиновые перчатки. Самое важное, чтобы при этой работе вы не поранились.

Она послушалась его, сердце замирало у не в груди. Он проницательно посмотрел на нее.

— Вы случайно делаете это не в первый раз?

— Я в жизни не видела мертвеца, — ответила она, и ей стало стыдно за свой слабый голосок. Она откашлялась и сказала громче: — Я скульптор, и мистер Барнс сказал мне, что мне надо больше знать об анатомии.

— Бога ради, — сказал он деликатно. — Это похоже на Дэвида, послать такую девушку, как вы, прямо в морг без всякой подготовки. Почему бы вам не начать с лекций об анатомии или же о чем-либо, менее жестоком?

— Я справлюсь, — сказала она твердо.

— Ну, хорошо, — сказал он с сомнением в голосе. — Если вам станет плохо…

— Я не потеряю сознания, — сказала она.

Когда покрывало сняли, она была рада, что спокойное тело, лежащее на столе, красиво. Если бы оно было старым и толстым, ей было бы противно, но оно было молодым и невероятно красивым. Когда-то это был молодой мужчина.

— Почему он умер? — прошептала она.

— От какой-то загадочной болезни мозга, — ответил Крейтон.

— А что его семья — они не возражают против того, что он здесь?

— Этот парень был подкидышем, и с головой у него всегда было не в порядке. Он всю жизнь провел в государственном приюте, находился под опекой государства. Но теперь его мозг принесет пользу.

Он был прав. Она посмотрела на лицо — оно действительно было гладким и пустым.

— Сейчас он выглядит красавцем, — сказал Крейтон. — Но я дважды видел его при жизни, и лицо у него всегда было искажено страданием.

— Он болел?

— Кто его знает. Он никогда не умел говорить… Я теперь займусь своей работой, а вам надо начать вот так, пожалуй.

Он резал быстро и точно.

— А почему кровь не течет? — спросила она изумленно.

— Тело было подготовлено, — ответил он. — Так, а теперь вот вам справочник. Я думаю, вам следует начать так: прочитайте страницу — вот досюда, а потом продолжайте. Спрашивайте у меня все, что угодно. А я продолжу свою работу. Вы действительно в порядке?

— Да.

Она села, начала читать, стараясь быть внимательной. Она тщательно прочитала страницу до самого конца. Затем встала и взяла тонкий, острый скальпель, который был маленьким, но очень твердым… Она была рада, что кровь не текла. Плоть была словно глина. По крайней мере наощупь она походила на глину. К холодной глине Сюзан могла спокойно прикасаться. А глина не чувствует ни боли, ни страха…

Кожа была очень тонкой. Когда она отгибалась, появлялись мускулы. Они так красиво и упорядоченно были уложены, так точно примыкали к кости при каждом растяжении или движении! А эти великолепные, тонюсенькие нервы и тонкое кружево жил и артерий…

— Вы уже готовы? — спросил он. — Пора здесь замыкать.

Она посмотрела на него ошеломленно.

— Я не имела представления, какое строение имеет локоть. А сейчас знаю.

* * *

Марк ночью спал, а Сюзан бодрствовала. Она не могла уснуть. «Прежде чем начать следующую работу, мне надо установить, из чего и как складывается тело», — думала она. Через минуту она встала и, босая, выбежала из дома на траву. Она стояла под открытым небом. Месяц еще не вышел, но звезды были яркими и огромными. Трава под ногами была покрыта росой. Она стояла в тишине ночи и впитывала все в себя.

«Я проникну в самую сердцевину человека и узнаю его строение», — думала она. Страха у нее не было.

* * *

Марку о своем обучении она рассказывать не могла. У нее вошло в привычку дважды в неделю ездить в Нью-Йорк. Марк настаивал на том, чтобы утром отвозить ее на вокзал, а вечером выезжать ей навстречу.

«В такую жару тебе нельзя так далеко пешком», — говорил он нежно. Один или два раза он спросил: «А что ты, собственно, делаешь там, Сюзи?» А она ответила: «Изучаю анатомию».

Однажды он мягко начал выспрашивать.

— А как ты это делаешь?

— Я просто смотрю, как работают мускулы и кости.

— Это, наверное, достаточно скучно, — сказал он, но Сюзан в этот момент крикнула:

— Смотри-ка, Марк, там у ручья цапля!

Действительно, один или два раза в год во время перелета в ручей опускалась цапля. И как раз в это утро одна прилетела. Марк остановился — он проявлял большой интерес к пернатым. Они вместе следили за тяжелой и, вместе с тем, грациозной птицей, как она погружает клюв в воду, бьет крыльями в потоке и с плеском взмывает вверх.

«Наверное, мне ее послал сам Господь Бог», — подумала она и улыбнулась. Она, наверняка, не смогла бы объяснить Марку свое волнение. Неделю за неделей она наблюдала, как образуется линия щиколотки или дуга ступни, она открывала для себя чудесный механизм человеческого тела.

— Крейтон говорит, что вы могли бы стать ученым, — сказал ей однажды в конце лета Барнс, который пришел к ней в лабораторию.

— У вас действительно необычайно уверенная рука, мисс Гейлорд, — сказал с улыбкой Крейтон.

— И холодное сердце, — проворчал Барнс. — Слава Богу, у нее верное, холодное сердце. Я бы поспорил, что она ни разу не попробовала флиртовать с вами, Крейтон.

Светлая кожа Крейтона покраснела, а Сюзан улыбнулась. Эти двое вообще ничего о ней не знают. Да, они знают только часть, и Марк — тоже часть. Но целиком ее не знает никто.

— Из этой девушки однажды получится великий скульптор, — сказал Дэвид Барнс. Он положил ей на плечо свою огрубевшую, сильную, но чувствительную руку. — Отдавать ее в науку было бы жаль. Когда вы здесь закончите, Сюзан? Лето уже кончается. Я опять отбываю в Париж, и вы поедете со мной.

— Нет, нет, я не поеду.

— Почему нет, вы еще не закончили?

— Я не поеду в Париж, — повторила она.

— Черт вас подери, почему нет?

— Потому что я не могу бросить Марка и детей.

Крейтон посмотрел на нее удивленно.

— Ага, все, как у людей: влюбилась, потом вышла замуж, — проворчал горько Дэвид Барнс. — Вот она вся. Родилась с самым большим даром, который может достаться человеческому существу, и спокойно плюет на него ради какого-то молодца. Кто он? Кажется, работает в конторе по торговле недвижимостью? И дети тоже имеются. Она должна их покинуть, но еще не знает об этом. Но Господь ее заставит!

Крейтон молчал. Он тщательно чистил тонкий инструмент, проверяя его остроту, и заботливо вытирал его.

— Вы совершенно не понимаете того, что я должна иметь все. Часть моего существа была бы мертва, если бы я не вышла замуж за Марка и если бы у меня не было детей. Я работала бы только частью своей души, и работа бы ни к черту не годилась.

— Глупо провести большую часть жизни в тюрьме только для того, чтобы узнать, как там живется. Нескольких ночей вполне достаточно.

Сюзан не ответила. Существовали вещи, которые она не собиралась объяснять Дэвиду Барнсу; точно так же были и вещи, которые она не могла рассказать Марку. Никто не может понять всего…

Когда Сюзан в тот вечер убирала инструмент, внезапно она поняла, что здесь ее работа уже закончилась. Она знала все, что должна была знать, и была готова идти дальше.

— Прощайте, мистер Крейтон, — сказала она, когда Дэвид Барнс ушел. — Я уже не приду.

— Не придете? — удивился он. Затем он как-то странно улыбнулся. — Ну так что ж, я был рад вам, мисс Гейлорд. Когда вы в один прекрасный день проснетесь известной, и я где-нибудь увижу вашу скульптуру, я скажу себе: «Здесь есть немного и моего труда».

— Вы и правда мне очень помогли, — сказала она искренне. Она работала у него все лето и прекрасно его узнала, в то время как он совсем не знал ее.

— Мне приятно было познакомиться с вами, — сказал он снова, вытирая руки полотенцем. — Мне бы и во сне никогда такое не приснилось. У меня такое впечатление, что я никогда не встречался с замужней женщиной, у которой были бы еще какие-то интересы. Но вы не такая, как все.

Знакомые слова пробудили в ней старые переживания. Когда Сюзан была маленькой девочкой с косичками, она услышала, как кто-то говорит маме: «А Сюзан не такая, как все». А мама тогда ответила: «Иногда я и сама не знаю, что мне о ней думать». Сюзан тогда спряталась, чтобы немного поплакать. Собственно говоря, она и не знала, почему плачет, может быть, только потому, что чувствовала себя одинокой.

— Прощайте, — сказала она и подала Крейтону руку. — Благодарю вас за все, что вы для меня сделали.

— Не стоит, — пробормотал он. Мгновение она не отрывала взгляда от его вдумчивых, как бы всполошившихся глаз и сжимала его сухую, чистую руку. Некоторое время он колебался: — У меня такое чувство, что вы не считаете мою работу слишком конструктивной — это постоянное разрезание тел на куски. Но поверьте, это очень нужное дело. Я постоянно стараюсь вбить это студентам в головы. Это основа для дальнейшей работы.

— Да, — согласилась Сюзан.

Она вышла и тихо в последний раз закрыла за собой дверь. «И я тоже буду основываться на его работе», — подумала она про себя.

* * *

Дэвид Барнс сидел на передней веранде, постукивая палкой по старым доскам, и кричал на Сюзан:

— Я хочу, чтобы вы видели этих великих мастеров за работой, пока что вы не видели никого, кроме меня.

— А зачем мне нужно кого-то видеть? — спокойно прервала она его. — Я должна работать своим собственным методом. И кроме того, я хочу создавать американские вещи, а не французские.

— Боже милостивый, вы так же глупы, как вон та корова! — возопил он и показал палкой в сторону холма. — Тут о вас никто не узнает, вам надо иметь возможность заявить о себе, что вы ученица кого-то, у кого есть имя.

— Ну ладно, — сказала она примирительно, — ведь у вас тоже есть имя.

— Но вам нужен Париж! — взвыл он. — Вы не поймете искусства, пока не побываете в Париже.

Она не ответила. Марсия вприпрыжку бежала вверх по тропинке, Джейн шла за нею. Марсия упала, минуту лежала, не зная, плакать ли ей, но решила, что не стоит. Она постаралась встать, испачкала свои ручонки и энергично полезла на ступеньки. Они наблюдали, как она вскарабкалась на последнюю ступеньку и повернула сияющее личико к Сюзан. Сюзан раскрыла объятия, схватила ее и посадила себе на колено. Она с вызовом посмотрела на Дэвида Барнса.

— Ну что ж, ждите, пока они вырастут, — кисло сказал он. — Ждите, когда они уйдут от вас, а они уйдут тотчас же, как только у них появится возможность, потому что они столь же эгоистичны, как и все прочие человеческие существа. А вы останетесь с пустыми руками. Но тогда уже будет поздно.

— Вы не понимаете одной вещи, — объясняла ему Сюзан. — Я ведь ни от чего не отказываюсь. У меня будет все — вот увидите!

— Не будет, — сказал Дэвид Барнс доверительным тоном, какого она у него еще не слышала. — Вы совершенно ничего не понимаете, милая Сюзан. В жизни приходится выбирать. На все у человека нет времени. — Он помахал палкой и встал. — Но однажды я с вами увижусь в Париже. В этом я уверен.

— Может быть, — сказала Сюзан с улыбкой, — Я разве не говорила, что у меня будет все? Так что, пожалуй, будет и Париж.

— Вы не сможете иметь все, поверьте мне, — сказал он неумолимо. — Если вы окажетесь в Париже, то не сможете иметь этого. Больше со мной не спорьте — увидите! Я никогда не ошибаюсь.

Она засмеялась, и он пошел вниз по тропинке, затем вышел через калитку на улицу и пошел дальше по шоссе. Его маленькая фигурка покачивалась с боку на бок.

Она смотрела вслед его одинокой фигуре. Он исчез, Сюзан уселась и начала подкидывать Марсию на руках. Скоро с ручья вернется Джон, который ловит там рыбу, а из-за поворота покажется Марк. Солнце уже почти зашло, и осенний воздух покалывал морозцем. Марсия росла, как на дрожжах. Может, пришла пора завести еще одного ребенка? Хочет ли она еще одного? Собственно говоря, она не совсем была в этом уверена. Сначала ей надо воспользоваться новыми знаниями, которые она приобрела. Ей показалось, что она уже давно ничего не делала. С детьми пока что спешить нечего. Она молода, и у нее на все есть время.

Калитка отворилась и вошел Марк. Она услышала его шаги на тропинке и насторожилась. Ритм его шагов ей был так же знаком, как ритм собственного сердца. Он был не таким, как всегда. Похоже, он волочил ноги.

— Марк! — воскликнула она. Встав, она поставила Марсию на пол.

— Да, Сюзан, — ответил он. У него был усталый голос. Вечером он часто бывал усталым. Его высокая фигура казалась такой сильной, и все же в нем не было избытка энергии. В нем не было неутомимости ее выносливого тела.

— Что-нибудь случилось? — спросила она. Он подошел ближе, и Сюзан увидела тусклую улыбку на его лице.

— Нет, милая. — Он нагнулся и взял Марсию на руки. Он тяжело взошел по ступенькам и сел. — Я думал, что когда кончится лето, я не буду так уставать. Но я все же устаю.

Она посмотрела на его бледное лицо и глаза, полные усталости.

— Я сейчас спущусь вниз и приготовлю тебе отличный, питательный суп, — сказала она и забыла обо всем, кроме Марка.

* * *

— Мне хорошо, Сюзи, — сказал он утром за завтраком. — У меня все в порядке. Это все из-за жаркого лета.

У нее на языке крутился вопрос: «Оно было жарким? Я даже не заметила». Но она не сказала ничего.

— С тобой действительно все в порядке? — спросила она. Он улыбнулся и покивал головой, и давняя, тихая верность его голубых глаз и простого лица с грубыми чертами ударила ей прямо в сердце. Она наклонилась к нему.

— Я люблю тебя больше всего на свете, — сказала она серьезно.

— Правда, сердце мое? — спросил он просто. Она видела, что по щекам у него покатились слезы.

Она встала и подошла к нему.

— Что с тобой, милый? — спросила она нежно и прижала его голову к своей груди.

— Да ничего, — шептал он. — Я просто устал. Нам нельзя пугать детей.

Джон и Марсия следили за ними расширившимися, неуверенными глазами. Сюзан снова села на свое место.

— Ты должен взять отпуск, — сказала она решительно.

Прежде чем он успел ответить, вошла Джейн и подала Марку конверт.

— Телеграмма, сэр, — сообщила она ему с испугом. — Лишь бы никто не умер.

— Кто бы это мог быть? — воскликнула Сюзан.

Марк разорвал конверт.

— Что бы это могло быть? Сюзи, это тебе. От Барнса.

Она быстро выхватила у Марка телеграмму и прочитала: «Трижды ура Сюзан Гейлорд тчк Ваша скульптурная группа заняла первое место на конкурсе Хэлфреда тчк Можете приехать в канцелярию сегодня в одиннадцать часов тчк Из-за вас откладываю отплытие тчк Барнс».

У нее сперло дыхание, и она посмотрела на Марка.

— Мне и не снилось такое, но я, естественно, не поеду.

— Тебе обязательно надо ехать! — принял решение Марк. — Давай, подготовься! Один раз я могу прийти и попозже.

— У меня не будет ни минутки спокойствия, раз с тобой что-то не так, — запротестовала она.

— Говорю тебе, что со мной все в порядке! Ты вернешься поездом пораньше, я тебя буду ждать, а после останусь дома и отдохну. Я прилягу, если мне будет нехорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю! — сказал он весело, и Сюзан убежала наверх.

— Ты снова выглядишь хорошо, — говорила она ему из окошка поезда. — Если бы ты так не выглядел, я бы не уехала, Марк.

— Конечно, я хорошо выгляжу, — сказал он и посмотрел на нее снизу. — И ты выглядишь чудесно, Сюзи, как всегда.

Она улыбнулась, послала ему воздушный поцелуй, а затем деловито сказала:

— О детях тебе заботиться не надо. Мы с Джейн все приготовили.

— Ты отличная мать. — Она видела, что он с обожанием глядит на нее. Поезд тронулся. — На минутку забудь о нас всех. И будь здорова, любимая!

Она махала, пока была видна его крупная фигура с поднятой рукой. Потом поезд пошел вокруг холма, и он исчез.

На несколько часов она может спокойно выбросить всех из головы. Но из головы не значит — из сердца. В сердце они у нее всегда. Она сидела у окна и неотрывно смотрела на убегающий ландшафт. Мысленно она была уже за горами. Через минуту пойдут предместья, затем жилые дома в Джерси и высотные здания в городе, которые издали кажутся вылепленными. Она поиграла этой мыслью. Когда-нибудь она, пожалуй, создаст группу мужчин и женщин за работой на фоне остроконечных небоскребов. Она размышляла и прикидывала соотношение размеров человека и тех башен, которые он сотворил. Фигуры могли бы быть большими на переднем плане или же маленькими, подавленными, сломленными тем, что сами создали. Пока что она не приняла никакого решения, а эти мысли загнала в кладовые памяти. Ей не хотелось сейчас начинать группу. Она собиралась вылепить одну-единственную человеческую фигуру, живую и гибкую, по костям, мускулам, жилам и нервам которой, словно электрический ток, текла бы жизнь. Дэвид Барнс был прав. Знания, которые он навязал ей, неоценимы, они стали источником ее дальнейшего творчества. Она улыбнулась, когда припомнила, что Крейтону за все лето даже не пришло в голову, что, собственно, делает Сюзан. Но мужчины понимают только своих жен, а жена Крейтона, если таковая у него есть, наверняка, домашняя тихоня, у которой масса домашних забот и которая, наверняка, не думает о его работе. Сюзан словно слышала: «Мой муж — ученый!». Но сама себе она как бы говорила: «Я не выношу вида трупов. Мне даже думать об этом противно». Сюзан тихонько про себя засмеялась, словно жена Крейтона была у нее перед глазами.

Поезд шел медленно, и через окно просачивался слабый, кисловатый запах приморских болот. В дали перед собой она уже видела перламутровые башни, вздымающиеся на фоне мглистого неба. Сюзан глубоко вздохнула и крепко сжала руки. Она была рада, что взяла с собой любимое платье красно-коричневого оттенка.

* * *

Сюзан сидела в такси, и в течение всего пути при движении по оживленным улицам у нее ужасно билось сердце. Словно у нее внутри металось какое-то существо. Она сидела совершенно спокойно, и ей только приходилось укрощать бьющееся в диком ритме сердце. Она вообще не была взволнована. А когда Сюзан вошла в тихую канцелярию с толстым ковром, сердце забилось еще сильнее, подходя к горлу, так что она чуть не задохнулась.

— Ваше имя? — поинтересовался безразличный голос за телефонным пультом.

— Сюзан Гейлорд.

Русоволосая голова поднялась над пультом, и на Сюзан взглянуло испуганное девичье лицо.

— Господи! — крикнула она. — Присядьте, пожалуйста, на минутку! — Затем закричала в трубку: — Мисс Гейлорд, Сюзан Гейлорд, да, наверняка!

Сюзан уселась в плюшевое кресло. С другого конца комнаты на нее ошеломленно смотрели голубые глаза девушки. Через мгновение спешным шагом вышел молодой мужчина с живым лицом и протянул Сюзан обе руки.

— Мисс Гейлорд! Мы ждали вашей телеграммы! Мы только что звонили Дэвиду Барнсу, чтобы он немедля пришел сюда. Он тут носится весь вне себя.

Она встала.

— Мне и в голову не пришло, что надо послать вам телеграмму, — начала она робко. — Он послал мне известие, ну я и приехала.

Но юноша, кажется, не слышал ее. Держа Сюзан за руку, он провел ее по коридору в светлую, квадратную комнату, заставленную темной мебелью.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, — говорил он. — Меня, между прочим, зовут Джонатан Хэлфред, я всего лишь сын своего отца и ничего более. Я даже не могу вам описать, как мы были восхищены вашей работой. Она просто совершенна. Больница, которой дано имя моего отца, будет открыта на Новый год, и для вестибюля нам нужна была большая скульптурная композиция. Но ничего подходящего не было. Я не о размерах, а о духе. А потом мистер Барнс прислал вашу великолепную работу. Несомненно, ее необходимо исполнить в бронзе, отлить по крайней мере вдвое больше натуральной величины.

Он увлек ее своей откровенностью, восхищением, искренностью и сверкающими глазами.

— Я так рада, — повторяла она снова и снова. — Меня это, правда, радует. — Но затем она прервала его, чувствуя необходимость сказать ему: — Я обязана только обратить ваше внимание, что мы — мистер Барнс и я — уже не думаем, что это моя самая лучшая работа. С того времени, когда я завершила группу, я многому научилась. Все лето я изучала анатомию.

— Эту работу уже невозможно улучшить, — заверил он ее.

Сюзан улыбнулась, потому что знала, что это возможно, но она дала ему возможность высказаться. Она не давала сбить себя с толку похвалой, поскольку относилась к себе и своим работам достаточно критично.

В этот момент открылись двери, и вошел Дэвид Барнс.

— Ну вот! — сказал он и откинул со лба седые волосы. — Вы такого счастья даже не заслуживаете. Но раз уж вам повезло, я сам за этим присмотрю. Теперь вы сможете взять с собой в Париж всю свою семью, но никакой приличной работы вы уже не сделаете, пока их куда-нибудь полностью не пристроите.

Она не обращала на него внимания.

— Не могли бы вы показать мне, где будет стоять композиция? — спросила Сюзан Джонатана Хэлфреда.

— Ну как же! — сердечно согласился он. — Немедленно поедем туда. — Он взялся за телефонную трубку. — Скажи Бриггсу, чтобы он заехал за мной через пять минут к парадному подъезду, — приказал он, и через пять минут они сели в закрытый автомобиль, куда вообще не проникал шум города. Такой машины она еще в жизни не видела.

Мужчины разговаривали, но Сюзан их не слушала. Она думала: «Если работа не покажется мне достаточно хорошей, когда я снова увижу ее, то я запросто ее переделаю. Первая работа обязана быть приличной».

Она обратилась к Дэвиду Барнсу:

— Если они покажутся мне недостаточно хорошими, я их переделаю. Я уже знаю, как.

— Они достаточно хороши для продажи, — сказал Дэвид Барнс. — Но принять решение вы можете сами.

Она уже ничего не говорила, сидела и напряженно ждала, пока они не подъехали к новому, еще недостроенному сверкающему зданию. Она прошла за ними к бронзовым дверям и остановилась у входа в огромный вестибюль, освещенный светом из круглого окна в крыше.

— Вот и оно, — сказал Джонатан Хэлфред. — Мы поставили это здесь только для того, чтобы иметь представление. Но в таком виде это, конечно, не очень впечатляет.

Он откинул полотно, и Сюзан увидела свою работу, стоящую в ослепительном свете. Она смотрела так, словно видит скульптуру впервые. Она смотрела на фигуры, как на самостоятельные существа. Затем она повернулась к Барнсу:

— Мне нужно их переделать.

— Ну нет же, — начал Джонатан Хэлфред, однако Сюзан не слышала его. Она обращалась к Барнсу:

— Я создавала их, чтобы они были похожими на людей, но это не люди.

Он посмотрел на нее.

— Мало кто из тех, что будут проходить мимо, поймут это.

Но Сюзан возразила:

— Но ведь я-то понимаю это и из-за них не смогу спать.

Они смотрели в упор друг на друга. Джонатан Хэлфред бросал взгляды то на одного, то на другого с ошеломленным видом, словно они говорили на непонятном ему языке.

— Они должны быть намного больше, — сказала Сюзан.

— Вы сумасшедшая, — процедил Барнс сквозь зубы, — вы сумасшедшая дурочка, и вас ничто не остановит, потому что вы правы. Вам я определенно не нужен. Я возвращаюсь в Париж.

Он повернулся и тяжелым шагом начал спускаться по лестнице. Сюзан сказала Джонатану Хэлфреду:

— Обещайте мне, что вы это уничтожите, а я вам пришлю настоящую скульптуру.

— Но ведь… — начал он.

— Нет, обещайте мне это, — настаивала она. — Работа поступит вовремя.

— Это абсолютное сумасбродство, — сказал он наконец, словно в полубессознательном состоянии, — но я обещаю.

— А теперь я хотела бы отправиться домой, — потребовала от него Сюзан.

— Но вы же должны остаться на обед! — воскликнул он.

— Нет. Мне нужно немедленно ехать домой, чтобы сразу начать работу. Я теперь точно знаю, что надо сделать.

* * *

Сюзан сразу стало ясно, что не получилось. Она сидела в почти пустом поезде и спокойно размышляла. Она уже решила, что надо изменить. Она припомнила, что Марк просил се, чтобы она послала телеграмму, каким поездом приедет. Она хотела это сделать, но забыла. Марк, значит, не знает, что она уже в пути.

Сюзан не предполагала, что так быстро управится, но когда она поняла, что надо делать, то уже не было смысла оставаться. Ей хотелось оказаться дома, чтобы сразу можно было пойти в ригу и начать работу. Мысленно она уже была в риге и лепила.

Она вышла ранним сентябрьским днем из поезда и направилась прямиком домой. Воздух был сухим и прохладным, так что она могла идти быстро и через полчаса оказаться дома. По дороге она строила планы: несколько минут ей потребуется, чтобы позвонить Марку, несколько минут она посвятит детям и выслушает Джейн, которая заявит ей: «Джон начинает дичать, да и с Марсией то же самое». Л потом Сюзан проскользнет в большую, прохладную ригу, начнет перемешивать глину и переделает работу — без эскизов и без набросков. Она уже видела ее, словно скульптура была готова.

Сюзан закрыла глаза, наклонила голову и снова увидела перед собой квадратный торжественный вестибюль и освещенное место, где будет стоять ее работа. Она чувствовала, как в ней нарастает сила, способная сделать скульптуру такой, какой она действительно должна быть.

Сюзан вышла на пустырь, прошла мимо строящегося универмага и направилась вниз по дороге в южный конец города. Она не могла вызвать в памяти ничего из того, что видела в течение дня. Мысли ее были заполнены этой разбуженной потребностью творить, лепить людей, которые ее ждут.

Она шла быстро, затем сняла шляпу и понесла ее в руке. Двадцать минут, пятнадцать, десять. Наконец она подошла к калитке и открыла запор. У дверей стоял незнакомый автомобиль — маленькая, пыльная серая машина.

— Джон, Марсия! — позвала она и пошла на веранду.

Двери отворились и вышел отец Сюзан.

— Ой, папа! — весело воскликнула она.

— Сюзи, — сказал он серьезно. — Марк тяжело болен.

Она удивленно смотрела на него с лестницы.

— Он чувствовал себя хорошо, — сказала она, и голос застрял у нее в горле. — Еще утром он чувствовал себя хорошо.

— Хэл в обед привез его домой, — сказал отец. — Тебя не было, поэтому пришла Люсиль. Они уложили его в постель и послали за доктором. Мама и я сразу пришли сюда. У него тиф.

Но Сюзан уже проскользнула мимо него и побежала наверх в комнату Марка. Но это уже не была комната Марка. Незнакомая медсестра сидела у его постели, а он лежал с побагровевшим лицом и приоткрытыми глазами.

— Марк, любимый!

Когда Сюзан вошла, сестра встала.

— Миссис Кининг? — спросила она, но Сюзан ее не видела.

— Милый, я уже вернулась, — сказала Сюзан. Она опустилась на колени перед постелью и наклонилась к нему.

Он медленно открыл глаза, повернул к ней лицо и спросил сонным, тяжелым голосом:

— У тебя все прошло хорошо?

— Милый, почему ты ничего не сказал мне утром? Я бы, наверняка, не поехала!

Но Марк не ответил. Он облизал сухие губы языком.

— Воды, — сказал он шепотом сестре.

Она принесла ему немного воды в стакане; он выпил и снова закрыл глаза.

— Как долго он находится в таком состоянии? — спросила Сюзан. От ужаса у нее как бы размягчились кости, ее мутило от страха, который окутывал ее, как холодный туман.

— Ему давно надо было лечь в постель, — ответила медсестра сухим, четким голосом. — Он напрягал все силы и держался на ногах до полного истощения, а потом свалился. Доктор внизу, он говорил, что хочет с вами побеседовать, как только вы придете. Так что вам лучше уйти, чтобы ваш супруг мог отдохнуть.

Она взяла тазик и обтерла Марку губкой лоб и руки. Сюзан медленно встала, не отрывая глаз от лежащего в горячке Марка. Его воспаленное, опухшее лицо казалось ей чужим.

Она зашла в свою комнату, причесалась, умыла лицо и руки, пошла вниз и все время старалась вместить весь свой мир в этот час, когда ее настигла катастрофа.

Из кухни вышла мать, ее круглое, морщинистое лицо осунулось от печали.

— Джейн с детьми я отправила к нам, — прошептала она. — Джонни, не переставая, плакал.

— Да, — громко ответила Сюзан. Почему люди всегда шепчут, когда кто-то болен? Ведь Марк не умрет.

Она вошла в гостиную; там вместе с отцом сидел доктор, молодой энергичный человек, которого она еще никогда не видела. Старый доктор, который ухаживал за ней, когда родились Джон и Марсия, недавно умер. И все в этот промежуток времени старались не болеть. Во всяком случае, доктор никому не требовался.

— Миссис Кининг, ваш супруг тяжело болен, — доктор резко встал и снова сел.

— Это так неожиданно, — сказала Сюзан. — Сегодня утром…

— Симптомы долго не проявлялись, — сказал доктор. — Он, видимо, не из тех, кто жалуется.

— Марк никогда не жалуется. Но мне следовало это заметить.

Доктор прикрыл рот рукой и откашлялся.

— Где-то здесь находится источник инфекции. Вы распорядились проверить колодец? На таких старых фермах часто бывают нечистые колодцы.

— Нет, — ответила она и посмотрела ему прямо в глаза. — Я об этом даже не подумала.

— Нет? — спросил доктор. Она прямо-таки почувствовала, что он думает: «Я бы сказал, что о таких вещах думать должны прежде всего вы».

— Мне бы тоже это в голову не пришло, — пробормотал отец.

— Я должна была подумать об этом, — сказала она. Она словно пронзала себя своей собственной рукой. — Это я захотела сюда переехать, — продолжила она самобичевание. — Если бы мы остались в старом доме, у нас вода была бы из городского водопровода, и этого никогда бы не случилось.

Доктор снова откашлялся.

— Сюзан, послушай, — сказал отец, успокаивая ее, — нет ничего более абсурдного, чем такие речи, если уж это случилось.

— Сюда перебраться хотела я, чтобы мне можно было здесь работать, — продолжила она все тем же, неизменившимся голосом.

Доктор ничего не говорил.

— Теперь это уже неважно, — сказала Сюзан и напряженно наклонилась вперед. — Чем мы можем ему помочь?

День ее славы завершился вот таким образом. Нет, более того, его словно и не существовало.

— Его необходимо перевезти в больницу, — распорядился доктор. Она чувствовала, как он наслаждается своей властью над нею. Он встал. — Я немедленно пришлю вам санитарную машину, — продолжил он бесцеремонно. — А вы пока что должны провести необходимые предупредительные меры. Я вам скажу, что надо сделать.

Он ушел. Сюзан взглянула на отца. Внезапно она поднялась.

— Мне надо тотчас же посмотреть, что необходимо сделать, — сказала она беспокойно. На пути к двери она остановилась и поцеловала отца в густые, седые волосы.

Однако она все так же не могла ничего делать.

Некоторое время Сюзан ходила вокруг постели Марка.

— Не следовало бы нам… — начала она, но медсестра уверенным голосом остановила ее:

— У него все есть, миссис Кининг. Я обо всем позабочусь.

Тогда она снова пошла в комнату, где сидел отец. С того момента, когда она ушла, он не пошевелился и тихо сидел у окна. Она прошла к глубокой нише и села. Через раскрытое окно врывался поток прохладного сентябрьского вечернего воздуха. Она посмотрела на сад, а через минуту взглянула на отца.

— Я совершила ошибку? — спросила она. — Может быть, мне стоило отказаться от половины своей жизни? Но все равно я не знаю, спасло ли бы это Марка.

— Такие рассуждения бессмысленны, — снова начал уговаривать ее отец. Он сложил свои красивые руки на коленях и, рассматривая их, принялся рассуждать вслух: — Если по какой-нибудь причине ты откажешься от части своей жизни, — говорил он тихо, но ясно, — ты станешь совершенно иным существом. Ты не только станешь всего лишь половинкой того, чем могла быть, эта жертва тебя искалечит и деформирует, сделает озлобленным, пустым существом. — Мгновение он ждал, а затем продолжил: — Твой дедушка жил только своей музыкой. Он был талантливым человеком, а его жена и дети голодали. И я дал себе клятву, что к своей жене не буду относиться так, как он относился к моей матери. Твоя мать была красивой девушкой, когда мы поженились. Тогда мне было двадцать два, и я дал обет заботиться о ней. А так как она была озабочена тем, что у нас не было регулярного дохода, я занялся преподаванием, вместо того, чтобы довериться своей судьбе писателя. У меня впечатление, что в конечном итоге я сделал ей хуже, чем мой отец моей матери. Я не являюсь приятным спутником жизни, может даже, я отвратительный муж и не менее отвратительный человек.

Она не ответила. Что получилось бы из нее, если бы она осталась в их маленьком домике и в качестве Сюзан Гейлорд убивала бы час за часом, день за днем?

— Люди не видят того, — продолжил отец и развел руки, — что для них не важно. Это то, что мы все делаем. Мир прекрасно обойдется без одного музыкального произведения или стихотворения и без таких, как мы с тобой, у которых есть потребность творить. Это важно только для нас. — Минуту он помолчал, перебирая пальцами. — Я советую тебе только одно: откажись от той своей жизни, если только можешь. Если ты сможешь это сделать, значит, ты в состоянии без этого жить, и все снова будет очень просто. Люди будут понимать тебя и больше любить, если ты не будешь отличаться от них. Боже, как же люди ненавидят тех, у кого голова выше, чем у них! Они будут спихивать тебя вниз, топтать ногами и при случае отсекут тебе голову.

Он замолчал, а она сидела и смотрела на его нежные, изящные руки. Она ничего не говорила, но, помимо своих мыслей, снова и снова слышала его слова. Теперь она не знала, что, собственно говоря, надо делать и как быть. До сих пор она жила совершенно естественно и бессознательно, словно дитя, жила каждым кусочком своего существа. И именно такую ее любил Марк. Она знала только это и ничего более.

* * *

В доме было так тихо, что шум и грохот машин, делавших новый колодец, эту тишину только усугубляли. Старый колодец Сюзан приказала тотчас же засыпать. Уже никто не сможет напиться из него. Пока работа не будет сделана, она решила переехать к родителям.

— Оставайся здесь, пока не вернется Марк, — просила ее мать.

Вечером она всегда принимала решение вернуться в дом, где она жила ребенком. Но утром ее снова тянуло в свой дом. Время между посещениями Марка она считала напрасно прожитым. Утром и после обеда она следила за часами, когда же ей, наконец, можно будет отворить двери маленькой, белой больничной палаты, где Марк неподвижно лежит на кровати, сонно улыбается, когда входит Сюзан, но почти не говорит. Ежедневно, утром или после обеда, она встречается с его отцом или матерью. Вместе они никогда не приходили. У них было большое хозяйство, надо было доить коров и заниматься уборкой.

— Как тебе сегодня кажется наш мальчик, Сюзан? — каждый раз спрашивал отец хриплым голосом, и она всегда отвечала ясно и громко:

— У Марка снова все будет хорошо!

Мать Марка говорила редко. Она всегда брала Сюзан за руку, крепко держала и одаривала ее типичной тусклой улыбкой Марка. Иногда они вместе сидели полчаса у постели Марка — столько им разрешалось. Марк не разговаривал ни с одной из них. Когда время кончалось и они вместе выходили на теплое солнце, Сюзан говорила: «Сегодня так красиво, смотрите! Я так рада, что погода установилась. Воздух такой свежий! Это полезно Марку».

Старая миссис Кининг соглашалась: «От воздуха очень много зависит». Они улыбались друг другу и прощались, потому что больше им нечего было сказать.

День за днем она отказывалась думать о чем-то, кроме того, что Марк сможет мобилизовать все силы и выздороветь. Она нуждалась в нем, и он это видел. Она постоянно говорила ему об этом.

— Милый, все остановилось до того момента, пока ты снова не придешь домой. Мы все ждем тебя.

Когда из Нью-Йорка пришло письмо, она положила его, не вскрывая, на свой рабочий стол. Ни минуты она не могла думать о своей другой жизни, которая была так далеко от Марка. Если уж она не может быть с Марком, то должна о нем, по крайней мере, думать. Ни за что на свете она не хотела прятаться за работой от страха, что смогла бы забыть о Марке.

«Я противная, — думала она. — Я и теперь могла бы работать и забыть о том, кого люблю».

И потому она не работала. А если все же по ночам к ней закрадывались мысли о любимом деле, если всплывали в памяти знакомые образы, она сразу же отсылала их прочь. В душе у нее никого не должно быть, кроме Марка. Она чувствовала, что если ей удастся думать только о Марке, то она сохранит ему жизнь. Если она ни на минуту не даст ему выскользнуть из ее мыслей, то у него не будет возможности уйти из жизни. Она сможет удержать его в жизни. По крайней мере, она в это верила и не боялась. Она должна его спасти. Ей всегда удавалось все, чего она хотела добиться. Доктор сказал ей серьезно: «Я обязан вам сказать, миссис Кининг, что я недоволен. Ваш супруг слишком поддается болезни и вообще не сопротивляется». Даже тогда она ничего не опасалась. У нее всегда все завершалось хорошо. Она не даст Марку умереть.

— Это особенный случай, — сказал доктор позже, — здесь нет нормального протекания болезни. Нет улучшения.

— Но ему и не становится хуже, — упорно защищала свое мнение Сюзан.

— Болезнь не может остановиться на одном месте, — ответил доктор. — Если состояние больного не улучшается, это значит, что оно скоро ухудшится.

В один прекрасный день Марку ни с того, ни с сего полегчало, и в тот же день он скончался. Когда Сюзан пришла, он немного поговорил с нею.

— Что делают дети? — спросил он, открыв глаза.

— Они хорошо себя чувствуют, если не считать того, что мы все по тебе тоскуем.

Некоторое время они посидели молча.

— Я все еще усталый, — сказал он страшно слабым голосом.

— Ясное дело, тебе надо отдохнуть, — утешала его Сюзан. — Ты будешь отдыхать столько, сколько тебе захочется, любимый. Только о нас не забывай.

Он улыбнулся и через минуту снова спросил:

— Над чем ты сейчас работаешь?

— Ни над чем, — быстро ответила она. — Я вообще не могу работать, пока тебя нет дома. Сначала тебе обязательно надо выздороветь и вернуться домой.

— А что будешь делать потом? — спросил он медленно слабеющим голосом.

— Я совершенно переделаю ту группу, милый, — сказала она нежно. — Но только когда у тебя все будет в порядке.

— У той женщины лицо было повернуто в сторону, да? — прошептал он.

— Да, — тихо ответила Сюзан.

Больше он ничего не сказал. Он закрыл глаза; Сюзан сидела и смотрела на спокойное выражение его лица. Марк повернул голову к стене и тихо умер.

Как он мог умереть так быстро, так спокойно? Если бы только ей пришло в голову, что он думает о смерти, она схватила бы его и держала, она звала бы его и отогнала мысли о смерти. Когда она закричала, было уже поздно. Его уже не было. В палату прибежала медсестра.

— Так ведь… ведь… — потрясенно сказала она.

— Быстро, — выдавила из себя Сюзан.

Но спасти его не удалось. Он ускользнул от них без малейшего усилия, без спешки, просто от усталости.

— У него был страшно усталый вид, — сказала Сюзан, и у нее перехватило горло. Теперь она могла совершенно отчетливо вызвать в памяти последний взгляд Марка. — Потом он закрыл глаза и повернул лицо в сторону.

— Он просто сдался, — сказала раздосадованная медсестра. — Мне уже несколько раз такое отмачивали. Стараешься тут, крутишься вокруг них, а они потом в один прекрасный день устают и оставляют тебя ни с чем.

Появился доктор. Быстрыми движениями он ощупал грудную клетку, глаза, пульс и руки Марка. Затем натянул ему на голову покрывало.

— Вам бы лучше пойти домой, миссис Кининг, — сказал он тихо. — Позвать вашего отца?

— Нет, — сказала она. — Нет.

Она не могла двинуться с места. Она была не в состоянии понять, что ей надо сделать.

— Идите на минутку прилягте в соседней палате, — посоветовала ей медсестра.

— Нет, — снова повторила она.

— Вам заказать такси? — спросил доктор. Он был любезен, но Сюзан видела, что ему надо торопиться к своим больным, потому что здесь его работа уже закончилась.

— Нет, у меня здесь машина.

— Э, мелочами вам не надо забивать себе голову, — добавил он. — Я позвоню вашему отцу. Мне очень жаль, миссис Кининг. Мы сделали, что могли. Мне кажется, у него недоставало силы к жизни. Может быть… никогда не известно… Извините меня.

Наконец Сюзан смогла повернуться. Она твердым шагом направилась вниз. А потом наружу в прекрасный, октябрьский солнечный день. Она села в маленький серый автомобиль и поехала прямо домой. Она никому ничего не скажет. Сюзан хотела поскорее попасть домой, хотела пойти наверх в комнату, где они жили вместе с Марком, и закрыться там от всех. Он ведь не мог навсегда уйти из дома, где они так долго были вместе!

Когда она подъехала к калитке, вокруг царила тишина. Ей недоставало какого-то ритмичного шума, но она не могла припомнить, чего ей, собственно, не хватает. На минуту она остановилась на тропинке и постаралась вспомнить. Почему этот мерцающий воздух так тих в безветренную погоду? Когда она так стояла, из дома вышел рабочий в грубом голубом комбинезоне.

— Да, леди! — крикнул он ей веселым голосом. — Как раз полчаса назад мы наткнулись на воду. На глубине шестидесяти метров, в том числе пятнадцать метров скальной породы. Там источник чистейшей, самой вкусной воды, какую вы когда-либо пили!

Он подал ей кружку, полную воды.

— Поздно, — сказала она.

Он таращился на нее, когда она уходила; Сюзан вошла в дом и закрыла двери.

* * *

Сюзан позвонила, чтобы привезли детей, хотя мать удивлялась и уязвленно протестовала.

— Сюзан, тебе бы не стоило жить в этом доме. Переходи на некоторое время к нам.

— Нет. Я хочу быть здесь ночью, именно сегодня ночью. И хочу, чтобы дети были со мной. Тут совершенно безопасно — теперь у нас есть питьевая вода.

— Надеюсь, Сюзи, ты не собираешься вогнать себя в могилу, — взывал к ней отец. — И не собираешься похоронить себя в этом доме.

Минуту она раздумывала.

— Нет, пожалуй, нет, — сказала она наконец. — Нет, это не так, но я чувствую себя здесь лучше, чем в любом другом месте.

Джейн привела детей домой. Они поужинали в полной тишине, и Джейн помогла Сюзан уложить их в постельки.

— Можно нам поцеловать тебя на ночь и за папу? — спросил Джон голоском, исполненным любви и жалости.

— Да, — ответила Сюзан.

Их поцелуи попали ей прямо в сердце, но она не плакала. Джейн, занятая работой, плакала неустанно и тихо, отвернув лицо.

В эту первую ночь Сюзан долго, до поздней ночи, читала. Когда она выкупалась и заплела волосы в косы, как каждый вечер, она легла в постель, взяла книгу и долго читала. Внимательно, час за часом и слово за словом. Она не плакала и не могла плакать. Она переворачивала страницу за страницей, пока не устала. Затем она закрыла книгу и посмотрела на часы. Было три часа. Марк умер ровно двенадцать часов назад. Она посмотрела на его опустевшую кровать, инстинктивно встала со своей кровати и в отчаянии легла в постель Марка, устроилась во вмятине, отпечатанной его телом, и положила лицо на подушку, туда, где спал Марк. Наконец она почувствовала, что глаза ее наполняются слезами.

* * *

Люди столь странны. Они полагают, что их присутствие, когда их много, может принести утешение или же, по крайней мере, отвлечь ее мысли от смерти Марка. Они толпились около нее и осторожно говорили о всякой всячине. Хэл приходил к ней каждый день и всегда говорил ей: «Если бы я мог чем-нибудь помочь, какой-нибудь работой по дому…»

— Спасибо, Хэл, — ответила она и подумала, что лучше отдать должное плачу ночью, чтобы иметь сухие глаза днем, когда наносятся визиты. — Я тебе скажу, — пообещала она.

Но в отношении таких вещей, которые имел в виду Хэл, она не ощущала какой-либо потери. Марк не очень-то много делал по дому. Сюзан не зависела от него так, как обычно бывает у женщин. Она даже и не думала об этом, все делала сама, так что Марк и не подозревал, сколько нужно всего переделать, чтобы поддерживать дом в порядке. Было проще, когда она со всем справлялась сама и таким образом быстро избавлялась от хлопот. Нет, Марка ей не хватало там, где никто не мог заменить его. Ей не хватало его, когда вечером он не приходил домой. Когда он был жив, она не осознавала, что кульминация дня для нее происходит в шесть часов, когда Марк возвращался. Теперь же, когда она знала, что он уже никогда не покажется на повороте, она терзалась от безнадежного ожидания.

— Он уже не придет, — говорила она решительно. — Я уже никогда не услышу тройного клаксона. — Но все равно около шести часов она в напряжении прислушивалась, словно могла услышать его. Затем начинал бесконечно тянуться вечер. Она находила себе дела, где только могла, и помогала Джейн укладывать детей. Вечер за вечером они весело целовали ее за Марка. Каждый поцелуй приносил ей муку, но она переносила ее, потому что этим поддерживала жизнь Марка для детей.

Каждый вечер к ней кто-нибудь приходил в гости. Люсиль оставляла Хэла дома с детьми и появлялась почти ежедневно. Она усердно рассказывала Сюзан, какие у нее были дела днем, что делают дети, что Сюзан надо делать, чтобы перестать думать о себе.

— Сюзи, могу себе представить, что тебе ни о чем не думается, но все же тебе стоило бы опять начать ходить на бридж в клуб. И девочки так говорят. Ведь есть столько вещей, которыми ты могла бы заняться, Сюзи.

— Да, есть, — ответила Сюзан неопределенно.

К коньку риги слегка прикоснулся месяц, первое полнолуние со дня смерти Марка. Они всегда вместе сидели и смотрели, как он выходит. И в холодные зимние вечера натягивали пальто и выбегали наружу, дрожали от холода и со смехом глотали холодный воздух. «Так будем делать, пока будем живы, Сюзи!» — сказал тогда Марк.

Люсиль что-то спросила у нее.

— Извини, я не слышала, что ты сказала.

— Да только то, что я все время думала, как это ты оказалась в Нью-Йорке, когда Марка скрутило, — сказала Люсиль. — Он все время повторял, что тебе отсюда никто не должен звонить, потому что это так важно.

Сюзан мгновенно увидела Марка, безнадежно больного. Как он упорно твердит, что из-за него ее нельзя вызывать.

— Я в то утро не хотела ехать, — объяснила Сюзан. — Но он настаивал. Говорил, что быстро вернется и отдохнет, когда я уеду.

— Он нам говорил, что это ужасно важно, — повторила Люсиль.

— Тогда мне казалось, что это так, — сказала Сюзан и добавила: — А сегодня даже и не стоит об этом говорить.

Люсиль на минуту замолкла. Сюзан почувствовала, что она ищет следующую тему для разговора.

— Вы все так хорошо ко мне относитесь, — сказала Сюзан нежно. — Мне уже лучше, и сегодня я, пожалуй, буду спать.

Люсиль сразу же вскочила и горячо поцеловала Сюзан в щеку.

— Ну так, спокойной ночи, Сюзи. Завтра я опять приду. Да, в одном журнале начинается новая отличная серия. Я тебе принесу.

Она хлопнула калиткой, и Сюзан услышала, как тронулась машина, когда она переключила скорость и оторвалась от тротуара. И затем, как всегда, когда кончался день, ею завладела ночь. Надо было пережить целую ночь, прежде чем придет новый день. Она сидела и наблюдала, как выходит месяц. Она могла бы пойти прилечь, но легче будет не ложиться, легче думать о Марке здесь, чем будучи запертой в пустой комнате. Она вызывала в памяти каждую черту его лица…

Раздумывая, она вспомнила голову, которую лепила, но так и не завершила. Она целые месяцы не вспоминала о ней. Но теперь в ночи она ощутила невыносимую тягу тотчас же посмотреть на нее. Сюзан хотела пальцами прикоснуться к его лицу. Она зашла в кухню за керосиновой лампой и спичками, затем пересекла маленький газон, залитый лунным светом, и пошла по направлению к темной риге.

Она зажгла лампу и поставила ее на ящик. Затем она пошла к полке, которую Марк приделал в углу риги, и пошарила на неровной доске, пока не наткнулась на голову, которая ей так хорошо была знакома. Она отнесла ее к свету, откинула холст, и в руках у нее появилось его лицо.

Она опустилась на колени, непрерывно глядя на него. Теперь лицо это было совершенно похоже на него. Смерть сделала свое. И только теперь голова была готова. Она стояла на коленях, держала его и через минуту склонила к нему свою голову, приложила свое лицо к его глиняному лицу. Она чувствовала, какое оно холодное по сравнению с ее теплым, мягким лицом; губы были недвижимы. Она завернула ее, подняла лампу, вернулась к полочке и поставила ее обратно.

Как раз в этот момент она увидела округлую форму новорожденного. И тут на нее снова упала тень смерти. Теперь, когда Марка нет в живых, у нее больше не будет детей. До сих пор это не приходило ей в голову. Она вообще не думала об этом, но ребенок, которого она вылепила из глины, напомнил ей. Сюзан мгновенно осознала, что она одна в огромной риге. Она поставила лампу на землю и стояла так, пораженная собственным одиночеством. Если бы она закричала, никто бы ее не услышал. Джейн и дети спят, и они не проснулись бы. Ее голос не дошел бы ни до кого. Никому не интересно, где она; и только Марк был бы охвачен беспокойством о ней. Он бы вообще не допустил, чтобы она одна пошла ночью в ригу. Тут мог бы оказаться какой-нибудь бродяга, вроде того, что повесился в лесу. Она осмотрелась вокруг, охваченная детским страхом. Над нею лежали длинные, угловатые тени балок. Она стояла в маленьком круге слабого света, и вокруг нее расстилались тени и черная тишина. Она хотела схватить фонарь и убежать. Но куда ей бежать? Не к кому.

«Я сумасшедшая, — думала она вслух. Ее голос отражался эхом в темноте. Она слышала, как глухо отозвалось эхо. — Мне надо что-то делать, — подумала она. — Надо что-то делать руками, иначе я точно сойду с ума».

Она еще раз осмотрелась. На полочке перед нею лежала терпеливо ожидающая глина. Она взяла ее в руки и начала перемешивать. Знакомая работа вызвала в ней воспоминания. Она пообещала себе, что снова создаст скульптурную группу. На столике лежала груда писем. Несколько дней назад пришла даже телеграмма, которую она, правда, прочитала, но не ответила на нее. Постепенно за работой она вспомнила все. Но именно до этого момента работать она не хотела. Она была не в состоянии начать. Она не могла даже подумать о работе, пока поддерживала жизнь в Марке. Но теперь, когда в руках она чувствовала глину, она начала пробуждаться ото сна. Не тело, а нечто иное в ней спало, было словно мертвое. Но все же не так мертво, как Марк, потому что ее руки, кости, жилы, нервы и мускулы пронизывала страсть, старая всепоглощающая страсть.

Она начала работать быстро и энергично, словно длительное время внутри у нее было какое-то препятствие, которое теперь исчезло. Она даже забыла свой страх. Она забыла обо всем до самого рассвета.

Когда рассвело, Сюзан не могла больше работать. Она медленно пошла к дому, щиколотки ее намокли от росы, а волосы увлажнились от тумана. Она искупалась, легла и через секунду заснула, словно после большой порции вина.

Когда Сюзан проснулась, она не смогла продолжать работу. В ней уже не было никакого желания. Она чувствовала себя вялой и озябшей. Но и в постели она долго лежать не могла. Ей не оставалось ничего иного, как встать, одеться и начать новый день.

— Сюзи, ты так плохо выглядишь, — постоянно говорила ей мать. — Если ты не придешь к нам домой, то я переселюсь к тебе. Мэри пару недель позаботится об отце.

Однажды после обеда перед Рождеством она забрала туда детей, потому что в три часа внезапно обнаружила, что следит, как стрелка часов приближается к шести часам. Отец сошел вниз, когда услышал голоса внучат и взялся вырезать лодочку. Он вырезал прекрасно. Джон стоял у его колен и с наслаждением наблюдал за ним, в то время как Марсия крутилась вокруг и напевала: «Маленькая лодочка, маленькая, маленькая лодочка».

— Я не хочу быть здесь один с Мэри, — проворчал отец. — Когда она возвращается из Нью-Йорка домой из этой своей торговой школы, нам совершенно не о чем говорить. Если кто и должен идти к Сюзан, так пусть идет она.

— Да, — согласилась Сюзан, — почему бы и нет? Пошли ее ко мне, мамочка.

— Ну, раз тебе так хочется, — как обычно, неуверенно сказала мать.

Мэри, собственно, ее не очень интересовала. Она не хотела никого видеть. Но с Мэри все же веселее, чем с матерью. Мэри будет думать только о себе, а не о ней. Мэри не заметит, будет ли Сюзан утром бледной…

Когда же наконец она уже сможет спать крепко, долгими часами, а не мучиться в постели, просыпаясь от каждого шороха или скрипа половицы, чтобы снова и снова осознавать, что Марка уже нет в живых?.. Мэри не будет обращать на нее внимания и не будет огорченно говорить: «Сюзан, ты опять ничего не ешь». Когда, наконец, она снова будет ощущать голод?

— Ты молодец, Мэри, что приезжаешь домой на каникулы, — сказала она ей, когда Мэри пришла с чемоданом. Каждый раз, когда та приезжала, Сюзан находила ее сильно изменившейся. Она прилично выросла, и ее нездорово бледный внешний вид изменился в лучшую сторону. Теперь она была стройной, черноволосой и одевалась с большим вкусом.

— Почему бы мне с вами не побыть? — заметила та равнодушно. — Где моя комната?

Джейн приготовила маленькую комнату для гостей, и Сюзан принесла букет желтых роз, которые поставила в вазу на туалетном столике. Она отвела Мэри наверх и задумалась в растерянности, что делать дальше. Мэри одновременно была и близкой и чужой. Но Мэри энергично покончила с ее колебаниями.

— Через минуту я буду внизу, — сказала она, и Сюзан ушла.

Первое время ей было очень трудно говорить с кем-либо. Она привыкла к рассказам Марка о неважных и приятных событиях. Он рассказывал, даже не ожидая, отзовется ли она или вообще не ответит. А Сюзан по привычке слушала его и при этом мечтала, потому что его рассказы не полностью занимали ее. Но они были успокаивающими и приятными. Теперь, когда люди ждали, что она разговорится, Сюзан не знала, с чего начать.

Но и Мэри не отличалась особой разговорчивостью. Было такое впечатление, словно в доме никого нет. Она часами сидела и читала, потом отбрасывала книжку, натягивала коричневое пальто из твида и с непокрытой головой уходила побродить по полям. Вечером Мэри быстро отправлялась спать и ничего не хотела от Сюзан. Она лишь коротко прощалась: «Спокойной ночи, Сюзи. До завтра».

Потом Сюзан снова оставалась наедине с ночью. День она могла заполнить множеством мелких забот о детях, о доме, немного шитьем. Платья Марсии надо было отпустить, и она их отпустила. Джон хотел красный свитер, и она связала его. Марк обычно смотрел на ее пальцы и говорил: «Мне нравится наблюдать за тобой, когда ты что-то делаешь. Твои руки точно знают, что им надо делать, и все у них получается так просто». Она смеялась, потому что в душе гордилась своими чуткими, сильными пальцами. Теперь быстрота совершенно не имела ценности, так как для нее не существовало часа, к которому она хотела закончить работу. Но руки Сюзан остановить не могла, ибо они привыкли к быстроте и работали автоматически.

Она немного читала и захаживала к родителям поиграть на рояле, пока отец однажды не сказал ей: «Я этот рояль отправлю тебе. С того времени, что ты здесь не живешь, музыкой все равно никто не интересуется».

— Ты, естественно, можешь забрать его, Сюзан, — промолвила мать с некоторой обидой, — но тебе не стоило бы, папочка, утверждать, что я не люблю музыку. С удовольствием слушаю красивые мелодии.

Он не ответил. Он никогда не отвечал ей; и рояль перевезли. И так в течение дня по несколько часов она играла на рояле и была благодарна отцу за это.

Но что бы она ни делала, день кончался и наступала длинная, бессонная ночь. От отчаяния и собственной опустошенности она однажды накинула старый голубой жакет, хотя не имела желания браться за работу, прошла по скованной морозом траве в ригу, зажгла газовую лампу и без всякого удовольствия начала размешивать темную массу глины, которая постепенно становилась податливой. Целый час она упрямо работала вопреки собственной воле. Она все еще думала, что Марк ушел от нее и что ей вообще не важно, что она теперь делает. Но затем в глубине ее души постепенно начал разгораться старый огонь, более глубокий, чем мысли, чем жажда познания, и механическая работа превратилась в созидание. Только так она могла забыть, что Марк мертв. Бессонные ночи выматывали ее, пока она не прикоснулась к глине; и только работа помогла ей забыться, и забытье было столь же успокоительным, как крепкий сон. Она уже целый день не опасалась, что снова наступит ночь.

* * *

Только одной ночи она еще боялась: Сочельника. Сюзан не могла забыть, как каждый год они с Марком проводили праздник. Теперь она без него, с Мэри заполняла маленькие чулочки разными подарками, которые сама накупила. Сестры вообще не разговаривали, за исключением редких случаев.

— Это ножик для Джона, — сказала Сюзан. — Он хочет заниматься вырезыванием, как дедушка. И ведь, наверняка, порежется.

— Раньше или позже, все равно порежется, — согласилась Мэри. — А кукла, естественно, для Марсии.

— Она уже почти не играет в куклы, — пожалела Сюзан.

— Я никогда не любила играть в куклы, — сказала Мэри и зевнула. — А ты любила.

Сюзан кивнула.

— Пожалуй, поэтому я их постоянно покупаю Марсии.

Через несколько минут все было готово. Мэри опять зевнула.

— Пойду, прилягу, — сообщила она Сюзан. — Я дома не могу отоспаться досыта. В Нью-Йорке я достаточно провела бессонных ночей. Там столько дел, а здесь такое спокойствие.

— Ты довольна своей жизнью? — спросила Сюзан.

— Обожаю ее, — страстно ответила Мэри. — Я только надеюсь, что смогу там остаться до самой смерти. У меня такое ощущение, что так и выйдет. Нам обещают места, когда я окончу школу. Я займусь созданием моделей одежды — вечерними туалетами и шляпами.

На середине лестницы она остановилась, высокая, угловатая, элегантная, и заметила как бы между прочим:

— Возможно, у меня будет возможность помочь тебе, Сюзи, если ты опять слепишь какой-нибудь фонтанчик, фигурку, что-то в этом роде. Я, вероятно, смогла бы продать их для тебя.

Впервые со смерти Марка Сюзан ощутила болезненный укол.

— Такие безделушки я делать не буду, — сказала она гордо. — Я еще никому не говорила, что Джонатан Хэлфред выбрал мою работу для больницы, которую построили в память его отца. Я теперь работаю над этим.

— Ты имеешь в виду Хэлфреда-Мида? — осведомилась Мэри холодным тоном.

— Да, его.

— Это клево. И давно ты об этом узнала?

— С того дня, как Марк попал в больницу.

— Не похоже на тебя, чтобы ты такое сообщение скрыла. — Мэри роняла одно слово за другим, словно кусочки льда.

— Когда Марк покинул меня, мне ничего не было нужно.

Они посмотрели друг на друга. Что-то между ними дрожало в воздухе, какое-то старое инстинктивное различие во взглядах на мир. Сюзан ожидала в положении самообороны, что Мэри ответит четкими, холодными словами. Пожалуй, было бы лучше, если бы она выразила свое мнение. По крайней мере они бы обе знали, кто на чем стоит, и туман рассеялся бы. Если бы они прояснили взаимоотношения, они могли бы стать ближе друг к другу.

Но Мэри повернулась и пошла наверх.

— Спокойной ночи, Сюзи, — сказала она своим холодным, равнодушным голосом. — До завтра.

Она пошла наверх, громко стуча каблуками.

В эту ночь Сюзан шагала по темному газону, раздосадованная, и в бешенстве тотчас же начала работать с удвоенной энергией.

«Мэри меня ненавидит, — думала она. — Я не знаю, почему, но она ненавидит меня из-за того, что я такая. Она не любит меня из-за того, что я умею».

На мгновение Сюзан остановилась и задумалась. Однажды ночью Марк сказал ей, что в ней есть что-то, что ее от него отдаляет. И тогда она подавила свою личность и посвятила себя Марку.

«Я так рада, что тогда приняла правильное решение», — подумала она растроганно. И снова взялась за работу.

Сознание того, что Мэри ее не любит, ни в коей мере не раздражало Сюзан. Она была во власти ярости, и ярость залечивала ей раны, потому что благодаря ей она забывала обо всем. Она работала в два раза быстрее и лучше, чем до этого. А когда в четыре часа она легла спать, то мгновенно заснула и спала крепко, без снов и без мук.

Утром в Сочельник Мэри наблюдала холодными, темными глазами, как Джон сражается своим новым ножиком. Она сидела и даже не улыбнулась, когда Марсия раздела новую куклу, отбросила ее и начала открывать один сверток за другим. Казалось, что Мэри вообще не видит детей. Весь Сочельник она не обращала на них никакого внимания, словно не имела отношения к своему родному дому. В душе она мучительно высмеивала рождественскую елку и старые отцовские шутки за индюшкой и горячим сливовым пудингом. Сюзан испытующе наблюдала за ней и благодаря этому прожила день без отчаяния, которого она так боялась.

Но она ей ничего не сказала. Она хорошо помнила маленькую Мэри — бледного, смуглого и упрямого ребенка. И когда отец в сторонке проворчал: «Кажется, Мэри заболела несчастной любовью. Она всего лишь старается казаться взрослой», — Сюзан рассмеялась.

Серьезное лицо Мэри все еще было детским. Когда она неожиданно оглянулась через напряженное плечо, профиль ее был совершенно детским.

Через день после Рождества Сюзан сидела за роялем и услышала, как кто-то бешенно звонит. Джейн побежала к дверям посмотреть. Сюзан слышала, как она сдержанно говорит: «Пожалуйста, разденьтесь здесь, сэр». В этот момент Джейн на цыпочках вошла в комнату и взволнованно прошептала:

— Это тот молодой парень, который ездил к нам на коне в старый домик, но что он себе воображает, раз спокойно обрывает звонок. Я не знаю, как у него хватило наглости это сделать.

Она держала в руке старомодную, круглую латунную ручку.

Из вестибюля послышался голос Майкла:

— Сюзан, вы где? Простите мне мою грубость.

Она вышла в вестибюль. Там он стоял в коричневой шубе; Майкл стал большим и совсем другим. Но когда он сбросил шубу, то оказался стройным, хотя и вырос всего на несколько дюймов.

— Мы сюда приехали только на Рождество, — объяснил он. У него было красивое, милое лицо. Он наклонился и поцеловал Сюзан в щеку. — Позвольте мне минутку обогреться у вашего камина. И рассказывайте, как у вас дела — только не рассказывайте мне ничего печального, я уже знаю обо всем. Скажите мне, над чем вы сейчас работаете.

Майкл подтащил для себя к камину голубое кресло. Говорил он с едва заметным акцентом. Его не было так долго, что теперь трудно было определить, где у него, собственно, родина. Но в его присутствии комната, однако, сделалась теплой, светлой и веселой. Сюзан нагнулась, чтобы положить в огонь новое полено, но прежде чем она дотянулась до дров, оно было уже в руках у Майкла, и он разравнивал раскаленные уголья щипцами, орудуя ими быстро и ловко.

Из него лучилась жизнь, он был живой и молодой, все вокруг него кипело подлинностью: комната, дом, детские голоса, доносящиеся с лестницы, вьющееся пламя, свет лампы, опущенные шторы. Все, о чем он говорил, становилось действительностью.

— Я тут в Париже встретился с Дэвидом, — рассказывал он, и Париж заблистал перед глазами Сюзан, словно знакомое место. — Он ждет, что вы когда-нибудь приедете.

Она улыбнулась, но не ответила. Ей вообще не приходило в голову, что она могла бы покинуть дом, в котором жила с Марком. Но Майкл внес в комнату весь мир своим спокойным голосом, которым говорил обо всем с абсолютной естественностью. Майкл, собственно говоря, с Марком никогда не встречался.

— Когда у меня было свободное время, я ездил в Стамбул. А прошлой зимой я был в Индии, писал Гималаи. Я хотел создать на холсте горы — не Альпы, там теперь повсюду ползают толпы людей, — но снежные пространства, куда еще не ступала нога человека… Вы знаете, что я имею в виду. В Гималаях есть горные массивы, Сюзан, которые просто к себе никого не подпускают. Когда начинаешь взбираться на них, возникает впечатление, что они поднимают вершины все выше и выше.

Она сидела, согнувшись, и слушала. Давно уже с ней никто как следует не разговаривал. Он же расстилал перед ней целый мир, в то время как она уже забыла, что вообще существуют какие-то другие страны, люди и привязанности.

— Затем я погрузил полотна на корабль и отправил их домой, а сам поехал в Китай. И снова я рисовал — на этот раз людей, но не старых, разодетых хренов-мандаринов, а женщин, стройных, как стрелки, Сюзи, будто их фигуры вырезали из слоновой кости. Просто современных женщин. Нет ничего на свете прекраснее рисования — подождите, пока этого не увидят старперы из Академии! В мире не все еще открыто.

Внезапно он замолчал и посмотрел поверх головы Сюзан. Сюзан оглянулась. В дверях стояла Мэри, на ней было узкое, гладкое темно-красное пальто, застегивающееся под шеей, а на голове — маленькая красная шляпка.

— Иди сюда, Мэри, — сказала Сюзан. — Это Майкл Берри.

Майкл вскочил и подождал, пока не подошла Мэри.

— А это моя сестра, Майкл.

Мэри подала ему узкую, смуглую руку.

— Я рада, — сказала она спокойно. — Сюзи, я пойду прогуляюсь, пока не стемнело.

— Когда ты вернешься? — спросила Сюзан.

— Не знаю, — ответила Мэри. Если она и видела, что Майкл глядит на нее в упор, то не подала виду. Она стояла и поправляла свою маленькую, красную бархатную шляпку, а он наблюдал за ней. Неспешно и равнодушно она повернулась и вышла из комнаты. И лишь через минуту Майкл сел.

— Ты говорил о Китае, — напомнила ему Сюзан.

— Да, — сказал Майкл, закурил сигарету и глубоко затянулся. — Ваша сестра немного походит на китаянку. Вы мне никогда о ней не говорили, Сюзан.

— Я вообще тебе ничего о себе не рассказывала, — сказала Сюзан тихо. — У меня есть двое детей, отец и мать.

Но он не слушал. Раздавив сигарету о пепельницу, он встал.

— Мне уже пора идти, — сказал он внезапно. Она вышла вместе с ним в вестибюль. — Мне страшно приятно было снова вас видеть, — сказал он поспешно. Накинув шубу, он захлопнул за собой двери.

Джейн, которая как раз накрывала ужин для детей, посмотрела из окна.

— Жутко надменный молодой человек, — пробормотала она. — Такими ни одна женщина особо не интересуется.

* * *

Сюзан с изумлением наблюдала в своем доме пылкое начало любви с первого взгляда. Любовь Майкла и Мэри отвлекла ее внимание от собственной персоны и вырвала ее из отупения, в котором она проводила время с того момента, как умер Марк. Их отношения не были похожи ни на одну любовь, которую она когда-либо наблюдала, и были совершенно иными, чем медленно растущее, крепкое чувство между нею и Марком. Марка она знала с детства. В жизни не было периода, когда она вспоминала бы о детстве и в памяти у нее при этом не возник бы Марк. Он всегда был неизменен. Приятный, уравновешенный, маленький мальчик, застенчивый юноша, который ей показался незнакомым лишь в ту одну-единственную ночь, когда стал ее любовником. Но даже и тогда в нем не было никакого безумия, а только лишь бесконечное множество ласки. Их любовь была обширным, спокойным морем, которое редко когда волновалось.

Но вот эта новая любовь была стремительной, узкой, дикой речкой, сжатой скалами. У нее не было постепенного нарастания.

Майкл приходил каждое утро.

— Где Мэри, — допытывался он. — Мне нужно ее видеть.

— Мэри! — кричала Сюзан в направлении лестницы.

Мэри иногда откликалась, иногда нет. Если она не отвечала, Майкл ждал, беспокойно прохаживался и что-нибудь рассказывал.

В первый день утром Сюзан открыла двери комнатки Мэри.

— Я хочу тебе сказать, что здесь Майкл.

Мэри спала в желтой пижаме, положив руку на предплечье, с ровно вытянутым телом. Она открыла глаза и посмотрела на Сюзан.

— Зачем он меня будит? — спросила она, повернулась и закрыла глаза.

— Она не хочет просыпаться, — мягко сказала Сюзан.

— Она должна проснуться. У нас есть всего несколько дней.

— Я не буду ее будить, — спокойно сказала Сюзан.

— У нее, видимо, плохое настроение, — размышлял Майкл, нахмурившись. — Что ж, пусть! — Затем он крикнул в сторону лестницы: — Мэри, вставай! Я пойду наверх, если ты не встанешь! Ждать не буду!

Но он ждал. Наконец Мэри объявилась внизу, совершенно спокойная и слегка сонная.

— Ты тотчас же наденешь пальто и пойдешь со мной, — приказал Майкл. — У меня здесь машина.

— Я никуда не пойду, пока не позавтракаю, — сказала Мэри. Она долго сидела за кофе, ела тост, курила и вообще не торопилась, хотя Майкл хмуро стоял над ней.

Их любовь усиливалась, словно весенний ветер. Они вообще ее не скрывали.

— Я от нее с ума схожу, — сказал однажды Майкл Сюзан. — Я не могу ни есть, ни спать. Не думайте, что я о женщинах вообще ничего не знаю. Но Мэри другая, и я поражен глубоко в сердце.

— Мне бы надо радоваться, но я не радуюсь, — медленно произнесла Сюзан. — Мне не кажется, что ты будешь с ней счастлив. Она очень своенравная, все делает по-своему.

— Будет и по-моему, — сказал он быстро. — Я женюсь на ней. Сегодня я скажу ей об этом, потому что завтра она уезжает. — Он стоял у огня и ждал Мэри; было десять часов утра. — А потом она уже в это торговое училище не вернется. Я совершенно схожу с ума при мысли, что ей придется сидеть в какой-то конторе вместе с кучей мужиков. Я хочу писать ее. Все время я бегаю за ней, хочу ее писать, но на это совершенно нет времени. Когда мы будем принадлежать друг другу, я ничего весь день не буду делать, кроме как писать ее.

— Она тебя любит? — спросила Сюзан. По Мэри вообще не было видно, что она влюблена.

— Само собой, — нетерпеливо ответил Майкл.

Она смотрела им вслед; автомобиль съехал по дорожке к закаменевшей от мороза дороге и помчался по зимнему пейзажу. Когда они были вместе, то почти не говорили, и если бы Сюзан не знала, что они влюблены, то подумала бы, что они ненавидят друг друга.

Их не было весь день. Когда начало смеркаться, двери распахнулись, и Мэри вошла одна. Она сразу же направилась наверх. Сюзан присела к роялю и тихо заиграла. У нее было странное ощущение пустоты, ей было грустно, словно она в одночасье состарилась, жизнь была прожита, хотя ей еще не было и тридцати. Жизнь считается не по годам, а по тому, что у кого есть. В этот вечер у Сюзан было немногое и потому она ощущала себя старой.

Она слышала, как Мэри направляется вниз по лестнице, а после в комнату. Мэри остановилась за ее спиной и положила спокойную и легкую руку на плечо Сюзан.

— Вот так, Сюзи, — произнесла она своим ясным голосом.

— И что? — спросила Сюзан. Она продолжала играть, только потише, почти неслышно.

— Я все упаковала!

Сюзан повернулась и посмотрела на нее. Мэри отвела руку и присела на голубое кресло, закинув ногу на ногу.

— Ты собираешься… — сказала Сюзан и не договорила.

— Я не выйду замуж за Майкла Берри, — сказала Мэри и посмотрела ей в глаза. — Ты, видимо, говоришь об этом.

— Ты его не любишь? — удивленно спросила Сюзан.

— Ну, конечно же, я его люблю, но, коротко говоря, я не выйду замуж. Я уже решила. Я точно знаю, чего хочу.

— Ты поступаешь плохо, — сказала Сюзан. — Ты пожалеешь об этом.

— Почему? — Голос Мэри был ясным и жестким.

— Ты отвергаешь жизнь, — медленно произнесла Сюзан. — Ты не можешь отвергать жизнь и при этом быть живой.

Мэри пробежала взглядом по комнате, на улице в тишину зимней ночи опустилась тьма.

— В этом доме не очень-то много жизни, — сказала она. — Да ты и не знаешь, что такое жизнь, Сюзи, ты ведь так замкнута.

— У меня был Марк. И есть дети.

Джон и Марсия уже спали наверху. Днем они играли на улице под холодным солнцем, так что у них зарумянились щеки.

— Не понимаю, почему один мужчина и куча детей — это все, что женщины ждут от жизни, — сказала Мэри.

— Это почва, из которой вырастает жизнь. Если ты откажешься от брака, Мэри, то никогда не пустишь глубоких корней.

Она не смогла сказать, что имеет в виду. Она знала, однако, что даже если Марк и умер, смерть не может отобрать у нее то, что он ей дал.

— Меня не интересуют никакие глубокие корни. Я не хочу быть прикованной к домашнему хозяйству. Нет смысла меня переубеждать, Сюзан. Мы никогда не будем смотреть на вещи одинаково. Со своими способностями ты всегда знала, чего хочешь. Но ты слишком серьезно относишься к этому городишке: продолжаешь дружить с девушками, которых давно знаешь — с этой ужасной Люсиль! Это то же самое, когда ты в школе постоянно была старостой класса. Ты разбрасываешься! Марк был хорош, но он не дорос даже до твоих колен.

— Не смей о нем так говорить, — тихо вознегодовала Сюзан. Она вцепилась пальцами в скамейку.

— Я не хочу о нем говорить. Но ты для меня просто-напросто отпугивающий пример, — она замолкла и посмотрела на свои узкие, острые ногти. — Ты забросила свой талант. Ты сидишь тут, как сыч, а тебе надо побольше ездить, путешествовать, встречаться с новыми людьми, заводить связи! Таким образом ты ничего не добьешься. Никто тебя не знает. Если бы у меня был твой талант, я бы уже на много миль ушла вперед от тебя. Где бы ты теперь была, если бы не остановилась из-за замужества, из-за детей, если бы ты не занималась домашними делами, как обычная баба?!

— Я хочу иметь все, — защищалась Сюзан. — Я не могу ограничивать себя, как ты. Мне нужно было иметь детей. Мне нужно было почувствовать, как на меня наваливается жизнь — почувствовать не только головой, попробовать жить полной жизнью. Ты этого не понимаешь! Бедняга Майкл!

— Почему? Мы будем поддерживать отношения, — сказала Мэри. Ее голос был полностью лишен чувства. — Мужика не следует отталкивать, пока он не становится надоедливым. Л Майкл, собственно говоря, очень милый.

— Мэри! — запротестовала Сюзан.

— Что еще? — спросила Мэри с широко раскрытыми глазами.

— Мне придется предостеречь Майкла, — решительно сказала Сюзан.

Мэри улыбнулась и встала.

— Лучше я тебе пожелаю спокойной ночи, прежде чем мы поругаемся. Бедняжка Сюзи! — Она нагнулась и слегка прикоснулась губами к волосам Сюзан. — Я жутко ревновала тебя, Сюзан. Ты всегда была намного красивее меня, и ты делала все во сто крат лучше. Но я уже не ревную тебя. Лучше быть самим собой. По крайней мере я знаю, чего хочу, — говорила она, идя наверх, молодая, жесткая и непоколебимая. — Я живу, — добавила она, — а ты — труп.

Она ушла, но слова ее продолжали звучать. Сюзан словно слышала их эхо. Это она — труп! Она, которая страдала так, как Мэри вообще не была способна! Мертвые страдать не могут. В этот момент она столь ярко ощущала в себе биение жизни и связь со всем миром, что даже сквозь полуприкрытые веки видела распадающиеся угольки в угасающем огне, качающиеся кроны деревьев и яркие звезды на черном небе. Она упивалась каждым мгновением своей жизни, где бы ни была и что бы ни делала. У Мэри такой жизненной силы не было. Вся предыдущая жизнь, которую она себе определила и прожила, была всего лишь началом, подготовкой к тому, что должно наступить.

Сюзан накинула пальто и вышла из дому, направившись по замерзшей заснеженной земле к риге. Она зажгла лампу и развела огонь в большой железной печи.

Вокруг быстро распространялось тепло. Сюзан без отдыха работала до полуночи. Она ощущала в себе необыкновенную силу, которая словно перетекала откуда-то изнутри в кончики пальцев. Она создавала фигуры людей с абсолютной уверенностью: мужчину, женщину и детей.

В полночь она закончила и отошла в сторону. Затем подложила в печку дров, уселась и долго смотрела на результат своей работы. Вот теперь они должны быть понятны для всех, потому что она придала им окончательную форму. Оставалось только довести работу до конца. Рассматривая их, она поняла, что сделала скульптурный портрет собственной семьи. Мужчина сильно походил на Марка. В наклоне женской головы ей почудилось что-то знакомое — она узнала саму себя. Она быстро встала, сделала несколько шагов и остановилась перед фигурой мужчины. Взглянула вверх. Да, это лицо Марка. Как странно, что, пока он был жив, она не была в состоянии изобразить его так, чтобы он казался живым. А теперь, хотя Марк уже мертв, он — жив. Его лицо получилось таким же, как и при жизни — взгляд неуверенный, но ласковый и невероятно добрый. Но женская фигура отворачивается от него и сейчас.

Если бы Марк стоял здесь, с нею, он снова был бы горько разочарован.

«Ты вылепила нас, — сказал бы он медленно, а после спросил бы: — Почему ты отворачиваешься от меня, Сюзан?»

Но его тут нет. И никогда уже не будет. Когда утих укол пронзительной боли, она осознала: «По крайней мере, он уже никогда не будет чувствовать себя оскорбленным. Я бы снова и снова наносила ему раны, потому что моделью всего, что я создаю, является моя жизнь».

Да, именно это Мэри никогда не смогла бы понять. Путешествия, случайные встречи и разлуки с людьми, которые ее не интересовали и которых не интересовала она, не имели отношения к ее жизни. Она не могла жить в суетном мире, ее мироощущения исходили из глубины собственной души.

Сюзан закрыла свою работу старым покрывалом, погасила лампу, засыпала песком тлеющие в печке угольки и вышла в ночь. Небо было черным, в темноте смутно белел снег. Ветра не было. Замерев, она стояла, ощущая пронзительное одиночество.

«Неужели я была рождена для того, чтобы жить в одиночестве?»

Воздух был холодным и сухим. Дом был так же тих, как и ночь. Она прокралась по лестнице в свою комнату и долго лежала без сна. Марк сейчас надежно защищен от любой боли, которую она могла бы причинить. Ей уже не надо быть предусмотрительной, теперь она может идти своим путем, потому что ее любимый лежит в могиле и уже не может быть огорчен тем, чем живет она. Даже в своем отчаянии она была совершенно свободной. Она смирилась с одиночеством.

Часть III

Статуи были завершены, и Сюзан готовила их к отправке. Ее радовало то, что ее произведение было выполнено не только художественно, но и технично. Ведь в ее жилах текла не только кровь дедушки-музыканта. Отец ее матери был плотником, ставившим дома, и его прекрасное знание инструментов и способов их использования передало ей в наследство восприимчивость к древесине и камню и способность оценить мелкие приспособления для работы с этими материалами. У Сюзан было не много инструментов, но она никогда не покупала дешевых. И чем больше она работала, тем лучше знала, каких инструментов ей недостает, какие ей нужно купить прежде всего, как только у нее будут деньги. Она испытывала удовлетворение от того, что способна использовать грубый и обычный материал и обработать его, придать ему нужную форму. Она не только должна была уметь создать физическое подобие человеческого тела, она должна была следить за тем, чтобы деревянный остов и арматура имели надлежащую величину и достаточную прочность, чтобы на своем каркасе выдержать большую массу глины. Она должна была уметь пилить, работать молотком, вбивать гвозди, переплетать проволоку, ей нужно было уметь рассчитывать размеры постамента. Она должна была уметь обращаться с цифрами так же, как с фантазией.

Сюзан завертывала статуи в грубую мешковину, которой обматывала нижний слой старых, мягких тряпок. У плотника она заказала себе ящик из планок, состоявший из двух частей; когда она запакует все части статуй, то закроет их ящиком, как скорлупой. И обе половинки она скрепит с помощью толстых планок. Тихонько работая, Сюзан напевала: «Ах, это будет — слава мне…» — затем осеклась и ошеломленно подумала, что поет совершенно неосознанно. Она услышала скрип ворот, и когда посмотрела вниз, то там уже стоял Майкл и смотрел на нее снизу вверх, задрав голову.

— Вы мне не говорили, что создаете такую огромную вещь, — упрекнул он.

— Ты у меня не спрашивал, — отрезала она.

— Пожалуйста, разверните ее, чтобы я мог посмотреть! — попросил он.

— Ни за что! — ответила она. — Все готово к отправке.

И действительно, она не стерпела бы ни дня промедления. Она, наконец, написала Джонатану Хэлфреду, и он незамедлительно ответил, чтобы она не спешила. Место уже подготовлено. Но утром она послала ему телеграмму: «Они уже в пути». А он телеграфировал в ответ: «Мы встретим их со всеми почестями». Сюзан прикрепила последний кусок мешковины и спустилась с лесенки.

— Ее еще надо отправить на отливку, но если ты через пару месяцев посетишь мемориальный зал Хэлфреда, то увидишь ее там.

— Между прочим, я теперь буду жить в Нью-Йорке, — сказал Майкл небрежно. — Подождите, я помогу вам это поднять.

Они подняли сначала одну половину ящика, а затем другую.

— Подержи его минутку, пока я не прибью первую планку.

Каждый удар молотка падал точно на головку гвоздя. Когда-то Марк сказал ей: «Насколько я помню, ты единственная женщина, которая всегда точно попадает в шляпку гвоздя».

— Вчера в Нью-Йорке я встретился с Мэри, — громко сказал Майкл.

— Да?

— Мы поужинали вместе, потом сходили в Центральный парк.

Сюзан взмахнула молотком, но на сей раз не попала.

— Тебя огорчает, что Мэри не хочет выйти за тебя замуж?

— Даже и не знаю, — медленно произнес Майкл. — Пожалуй, нет. Пока она меня, конечно, оставляет рядом с собой, когда мне того хочется.

— А она оставляет? — поинтересовалась Сюзан.

— Да, — тихо сказал Майкл.

Сюзан начала быстро стучать молотком. Да, Майкл изменился. Он уже не был тем мальчиком со светлыми волосами, той очаровательной моделью, голову которой она вылепила, чтобы его мать навсегда запомнила, каким красивым он был.

— Ты останешься здесь?

— Нет. Я только приехал за вещами. Вообще не знаю, когда вернусь сюда.

Он помог ей заколачивать ящик, затем взял кисть и баночку с черной краской и размашистыми мазками написал адрес, который продиктовала ему Сюзан: Эндрю Кенли, литейные мастерские Кенли, Маунт Хай, Нью-Йорк.

Он помог ей прикрепить к ящику маленькие колесики и откатить его к воротам риги. Завтра утром тут остановится один знакомый фермер и погрузит ящик на свою машину. Все, что она могла сделать, было сделано. Уже смеркалось, когда они направились к дому.

— Заскочишь на минуту? — спросила она.

— Нет, спасибо. Мне хотелось бы завтра возвратиться как можно быстрее в город.

Он был весь в нетерпении. Она чувствовала это по его голосу, взгляду, по всему, что он делал. Она видела четкий, темный профиль на фоне неба, когда он стоял напротив нее в открытых дверях.

— Ну что ж, до свидания, — сказала она.

— До свидания, — попрощался он.

Если бы она лепила его голову сейчас, то никто бы не подумал, что это один и тот же человек. Но она не была уверена в том, что достаточно хорошо знает Майкла, чтобы вылепить его по памяти. Она стояла и смотрела ему вслед. Он не вписывается в ее жизнь — нет, сейчас уже нет. Чего-то в нем недоставало. Может быть, той прозрачной чистоты, которая раньше ощущалась в нем. А теперь он думает только о Мэри, его чарующее сияние исчезло. Майкл вскочил в машину, и она резко тронулась. Когда он исчез из виду, Сюзан медленно направилась к дому.

* * *

Наблюдая, как ящики грузят на машину и как та подскакивает на ухабах пыльной сельской дороги, Сюзан почувствовала себя так, словно все ушли и покинули ее. Она стояла под утренним солнцем, испытывая растерянность от этого нового одиночества. Джон с Марсией прибежали посмотреть на грузовик и остались стоять рядом с Сюзан. Она слышала, как Джон сказал Марсии:

— Пора возвращаться на лодку.

— На какую лодку? — спросила Сюзан.

— На ту, которую мы делаем, — сказал Джон.

— Где? — спросила она.

— В саду, — ответил он нетерпеливо. — Обычно ты столько не спрашиваешь, мамочка!

Не дожидаясь ответа, он вприпрыжку побежал по газону.

— Я пойду с Джоном, — сказала Марсия и убежала.

Сюзан проводила детей взглядом; она гордилась ими, и ее только немного печалило, что она как-то оторвана от них. И как бы она ни старалась, она не сможет заменить им Марка. Она не обладала умением Марка жить в их маленьком подвижном мире, а они, в свою очередь, не могли проникнуть в ее мир. У детей, пожалуй, не существует настоящего чувства товарищества. Л ведь она так отчаянно хотела их. Она не забыла, как тогда уговаривала Марка. И если бы он был жив, она захотела бы иметь еще и еще. Когда она носила в себе ребенка, то все ее существо ощущало умиротворение от процесса созидания, происходящего в ней. Но дети рождались, росли и уходили. Что она ни создавала, все заканчивалось по законам жизни: все от нее уходило и переставало быть частью ее существа. И так каждый раз она оставалась одна.

Сюзан ушла в ригу. Там она медленно и тщательно очистила инструмент, смазала его маслом и сложила. Затем вынесла обломки и отходы, которые остались от статуй, вытерла пыль и пол и навела во всем порядок. Написала перечень всего имеющегося материала и отметила, что ей надо заказать. Когда в полдень она покидала ригу, все было подготовлено к дальнейшей работе. Ворота риги она уже не запирала.

Сюзан беспокойно задумалась над своей будущей работой, так как работа стала ее потребностью. После обеда она отправилась на длительную прогулку и на все, что видела, смотрела, как на возможный сюжет — на фермера, пашущего в поле, ястреба, рвущего мертвого зайца, фазана, вспугнутого из гнезда. Гнездо лежало у ее ног, как бесформенная, встрепанная кучка травы, а в нем два коричнево-жетлых яичка. Но все ей, однако, казалось напрасным. Она не видела смысла в копировании внешних форм. Она могла бы выполнить портреты детей только из-за их красоты, или же высечь в камне гордый и прекрасный образ своего отца. Но даже и такие сюжеты сами по себе не были целенаправленными, если они не исходили из ее внутренней потребности.

Осмотревшись, Сюзан поняла, что забрела на дальнюю опушку леса Бродяги, она вошла в его заросли. Молодая листва над головой уже была достаточно густой, чтобы давать тень, под ногами мягко пружинил зеленый, свежий мох. Она нагнулась и оторвала веточку папоротника с тонкими закрученными усиками. Затем она направилась по дороге к балке. Она быстро добралась до нее, но остановилась все же не на том месте, где они с Марком когда-то стояли, а чуть дальше. Она посмотрела вниз; и хотя она все еще боялась высоты, но взгляда не отвела, у нее теперь не было никого, кто бы смог оградить ее от страха, за чью спину она могла бы спрятаться. Она присела на камень и стала пристально всматриваться в узкую ленточку зеленой речки, протекающей между черными скалами. Но даже и тут она не нашла для себя ничего интересного, содержательного. Ни здешние деревья и туманы, ни нежные папоротники у ног не были ее материалом. Она должна работать с более весомым материалом, каким являются люди; но не их тела, а их суть, для которой тело — всего лишь материальная оболочка.

«Я должна находиться среди людей, — думала она, и перед ее мысленным взором пролетали миры людей, совершенно ей не знакомых, о которых ей рассказывал Майкл. — Я мало видела. Даже и не знаю, почему я была так счастлива». Мэри ей сказала, что в их маленьком городке она почти мертва, а она ей на это ответила, что жизнь всегда там, где живешь.

«Но теперь я и действительно не живу. Во мне ничего не происходит, а если это так, то руки мои остаются без работы, я впадаю в странное оцепенение. Так, пожалуй, можно и умереть».

Сюзан испуганно встрепенулась. Ей надо выбраться из этого леса до сумерек. Она побежала и неожиданно скоро вышла из леса к улице, где когда-то они с Марком жили. Там стоял их первый домик. Он был заброшен, садик вокруг него зарос сорняками. Когда они с Марком уехали, туда так никто и не вселился. Она смотрела на домик и теперь он казался ей чужим.

«Как я только могла жить в таком маленьком домике!» — удивлялась она. Но когда-то он ей казался просторным.

И теперь она внезапно ощутила, как ее прежняя жизнь сжалась до размеров этого маленького домика, из которого она выросла. Город, люди, ее давние приятели и годы, прожитые ею здесь, — все это слилось с воспоминаниями о Марке и вместе с ними замкнулось в этих стенах. Все уже принадлежало прошлому. Сюзан и ее детям не осталось ничего, кроме будущего. К этому будущему они теперь должны направиться.

В сгущавшихся сумерках она быстро шла по улице. Лишь однажды она оглянулась и увидела дом Люсиль. Жалюзи в нем были подняты и был виден обеденный стол и сидящие за ним. Люсиль резала хлеб. Сюзан отвернулась и пошла своим путем.

Вечером она писала Дэвиду Барнсу: «Я хочу уехать отсюда. — Она остановилась и задумчиво поглядела в окно. — И вполне возможно, что в Париж, потому что там — Вы», — добавила она.

Дописав письмо, она наклеила марки, запечатала конверт и отнесла его к почтовому ящику. Она подняла на ящике маленький жестяной флажок, чтобы утром тут остановился почтальон, затем отправилась назад. Она уснула и впервые со времени смерти Марка спала крепко.

* * *

Утром Сюзан проснулась с радостным, возбужденным сердцем. Одеваясь, она весело напевала, а когда спустилась вниз, то сказала Джейн:

— Мы все поедем в Париж.

Джейн оторвала взгляд от плиты.

— Меня на море жутко тошнит. Но, пожалуй, я от этого не умру. Париж! Я ведь на этом языке и пищать не могу. А как же мы будем делать покупки?

— Ура, мы поедем на корабле! — закричал Джон.

— Кто будет жить в нашем доме? — серьезно спросила Марсия.

Они сидели на кухне и завтракали.

— Никто, — сказала Сюзан. — Мы тут все закроем.

— Разве мы уже никогда не вернемся?

— Не знаю, а, впрочем, конечно, вернемся.

— Надеюсь, — бормотала Джейн, протягивая руку к сковородке. — Даже из-за этой малины и вообще…

Покончив с завтраком, Сюзан отправилась к родителям сообщить о своем решении. Они еще сидели на столом, и мать, наливая чай в чашку Сюзан, сказала:

— Ты бы оставила детей у меня, Сюзан. В чужих странах такая непривычная пища.

Мгновение она раздумывала; как бы это было — уехать совсем свободной и одинокой? Но она не могла их покинуть. Там у нее должен быть дом, а ее дети теперь были ее домом.

— Я не могу без них обойтись, — сказала она матери. — Даже если с тобою они были бы в большей безопасности.

— Париж! — повторял отец. — Париж! Я всегда думал, что когда-нибудь побываю там, но, как видишь…

Новость о ее отъезде разлетелась по всему городку. Люсиль пригласила Сюзан на бридж, где Сюзан пришлось выслушать восторженные излияния ее подруг: «Какая ты смелая, Сюзи!», «И с детьми!», «Должна признаться, что я тебе завидую!», «Париж такой восхитительный, я всегда думала…», «Надеемся, что ты нам обо всем напишешь, Сюзан!»

— Что ты там будешь делать? — спросила Люсиль. Она, чем дальше, тем больше толстела. Сложив губы бантиком, она разрезала шоколадный торт, и слизнула глазурь с указательного пальца. За этим занятием она забыла о Париже. — Так, девочки! — закричала она. — Это очень вкусный торт, думаю, что мне самой и не следовало этого говорить!

Все тотчас забыли о Париже и Сюзан, и вообще обо всем, что не имело отношения к их жизни. Они восхищенно восклицали: «Ты всегда делаешь великолепные торты, Люсиль!», «Какое чудо!», «Ах, Люсиль!», «О, Люсиль!». Люсиль, зардевшись, улыбалась всем и совершенно забыла, о чем спрашивала Сюзан.

— Весь секрет в том… — начала она. — Однако, я вам ничего не скажу, иначе вы все будете так делать, а у меня потом не будет ничего такого, чем поразить вас в очередной раз!

— Ну, ты и противная! Нам совсем не хочется прикасаться к твоему торту! — кричали они.

Сюзан улыбалась. Она старалась быть одной из них, как в годы своей юности, но осталась такой же одинокой, как и во время прогулки в лесу Бродяги. Ни одна из этих женщин по-настоящему даже и не живет. Если бы ей пришлось отобразить их в камне, то могучий материал бы их полностью сокрушил, потому что по своей сути они пусты. Их нельзя было рассматривать как модели для своих работ. Если бы они знали, о чем она думает, они бы, наверняка, ее возненавидели. Но сама она к ним ненависти не испытывала.

Сюзан сидела, наблюдала и слушала, восхищаясь их красивыми платьями и холеными руками, порхающими между картами. Она часто прерывала свои утренние занятия и наблюдала за стайкой маленьких птичек, которые слетались и начинали свое изумительное чириканье. Оно не походило ни на музыку, ни на человеческую речь. Сюзан наблюдала за ними с нежностью и удовольствием. «Надо не забыть насыпать им крошек», — всегда думала она, иногда и вспоминала.

— Конечно же, я не забуду послать вам открытки, — обещала она в ответ на настойчивые просьбы. — И вы мне пишите, как растут ваши дети и что новенького в городе.

— Конечно же, обязательно, Сюзан, милочка, — обещали они. — Счастья тебе, Сюзи! Ах, Боже, мне уже надо бежать! Ларри уже наверняка дома! Господи, уже шесть?! Тони помрет с голоду! Прощай, Сюзи! Прощай, Сюзи!

— Прощайте, прощайте! — прощалась она со всеми.

* * *

Маленькая группа из четырех человек, капитаном которой была Сюзан, двинулась в путь, в Нью-Йорк. Все полагались на нее, и она направляла их; куда бы она ни шла, оглянувшись, она всегда видела сутулую фигурку верной Джейн, которая, следуя за ней, вела детей за руки.

— Я уже слишком большой, чтобы меня вели за руку, — возмущался Джон и вырывал руку.

— Я вас не отпущу, пока мы туда не доберемся, — отрезала Джейн. Джону пришлось подчиниться.

Сюзан оставила их в отеле и пошла покупать билеты на корабль.

— Закройте нас на ключ, — попросила Джейн. — Джон так здорово умеет работать языком, что может меня переубедить, а нам нужно ждать вашего возвращения здесь, даже если мне суждено рехнуться от его уговоров.

Сюзан на самом деле заперла их и ходила по городу до тех пор, пока все не уладила. Так как корабль отплывал только через несколько часов, то она отвела своих подопечных к входу в больницу Хэлфреда и немного неуверенно сказала им:

— Там, под этим большим круглым окном будут стоять мои статуи.

— О, вот это да! — сказала Джейн с отсутствующим выражением лица, рассматривая огромное пространство.

— Посмотри, мама, — крикнул Джон, — вон тот господин продает шарики!

— Где? — запищала Марсия и они оба выскочили на улицу.

— Там, там! — махнул рукой Джон.

— Я вам их куплю, — тихо сказала Сюзан. Естественно, нельзя же ожидать, что это место заинтересует их — место, где будут стоять выполненные ею статуи.

Когда они оказались на корабле, вдали от невидимого уже берега, Сюзан тщательно пересчитала деньги. Если бы она была одна, то не тратила бы на это время; но те трое во всем зависят от нее. Она пересчитала счета, проверила, там ли дорожные чеки, куда она их положила, и вышла их каюты. Джейн прогуливалась по палубе, все так же крепко сжимая руки детей.

— Я буду держать их до тех пор, пока буду на ногах, — сказала она Сюзан. — Боюсь, что когда выйдем в открытое море, мне придется основательно слечь.

— Тогда я пойду вниз и распакую вещи, — сказала Сюзан.

Она спустилась в каюту, вынула пижамы, зубные щетки и еще раз пересчитала свои наличные деньги. Это были деньги, полученные на конкурсе и половина страховки Марка, которую она сняла со счета в банке. Она предполагала, что при том, как будет вести хозяйство Джейн, денег должно хватить на год. За этот год ей необходимо заработать деньги на следующий год. Ее работа должна быть более чем искусством, более чем удовлетворением собственных страстей. Она должна быть хлебом, который насытит ее детей и предоставит им крышу, под которой они будут жить.

Она вспомнила, как в последний раз закрывала двери своего дома. В тот момент ее охватил легкий страх. Она покидала единственное пристанище, которое ей принадлежало, и уходила без особенной причины в мир, которого не знала. Но она уже не могла ни одной ночи спать в этом доме. Она хотела отправиться в путь, она должна была отправиться в путь.

«Неужели я боюсь? — спрашивала она собственное сердце. Но страха не было. — Я достаточно сильна», — отметила она с удовлетворением. Сюзан расчесывала щеткой волосы, стоя перед зеркалом. Ее лицо было загорелым, а тело крепким и полным силы. С того дня, как она решилась уехать в Париж, безволие, гнетущее ее с момента смерти Марка, сменилось своей противоположностью. Она чувствовала, что способна на все. Целый год! За целый год она обязана добиться всего, что только возможно.

Двери открылись, и в них появилась позеленевшая Джейн.

— Мы уже в открытом море, — сказала она безучастно. — Мне надо прилечь.

Она втолкнула детей в каюту.

— Вы не размечтаетесь и не забудете о них?

— Нет, — ответила Сюзан. — Не размечтаюсь.

— Вам нельзя выпускать их из рук, — сказала Джейн, продолжая крепко держать детей. Она прислонила голову к стене.

— Не выпущу, — пообещала Сюзан. Она посмотрела в иллюминатор, за которым плескались зеленые волны.

* * *

— Ну, Сюзан Гейлорд, наконец-то вы здесь!

Поезд беззвучно остановился в сером сумраке раннего парижского утра и в дверях вагона мгновенно появилась голова Дэвида Барнса.

— Штучки-дрючки, — добавил он, окинув взглядом всю компанию. — Ну, пошли. У меня есть для вас комната в пансионе, и нам надо бы поскорее найти еще одну. Я думал, что вы приедете одна. Мне и во сне не могло присниться, что вы потащите за собой этих своих щенят.

— Я должна была приехать с ними, или уж вовсе не приезжать.

Барнс не ответил. Он орал на растрепанного носильщика, чтобы тот взял чемоданы, а после мчался впереди, локтями расчищая путь в толпе людей.

— Не отставайте от меня! — требовал он.

Он довел их до выхода, вложил пальцы в рот и пронзительно свистнул, мгновенно из тумана примчалось такси.

— Влезайте, — скомандовал он и, когда все сели, втиснулся рядом с Сюзан и крикнул водителю, куда надо ехать.

— Все для вас приготовлено, — сказал он Сюзан. — Ежедневно в восемь часов утра вы будете приходить в ателье — это здесь, я написал вам адрес — и все время до обеда будете работать с этим вот человеком. Он научит вас миллиону вещей, о которых вы даже не имеете представления. После обеда вам придется ходить ко мне и давать отчет. Пока что я вас не заставлял работать как следует. До этого времени я с вами обращался, как с женщиной. Но с этого момента вы уже не женщина. Вы скульптор. И вы будете безропотно выполнять мои задания. Будете учиться всему. Вы когда-нибудь видели, как отливаются статуи?

— Нет, — сказала Сюзан.

— В чем дело? — Он посмотрел на детей. — Почему вы привезли их с собой?

— Они — мой дом.

— Вам не нужен никакой дом! — прохрипел Барнс.

Она не ответила. Она уже не будет его бояться. У дверей пансиона Сюзан повернулась к нему и подала руку.

— Вы были очень любезны, — сказала она. — И сделали для нас все, что могли. Лучшего нельзя и пожелать. Завтра утром я пойду в ателье, а после обеда — к вам.

— Вот мой адрес. — Он подал ей клочок бумаги. — Я все четко написал. На этих французских названиях можно язык сломать… У вас все в порядке?

— Совершенно, — быстро подтвердила Сюзан.

— Ну и хорошо! — проворчал он, повернулся и грохочущим шагом скрылся в тумане.

— Куда пойдем? — спросила Джейн.

Дверь им открыла полная смуглая француженка.

— Мы зайдем в пансион и позавтракаем. Потом вы займетесь детьми, а я осмотрю комнаты, в которых мы будем жить. — Она прошла за женщиной по темной маленькой лестнице в большую, пустую и чистую комнату.

— Минуточку! — воскликнула женщина. — Маленький завтрак, мои дорогие!

— Что она говорит? — с подозрением спросила Джейн.

— Она принесет нам завтрак, — весело сказала Сюзан. — Ну, Джейн, не глядите на нее, как на преступника!

Но Джейн смотрела на кувшин с водой, поставленный в тазик.

— Ну, так мы чистыми не будем, — сказала она. — Ну и грязнули эти французы.

— Мы здесь не останемся, — сказала Сюзан. — Мне надо еще сегодня что-нибудь найти, потому что завтра у меня начинается работа. Джейн, мне надо работать так, как я еще никогда в жизни не работала!

— И вся наша малина в саду пропадет, — бормотала Джейн. Она заботливо сняла с Марсии шляпку и пальтишко. — Ну, золотко, а теперь мы как следует умоемся и позавтракаем, а потом отоспимся после такой скверной ночи. Эти поезда! Джон, ты не умылся!

— Вы отдыхайте, — сказала Сюзан. — А я поищу подходящую квартиру. Думаю, что мы переедем еще сегодня, после обеда.

Она даже не имела представления, куда ей надо идти, но твердо решила, что пойдет. Сегодня у нее единственный свободный день. Она не может откладывать переезд, потому что она мать двоих детей. Пока Джейн намазывала рогалики маслом и медом, Сюзан расспрашивала хозяйку пансиона о возможности получения жилья:

— Хорошо бы вблизи парка — из-за детей, — но недорого, — добавила она.

— Ну, конечно, — живо ответила женщина. — Я знаю точно, что вам нужно. Мадам — человек искусства, но ведь есть и дети. Ах, да, тут есть дома с недорогими квартирами, если, конечно, мадам не помешают бедные люди — естественно, чистые, все французы чистюли. Мы не считаем бедность пороком — нет, мы не как англичане, слава Богу. Честно говоря, как раз на нашей улице есть такие квартиры. Какой величины парк вы имеете в виду, мадам? В конце нашей улицы есть довольно большая площадка, куда поставили статую какого-то старого генерала. Статую подарила Парижу его страна, но знаете, мадам, для Парижа она, естественно, недостаточно хороша. Но дар есть дар. Мы, парижане, хоть и разные, но, по крайней мере, вежливые. Ну и власти поставили ее сюда, к бедным людям. Парка здесь нет, но зато прилетают воробьи и так мило, по-родственному, садятся на его жалкие, старые плечи. Он совсем серый от их помета. Там есть и лавочка, а также небольшой газон и одно дерево.

— Я сходу туда, — сказала Сюзан.

Но когда она вернулась от дверей и хотела попрощаться, то обнаружила, что Джейн перепугана.

— Если с вами что-нибудь случится, я не смогу сказать ни слова.

Сюзан засмеялась.

— Со мной ничего не может случиться, но вот вам адрес Дэвида Барнса. — Она оставила Джейн адрес и вышла. Сюзан брела по незнакомой улице от одного незнакомого дома к другому и видела сплошь чужие лица.

Она входила в каждый дом с вывеской «Сдается». Там выслушивала длинные, многословные объяснения: в какое окно светит солнце даже и зимой, и что тут ранним утром не слышно шума повозок и крика продавцов, и что вот эта комната, которая кажется темной, чудно прохладная летом и теплая зимой. Но Сюзан ни в одном из них не видела уюта домашнего очага.

Так она дошла прямо до конца улицы. Она хотела увидеть тот самый газон — можно ли его считать маленьким парком. Он возник перед ней совершенно неожиданно. Высокие, узкие дома с островерхими крышами, похожими на вершины утесов, прилепленные один к другому, внезапно расступились и охватили небольшой квадрат зелени. И действительно, под большим платаном она увидела памятник из серого камня. Кто-то высек его из натурального гранита; неизвестный скульптор достаточно хорошо владел инструментом, но, видимо, любил свою модель. Мундир старого генерала топорщился жесткими складками, но черты лица были приятными. Воробьи действительно освоили его. Целая стая сидела у него на голове и плечах, а в сгибе локтя соорудил гнездо голубь. Старик сидел, словно изгнанник в этом веселом, беспокойном и беспечном городе; и только птицы заботились о нем.

«Я бы охотно жила где-нибудь рядом», — подумала Сюзан — Дети могли бы тут играть, а на этой скамейке могла бы сидеть Джейн с рукоделием. На другой стороне улицы расположились многочисленные лавочки, где она могла бы покупать еду. Сюзан перешла через улицу и снова внимательно осмотрелась. У двери небольшой пекарни она видела вывеску: «Сдаются комнаты». Она вошла. Маленькая, чистенькая женщина с седыми волосами ласково кивнула ей из-за прилавка с длинными полками хлеба и выпечки, провела её по узкой лестнице вверх и открыла двери. Перед Сюзан предстали четыре маленькие, чистые комнатки, соединенные между собой дверями. Она подошла к окну, выглянула и увидела гордо склоненную голову старого генерала и его покрытые серым налетом плечи. Каштан разбросал свою зелень по переплету оконной рамы. «Тут можно жить», — подумала она.

— Мы можем сразу же переехать? — спросила она у старой дамы.

— Конечно же, мадам, — ответила та просто. — Это ведь сдается. Чем раньше, тем лучше для вас и для меня.

Сюзан еще раз окинула взглядом их «апартаменты». Здесь были две небольшие спальни. Джейн с детьми получит то, что побольше, для Джона поставят ширму, она сама будет в этом, поменьше. Места хватит. Сюзан открыла портмоне и заплатила за первую неделю, положив деньги в розовую, морщинистую ладонь старой женщины.

И вот она уезжала каждое утро из их маленького, шумного семейства, от проведенного в веселых разговорах завтрака, от воробьев на оконном карнизе, клюющих крошки, насыпанные детьми, от Джейн, вечно огорченной развращенностью французов, от пронзительных звуков и суеты маленькой площади, которая пробуждалась к утренней жизни. Каждое утро она уезжала отсюда на автобусе в пригород, где находилось ателье одного известного скульптора. В первый же визит женщина в крестьянской одежде и чепце взяла у нее рекомендательное письмо и сказала глубоким, грудным голосом:

— Пройдите, пожалуйста, и подождите тут, в фойе.

Сюзан вошла в маленькую прихожую с каменным полом и принялась ждать. Наконец женщина вернулась и сказала:

— Пройдите, пожалуйста, в ателье.

Тогда она вошла в длинное помещение, заполненное статуями, некоторые из них были закрыты. В ожидании время тянулось бесконечно долго. Она расхаживала между статуями, но никто не приходил. Окна в ателье были расположены так высоко, что она видела только зеленые верхушки деревьев, стены были столь толстыми, что снаружи не доходил ни один звук. Женщина не возвращалась; у Сюзан было впечатление, что ее сюда привели и забыли о ней.

Она села и снова нервно встала, снова прохаживалась между статуями. К ее нетерпению уже примешивалась злость, и она почти уже решила уйти, но в этот момент заметила в конце помещения высокие леса. До сих пор она их не видела, так как галерея резко изгибалась под прямым углом и тянулась вдоль другой стороны дома. Сюзан быстро подошла к лесам и увидела за ними частично отесанную гигантскую мраморную глыбу. Голова и плечи какого-то гиганта были грубо высечены уверенной рукой.

Она смотрела на эту махину с чувством благоговения, потом, не в состоянии воспротивиться своему порыву, она поднялась по лесенке на самый верх лесов. На одной из досок она нашла комплект инструментов, разложенных в четком порядке. При виде его у нее затрепетало сердце; один за другим она осторожно брала инструменты в руки. Это был настоящий инструмент: тонкий, закаленный — предел мечтаний всех скульпторов. Это был мастерски сделанный инструмент, красивый, прочный, но легкий, острый и хорошо ухоженный. Она схватила резец и молоток. Они удобно легли в ее ладонь, словно кто-то сделал их по ее мерке. Она нагнулась над гигантской головой с непреодолимым желанием ощупать кромку мрамора, а после, не удержавшись от соблазна, несколько раз легонько ударила. Кромка была так тонко и чисто отсечена, словно Сюзан рисовала кистью. Где бы ей такой инструмент купить?

— Слезайте вниз, — услышала она чей-то голос. Он был столь нежен и тих, что почти не испугал ее, правда, он остановил ее руки. Она смотрела вниз через леса и видела обращенное к ней крупное мужское лицо с каштановыми усами.

— Спускайтесь вниз, — повторил он. Она осторожно положила инструмент, спустилась вниз и очутилась лицом к лицу с очень рослым пожилым мужчиной в коричневом халате. Он весь был коричневого оттенка, как тюлень: смуглая кожа, карие глаза. Внезапно из него ударил такой мощный голос, что Сюзан аж подпрыгнула.

— Ну, барышня, — прогрохотал он, — бывают же такие чудеса на свете! Молодая дама, которую я не знаю и которую приглашаю только ради своего друга Барнса, приходит и милостиво доделывает мою работу за меня! Благодарю вас тысячу раз, барышня!

Он яростно закручивал свои усы.

— А где бы я могла достать такой инструмент? — спросила Сюзан. — Я просто обязана иметь такой инструмент!

— А, теперь вам нужны мои инструменты! — закричал скульптор. Повернувшись, он обратился к статуям: — Инструменты, друзья, где же мои инструменты? Нужны инструменты, которые вас создали — дайте их ей!

— Пожалуйста, — тихо сказала Сюзан.

Он жутко сопел и откашливался, а затем совершенно спокойно спросил:

— Ну, милочка, зачем вы, собственно, пришли?

— Учиться, — сказала Сюзан решительно. — Хочу научиться всему, что вы мне сможете предложить.

— В таком случае, — серьезно сказал он, — у меня будет непростая задача. — Он замолчал, покрутил усы, глаза его сверкали. — Полезайте-ка наверх, — распорядился он. — Принесите инструменты. Начнем с них.

Сюзан влезла наверх и один за другим спустила инструменты вниз.

— А теперь смотрите, — начал скульптор и два часа подряд рассказывал ей об инструментах.

— Вы опаздываете, — заворчал на нее Дэвид Барнс после обеда. — Чему научились?

— Я научилась, где покупать инструмент, — сказала она. — Мне придется поскорее заработать деньги, Дэвид. Половину денег я потратила на инструмент — я потратила половину денег на хлеб для своих детей!

Барнс стоял у столика с наклонной доской и рисовал приземистую коренастую фигуру. Он взглянул на нее.

— Я вам говорил, что материнство — не для вас, — жестко сказал он. Но глаза его лукаво сияли.

* * *

Она постоянно рисовала, училась делать остовы для статуй, училась перемешивать глину, училась приготавливать гипс. Она забыла, что у нее не мужские мускулы, она научилась сгибать железо, изгибать толстую проволоку, научилась рассчитывать напряжение и давление большой глиняной статуи. Все, что она до этого знала, превратилось в ничто — ей столькому еще предстояло научиться.

— Рассчитайте! — приказывал маэстро. — Если бы Лаокоон был из глины, какой размер был бы у опорной арматуры и какая у нее должна быть форма?

Несколько часов она сидела, как школяр, считала, грызя ручку и бормоча таблицу умножения, а когда, наконец, показала ему свой набросок, то он чуть не лопнул со смеху.

— Эти змеи! — хохоча, кричал он. — Эти змеи — все бы рухнуло на землю!

А она стояла, не отрывая взгляда от рыхлых штрихов его черного карандаша.

— Вот так! — сказал он. — И так, и вот так. — Она чувствовала, как жирные черные линии въедаются в ее мозг.

…Остаток денег она отдала Джейн и та хранила их, как зеницу ока, экономила их, как кровь, платила только за квартиру и еду.

— Сообщи мне, когда у нас останется только на месяц, — сказала ей Сюзан. Но Джейн пока что молчала.

— Сначала ремесленник, — сказал маэстро, — а уж потом художник. Художником можно не стать никогда, — добавил он, — потому что все зависит о того, что в вас сидит, милая. Человек художником не становится — он или художник, или нет.

Сюзан не задала ему вопрос, который вертелся у нее на языке: «А что я, художник или нет?» На это ей не мог ответить никто, кроме нее самой. Когда она овладеет ремеслом, то сама задаст себе этот вопрос, сама же и ответит.

— Дух. Все зависит от его меры, — говорил он, оттачивая при этом узкий резец. — Небольшой талант и великий дух лучше, чем наоборот. Если же талант и дух равны, ну, тогда… Один или два раза я это видел.

Он пристально посмотрел на нее ясными глазами из-под косматых бровей.

— Вы не хотите ни о чем спросить?

— Нет, — ответила Сюзан твердо. — Пока нет.

Он все еще затачивал свой резец. Затем оставил это и пригладил кончики своих усов. Между его усами и бородой лоснились губы, полные и яркие.

— Вы в действительности не женщина, барышня, — заявил он. — Женщина не преследует искусство так, как вы. Для женщины искусство — это всего лишь бегство. Это всего лишь немного работы, в том случае, если жизнь не оправдывает ее ожиданий. Но я, пожалуй, почти верю, что искусство — это то, чего вы хотите больше всего. У вас холодное и чистое сердце. По крайней мере, я это так ощущаю.

Она улыбнулась, но не ответила. Он говорил ей много чего. Она хорошо понимала, что если бы у нее хоть раз задрожали веки или вздрогнула рука, то он припал бы к ней своими жаркими, красными губами. До нее доносились обрывки историй, которые рассказывали друг другу в ателье ученики перед его приходом. Вон та натурщица была его любовницей, а до нее были многие другие. Сюзан их, однако, не слушала, потому что эти истории ее не интересовали. Но она угадала его основу: это была пылкая, увлекающаяся натура, в нем все еще бурлила горячая кровь, в любой момент готовая вскипеть новой страстью. Но Сюзан уделяла этому столь же мало внимания, как и историям, которые о нем рассказывали. Она смотрела на своего учителя честными глазами, и рука ее даже не вздрогнула.

— Иногда мне кажется, вы немного глупы, мадмуазель Гейлорд! У вас глаза глупые, как у ребенка, — сказал он.

— Я не интеллектуалка, сэр, — спокойно согласилась она.

— Нет? Так вы работаете не мозгом, да? — допытывался он.

— Нет, не мозгом.

— И сердца у вас нет, — сказал он резко, метнув в нее колючий взгляд.

— Нет, — ответила она, мило улыбнувшись.

— Нет! — заорал он. — Так вы, пожалуй, работаете желудком!

Она задумалась над этим.

— Пожалуй, да, — снова согласилась она.

— Что? — насмешливо фыркнул он. — Вы ничего не знаете. Ничего о себе не знаете.

Однажды, будучи в ателье Дэвида Барнса, она спросила:

— Как мне узнать, кто я?

Она работала над гладкой поверхностью бронзы и втирала в нее кислоту, изучала патину.

Барнс ответил:

— Если вы удовлетворитесь инструментом и материалом, хорошо. Но тогда вы не художник. Научитесь своему ремеслу и, пожалуй, вам этого будет достаточно.

Он замолчал, затем начал насвистывать.

— И что потом? — спросила она.

— Вы сможете хорошо обрабатывать мрамор, делая заготовки для таких скульпторов, как я.

— Это меня никогда не удовлетворило бы, — сказала она поспешно.

— Верно, барышня! Определите, что удовлетворит вашу душу. Если вы удовлетворитесь малым, то большое вы не осилите.

Он сидел у своего стола для рисования. Всюду вокруг него были разложены большие листы бумаги, на которых он рисовал.

— В будущем году мне придется ехать в Америку, — бормотал он. — Мне надо будет сделать этого Эдисона. — Он оторвал взгляд от листа и перевел его на Сюзан. — Вы даже не знаете, как непросто выявить, кем эти титаны, собственно, являются. И где они? Попросту делается выбор среди тех, кто уже стал частью вашей истории. Смерть определила каждому свое место. Но жизнь не столь умна. Кто может доказать, что из живых один более велик, чем другой?

Сюзан его не слышала. Уже целыми неделями она работала скорее руками, чем головой. Инструменты и материалы; создание гипсовых отливок, подготовка мрамора, составление бронзового сплава и методы литья — пока что она ничем другим не занималась. Как-то раз Дэвид Барнс нанял коляску и свозил ее в большую старую литейную мастерскую, чтобы она посмотрела, как француз-литейщик с двумя сыновьями отливают Наполеона из бронзы. Она стояла рядом с Дэвидом Барнсом, когда он доканчивал эту модель из гипса. Теперь он заметно нервничал: мускулы его лица подрагивали, взгляд был напряженным и каким-то несчастным.

— У меня всегда портится настроение, когда разбивают мою модель, — перехватив ее взгляд, сказал он. — Когда эти парни у меня ее берут, я знаю, что так и должно быть, но все равно, мне не просто расстаться с ней — в этот момент она — ядро моего существа. А вдруг что-то у них не получится? Я уже никогда бы не смог сделать еще одну, точно такую же.

— Вам приходилось когда-нибудь делать что-то снова? — спросила она.

— Нет, но я все равно страдаю. А когда ко мне из печи возвращается бронза, это означает возрождение — возвращение меня самого, но более совершенного и прочного.

Он никогда бы не доверил, как прочие скульпторы, ремесленникам, чтобы те заканчивали обработку его бронзы. Он сам держал газовую горелку или же привлекал к этому Сюзан, сам втирал кислоту в горячий металл. Он не мог сделать ни глотка, пока не определял, удалась его работа или нет. Совместно они полировали гладкую поверхность сантиметр за сантиметром, пока скульптуры не начинали сверкать, и только когда все было готово, он начинал кричать, что голоден. Затем он надевал шляпу, выкатывался на улицу и приносил кусок мяса, жарил его на древесном угле и заставлял Сюзан есть вместе с ним.

…В такие вечера она возвращалась домой поздно по безлюдным парижским улицам. Она чопорно смотрела перед собой, стараясь не привлекать внимания случайных прохожих и праздношатающихся гуляк. К тому же она одевалась слишком бедно, чтобы своей внешностью искушать преступников. По дороге домой она думала о том, чему она научилась и чему еще предстоит научиться.

День за днем она ходила в литейную мастерскую и наблюдала за движением расплавленного металла в тигле и переливанием горячего белого ручейка в форму. Она высовывалась вперед и забывала об искрах и дыме, пока из формы не начинал выливаться металл. Кто-нибудь из подмастерьев сразу же подскакивал и сбивал излишний металл; мгновение кульминации кончалось. Как когда-то она страстно желала иметь детей, так теперь она страстно желала иметь возможность творить скульптуру самой: от исходной глины до завершающей бронзы. Но так не поступал никто, даже сам Дэвид Барнс. И прочие скульпторы, с которыми она познакомилась через него, никогда не шли далее лепки глины. Им хватало обладания своим творением в глине. Затем они отсылали свои работы и снова их получали, совсем не зная, что происходит между днем, когда те уходили в глине, и моментом, когда они возвращались в бронзе. Сюзан не замечала проделанной работы, если она не прошла через весь процесс…

— Ремесленник я или художник? — вслух спрашивала она себя, шагая по темной улице.

Ее маэстро непрестанно твердит, что женщины не могут быть художниками. Они слишком пассивны, у них отсутствует хладная страсть к совершенству, женщины — это исполнители, а никак не творцы, у них нет воображения. Она выслушивала его и раздумывала над его словами. Но она сама, как ей казалось, не была похожа на остальных женщин. Когда-то она уверяла Марка, что ничем не отличается от них, но теперь она узнала, что это не так. Остальные женщины не носят в себе неутолимую страсть к совершенству, столь необходимую для работы скульптора. Другие женщины не покидают свой дом и не отбывают за море в поисках знаний. Сейчас она уже точно знала, что все равно когда-нибудь приехала бы сюда. Даже если бы Марк был жив и не поехал бы с ней, то она покинула бы его и приехала одна. Хорошо, что его нет, потому что в противном случае ей самой пришлось бы разбить ему сердце. Тотчас же она окаменела при мысли, что она могла бы желать смерти Марку. Ей стало безумно стыдно, но при этом она упорно повторяла: «Я должна делать то, для чего я была создана».

Сюзан добралась до площади, где во тьме возвышалась фигура старого генерала.

Она открыла дверь дома и быстро направилась к узкой лестнице. Нерешенный вопрос она оставила за дверью, в ночной тьме. В комнате у зажженной лампы сидела Джейн. Она штопала носок Джона, натянув его на руку.

— Ну, как ваши дела? — сразу же спросила Сюзан.

— У нас сегодня все было чудесно, — сказала Джейн. — Я сводила детей в какой-то парк, о котором мне рассказал здешний полицейский. Тут на углу улицы живет полицейский, который почти умеет говорить на христианском языке.

— Вы у меня только не потеряйтесь, — сказала Сюзан. — Где я вас потом буду искать?

— Детей я не потеряю, — ответила Джейн. — Я всегда замечаю, куда мы идем, и обратно мы возвращаемся тем же путем.

Сюзан на цыпочках вошла в большую спальню, где в двух кроватках спали дети. Она пододвинула к ним стульчик и присела. Бодрствовали ли они или спали, они всегда давали ей что-то, что именно — она и не старалась осмыслить, но то, что ей было необходимо. Их маленькие фигурки, их голоса, их рассказы и смех, все их существо были основой ее жизни. Весь день она их не видела. Почти о них и не вспоминала. Поздно вечером ей приходилось идти домой, потому что здесь были они. В слабом свете ночника она рассматривала спящего Джона, положившего под щеку ладонь; как и всегда, он был тих и спокоен. Но Марсия лежала, разметавшись: руки широко раскинуты, волосы спутаны, — так ее застал сон. Если бы не было их двоих, куда бы она возвращалась ночью? У Дэвида Барнса спальня была в его ателье, за стеной, и он не обращал внимания на время суток. Он шел прилечь, когда уже не мог работать. Но она… ей необходимо было отворить дверь в комнату и чтобы перед ней была горящая лампа, а еще ей надо видеть, что ее дети в безопасности и спят. Поправив на Марсии одеяло, она на цыпочках вышла из спальни.

Джейн встала, чтобы подогреть ужин, и Сюзан села на ее место. Натянув носок Джона на руку, она начала штопать его. Ей было приятно снова держать в руках такую близкую домашнюю работу.

— У него уже такая большая нога! — сказала она Джейн.

— Да, он уже носит вещи на восьмилетнего, — сказала Джейн. Она поставила на стол тарелку супа. — Меня научила варить этот суп мадам, я никак не могу запомнить ее имя. Это вкусный суп. Однажды я его унюхала и сразу помчалась вниз: «Что это?» — спрашиваю и принюхиваюсь, чтобы хоть так объяснить ей, раз уж не умею говорить. Ну, она завела меня на кухню и показывает: морковка, лук, немного зелени, мясо, какое есть под рукой.

— Вкусный, — подтвердила Сюзан. Она совершенно забывала о еде. И только когда приходила домой и чувствовала запах приготовленного ужина, а на языке вкус пищи, то обнаруживала, что голодна, как волк.

— Пожалуй, ему уже пора ходить в школу, — сказала она Джейн, вошедшей с миской салата.

— Может быть, это пошло бы ему на пользу, — согласилась Джейн, стоящая в ожидании пустых тарелок. — Хотя и жаль, что ему придется учиться по книжкам на этом языке.

— Я думаю, что смогла бы завтра взять отгул и устроить дело со школой, — сказала Сюзан. Она уже давно не проводила с детьми целый день. В ней проснулась жажда общения. «Они не должны забывать, что я их мать», — подумала она с небольшой долей ревности.

И весь этот день им не нужен был никто другой, кроме Сюзан.

— Хочу, чтобы мне застегнула платье мама, — кричала Марсия. — Уходи, Джейн, ты старая и злая!

— Мама, я нарисовал птичек, — сказал Джон ревниво. — Иди посмотри на моих птичек!

После завтрака Сюзан отвела детей к мистеру Уизерсу, английскому священнику, который однажды приходил ее навестить.

— Нам нужна школа для Джона, — сказала она. Они сидели в настоящем английском салоне, окна которого выходили на старую, извилистую парижскую улочку. Пожилая и милая жена мистера Уизерса обратилась к детям:

— Угощайтесь бисквитами, мои милые!

— Она имеет в виду печенье, мама, — объяснил Джон шепотом, когда она подавала им коробочку.

— Подождите, — сказал священник.

— Французская школа, — повторила Сюзан.

— Ах, — сказал мистер Уизерс, — я не уверен, разумно ли начинать обучение ребенка на иностранном языке!

— Ах, нет, звонко вскрикнула миссис Уизерс, — ты не позволишь сделать их чужими! Это большое искушение, и человек не выдерживает его, даже не зная об этом. Иногда у меня возникает такое странное чувство, когда я возвращаюсь в старую добрую Англию. Если бы у мистера Уизерса не было паствы в Париже…

Но Сюзан все-таки определила Джона в расположенную поблизости маленькую школу, куда ходили соседские дети. Мистер Уизерс, наверняка, о такой школе и не слышал и уж точно бы ее не одобрил. Маленькие, опрятно одетые французы и француженки ходили туда каждое утро. Сюзан зашла в эту школу, когда они распрощались с мистером Уизерсом.

— Ну, конечно, — воскликнула директорша — полная женщина с приятным и свежим лицом, — почему бы и нет, мадам? Мы не против того, чтобы английские мальчики учились во французской школе! Тебе только шесть лет? Ну, так ты большой мальчик! Англичане такие рослые. А, ты — американец? А они еще выше англичан. Да, да, завтра, а лучше сейчас же, почему бы и нет?

После обеда они пошли в Лувр. Побродив по его залам, они остановились перед Венерой Милосской.

— Ты тоже так умеешь? — спросил Джон.

— Не знаю, — ответила Сюзан. Целый день она не вспоминала о вопросе, который задавала себе в прошлый вечер. Теперь же он снова вынырнул. Как гладка поверхность тела Венеры и как плавно переходят друг в друга все плоскости! В ней не было ничего угловатого, что нарушало бы гармонию формы.

— Джон, посмотри, — сказала она взволнованно, — прикоснись! — Сюзан подняла сына, чтобы он мог дотронуться до гладкого камня. — Посмотри, как сливаются все линии, словно они из воды! Помнишь морские волны, убегающие от корабля?

Дети смотрели на нее большими, непонимающими глазами.

— Пойдем, уже пора домой, — ласково сказала им Сюзан. А когда они вернулись, она накормила, искупала их и уложила в кроватки.

— Я уже сам умею мыться, — протестовал Джон. — Джейн всегда дает мне самому.

— Ну тогда я тебя просто вытру, — сказала она ему, когда он вылез из жестяной ванны. Сюзан, вытирая сына, прикасалась к его худому, но крепкому телу. Оно постепенно теряло округлость форм и становилось несколько угловатым. На какое-то мгновение она увидела его как статую: угол плеча и изгиб бедер, поворот головы… Она провела с ними целый день. Дети были счастливы, а она удовлетворена. На протяжении всего дня она могла в любой момент коснуться их, приласкать, взять их за руки, так что одну половину своего естества она насытила, но в другой давал о себе знать голод.

Когда дети были уложены в постели, она вдруг сказала Джейн:

— Я перед сном немного прогуляюсь.

За дверями ее ждал вопрос, не получивший ответа. Сюзан пересекла маленькую площадь и села на скамейку рядом со статуей старого генерала. На его плечах удобно устроились нахохлившиеся воробьи. Она сидела там долго, пока мадам и ее черноволосый помощник не закрыли щитом витрину и дверь лавки на ночь. Ночью маленькая площадь была так же тиха, как дома поле. Исключением было лишь маленькое кафе в дальнем углу. Но там столики уже были пусты. Мимо Сюзан прошла молодая пара; мужчина затащил свою спутницу в тень памятника и страстно, долго целовал.

— Alors[1], — сказал он наконец с глубоким вздохом, и женщина на минутку прильнула к нему. Затем они покинули свое укрытие и пошли дальше. Сюзан они не заметили. Но она наблюдала за ними с такой жадностью, словно знала их. Она прямо-таки физически ощущала объятия мужчины и натиск его губ. Она сидела и думала о них, о таких людях, как они, вообще о людях и о непрекращающемся течении жизни, которая требует своего продолжения. И Сюзан как раз хотела схватить эту жизнь в руки и принудить ее существовать всегда. Те две фигуры, мужчина и женщина, стояли вместе, словно мрамор. Жизнь в своем высочайшем проявлении спокойна, и только мрамор может заключать в себе это возвышенное спокойствие, к которому стремится любое движение.

Сюзан встала и почувствовала, как в нее вливается сила. Она уже знала свои инструменты и овладела навыками работы с материалами. Но инструментов недостаточно, а материал — всего лишь средство. Мрамор, камень и бронза, плоть, кровь и кости — не что иное, как средства.

«Я хочу творить людей», — думала она. Внезапно она поняла, что покончила с цифрами и металлами, с литьем и плавкой. Она овладела своим ремеслом. Теперь она должна найти в себе свое мастерство.

* * *

— Мне нужно отдельное ателье, — сказала она Дэвиду Барнсу. — Вы действительно были весьма добры, поддерживая меня. Но теперь я хочу работать всерьез, а для этого мне надо быть одной.

— Я не знаю, с чего это вы решили, что все умеете, — пробормотал Барнс. В последнее время он был невероятно вспыльчив, так как чем дальше, тем больше убеждался в том, что за своим следующим «титаном» ему необходимо отправиться в Америку. До сих пор все эти великие мужи, канувшие в Лету, были уроженцами Европы и Англии. Но Барнс уже добрался до современников.

— Мне просто необходимо ехать в Америку, — стенал он. — Эдисон ко мне не придет. Вы можете распоряжаться моим ателье!

— Ну уж нет, — отвергла она это щедрое предложение. — Вы все равно остались бы здесь и я бы никогда от вас не избавилась.

— Вы слабая баба. Если бы вы были сильной, то смогли бы работать, где угодно. Посмотрите на меня! Я работаю там, где у меня есть материал. Руки у меня всегда с собой, и с глиной проблем нет. Одну из своих лучших вещей я делал в одном английском постоялом дворе, окруженный кучей гогочущих мужиков.

— Я бы тоже так сумела, — крикнула она ему в лицо. Его пренебрежительные слова разожгли в ней ярость, как факел солому. — Вы этакий чертов деспот! Я чувствую, что вы тут, даже когда вас нет.

— Я никогда не вмешивался в вашу работу, — кричал он.

— Вы вмешивались уже тем, что вы есть, — запальчиво ответила она.

Их слова могли бы стать вызовом на дуэль.

— Я призываю вас взять мое ателье и продолжать свою работу!

— Я могла бы, если бы знала, в чем, собственно, заключается моя работа. Пока что я в поисках. Даже если вы уедете, ваши мысли, ваши слова будут тут висеть в воздухе вашим эхом. А я этого не желаю!

— Через неделю я уеду. Подумайте об этом, женщина!

Быть женщиной стало для нее таким бременем, что уже от одного этого слова у нее начиналась аллергия. Она решительно ответила:

— Хорошо, я останусь здесь. Но к тому времени, как вы вернетесь, оно настолько станет вам чужим, что вы не захотите здесь работать.

Прежде чем прошла неделя, Джейн сообщила ей:

— Денег у меня осталось всего лишь на месяц. Вы мне велели, чтобы я вам сказала.

Она и забыла об этом.

Внезапно ее объял ужас. Она останется тут совершенно одна. Как только Дэвид уедет в Америку, у нее здесь не будет никого, к кому она могла бы обратиться, а если ей нечем будет накормить детей — она была рада, что до этого момента ничего не предпринимала. Теперь она уже ничего не скажет Дэвиду Барнсу. Свою жизнь она так или иначе уладит сама! Она помогла Барнсу упаковаться, выдержав последний день его беснований. Инструмент он чрезмерно тщательно упаковал в красивые специально сделанные ящички, а острие каждого резца он обмотал оленьей замшей. Он взял с собой также большой запас глины, которую сам замесил.

— Американская ни на что не годится, — ворчал он, — высыхает прямо под руками, в этом их проклятом темпе. Глина должна оставаться податливой, как плоть, пока работа не будет завершена. У меня есть секретный рецепт. Как-нибудь я вам его доверю, Сюзан, но только на ложе смерти.

— А что, если вы вывалитесь из самолета или что-то в этом роде?

— Ну тогда вам придется заглянуть внутрь Адама, — он кивнул головой в сторону маленькой, старинной статуэтки из гипса. — В нем спрятан рецепт на листке бумаги. Никто о нем не знает. Ну, а теперь мне пора идти.

— А где же ваша одежда? — спросила Сюзан.

Барнс ошеломленно посмотрел на нее.

— Проклятье! — сказал он и вытянул из-под кровати старый дорожный мешок. Открыв платяной шкаф, он начал вытаскивать одежду и белье. — Однажды я отправился без этого, — говорил он, засовывая вещи в мешок, — и обнаружил это только в море.

— И что вы сделали?

— Ничего. Я носил то, что было на мне, — ответил он резко. — Ну, пока, Сюзан.

Он открыл дверь и на кого-то заорал. Пришел мальчик, вскинул себе на плечо ящичек с инструментом, а Барнс схватил свой чудовищный мешок. Сюзан почувствовала на щеке жесткие волосы его бороды.

— Прощайте, — сказал он еще раз и остановился у двери. — В ящике еще осталось немного глины. Пожалуй, вы могли бы ее использовать.

— Хорошо, — сказала она.

Он исчез. Она видела в окно, как он бросил мешок в такси, и автомобиль, рванув с места, затрясся по узкой улице. Минуту она еще постояла у окна, затем круто повернулась и быстро открыла крышку ящика. Там ее ждала глина.

* * *

Итак, она теперь хозяйка ателье Дэвида Барнса. Его рабочий халат еще висел на двери; пробные скульптуры «титанов» стояли вдоль стен. Сюзан расчистила для своей работы немного места. Да, она должна была работать. День уплывал за днем, и Сюзан страшилась конца месяца, как какой-то катастрофы, когда Джейн протянет к ней пустую ладонь. Она должна накормить детей и она одна ответственна за это. Внезапно Париж показался ей совершенно чужим. Она постоянно была так занята, что ей и не приходило в голову, что она за границей. Но теперь она вспомнила о лесе Бродяги, глядя на Париж из высоких окон ателье. Улицы здесь были незнакомыми, люди бесцеремонными и чужими. Она отвернулась, чтобы мобилизовать в себе волю. Она не смеет быть слабой, не смеет бояться. Она ведь умеет добиться своего и она добьется!

Именно эти люди должны ей помочь заработать деньги на содержание детей. Сюзан отошла от окна и быстро начала лепить. Она лепила маленькие фигурки людей, которых видит ежедневно: старую лавочницу мадам Жер, брюхатого владельца кафешки на углу улицы, который весь день попивает свое вино, детей, играющих у колен статуи каменного генерала, водителя такси, спящего за рулем у тротуара ранним утром. Эти чужие люди были, тем не менее, хорошо знакомы Сюзан, и ее пальцы так и порхали. Она вылепит их, сделает гипсовые отливки и предложит их на продажу в одном маленьком магазинчике, мимо которого она ходит каждый день. Она видела, как туда входят женщины и выходят уже с пакетами. В витрине было выставлено множество сувениров. Эти ее статуэтки были, в общем-то, только игрой и все же это давало ей какое-то сладкое удовлетворение. Она работала, напевая, а когда поймала себя на этом, то повторила слова еще раз, что же она поет: «Ах, это будет — слава мне». Это был ее старый напев. Она не пела его с того времени, как приехала в Париж. Откуда же эта песенка вдруг взялась? Это была песенка ее рук, снова пробужденных для лихорадочной деятельности.

* * *

— Денег мне хватит еще на неделю, — спокойно сказала Джейн.

Рано утром она отправилась на рынок и уже вернулась с многочисленными покупками, лежащими в большой французской корзине. Джейн вообще не была испугана. Деньги всегда откуда-нибудь да возьмутся. Ее долгом было расходовать их как можно экономнее. Сюзан, отправляя Джона в школу, поправила ему галстук и нашла кепку.

— Счастливо, сыночек. Не забывай, что ты американец.

— Мама! Неужели ты думаешь, что я когда-нибудь это забуду?!

— Конечно, нет, но помни о том, что ты единственный американец, которого они знают, и когда они на тебя смотрят, то видят всю Америку.

— Мама, но я уже немножко забываю Америку! У нас там были яблони и рига?

— Да, милый, и они у нас все еще есть. Ну, тебе пора!

Она смотрела ему вслед, на его высокую, стройную фигурку, как он бежит вниз по улице; да, ее сын, конечно, отличается от других мальчиков. А Марсия готовилась к вырезанию бумажных куколок и болтала немного по-английски, немного по-французски.

— Мама, мама, ou est lе[2] ножницы, мама?

Сюзан нашла ножницы и посадила Марсию к открытому, залитому солнцем окну.

— Мамочке теперь надо работать, милая.

Марсию это уже не интересовало. Девочка с увлечением занялась своим делом. Она уже напевала песенку, которой научилась у мадам Жер, когда Джейн водила ее в пекарню, чтобы посмотреть, как из печи вынимают румяные рогалики.

— Я точно не знаю, когда вернусь, Джейн, — крикнула Сюзан у дверей.

— Да, миссис, — сказала Джейн, которая стояла в дверях кухни и вытирала руки фартуком.

— Возможно, сегодня я принесу немного денег.

— Да, это было бы неплохо.

Сюзан открыла дверь и вышла на улицу, освещенную ярким осенним солнцем. Каждый угол прилепленных друг к другу домов выделялся четко и твердо, брусчатка, влажная от частых дождей, так и блестела. Сюзан повернула направо, как обычно, намереваясь пройти мимо того маленького магазинчика с сувенирами. Тут она остановилась. Две из ее маленьких статуэток исчезли с витрины! Она влетела в магазин и устремилась к старому торговцу.

— Monsieur, — растерянно сказала она, — monsieur, est se que…[3]

— Ага! — ответил он весело из-за прилавка. От удовольствия его белые усы шевелились. Он сунул руку в ящик стола, затем протянул ее Сюзан. В ней была пригоршня франков.

— Mes Americains[4], — воскликнул он игриво, — обожают маленьких куколок!

— Мерси, — улыбнувшись, поблагодарила она старика.

На улице Сюзан пересчитала деньги. Вышло совсем неплохо — он, конечно, оставил себе комиссионные. Она положила деньги в сумочку. Было приятно ощущать, что они там, хотя в действительности их было очень мало. Вырученных за статуэтки денег не хватило бы на квартплату, еду, обучение Сына и плату Джейн. К тому же, день ото дня становилось все холоднее, так что ей надо было подумать и об угле. Она пошла дальше, к ателье, где ежедневно проводила все предобеденное время, там она училась всему, чего до сих пор не умела. Но таких вещей было уже гораздо меньше. Теперь она уже приобрела некоторую сноровку. Но она еще не сделала ничего стоящего, как ей хотелось. Она еще не знала, что будет ее следующим произведением.

Сюзан открыла двери в квадратный холл ателье, сняла пальто и шляпу и натянула коричневый халат. Затем она вошла в мастерскую. Иногда здесь работали и другие студенты, хотя «мсье» и не давал уроков, но он позволял некоторым молодым людям приходить сюда смотреть на него и тем самым учиться. Время от времени он задавал им какой-нибудь вопрос, чтобы они таким образом осознавали свое невежество — но не более того. Но никто из этих энтузиастов все же не приходил так рано, как она — прежде, чем мэтр заканчивал свой скромный завтрак. Едва появившись в мастерской, Сюзан бралась за задание, не законченное в предыдущий день: делала арматуру, гипсовую форму, подготавливала металл. Ее учитель входил внутрь и вытирал с усов кофе и мед.

— А, Сюзан, ранняя пташка, вы уже здесь!

— Да, мэтр. Что я буду делать, когда закончу это?

— Подождите, дайте посмотреть на вас — вы бледны!

Он схватил ее за плечи и повернул лицом к окну.

— Я чувствую себя вполне хорошо.

— Вы ничего не едите. Не развлекаетесь. Вечером вам надо пойти с другими студентами и хорошенько повеселиться. Вы ходите домой — что вы делаете дома?

Она улыбнулась и не ответила.

— Вы случайно не влюблены? — спросил он.

Она решительно покачала головой. Влюблена!

Эти французы не в состоянии думать ни о чем другом.

— Нет, нет, вы не смеете влюбиться, Сюзан. Это жуткое проклятие для работы. Каждому приходится раз влюбиться, чтобы определить, что ничего особенного в этом нет. Вы уже были влюблены?

Она заколебалась, а потом быстро произнесла:

— Да, один раз. — Разве она не была влюблена в Марка?

Он снял руки с ее плеч.

— Ну, за работу! — Он подошел к большой мраморной глыбе и начал размечать ее. Он приступил к новой работе по заказу — статуе Клемансо. Сюзан целыми часами смотрела, как он делает наброски.

Он был недоволен и целую неделю только ходил вокруг огромной мраморной глыбы.

— Человеческое тело — это ничто — просто довесок к пылкой голове, — бормотал он.

Внезапно он закричал:

— Господи, Сюзан! Я совершенно забыл!

— Что случилось? — отозвалась она.

— Который час?

Она посмотрела на часы.

— Скоро десять.

— Ну, значит, этот парень скоро будет здесь! — пожаловался он. — Как будто бы мне не хватает забот с этим старым страшилищем, так извольте радоваться — как раз сегодня должен прийти новый ученик от Барнса — еще один гений, по крайней мере, по словам Барнса. Он прислал мне телеграмму, пожалуйста, тут так и написано: гений! Ко всему этому не может прийти Робер — именно сегодня, когда я вижу, наконец, как должно выглядеть в камне это страшилище, как раз сегодня, когда я хотел, чтобы Робер начал приготовления, он просто должен был порезать себе руку во время какой-то своей глупой забавы! Робер ну никак не мог подождать — именно теперь ему приспичило пораниться из-за какой-то очередной своей глупости, занести в руку инфекцию и повеситься, утопиться, застрелиться, а я теперь в отчаянии. Разве что доверить работу Робера этому новоявленному гению, но боюсь, что он мне развалит страшилище. Страшилище — старое, древнее. Сколько раз я говорил Роберу: «Робер, ты — каменотес, выдающийся каменотес, но скульптором не будешь, слышишь? Оставь инструменты в покое!»

Сюзан часто наблюдала за работой Робера — огромного, смуглого, симпатичного мужчины; ему поручалось снимать первые слои мрамора. Он громко сопел, склоняясь над эскизами, и, шевеля губами, замерял толщину и углы глиняной или гипсовой модели, стоящей перед ним.

— Я бы с этим справилась, — сказала она вслух.

Скульптор в упор посмотрел на нее и пригладил усы над алыми губами.

— Да уж, если бы!

— Дайте мне попробовать! — сказала она и тотчас вспомнила о своих детях. Она быстро сказала, чтобы стыд не успел взять над нею верх: — Заплатите мне столько же, сколько платите Роберу!

Вот она и сказала это. Сюзан застыдилась, но сказанного уже нельзя было вернуть. Робер зарабатывал себе на жизнь как каменотес.

— Деньги, деньги, — заворчал на нее старый скульптор. — Вот в этом все вы, американцы. А что, если вы испортите мне мрамор?

— Я заплачу за него. — Она схватила резец и молоток.

— Нет, нет, — кричал он, отмахиваясь от нее. — Но, впрочем, давайте, — неожиданно согласился он. — Но только я буду в ателье, слышите? Я буду следить за каждым вашим ударом!

Пришло несколько учеников-французов, они принялись за работу, исподтишка наблюдая за происходящим. Сюзан не была с ними хорошо знакома. Иногда кто-нибудь из них приглашал ее поужинать, но она всегда отказывалась.

— У меня нет времени на развлечения, — быстро говорила она и добавляла сдержанно: — Благодарю вас.

Она начала откалывать большой кусок мрамора.

— О, Боже, — застонал старый скульптор, — почему так глубоко?

— Я это четко вижу, — ответила она спокойно. Но она была спокойной только внешне. Внутри нее поднималась горячая волна одержимости. Она видела, как из камня проступает тщедушное согбенное создание с огромной, дикой, но прекрасной головой. Ей надо было быстро продвигаться дальше — эти два больших выступа прочь, левый и правый, но основа должна остаться квадратной. На ней будет размещаться фигура.

Открылись двери, и кто-то вошел. Она обернулась. Она никогда не оборачивалась, когда открывались двери.

«Ах, это вы, мсье?» — услышала она голос мэтра. Теперь ей надо быть осторожнее — здесь из камня должно было выступить плечо. Она не должна забывать о модели. А вот здесь модель неверна — слишком длинная шея, да и плечи должны быть сутулыми. Она обернулась и воскликнула:

— Мэтр, вот тут модель неверна — видите, вот здесь? Плечи должны быть вот такие… — Она снова начала бесстрашно в полную силу отсекать мрамор.

Он подскочил к ней.

— Остановитесь, дайте-ка посмотреть — вы меня просто убиваете!

Он схватил ее за руку и, прежде чем она смогла освободиться, ее взгляд упал на веселые серые, под ровными черными бровями глаза мужчины, глаза невероятно холодные и невероятно красивые. Никогда ранее она их не видела. Сюзан судорожно сжимала в руках инструменты, которые у нее пытался вырвать мэтр.

— Пустите меня, — закричала она. — Я знаю, что делаю. Я вижу вашего Клемансо! У него не было такой шеи. Посмотрите! — Она переложила осторожно резец и молоток в левую руку, взяла карандаш и начала быстро рисовать. — Вот так это должно выглядеть, мэтр, вот так!

— О, нет! — застонал он. — Это мой Клемансо или ваш?

Сюзан посмотрела на него и рассмеялась, потом отложила в сторону молоток и резец.

— Я, конечно же, не каменотес, — сказала она гордо, — я была неправа. Вам придется дождаться Робера.

— Нет, подождите! Боже мой, какая резвость! — бормотал мэтр утомленно. — Подождите, а что, если вы правы?

Сюзан застыла в ожидании. Она знала, что права. Но ей было неважно, права она или нет. Шероховатая поверхность мрамора под резцом, инстинкт ее рук, направляющих инструменты, разжег ее старую, таинственную и дикую страсть. Она хотела творить, она должна создавать собственную вещь, большую вещь.

— Да, вы правы, — сказал внезапно мэтр. — Я уже знаю, как вы его видите. Вам следует продолжить начатую работу.

— Я требовала денег, — сказала она. — Я раздумала, маэстро. Я не хочу денег. Если я буду работать вместо Робера, вы дадите мне мрамор для моей собственной работы?

Ей нужно заполучить мрамор. Она сделает еще мелкие вещички из глины на продажу, но если бы у нее был мрамор! Старый скульптор в упор смотрел на нее.

— Почему вы родились женщиной? — печально молвил он. — Подумать только, меня поучает какая-то женщина! Барнс был прав, когда говорил мне: «Бог стал легкомысленным — разбрасываться таким образом своим даром!..» — Он вздохнул, пожал плечами, потянул себя за ус. — Вы хотите кусок моего мрамора? Хорошо, вы его получите, но при одном условии — больше никаких собственных идей. С этого момента будете руководствоваться моделью. И как только вы снимете дюймовую толщину мрамора, остановитесь, слышите? Иначе вы это завершите согласно своей упрямой натуре. Что за урод — женщина с мозгами! Как я таких женщин ненавижу! И почему Господь послал такой дар женской особи?!

Но Сюзан уже не обращала внимания на его причитания.

— Могу я выбрать мрамор уже сегодня? — спросила она, глядя на него своими ясными глазами.

Он что-то еще ворчал в бороду, уходя. Развеселившаяся и одновременно посерьезневшая от своего успеха, она взяла в руки молоток и резец. У нее будет мрамор! А после этой она, наконец, начнет собственную работу.

— Кажется, вы напугали этого старикана, — раздался вдруг за ее спиной приятный, сдерживающий смех голос.

Она обернулась, вырванная из размышлений, и увидела высокого молодого мужчину в сером костюме. Это был тот мужчина с серыми глазами. Она совсем о нем забыла.

— Не думаю. Он просто немного разворчался, потому что я хотела его поправить, — коротко ответила она. Затем снова отвернулась и принялась отсекать куски мрамора, на этот раз с предплечий, она видела их сложенными на груди, хотя до сих пор они были скрыты в камне.

— Меня зовут Блейк Киннэрд, — снова произнес приятный, чистый голос. — Дэвид Барнс мне сказал, чтобы я нашел Сюзан Гейлорд.

— Это я, — сказала Сюзан: Но стук ее молотка и скольжение резца ни на минуту не прекратилось. Она раздумывала: когда она найдет тот мрамор, то узнает, что ей надо делать. Сам мрамор скажет ей это. Она будет ходить среди мраморных глыб до тех пор, пока не найдет большую, ту, которая ей нужна. Ей хочется сделать нечто большое. Она скульптор, а не лепильщик. Ей уже и не хочется смотреть на глину — только ради хлеба для своей семьи — она хочет работать с камнем сразу — без набросков, без моделей, она сразу же обнаружит в камне свой образ… Голос она уже не слышала, даже не оглянулась, чтобы определить, куда он исчез.

* * *

Сюзан так долго была одна, что каждый раз пугалась, когда он обращался к ней. Он внезапно врывался в ее тишину и всегда неожиданно выводил ее своим голосом из естественного душевного спокойствия. Она смотрела на него, отвечала и снова погружалась с свою тишину. Каждый день она работала над статуей Клемансо, стараясь не углубляться ни на дюйм дальше обозначенного предела. Страстно мечтая о возможности самой закончить статую, она запретила себе дальнейшую работу.

«Я бы сделала это так же хорошо, как и мэтр, может быть, даже лучше», — думала она, нисколько не стыдясь, потому что чувствовала в себе неизбывную силу. Так же, как она была уверена в том, что живет, она была уверена и в том, что создаст нечто великое. Она знала, что в ней скрыта сила, ни на что не растраченная и никем не обнаруженная. В ней было столько непоглощенной жизнью энергии! Только капелька ее израсходовалась на Марка и детей. Иногда в воскресенье или в праздники ей требовалась разрядка, и она бежала к детям.

— Джон, Марсия, давайте поиграем! Представим, что мы путешествуем вокруг света на тучах наперегонки с ветром. Нас никто не видит, но мы видим каждого.

Но их хватало ненадолго. Они пресыщались ее буйной фантазией и молниеносным выдумыванием новой забавы. Они уставали от нее.

— Я уже не хочу играть, мама, — сказал Джон.

— Мне эта игра, мамочка, не нравится, — сказала Марсия.

— Я буду вырезать, — заявил Джон.

— Ну так мы все будем вырезать, — сказала она. Ей не хотелось быть исключенной из их окружения; наоборот, она страстно желала охватить их всей силой своей любви. Но ловкость ее пальцев их отпугивала. Она вырезала целую стайку маленьких птичек на ветке, и Джон недовольно заявил:

— Никогда у меня не получатся такие красивые птички. Тебе не надо было их делать, мама.

Нет, никогда ей не удавалось отдать им столько любви, чтобы израсходовать ее всю. Когда дети проходили мимо нее, она не удерживалась, чтобы не протянуть к ним руки и не обнять их.

«Как вас мама любит!» — хотелось кричать ей. Но проявления ее любви для них были слишком бурными, и потому — утомительными.

— Ты ведь меня раздавишь, мама! — кричала Марсия, и Джон старался ее высвободить. Она научилась целовать их лишь походя, сдерживать желание приласкать их…

И только мрамор был достаточно велик для ее силы. Часами она выбирала себе глыбу. Если уж у нее может быть только одна единственная, то она должна быть ценной. Мэтр был щедр. Он был доволен ею и потому сказал:

— Возьмите себе, какую хотите. Вы не Робер, вы получите неизмеримо больше, чем он. На что бы ему был мрамор?

Сюзан расхаживала между грубыми блоками мрамора, осматривала, прикасалась к ним и размышляла над каждым камнем. Каждый заключал в себе какую-то тайну. Сюзан была наполнена тем странным знакомым тихим счастьем, которое заливало ее, когда она готовилась к следующему своему творению.

— Я не мог бы вам помочь? — его голос снова проник в ее тишину. Она, разозлившись, подняла взгляд, чтобы осадить этого непрошенного помощника.

— Я довольно хорошо разбираюсь в этом камне, — продолжил он. — Мой отец является поставщиком мрамора. В этом блоке, например, проходит сверху вниз черная смолистая жила. Прежде чем вы ее обнаружите, вы уже сделаете половину работы.

— Как вы это узнаете? — с интересом спросила она, мгновенно забыв о своей досаде.

— Видите вот здесь нить кремового цвета? — Нервными изящными руками он прикасался к мрамору. Ей пришлось наклониться, чтобы увидеть то, что он нащупал. Она была там, почти невидимая на шероховатой поверхности необработанного камня.

— Вот этот и этот тоже нехороши, — сказал он и мгновенно забраковал еще два. — А вот эти два очень красивы, а вот этот самый лучший из всех.

Он выбрал округлый блок, который понравился Сюзан с первого взгляда. Она только хотела, чтобы этот назойливый тип оставил ее в покое, чтобы она этот мрамор могла выбрать себе сама.

— Вы работаете с мрамором? — спросила она, уходя от его предложения; она примет решение, когда он уйдет.

— С чего вы взяли?! — засмеялся он. — Это для меня слишком медленно. Я только леплю, а работу с камнем я оставляю другим.

Она не слушала его. Она раздумывала о мраморной глыбе и желала, чтобы он наконец ушел.

— Дэвид Барнс мне о вас много рассказывал, — журчал его приятный голос.

— Да? — она вздрогнула, посмотрела на него и сразу же отвернулась. У него были серые глаза цвета моря под пасмурным небом.

— Он говорил о вас, что вы великая и гениальная.

— Я пока что сама не знаю, какая я, — сказала Сюзан. — Пожалуй, никто не знает о себе таких вещей.

Блейк Киннэрд засмеялся:

— И я так думаю. Но, может быть, вы позволите определить это мне?

Она серьезно покачала головой.

— Вы этого сделать не сможете. Я должна узнать это сама. — Он стоял невыносимо близко. Сюзан чувствовала странный, предостерегающий страх перед ним. — Мне нужно идти, — сказала она внезапно и, круто повернувшись, вышла из ателье. Он стоял и неотрывно смотрел ей вслед. Она вышла на улицу и в маленьком магазинчике купила себе рогалик и чашку горячего молока. Она в действительности остановила свой выбор именно на этой глыбе мрамора, но только хотела, чтобы он не вмешивался…

— Я просто о нем забуду, — решила она и облегченно вздохнула.

* * *

Однако ей это не удавалось. Он приходил в ателье каждый день, рассуждал о своей работе и смеялся, когда старый маэстро насмехался над его скульптурами, которые он так быстро и легко лепил.

— Но ведь я модернист! — защищался он. — Я выработал себе собственную технику, если позволите! Я пользуюсь плоскостным выражением — долой реализм! Я не реалист в отличие от вас!

Старый скульптор, стиснув сложенные за спиной руки, кричал:

— Кто это когда-нибудь видел, чтобы так выглядело человеческое лицо? Это может быть только пятном, тазом или подносом, но человеческим лицом — никогда!

Блейк Киннэрд, это воплощение веселости, схватил маэстро за жирные покатые плечи:

— Когда вы находитесь на расстоянии двух дюймов от человеческого лица, какого угодно, то оно выглядит, как таз, поднос, чайник или чайное блюдце. Встаньте вот сюда, сэр, куда падает свет, — видите, свет для меня является одним из материалов!

— Сюзан! — вопил старик, сжатый сильными молодыми руками. — Идите сюда, посмотрите своими честными глазами — это лицо человека?

Сюзан покинула угол, где стоял теперь ее мрамор, подошла к ним и стала испытующе рассматривать глиняное изваяние, которое столь быстро и с кажущейся небрежностью Блейк лепил на протяжении нескольких дней. По крайней мере, половину этого времени он провел на расстоянии добрых семи метров от статуи, откуда он ее сосредоточенно рассматривал. Время от времени он подходил к статуе и поворачивал ее в ту или другую сторону.

— Девушка осенью, — пояснил он. — Ветер дует ей в волосы.

Тут она увидела девушку. Худющее, дрожащее создание, прикрывающее лицо руками. Ветер действительно дул.

— Вы видите ее? — допытывался старый скульптор.

— Да, вижу, — ответила она медленно. — Но как во сне. Невозможно быть полностью уверенным — она ускользает от вас.

— Посмотрите теперь! — Блейк отпустил плечи старика, подошел к своему творению и слегка развернул подставку. В одно мгновение на ней оказалось только множество плоскостей и углов.

— Сейчас она исчезла! — выкрикнула Сюзан.

— Никогда ее там и не было! — сказал с сарказмом старик.

Блейк Киннэрд медленно вернул массу в начальное положение.

— Я ее опять вижу! — выкрикнула Сюзан.

— Ну, может быть, что-то и есть, угадывается весьма смутно, — согласился старик. — Сразу и не поймешь.

— Вы присмотритесь внимательнее, — сказал Блейк Киннэрд, — и увидите гораздо яснее.

— В этом есть нечто волшебное! — возбужденно воскликнула Сюзан. — Не могу понять, что именно, но я вижу это.

— Раз вы ее видите, вам уже совершенно необязательно понимать это, — сказал Блейк Киннэрд.

— Конечно, — забормотал старик и, словно сомнамбула, спотыкаясь, побрел прочь. Он шел вдоль ряда своих классических скульптур, в работе над которыми он провел всю жизнь, критически осматривая их.

— Спасибо вам, Сюзан Гейлорд, — сказал Блейк Киннэрд.

Она снова подошла к изваянию девушки и удивленно рассматривала его, очарованная и сбитая с толку.

— Как необычно вы используете свет! — сказала она. — Я никогда об этом не думала. Однако, вы правы. Свет — это тот же материал и невозможно с ним обращаться как с некоей константой. Плоскости поглощают его по-разному.

— Вы это видите! — воскликнул он восхищенно.

Они опять были в опасной близости. Сюзан забыла, что хотела держать его на расстоянии. Теперь ей хотелось общения с этим человеком. С того момента, как отбыл Дэвид Барнс, она, собственно, ни с кем не говорила на волнующие ее темы.

— Пойдемте-ка пообедаем! — предложил он.

— Да, с удовольствием, — ответила она поспешно. — Мне хотелось бы поговорить с вами об этом пресловутом реализме. Меня интересует, что вы о нем думаете. У меня реалистическая школа, но иногда я ощущаю ее вокруг себя, словно тюрьму, и хочу выбраться из нее.

Они вышли из ателье. Блейк повел ее к столику, стоящему на тротуаре, и предложил ей стул.

— Реализм исчерпал себя, — сказал он. — Нет, Сюзан, вы не будете есть только хлеб и молоко — я вам сегодня закажу приличный обед. Эй, гарсон! — Он быстро приглушенным голосом сделал заказ официанту и повернулся к Сюзан. — Если использовать только реалистический метод, то его следствием будет всего лишь плоская описательность, а отнюдь не реализм. А описательность фальшива. Описательная правда — это всего лишь полуправда, а может быть, даже и в гораздо меньшей степени. Все тона и полутона остаются невыраженными. Важно не то, что изречено, а какое было намерение.

Она ела что-то горячее и вкусное, даже не зная, что именно она ест. Она говорила, слушала и во внезапных паузах между словами видела Блейка. Он был прекрасен в своем высоком, уголоватом, сухом проявлении. У него были черные волосы; руки длинные и невероятно нежные, намного нежнее, чем у нее. Сюзан, спохватившись, вдруг встала.

— Мне пора опять за работу, — сказала она.

— Где вы работаете после обеда?

— В своем ателье, — ответила она. — То есть оно принадлежит Дэвиду Барнсу, он мне его одолжил.

— Можно мне туда как-нибудь зайти? — спросил он с улыбкой, а когда она заколебалась, сказал быстро: — Я бы с удовольствием посмотрел на его вещи. Он мне говорил, что можно.

— В этом случае я, пожалуй, не могу вам отказать, — произнесла она медленно. Но потом быстро добавила: — Нет, нет, прошу вас, не приходите туда!

* * *

Сюзан была не в состоянии работать над своим мрамором, когда он находился рядом. Как только он приближался, вещи, которые она до этого четко видела, теряли свои очертания.

— Пожалуйста, Блейк, уйдите! — умоляющее произнесла она, когда тот появился на ее рабочем месте рано утром. Она должна быть совершенно одна. Мэтр, который иногда топтался вокруг нее, когда она работала, не мешал ей, потому что не произносил ни слова. Но Блейк всегда заговаривал с ней, и образ, вызываемый ею из мрамора, исчезал при звуке его голоса, уходил обратно в мрамор. Еще нестерпимее было его прикосновение. Когда он положил руку на ее предплечье, — он имел привычку до всего дотрагиваться, — она запротестовала.

— Пустите меня, Блейк!

Когда однажды он бессознательно провел рукой по мрамору, она дернулась всем телом и сорвала его руку.

— Не прикасайтесь ко мне! — возмущенно крикнула она.

— Я вас даже не коснулся! — закричал он.

— Нет, коснулись! Я не выношу, когда до меня кто-нибудь дотрагивается!

— Сюзан, вы рехнулись! — сказал он ошеломленно. — Клянусь, я прикоснулся только к мрамору!

Она вытерла лицо рукавом халата.

— Блейк, прошу вас, не подходите ко мне, когда я работаю.

— Вы позволите прийти к вам после обеда в ателье, если я сейчас отойду?

Он улыбался ей настойчиво и зловредно.

— Да, все, что угодно, только если вы не будете мешать мне работать.

Когда он отошел, наступило благословенное, пронзительное одиночество. Как только он скрылся, ей стало немного не по себе, но ее видение снова начало выступать из камня, поглощая все посторонние мысли и ощущения. Это была коленопреклоненная молодая женщина, робкая, ожидающая, невинная. Сюзан начала быстро и уверенно снимать слой за слоем; она явственно видела ее перед собою.

* * *

Когда она в своем ателье лепила фигурки на продажу, он вообще не мешал ей. Блейк был ими очарован.

— Сюзан, ваши птицы и рыбы восхитительны. Я куплю их себе.

Но она запротестовала:

— Нет, вы должны купить их в магазине, как и любой другой.

— Но вы бы сэкономили на комиссионных, — сказал он.

Она отрицательно покачала головой.

— Я не была бы уверена, не помогаете ли вы этим, — сказала она решительно. — Я должна быть уверенна, что сама зарабатываю деньги для своей семьи. Естественно, я не могу запретить вам делать покупки в магазине.

— Я ненавижу независимых женщин, — с негодованием заявил он.

Сюзан подняла взгляд от фигурки невзрачного существа, которую она лепила. Находясь с ним рядом, она никогда не думала о себе, как о женщине. Но эти его слова заставили ее вспомнить об этом. Она осознала, что одета в старый, поношенный коричневый халат, что волосы ее заправлены в берет, чтобы не очень грязнились, что у нее грязные мозолистые руки, поломанные от прикосновений к камню ногти. Видимо, есть за что ненавидеть женщин, таких, как она!

— Я знаю, — сказала она скромно, — как и все мужчины, не так ли? Но ничего не поделаешь, я такая.

— Сюзан! — выкрикнул он. — Вы же это не серьезно? Ведь вы не верите, что я это действительно имел в виду?

И, в соответствии со своей импульсивной привычкой мгновенно выражать свое настроение, он упал на колени. Она еще не привыкла к этому. Блейк взял ее за запястья.

— Да нет, как раз именно это вы и имели в виду, — она энергично кивнула головой. — Я точно знаю, что вы чувствуете — мне кажется, что у всех такие чувства по отношению ко мне. — Она освободила руки от его захвата, сорвала берет и пригладила волосы.

— Я от всего сердца восхищаюсь вами, — сказал он проникновенным голосом.

— У меня впечатление, что люди не любят тех, кем они слишком восхищаются, — сказала она глухим голосом. — Даже в школе меня не особенно любили, когда я выигрывала все призы.

— Сюзи, Сюзан! — Он смеялся над нею или нет? — Вы еще совершеннейший ребенок! Где вы пропадали всю жизнь? — Он снова схватил ее за запястья.

Она посмотрела на него темными, отчаявшимися глазами. Что он, собственно говоря, себе думает? Она уже была замужем, у нее дети и она сама зарабатывает на жизнь.

— Послушайте! — Почему он не отпускает ее? Ее руки были скованы, точно стальным браслетом. Она попыталась вырваться.

— Нет, я вас не пущу. Вы всегда убегаете, а когда я говорю с вами, вы уходите в себя. Но я вас, однако, верну в жизнь.

Она смотрела в его худое, напряженное лицо. Вернет в жизнь! «Я живая, — сказала ей когда-то Мэри, — а ты — труп». Тогда дом Сюзан был полон той странной, кипящей любовью Майкла и Мэри. Она ощущала ее, как снежную лавину, как разбушевавшуюся реку, на берегу которой она стояла. Она ненавидела ее, но чувствовала ее силу. Какая это была любовь, если она не заставила Мэри выйти замуж за Майкла?.. Блейк, однако, как раз что-то говорил. Он упирался грудью в ее колени. На своих щеках он удерживал ладони ее рук.

— Сюзан, вам кто-нибудь когда-нибудь говорил, что вы прекрасны, прекрасны? Кто-нибудь говорил вам, что у вас самые красивые волосы на свете, что у них не поддающийся определению оттенок, потому что иногда они темные, а иногда — золотые? Вам вообще кто-нибудь говорил, как околдовывают темные глаза и такие волосы? Вам кто-нибудь когда-нибудь вообще что-то о вас говорил, Сюзан?

Его слова извлекали ее из чего-то прочного и холодного, что сковывало ее. И она выходила: робкая, дрожащая, но ожившая.

Сюзан медленно покачала головой, стараясь избавиться от наваждения, но взгляд ее не мог оторваться от его лица. Оно было столь близко. Столь близко…

— Нет, — зашептала она. Горячее дыхание застревало у нее в горле. — Нет, я не хочу…

Она склонила голову.

— Чего не хочешь? — шептал он.

Почему они шепчут, ведь никого здесь нет?!

— Я не хочу бросать свою работу, — сказала она громко. Резко высвободив руки, она выскочила из ателье и побежала прочь.

На улице было холодно. Сюзан и не подозревала, что было уже так поздно. Она не надела ни пальто, ни шляпы, но обратно она не вернется! Она спешила прямо домой, пронизываемая резким ветром. Люди оборачивались, глядя ей вслед, но она их не замечала. Может быть, он хочет за ней поухаживать? Но ведь ей-то этого не хочется. Она даже не хочет его видеть. Она хочет только домой к Джону, Марсии и Джейн. У нее есть дом, дом, куда она в любой момент может прийти. Ничего другого ей не нужно. В жизни у нее было все, впрочем, у нее и теперь есть все, кроме Марка.

Сюзан взбежала наверх и прошла в комнату, где Джейн накрывала стол к ужину. Дети как раз приносили тарелки.

— Ух, мама! — кричал Джон. — У тебя совсем взлохмаченные волосы!

— А где ваши пальто и шляпа? — растерянно спросила Джейн.

— Я, кажется, пришла без них, — сказала Сюзан. Она стояла, прислонившись спиной к двери, и смотрела на детей и Джейн. Все были такими же, как всегда, и все же смотрели на нее как-то особенно. Они были такие странные. Нет, это она, должно быть, кажется им странной.

— Ведь вы же загоните меня в гроб, — укоряла ее Джейн.

— Я торопилась домой, — ответила она. — Я и не знала, что уже так поздно. Ну и выбежала, в чем была.

Марсия засмеялась высоким, звонким, серебристым смехом и поставила на стол свою тарелку.

— Мама, ты такая забавная! — сказала она. В ее голосе угадывались терпимость и сострадание, которые обычно проявляют к нашалившему ребенку.

— Я знаю, — ответила покорно Сюзан.

Она ушла в свою комнату, вымыла лицо и руки, причесала волосы, затем присела к столу. Дома она была в безопасности. Блейк ее тут не найдет. Он не знает, где она живет. И все то время, пока они ели, пока она слушала их голоса, находясь под защитой теплого света лампы, ее сердце летело по улицам прочь от него.

* * *

Утром она встала очень рано, пошла в ателье и проработала несколько часов подряд, прежде чем он пришел. Он, видимо, долго спал, и уже приближался полдень, когда она услышала, как маэстро жалуется:

— Боже, еще один треугольник! И что же это должно обозначать, дорогой мистер скульптор? Подождите, попробую отгадать — девица в бане — нет? Ну тогда женщина, стирающая белье — нет? Признаюсь, что ничего не вижу.

— Это тигр, — спокойно сказал Блейк.

— Тигр!

— Стоит его осветить, как должно, тогда увидите, — сказал Блейк.

— Ха, спасибо вам, мсье. Я в этом не столь уверен.

Через минуту она услышала, как его голос заботливо спрашивает:

— Вам не кажется, что у старика редеют усы? Он из-за меня в таком отчаянии, что, пожалуй, скоро останется без них.

Сюзан чувствовала, что он идет к ней. Она на него даже и не посмотрит.

— Блейк, вы обещали! — не оборачиваясь, сказала она.

Ведь обещал же он, что не приблизится к ней, пока она работает, если он сможет прийти к ней после обеда.

— Нет, я буду хорошим, уже ухожу. Но, Сюзан, милая, она великолепна! Я ясно вижу ее на коленях — чертовски прелестное создание! Мне поскорее хочется увидеть ее лицо.

Она вся дрожала от его голоса.

«Ах, отцепись, Блейк, по крайней мере, пока я работаю! — взывала она в душе. — Я хочу работать, а пока ты здесь, ну не могу. Мне постоянно приходится выслушивать тебя. Я хочу быть свободной».

Но она не произнесла ни слова. Она не повернется. Она даже не взглянет на него. Она ждала.

— Боже, Сюзан, у вас ледяное сердце! — вздохнул он.

Она подождала, пока он не ушел. А потом начала тонким, как карандаш, стальным резцом нащупывать в мраморе лицо коленопреклоненной женщины.

* * *

Ей было некуда убежать от него в этом чужом городе. После обеда ей нужно было работать в ателье Барнса, а там он ее всегда найдет. Она не перестала лепить, когда он вошел. Наоборот, она работала намного быстрее, чем когда либо. Но иногда она думала, что, может быть, напрасно внушает себе, что должна его избегать. Он такой милый и спокойный! Он ведь не каждый раз хватал ее за руки и говорил ей: «Сюзан, дорогая!» — не всякий раз молол чепуху о ее «прекрасных сочных губах, красных, словно ягодки остролистника». Он вытягивался на диване лениво и вполне равнодушно. Вот и в этот раз, расположившись на своем излюбленном месте, он сказал:

— Старик меня ничему научить не может, Сюзан. Я еду домой. Он совершенно не понимает современной Америки. Я для него — всего лишь жалкий авангардист.

И как только она поняла, что он о ней не думает, то из какого-то странного чувства противоречия, которое ее удивило и испугало, она захотела, чтобы он о ней думал. Она ненавидела себя за то, что преднамеренно сказала ему:

— Я не хочу, чтобы вы уезжали, Блейк.

Но ведь утром она хотела, чтобы он уехал.

— Ты будешь скучать, милая?

— Немножко, Блейк.

Нет, все-таки одиночество — вещь хорошая. Человек может творить только тогда, когда он один.

— Так уж и немножко! Ты очень будешь скучать, милочка, потому что ты в меня уже немного влюбилась, — сказал он нагло.

— Нисколько! — выкрикнула она, разозлившись. — Это я уже проходила!

Он не позволил ей говорить о Марке. Он смеялся, когда она говорила, что была замужем.

— Ты никогда не была влюблена, — сказал он и снова рассмеялся.

— Была, была! — повторяла она и изо всех сил призывала на помощь свое чувство к Марку. Но Марк мертв. Она даже была не в состоянии представить его полностью. Тем временем Блейк приближался к ней. В темное ателье проникали лишь несколько лучей зимнего солнца. Она стояла, как завороженная, и наблюдала за Блейком.

— Так вот, ты никогда не была влюблена, — он привлек ее к себе, взял за подбородок и заглянул в глаза. — Ты и не знаешь, что ты — женщина. — Его глаза сощурились. — Но это так! — Голос его внезапно осекся. Он поцеловал ее, но она даже не дрогнула. Какое жаркое солнце согревает ее, как тихо в ателье! Нет, не тихо. Блейк ворвался в ее тишину. Тишина исчезла. С каждым мгновением она все больше капитулировала. Блейк целовал Сюзан, и под давлением его губ она приоткрыла рот. Он входил в невероятную тишину ее существа, где до сих пор не побывал никто. Вплоть до этого мгновения она всю жизнь была одна.

Наконец он отошел от нее.

— Я не верю, что ты вообще когда-либо кого-нибудь целовала, — сказал он изумленно и весело.

Сюзан не ответила.

Она смотрела на него огромными, полными слез глазами. Она дрожала.

— Не плачь, — сказал он. Да, ей было страшно и впервые в жизни она почувствовала, что силы оставили ее. Он громко засмеялся.

— И ты выйдешь за меня замуж, — он прижал ее к себе и снова и снова целовал ее, пока она тоже не рассмеялась. Она бессильно плакала и смеялась одновременно:

— Ах, Блейк, Блейк!

— Так! — сказал он. — А теперь возьми шляпу и пойдем праздновать!

Он ворвался в ее жизнь, словно свежий морской ветер, захватив инициативу и принимая важные для них обоих решения.

— Мы поженимся тотчас же, — заявил он тоном, не терпящим возражений. Он показывал ей Париж таким, каким она его еще не видела. Ее Парижем были тихие, извилистые улочки, старый каменный генерал, маленькие комнатки над булочной мадам Жер и сама она с ее маленьким морщинистым личиком, сияющим поутру. Ну и, конечно же, Лувр, Сена, букинистические лавочки и огромный, тихий собор Нотр-Дам. Все это и люди, которых она внимательно рассматривала, было ее Парижем.

Блейк, однако, продолжал по ночам возить ее по городу.

— Этого, Сюзан, ты еще не видела? Но ведь как раз это и есть Париж! — Она ошеломленно смотрела на толпу сумасшедших, пестро одетых, танцующих людей. Она сидела в театре и слушала веселый, остроумный диалог актеров, смеялась и немного конфузилась.

— Если бы мне раньше кто-то сказал, что я женюсь на ребенке! — говорил он. — Сюзан, ты еще дитя. Милая, ты не очень-то большая интеллектуалка. Но добропорядочный, большой интеллигентный ребенок, к тому же не очень-то разговорчивый. Что мне с тобой делать? Это выглядит так, словно я взял себе домой щенка бернардина. — Он смеялся, глаза у него сверкали, и Сюзан казалась самой себе глупой и беспомощной.

И действительно, иногда она не знала, что сказать Блейку. В конце концов, она никогда много не говорила. Она постоянно бывала чем-то занята. Когда кто-то говорил, она всегда внимательно слушала; но теперь она внимала не только его словам, но также жестам, взгляду, интонации его богатого оттенками голоса. Временами ей казалось, что она даже знает, о чем он думает. А говорить при этом ей и не требовалось.

— Может быть, ты и прав, — покорно сказала она Блейку.

Затем наступили прекрасные солнечные дни, которые они проводили в Булонском лесу. Блейк, сняв пальто, катал ее в маленькой лодке по озерку. Она уже не так его боялась и после нескольких прогулок робко спросила его:

— Ты бы не возражал, если бы мы с собою взяли детей?

— Конечно же, нет, если ты этого хочешь.

Хотя она ему и не призналась, но обычно она не развлекалась без детей. Она так желала, чтобы Блейк видел, какие они красивые. Она рассказала ему, как когда-то страстно мечтала о детях, что хотела иметь их много, и, зардевшись, осознала, что теперь у нее могли бы быть и еще. Вплоть до этого момента она и не думала, что могла бы с Блейком иметь детей.

Но Блейк вскользь сказал:

— Сюзан, милая, тебе бы детей вообще не надо иметь.

Он мешал ложкой в высоком зеленом стакане. Они обедали.

— Ведь ты не можешь так растрачивать свои силы. Я тебе этого не позволю.

— Но, Блейк, ты этого не понимаешь, — она серьезно посмотрела на него. — Это совершенно не так. Я не могу тебе объяснить, что я чувствую, когда ношу в себе ребенка — словно работают не только голова и руки, но и все мое существо…

— Сюзан, ты же меня любишь, — прервал он ее внезапно. Его глаза смотрели на нее поверх зеленого стакана хмуро и немного холодно. Сюзан смутилась.

— Но, Блейк, когда двое любят друг друга, они хотят детей.

— Я детей не хочу — я бешено влюблен в тебя, старомодная ты моя!

Он протянул красивую длинную, узкую руку и погладил под столом ее ладонь. Она ловила ртом воздух. Она дрожала от его прикосновения, он был таким сильным и желанным. Она станет его женой, почему же она все еще боится его? Когда они будут принадлежать друг другу, он захочет иметь детей. Может быть, он такой потому только, что еще не был женат и никогда не знал дома? Мать его умерла, когда он был еще маленьким мальчиком, а отец после ее смерти так и не женился. Денег у них было много, и они много путешествовали.

— Мне так бы хотелось, чтобы ты любил Джона и Марсию, — сказала она боязливо. — У Марсии длиннющие ресницы, а Джон такой милый, хороший мальчик.

— Я вообще не могу их представить. Ты и дети! Ты, наверное, произвела их на свет только для того, чтобы напугать меня.

Но Сюзан не желала шутить.

— Нет, я не преследовала такой цели, Блейк. Если хочешь, чтобы я была счастлива, ты должен полюбить их.

— В таком случае, я тебе обещаю, что буду любить их, — ответил он весело.

* * *

Он действительно был мил с ними. Но Сюзан не была уверена, любит ли он их.

— Внимание! — крикнул он. — Ловите! — и бросил им несколько франков. — Купите-ка на них шарики. Я люблю детей с шариками.

— Я не могу себе купить ничего другого, кроме шариков, мамочка? — разочарованно спросил Джон.

Блейк рассмеялся своим задорным веселым смехом.

— Нет, юный догматик! Шарики означают все, что угодно. Это просто я люблю шарики.

— Тогда я и вам один куплю, — сказал Джон вежливо, пытаясь сохранить чувство собственного достоинства в этой ситуации.

Джон немного боялся Блейка, и Сюзан это чувствовала. Он был с Блейком невероятно вежлив, никогда не преминул утром поздороваться и поблагодарить за мелкие подарки. Но в большинстве случаев он был от этих подарков сам не свой.

— Что мне с этим делать, мамочка? — спросил он однажды, когда Блейк ушел. Мальчик рассматривал забавного керамического тигренка, который, повернув голову, печально смотрел на свой хвост.

— Если честно, то я и не знаю, — ответила искренне Сюзан.

— Он вполне jolie[5], — с вызовом сказала Марсия. Марсия Блейка не боялась. Она никогда не была робкой, и ей ничто не внушало страх.

— Ты мне нравишься, — сказала она однажды Блейку. — Очень даже нравишься.

— Я рад, — сказал он весело и добавил ехидно: — Я всем нравлюсь, то есть, почти всем. Только Сюзан иногда не нравлюсь.

— А мне — да, — сказала Марсия серьезно. — И этого вполне достаточно.

Она покровительственно взяла его за руку и с вызовом посмотрела на Сюзан. Ее детская заносчивость в данной ситуации была совершенно абсурдной. Но все же Сюзан чувствовала, что ей надо протянуть руку и прикоснуться к Блейку…

— Если тебе тигренок не нравится, я его возьму себе, — заявила Марсия Джону.

— Возьми, — согласился Джон. — Он мне не нужен.

Марсия схватила игрушку.

— Я буду звать его Блейком, — шептала она и гладила статуэтку. — Милый, красивый Блейк!

— На самом деле он вовсе и не красивый, — сказала Сюзан. — Но я рада, что ты не сказал этого в присутствии Блейка.

— Как бы я мог сказать ему что-нибудь подобное?! — выкрикнул Джон, и глаза у него широко раскрылись от страха.

— А мне он нравится, — настаивала на своем Марсия.

* * *

Сюзан было не легко сказать Джейн, что она выйдет замуж за Блейка. Однажды вечером, уложив детей в постель, она зашла к Джейн на кухню и сказала напрямую, потому что не знала, как можно было бы об этом сообщить иначе:

— Джейн, я выхожу замуж!

Джейн подняла на нее взгляд.

— Матерь Божья! Неужто за француза?!

— Нет. За американца из Нью-Йорка.

Джейн во все глаза уставилась на нее. С Блейком она еще не была знакома.

— Неужели в городе есть хоть один американец? Я сама тут еще ни одной христианской души не видела.

Сюзан рассмеялась.

— Он тоже скульптор.

— А, тот самый! — сказала Джейн с сомнением. — Дети мне о нем рассказывали, но то, что он американец, они мне не говорили. Ну, надеюсь, что вам это пойдет на пользу. Но не знаю. Я всегда говорю: «Не гаси то, что тебя не жжет». В одном супружестве вы были счастливы. Но на свете нет столько хороших мужчин. Они или уже женаты, или уже под дерном.

— Что ж, скоро увидите, — сказала Сюзан. — Он придет завтра. Дети должны быть красивыми.

Она повернулась к двери; уныние Джейн выводило ее из себя. Джейн смешна. Она ведь не может жить так, как желает Джейн. Джейн хочется, чтобы все было по-старому.

— Ну же, Джейн, вы совсем скисли! — обернувшись, сказала она нетерпеливо. — Вам бы радоваться, что я опять счастлива.

Но Джейн не хотела радоваться.

— Мы будем жить в Нью-Йорке? — печально спросила она.

— Пожалуй, да, — ответила Сюзан.

— А вся наша малина и ежевика дома пойдет коту под хвост, — горестно причитала Джейн.

Но Сюзан уже не обращала на нее внимания. Раз уж Джейн теперь об этом знает, то ей необходимо сказать это и детям. Она вошла в спальню. Обе кроватки стояли близко одна к другой.

— Еще не спите, мои дорогие? — Она присела на кровать Джона и взяла Марсию за руку.

— Нет, — ответил Джон.

— А я уже сплю, — сказала Марсия.

Джон уселся на кровати.

— Марсия! — сказал он с упреком. — Ты не спишь. Она бы ведь не знала, что ты здесь, правда, мама?

— Но глаза-то у меня крепко закрыты! — настаивала Марсия на своем.

— Это неважно, — сказала Сюзан. — Но ты можешь на минуточку проснуться, потому что у меня для вас сюрприз. Воробышки мои, я выхожу замуж за Блейка, и мы все переедем к нему домой.

Как она обнаружила, Джон вообще не имел представления о том, что значит выйти замуж. Но Марсия тотчас же открыла глаза и украдкой хитро взглянула на Сюзан.

— Куда это — к нему домой? — осторожно спросил Джон.

— В Нью-Йорк.

— Ну и что дальше? — спросила Марсия бодрым голоском.

— Пожалуй, что ничего, — сказала Сюзан, удивленная тем, что все выглядело так просто. — Еще только то, что завтра утром они придет на вас посмотреть, ну и я хочу, чтобы вы выглядели самым лучшим образом. Теперь это будет ваш новый папа.

— Этого я не знал, — обескураженно произнес Джон.

— Я того, старого, даже и не помню, — сказала Марсия.

— А я немножко, — сказал Джон. — Он был такой высокий, правда, мама? И он играл со мной, когда приходил домой.

— Да, — спокойно сказала Сюзан. Марк робко выступил из тени забвения. При звуке голоса его сына он возник в ее памяти так ясно, как она не видела его уже много месяцев. Она уже не могла вынести этого. Марсия не отводила от ее ясного вопрошающего взгляда.

— О чем ты думаешь, Марсия? — спросила она у дочери.

— Тебя Блейк будет любить больше всех? — Ее глаза расширились, а маленькие губы были сурово сжаты.

— Он меня любит несколько иначе, чем тебя, — ответила Сюзан.

Она не могла вынести холода в хорошеньком личике Марсии.

— Ну, а теперь спите, — сказала она быстро. — Спокойной ночи!

* * *

Сюзан испытывала невероятную гордость, глядя на детей, стоявших перед Блейком, подтянутых и приодетых. Джон быстро поклонился ему на французский манер, а Марсия сделала небольшой книксен. В другое время она подскакивала к Блейку, хватала его за шею или колени, или крепко держалась за его талию. А сегодня он был словно чужим! Девочка кивнула ему головой без единого слова. Затем дети подали ему совершенно чистые руки.

— Добрый день, — сказали они одновременно.

— Добрый день, — серьезно ответил Блейк. — Я принес вам конфеты, мадемуазель, а вам — коробочку волшебных карандашей, мсье. — Он отдал им обе коробочки.

— Благодарю, — разом ответили дети и посмотрели на Сюзан.

— Вы можете их открыть, дорогие. Как это мило со стороны Блейка, — сказала она.

Но Джон прошипел:

— Мама, ты спросила — ну, сама знаешь о чем?!

Она не знала. Она растеряно посмотрела на детей.

— Но ты же ведь знаешь — папа? — зашептала Марсия.

— Ну, конечно! — воскликнула Сюзан. — Как я могла забыть?! Блейк, как им потом тебя называть?

Она улыбнулась ему. Ей было приятно, что Блейк позаботился о том, чтобы доставить детям удовольствие, и теперь она ощущала блаженство от того, что любимые ею существа были вместе. Джейн как раз внесла чай. Сюзан показалось, что она снова дома.

— Это наша Джейн, — сказала она и Джейн быстро поклонилась.

— Добрый день, Джейн, — сказал Блейк небрежно. Джейн кивнула и тут же вышла. — Ну, — сказал он затем и посмотрел на детей, — я бы совсем не хотел, чтобы двое взрослых детей ни с того, ни с сего называли меня папой. Думаю, что у меня тотчас бы выпали передние зубы и появилась плешь. Пожалуй, я бы начал и подергиваться. Называйте меня Блейком… Я бы выпил немного чаю, Сюзан.

— Я бы и не стала называть тебя папой, — внезапно заявила Марсия.

— Это почему же? — шутливо нахмурился Блейк. — Что это сегодня с тобой происходит, барышня? Ты холодна, как сосулька.

— Ты не мой папа, — сказала Марсия.

— Верно! — энергично воскликнул Блейк.

— Ты не обидишься, если я попью чай у Джейн, мама? Ей одной на кухне может быть грустно, — осторожно спросил Джон.

Дети ушли, старательно балансируя тарелками. Сюзан посмотрела на Блейка и засмеялась.

— Ну, не прелестны ли они? — требовала она ответа.

— Очень хорошо воспитаны, — сказал он. — А теперь, Сюзан, мы пойдем на выставку французских модернистов. — Он посмотрел на часы. — Как раз успеем.

Она оделась и зашла на кухню. За столом молча сидели Джон, Марсия и Джейн.

— Я пойду прогуляться, Джейн.

— Хорошо, леди, — сказала Джейн и грустно посмотрела на Сюзан поверх большой кружки чая.

Сюзан заколебалась.

— Пока, милые. Я ненадолго.

— Спокойной ночи, мама, — сказал Джон. Но Марсия даже не отозвалась. Она задумчиво рассматривала мать, ее маленькие алые губки были крепко сжаты.

— С Марсией что-то происходит, — сказала она Блейку, когда они шагали по улицам, скованным холодным и прозрачным вечерним воздухом.

— Странный ребенок, — сказал Блейк. — В чем-то она старше тебя, впрочем, встречаются такие женщины, которые рождаются всезнающими.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Прошу тебя, забудь уже о ней, — ответил он нетерпеливо. — Сейчас ты со мной, Сюзан.

Она любит, любит своих детей. Но как только она вместе с Блейком выходит на улицу, то дети остаются там, за закрытыми дверями.

* * *

Но Блейк был с ними неизменно мил. И если вечерами они бывали одни в каком-нибудь развлекательном заведении, то по воскресеньям стало обычаем выходить с детьми и Джейн в лес, в театр или в Фонтенбло.

Но он никогда не скрывал, что был бы более счастлив с нею наедине.

— Ну, — говорил он искренне, когда за детьми закрывались двери, — свой долг ты выполнила. А теперь, Сюзан, прошу тебя, думай только обо мне.

— Но ведь я и так всегда думаю только о тебе, — говорила она покаянно. — Когда я с ними, то сгораю от нетерпения — так хочется быть с тобой. Когда я работаю, постоянно смотрю на часы, я, которая никогда не прекращала работу, пока не стемнеет!

Он обнял ее и торжествующе рассмеялся.

— Ты влюблена в меня! — выкрикнул он, и уверенность в его голосе заставила ее задрожать…

— Что в вами происходит, мадемуазель? — спросил ее утром маэстро. — Вы всегда так рвались к работе, а теперь теряете время на созерцание того, что уже сделали. Не знаю, закончите ли вы работу вовремя, чтобы послать ее на Салон. Она почти готова, но вы почему-то не торопитесь ее закончить.

Блейк, который выслушал упреки старого маэстро, подошел к ней, как только мэтр удалился. Ученики-французы украдкой с интересом посматривали на них.

— Доделай это! — приказал он ей тихим голосом. — Мы поженимся и поедем домой!

— Когда? — спросила она с удивлением. Каждый вечер он говорил ей: «Немедленно выходи за меня замуж!» — но остальные слова он топил в поцелуях.

— Почему ты так внезапно принял решение? — спросила она.

— Мне уже это надоело, — ответил он нетерпеливо. — Я хочу отвезти тебя к себе домой.

Сюзан не ответила. Она тут же взялась за работу, чтобы закончить мраморную статую. Наконец-то она заполучила несколько мгновений своего прежнего одиночества. На какое-то время забыв о Блейке, она доводила рисунок глаз, руки, линии волос. Затем выбила на постаменте мелкими буквами: «Коленопреклоненная» и буквами, еще более мелкими, — свое собственное имя.

* * *

На следующей неделе, за день до отплытия, они с Блейком зарегистрировали свой брак. Сразу же после этого Сюзан отправилась домой, где тотчас же заявила своим домашним:

— Сегодня мы с Блейком поженились.

Джейн, испуганно округлив глаза, прикрыла рот рукой.

— Ах, леди, ну не так же!..

— Мы оба хотели побыстрее с этим покончить, — сказала она.

— Мама! — выкрикнул Джон, но Марсия лишь бросила на нее взгляд и продолжила есть свой ужин.

— Это ничего не изменило, — сказала Сюзан спокойно. Она нагнулась и поцеловала обоих детей. Затем она прошла в спальню, сняла шляпу и привела в порядок волосы. В этой маленькой комнатке она сегодня проведет последнюю ночь. Блейк сказал: «Надо с этим разделаться. Ненавижу свадьбы». Да это и не была свадьба, а всего лишь договор, подписанный их двумя фамилиями. Затем Блейк настойчиво потребовал от нее: «Приходи сегодня ко мне, Сюзан. В самом деле, отчего бы тебе не прийти?» — Но она покачала головой: «Нет, Блейк, я не могу их бросить — ночью они еще никогда не были одни в доме».

Он не переубеждал ее, хотя она была готова к уговорам. Из его лица исчезло напряжение. Он закурил сигарету.

— Ну, хорошо, Сюзан, это уже неважно, сегодня или завтра! — улыбнулся он. — К тому же я закупил самые великолепные апартаменты на корабле.

Она сидела и раздумывала. Она совсем потеряла из-за него голову. Теперь она уже осознавала, что Блейк разбудил в ней женщину, которая до этой поры дремала. Как только она оказывалась с ним, то изменялась: она дрожала от робкого нетерпения и была живой, живой… Он скалывал ее защитную оболочку слой за слоем, пока не добрался к самой сердцевине ее женственности. Его не интересовало, есть ли в ней сила что-то делать, творить. Ему вообще было неважно, какой она скульптор: ниже среднего уровня или выше. Он только смеялся, когда она серьезно заявляла ему, что должна работать.

— Зачем тебе работать, раз у тебя есть я, чтобы о тебе заботиться? — сказал он и, прежде чем она смогла возразить, страстно прошептал: — Знаешь, Сюзан, что у тебя ямочка около левого уголка губ? Подожди, не двигайся, я должен тебя туда поцеловать.

И Сюзан ждала и забывала обо всем на свете.

Она делал именно то, что хотела. Так почему же она непрестанно думает о своей «Коленопреклоненной» и о том, что с ней станется, когда она оставит ее, одинокую, на растерзание старым академикам?

* * *

— Сюзан! Сюзан!

День начинался его голосом. Она спала так, как не спала уже с детских лет. Его голос вызывал ее из сна.

— Ты так прекрасна, когда спишь, что я должен был разбудить тебя, чтобы сказать это!

Она проснулась, каюта была полна свежего морского воздуха, солнца и звуков его голоса. Под его взглядом она, все еще в полусне, чувствовала себя красивой. Она была красивой женщиной, и этого было достаточно.

— Сюзан, ты помнишь вчерашний вечер? Когда ты утром просыпаешься, то твои глаза смотрят так, словно ты ни о чем не помнишь.

Она быстро кивнула. Она помнила все. Когда он ласкал все ее тело, ей казалось, словно он высекает и освобождает ее из мрамора, словно бы она была из глины, а он лепил ее. Прикосновения его рук оживляли ее. До этого, момента она никогда себя не видела.

— Когда я тебя глажу, Сюзан, то чувствую восхитительные изгибы твоего плеча, спины, бедра, колен, щиколоток, красивых ног. У тебя такое сильное тело! Я ненавижу хрупких женщин!

— Мне надо быть сильной, у меня интересная работа, — сказала она ему однажды. А он быстро ответил:

— Нет, ты сильная, потому что обладаешь силой — это прекрасно.

Обожая ее, он создавал то, чем она до сих пор не была. Он создавал женщину, которая полностью сознавала себя саму. Их взаимоотношения ни в чем не походили на супружество, не возбуждали в ней никаких воспоминаний и сопоставлений. Она, скорее, казалась себе его любовницей, любимой и любящей. Их любовь не распространялась дальше их двоих. Они не мечтали о совместном домашнем очаге или ежедневной совместной жизни. Между ними существовала только та сильная, возбуждающая взаимная страсть…

Он поднял ее с постели и завернул в кружевную шаль. Шкафы в их каюте были полны подобных дорогих вещей, которые он сам выбрал для нее.

— А теперь умойся и причешись! — скомандовал он.

Когда она вернулась, в маленькой комнате был уже накрыт стол. Они позавтракали вместе, весело подшучивая друг над другом. Он настолько овладел всем ее существом, что Сюзан забыла обо всем остальном.

Но все же, улучив момент, она сказала:

— Мне нужно увидеться с детьми.

— Нет, не нужно, — сказал он. — Тебе нужно только одно: любить меня и больше ни о чем не думать.

Он схватил ее в объятия, и Сюзан полностью отдалась этому мгновению. Каждый такой момент открывал ей новую, ослепительную жизнь. Она засмеялась — она теперь смеялась постоянно. Изо дня в день их окружал океан, сверкающий пронзительной голубизной, а по ночам над ними зависал серп молодого месяца. Дети были счастливы и веселы. Она изредка их видела и изредка о них думала.

Каждая мелочь, привлекавшая ее внимание, была так абсурдно совершенна, как подвергшаяся чрезмерной режиссуре пьеса. Блейк увлекался совершенством деталей. Но полнолуние, безветренную погоду, череду эксцентрично окрашенных заходов солнца он запланировать не мог.

— Я не могу избавиться от чувства, что ты заказал все: солнце, луну и красноватый оттенок моря. — Она положила голову на его плечо, когда они стояли в полночь на носу корабля.

— Естественно, — ответил он всерьез. — Я сказал Господу Богу: принимайся за работу. По Твоему океану поплывет прекраснейшая из женщин. И Он был послушен, как ягненок.

Они рассмеялись, Блейк схватил Сюзан, прижал к себе и начал целовать.

— Блейк, — шептала она ему прерывисто, — Блейк, я почти верю тому, что ты говорил о Боге.

Она напряженно и восторженно впитывала этот момент: Блейк, прижимающий ее к себе, льющийся на них лунный свет и море, спокойное и темное.

* * *

«На суше это не может быть и приблизительно так совершенно, как на море», — думала она, глядя не небоскребы, вырисовывающиеся на берегу на фоне неба. Она чувствовала, как холодеет сердце в ее груди и изменяет свой прежний танцевальный ритм. Кровь, казалось, застывала у нее в жилах. Они прожили эти дни в совершенно нереальном мире. Теперь же она должна будет думать о доме, о прислуге и о жизни в большом городе, которого она не знала — жизнь Блейка была для нее совершенно незнакома. Она так хорошо знала его теперь и при этом знала о нем очень мало. Когда они были одни, ей казалось, что она знает его настолько, насколько это было вообще в человеческих силах. Но как только он выходил из комнаты, то становился внезапно совершенно иным — светским, немного нетерпеливым, со склонностью все критиковать, даже ее саму.

— Сюзан, — обращал он ее внимание на зеркало в двери каюты, когда они уходили, — эта шляпа не идет к твоему коричневому костюму.

— Ты так считаешь, Блейк? — Она ненавидела себя за то, что была не в состоянии воспротивиться ему. Она должна была бы спокойно возразить: «А мне так не кажется, Блейк». Но вместо этого проявляла странную покорность. Может быть, через какое-то время она сможет высказать несогласие с его мнением.

— Когда прибудем домой, приобрети себе другую, — добавил он. — Побольше. Тебе стоило бы отказаться от маленьких шляп. — Сразу же после этого он заявил со своей неизменной горячностью, которая мгновенно ее так будоражила: — Ты так красива, что все, что надеваешь на себя, должно быть единым целым с твоей красотой.

Никогда до этого она не думала о своем лице, теле, глазах, волосах, даже об одежде, которую ей следовало бы носить как идущую ей. И только он создал ее и научил знать себе цену. Может быть, именно поэтому она подчинялась ему и слушалась его.

«Или, может быть, я становлюсь тщеславной?» — спрашивала она себя удивленно. Блейк создавал из нее женщину, которой она никогда до этого не была. Как странно быть тщеславной!

Но Блейк как раз что-то говорил. Корабль уже стоял в порту.

— Вот это моя прекрасная Сюзан, отец. Сюзан, отец никогда не покидает свою сельскую резиденцию, так что он приехал только из уважения к тебе.

Высокий пожилой мужчина с интеллигентным лицом — невероятно худой и хрупкий в светло-сером костюме — взял ее за обе руки. Она почувствовала сухость его рук и губ, когда он целовал ее в щеку. Взгляд его бледных старческих глаз был тоже сухим, он остановился на Сюзан. Он заговорил неожиданно высоким голосом:

— Я уже отчаялся, моя милая, что мой сын женится. У меня самого было очень счастливое супружество. А теперь я рад, что дождался этого.

Она улыбнулась. Этот высокий, слегка покачивающийся старик, нравился ей.

— А это мои дети, — сказала она, положив руки на худенькие детские плечи.

— Очень приятно, — пробормотал он и отвернулся от них. — Как-нибудь им надо на целый день приехать в Фейн Хилл. — Но руки, которые ему робко подали Джон и Марсия, он не пожал. За ними стояла Джейн в монашески черном одеянии. Она была очень бледна, и Сюзан в душе тайно думала: «Какой ужас! Мне даже не пришло в голову, что у нее, наверняка, была морская болезнь». Но прежде чем она успела что-то сказать, Блейк усадил ее в большую машину, и они поехали по залитым вечерним светом улицам города. У одного из домов, расположенных в спокойном квартале у реки, машина остановилась. Двери дома открылись, и из них вышел мужчина в ливрее.

— Составишь нам компанию, отец? — спросил Блейк.

— Нет, — ответил старый мистер Киннэрд, — я поеду к себе в Фейн Хилл. Вы, наверняка, устали. И, кроме того, я безумно устаю в городе. А персики в этом году опять прекрасные. Линлей вам утром их привезет. Один из моих терьеров заболел. Мне надо сразу же назад.

Все вышли из машины, которая тут же бесшумно отъехала. Дети стояли на тротуаре в смущении. Сюзан внезапно показалась себе чужой на чужой улице незнакомого города. Сюзан была словно одурманена и не знала, что будет дальше. Внезапно она почувствовала, что кто-то поднимает ее и сразу же ставит на порог дома.

— Теперь ты у меня дома, Сюзан, — сказал Блейк. Она стояла и смотрела на просторный прекрасный холл, почти лишенный мебели. На противоположной входу стене висела одна из картин Блейка, изображающая индианку, одиноко стоящую в раскаленной пустыне под жесткими палящими лучами солнца. Солнца было столько, что оно прямо-таки изливалось с полотна. Сюзан услышала голос Марсии, доносившийся с улицы:

— Блейк, подними и меня! И перенеси через порог!

Но Блейк с улыбкой повертел головой. Он обнимал Сюзан за плечи и спешил продемонстрировать ей комнаты. Она оглянулась и увидела, что дети в нерешительности остановились в холле.

— Идите-ка сюда, мои милые, — позвала она их.

Блейк широко распахнул одну из дверей.

— Это твои комнаты, Сюзан!

Затем они пошли наверх. Дети осторожно, на цыпочках поднимались за ними по мраморным ступенькам.

Теперь Блейк говорил уже Джону:

— Ты, Марсия и Джейн будете жить на другом этаже.

— Прекрасно, — сказала Джейн и взяла детей за руки.

Когда они спустились вниз, Блейк вновь открыл широкую дверь, Сюзан остановилась на пороге и смотрела на комнаты, которые он обставил для нее — прекрасные в своей простоте и гармонично простые, со светлой, скромной мебелью, огромными окнами и соответствующей интенсивностью светильников.

— Ничего мелкого и пустячного для моей великой Сюзан, — заявил Блейк. — Все проектировал я сам.

— Когда же ты успел? — спросила она, пораженная, осматривая это гигантское пространство.

— Почти сразу же, я имею в виду, что начал через день после того, как мы познакомились, — сказал он, улыбаясь и в то же время наблюдая за нею.

Сюзан не знала, что и сказать. Она стояла и удивленно осматривалась вокруг.

— Тебе здесь нравится? — поинтересовался он.

— Да, — прошептала она, — здесь все такое необыкновенное и прекрасное.

Мгновение она помолчала, а после сказала просто:

— Спасибо тебе, Блейк, за твою любовь.

Часть IV

Сюзан осмотрела длинный узкий салон. Она жила в доме Блейка уже несколько недель и могла довольно точно определить, что утренняя уборка и без того очень чистого и ухоженного дома завершена. В конце салона был разбит маленький, аккуратный садик, а за садиком несла свои воды Ист-ривер. Садовник-шотландец Линлей приезжал один или два раза в неделю из провинции, чтобы поухаживать за растениями, посаженными в изобилии вокруг бассейна. В его отсутствие цветы должен был поливать шофер. Сюзан выслушивала жалобы Линлея:

— Банти не выливает и половины того, что должен, миледи. Это возмутительно! Если позволите, я переговорю с хозяином.

— Ах, нет, Линлей, — сказала она быстро, не беспокойте этим моего мужа, прошу вас. Я поговорю с Банти сама. — Не забыть бы сегодня после обеда, когда она поедет в музей «Метрополитэн», отругать этого мальчишку Банти… В музей «Метрополитэн» она ездила почти каждый день. Там было прохладно и безлюдно, она могла сидеть там столько, сколько ей хотелось, и, не спеша, раздумывать о том, что видела.

В середине лета дом был неимоверно тихим. Дети уехали в лагерь. Уже в первую неделю лета Блейка охватило беспокойство и он спросил у Сюзан:

— Твои дети на лето не ездят в лагерь?

Конечно, их не стоило бы оставлять на лето в городе. Блейк был невероятно щедрым и распорядился подготовить для них западное крыло дома, но и сейчас там было слишком жарко. Кроме того, она застала однажды Блейка в салоне, сжимающим голову ладонями, так как Джон как раз скакал вниз по лестнице.

— Джон! — резко окликнула она сына, пошла навстречу в холл и хотела его отругать. Но ее остановил его невинный взгляд, и Сюзан сдержалась.

— Ты хотел бы съездить в лагерь? — спросила она его.

— Джейн говорила, что она могла бы взять меня и Марсию домой, — сказал он осторожно.

— Вы здесь дома, — сказала она.

— Да, я это знаю, — деликатно ответил мальчик. — Но я имел в виду — по-настоящему домой.

— Ну, нет, — возразила она. — Мне бы хотелось, чтобы вы оба поехали в лагерь, там вас научат плавать, и вообще, там вы отдохнете и окрепнете.

Целую неделю они с Джейн готовили детей в дорогу. Блейк был очень заботлив и мил. Он купил Джону дорогую удочку и объяснил ему, как ловят рыбу на мух. Пожалуй, не существовало ничего, о чем Блейк не знал бы. Но Джон ей на прошлой неделе написал из лагеря письмо: «Прошу тебя, не могла бы ты послать мне простую удочку? Но Блейку ничего не говори. Ребята мне твердят, что простые удочки лучше. Кроме того, мы ловим на червя». Ничего не говоря Блейку, — ни за что на свете она не упомянула бы об этом — она сама сходила в спортивный магазин и купила Джону самую обыкновенную удочку. Марсия сама не писала — была еще слишком маленькой. Но каждую неделю приходило изящно написанное официальное письмо, сообщающее, что у Марсии дела идут хорошо и что из нее будет хорошая пловчиха, что она будет хорошо ездить на лошади, но что она несколько привередливая и упрямая. Сюзан в письме спросила: «Марсия не скучает?» — «Не скучает, — ответило изящное письмо. — Марсия иногда упоминает о своем новом отце, но можно сказать, что она ни о ком не скучает».

Когда дети уже отбыли, Джейн сказала решительно:

— В доме столько помощников, леди, что я вам не понадоблюсь, пока не вернутся дети. Я поеду домой, как следует приберусь и наварю ежевичного варенья.

Итак, она осталась в доме одна с Блейком.

— Тебе хотелось бы куда-нибудь поехать, Сюзан? — спросил он ее.

— А тебе? — ответила она вопросом на вопрос.

— Нет, — сказал он. — Я люблю жить здесь. Я полюбил этот дом, я люблю этот город. Кроме того, у меня есть определенные идеи, которые мне хотелось бы выразить в керамике. Нью-Йорк летом изумителен. К тому же, все разъехались.

Но город был полон людей. Она часто наблюдала за ними из своего окна, выходящего на реку. Она бездельничала, только бездельничала. Она сдалась своей любви к Блейку.

Блейк, несмотря на переменчивость своих настроений, был неутомим в работе. Последний этаж дома служил ему ателье. Сразу же в первый день, приведя сюда Сюзан, он опередил ее вопрос, сказав:

— Ты можешь тоже пользоваться ателье, если захочешь продолжать работу.

— Естественно, я буду продолжать работу, — она посмотрела на него с удивлением. — Только не знаю, когда начать…

Он, казалось, даже ее и не слышал. Он все ей продемонстрировал. Он гордился своим домом и более всего — ателье, которое сам проектировал. В нем были огромные окна со шторами, весьма хитроумно управляемыми при помощи шелковых шнурков и блоков, многочисленные встроенные шкафы с материалами, мольбертами и инструментами — все это составляло резкий контраст с пустой ригой и совершенно беспорядочно оборудованным ателье старого маэстро, ей даже и не снилась такая роскошь. Сюзан часто поднималась наверх, чтобы посмотреть на работу Блейка, но сама она не работала. При всей этой окружающей ее роскоши ей и в голову не приходило ничего, чтобы ей хотелось создать.

Зачем ей спешить? Ей чудесно жилось в доме Блейка, приятно было осознавать, что она жена Блейка. Она была совершенно счастлива.

Когда она вышла замуж за Марка, то неустанно думала о других вещах, которые она хотела бы делать. Теперь же, даже если бы Блейк был беден и если бы ей пришлось готовить еду и мыть полы, она не хотела бы делать ничего иного, только быть тем, чем была, то есть любимой женой Блейка.

— У меня все еще нет ощущения, что я твоя жена, — вновь и вновь говорила она ему.

— Это вообще не важно, — весело говорил Блейк, — это всего лишь чистая формальность, к которой мы прибегли всего лишь из-за того, что она нас устраивает. Единственное, что важно, так это то, что ты — моя любовь.

Он накидал подушек на огромный диван, стоящий в ателье. Лежа на нем, она наблюдала, как Блейк работает. А работал он с жуткой скоростью, не переставая насвистывать, потом на минутку прерывался, чтобы приготовить себе коктейль, потом снова бросался к Сюзан в порыве страсти, которая завладевала им и снова оставляла его так внезапно, что Сюзан чувствовала себя бессильной и сбитой с толку. Его страсть всегда заставала ее врасплох.

Когда она вот так смотрела на него, то время от времени ее удивляло собственное удовлетворение. В ней уже не было тяги к творчеству, а если и была, то, может быть, она компенсировалась упорной и вдохновенной работой Блейка. Рядом с его произведениями ее работы казались бы слишком массивными и громоздкими. Он как раз работал над созданием своей галереи современного искусства. Один или два раза в неделю она видела в ателье натурщиков — молодых мужчин и женщин с худыми, чувственными телами. Блейк проворно делал с них наброски в виде серии прерывистых, изогнутых плоскостей, которые одновременно были и абсурдными и реалистичными.

— Я вообще не понимаю того, как тебе удается чего-то добиться, — сказала она ему. Но я чувствую, что это — искусство.

— Это едва ли не единственное искусство сегодня, — заявил Блейк небрежно.

Сюзан посмотрела на него. Если он неправ, то ей надо было бы с ним поспорить. А он неправ. Ни в какой из эпох не существовало всего лишь одного искусства.

— То есть единственное живое искусство, — добавил он и начал насвистывать мелодию из румбы, которую они в предыдущий вечер танцевали высоко под звездным небом. Каждый вечер он водил ее куда-то на люди, где их не знали, и затем они вместе смотрели с высоких зданий вниз, на бесконечные нити нанизанных огней.

* * *

Однажды она спросила у Блейка:

— Мне надо бы съездить навестить родителей. Почему же мне не хочется? Я всегда думала, что люблю их — и я люблю их.

Блейк усмехнулся:

— Может быть, мне удастся сделать тебя откровенной. Ты ведь их никогда не хотела навестить, ты только считала, что тебе надо бы хотеть этого. Дети, как правило, недолюбливают своих родителей, что вполне естественно.

— Я не верю в это, — сказала она, изумившись. Это его высказывание еще долго сидело у нее в голове. Иногда ему удавалось выразить суть вещей точно, хотя внешне это выглядело совершенно случайным.

— Так почему бы тебе не съездить повидать них? Почему я живу совершенно счастливо без отца? Почему он не хочет провести с нами хотя бы вечер? Почему Джон и Марсия обходятся без тебя совершенно спокойно?

Она не ответила. Его лицо, когда он работал вот так, как сейчас, становилось весьма жестким и сосредоточенным, именно такими чертами обладали и создаваемые им фигуры.

— Ты жесткий, Блейк, — сказала она. — Но почему?

— Если не будешь жестким, то ничего не добьешься, — ответил он и отошел на шаг, чтобы посмотреть на глиняную массу, которой он навязал задуманную форму. — Это самая лучшая вещь, которой мы, модернисты, обладаем, — у нас есть жесткость.

— Ну да, но все же почему? — настаивала она.

— Беспощадное чувство красоты! — заявил он. — Чистая красота является жесткой.

Нет, в Блейке нет ничего мягкого. Даже в самой большой своей страсти он всегда беспощаден. И его нежность жесткая… Какой была его жизнь? Она не хотела ничего знать о нем. Он у нее тоже ничего не спрашивал о том, как она жила до него, а сама она об этом не говорила. Они жили так, словно до их теперешней жизни ничего не существовало. Может быть, так оно и было в действительности.

Сюзан ушла в свою комнату и написала длинное письмо родителям. «Я совершенно счастлива, мои дорогие, — и закончила его словами: Может быть, скоро приеду домой надолго». Потом еще добавила: «Блейк бы с вами, конечно, с удовольствием познакомился», — и далее, на последнем дыхании дописала свое старое детское предложение: «Не забывайте, что я вас люблю. Сюзи». Письмо получилось таким, что она ни за что на свете не хотела бы, чтобы оно попало Блейку в руки.

* * *

Мэри Блейку понравилась с первого взгляда.

Сразу же, как только они приехали в Нью-Йорк, Сюзан послала Мэри письмо, но не получила ответа. Но через несколько недель Мэри вдруг нанесла им визит. Она послала Сюзан через слугу визитную карточку и в ожидании ответа присела в кресло в салоне. Блейк, который как раз вернулся, нашел ее там и отправился за Сюзан в ее комнату.

— Внизу тебя ожидает какая-то девушка, которую зовут Мэри. Говорит, что она — твоя сестра. Красивая девчонка, но на тебя нисколько не похожа.

Сюзан спустилась вниз. Там сидела Мэри, вся в белом и черном, с бледными руками, сложенными на коленях.

— Привет, Сюзан! — сказала она. — Это потрясающе, что именно ты вышла замуж за Блейка Киннэрда!

— Ты знаешь Блейка? — Сюзан поцеловала ее в прохладную, гладкую и бледную щеку. Мэри никогда и никого не целовала. Она просто всего лишь подставляла щеку для поцелуя, глядя при этом куда-то в сторону.

— Я — нет, но Майкл его знает.

— А где Майкл?

— Мы как раз вернулись из Норвегии, — сказала Мэри холодно. — Он рисовал там скалы, море и так, вообще… Он невероятно восхищается Блейком и от души смеялся, когда узнал, что тот женился на тебе. Это должно быть для тебя большой переменой, Сюзан. Майкл говорил, что он не может себе представить, чтобы Блейк Киннэрд на ком-то мог жениться. Ну, по крайней мере, ты теперь будешь независима — он, наверняка, не захочет детей, и вообще…

Вошел Блейк, закуривая сигарету и краем продолговатых серых глаз посматривая на Мэри.

— Так что там должно со мною быть? — спросил он.

— Я говорила, что Сюзан теперь может быть самостоятельной, раз вышла за вас замуж, — сказала Мэри невозмутимо, так, словно она всю жизнь была с ним знакома. В ней не было ни капли робости. Может быть, она и была молчалива в компании женщин, но только не с мужчинами.

— Никто из вас не понимает Сюзан, — сказал Блейк. — Она нисколько не самостоятельна. Так ведь, Сюзан?

Мэри улыбнулась.

— Ты уже не настаиваешь на своих взглядах, Сюзан?

— Конечно, нет, — дерзко ответил ей Блейк. — Она самая женственная из всех женщин.

— Я всегда ее подозревала, — Мэри скривила свои маленькие губы. — Не верьте ей! Она еще охмурит вас и сразу обзаведется еще одним ребенком. Она всегда хотела иметь много детей.

— Ну, это было бы поводом к разводу, — шутливо заявил Блейк. — Я женился на женщине, которую зовут Сюзан Гейлорд, а не Сюзан Гейлорд и компания!

Они обменивались колкостями, шуточками и довольно ехидно смеялись. Мэри воплощала тот тип женщин, в общении с которыми Блейк мгновенно находил верный тон; хотя она его никогда до этого не видела, но в его присутствии вела себя совершенно непринужденно. Сюзан, наблюдая за ними, улыбалась, но не была уверена, что не является объектом их насмешек. Она казалась себе неуклюжей, неспособной бросить вызов и достойно ответить на подначку. Когда Мэри ушла, она совсем покорно спросила:

— Кстати, Блейк, почему ты женился на мне?

— Не имею представления, — ответил он и хитро посмотрел на нее.

— Ты находишь Мэри красивой? — спросила она. В комнате потемнело, она не видела выражения его лица.

Он взял сигарету, и пламя спички осветило его узкое, красивое лицо, ставшее внезапно напряженным.

— Красивая? — задумчиво произнес он. — Даже не знаю. Ее было бы легко рисовать. У нее четкие черты. Но она нисколько не походит на тебя.

Ей хотелось крикнуть: «Когда она была маленькой, она была страшной дурнушкой, Блейк!»

Но, осознав, какая в ней дремлет предубежденность по отношению к сестре, Сюзан испугалась. Любовь к Блейку изменила ее. Никогда до этого у нее не было таких мыслей о Мэри. Она ужаснулась: какова же, собственно, она сама? И желая загладить свою вину перед сестрой, она лихорадочно рассуждала: «Я могла бы подарить Мэри что-то красивое, что-то действительно ценное и красивое. Блейк так щедр ко мне!»

— А что, если мы зажжем свет? — Блейк встал со стула. — Ненавижу неосвещенные комнаты.

Помещение залил свет. Он прислонился к креслу, в котором сидела Сюзан.

— О чем думаешь? — поинтересовался он.

— Я думала, что Мэри можно было бы сделать красивый подарок, — сообщила она простодушно.

Он рассмеялся, его серые глаза были умными и ясными.

— Ты думала о чем-то противном, — сказал он. — И сама этого стыдишься!

— Откуда ты знаешь? — спросила она, изумленно посмотрев на него.

— Простушка Сюзан! — снова рассмеялся он.

— Я простушка? — спросила она покорно. — Я для тебя слишком проста? — Лишь бы он только перестал смеяться! Почему он так часто высмеивает ее?

— Хорошие люди всегда просты, — заявил он. Он все еще нависал над ней и смотрел ей в глаза.

— Мэри… — снова начала она.

— Мэри, — перебил он, — она такая же, как и все прочие женщины. Ты — нет. И давай забудем о Мэри.

* * *

В августе они с Блейком выехали на неделю в Фейн Хилл, так как в Нью-Йорке разразилась страшная жара. Однажды утром Блейк с отвращением отвернулся от глины:

— Черт возьми, все прилипает к рукам, — пожаловался он. — Собирайся, Сюзан. Мы едем в Фейн Хилл. Дом там такой большой, что старикан нас там днем с огнем не найдет.

— Я с удовольствием познакомлюсь с ним поближе, — сказала Сюзан. Она вскочила с дивана. От мыслей о зелени и чистом воздухе у нее перехватило дыхание.

— К чему? Его ты узнать все равно не сможешь, — сказал Блейк. Он тщательно вымыл руки и немного побрызгал на ладони духами, так как они пропитались запахом глины, который он не выносил.

Через час они уже были в пути. А потом Сюзан сидела под огромным вязом с прохладным стаканом в руке и слушала рассказ старого мистера Киннэрда. Блейк развалился на газоне с закрытыми глазами, разбросанными от утомления руками и ногами, но по-прежнему элегантный.

— Теперь о мраморе, — говорил старик и осторожно помешивал длинной серебряной ложкой в высоком стакане, — мрамор не поймешь за всю жизнь. Я предполагаю, что о мраморе я знаю больше, чем кто-либо из живущих на этом свете. Я не продаю его просто так — самые лучшие образчики я оставляю себе, изучаю, чтобы понять их, и только потом отдаю в руки тем, кто что-то умеет.

«Он и сам вполне мог бы быть из мрамора», — думала Сюзан. Он сидел под деревом, листья которого отбрасывали не него колеблющиеся тени, тощий и прямой в своем светлом фланелевом костюме. Маленький черный терьер дремал, положив голову на его длинную, узкую ногу в белом ботинке.

— Между прочим, — говорил Киннэрд сухим старческим голосом, — если бы вы захотели поработать с мрамором, то я был бы и вправду очень рад — у меня тут несколько образцов итальянского мрамора, которые я храню уже несколько лет. Я все думаю, что Блейк однажды захочет перейти на мрамор, но он не хочет.

— Мой стиль мрамора не выносит, — пробормотал Блейк, не открывая глаз.

Сюзан почувствовала слабое волнение, идущее откуда-то из глубины ее существа.

— Я с удовольствием бы на них посмотрела, — осторожно сказала она, — но, пожалуй, попозже.

Блейк зевнул, но даже при этом он не утратил своей респектабельности.

— Не люблю провинцию, — проворчал он. — Она превращает меня в болвана.

Он прикрыл глаза ладонями и мгновенно погрузился в легкую дремоту.

— А почему бы нам не пойти сейчас же? — предложил мистер Киннэрд. Из него исходило такое нетерпение, до сих пор тщательно скрываемое, и Сюзан тотчас же встала.

Они оставили спящего на газоне Блейка и медленно пошли по тенистой аллее.

— У меня здесь собраны все самые красивые блоки, когда-либо проходившие через мои руки. Я просматриваю все новые выставки и отбираю лучшие образцы, которые не подлежат продаже — отдаю их бесплатно.

Он вынул из кармана ключ и отомкнул ворота большого неокрашенного деревянного сарая, стоявшего в конце аллеи. Внутри были блоки необработанного мрамора всевозможных размеров.

— Они все ждут своего часа, — сказал он почти нежно. — Вам бы хотелось выбрать один, моя милая? Однажды я привел сюда Дэвида Барнса, и тот взял себе три — один большой и два маленьких. Эдисона он тоже делает из моего мрамора.

Сюзан беспокойно прохаживалась среди блоков мрамора. Что-то тревожное снова шевельнулось в ней.

— Вам не следует выбирать сразу же, — сказал он. — Вы примете решение не спеша, мрамор быстро не выбирают.

— Да, я знаю, — согласилась она. Ей надо было бы сказать еще что-то, но она не могла. Она была рада, когда он снова закрыл ворота, но продолжала чувствовать в себе беспокойство, словно предвестие боли.

— Что касается мрамора, то Блейк неправ, — сказал мистер Киннэрд. — Это единственный материал, достойный настоящего скульптора, но никак не глина. Лишь только самые великие могут справиться с твердостью этого камня. Блейк же его боится.

Сюзан удивленно посмотрела на Киннэрда. Его лицо было спокойным и холодным, когда он говорил о своем сыне.

— Вещи Блейка, — продолжал он, — не вынесли бы мрамора, равно как и мрамор не вынес бы их. Необходимо иметь некую внутреннюю твердость, иначе мрамор вам не подчинится. Нет, мрамор предназначен только для простых вещей, это значит — для вечных.

Сюзан внимательно слушала рассуждения этого удивительного старика. Но не ответила ему. В глубине ее существа вновь что-то шевельнулось. Словно она почувствовала в себе движение будущего ребенка.

* * *

В первый прохладный день в начале ранней осени она отправилась в больницу Хэлфреда, чтобы осмотреть свою скульптурную группу. Она уже несколько раз хотела пригласить туда Блейка, но так ничего ему и не сказала. Она боялась услышать его мнение. Она закончила скульптурную композицию так давно, что уже не доверяла своей памяти; какова она теперь? Сначала она хотела увидеть ее сама.

…Они стояли там, воплощенные в неподвластной времени бронзе. Картина может быть уничтожена временем, книга рассыпется и исчезнет, музыка смолкнет. Но тому, что создала она, хорошо это или плохо, было суждено существовать долго. Она смотрела на нее с чувством торжества, потому что знала, что ее детище переживет своего создателя.

Но когда она их рассмотрела, они показались ей неуклюжими и огромными. Они действительно были такими или только казались, потому что она привыкла к элитарно-утонченным скульптурам Блейка? Эти же были огромны и тяжеловесны, плечи мужчины широки, женщина полногруда. Она прямо-таки слышала ехидный голос Блейка: «Безнадежный реализм, Сюзи!» Но почему они тогда кажутся живыми? Темная бронза прямо-таки излучает жизнь! Две девушки остановились возле нее и, старательно пережевывая жевательную резинку, принялись рассматривать скульптуры.

Сюзан услышала, как одна шепчет другой: «Эта женщина кажется жутко печальной, тебе не кажется?»

«Да, — ответила другая. — Я чуть было из-за нее не расплакалась».

Если бы их услышал Блейк, то он, наверняка, начал бы смеяться.

Сюзан повернулась и пошла домой. Даже не спросив, дома ли Блейк, она направилась к себе в комнату и закрыла дверь. Там она разделась, выкупалась, надела домашнее платье и прилегла на диван. Блейк распорядился установить вокруг зеркала под разными углами, в которых она многократно отражалась, становясь все меньше и меньше; комната оказалась наполненной красивыми, лениво лежащими женщинами на диванах с сатиновой обивкой кремового цвета. Сюзан лениво подняла руку. Как она у нее побелела и помягчела. У нее никогда не было таких мягких и белых рук! Она посмотрела в зеркало и увидела в нем бесчисленное множество красивых, ленивых и белых поднятых рук. Она отвернулась от всех этих женщин и погрузила лицо в ладони.

Когда Блейк вошел, она даже не шевельнулась. Он подошел к дивану и остановился, но она даже после этого не пошевелилась. Сюзан ощутила на плечах тяжесть его рук. Он старался повернуть ее к себе. Его руки были ловкими и твердыми — ей всегда было немного больно, когда он прикасался к ней.

— Да ведь ты не спишь! — воскликнул он.

Он погладил ее по голове и присел на диван. Стройные, красивые мужчины в зеркалах склонились над прекрасными женщинами.

— Что происходит? — спросил он.

Но он и не ждал ответа. Он внимательно посмотрел на нее, и его серые глаза вспыхнули.

— Боже, как ты прекрасна! — сказал он.

Мужчины в зеркалах склонились еще ниже и схватили женщин в объятия. Все мужчины были Блейками, но ни одна из женщин не была Сюзан — нет, она не узнавала этих женщин.

* * *

Ее жизнь, всегда простая и рациональная, складывалась теперь из блестящих и отрывочных фрагментов. Из кусков, которые ничто не соединяло. Они не являлись продолжением друг друга. Сюзан ходила по комнатам этого большого и просторного дома, и все же не чувствовала себя здесь дома. У нее было все. Она действительно не могла себе представить что-то, чего не имела. Блейк ее страстно любил. Она была его любимой. Джон с Марсией вернулись. Она была их матерью.

— Я наловил шесть рыб, и мы их съели, — рассказывал Джон. — Жаль, мама, что ты не приехала на них посмотреть.

— А я плавала с утра до вечера. — Марсия, загоревшая до бронзового цвета, источала умиротворение.

Джейн вернулась со множеством стеклянных банок с мармеладом и вареньем.

— Остальные я оставила дома, в погребке, — сказала она.

— Почему, Джейн? — спросила Сюзан. — Там ведь никого нет.

— Не знаю, — ответила Джейн. — Мне так пришло в голову. Я все там как следует вымыла. Там прямо небесное спокойствие.

Внезапно дом Блейка показался ей чужим.

— Как новый колодец? — спросила она.

— Изумительный. Вода вкусная и холодная.

Она уже ничего не сказала в ответ на это. Если бы Марк пил эту вкусную, холодную воду, то, возможно, и сейчас был бы жив. Но тогда она не жила бы с Блейком. Теперь она уже не могла представить себе жизни без Блейка.

Она была любовницей Блейка, а он — ее любовником.

— Надень сегодня то платье цвета темного золота, Сюзан, — сказал ей Блейк. Они шли на танцевальный вечер. — Тебе всегда следовало бы носить темно-золотой цвет, милая. Подожди, я поправлю тебе прическу. Все вернулись в город и теперь хотят узнать, на ком женился Блейк Киннэрд. Знаешь, я всегда утверждал, что никогда не женюсь, Сюзан, — ох уж эти твои проклятые прекрасные глаза!

И вот она, любовница Блейка, горделиво шла с ним под руку, благосклонно улыбаясь крутившимся вокруг Блейка веселым и красивым людям.

— Сюзан, Сюзан! — представлял он ее всем. Глаза женщин смотрели на нее с холодным любопытством, глаза мужчин — обжигали. Она смотрела на всех одинаково спокойно и говорила лишь изредка.

Она никогда не войдет в их круг — она не способна развлекаться с ними, думала Сюзан, слушая и наблюдая за происходящим. Она не понимала того, что они говорят. Но Блейк понимал. Он парировал их утонченные намеки и недомолвки. Время от времени к нему вдруг приближались женщины и мимоходом с горящими глазами швыряли в него язвительными фразами. Женские взоры растекались вокруг, словно кипящее озеро. А он преодолевал их пылкость и с улыбкой ускользал от них. Ни одной из этих великолепных женщин не удалось прикоснуться к нему. Он всегда отступал, делая вид, что не замечает протянутой к нему руки.

«Блейк умеет о себе позаботиться, — думала она. — Но ему это нравится — он немного влюблен в каждую из этих женщин». И, окруженная веселящимися, возбужденными людьми, их быстрыми вызывающими взглядами, она сосредоточенно думала, почему же Блейк женился именно на ней.

— Ты хорошо развлеклась? — спросил ее Блейк в четыре часа утра, когда они ложились спать. Он был немного навеселе; откинув ей голову, он целовал ее в шею. Она в задумчивости не проявляла никаких эмоций и продолжала пассивно лежать.

— Думаю, что да, — сказала она серьезно. — Однако же странно, что я не могу припомнить ни одного лица.

— Ты выпила лишку, — засмеялся он.

Но Сюзан в этот вечер вообще не пила. Она только наблюдала, слушала и рассуждала.

— Сюзан, иди ко мне! — приказал Блейк и она послушно вскинула руки на его плечи. Ведь она любила его и была его любимой женщиной, хотя и не знала, почему. Но и это было всего лишь фрагментом этого вечера…

* * *

Однажды ее пришел навестить Майкл. Он пришел один, и она тоже была одна. Все прекрасное и мальчишеское в нем пропало. Черты Христа исчезли, словно их никогда и не существовало. Русые волосы потемнели и развились. У него были маленькие усики и наметившееся брюшко. О Мэри он вообще не упоминал, даже не сказал, что она была с ним в Норвегии.

— Готовлюсь к выставке, — сказал он. — Все лето я не писал ничего, кроме скал, воды и обнаженной натуры, но больше всего — скал и воды. Что-то особенное появляется в мягком женском теле, когда оно распластано на влажной, черной скале, которую охватывает злобный прибой. Кажется, что он вот-вот разорвет ее, и возникает желание, чтобы он изувечил ее и уничтожил. — Мгновение он молчал. — Вот такие вещи я сейчас пишу. Человек делает то, что должен… — Он встал, подошел к окну салона и посмотрел на реку.

— Коней ты уже не рисуешь? — спросила она. — Когда-то ты так прекрасно рисовал бегущих коней. Я прямо-таки ощущала в их гривах ветер.

— Я рисовал диких лошадей у водопоя в пустыне, — сказал он. — Полотно купил старый Джозеф Харт.

— Расскажи мне о них, — попросила она.

— Ничего особенного, — сказал он нервно. — Я был на Западе и никогда еще не видел диких лошадей. Люди о них рассказывали, но я их никогда не видел. Потом как-то ночью меня одолела бессонница, я вышел из хижины и вскарабкался на небольшой песчаный холм и увидел их на склоне, их было девять, и они пили воду. Один был черный, а остальные — белые. Тот черный меня почуял. Это был их вожак. Светила луна, он поднял голову и заржал, и все они поскакали за этим черным и исчезли.

— Я прямо вижу их, — сказала Сюзан. — Ах, Майкл!

Однако он, закуривая сигарету, сменил тему:

— Интересно, как вы будете влиять друг на друга, — ведь тебе или ему придется измениться. Но я не могу себе представить, чтобы Киннэрд смог быть другим.

— Ты не женился? — спросила она.

— Нет, Боже упаси! — воскликнул он. — Это меня окончательно погубило бы.

— Почему? — спросила она, так как в ее памяти еще было живо воспоминание о том, как отчаянно он когда-то хотел жениться на Мэри.

— Я не хочу никого подпускать к себе близко, — сказал он. — Я недостаточно силен для этого. Только теперь я это вижу. Я перестану быть личностью и потеряю то главное, что позволяет мне создавать картины. — Он замолчал, а после добавил: — У тебя это, видимо, обстоит иначе.

— Почему? — спросила она.

— Потому что ты — женщина, — он пожал плечами.

— Да, женщина, и что же? — повторила она.

— У женщин больший запас прочности, — сказал он. — Это заложено в физиологии.

Она хотела было запротестовать, но потом передумала. Вчера, когда Блейк уснул, она тихо лежала во тьме, опустошенная и удовлетворенная. Да, она все еще чувствовала удовлетворение. Теперь она в упор смотрела на Майкла. Она была слишком прямолинейной, чтобы отрицать очевидное.

Она любовница Блейка.

* * *

Однажды к ним с шумом ввалился Дэвид Барнс. Сюзан с Блейком обедали одни.

— Так-так, — сказал он и осмотрелся. Столовая сразу же наполнилась громкими звуками его голоса, грохотом шагов, размашистыми движениями, многократно повторенными наклонными зеркальными панелями, установленными здесь Блейком. — Я думал, Блейк, что в Париже вы займетесь чем-то другим, а не женитьбой.

— Ну, вы ведь знаете Сюзан, — сказал небрежно Блейк. — Она является ярким представителем того проклятого типа женщин, которым ничего невозможно предложить, кроме брачных уз, — женщинам этого типа ничто другое не идет. — Он быстро и умело отделял мясо голубя от костей. Пальцы его изящных рук всегда отличались ловкостью. — Бог свидетель, я не хотел жениться, — продолжал он. — Я ведь перепробовал все возможные варианты, так ведь, Сюзан? Но вопрос стоял так: либо я женюсь на ней, либо мы порываем наше знакомство.

— Но, Блейк! — выкрикнула в смятении Сюзан. — Ты же с самого начала хотел на мне жениться!

— Ах, — горестно вымолвил Блейк и тоскливо посмотрел на Барнса, — вплоть до этого момента она ничего не хотела понимать. Как вы знаете, Барнс, это глупое и наивное создание!

Мужчины весело рассмеялись, а когда она покраснела от душевного отчаяния, то даже тогда они не смогли удержаться от смеха. Неужели она вообще не разобралась в Блейке?

— Я знаю, что ты меня только дразнишь! — выкрикнула она. Но не была уверена в этом.

Ее неуверенность не прошла и после обеда, когда Блейк ушел и она осталась наедине с Дэвидом Барнсом.

— Так вы вышли замуж, Сюзан? — сказал он вдруг. Закурив трубку и удобно вытянув ноги, он защелкал суставами своих крупных, грязных рук. — Я думал, что у вас это уже пройденный этап и что вы готовы к работе. Вы что же, никогда и не начнете работать? А, впрочем, чему тут удивляться! Это все из-за того, что вы — баба. Женщин не интересует настоящая работа.

— Но я вам не могу объяснить, Дэвид, мне и самой это не очень понятна — что-то во мне желало Блейка, — сказала она откровенно.

— Блейк ведь не такой, как тот… как его звали? Он не будет столь любезен, чтобы скончаться молодым, — сказал Дэвид Барнс, и в глазах у него появилось жесткое выражение. — Блейк будет жить и жить. Он похоронит всех, прежде чем решится на это сам.

— Если бы Блейк умер, то я бы тоже умерла.

— Ах, вам это только кажется.

Она не ответила. Через минуту она подняла на него взгляд и обнаружила, что он смотрит на нее с любопытством, словно видит в первый раз.

— Что? Что случилось?

— Вы не испытываете ни капли вины? — спросил он.

— Вины? — повторила она.

— Да, вины. Вины! Ваша жизнь проходит, а вы ничего не делаете.

Она покачала головой.

— Мне достаточно того, что я живу.

— Она живет! — прошептал он. — Это вы называете жизнью? В таком случае нет смысла говорить с вами.

Поспешно попрощавшись, он ушел.

— Барнс живет, словно отшельник, — говорила она вечером Блейку. — Он позволил искусству уничтожить свою жизнь. Но жизнь должна быть на первом месте, так ведь, Блейк? Искусство возникает только из прожитого, как цветок из семени.

— Ты все еще думаешь об искусстве? — спросил Блейк. Его серые глаза улыбались. — Я думал, что ты со всем этим уже покончила.

Прежде чем она успела посмотреть на него, он быстро произнес:

— Сюзан, сегодня я выдумал вечернее платье, которое хотел бы для тебя заказать: тонкая, жесткая золотая нить на красном фоне и под ним плотно обтягивающая подкладка. — Он начал рисовать в одном из маленьких блокнотов, которые были всегда у него под рукой. Она наклонилась над ним, глядя на стремительный бег его карандаша. Модели, которые он создавал для нее, ей начали нравиться. Вначале, когда он одевал ее в такие же экстравагантные вещи, она стыдилась, теперь же она свою фигуру уже считала материалом Блейка. Она охотно подчинялась ему. Потому что он был ее любовником, а она — его любовницей. Она продолжала жить своей жизнью, нанизывая на ее нить один фрагмент за другим. И только много позже она вспомнила, что в этот день Дэвид Барнс ни разу не упомянул о своих «титанах» и о том, над чем работает.

Блейк заявил:

— Рождество для меня, милая, ничего не значит. Тебе же стоит забрать детей и поехать навестить родителей. Если ты не исполнишь долга, то будешь чувствовать себя ужасно — примерно так же, как и я, если бы я это сделал. Поэтому я не поеду к отцу даже на ужин.

— А что ты будешь делать на Рождество, Блейк? — с беспокойством спросила она. Ей казалось, что она совершит предательство, покинув Блейка в первое их совместное Рождество. Но он ко всем праздникам чувствовал отвращение.

«Почему это мне кто-то должен напоминать о времени?» — всегда говорил он.

— Я, пожалуй, буду занят кучей дел, но ни об одном тебе не скажу. Скажу только, что если ты останешься, то тебе не позволяется замусорить мне дом какими-нибудь деревцами или украшениями, а детям — заваливать меня подарками, которые мне не нужны.

— Хорошо, — ответила она спокойно. Она никогда не знала наверняка, когда Блейк говорит серьезно. Она непрестанно наблюдала за ним, чтобы докопаться до истинного смысла того, что он имеет в виду, потому что его слова, как ей казалось, не отражали этого в полной мере.

Впервые она захотела хотя бы на минутку оторваться от него. Она до сих пор не могла разлучиться с ним ни на одну ночь и теперь начинала ощущать истощение. Он удерживал ее на таком уровне интенсивности жизни, который не был ей свойственен. Она похудела, хотя жила в полной бездеятельности. Сюзан хотелось уйти от него, присесть к камину в тихом, старом доме, где она не слышала бы ничего, кроме его тишины. В доме Блейка все было налажено в соответствии с его потребностями. Прислуга была нервной и избыточно учтивой. Даже Джейн не была прежней. Она занимала свою собственную комнату рядом с детской и не имела ничего общего с другими слугами.

— Джейн, на Рождество мы поедем к моим родителям, — сказала Сюзан.

— Джон это вымолил, — сказала Джейн.

— Я хочу отдохнуть, — медленно произнесла Сюзан, — хотя и не знаю точно, от чего.

Джейн явно хотела что-то сказать, но передумала и пошла упаковываться.

Когда Сюзан, наконец, решилась, праздник был уже у дверей; она снова прильнула к Блейку.

— Мне не хочется покидать тебя, — сказала она и посмотрела на детей. Джон в холле скакал на одной ноге туда-сюда, а Марсия чинно стояла в новой шляпе и пальто. Конечно же, она должна ехать. Детское сердце не выдержало бы такого разочарования. Но если бы она была одна, то не уезжала бы. Блейк был у нее в крови, словно дурманящий напиток, словно сладкая боль. Она закрыла свою жизнь перед всем, кроме Блейка.

— Как раз наоборот, ты очень хочешь покинуть меня, — сказал Блейк, и глаза его заблестели. — Тебе хочется уехать.

— Ты так думаешь? — воскликнула она. — Блейк, откуда ты знаешь?

— Ты немного иная, Сюзан, совсем немного. Я чувствую это, когда держу тебя в объятиях. Ты никогда до конца не уступаешь. Беги прочь и увидишь, как ты будешь скучать!

— А ты будешь скучать, Блейк?

— Конечно, буду, но не очень — мне нужно сделать кучу дел.

Он поцеловал ее быстро и жестко.

— Ну, а теперь иди. — Он бросил на нее уверенный взгляд собственника.

Он любил ее, но нежности в нем к ней не было.

* * *

Ей так долго не доставалось нежности и так долго она была прикована к неистовой страсти Блейка, что дом ее детства стал для нее целым миром блаженства. Она вскользнула в обтрепанность старых кресел и диванов, широких старых кроватей и выцветших штор. Когда она увидела в дверях отца, ей внезапно захотелось заплакать. Джон как раз вбежал на кухню.

— Я так долго уже не был на кухне, — говорил он еще в машине, а Марсия кричала:

— А я в кухне вообще не была!

— Нет, ты была, — сказал мальчик серьезно, — но ты этого не помнишь. И я едва вспоминаю. — Марсия летела за ним.

— У меня новое пальто и шляпа! — кричала Марсия звонким голосом.

Сюзан прижалась к постаревшему отцу, губы ее дрожали.

— Ну вот видишь, Сюзи, девочка моя, — сказал он и похлопал ее по спине.

«Папочка, мне было тяжело», — хотела она признаться ему. Но не сказала ничего и теперь сама удивлялась своей скрытности. В конце концов, это в общем-то было бы не совсем правдой. Она просто нуждалась в нежности, просто жаждала немножко сочувствия, хотя и не было ясно, почему.

— Не знаю, почему я, собственно, плачу, — сказала она и улыбнулась, пытаясь в суматохе найти носовой платок. — Я так рада, что снова тебя вижу, папа. Но ты похудел. — Она вновь шмыгнула носом.

— Ну-ну, будет тебе! Мама, однако, уже ждет тебя. Комната приготовлена. Марсию мы устроим в комнате Мэри. Мэри на Рождество не приедет — у нее другие планы. Я эту девчонку не понимаю, Сюзан. Так и кажется, что она не имеет к нам никакого отношения.

— Таких, как она, много, — сказала Сюзан. Ей не хотелось говорить о Мэри. Она поцеловала смуглую щеку отца и пошла на кухню к матери. Та стояла у стола и нарезала хлеб. Увидев Сюзан, она подставила для поцелуя увядшую щеку. Джейн уже чистила картошку.

— Ты выглядишь все так же, мама. — У нее все еще была крепкая фигура, а в выцветших русых волосах — ни одной седой нити. И только лицо было покрыто паутиной морщинок — некогда светлая и нежная кожа ее увяла.

— Это потому, что я здорова, — сказала мать. Затем она посмотрела на Сюзан. — Но ты, однако, исхудала, Сюзи — такой худой ты еще не была. Но это дело поправимое… Тебе не кажется, что Джон больше похож на Марка? Но скорее фигурой, чем лицом.

— Я и не замечала, — сказала Сюзан. Она оглянулась на сына. Марка уже слишком давно не было в живых, и теперь перед нею был только Джон.

— Я уже его почти и не помню, — грустно сказала мать. — Его родители никак не могут прийти в себя. Заперлись дома и вообще не показываются на людях. С того времени, как они перестали ходить в церковь, я их и не видела. В церкви они не были с того воскресенья, как умер Марк. Ты помнишь, что он умер в воскресенье? Говорят, что после его смерти, они перестали верить в Бога.

— Я вообще не знаю, какой это был день, — сказала Сюзан. Она должна была бы сходить навестить родителей Марка. Но зачем? Как только умер Марк, они исчезли из ее жизни. Какую веру она могла бы им вернуть? Она сама теперь живет всего лишь мгновениями своей собственной жизни.

В духоте кухни остро пахло пряностями. На окне стояли красные пеларгонии, на которые светило слишком уж пронзительное солнце. Мать посыпала коричным сахаром краюшки хлеба, намазанные маслом.

— И я бы одну съела, — попросила Сюзан. Когда она была маленькой, то спешила из школы ради хлеба с маслом и коричным сахаром домой. Она взяла ломоть и вонзила в него зубы.

— Я и не знала, что ты любишь хлебушек с сахаром, мама! — крикнула ей Марсия.

— Еще как! — ответила Сюзан.

Хлеб был очень вкусным; она медленно съела его весь, до последней корки, затем пошла наверх в свою комнату. Она была точно такой же, какой Сюзан ее некогда оставила: голубые в клеточку хлопчатобумажные шторы, голубое покрывало на кровати и коврик на полу. Сюзан уселась в плетеное кресло. Она чувствовала, как ослабевает и спадает напряжение — нервы и мускулы ее были словно туго натянутые струны. Теперь она возвращалась к себе, в свое собственное я. Она хотела спать, только спать, чтобы не нужно было ни с кем говорить и никого слушать. О детях позаботились, так что ей не надо было думать о них. Она встала, стянула с себя соболью накидку, которую ей подарил Блейк, и повесила ее в шкаф. Там все еще висел ее старый голубой халат, чисто выстиранный. Сюзан сняла платье, накинула халат и легла на невероятно мягкую знакомую постель. И мгновенно провалилась в сон.

Проснувшись, Сюзан увидела склонившуюся над ней мать. Горел свет и на улице было темно.

— Мы за тебя испугались. Не больна ли ты, Сюзи?

Она попыталась сесть. Здесь стояла оглушительная тишина. В городе она привыкла к шуму.

— Нет. Я просто устала. Как прекрасно оказаться снова дома!

— Ужин уже готов, — сказала мать, — Сегодня у нас отличные устрицы. Дети уже едят — они, кажется, совсем оголодали. Боже мой, та твоя женщина — как ее зовут? — она ужасно ловкая.

— Джейн? — зевнула Сюзан.

— Не могу же я сразу называть каждого по имени, — запротестовала мать. — И потом, Сюзан, ей, наверное, стоит есть со всеми за одним столом?

— Нет, она бы себе места не находила.

— Ну, — сомневалась миссис Гейлорд, — я предполагаю, что ты ее хорошо знаешь. Тут, девочка, тебе не надо особо наряжаться — надень только тапочки. Мы тут по-домашнему.

Они уселись за освещенным столом, и отец склонил голову в молитве. Джон и Марсия от удивления перестали есть, не донеся ложечек до рта. Сюзан не учила их молиться перед едой. Запах наваристого супа проник в ее ноздри. С наслаждением она взялась за еду.

В тихом родительском доме не происходило ничего. Родители не очень-то много говорили и между собой и с ней. Они не спрашивали о ее жизни, и она о ней не говорила.

— Блейк сожалеет, что не смог приехать, — сказала она в первый же вечер. Мать, которая слушала ее лишь в пол-уха, осматривая стол, ответила:

— Да, жаль. Может быть, сможет приехать как-нибудь потом.

Блейк каждый день посылал ей телеграммы, так что Сюзан не ощущала его отсутствия. Она была удивлена этим и иногда боялась этого. Наверняка, скоро ей начнет недоставать его. Как только на нее навалится тоска по нему, то сразу же она тронется в обратную дорогу.

Но проходил день за днем, а Сюзан все еще не хотелось уезжать. Она жила в тишине и не нуждалась ни в чем, кроме как в настоящем отдыхе. Однажды она вспомнила о своей ферме, но и туда ей ехать не хотелось. Она напомнила бы ей о Марке, а она не хотела вспоминать никого и ничего. Она чувствовала, что в ней что-то медленно высвобождается, распрямляясь, как распрямляется дерево, освободившееся от большого груза.

— Может быть, ты хочешь пригласить подруг? — спросила у нее мать. Сюзан покачала головой. О чем бы она с ними говорила?

И только когда в воскресенье перед Рождеством они пошли в церковь, она увидела на скамье перед собою Хэла с Люсиль и между ними трех их детей. После мессы Люсиль подлетела к ней с криком: «Сюзан, как прекрасно, что ты здесь! Мы слышали такие изумительные вещи! Не говори мне, что это твои дети! Ты не состарилась ни на день, а я уже настоящее пугало — толстая, просто ужас! Это я раздобрела после Джимми. А это моя единственная девочка Леора».

Сюзан посмотрела на бледную, худенькую девочку, которая, единственная из детей, походила на Хэла.

— Однажды я услышала, как ты плакала, и взяла тебя на руки, — сказала ей Сюзан. — Но ты не можешь помнить об этом.

Девочка испуганно завертела головой, а Люсиль разразилась своим мощным смехом.

— Леора все еще плакса, — сказала она весело. — А вот и Хэл, Сюзан! — Хэл стоял здесь, большой и робкий, с намечающейся лысиной. В этот момент ею завладели воспоминания о Марке. Если бы Марк был жив, она стала бы одной из них. И что — что вообще случилось бы с ней, если бы Марк был жив? Теперь же она была слишком далека от них.

Сюзан много гуляла в эти дни. Зима была очень теплой.

— В этом году не будет много снега, — сказал мистер Гейлорд, когда дети посмотрели на небо. — Я заметил, что кукуруза была слабой, и белки не очень-то спешили запастись орешками. Это тоже предвещает мягкую зиму.

Сочельник выдался светлым, утро было, словно февральское, залитое спокойным теплым солнцем. Тогда Сюзан вышла на прогулку к саду миссис Фонтен. Дом был заперт, и ворота на замке. Сюзан перелезла через низкую каменную ограду и зашагала по газону, покрытому опавшими листьями, пока не увидела маленькое озерко. Там на берегу стоял на коленях ее амурчик и смотрел в воду. Сюзан рассматривала его, словно никогда до этого не видела. Она не вспоминала о нем целые годы, так, как забывают о ребенке, который умер сразу же после рождения. И она не вспомнила, что создала его для того, чтобы они с Марком могли пожениться.

«Он вполне хорош, — думала она, даже не вспомнив о причине, вызвавшей его появление. — Он выглядит, как живой, хотя я тогда еще почти ничего не умела».

Ветер сбросил вниз пригоршню последних листьев; они падали на амурчика, цеплялись за него, слетали и невесомо ложились на тихое, мелкое озеро… Как давно это было! Она словно была укутана в бесконечную тишину.

Даже Рождество не вырвало ее из этой тишины. Оно со своими хорошо знакомыми и такими близкими ритуалами прошло стороной. Когда кончился Сочельник и Сюзан осталась одна в своей комнатке, она осознала, что Блейк не послал ей никакой весточки. Его подарок висел на рождественской елке — маленькие квадратные часики, усыпанные алмазами, но с ними не было никакой открытки. Пакетик прибыл прямо из магазина. Сюзан решила было позвонить Блейку, но передумала.

* * *

Как-то отец вдруг попросил ее:

— Поиграй мне немного, Сюзан. Теперь у меня не очень-то много возможностей послушать музыку.

Они поднялись наверх, в мансарду. Сюзан играла композиции, за которые не бралась уже много лет. Отец сидел и слушал, положив на губы пальцы своей прекрасной руки. Слушая музыку, он всегда прикладывал руку ко рту.

— Ты еще пишешь стихи, папа? — спросила она его во время игры.

— Нет-нет, я уже отказался от этого, — ответил он со вздохом.

— Но от южных морей ты, однако, не отказался? — спросила она его с улыбкой. Правой рукой она извлекала из инструмента серебристые высокие звуки, а тихие басы следовали за ними, как эхо.

— Иногда я немного подумываю о них, — сказал он. Затем он улыбнулся ей, как пристыженное дитя. — Тебе, наверняка, ясно, что я всегда знал, что никогда туда не попаду, — сказал он спокойно. Он закрыл глаза; Сюзан играла еще час, а он слушал.

А затем, доиграв обожаемого им Сибелиуса, она обернулась к нему. Он смотрел на нее, дрожал, и в его голубых глазах стоял страх.

— Папа! — порывисто выкрикнула она.

— Где-то в жизни я сбился с дороги, Сюзан, — прошептал он. — У меня было чувство, что я иду по главной дороге, но попал-то я в тупик! И выбраться из него мне не удалось.

— Но, папа, — умоляюще сказала Сюзан. Она подошла к отцу, обняла его, крепко прижалась к нему лицом. Состариться и слишком поздно узнать, что ты сбился с правильного пути, узнать, что возврата нет, что ты провел жизнь в пестрых фрагментах — это уже предвестие смерти.

— Я растратил жизнь, — продолжал горестно шептать он. — Я растратил сам себя, лучшие годы соблазнили меня и покинули — я не достиг того, чего мог бы достичь. — Сюзан встала перед отцом на колени и судорожно вцепилась в него. Ее обуял страх, гораздо больший, чем его страх, потому что она осознала полностью то, что он имел в виду.

Вот так и с ней случилось. Уходил год за годом, и это было все.

— Но я думаю, это уже неважно, — сказал отец. — Я явно не нужен был миру — это мне недоставало его. Видимо, никому это неважно — только мне.

— Папа! — горячо зашептала Сюзан. Она все еще стояла рядом с ним на коленях. — Может быть, ты не все еще упустил!

— Если ты не обретаешь наконец то, что себе наметил, то вся жизнь, прожитая тобой, теряет свой смысл, — медленно сказал он. Затем внезапно оттолкнул ее и встал. — Ну, что же… — сказал он и отвернулся, но в глазах у него остался страх.

* * *

И его страх стал светом в ее душе. Ночью, лежа без сна, Сюзан пыталась осознать, чем же все-таки оказалась ее жизнь. Свирепствовавший вокруг нее ужас внезапно открыл ей истину: Блейк, Блейк является причиной ее неудовлетворенности! Она, не подчинившаяся никому, сдалась ему, потому что любила. Теперь она уже знала, что Марка она любила не так сильно, потому что он не причинил ей вреда. Но Блейк на нее давил. Сюзан подчинялась ему, и время уходило. Она любила его и боялась одновременно: чтобы он не злился на нее, она позволяла делать с ней что угодно. Поэтому она чувствовала в себе смертельную усталость. Он формировал ее с той же уверенностью, с какой лепил свои статуи из глины, а ее дух, теперь уже покорный, все больше слабел. Она не понимала этого, пока не уехала от него. То существо, в которое он ее преобразовывал, обладало не свойственными Сюзан чертами… Она припомнила, как однажды отец внезапно доверился ей: «Когда я женился на твоей матери, это было маленькое розоволицее созданьице с золотыми волосами. Я думал, что она будет вполне покладистой женой. И только после свадьбы я установил, что это — особа самая упрямая в мире. Эта хорошенькая и глупая женщина все знает лучше и во что бы то ни стало добивается своего. Она уничтожит любого, кто посмеет ей прекословить. Если бы я только мог перестать ее любить…»

Но он не перестал ее любить. Ужасно было то, что он продолжал любить женщину, на милость которой сдался. Он не покинул ее ни на одну ночь, хотя и мечтал об островах в море и даже построил себе дачу у озера. Вечером он, однако, приходил домой. Любил ее и ненавидел.

И так будет со всеми, кто не сумеет уйти… Она должна уйти от Блейка. Но не знает, как, потому что любит его. Другие женщины, смирившись и оставив все, как есть, живут и дальше, но она не может.

Сюзан лежала в темноте своей старой комнаты и составляла горестные планы. Она отравлена Блейком, он циркулирует в ее жилах, как яд в крови. Она умудрилась слепо влюбиться в него. И любит его до сих пор. Даже будучи женой, она обожала его, как сумасшедшая. А такая сумасшедшая любовь означала бы конец личности, если бы она не смогла высвободиться. Она должна взяться за свою судьбу, она должна овладеть собственной жизнью, пока не стало слишком поздно.

— Вина! — сверкнуло у нее в голове. — Теперь я знаю, что имел в виду Дэвид. Естественно, я виновата! — Любовь становится беспощадной, если ей отдаешься безраздельно. Сюзан села в кровати и обняла колени. А что, если однажды утром она проснулась бы и обнаружила, что волосы у нее побелели, а руки слишком ослабли для того, чтобы работать. Что, если бы годы обманули ее и тихо прокатились мимо, тайно, без единого звука, который насторожил бы ее; прокрались так, что она вообще не знала бы, что они ушли? Тогда уже было бы слишком поздно. Руки у нее были бы вялыми, а взор — слабым и тусклым.

Сюзан выскочила из постели, зажгла свет и посмотрела на себя в зеркало. Она все еще молодая и сильная. Ее руки все еще принадлежат ей. Она может ими работать. Время еще есть. Она остановила годы, застав их за жестокой игрой, и теперь будет шагать впереди них всю оставшуюся жизнь. Сюзан стояла и смотрела на себя. У нее был здоровый румянец отдохнувшего человека. Сила прямо-таки изливалась из ее тела. Она желала, чтобы ночь кончилась. Сон прошел, и Сюзан с нетерпением ждала утра. А Блейк? Что она должна ему сказать? Ничего, кроме чистой правды, что она до сих пор только лентяйничала, а теперь должна начать работать? Если он будет смеяться над ней, если будет опять завлекать ее в свои сети, то она заставит себя вспомнить об этом страхе и преодолеет искушение остаться всего-навсего его женой.

Она справится с этим! Сюзан снова легла; устроившись поудобнее, она вновь подумала о Блейке. Она не может ненавидеть его, она никогда не была бы способна его ненавидеть. Какая-то часть ее существа, благодаря ему, уже навсегда останется нежной и страстной. На краткое время он сделал из нее только женщину — одну из многих. Это было одно из измерений его жизни. Она жила в нем и теперь из него вышла. Но двери не закрылись. Она сможет туда входить и выходить по собственной воле, только ей нельзя уже дать Блейку запереть себя там. Никто уже не посмеет ее нигде запереть.

— Я добьюсь своего! — крикнула она громко, и звук собственного голоса отогнал от нее последний остаток страха. Она лежала в тихой темноте, пока наконец не уснула.

Часть V

На следующий день после Нового года они вернулись. Блейка дома не было.

— Хозяин считал, что вы приедете, самое раннее, через час, мадам, — сказал Кроун и посмотрел на Нее так, словно она была нежданным гостем.

— Это не страшно, — сказала Сюзан.

Ей оставался всего лишь час, чтобы снова обжиться в этом доме. Сюзан прошла с детьми в их комнаты, где распаковала чемоданы и повесила одежду в шкафы.

— Мне бы так хотелось, чтобы мы жили в деревенской местности, — сказал мечтательно Джон.

— И мне тоже, — вздохнула Джейн.

— А мне — нет, — строптиво сказала Марсия. Она стала высоким ребенком с поразительной отточенностью речи и движений. Вновь и вновь она выпытывала у Сюзан: «Когда мы вернемся к Блейку?» Блейка она обожала и восхищалась им, хотя внимание, которым он окружал ее, было изменчивым. Иногда он с нею играл, иногда целыми днями и не думал о ней. А она ходила за ним попятам и постоянно обращалась к нему с деланной живостью, чтобы заставить его смеяться. Сюзан рассуждала: «Мне надо отправить ее в школу, чтобы она не была с ним вместе так часто. Я не хотела бы, чтобы из нее выросла девушка, которая нравится Блейку». Она боялась за Марсию. В Сюзан пробуждался сильный и здоровый инстинкт: Блейк в состоянии уничтожить любого, кого любит, и тех, кто его любит. Она страстно тосковала по звукам его шагов и боялась его. Она останется здесь с детьми, пусть он ее отыщет здесь, у них.

И он пришел, красивый и элегантный, невероятно веселый и довольный тем, что снова их видит. Быстро и жестко поцеловал ее, подержал ее лицо в своих холодных и гладких ладонях.

— Сюзан, я очень рад видеть тебя! Какие у тебя горячие щеки! — сказал он. — Я могу тебе сказать, что время тянулось ужасно долго. Я бы, конечно, не хотел, чтобы ты думала, что ты незаменима, хотя, в своем роде, это и так. Как я не люблю Рождество! Привет, Джон! Как дела? Марсия, тебе не хочется чмокнуть меня?

Марсия подбежала к нему, он поднял ее и поцеловал в губы.

— Поцелуй меня еще раз, Блейк, — клянчила она.

— Марсия! — строго прикрикнула Сюзан.

— Она это делает только потому, что ей нравится, как пахнет лицо Блейка, — сказал презрительно Джон. — Она мне это говорила. — Он стоял в отдалении с высокомерным видом, засунув руки в карманы.

Но Блейк рассмеялся и еще раз поцеловал Марсию; при этом он ехидно посмотрел на Сюзан.

— Ты уже все забыла, Марсия? — спросил он у девочки. Когда-то он учил ее прелестным, чопорным танцевальным па, которые так шли ее тонкой детской фигурке с подстриженной шелковистой головкой.

— Нет, не забыла, ни одного, — закричала она и пустилась в танец.

От Сюзан не укрылся ее восторженный взгляд, устремленный на Блейка, и движения, полностью подчиненные ему. Он напевал ритмичную мелодию и задавал такт, отбивая его ладонями. Когда он перестал, Марсия вся дрожала:

— Еще, еще! — выпрашивала она.

— На сегодня, пожалуй, хватит, — заявила Сюзан. — Блейк, ведь это вредит ей. Это слишком большое напряжение для ее нервов.

— Но ей это нравится, — ответил он спокойно. — Так ведь, ребенок?

Он взъерошил девочке волосы и заглянул в глаза.

— Да, да! — шептала она в экстазе.

А Сюзан потрясалась: какую же Блейк имеет силу!

— Я устрою их обоих в провинциальную школу, — сказала она в тот вечер Блейку.

— Как хочешь, — сказал он беззаботно и пристально посмотрел на нее.

— Надень сегодня это новое платье, Сюзан — это красное с золотом.

— Не надену, Блейк, — ответила она.

— Почему же нет? — спросил он удивленно.

— Мне не хочется, — сказала она спокойно и выбрала себе длинное платье мягкого голубого цвета, которое она уже давно не надевала.

— В голубом ты мне не нравишься, — сказал он упрямо, не отводя от нее взгляда.

— Правда? — спросила она тихо. — А мне нравится голубой цвет.

Она не будет замечать взглядов, которые он на нее бросает. Это, правда, была всего лишь мелочь, но несмотря на это, она чувствовала, как в этот момент у нее под ногами почва твердеет.

Она не решилась бы на это, если бы не пережила того панического страха.

С этим незначительным первым проявлением независимости постепенно всплывала и сильная потребность начать собственную работу. Это было словно пробуждение больного после миновавшего кризиса. Она снова была в порядке, полная воли, с ясной головой и в прекрасной физической форме. Они спускались по лестнице, Блейк обнимал ее, держа руку у нее под мышкой, в уютном тепле. Повернувшись к нему, она улыбнулась, но тотчас же подавила так хорошо знакомое чувство сладкого, безоговорочного смирения всего своего существа, с которым почти в обморочном состоянии она уступала силе воздействия его прикосновения. Она снова была собой.

* * *

Она уже хотела спросить у него: «Тебе не помешало бы, Блейк, если бы я снова начала работать?» Но вместо этого она сообщила ему:

— Я снова начну работать, Блейк, — Они сидели в столовой за завтраком.

— Почему бы и нет? — быстро отреагировал он. Орудуя ножом, он ловко намазывал масло на тост. — Раз дети теперь ходят в школу, так, наверняка, одного меня тебе недостаточно. Я это знаю. Вчера вечером у меня было такое чувство.

Сюзан посмотрела на него, чтобы в очередной раз уловить его настроение. Но несмотря на то, что он говорил, лицо его было милым и ласковым.

— И очень хорошо, — сказал он весело. — Я отдам тебе угол в своем ателье и посвящу тебя в тайну, как замешивается глина. Никто другой этого не знает, и ты единственная, кому я доверяю этот секрет.

— У тебя есть тайный рецепт? — спросила она игриво, подлаживаясь к его тону.

— Да, конечно. — Он вел себя по отношению к ней немного высокомерно. — А как же иначе я добился бы, чтобы эти мои тщедушные создания не разваливались? — спросил он.

— Видимо, у каждого есть свой секрет, — ответила она спокойно. — Я припоминаю, что Дэвид Барнс мне сказал, что рецепт своей глины он вложил в маленького гипсового Адама, стоящего в его ателье. Сзади в нем был вырезан кусок, который можно вынуть.

— И какой же у Барнса секрет? — осведомился Блейк.

— Я не смотрела, — ответила она удивленно. — Он сказал, что я должна забрать рецепт в случае его смерти.

— Ты там работала изо дня в день, рецепт был у тебя на расстоянии вытянутой руки, и ты не посмотрела? — тонкие черные брови Блейка поднялись в удивлении.

— Естественно, нет! — сказала она возмущенно, и Блейк рассмеялся.

— Сюзан, милочка! Я люблю тебя за то, что на тебя абсолютно никто не похож!

— Ты не веришь?

— Да, нет же, — заявил он. — Я тебе верю всегда, как никому больше. А угол у окна можешь взять себе.

Он был таким милым и великодушным, что она с большим трудом могла продолжать действовать по своему плану. Она начала осознавать, что боялась его, когда он не был добродушным, и что он об этом догадывается. Но она должна покончить с этим! Она принуждала себя к своей новой роли.

— Угла мне достаточно не будет, Блейк, — я хочу работать с мрамором.

— С мрамором! — воскликнул он. — Боюсь, что у тебя это не получится, — тебе с трудом удалось бы затащить все эту каменоломню наверх, в ателье. Извини, если я слишком любопытен, Сюзан, но что же ты будешь делать с мрамором?

Казалось, он веселится от души, но во взгляде его сквозило нечто такое, чему Сюзан никак не могла найти определения. Она ужасно его любила, но, продвигаясь шаг за шагом по намеченному пути, она обнаруживала, что не хочет ему ничего рассказывать.

— Не знаю.

— Позволь дать тебе совет, Сюзан, — не работай с мрамором. Этого не может никто — только два или три самых великих скульптора справились со своей задачей.

Ее гордое сердце встрепенулось: «Откуда ты знаешь, что я — не великий скульптор?» Хотя она и хорошо слышала свое сердце, она не дала ему высказаться. А просто тихо сидела и улыбалась Блейку, не слушая, о чем он говорит. Она все еще была его любимой, и все еще любила его. Но теперь она защищала свою жизнь от этих ярких ненужных осколков и от любви…

* * *

Утром, уже стоя на улице, она отпустила Банти, который удивленно вытаращился на нее.

— Спасибо, Банти, сегодня я возьму маленькую машину и поеду сама.

— Движение очень напряженное, мадам, — проворчал он.

— Сегодня утром вы можете сделать сюрприз Линлею и выполоть сад, — сказала она и заставила себя улыбнуться, садясь за руль.

— Да, мадам, — сказал шофер с несчастным видом. Ничто не радовало его больше, чем бесконечная езда по городу в любую погоду при самых плохих условиях движения, а сад он ненавидел.

Но Сюзан хотела ехать одна, чтобы подыскать место, где она могла бы работать. Должно же быть где-нибудь такое место, куда она могла бы ходить и забывать о Блейке; она сняла бы даже гараж или же целый этаж в каком-нибудь старом доме.

Сюзан обнаружила, что имеющие хорошую репутацию конторы по торговле недвижимостью, не могут предложить ей ничего подходящего.

— Мы можем снять для вас апартаменты с ателье, — говорили похожие друг на друга служащие контор, и Сюзан угадывала хитрый профессиональный интерес в их голосе.

— Нет, нет, благодарю вас, — отвечала она. — Я не буду жить в ателье. У меня свой дом.

После долгих часов поисков она медленно ехала домой окольными путями. Совсем близко от дома Блейка стояли жилые дома, где жили одни бедняки и иностранцы. Несколько богачей, вроде Блейка, набросились на участки на берегу реки и, несмотря на бедных соседей, построили особняки на нескольких улицах. Банти всегда выезжал в город и возвращался по этим широким, чистым улицам.

Теперь Сюзан оказалась одна в нагромождении многоэтажек. Ей приходилось ехать осторожно из-за детей, которые с визгом носились по улицам, увлеченные своей игрой, и машинам уделяли внимания не больше, чем мухам, которые пересекали им дорогу. Женщины высовывались из окон, покрикивали на детей и выбивали пыльные перины, в то время как мужчины выстаивали у немытых подъездов. Сюда Блейк никогда бы не вошел. Она остановила машину у входа в один из домов. В окне висело объявление: «Сдается квартира».

— Я могла бы посмотреть на эту квартиру? — крикнула она симпатичному мужчине с грязным небритым лицом, прислонившемуся к дверям.

— А как хотите, — равнодушно скользнув по ней взглядом, ответил он.

Куча мальчишек набросилась на нее, как саранча.

— Постеречь машину, леди? Я ее для леди постерегу!

— А зачем ее кому-нибудь стеречь? — спросила она.

— Так если мы ее не постережем, — сказал темноволосый мальчуган с блестящими глазами, — что-нибудь точно случится.

— Мне дать вам всем по пятаку или же одному пятьдесят центов? — спросила она у них.

Это был серьезный вопрос. Они побежали посоветоваться и вскоре снова облепили ее машину.

— Дайте их Смайки, — попросили они, — его мы сможем заставить поделиться.

Смайки вышел из толпы: кривозубый, бледный ребенок с боязливыми голубыми глазами.

— Постережешь машину, Смайки? — спросила она его.

Тот молча кивнул, потому что сзади его толкали мальчишки.

Она вошла в дом вслед за мужчиной с грязным лицом и осмотрела пустую квартиру. Там было три комнаты, которые появились в следствие разделения некогда большой комнаты благородных пропорций. Потолки были высокими, деревянная отделка камина — резная, когда-то, видимо, красивая, а теперь запущенная и грязная. Да, Блейку и в голову не придет искать ее здесь.

— А нельзя ли сломать все эти перегородки?

— Я это для вас сделаю, барышня, — сказал услужливо мужчина. — Я тут мастер на все руки, а еще являюсь и управляющим дома.

— Я хотела бы, чтобы тут все было покрашено, в том числе и пол, — сказала она.

— Я и это могу сделать.

— А вымыть окна?

— Моя старуха помоет, — сказал он.

— Ну, хорошо, тогда я беру эту квартиру.

— Я сообщу об этом в контору, — заявил он гордо.

— Когда я могу сюда прийти? — спросила она.

— Ровно через неделю, — сказал он уверенно.

Она спустилась вниз по грязной лестнице. У машины ее с молчаливым напряжением ожидала кучка детей. Она вынула из кошелька пятьдесят центов.

— Спасибо, Смайки, — сказала она.

— Она не обманула! — шептали дети. — Пятьдесят центов, Боженька!

В мгновение ока они исчезли на улице и вместе с собой утащили Смайки, как консервную банку на веревке. Сюзан вернулась домой.

* * *

— Моя милая, вы не могли бы работать здесь? — спросил у нее старый мистер Киннэрд. Она приехала в Фейн Хилл выбрать обещанный им мрамор.

— Нет, в самом деле, — сказала она, — тут прекрасно, но работать тут я бы не смогла. — Она решительно не смогла бы работать в этом отдаленном месте под надзором выцветших внимательных глаз отца Блейка.

— Тут невероятная тишина, — с наслаждением шептал он.

— Да, это так, — спокойно согласилась она, — тут просто великолепно.

И действительно, Фейн Хилл окутывала невероятная тишина. Тихо проходила зима. Красивый старый дом, где родился Блейк, стоял, окруженный высокими деревьями, застывшими в тяжелом зимнем сне. Казалось, все вокруг уже умерло или спешило умереть. Нет, тут она не смогла бы работать. Она могла бы только бесцельно просиживать и день за днем умирать вместе со всем, что отмирало здесь.

— Я хотел бы, чтобы вы взяли все, что вам понравится, — говорил старик Киннэрд, открывая ворота склада. — Я вам их пошлю, кстати, по какому адресу их надо послать?

Она сказала ему название улицы и номер дома.

— Мне это место незнакомо, — проворчал он. — Там есть ателье?

— Да, я его переделала, — ответила она.

Затем она прошлась мимо мраморных блоков. Даже не зная, что будет из них делать, она выбрала четыре блока: один сиенский, два из Серравеццы и один черный, бельгийский.

— Это коварный материал, — сказал Киннэрд и положил руку на черный бельгийский камень, — коварный, как красота. Во время работы не спускайте с него глаз. — Затем он подарил ей еще три блока итальянского мрамора.

«В них заключены целые годы моей жизни», — думала Сюзан.

— Вы должны показать мне, что добудете из них. — Киннэрд стоял против света в открытых дверях, хрупкий, тонкий и бледный, как самый совершенный памятник старости, который она когда-либо видела.

— Я благодарю вас от всего сердца, — склонила голову Сюзан.

Он быстро прикоснулся к ней пальцами и тотчас убрал руку. Она была холодной и легкой, словно прах.

— Блейк, ты помнишь свою маму? — спросила Сюзан за ужином.

— Нет, она умерла, когда мне было два года.

— Отец когда-нибудь рассказывал о ней?

— Нет, но говорил, что они были счастливы вместе.

— Он один или оба?

— Я припоминаю, — сказал Блейк и внимательно посмотрел на Сюзан, — что он всегда говорил следующим образом: я с твоей матерью был очень счастлив. Это не одно и то же?

Она улыбнулась и покачала головой.

— Да нет же, это так, — утверждал он. — Разве я мог бы знать о том, что она несчастна?

— А что, если бы она тебе ничего такого не сказала?

— Я и так бы это знал, — сказал он беспечно.

Сюзан задумалась и испытующе посмотрела на него. «Нет, он ничего не знает, он решительно ничего не знает о ее счастье», — говорила она себе.

Блейк не должен обнаружить ни малейшей перемены. Она никому не должна казаться изменившейся. Единственная перемена будет внутри нее самой. Свою любовь она подчинила дисциплине. Она уже не в состоянии бездельничать, наслаждаясь любовью. Когда Блейк будет работать, то будет работать и она. Она сообщила ему, что сняла по соседству ателье, и он никак не отреагировал. Но утром он начал одолевать ее своей страстью. Раньше, когда он знал, что она вместе с ним пойдет в ателье и, устроившись на диване, будет наблюдать за его работой, он выскакивал из постели полный нетерпения приступить к работе. Полчаса на завтрак ему было более чем достаточно.

Но теперь он приходил к ней в комнату с утра пораньше и задерживал ее своей любовью. Она укрощала свое нетерпение, но ведь день должен начинаться, раз вечер наступает так быстро.

— Сюзан, что с тобой? Ты изменилась!

— Нет, Блейк, я не изменилась, — говорила она вяло.

— Почему ты тогда хочешь встать?

Сначала она отвечала уклончиво. Но затем она обнаружила, что боится его и поэтому честно сказала:

— У меня работа.

— Извини! — сказал он и выскочил из кровати.

Он стоял, смотрел сверху вниз на Сюзан и кутался в халат. Губы его сжались, глаза потемнели, а голос стал таким холодным, что Сюзан испуганно схватила его за руку.

— Милый, — сказала она нежно. — Поцелуй меня, Блейк!

Он грубо поцеловал ее.

— Никогда мне больше не говори ничего подобного! — заявил он.

— Ты же любишь меня, Блейк, — умоляюще произнесла она.

— Я люблю тебя. Но оставайся такой, какой я тебя люблю.

Он ушел и не вернулся, как обычно, чтобы посмотреть, одета ли она. Она сразу же определила, что он злится. Они встретились в столовой за завтраком и, хотя она была мила и предупредительна, он оставался упрямо холоден к ней. Один раз она протянула к нему руку, но как раз в это время вошел Кроун, и она убрала ее.

Поев, он тотчас же ушел наверх. Сюзан смотрела ему вслед. Он мог быть таким пылким и таким холодным. Ей хотелось помчаться вслед за ним. Вместо этого она натянула пальто и шляпу и вышла на улицу. У тротуара стоял Банти; завидев ее, он прикоснулся к шляпе в знак приветствия.

— Я сегодня пойду пешком, Банти.

Этим утром она хотела пойти в свое ателье пешком, она не хотела ехать на машине Блейка. Сюзан повернула за угол и направилась дальше по улице. В городе были тысячи людей, которых она не знала. Но ей никогда не надоедало смотреть на них: на смуглые лица итальянцев, греков, на крепкие фигуры чехов и других славян, чьи лица были грубоватыми, но выразительными. Они рассматривали ее, когда она проходила мимо. Когда-нибудь она познакомится с ними. Они вели себя по-дружески, так как знали, что она сняла первый этаж дома номер 312. Они стояли, разинув рты, когда грузовик из Фейн Хилл привез огромные глыбы мрамора.

— Камни! — удивленно шептали дети.

— Я — скульптор, — объясняла она им. — Из камня я делаю разные вещи.

Они не знали, что на это ответить. «Ух ты!» — сказал наконец какой-то мальчишка. Затем они разлетелись, словно птичья стая. Ничто не привлекало надолго внимание этих городских детей, бросавших одну забаву ради другой. Достаточно было сирены пожарной машины или скорой помощи, склоки, ругани и полицейского свистка, как они все были тут.

Большое помещение было пустым, не считая ее мрамора, инструментов и одного стула. Сюзан была готова к работе. Здесь не было ничего, что удерживало бы ее от самой сильной ее страсти. Сюзан удовлетворенно осмотрелась вокруг себя. Она прошлась от одной глыбы мрамора к другой, прикасаясь к каждой рукой. Вчера она заехала в город и купила себе прекрасные инструменты. Те самые — тонкие, прекрасно сработанные, но одновременно и самые крепкие. Маленький рыжий продавец заливался соловьем:

— Вот это, барышня, последнее слово техники — прекрасная вещь! Видите? А еще…

Но Сюзан отодвинула в сторону все, кроме самых крепких и простых вещей.

— Не утруждайте себя понапрасну, прошу вас, — сказала она.

Сюзан задумчиво опустилась на стул. Она должна с чего-то начать, она должна подумать, что будет делать с этим мрамором. Она вдруг обнаружила, что здесь, где никогда не было Блейка, на приличном удалении от него, она думает только о нем. Она не бросала его — нет, она хочет сохранить все так, как есть. Но он должен признать за ней ее право быть самой собой. Они оба должны быть равны, сохраняя собственную индивидуальность, и любовь их будет совершеннее именно за счет взаимного дополнения.

— Я достигну этого, — сказала она решительно. — Я могу добиться всего, чего угодно.

В мыслях она возвращалась к прошедшим годам. Тогда для нее не было ничего невозможного. Ее энергия била через край. Тогда она прокричала в лицо Марку, что хочет всего. Теперь все ее разнообразнейшие потребности слились в одну огромную потребность работать. С Блейком она прожила каникулы — каникулы любви. И теперь она вернулась. Супружество — что оно значит для нее? Сюзан не знала.

«Такие, как я, пожалуй, не должны выходить замуж», — подумала она. Не Марк, не Блейк — она сама не была способна создать супружескую жизнь. Свой творческий потенциал она могла реализовать только в одиночестве, не нуждаясь ни в ком.

И, рассуждая так, она вновь ощутила острое и неизбывное одиночество.

«Блейк, Блейк!» — звала она в душе. Она хотела чувствовать его руки, хотела, чтобы он прикасался к ней, хотела, чтобы он был с ней, лишь бы прогнать сознание того, что она родилась одиночкой.

«Я никогда не была бы счастлива, если бы не вышла замуж, если бы у меня не было детей от Марка и если бы я не знала, что значит быть любимой Блейка. Это все тот же максимализм», — думала она грустно. Она имела все, а теперь даже и этого ей было недостаточно. В конце концов, она остается одна — одинокая в своем одиночестве.

«Я должна преодолеть это, — говорила она себе. — Я знаю себя». Когда умер Марк, она начала работать, только собрав воедино всю силу воли. Теперь же она снова нуждается в воле!

Сюзан взяла инструмент и снова положила его. Сначала карандаши и бумага. Большие листы бумаги она прикрепила к стене и заточила карандаши. Затем снова села. Глядя на уникальные образцы изумительного по красоте мрамора, она, тем не менее, думала только о Блейке. Ей хотелось помчаться к нему, чтобы видеть, что он делает, чтобы убедиться, что он существует. Она любила бы Блейка всем сердцем, но любовь, как она выяснила, не может быть единственным смыслом ее жизни. Теперь она уже не могла капитулировать, потому что часть ее существа не могла принадлежать никому, даже если она этого и желала.

В полдень она пришла домой, чувствуя себя совершенно истощенной, но воля ее уже пробуждалась. Она не страшилась гнева Блейка. Она была подготовлена к тому, чтобы сказать ему: «Блейк, возможно, мне не следовало выходить за тебя замуж. Но я такая, и должна такою быть, и если бы ты не смог меня уже любить, даже тогда я должна остаться собой».

Но он не злился. Он вышел ей навстречу из гостиной, улыбаясь как ни в чем не бывало.

— Как ты провела время до обеда, Сюзан? — спросил он и поспешно продолжил, даже не дождавшись ее ответа. — У меня все было великолепно: на меня снизошло такое вдохновение! Кажется, мне идет на пользу, когда я злюсь на тебя! — У него был такой милый голос, что она с облегчением рассмеялась.

— Ты злишься на меня, Блейк?

— Немножко! — сказал он весело. — Теперь же я снова люблю тебя. Пойдем-ка, посмотришь, что я сделал!

Он взял ее за локоть и повел по лестнице. Она думала: «Почему же я такая глупая и серьезная? Он же мгновенно забыл обо мне! Я завтра же возьмусь за дело!»

За дверями ателье их встретила кошка из терракоты. Она, словно пренебрегая прочной подставкой, гневно выгибалась дугой и выпускала когти с возбуждающей грациозностью.

— Ах, Блейк! — Сюзан была потрясена.

— Разве она не восхитительна? — сказал он горделиво. — Я придумал ей довольно мило имя: «Женщина»!

Блейк рассмеялся и бросился целовать Сюзан. Она попусту растратила время, думая о нем. Она уже никогда не сделает ничего подобного, клялась она себе, задыхаясь от его долгих поцелуев.

* * *

Она решила начать работу с большого блока черного бельгийского мрамора, так как сразу же на второй день утром в ателье вошла огромная негритянка. Ступая неслышно, словно тигрица, она открыла двери и тихо закрыла их за собой. Сюзан, пребывавшая в раздумье вдруг увидела ее так, словно та была всего лишь видением. Эта женщина — чистокровная африканка! Ее кожа лоснится черным блеском, губы подобны рассеченному красному апельсину, тело мощное, с прекрасно развитыми формами.

— Вам не нужна уборщица? — спросила она, голос ее звучал, словно скрипка. — Я убираю и стираю для кое-кого из людей получше, которые живут на другой улице.

— Прошу вас, проходите, — сказала Сюзан. — Как вас зовут?

— Меня-то? Делия, — ответила негритянка. Она вошла и села на глыбу белого мрамора и, улыбнувшись, завернула губы над крупными белыми зубами. — Я еще никогда не вытирала камни! — засмеялась она.

— Вы откуда? — спросила Сюзан. — Кто вы, кем были ваши предки?

— Нет у меня никаких предков, — ответила Делия.

— Ну откуда-то вы, наверняка, прибыли, — настаивала Сюзан. — Ваш дедушка…

— Мой дед принадлежал одной семье из Вирджинии. Всегда считалось, что он приехал из-за моря. Мой отец удрал на север.

— Но где же вы родились? — продолжала расспрашивать Сюзан. Как же предки этой черной африканки избежали прикосновения белых рук?

— Я родилась как раз тут, в Нюерке, — сказала та весело, вот и живу здесь. — Она замолчала в раздумьи. — Один раз я вышла замуж за всамделишнего белого негра. Он меня все время дубасил. Да и все равно он был дрянью. Я его уже несколько лет не видела. Как-нибудь я возьму темнокожего в мужья, но я не могу заняться этим из-за своих спиногрызов, которые занимают у меня много времени. У меня их шесть, а самому младшему еще нет и года.

«Естественно, бельгийский мрамор», — рассуждала Сюзан, даже не слыша ее. Она упивалась созерцанием этой впечатляющей фигуры. Эти мощные линии, крепкие плечи и груди, могучие бедра!

— Если я вам заплачу в два раза больше, чем за уборку, вы позволите мне вас рисовать? — спросила она.

— Это мне пришлось бы вот так сидеть?

— Да.

— Я не одета для того, чтобы выставлять себя напоказ. У меня всего лишь вот такие рабочие тряпки.

— Я и не хочу, чтобы вы были одеты.

— Как это — это что, мне надо снять одежду?

— Если вы ничего не имеете против, — сказала Сюзан.

Делия встала и покачала головой.

— Я еще никогда ни перед одной госпожой не снимала одежду. — Она осеклась и затем тоскливо добавила: — А не могла бы я хоть что-то оставить на себе?

— Ну, конечно, — ответила Сюзан.

— Вы закрыть дверь можете?

Сюзан повернула ключ.

— Ну, что ж, — сказала Делия. — Деньги мне уж точно нужны. Отвернитесь, золотце.

Сюзан отвернулась.

— Ну теперь у меня и видок!

Женщина села на блок белого мрамора, сложив руки на больших обнаженных черных коленях, склонив голову и ссутулившись.

— Я и взаправду кажусь себе смешной!

Сюзан не слышала её. Она рисовала на больших листах белой бумаги, которую она вчера пришпилила на стену. Она выбрала карандаши, но потом отбросила их и взяла мягкий черный уголь. Делия смотрела на нее круглыми глазами.

— И это у меня такой вид, золотце? — захныкала она. — Это я, значит, потеряла свою фигуру!

— Вы прекрасны, — прошептала Сюзан. — Прекрасны… — Она немного задыхалась. Ей необходимо как можно быстрее узнать ее тело, чтобы потом перенести его рельефы в мрамор! Сюзан рисовала несколько часов.

— Будь здоров, как есть хочется! — услышала она издали Делию. — Я вообще-то в это время обычно уже наевшаяся.

Сюзан посмотрела на часы. Полдень уже давно прошел.

— Пожалуйста, не обижайтесь! — выкрикнула она. Найдя кошелек, она вынула банкноту. — Вот вам, пообедайте хорошенько.

— Мне прийти убраться, мадам?

— Да, сказала Сюзан, — завтра. Здесь на полу будет много мусора.

Она долго смотрела на рисунки. Затем взяла их и разорвала. Она уже наизусть знала все линии этого чернокожего тела; в рисунках она не нуждалась, они сдерживали бы ее, приковывая только к Делии. Сюзан видела много больше, чем Делию. Она начнет сразу же работать с мрамором, и в нем она будет искать не только Делию, но и образ чернокожего существа, призванного из Африки, чтобы влить толику своей черной крови в жилы белой Америки.

Именно тогда она начала работу над гигантской черной статуей, которая в один прекрасный день дождется огромной славы, над статуей сидящей негритянки с расставленными ногами и руками, поддерживающими разбухшие, болящие груди. С момента первого удара молотком по резцу, приставленному к мрамору, она дала ей название «Черная Америка».

…Сюзан с досадой вздохнула. Наступила ночь. В помещении стемнело, и сгустившаяся тьма забрала из ее рук еще более темное твердое тело. Контуры мрамора Сюзан уже не видела. Она могла их только нащупать. Если бы ночь еще подождала и не разрушала в Сюзан эту поднявшуюся волну сильной уверенности обладания образом!.. Сюзан постояла еще мгновение, старательно фиксируя вызываемый из камня образ. Затем сняла рабочий халат, надела пальто и шляпу и, слегка покачиваясь от какого-то легкого дурмана, вышла на улицу. Она чувствовала необыкновенную легкость, хотя руки и болели. Эта особенная загадочная легкость… она была слаще всего на свете, она была слаще любви. Она была вызвана созиданием.

* * *

В этом есть нечто странное: когда на нее смотрит Блейк или же старый мистер Киннэрд, она не может делать ничего. Но ей совсем не мешает присутствие посторонних людей. Однажды утром к ней в окно заглянули дети, а когда она вышла на улицу, то обнаружила, что туда они добрались по узкому карнизу, и теперь висят, уцепившись пальцами за раму окна.

— Вы можете войти ко мне, если хотите, — позвала она их.

Подталкивая друг друга и громко сопя, мальчики застыли на пороге.

— Ну, вы посмотрите, а я буду работать дальше, — сказала Сюзан. Они стояли и таращились на нее. Голова негритянки уже высвободилась из мраморного блока, начинали вырисовываться сильные плечи.

— Ребята, — выкрикнул хрипловатый голосок, — вот это черномазая что надо!

— Это пойдет на могилу, — сказал второй. — Я один раз был на кладбище, и таких ангелов там было полно, и все сделаны из камня.

— Черномазый не может быть ангелом! — презрительно прошептал еще кто-то. — Ангелы белые. Я их видел в рождественской программе в Радио-Сити!

Внимание этих мальчишек было привлечено всего лишь на несколько минут. «Пошли, пошли, — шептали они, — тут ничего нету». И, как один, они исчезли. Они нисколько не мешали. Их взгляды, столь живые и любопытные, не привели ее в отчаяние. Сюзан начала напевать: «Ах, это будет — слава мне!» Старое, знакомое, глубокое удовлетворение пронизывало ее, словно постепенно усиливающийся дождь, пропитывающий землю до самых глубоких корней жаждущего дерева. Она не понимала природы его происхождения и даже не удивлялась ему. Ей было достаточно, что это было так. Она уже не изучала свой внутренний мир.

* * *

Сюзан хотелось поделиться с Блейком своей радостью. И она находила это естественным: когда двое любят друг друга, радость одного должна быть радостью другого. Но как раз в эти дни Блейк был в бешенстве, так как выставку его модернистских работ высмеял один из директоров музея.

— Но, милый, — сказала Сюзан, удивленная его раздражением. — Ведь она же понравилась многим критикам! — На следующее утро после открытия выставки он сидел, обложившись газетами, а за завтраком зачитывал все, что о нем написали. Без смущения, принимая, как должное, он читал умные изящные словосочетания: «исключительная, пронзительная легкость», «абсолютное владение абстракцией», «несомненно, авангард наших модернистов». А потом старый Джозеф Харт написал в «Таймс». Она пришла домой в прекрасном настроении, но Блейк бесновался.

— Я мог бы подать на него в суд! — кричал он. — Как он мог позволить себе сказать о моих статуях, что они мелкие? Элегантные? — конечно, они элегантны! Такими они и должны быть. Придурок старый! Ему хотелось бы, чтобы мы копировали Микеланджело и античность. Он не осознает, что они были модернистами в свою собственную эпоху — только ее ты можешь знать в совершенстве.

— Дорогой, из-за какого-то одного старика!..

— Да, такого осла еще поискать! Но что хуже всего — у него влияние. «Таймс» не должна была его печатать! — Губы Блейка были сжаты в линию, брови нервно подергивались. Не в состоянии сидеть спокойно, он расхаживал по комнате.

— Мне придется судиться с ним — он оскорбил мое достоинство, — бубнил он.

— Не сходи с ума, Блейк! Неужели тебе это так важно?

— Я ведь знаю, что я прав! — кричал он.

Она думала, что Блейк об этом никогда не забудет. Всю неделю он был хмур, потерял аппетит и интерес к работе. А затем в один прекрасный день, когда ее ожидание стало невыносимым, она получила письмо из Парижа. Салон отверг ее «Коленопреклоненную».

— Пусть катятся к черту, как это они могли позволить себе подобное? — заявил Блейк, злорадно улыбнувшись.

— Видимо, она не достаточно хороша для них, — сказала Сюзан спокойно и сложила письмо. Она отреклась от «Коленопреклоненной», которую начинала делать, когда влюбилась в Блейка.

— Неужели тебя это не огорчает? — с интересом спросил он.

— Конечно, огорчает, но меня уже ничто не может остановить. К тому же, — добавила она, — у меня складывается впечатление, что я уже рассталась с «Коленопреклоненной».

— Ну, — сказал он, — по всей вероятности, тут замешана еще и политика. Ты иностранка, а французы отнюдь не космополиты. И кроме того, ты женщина, Сюзан. Тебе не стоит ожидать…

— Чего? — невозмутимо спросила она.

— Точного такого же отношения, как к мужчине, — договорил он и впервые за последние несколько дней засмеялся. — Не обращай внимания на это, Сюзан, — сказал он необычайно нежно. С удивлением она отметила, что его что-то обрадовало. Она даже не старалась понять, что.

* * *

Наступила весна, и Сюзан поняла, что никогда прежде ей не удавалось полностью прочувствовать весну. В сельской местности она проявлялась постепенно. Снег таял, превращаясь в несущиеся мутные потоки, зеленели веточки вербы, из-под мертвой прошлогодней листвы побивались свежие побеги, и капризные мартовские ветры гоняли зиму с места на место. Но здесь, в Нью-Йорке, в один прекрасный день зима сменилась весной. Сюзан ежедневно ходила в ателье, и ей уже были известны имена многих обитателей того квартала. Управляющего домом, мужчину с грязным лицом, звали Динни Кинг; его жена миссис Кинг однажды зашла навестить Сюзан, держа в каждой руке по ребенку. Она уселась на стул и долго смотрела в пустоту, пока Сюзан работала. Уже уходя, она высказалась: «Да, говорю я Динни, хорошо, что у вас есть время на такие штучки. Я бы со своими заботами такое не одолела бы».

Сюзан уже знала Ларри, Питера и Джеймса; Смайки изредка разговаривал с ней и называл ей имена других детей, указывая на них маленьким грязным пальчиком.

— Вон те — Конниганы, у которых отец помер. Их зовут Минти и Джим. Джимми был в исправительном доме. А вон тот — это Иззи — мы с ним играем не каждый день, а только когда хотим, понимаешь?

— А его это не обижает? — спросила Сюзан.

— Ему надо радоваться и этому, — сказал презрительно Смайки. Когда Смайки был один, он всегда был невероятно заносчив.

Она узнавала о жизни этих людей по выкрикам, раздающимся из окон, по глухим ударам и плачу, по докторам и священникам, приходившим и уходившим. Однажды утром она увидела лежавшую на тротуаре женщину со странно раскинутыми руками и ногами; полицейский криками отгонял толпу.

— Это старая миссис Брукс с последнего этажа, — проинформировал ее оказавшийся рядом Микки Кинг. — Она всегда говорила, что в один прекрасный день выпрыгнет сверху, ну вот так и сделала. Мой папа шибко на нее обозлился, ну а что теперь с нее возьмешь, она же мертвая!

Был такой прекрасный день, весенний и ликующий, что эта седоволосая старая женщина его попросту не вынесла.

— Могла бы я чем-нибудь помочь? — просила Сюзан у полицейского.

— Увы, нет, мадам, разве что, если бы увели этих чертенят. Это выглядит, прямо как спектакль, сыгранный только для них.

— Пойдемте все со мной, — сказала она, — я угощу вас мороженым.

Она вывела их из толпы, пересчитала и заплатила официанту за мороженое для всех. Когда она вернулась, тротуар уже был чист. Полицейский продолжал свой обход, и люди ходили туда-сюда и наступали на место, где недавно лежало тело несчастной миссис Брукс.

Спрятанная в суете этого квартала, Сюзан, не прерываясь, продолжала работу, не спеша, но и не откладывая ее, методично погружаясь в мрамор. Утром она выходила из дома на весеннее солнце, а возвращалась из ателье светлым весенним вечером. Иногда внезапный порыв ветра, ударявший в окно, заставлял ее на минутку поднять голову, так как все звуки улицы исчезали в шуме дождя вплоть до того момента, как появлялось солнце. Дети, дождавшиеся его появления, выскакивали из домов и с веселыми криками отправлялись в путешествия по ручьям и исчезающим лужам.

День за днем она без устали отсекала и стесывала мраморную твердь, в иные моменты откалывая большие куски, а иногда прикасаясь к мрамору мягко, словно кистью рисуя линию губ и век, или же рельеф колена и щиколотки. В самом начале лета она завершила свою «Черную Америку».

В этот день, закончив уборку, Делия еще раз остановилась у статуи и громко расхохоталась.

— Я бы померла от стыда, если бы я действительно так выглядела! — заявила она. — Мне страсть как полегчало, когда вы сказали, что вы это делаете по собственному воображению! — Она запнулась, серьезная и огромная. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь подумал, что я неприличная женщина, золотце!

— Да никому и в голову не придет, что это вы, Делия, — согласилась Сюзан.

— Ну, конечно, не придет, вот мне и полегчало!

Сюзан уже было ясно, что огромная черная фигура является одной из множества других, которые последуют за ней, она не знала только, сколько их будет. Мимо нее проходили целые процессии лиц и фигур. Ежедневно она замечала, по крайней мере, одну, которая прямо-таки просилась в мрамор. Из всех она выбрала супружескую пару — шведов, владельцев маленького ресторанчика. Они обходились без помощника: вместе готовили еду, вместе мыли посуду и обслуживали маленькие столики с черно-белыми клеенчатыми скатертями. В старые времена они бы, пожалуй, вели кочевую жизнь, странствуя по пустыням на воловьей упряжке. Однажды Сюзан зашла в их ресторан и, сидя за накрытым столом с домашними закусками, спросила у хозяйки:

— Вы позволили бы мне, естественно, это относится и к вашему супругу, посидеть здесь и порисовать вас за работой?

— Конечно, — сердечно отозвалась шведка, — ведь от этого, пожалуй, больно не будет, что скажешь, Гэс?

— Да ради Бога, — прохрипел тот, балансируя горой посуды.

Сюзан ходила туда целых четырнадцать дней, день за днем наблюдала, рисовала и слушала их разговоры. В последний день она порвала все рисунки и начала работу с итальянским мрамором. Эту композицию она назвала «Северная Америка». У мужчины и женщины, одетых в народную шведскую одежду времен переселения, были высокие, стройные фигуры и волевые лица, подставленные резкому северному ветру. Они олицетворяли дух и волю своей нации.

Однажды, когда на улице стало слишком жарко, пришел Смайки. Присев на стул, мальчик рассматривал голову мужчины, над которой работала Сюзан.

— Это, случаем, не Гэс? Похож на него, только этот чуток побольше.

Она кивнула, продолжая отсекать твердые пластинки.

* * *

Блейк относился к ней все так же мило. Пожалуй, они не были так близки друг другу, как раньше, но все же некоторым образом они были еще ближе. Когда они не виделись целый день, то вечером развлекались столь живо, как никогда до этого, когда весь день они проводили вместе. В те дни, когда они совместно проживали каждое мгновение, им было уже не о чем говорить. Один в совершенстве знал другого, так что они общались скорее прикосновениями, чем словами. Но слово является наиболее определенным средством общения. Сюзан не чувствовала себя теперь прирученной или же, точнее, — не очень. Но, может быть, ей надо постараться не приходить домой слишком поздно?

Однажды она вернулась вечером, ноги ее болели от долгого стояния, а руки занемели; но на усталость она не обращали внимания. У нее ведь великолепное тело. Какое-то время назад она излишне похудела, но теперь снова обрела силу и вернулась в прежнюю форму. Сюзан взбежала наверх, выкупалась, надела старое мягкое, длинное платье красновато-коричневого оттенка и пошла к Блейку. Блейк, пожалуй, немного изменил свое отношение к ней, она не будет обращать на это внимания. Теперь он уже не приходит к ней в ее комнату, как только она вернется, не наполняет ей ванну, не причесывает ее и даже не подбирает ей платья на вечер. В соответствии со старыми традициями он ждал ее внизу в гостиной. Наклонившись к нему, Сюзан хотела его поцеловать, но он ограничился небрежным и быстрым поцелуем. Но даже и на это она не будет обращать внимания. Он увлеченно читал книжку о югославской скульптуре. Сюзан устало опустилась рядом с ним и вложила руку в его ладонь. Так они сидели молча, пока Кроун не объявил, что ужин на столе. Она не будет изводить себя мыслями о Блейке. Она знала, что стоит ей сдаться ему, как он тотчас подчинит ее себе и из своего дикого упрямства будет претендовать на ее непрестанное внимание. Да, они немного охладели друг к другу, но ей приходится выбирать между победой и поражением…

Они ужинали одни. Сюзан тихо сидела и слушала его рассказ о том, что ему удалось сделать за день. Затем они пошли наверх, и Сюзан очень внимательно осмотрела его работы и сразу же поняла, что он замыслил и что ему удалось. Он работал с невероятной выносливостью. Это был не ее стиль, но она воспринимала красоту длинных, стройных линий, скошенных глаз и разлетающихся бровей, красоту стилизованных лиц, которые он так любил и с таким совершенством мог вызывать из небытия.

— В них красота математики, выраженная человеческой внешностью, — сказала она, и его порадовала ее похвала. — Ты ухватил нечто существенно большее, — добавила она пылко, не только из-за того, что любила Блейка, но и потому что верила в то, что говорит.

Это уже снова происходило зимой, когда Блейк сделал Марсию в гипсе и когда создал статую Сони Приваловой, русской балерины, вызвавшей повсюду бурное восхищение. Он работал очень быстро. Через месяц он завершил работу над Марсией. Высокая и хрупкая, со склоненной головой и ровными, коротко остриженными волосами, падающими на узкое личико, со сложенными руками. Это была Марсия, сотканная из противоречий, с худым, почти кошачьим тельцем.

Марсия уже тогда не хотела учиться ничему, кроме танца, а когда на Рождество она встретилась с Соней, то начала ежедневно клянчить у Сюзан: «Не надо мне больше ходить в школу. Отдай меня учиться танцевать, мамочка, по-настоящему танцевать, как Соня!»

— Соня глупая, — сказал Джон ледяным тоном. — Она и читать не очень-то умеет — то есть, я еще не видел, чтобы она читала книжку.

— Я тоже не люблю читать книги, — сказала Марсия и подразнила его. — Книги — как мертвецы. Ах, мамочка, ну разреши мне танцевать, прошу тебя!

— Этому ребенку следовало бы серьезно учиться танцевать, — сказала Соня Сюзан. Она приходила теперь часто, потому что выступала не более трех раз в неделю. Кроме того, Блейк создавал ее в своей пресловутой терракоте, с которой не могла сравниться никакая другая обожженная глина. Соня завороженно следила за порхающими руками Блейка. Его ателье притягивало ее.

Впервые случилось так, что Сюзан законченная работа Блейка не понравилась. Она стояла перед распростертой терракотовой фигурой Сони и молчала. Блейк ждал, он был уверен в ее похвале.

— Не восхитительна ли я! Ну что за прелесть! — пылко выкрикивала Соня.

Она сидела на большом диване Блейка, подтянув колени к подбородку, мускулистое, сильное тело ее было обтянуто коротким платьем из белого сатина.

— Блейк, вы гений! Я нравлюсь сама себе такой, какой вы меня сделали!

Но Сюзан сказала озабоченно:

— Что-то в ней не так.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил Блейк.

На мгновение она забыла, что они супруги, что они все еще любят друг друга. Она забыла, что она жена и что она обращается к мужу. Она видела всего лишь статую, которая не выражала сущности Сони. Блейк наложил на Соню печать собственного стиля. Он не смог укротить себя настолько, чтобы увидеть ее такой, какой она была в действительности. Впервые его обманул инстинкт при выборе материала. В этот момент она осознала, что Блейк в своем творчестве никогда не достигнет большего. Какой бы сюжет он ни выбирал, он всегда сделает его в своей манере, иначе он не справится с ним.

— Мне не кажется, что к ней подходит глина, Блейк, — сказала Сюзан. Она пригляделась к Соне. — Посмотри на форму ее головы и на ее тело. Она явно принадлежит к тому типу, который надо резать в камне. Я часто об этом думала. И танец у нее глиптический — я хочу этим сказать, что можно было бы создать серию ее фигур в мраморе или в другом камне, но довольно твердом, может быть, в хептонвудском. Она не такая хрупкая, какой ты ее представил — она массивная — отсюда и мощь ее танца. Ты же, наоборот, сделал ее эфирной, чтобы глина выдержала ее, но даже и в этом случае она недостаточно прочна. Она просто не далась тебе.

Сразу же Сюзан стало ясно, что она взбесила его.

— Ты настолько отупела от тесания своего камня, что уже ничего другого не понимаешь, — ядовито сказал он. — Кроме того, от меня ничто не ускользает.

— Но ведь мне твои вещи нравятся, Блейк! — запротестовала она.

— Вот это — лучшее из того, что я когда-либо сделал.

— Марсия лучше, — ответила Сюзан.

Она могла льстить ему, уступать и угодничать, но как только речь заходила о творчестве, Сюзан становилась бескомпромиссной. В творчестве человек всегда должен быть честным. Соня смотрела на них странным взглядом; светлые, слегка раскосые глаза на ее скуластом смуглом лице так и светились.

— Вы в ней не узнаете Соню? — резко спросила она Сюзан.

— Нет. Она не говорит вашим голосом. Я слышу, как статуя говорит, когда в ней бьется жизнь. Но эта — всего лишь статуя. Она немая.

— Но я все равно предложу ее Академии, — сказал Блейк.

— Блейк, почему ты на меня злишься? — допытывалась Сюзан, заглядывая ему в глаза.

— Я не злюсь, — ответил он и улыбнулся Соне. — Ты меня только развлекла. Сюзан увидела, что он в упор смотрит на Соню, хотя ярость еще не покинула его. И внезапно ярость обуяла и ее.

— Соня, вы будете мне позировать? — спросила она не дрогнувшим голосом. — Я сделаю вас в мраморе и покажу Блейку, что я имею в виду.

— И вы тоже! — воскликнула Соня и рассмеялась громко и открыто. — А почему бы и нет? Это будет забавно!

— Все. Уходим! — внезапно заявил Блейк. — Я уже больше не могу находиться в этом доме.

Они зашли в бар, куда теперь Блейка часто тянуло. Она наблюдала за ним. Как красиво танцует он с Соней! Сюзан сидела, подперев голову руками и как сторонний наблюдатель восхищалась их красотой и наслаждалась ею. Когда он вернулся и вопросительно посмотрел на нее, приглашая на танец, она покачала головой и улыбнулась.

— Я бы лучше посмотрела, как танцуете вы, — сказала она.

— Но ведь вы не хотите этого! — вырвалось у Сони. Она смотрела на Сюзан широко раскрытыми, изумленными глазами.

— Нет, — сказал Блейк, — она хочет. Этого у Сюзан не отнимешь. Она слишком простодушна для вранья. Ты ведь нисколько не лукавишь, правда, Сюзан?

Он уже не злился, и Сюзан была рада. Ведь она и действительно не была хитрой. Ее мозг не работал столь изощренно, быстро и легко, как у Блейка и его друзей. Ее мышление таинственно исходило из глубины ее естества, и только по прошествии какого-то времени она могла выразить свою мысль, облекая ее в слова. Сюзан улыбнулась Блейку.

— Потанцуйте еще, — попросила она его. — Вы оба такие красивые.

Он засмеялся и встал.

— Ах, Сюзан, моя образцовая жена! Пойдемте, Соня!

Они танцевали. Откуда-то сверху упал круг белого света и нашел их в танцующей толпе. Люди узнали Соню, и Блейк был горд, что они видят его с ней. Лицо его было словно высечено из камня, на нем застыло холодное и надменное выражение. Казалось, он никого не видел и ничего не чувствовал, но Сюзан знала, что как раз из-за того, что он все видит, он натягивает маску равнодушия и прикрывает глаза. Оркестр заиграл тихую, плавную мелодию. Только для них. Все остальные замерли, глядя на эту красивую пару. Сюзан рисовала карандашом, одолженным у официанта, быстрыми, уверенными штрихами Соню, какой она должна была родиться в мраморе. Таким было начало «Танцующей русской» — следующей из ее американской серии.

Когда они вернулись домой, Сюзан первой вошла в гостиную и в дверях с удивлением оглянулась. Она увидела, как в темном холле Блейк прижал к себе Соню и поцеловал ее быстро и жестко. Сюзан отвернулась и быстро пошла к камину. Мгновенно они оказались рядом с ней в комнате, весело посмеиваясь.

— Позвони, чтобы принесли что-нибудь выпить, — попросил ее Блейк. Сюзан не ощущала тепла, хотя Кроун сложил высокую горку поленьев, из которой вырывались высокие языки пламени… Блейк и Соня! Они даже не были возбуждены этим поцелуем. Это означало лишь то, что он не был первым.

— Да, конечно, — сказала она рассеянно. Она присела на край дивана и протянула руки к огню. Ей было холодно. Кроун принес виски и содовую. Так как Сюзан никогда не пила, то в третий стакан он не налил.

— Кроун! — резко сказала она. — Пожалуйста, налейте и мне!

— Да, мадам, — сказал он удивленно, и Сюзан, спохватившись, заметила, обращаясь ко всем троим:

— Немножко холодно, не так ли?

— Мне — нет! — засмеялась Соня. — Мне всегда жарко. Ах, как мне хочется спать! — Соня зевнула и прикрыла рот смуглой рукой. — Отвезите меня домой, Блейк, вот только выпью еще один стаканчик! Сюзан, так я приду к вам завтра в десять, да? У меня такое сумасшедшее желание, просто жажда быть высеченной в мраморе. Мрамор переживет века, так ведь? И когда от меня останется прах, и мое изображение работы Блейка развалится, как старая глиняная ваза, мрамор все еще будет существовать.

— Да, — сказала Сюзан.

Нет, они не были возбуждены. Этот их поцелуй не был первым.

* * *

Она лежала в постели в своей комнате и ждала, пока Блейк не вернется из гостиницы, где жила Соня. Он пришел очень быстро, не задержавшись там, и присел к ней на постель. Он был столь естественным, столь милым, что у нее не хватило духа спросить у него: «Почему вы с Соней целуетесь?»

Если бы она это сказала, то он пожал бы плечами, посмеялся и подразнил ее. «Неужели ты ревнуешь? Поцелуй ничего не значит, Сюзан. Я разрешаю тебе целовать кого захочется».

А если бы она ответила: «Я не хочу целовать никого, кроме тебя, Блейк», — он снова рассмеялся бы и сказал: «Ну тогда целуй меня». И наклонился бы за поцелуем.

— Знаете, Сюзан, Блейк прав, — сказала Соня. Она танцевала, и голос ее звучал отрывисто в промежутках между замысловатыми движениями. — Вы на удивление просты.

— Вы полагаете? — сказала Сюзан. — У меня еще не было времени подумать над этим. — Она энергично зарисовывала одну позу за другой.

— Вот это Блейк, — сказала Соня. Она сделала серию танцующих нервных коротеньких шажков. Да и всем своим телом она пародировала Блейка. Сейчас она действительно была как Блейк, хотя ни в малейшей степени не была на него похожа. Сюзан перестала рисовать и с интересом всматривалась в Сонин танец. Теперь она не могла рисовать. Она не знала, как уловить представление Сони о Блейке. Наблюдая за ней, она осознала, что никогда даже и не думала о портрете Блейка. В мраморе она Блейка представить не могла. В нем было нечто изменчивое, что невозможно уловить и зафиксировать. Соня танцевала, быстро сменяя одну позу другой.

— А вот это вы. — Соня застыла, покачнулась и перешла в медленное, чувственное стихийное движение, слегка скованное. — Столь простая и детская — без капризности, без кокетства; в Блейке есть кокетство, но в Сюзан — нет. Сюзан печальна, но не знает об этом. Печаль абстрактна по своей сути, а боль является основой жизни, и кто поднимется к этому познанию, познает спокойствие и покой.

Но Сюзан не слушала. Она рисовала так быстро, как это ей позволял уголь, резкими, жирными черными линиями, что было ее личным методом запечатлевания сюжетов. Она никогда не делала эскизов будущей работы. Она всегда обладала совершенным представлением своей модели, как та будет выглядеть в мраморе. Сейчас же она изучала Соню.

— Так, достаточно, — сказала она. — Больше мне не нужно.

Соня перестала танцевать, подошла к ней и схватила несколько листов.

— Вы видите меня совершенно иначе! — воскликнула она. — Какая же Соня настоящая? Кому верить — Сюзан или Блейку? Что же я есть?

Сюзан не ответила; да она ее и не слышала. Она в задумчивости прохаживалась среди своих глыб мрамора. Ни разу за все это время она и не вспомнила, что Блейк вчера вечером целовал как раз Соню. Смутную боль, угнездившуюся где-то внутри нее, с трудом можно было назвать воспоминанием.

* * *

Однако одним апрельским утром Мэри безжалостно вызвала это воспоминание. Сюзан как раз заканчивала первую из трех фигур Сони, вырезанных массивной круговой группой. Каждая из них была частью Сони, все три будут образовывать целое: Соня устремленная, застывшая в прекрасной позе смелой возвышенности, Соня статичная, всего лишь перебирающая ногами, с руками за спиной, Соня поникшая, походящая на плакучую иву. Сюзан еще не создавала ничего, столь сложного в исполнении, потому что пространство, разделяющее и объединяющее все три фигуры, здесь было частью одного целого. Тела не соприкасались, но из каменного основания движение перетекало из одной фигуры в другую, так что переходящим движением были соединены все три. Она внесла Сонину пластику в простоту камня и создала из Сони никак не женщину, а танец.

И тут вдруг пришла Мэри.

— Я как раз иду на обед, — сказала она. Между прочим, на следующей неделе я отплываю в Париж. Парсдейл и Пур меня туда посылают из-за новых проектов. Туда всегда ездит мисс Блум, но, к счастью для меня, у нее воспалился аппендикс.

Она выглядела еще более худой, чем прежде, и была необычайно элегантна. Мэри вынула из сумочки носовой платочек, вытерла стул и присела.

— Ты будешь обедать с Майклом? Я вас обоих не видела уже так долго, — сказала Сюзан. Она работала над коленом поднятой ноги Сони и даже не остановилась.

— Ах, Майкл! — сказала Мэри. — Он на меня сердится.

— Ты хочешь сказать, что вы разошлись? — Сюзан, наконец, посмотрела на сестру.

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, — сказала Мэри. Она рассматривала свои хрупкие, смуглые руки и ноги в чулках цвета красного вина. — Чего бы это нам расходиться, если мы еще никогда не были вместе?

Сюзан заколебалась.

— Я не понимаю ваших отношений, потому что я о вас никогда ничего толком не знала. Вы не женитесь, но и никто из вас не женится и не выходит замуж за кого-то другого.

— Супружество! Ты постоянно твердишь только о супружестве! — выкрикнула Мэри. Ее былая сдержанность была отброшена напрочь, по крайней мере, так казалось. Она стала немного разговорчивее и говорила отрывисто и нервно. — Ты, Сюзан, всегда сходила с ума по супружеской жизни. Ты думаешь, что женщины без нее не могут жить!

— Супружество — это одна из важных вещей, — сказала Сюзан мягко.

— Если я выйду замуж, — продолжала Мэри неприятным тоном, — то это будет бизнес. Возможно, я и выйду замуж. Прежде чем вернуться, я приму решение. Все зависит от множества вещей.

— Майкл был чрезвычайно терпеливым. — Сюзан чуть-чуть наметила мускул: на шероховатой поверхности мрамора не было заметно ни черточки, но в камне появилось едва заметное напряжение, словно статуя отозвалась на ее прикосновение.

— Майкл к супружеству не имеет никакого отношения. — У Мэри был сухой, бесстрастный и слишком высокий голос. — За него я никогда не выйду. Если уж выходить замуж, то только за Беннифилда Родса.

Сюзан перестала работать и посмотрела на сестру.

— Я никогда о нем не слышала.

— Несмотря на это, он — личность, — отрезала Мэри. Острыми, красивыми ногтями она, как дятел, постукивала по подлокотнику кресла. — Это главный акционер нашей компании.

Сюзан отложила инструмент. Она стояла на коленях на полу и строго смотрела на Мэри.

— И поэтому ты за него выходишь? — спросила она. Впервые она заметила, что в красивых глазах Мэри не отражалось ничего. Они поглощали даже свет, отражаемый белым мрамором.

— Почему я выхожу за него замуж, если вообще за него выйду, это мое дело, — сказала Мэри.

— Где ты с ним познакомилась?

— Он часто бывает у нас на предприятии.

— Сколько ему?

— Ему еще нет шестидесяти, но выглядит он моложе.

— Майкл, наверное, очень обижен, — сказала она. Ей стало дурно от всего этого. В людях уже не было чести ни на грош. Доброта и благородство уже испарились из людских сердец. На мгновение она вспомнила о Марке.

— С Майклом я всегда была честна. — Голос Мэри сейчас был чист и жесток. — Я никогда ни в чем не притворялась. Я дала ему все, что могла. Он очень хорошо знал, что я никогда не вышла бы за него замуж.

— Но почему, Мэри?

Мэри отложила шляпу в сторону, пригладила коротко остриженные волосы, снова надела шляпу с несколько большим наклоном на левую сторону. Она открыла сумочку, вынула пудреницу, затем засунула ее обратно и щелкнула замком.

— Тот, кто выйдет замуж за Майкла, Сюзан, должен отказаться от всего. А он не отказался бы ни от чего. Я должна была бы стать его частью. А я не хочу быть ничьей частью!

— И даже если ты его любишь?

— И даже если бы я любила его, не знаю как. Я бы не вынесла этого. Ты, Сюзан, не думаешь. Ты только чувствуешь. Ты идешь по жизни с закрытыми глазами, нащупывая дорогу в потемках. Я же своей жизнью управляю и для этого использую мозги. Чувства ни на что не годятся, если речь идет о делах повседневной жизни. Если бы я вышла замуж за Майкла, я никогда бы не знала, в каком положении я нахожусь или же сколько, собственно, у нас денег. Если его мать когда-нибудь умрет, он, может быть, что-нибудь и унаследует, но она, похоже, намеревается жить вечно. И если он будет писать такие вещи, как сейчас, то он никогда ничего не заработает.

— Ты тоже могла бы работать, разве нет? — спросила Сюзан. Она вспомнила Майкла мальчиком, который когда-то, много лет тому назад пришел к ней в мансарду и нарисовал картину — самого себя, как он мчится, сломя голову, на коне к темному лесу.

— Я могла бы, но не буду, — сказала Мэри. — Когда я выйду замуж, то перестану работать. А если это не получится, оставлю все, как есть.

Сюзан снова схватила инструменты. Она хотела работать, много работать. Внезапно ее охватила ярость.

— Женщины, как ты… — медленно произнесла она — женщины, как ты, всех нас отбросят назад на целые столетия. Единственная наша надежда заключается в том, что мы научимся понимать жизнь такой, какая она есть. — Она бешено ударяла по мрамору. Сюзан принялась за обтесывание массивной подставки. Все ателье было заполнено звуками ее ударов. Несмотря на охватившую ее ярость, она все же хорошо понимала, что делает. Руки, управляемые инстинктом, делали свое дело. — Ненавижу женщин, которые не думают ни о чем, кроме того, как побольше выжать из мужчины. Посмотри на Люсиль и на беднягу Хэла! Она думает, что она порядочная женщина. Но она вообще не видит, что Хэл едва жив, что от него почти ничего не осталось. Он всю жизнь не делал ничего, кроме как помогал Люсиль. Он работает целый день, чтобы накормить ее и одеть, вечером приходит домой и помогает ей мыть посуду и укладывает детей в постель, потому что она слишком устала. У него самого даже не было времени, чтобы понять это. Нет, Мэри, не выходи замуж за Майкла! Ты этим, собственно говоря, проявишь по отношению к нему милосердие. Может быть, наконец он узнает, что ты действительно не желаешь его, забудет о тебе и будет тем, кем есть — большим художником. Было бы жаль уничтожить его только потому, чтобы ты могла оставить работу и чтобы ты вообще ничего не делала!

Слова ее перемежались ударами молотка.

Мэри, отчужденно посмотрев на Сюзан, холодно произнесла:

— Твоя теория не срабатывает, Сюзан. Ни у кого нет всего полностью, даже у тебя. — Она замолчала, а после спокойно добавила: — Блейк не твой, он принадлежит Соне. — Она встала. — Видишь ли, я не собиралась говорить тебе этого. Это не мое дело. Я знала об этом всю зиму. Все, кроме тебя, это знают. Я говорю тебе это только потому, чтобы ты знала, что ты неправа. Ты потеряла его. Ты не можешь обладать всем, хотя ты всегда думала, что можешь.

У Сюзан не было слов. У нее не было сил поднять даже молоток. Она отложила инструмент, на комнату вдруг обрушилась тишина. Сюзан почувствовала сухость во рту. Мэри выбила у нее из-под ног почву, на которой она стояла.

— Ты меня всегда ненавидела. Почему?

— Да нет, Сюзан, — сказала Мэри. В ее голосе послышалось нечто, похожее на жалость. — Мне жаль. Любой знает Блейка Киннэрда лучше, чем ты. Поэтому я была так поражена — при этом тебе еще жутко повезло — вы же вместе почти три года, не так ли? А Соня — это первая, о которой я слышала…

— Три года в июне… — прошептала Сюзан. В один ясный июньский день они с Блейком зашли в то маленькое муниципальное учреждение в Париже и сочетались браком. Она тогда чувствовала, что ей надо выйти за него замуж, и потому она, не откладывая, взяла и вышла за него.

— Майкл как раз говорил, что даже не ожидал, что вы так долго сможете выдержать вместе. Непохоже, чтобы именно ты была идеалом Блейка — ты действительно слишком проста, Сюзан. Ты вообще непохожа на всех этих людей.

Сюзан, все еще стоя на коленях, смотрела на Мэри снизу вверх. Может быть, Мэри права. Она проста, слишком проста для Блейка, да и для любого другого. И Соня ей говорила, что она проста. Только Марк не думал о ней так. Но он был так молод и неискушен… А она не в состоянии понять человеческую хитрость, да и не умеет давать ей отпор. Она слишком глубоко погружена в реальность, а, может быть, в мечты.

— Ну, прощай, — Мэри наклонилась и прикоснулась к лицу Сюзан холодной, смуглой рукой. — Не терзайся. Вон там, та композиция с негритянкой — восхитительна… Твои работы, Сюзан, действительно становятся все лучше.

Сюзан поняла, что Мэри старается смягчить нанесенный удар, но было слишком поздно. Она встала.

— Прощай, Мэри, мне неприятно, что я наговорила тебе таких вещей — ты сама, конечно же, лучше знаешь, что тебе делать.

Мэри уходила с улыбкой победителя, маленькие алые губы ее были плотно сжаты.

— Да, я это знаю, — сказала она. — Прощай.

Когда Мэри ушла, Сюзан села в кресло и с болью припомнила мгновение, когда Блейк целовал Соню. Что означал этот поцелуй, как он целовал ее и почему? Она не знала. С чего бы это Блейку целовать Соню, если он ее не любил? Сюзан терялась в догадках. Видимо, он ее все-таки любит.

«Мне придется спросить его», — простодушно думала она.

Она не знала, что еще она могла бы сделать. И даже если бы она умела, она все же не могла шпионить за ним. А если бы могла, то у нее не было бы времени ходить за ним повсюду, куда бы он ни отправился. У нее ведь была своя работа.

Сюзан посмотрела на часы. Ей хотелось тотчас же пойти домой к Блейку. Но в этот час, в час дня, его все равно нет дома. Он лишь изредка обедал дома, когда не работал; а в эти дни он как раз подготавливал следующую выставку. Он надеялся, что после выставки музей купит хотя бы несколько вещей. Сюзан вздохнула и вытащила из кармана халата пакет с бутербродами, которые ей каждое утро приносил Кроун перед тем, как ей уйти из дому.

«Благодарю вас, Кроун», — говорила Сюзан и клала бутерброды в карман. Однажды он сказал ей: «Может быть, мадам предпочла бы, чтобы мы привезли обед?» И Сюзан, ужаснувшаяся от мысли, что слуга с подносом оторвал бы ее от работы, быстро ответила: «Ах, нет, я очень люблю бутерброды».

Она съела их, запивая водой из-под крана. Затем, после минутного раздумья, она вернулась к работе. На мгновение она опять задумалась: «Я создаю здесь образ Сони — как только я могу?» Но страстное желание продолжить работу, доделать начатое, было сильнее Сони. Это была не Соня. Это была работа Сюзан.

* * *

За ужином Блейк рассказывал, сколько сил он затратил на то, чтобы убедить старого Джозефа Харта, что его работы — это не «просто забавы с грязью». Когда он замолчал, Сюзан спросила:

— И это все, Блейк?

— У меня такое впечатление, Сюзан, что для одного дня этого совершенно достаточно, Сюзан, — ответил он с милой улыбкой. Он решительно вел себя, так же, как обычно. Она смотрела на него, слушала и пыталась понять, не изменился ли он внутренне. Новая любовь должна ведь оставить в человеке, по крайней мере, небольшой след. Но он смотрел на нее своими чистыми, холодными серыми глазами, и рука, в которой он держал сигарету, даже нисколько не задрожала. Она не заметила ни малейшего изменения в поцелуе, который получила, войдя в столовую. Когда до ужина она была в своей комнате, то ей захотелось надеть красное с золотом платье, которое было сделано по эскизу Блейка. Оно висело в шкафу, таинственно мерцая в темноте. Но Сюзан вдруг застыдилась, ей не хотелось вести себя, словно кокетка; голубое же платье, которое Блейк не выносит, ей, однако, надевать не обязательно. В конце концов она выбрала себе гладкий, белый шифон и собрала длинные волосы в узел, как всегда. Но он даже не заметил этого, настолько ему не терпелось высказаться по поводу своих неприятностей.

— Я хотела спросить об одной вещи, — наконец сказала Сюзан. На несколько минут они оставались одни — Кроун отправился на кухню за салатом.

— Весь внимание! — Блейк поднял тонкие черные брови и посмотрел на нее. В его голосе не появилось ни малейшего беспокойства.

— Сегодня ко мне приходила Мэри. Она сказала мне, что вы с Соней любите друг друга. Это правда, Блейк?

Теперь она действительно застала его врасплох. Блейк положил вилку и вытер губы салфеткой.

— Почему Мэри говорит тебе такое? — спросил он.

Столь же спокойным голосом она ответила:

— Это вышло наружу из-за того, каких вещей наговорила ей я. Она не пришла сплетничать. Я уверена, что она не хотела мне говорить ничего такого. Но она разозлилась на меня.

Она предполагала, что будет злиться на него, но не злилась. Лишь его взгляд был для нее непереносим.

— Ты будешь на меня обижаться? — допытывался он.

— Нет, — ответила она, — нет, не буду обижаться… но мне надо это знать. Скажи мне правду, Блейк.

Но он не мог ей это сказать определенно. Он крошил хлеб на блюдце.

— Соня. Соня, естественно, любила множество людей — такой уж у нее характер, я полагаю, что это часть ее искусства.

— Прошу тебя, Блейк, скажи мне это прямо.

— Это не так просто, Сюзан, — ответил он. — Соня, например, не имеет ничего общего к моим чувствам к тебе. Я, конечно, не отрицаю, что в чем-то она меня привлекает. Зачем отрицать? Я бы тоже мог сетовать, что нашел тебя в ателье Дэвида Барнса, но я же этого не делаю. Люди, подобные нам… то, что мы делаем, делаем по той причине, что нам это просто необходимо. У людей нашего склада большие потребности.

Она смотрела на его в абсолютном ужасе.

— Ты думал, что Дэвид Барнс и я… — начала она.

Он покачал головой и протянул руку.

— Нет, нет, Сюзан! Я вообще ничего не думал! Я видел тебя такой, какой ты была — и я остался при этом… что бы ты ни делала, ты все еще Сюзан.

От его голоса и взгляда исходило такое спокойствие, что Сюзан осеклась. Она ухватилась за мысль, высказанную им. Где-то должна быть правда, абсолютная правда.

— Ты хочешь этим сказать, что тебе необходимо… любить Соню?

— Сюзан, ты милый простачок… забудь о Соне. То, что я думаю о Соне, не имеет ничего общего с нами.

— Да нет, Блейк, имеет… что бы ты ни думал и ни чувствовал, это имеет ко мне прямое отношение, — медленно произнесла Сюзан. По крайней мере, это требовало полной ясности. Но у нее, однако, было ощущение, что она старается, ищет Блейка в потемках. Она слышала его голос, но не видела его лица.

— Сюзан! — В голосе Бейка прозвучало скрытое беспокойство. — Никогда больше об этом не говори, прошу тебя!

— Это означает, Блейк, что ты мне ничего не объяснишь?

— У меня нет ощущения, что это касается тебя, — сказал он рассудительно и холодно. Внезапно он стал похож на своего отца: бледный и холодный, не отчужденный, а только не способный воспринимать никого, кроме себя… «Ты, наверняка, уже об этом не будешь говорить, моя милая», — говорил старый мистер Киннэрд матери Блейка. А та покорно отвечала: «Конечно же, нет, Артур, не обижайся». — «Ну, и хорошо», — отвечал он. А по прошествии времени сказал своему сыну: «Я всегда был очень счастлив с твоей матерью, сын». — Но она умерла давным-давно, много лет назад, хотя и была намного младше своего супруга. Она умерла, когда Блейк был настолько мал, что вообще не помнил ее. Может быть, она уже тогда обнаружила, что ее сынок является всего лишь продолжением своего отца, мистера Киннэрда, и потому уже ничто на свете не имело цены. Не то, чтобы у Сюзан не было ничего другого… В душе она страстно причитала: «Ах, как я счастлива, что у меня есть нечто большее, чем Блейк, большее, чем любовь! Если бы у меня была только моя любовь…»

Она смотрела на него в упор. Затем совершенно неожиданно для себя сказала:

— Тебя, Блейк, мне вообще не нужно слушать. — Сюзан казалось, что ее голос исходит из какой-то статуи. — Ты же знаешь, что я не завишу от тебя, — продолжил этот голос.

— Сюзан…

— Подожди, прошу тебя. Я еще не договорила. Само собой разумеется, поступай с Соней, как тебе захочется. Но пока тебе не станет ясно настолько, чтобы ты смог дать мне точный ответ, прошу тебя, оставь меня в покое!

— Сюзан! — выкрикнул он. — Это глупо!

— Я могла бы спросить у Сони, но не хочу, — продолжала говорить она, не отрывая глаз от его лица. — Ты должен мне сказать все сам.

— Я не могу ничего сказать тебе — я этого не знаю.

— Я подожду, — ответила она.

— Ты ведешь себя по-детски и глупо ревнуешь! — бормотал он. — Сюзан, ты слишком простодушна для жизни!

— Да, я простодушна, — согласилась она. Мне нужны вещи, понятные и ясные. Моя собственная жизнь должна быть мне понятна. Я должна понимать основные вещи, которые касаются меня. Я вышла за тебя — для меня это означает, что здесь ни для кого другого места нет: Ты должен считаться с моим простодушием.

— Ты женщина, — прервал он ее.

— Даже более того, — ответила она. — Я — работающая женщина.

И при этих словах у нее перед глазами встала ее работа, которая означает свободу, уверенность, утоление всех печалей и взлет; и в то же самое мгновение она перестала бояться. Когда умер Марк, она не умерла вместе с ним. И если Блейк любит Соню, то она не умрет и теперь.

— Мэри — сумасшедшая, — сказала она вслух.

— Это точно, — согласился Блейк.

— Но не по той причине, что ты думаешь, — сказала решительно Сюзан.

Она видела вопросительный взгляд Блейка. Но тут вошел Кроун с чистыми тарелками, так что Сюзан ничего не сказала. Она только думала: «Мэри идиотка, если хочет бросить свою работу». Она продолжила прерванный ужин. Еда, сон и ясная голова — без этого работать невозможно. Она сильно любила Блейка; на мгновение он уничтожил ее своей любовью. Но печалью он ее не уничтожит. Печаль она не должна подпускать к себе, иначе у нее не будет сил для работы.

Кроун сервировал кофе на террасе, куда Блейк пришел к Сюзан. Прежде чем сесть, он приподнял ее голову за подбородок и резко поцеловал в губы. Сюзан не отстранила его, даже не отвернулась. Налив ему кофе и подав чашку, она увидела в его глазах странное выражение, слегка насмешливое и явно триумфальное.

— По крайней мере, позволяешь мне поцеловать себя.

Сюзан отвернулась.

— Как хороша сегодня река! — сказала она почти неслышно. Та действительно была великолепна. Над водой поднималась туманная дымка. Она медленно и волнообразно возносилась вверх и вскоре захватила в свои сети звезды. Эта красота привела Сюзан в трепет, и сердце ее внезапно забилось от страха, а на глаза навернулись слезы. Она вздрогнула от внутреннего плача. Блейк был очень дорог ей. Она все еще любила его. Мгновение она выжидала, не отрывая взгляда от тумана.

— Но то, что я сказала — серьезно, Блейк. — Голос ее звучал твердо.

* * *

Снова появившийся в Нью-Йорке Дэвид Барнс внимательно осмотрел семь созданных ею скульптур.

— Они совершенно новые, — сказал он. — Я не вижу в них ни следа от Франции.

— Они американские, — ответила она.

— Сомневаюсь, что вы можете знать, какие они. — И через минуту он добавил: — Блейк определенно не оказал на вас влияния.

— Да нет, оказал, — отозвалась она.

— Я не вижу его.

— Он оказал на меня влияние: я теперь в еще большей степени являюсь сама собой, — ответила она, а так как Барнс ничего не говорил и только обеими руками ерошил и без того растрепанные волосы, то она постаралась объяснить ему, что чувствует. — Я могу использовать молоток и резец намного эффективнее, чем язык, Дэвид. Я думаю, что когда мы с Блейком влюбились друг в друга, я вложила в него свою жизнь и погибла. Целый год я ничего не делала. Но затем, однако, мой отец сказал нечто такое, что заставило меня снова обрести себя — в противном случае я в один прекрасный день умерла бы, не исполнив своего предназначения в этой жизни. И если бы так случилось, то вся жизнь потеряла бы смысл. И потому я начала работать. А за работой мне необходимо было быть независимой, и чем больше я работала, тем больше я обретала прежнее расположение духа, и притом невольно, автоматически, не принуждая себя избавиться от всех мыслей о ком угодно. Это получалось само собой.

— Ну, вот оно! — выкрикнул Барнс. — Мне можно теперь спросить у вас, зачем вы вообще, черт возьми, вышли за него?

— Он дал мне нечто, чего у меня до этого не было. — При воспоминании о часах страстной любви с Блейком у нее задрожали губы, и щеки покраснели под проницательным взглядом Дэвида Барнса. Но она знала, что ей нельзя отвести взгляда. — Он сделал меня женщиной, — сказала она.

Дэвид Барнс нетерпеливо сгреб бороду в кулак.

— Сюзан, — начал он нежно, — с первого дня, когда вы вошли в мое ателье в той развалине, тогда, много лет назад, в провинции, я осознал, что вы прекрасны. Вы это знали?

Она покачала головой.

— Нет, Дэвид. Я никогда об этом даже и не думала.

Он сел перед нею на пол и скрестил ноги.

— Я знал, что вы этого не замечали. И я никогда бы и не сказал вам об этом. А когда вы приехали в Париж и пришли в мое ателье, я мог сказать вам это. Вновь и вновь я хотел вам сказать об этом, но не сделал этого. Я чувствовал, что никакой мужчина не имеет права… прикоснуться к вам только потому, что вы случайно являетесь женщиной.

— Я никогда даже и не подумала об этом. Даже во сне…

— Я знаю, — сказал он, — но если бы я протянул руку…

Она покачала головой.

— Я думаю, что нет, Дэвид, — ответила она мягко.

Он вскочил с пола и сел на подоконник.

— Это неважно, — сказал он горько. — Запишите в мою пользу по крайней мере то, что я никогда не протянул руку. А Блейк — да… но у него было нисколько не больше прав, чем у меня. И думал он при этом только о себе — а я думал о вас.

— Я верю вам, — сказала Сюзан.

Барнс долго смотрел на нее.

…Но Блейк был смел, и она исполнила его желание и не жалела об этом. И, если бы ей пришлось заново принимать решение, она сделала бы точно так же, потому что и Блейк стал содержанием ее жизни. Без него у нее не было ощущения полноты жизни. Она все еще думала о нем, захлестнутая половодьем страстного желания. Она всегда будет его любить этой слепой, но глубокой любовью, даже несмотря на несовпадение их взглядов на те или иные вещи и разность интеллектов. Поглощенная своими мыслями, Сюзан молча смотрела на Барнса, и тот, не в состоянии вынести ее взгляда, сурово произнес:

— Ну, нам надо вернуться в действительность. Эти статуи, Сюзан, вы должны выставить. Их, конечно, немного, но мы можем послать за той вещью, которую вы делали в Париже. Вам пора начать. Это будет для вас нелегко, вы женщина, а это — большая гонка. Критики ждут от женщин изящных мелочей. Мы должны вбить в их головы, что вы не делаете елочных украшений или пресс-папье. — Он посмотрел на скульптуру Сони. — Черт, но какая вы все же трудяга! — пробормотал он. — Блейк видел эту Соню? — спросил он.

— Он не видел ни одной из этих работ, — сказала Сюзан.

— Не видел ни одной?! — Лицо Дэвида стало задумчивым.

— Нет. У него всегда слишком много работы — он делает одну вещь за другой. Мне кажется, что в этом виновата я — я не очень разговорчива. Я вообще не говорила с ним о своей работе.

— Гм! — Его огромные, огрубевшие руки теребили бороду. — Было бы интересно, если бы его и ваши работы экспонировались вместе, только я не хотел бы тогда быть в вашей шкуре. Знаете что, Сюзан, вот что мне пришло в голову: присоединяйтесь-ка к моей выставке — к моим «титанам»! У меня их двадцать один, и я буду выставлять их в ноябре. Я дам вам часть площади. Дэвид Барнс и Сюзан Гейлорд! Я говорю это без хвастовства, но вы могли бы сделать себе рекламу.

Она была ему так благодарна за его предложение, что подошла к нему и пожала его крупную руку — она словно сжимала в руке суковатый корень дерева. Мгновение он держал свою руку растерянно и неуклюже, а после неловко высвободил ее.

— Я даже не могу выразить, как я вам благодарна, Дэвид, — сказала Сюзан смущенно. — Вы меня глубоко тронули своей любезностью. Но мне нужно работать в одиночестве, и моя работа так же должна стоять особняком. Я не могу прикрываться вашим именем.

— Вы ничего не знаете об этой тонкой игре, — Барнс потер свой большой плоский нос. — Я не раз сталкивался с этим и скажу вам, что для мужчины, который вынужден продираться через эти джунгли интриг, это достаточно тяжело, а для женщины — и вовсе безнадежно. Вас не будут принимать всерьез. Все эти разговоры о равноправии — болтовня. А художники являются самым мерзким и эгоистичным сбродом — каждый старается перебежать дорогу другому. Если женщина талантлива в искусстве, то мужики бесятся из-за нее — они и так достаточно ревниво относятся к творчеству, но когда женщина составляет им конкуренцию — это для них просто дерзость. Если вы родились женщиной, то вы были прокляты в тот же день, то есть, конечно, если вы занимаетесь чем-то, в чем вы соперничаете с мужчинами.

— В нашей стране рыцарей? — спросила она с мягкой улыбкой.

— Рыцарство, — сказал он высокопарно, — относится только к дамам, Сюзан. Л дамы для мужчин не создают серьезного соперничества, понятно? А вы не дама, черт вас побери! Посмотрите на свои руки!

Она взглянула на них. Грязные, мозолистые, с обломанными ногтями. Недавно Блейк взял ее за руку, посмотрел на нее и с ухмылкой снова отпустил.

«Поденщица!» — сказал он тогда, а она только улыбнулась, но не ответила.

— Вам повезло, что у вас вьются волосы, — сказал Дэвид Барнс хмуро, — хотя критики это вряд ли зачтут.

Сюзан смотрела на свои семь статуй, а они смотрели на нее. Казалось, они ободряли ее.

— Я не боюсь, — сказала она. — А то, что я женщина — так это мне вообще не мешает.

Барнс вытащил из кармана старую кепку.

— Вижу, что и мне за вас бояться не надо, — сказал он и внезапно одарил ее ослепительной улыбкой. — Вы уже выбрались из этого болота и теперь снова на другом берегу. Беритесь за дело и устраивайте свою персональную выставку. Надеюсь, что вы не очень будете бушевать, если я на нее приду, а потом напишу в газеты рецензию на ваши работы.

Уже будучи за дверями, он обернулся, вновь заглянул в комнату и подмигнул ей.

— Послушайте, Сюзан, — воскликнул он, — я бы сделал с вас одного из моих «титанов» — провалиться мне на месте — если бы вы не были женщиной! — Он разразился гомерическим хохотом и захлопнул двери. Внезапно она услышала крики и, подойдя к окну, увидела, как он вразвалку идет по улице: борода развевается на ветру, кепка набекрень. Из карманов у него вылетают монетки, а дети бегут за ним следом; он насвистывает и делает вид, что не замечает их.

* * *

Только когда ее жизнь с Блейком оказалась в каком-то вакууме, она решилась поговорить с ним о своей работе. На чем, собственно, основана их совместная жизнь, печально спрашивала она себя, раз теперь дни рушились в пустоту, потому что ночью она закрывалась. Но она не могла открыть, пока он ничего не сказал о Соне, пока он сам не отворит ей двери своего сердца.

Однажды, когда в полночь они попрощались на лестнице, он улыбнулся и, хотя говорил с легкой небрежностью, она увидела за его улыбкой нарастающую ярость.

— Не практикуешь ли ты… определенный вид физического шантажа?

Сюзан покачала головой и ответила:

— Нет, Блейк. Все очень просто. При мысли о твоем теле мне становится немного… нехорошо. И это все.

Он молчал. Ее слова явно потрясли его. Сюзан начала понимать, что он не в состоянии противостоять ее простоте и откровенности.

— Сколь лестно слышать такое от супруги! — сказал он в конце концов. На это Сюзан уже не ответила. Но у дверей ее спальни он снова спросил:

— Ты хочешь со мною развестись, Сюзан?

— Ах, нет! — ответила она спокойно. — Я люблю тебя — все еще люблю тебя. Но речь идет о моем «я». Оно отошло от тебя и ожидает. Я не могу принуждать себя. Это было бы нечестно с моей стороны.

Он долго смотрел на нее в упор, потом, притянув ее к себе, поцеловал в лоб.

— Спокойной ночи, — сказал он и ушел. Сюзан закрыла двери. Ей не надо было запираться на ключ. Она знала Блейка.

Но она не знала, какие думы владеют им, его серые, как море, глаза были непроницаемы. Она не хотела разводиться с ним. Она сказала ему правду, что его тело сейчас отталкивает ее, раз она не знает, кем для него является Соня. Она не могла отдать ему свое тело, пока были закрыты двери между их душами — нет, нет! Это было бы слишком низко! Ей вспомнились слова Трины, сказанные когда-то в девичьем кругу: «Иногда надо на это идти, даже если устала, как старая кошка. Когда этим пренебрегаешь, они становятся непереносимо противными. Только так можно поддерживать мир и спокойствие». Раздумывая об этом, Сюзан смотрела в окно, через которое проникал свет луны. Она не могла так обесчестить себя, а купленный таким постыдным образом мир не был бы действительным миром. В ней было нечто ценное, что должно оставаться ненарушенным, цельным. Она должна была сохранять и оберегать ту созидательную энергию, которая поднимала ее душу на головокружительную высоту и позволяла работать без ограничений болезненного страха. Даже и Блейку она не должна была позволить, чтобы он пресек поток этой энергии, потому что она была глубинным источником ее жизни; без этой энергии не было бы Сюзан. Она лежала в постели в своей большой, тихой комнате и думала о том, какую калитку ей нужно открыть, чтобы их с Блейком души воссоединились.

После долгого раздумья она обнаружила ее. Может быть, если она решится на это, они найдут новую дорогу друг к другу. На рассвете она решила, что скажет ему о своих семи скульптурах и попросит у него совета по их экспонированию. Может быть, его бы это обрадовало. Она уже не будет утаивать от него ничего. Приняв решение, Сюзан почувствовала большое облегчение, и, успокоенная, она наконец уснула.

Утром она сказала:

— Блейк, тебе не хотелось бы посмотреть на некоторые вещи, которые я сделала?

Он выглядел прекрасно и в некоторой степени неприступно в своем светло-сером костюме. В столовой были спущены жалюзи; Кроун подавал кофе и фрукты. На ней был серебристо-белый халат, который так нравился Блейку. Рядом с ее салфеткой лежало письмо от Джона из лагеря. Она была весела и полна оптимизма. И потому, не мешкая, она взялась за дело.

Блейк пришел несколько раньше нее, он привстал, когда она садилась, а потом снова сел. Он внимательно смотрел на нее.

— Ты знаешь, мне хотелось бы… я уже давно хотел спросить у тебя о твоей работе, но ты ведь такая независимая! — Он улыбнулся, но Сюзан почувствовала в его голосе раздражение; или это ей показалось?

— Мне вообще не приходило в голову, что ты об этом думаешь! — воскликнула она. — Я ждала, когда ты сам спросишь об этом.

— Но почему, ведь я тебе всегда показываю все, что делаю?

Она посмотрела на него. Может быть, она ошиблась насчет Блейка?

— Не знаю почему, но мне казалось, что я своей работой от тебя полностью отделена, может быть, потому, что ожидала, что тебе это не понравится. Или же, возможно, потому, что чувствовала потребность сначала что-то сделать, прежде чем начать говорить об этом. Честное слово, не знаю, Блейк.

— Ну потому ты так и независима, что тебя одолевает какой-то страх, — сказал он спокойно.

— Ты так думаешь?

— Да. Собственно говоря, в тебе никогда нельзя разобраться.

— Я тебя не понимаю, — растерянно сказала она.

— Ты все видишь иначе, чем прочие, и постоянно находишься на каком-то удалении от них. Нелегко приблизиться к тебе, Сюзан. Тебе известно, что почти все мои друзья боятся тебя?

— Боятся? — Это ошеломило ее. — Почему, Блейк?

— Им кажется, что ты очень много мнишь о себе, что критикуешь их уже тем, как сидишь и наблюдаешь за ними.

— Но ведь я… но это совсем не так! — Ей хотелось плакать. — Это просто моя привычка — наблюдать за людьми. Я даже об этом и не догадывалась.

Их разговор был натянут, словно они были чужими. Она не могла этого вынести. Внезапно из ее глаз хлынули сдерживаемые слезы.

— Не говори, что не понимаешь меня, — шептала она.

Но он на нее даже не посмотрел, не видел, что она плачет и продолжал злорадно:

— Неужели женщины не хотят быть таинственными и непонятными?

И действительно, она теперь ощущала, что еще больше отдаляется от него, как и от всех прочих, точно так, как он ей только что говорил. В то время как она работала день за днем, люди избегали ее. У нее не было времени на дружбу, на приятельские отношения. И детей она, собственно, видела только утром и вечером. А теперь она на ночь запиралась и от Блейка. Он сидел на другом конце стола и казался нереальным и далеким в косо падающих лучах солнца.

— Блейк, скажи мне что-нибудь настоящее! — просила она. — Ну, говори же!

Если бы он теперь обратился к ней серьезно, она подбежала бы к нему, упала бы перед ним на колени, обняла и в слезах просила бы его: «Соня мне уже не мешает — ничто мне не помешает, только если ты будешь рядом со мной!»

Но он посмотрел на нее и сказал все тем же веселым голосом:

— Что мне надо тебе сказать, Сюзан? Что ты сегодня утром прекрасна? Но ты прекрасна всегда, и я тебе это так часто говорю… Завтракай, а после мы пойдем смотреть на эти твои восхитительные вещи.

Он смочил пальцы в полоскательнице, где плавало несколько розовых лепестков, и вытер их о свежевыглаженную полотняную салфетку. Кроун внес почки, поджаренные на шпике, и Блейк с обычным аппетитом взялся за них. Он всегда плотно завтракал и при этом сохранял врожденную стройность фигуры.

— Наконец-то нашелся кто-то, кто умеет как следует готовить почки на вертеле, — сказал он серьезно.

— Я рада, — ответила Сюзан. Ведь она потратила долгие драгоценные часы на поиски новой поварихи, потому что почки, которые он любил есть на завтрак, никто не умел приготовить, пока внезапно Джейн не предложила:

«Я бы каждое утро ходила, мадам, и готовила ему эти почки, только бы он перестал ругаться. Но вам придется объяснить всем на кухне, что вы меня посылаете только ради этого».

«Благодарю вас, Джейн, вы всегда в тяжкую минуту спешите мне на помощь».

— Ну, пошли? — спросил Блейк.

Сюзан мгновенно встала — у нее немножко дрожали колени. «Я не боюсь его», — сказала она про себя, а вслух ответила:

— Сейчас, только переоденусь, Блейк.

Они сели в машину, и Банти с важным видом промчал их к ателье. И все же она отвела его на место, где укрывалась от него.

— Сюзан! — ужаснулся Блейк. — Такой шум и грязь!

— Но все это остается на улице, — быстро сказала она. — Зато у меня здесь много места.

Опередив его, она взбежала вверх по лестнице и отомкнула двери. Но когда он вошел и осмотрелся, она снова задрожала.

— Садись, милый, а я присяду к тебе на подлокотник, — умоляюще произнесла Сюзан.

Блейк присел, она устроилась возле и ожидала его приговора с бьющимся сердцем. Когда на ее статуи смотрел Дэвид Барнс, она была в них уверена, но теперь, перед предвзятым взглядом Блейка она потеряла уверенность. Статуи вдруг показались ей холодными, тяжелыми и гигантскими. По сравнению с изысканностью его работ они казались грубыми.

— Я совершенно ошеломлен, — выдавил наконец из себя Блейк. — Сюзан, это колоссально! Когда же ты успела сделать все это?

— Я работала каждый день — почти.

— Я и не думал, что они будут такие гигантские, — ответил Блейк. Он встал и начал ходить между ними. Она чувствовала, что те воспринимают его шаги, его близость, но не отступают перед ним.

— В них, конечно, есть какая-то простота, — начал он, но голос его заглушил вой пожарной машины. Она промчалась мимо окон под детский визг и крики взрослых, и вся комната вздрогнула. И только массивные фигуры не шелохнулись.

— Понимаю, что тебе хочется сделать, — снова начал Блейк и прочитал надписи на постаментах. — Некая стихийная Америка — корни, почва, истоки и так далее.

— Что-то в этом роде, — сказала Сюзан. — Но это скорее чувство, чем идея.

Он долго стоял перед скульптурой Сони.

— Гм, ты ее видишь вот так, — сказал он необычайно тихо, — почти как провинциалку. Я в ней вижу нечто существенно иное.

— Но она и есть провинциалка, — сказала Сюзан. — Ее отец был хорватским крестьянином, они жили среди татар.

Затем он спросил:

— Она уже видела это?

— В готовом виде еще нет. Она пришла один раз мне попозировать.

— Она говорила мне об этом.

Соня у них не была с той ночи, как они говорили о ней. Но Сюзан, естественно, знала, что они встречались, и Блейк о ней теперь говорил совершенно свободно, словно ему нечего было скрывать.

— Ты все делаешь в мраморе? — спросил он.

— Да, — ответила она и добавила: — Я знаю, что ты не любишь камень, но я охотнее всего работаю с ним. — Он все еще смотрел на сильное обнаженное тело Сони, и Сюзан этого уже не могла выдержать.

— Тебе нравится моя негритянка? — спросила она, и он, наконец, повернулся.

— Нравится, она хороша, — и с каким-то удивлением он добавил: — Она действительно очень хороша, Сюзан.

Ей хотелось закричать: «Почему ты так удивляешься?» — но она сказала лишь:

— Мне тоже нравится.

Блейк вдруг сразу обмяк. Он принялся советовать ей, как подготовить выставку, и надавал разных адресов и фамилий, а после добавил:

— Мне надо это сделать за тебя, Сюзан? Должен ли я тебе подготовить почву?

Но она покачала головой.

— Это для меня будет развлечением. Я хочу испытать все. Надеюсь, что тебе не помешает, если я буду выставляться только под своей фамилией?

— Почему это должно мне мешать?

У двери он нежно поцеловал ее и сказал:

— Все это очень здорово. Но не современно, Сюзан.

— Он такие, как я их вижу. Я не знаю, что они, собственно, такое.

— Ну нет, — сказал он и снова уставился на скульптуры. — Я хорошо вижу то, чего не знаешь ты. У тебя все идет не от головы, а от чего-то другого, но от чего — я не знаю. Твоя работа инстинктивна — в ней есть какая-то незавершенность. Ты предварительно делаешь наброски?

— Да, но потом я их рву и работаю без них.

— Гм, это умеют очень немногие. — Она не была уверена, хотел ли он сказать, что она к этим людям не относится. Затем он наклонился и поцеловал ее: — До свидания, Сюзан.

И ушел. Нет, не ушел — у двери он остановился и внезапно своенравно произнес:

— Я хотел бы, чтобы ты со мною сегодня пообедала.

Они не обедали вместе уже несколько долгих месяцев. Уже было само собой разумеющимся, что вплоть до самых сумерек каждый шел своей собственной дорогой, ничего не объясняя и не оправдываясь. Сюзан смотрела на Блейка и колебалась. Она собиралась весь день провести в своем ателье. Если бы она была уверена, что это его желание возникло из любви к ней, она не колебалась бы. Но проблеск упрямства, который заискрился у него в глазах и сделал улыбку напряженной, был ей подозрителен. Но она отогнала сомнение. Она не могла противостоять его прихотям, она даже не понимала их.

— Хорошо, я приду, — ответила она тихо. — Но куда? Домой?

— Нет, в «Фем д'Ор», — сказал он и быстро добавил: — Надеюсь, ты не будешь иметь ничего против, если с нами пообедает Соня!

Они посмотрели друг на друга. Теперь он был явно ехиден.

— Вот я и получила! — с горечью сказала Сюзан.

— Ну, всего один раз, — уговаривал он ее, а после добавил: — Ты должна прийти. Это будет в последний раз. Соня на будущей неделе возвращается в Россию и на всю зиму останется в Москве. — Блейк снова подошел к Сюзан, резко сжал ее плечо и исчез.

Как только он ушел, все статуи, которые в его присутствии были такими пассивными, сразу же ожили. Она прогнала мысли о Блейке и Соне и посвятила себя работе. Она научилась этому много лет назад, когда умер Марк. Но тогда она не умела прогонять мысли так хорошо, как сегодня. Сила ее воли теперь была почти совершенной. Блейк работал в приливе своих настроений. Были дни, когда он в одно мгновение брался за напряженную работу, в другое же время он не был в состоянии мобилизовать свою творческую силу.

— Боже праведный, я уже, пожалуй, никогда не смогу работать! — стонал она безнадежно. Он не мог принудить себя ни к чему, когда у него не было настроения.

В отличие от него ее воля была столь сильна, что она могла всегда вызвать у себя желание работать. Она словно нажимала кнопку на пульте управления гигантского генератора. Но включить волю — этот первый момент действительно требовал твердости и непреклонности. Стоило пережить только первый тяжелый момент — а затем ее сущность, приводимая в движение волей, уже устремлялась к самореализации; все прочие потребности, вплоть до пищи и сна, на время исчезали… Она работала, забыв обо всем, а когда вспомнила — идти на обед было уже поздно.

«Соню мне теперь вообще не надо видеть», — была ее первая мысль. Она признательно посмотрела на свои статуи, подарившие ей забвение, и продолжила работу, одновременно радуясь и упрекая себя. Помешает это Блейку? Не помешает. Может быть, он готовился к какому-нибудь мелодраматическому моменту? Она знала, что он обожает мелодрамы. Он умел рыдать, словно ребенок, когда был слишком утомлен или же когда что-то, над чем он работал, выходило иначе, чем он себе представлял. Сама Сюзан плакала изредка и вначале была перепугана, потому что до тех пор не видела, как плачут мужчины. Но вскоре она осознала, что Блейк не придавал особенного значения своим слезам, они не были для него важны — как плач ребенка, который вопит, потому что не получил то, чего хотел. В Блейке не было той суровой сдержанной силы. И потому Сюзан оставляла его плакать, даже не протестуя, но и не жалея его.

— Тебе все равно, Сюзан! — жаловался он однажды, рыдая.

— От плача тебе легчает, — ответила она, и он сразу же перестал и выкрикнул:

— Ты бездушна!

А она решительно ответила:

— Нет, это не так, но я не даю эмоциям разорвать себя на куски. — Она училась сохранять свои нервы, потому что знала, что бури Блейка — все равно, что летние дожди. Она, однако, отличалась от него. Буря вырывала ее с корнем, как дерево, и потому она защищалась, чтобы та не уничтожила ее… Сюзан думала: «Если он будет вечером злиться, я просто скажу ему правду, что работала и забыла. Пусть злится, я буду держаться так, словно ничего не случилось».

Внезапно открылась дверь. Сюзан обернулась. Там стояла Соня в белом платье из тяжелого шелка. Она улыбалась, и ее светлые глаза зеленели под белой шляпой.

— Я могу войти? — спросила она.

— Да, — сказала Сюзан. — Я как раз думала, что у меня нет никакого другого оправдания, почему я не пришла сегодня на обед, кроме правды — я совсем забыла, что Блейк меня пригласил.

Соня медленно приблизилась к ней.

— Вы забыли! Дайте-ка взглянуть в ваши глаза! Нет, вы совершенно искренни. Я вижу, что вы действительно забыли. Нет на этом свете другой женщины, Сюзан, которая могла бы забыть, что ее супруг обедает со мной!

Она испытующе смотрела на Соню. Она не может обижаться на Блейка за это. Надо быть совершенно не от мира сего, чтобы не видеть веселую улыбку Сони, широкое милое лицо, четкую и плавную грацию ее сильного тела. А Блейк не из тех, кто может полностью владеть собой.

— Я не могла уехать, не увидев вас, Сюзан, — звучал глубокий, бархатистый голос Сони. — Я знаю, что вы обо мне и Блейке думали разное. Я и раньше хотела заехать к вам, но все как-то не получалось.

Что было в этих красивых глазах? Сюзан с болью изучала их. Но Соня отошла к своему изображению и рассматривала его. Она протянула сильную властную руку и погладила мраморное лицо.

— Вы сделали три моих образа. Но этого мало. Я существую в большей кратности. Одна Соня говорит: «Иди к Сюзан и скажи ей…», — а другая: «Ты и Блейк можете обрести нечто важное», — а еще одна слышит, как Блейк говорит: «Я не в состоянии лишиться Сюзан, Соня. Она меня понимает». Ну и…

Соня пожала плечами, улыбнулась и протянула руки к своим трем ипостасям.

— Вы еще любите друг друга? — спросила Сюзан.

— Что говорит Блейк? — ответила вопросом Соня, даже не посмотрев на нее.

— Ни да, ни нет, — ответила Сюзан.

— И я не могу сказать ни да, ни нет. — Она быстро взглянула в глаза Сюзан и громко засмеялась. — Не беспокойтесь. Между мной и Блейком уже все кончено. Я еду на год домой, может быть, на два. Когда я вернусь, я уже буду совсем другой. Я постоянно меняюсь. Каждый год я другая. Я обещаю вам это! Я даже перекрашу себе волосы.

— Но глаза вы себе изменить не можете, — сказала Сюзан.

В Соне есть нечто, импонирующее Блейку, такое же дикое и стихийное. У нее есть темперамент. Сюзан, однако, совершенно другая. Она не могла творить под влиянием импульсивных выбросов энергии, в ярости, радости или по упрямству. Все, что случалось в ее жизни, закладывалось в фундамент ее существа, и творческая энергия, высвобождающаяся из ее глубин, была высокой и постоянной, словно вечная весна. Сюзан не нуждалась в допинге, которым являлись вино и любовь для Блейка, Сони и подобных им. Она не нуждалась ни в чем, кроме еды, сна и самого простого общения с людьми и времени на раздумья и созидание. Она уже все понимала, и ей не надо больше ничего знать о Блейке и Соне. Она попросту забыла о них.

— Не оглядывайтесь ни на что. Идите своей дорогой, Сюзан! — советовала Соня.

— Мне не остается ничего другого — ведь я и так это делаю.

Глаза Сони засветились смехом.

— Ах, Сюзан! — воскликнула она. — Прощайте, милая! И помните, что вот эта Соня уже никогда не вернется. — Она нежно поцеловала Сюзан в обе щеки своими алыми, горячими губами. — Вы не такая, как другие, — сказала она. — Вы всегда будете немного одинокой, потому что никто не похож на вас, но вы не будете ощущать себя покинутой. — От двери она помахала рукой. — Я не задела вас, — добавила она. — И поэтому я вас не жалею.

Соня ушла. А Сюзан стояла, и в ее ушах звучали старые, хорошо знакомые слова, которые сопровождали ее всю жизнь: «Никто не похож на вас». Теперь они прозвучали и в этих стенах. Она уже не защищалась от них. Они уже не могли устрашить ее. Они были правдой. С минуту она еще постояла в нерешительности, затем надела шляпу и вышла на улицу.

— Привет, мисс Гейлорд! — кричали дети. Это был первый действительно жаркий день, и из открытого уличного гидранта била струя воды, под которой прыгало около дюжины полуголых мальчишек. Полицейский по прозвищу Большой Билл, стоявший неподалеку, отдал ей честь.

— Наконец-то, в кои-то веки, они снова будут чистыми, — ухмылялся он.

— Мне хотелось бы быть среди них, — засмеялась она. Все дети этого квартала были ее приятелями. Друзей у нее было много, но она была по-прежнему одинока, как дерево, стоящее в поле.

Вернувшись домой, Сюзан позвала:

— Блейк! — Ответа не было.

Но вечером ей не пришлось рассказывать ему о своей забывчивости, так как он об этом и не заговаривал. Весь вечер он был молчалив, немного почитал, но вообще-то ничего не делал. Видя, как он неспокоен, Сюзан участливо спросила у него:

— Ты очень будешь тосковать по Соне, Блейк?

Он искоса посмотрел на нее:

— Я? Я вообще о ней не думал.

— А почему ты такой печальный?

— Даже и не знаю, эта чертова меланхолия уже целый день изводит меня. У меня такое чувство, что я уже никогда не смогу работать.

— Сможешь, — сказала она. — Сколько раз у тебя уже было такое настроение, и ты снова начинал.

— Я никогда еще не чувствовал такой пустоты.

Он бросился на диван и лег навзничь с закрытыми глазами. Лицо у него было застывшим и напряженным. Сюзан была поражена его красотой, которая, однако, ее уже не волновала. Мрамор не смог бы точно передать его истинное выражение — может быть, слоновая кость? Блейк открыл глаза.

— Иди ко мне, — приказал он. Сюзан присела к нему, и он, положив голову ей на колени, обеими руками обнял ее. Она чувствовала, что в ее объятиях он беззвучно плачет.

— Ну, милый, ну, — успокаивала она его, даже не огорчаясь от его плача. Она не знала, чего ему не хватает, да и он, пожалуй, не знал, иначе он не скрывал бы этого от нее. Он плакал от какой-то беспричинной меланхолии, а она крепко обнимала его и терпеливо ждала, пока он снова не придет в себя. Она уже не нуждалась в нем, но он был ей дорог. Если бы он мог вернуться к ней, может быть, между ними возникла бы новая любовь, которую не определяла бы тоска по страсти.

* * *

Он определенно к ней вернется. Все лето она упорно продолжала работу, планировала выставку, подготавливала вернисаж к началу осени, ждала Блейка.

— Октябрь — это лучший месяц для начинающих, — рассказывал ей Джозеф Харт. Она зашла к нему однажды в его старый дом, сложенный из коричневого песчаника, так как Дэвид Барнс просил ее об этом.

— Я рассказывал о вас этому старику, — сказал он. — Он хочет познакомиться с вами. Вам надо бы туда сходить — это большая удача, ведь он очень редко желает кого-либо видеть.

Но когда Сюзан вошла в гостиную в доме Джозефа Харта, то тот сделал вид, что и не знает о ее существовании.

— Я никогда не слышал о вас, — сказал он отрывисто, когда она представилась. Его дом был чем-то, вроде музея живописи и скульптуры.

Сначала для нее все было словно в тумане. Темные лица смотрели на нее со старых фламандских картин в позолоченных рамах, соседствующих с бледными современными американскими пейзажами. Затем внезапно она заметила диких лошадей Майкла. Это было длинное горизонтальное полотно, хорошо освещенное. Девять серебристо-белых лошадей летели в лунном сиянии по темной ночной пустыне вслед за маленьким черным конем — их вожаком.

— Я ваши вещи вообще не знаю, — говорил Джозеф Харт.

— Это вполне естественно, — ответила Сюзан, — но скоро узнаете их.

— Если вы делаете этакие современные финтифлюшки, то нет. На такие я вообще не смотрю, — заносчиво ответил он. Все торговцы произведениями искусства и директоры галерей говорили ей: «Если вам удастся склонить на свою сторону старого Джозефа Харта…»

— Вы смотрите туда, на этих лошадей? — спросил он.

— Да, — ответила она.

— Это Майкл Берри. Самый неуравновешенный художник на свете. Иногда он делает вот такие вещи: чистый свет, чистая форма, чистая красота. А потом вдруг пишет целую серию вещей под настроение — обнаженных женщин, валяющихся на скалах — отвратительные штуковины.

Сюзан не ответила. Она все еще смотрела на лошадей, в диком беге несущихся по пустыне.

— Вы с чем работаете? — спросил он. — Надеюсь, не с глиной?

— С мрамором, — ответила она и добавила: — Я также сделала одну бронзовую вещь.

— Где она? — спросил он.

— В больнице Хэлфреда.

— Эта ваша?

— Да. Это была моя первая настоящая работа.

Харт взял отставленный им ранее стакан вина и молча отпил.

— Жаль, что вы — женщина, — сказал он в конце концов.

— Сейчас уже это не играет роли.

— Вы увидите, что играет, — настаивал он на своем. — Вы не займете самые лучшие места, разве что вы действительно будете лучше всех.

— Я работаю не ради этого, — сказала Сюзан.

Он не ответил, но вытащил из кармана визитку и что-то написал на ней.

— Занесите это мистеру Джелвику по этому адресу, — распорядился он, — и скажите ему, что вас послал я.

— Благодарю вас, — сказала Сюзан, но Харт повернулся к ней спиной и уже не обращал на нее внимания.

Она долго стояла там одна и смотрела на картину Майкла.

«Мне надо сказать Майклу, что я видела его лошадей, — думала Сюзан. — Я должна ему сказать, что они — само совершенство».

О Джозефе Харте она забыла.

* * *

Это была небольшая, совершенно обычная галерея. Сюзан переправила туда все свои статуи; «Коленопреклоненная» в последнее мгновение прибыла из Парижа.

Она распаковала ее с Блейком.

— Ага, отверженная! — выкрикнул Блейк, срывая с нее тряпки и бумагу. Сюзан смотрела на нее критическим взглядом.

— Я не удивляюсь, что она не понравилась им. Я уже вижу, почему. Она действительно не столь хороша. Мне кажется, что я в Париже не сделала ничего хорошего. Я тогда в действительности не знала, чего хочу.

— Ну так выбросим ее? — спросил Блейк.

— Нет, оставь ее здесь. В конце концов, это ведь моя работа.

Они снова восстановили с Блейком дружеские отношения. Он ни разу не потребовал от нее ничего большего. Иногда с ним было весьма затруднительно говорить, и тогда Сюзан принуждала себя болтать о чем угодно, так как бремя взаимного молчания было невыносимо, хотя она страстно желала молчания, преисполненного душевного спокойствия. Но когда они не разговаривали, то между ними сгущалась предгрозовая тишина, а не тишина душевного спокойствия.

— Я думаю, что я еще пошлю к нам в провинцию за одной старой статуей Джейн, которую я когда-то сделала, — сказала она неожиданно. — Мне кажется, она неплоха.

— Эта старая баба! — с умилением сказал Блейк. Он рассматривал статую негритянки. — Пододвиньте ее на несколько сантиметров вправо, — приказал он вспотевшим грузчикам, и они приподняли статую.

— Нет, Блейк, — жестом остановила их Сюзан. — Это положение было бы для нее слишком драматичным. На мои вещи свет должен падать совершенно прямо и просто, а не под углом.

— Ну, что же, мрамор — это твое дело, милая, — сказал он весело.

Когда все было в порядке, они медленно прошлись с Блейком между статуями.

— Если критики тебя измочалят, ты не должна впадать в уныние, — сказал он дружеским тоном.

— О чем ты? — сказала она ошеломленно. Ей вообще не пришло в голову думать о том, что скажут критики. Все, сделанное ею, было завершено и, значит, находилось по другую сторону похвалы и упреков.

Статуя Джейн прибыла в последний день. Сюзан была одна в галерее и сама распаковывала ее. Это была работа ее тогда еще неопытных рук, но все же это была Джейн, испуганно поднявшая глаза и вытирающая руки о фартук. Сюзан распорядилась поставить ее у входа, немного в стороне от остальных, в тихий угол, куда, наверняка, отошла бы и сама Джейн.

Расплатившись с грузчиками, она осмотрела все свои работы от Джейн и до последней вещи, которую сделала, — скульптуры горняка-уэльсца из Западной Вирджинии. Она нашла его совершенно случайно. Он приехал в Нью-Йорк в качестве делегата на профсоюзную конференцию. Сюзан забрела туда, даже не зная почему, если не считать того, что она хотела видеть людей. А он там выступал. После конференции она подошла к нему и предложила попозировать ей. Он пришел в ателье; с огромными руками, положенными на колени, и сильно ссутулившись, он неловко сидел на стуле.

— Я уже не могу выпрямиться, барышня, — говорил он. — Я слишком долго ходил под землей, согнувшись.

По ее мнению, эта вещь была лучшей из того, что она когда-либо делала. Она представляла себе, как он ползет под землей. Его глаза, лишенные солнечного света, казались слепыми — такими она их и сделала. Да, вещь, которую она делала последней, была всегда лучше предыдущей. Сюзан явно прогрессировала. И это было всего лишь начало!

За день до открытия выставки она привела Джона и Марсию, чтобы дети посмотрели на ее работы. Они как раз приехали домой на осенние праздники. Она ничего им не говорила; немножко стыдилась, боясь показаться им непонятной. Она шла между ними, стараясь уловить их реакцию. Она страстно желала их признания и искала его, хотя сама все им объясняла.

— Эту статую я назвала «Черная Америка». А вот это — «Северная Америка», воплотившая дух переселенцев шведского происхождения. А вот это итальянская девушка, которую я назвала «Американская Венера». А вот это…

Она ощущала острый интерес Джона. Он был уже почти одного роста с ней, и на нем был первый его костюм с длинными брюками. Он, сунув руки в карманы, молча слушал Сюзан и с интересом рассматривал статуи. «Если он когда-то и был похож на Марка, то теперь в нем не осталось и следа от этого сходства», — подумала она.

— Я понял, что ты имеешь в виду, — сказал мальчик и глубоко вздохнул. — Они великолепны, мама, — добавил он, и сердце Сюзан встрепенулось радостью.

Марсия же нетерпеливо наводила критику.

— Почему они все такие громадные и противные, мама? Даже Соню ты сделала мерзкой!

— Перестань, Марсия! — пытался остановить ее Джон, становясь на сторону матери. — Ты ничего в этом не понимаешь!

— Понимаю, — задирала нос Марсия. — Я не люблю таких неповоротливых людей. — Она крутнулась на кончиках пальцев и затанцевала с поднятыми, красиво округленными руками. Среди этих колоссов она казалась бабочкой — трепетным, изменчивым созданием, которое может погубить одно прикосновение.

— Марсия думает ногами, — бормотал Джон.

— Это я тоже знаю, — блаженно напевала Марсия. — А главное — я чувствую ногами! Когда я могу танцевать, я счастлива!

Теперь она была совершенно довольна, что Джон и Сюзан смотрели не на скульптуры, а на нее.

— А что тут делает наша уродливая старушка Джейн? — напевала она, устремляясь в танце к дверям. — У нее страшный вид! Ведь Джейн — уродка!

— Она чудесная, и ты это знаешь так же хорошо, как и я! — крикнул ей Джон. По пути домой он несмело сказал Сюзан: — Я пытаюсь вырезать Джейн из дерева. Даже не знаю, почему мне так нравится вырезать. Может быть, потому что мы занимались с дедушкой резьбой. С того времени, как у нас начались каникулы, Джейн позирует мне каждый день.

— Ты мне покажешь ее? — спросила Сюзан.

— Я ее видела — это уродливо, потому что Джейн — уродка! — восклицала Марсия.

Джон испепелял ее взглядом.

— Мама, ты же знаешь, как выглядит Джейн. Она мне не кажется некрасивой!

— Только Соня прекрасна, — упрямо твердила Марсия. — Соня и Мэри красивые, и Блейк красивый. Я надеюсь, что когда вырасту, тоже буду красивой!

Она обратила вопросительный взгляд на Сюзан.

— Если я не буду красивой, то лучше умру!

— Ну, конечно же, будешь, — сказала Сюзан.

— А мне так не кажется, — немилосердно отрезал Джон. — От твоей физиономии мне плохеет. Ты всегда думаешь только о себе!

— Джон! — укоризненно сказала Сюзан, ей хотелось утешить Марсию.

Но Марсия сидела, прямая и холодная, и не нуждалась ни в чьем утешении.

— Мне вообще не важно, что думает Джон, — весело кричала она. — Зато я нравлюсь Блейку! — Они подъехали к дому. — Я на эту деревянную Джейн смотреть не пойду, — сказала она и умчалась вприпрыжку.

Когда они вошли в комнату Джона, Сюзан сказала:

— Тебе не надо бы так разговаривать с Марсией, Джон.

Он поразил ее своим взрослым и серьезным взглядом.

— Я ничего не могу с собой поделать, мама. Она толстокожая. Ее надо время от времени приводить в чувство, иначе она сведет тебя с ума. А как только она обнаружит, что она тебя как следует распалила, то только тогда почувствует себя счастливой.

Джон вытащил из шкафа пакет и развернул его. Это был кусок древесины высотой примерно в тридцать сантиметров.

— Это корень, — сказал мальчик, — я нашел его в лагере, он смахивал на Джейн. Посмотри, я только чуть-чуть подправил его, чтобы у него было лицо Джейн. Линии тела тут уже были. Но это еще не готово.

Сюзан совершенно забыла о Марсии. Действительно из этой деревяшки проступал образ Джейн. Джон срезал кору и верхний слой дерева, и перекрученный корень в точности повторил согбенную фигуру Джейн.

— Это очень красиво, — сказала Сюзан просто.

Она гордилась, гордилась своим сыном. Она создала его и передала ему что-то свое. Руки Джона ласково поглаживали дерево; у него были красивые руки, большие и уже сильные, мужественные на вид, но еще по-детски нежные. При виде его рук у Сюзан перехватило дыхание от захлестнувшей ее любви, она хотела нагнуться и поцеловать сына. Но не сделала этого.

Она всего лишь сказала:

— Может быть, тебе стоит брать уроки?

Он покачал головой.

— Нет, мама, я не хочу этому учиться. — Мгновение он молчал. — Я не буду зарабатывать себе на жизнь этим ремеслом. Я буду заниматься резьбой только для удовольствия. Я думаю, что, скорее всего, буду ученым.

Он осторожно завернул маленькую деревянную скульптурку в шелковый платок.

— Мне не хотелось бы зарабатывать таким образом, даже если бы я и мог. — А когда, повернувшись спиной к Сюзан, он укладывал статуэтку обратно в шкаф, то заметил мимоходом, как взрослый: — Знаешь, у Марсии какой-то кошачий взгляд на жизнь, мама. Она думает только о себе. Это меня заботит.

— Она еще маленькая, — сказала Сюзан с улыбкой. Ответственность была у Джона врожденной. Да, она узнала разворот плеч и форму головы Марка; но когда Джон повернулся, сходство исчезло. Его не было на лице сына, но оно было скрыто глубоко внутри.

— Она никогда не будет другой, — рассуждал Джон. — Она просто из такого теста. Знаешь, мне всегда кажется, что она сделана из обожженной глины — не из дерева, не из мрамора — из чего-то очень непрочного.

Сюзан впитывала его в себя, наслаждалась его близостью и потрясалась складу его ума.

— Нам с тобой стоило бы больше работать вместе.

Он покраснел так, что его светлая кожа приобрела багровый оттенок.

— Я бы с удовольствием, — сказал он, — но у тебя и так слишком много работы, разве нет?

— Не очень, — ответила Сюзан. — Я всегда найду время, если только ты захочешь.

Такое мгновение было слишком чудесным, чтобы длиться бесконечно, и потому она энергично его завершила:

— Когда выставка закончится, мы хорошенько это обдумаем.

* * *

Она столько раз говорила: «когда закончится выставка», что ее охватило предчувствие какого-то перелома и перемены. Предчувствие столь сильное и странное, что еще в день вернисажа она рано утром забежала в свое ателье, чтобы собраться с мыслями и подумать, над чем она теперь будет работать. Уже длительное время она фиксировала идеи для своей «американской серии». Первая часть, содержащая семь работ, теперь экспонируется на выставке. Когда же она теперь прочитала наметки, то сюжеты показались ей совершенно незначительными и мелкими. Ни один из них не захватил ее настолько, чтобы захотелось немедленно воплотить его. Кроме того, она уже израсходовала весь мрамор. И теперь не была уверена, получит ли еще что-нибудь из Фейн Хилла. Вечером предыдущего дня по ее приглашению приехал отец Блейка, чтобы вместе с ней посмотреть на выставленные скульптуры.

— Посмотрите-ка на свой мрамор, — сказала она ему весело, открывая на следующий день после обеда выставочный зал. Все уже было прибрано и подготовлено к вернисажу.

Мистер Киннэрд вошел в зал, держа в руке черный котелок и серые перчатки. Они вместе прошли по всей выставке, останавливаясь у каждой скульптуры. Чем молчаливее был старый мистер Киннэрд, тем больше и быстрее говорила Сюзан.

— Вы помните этот блок? Это один из тех, что поставили из Паро. Эта пара работает в ресторане поблизости. Разве они не хороши? Муж подает суп с видом бога, пытающегося накормить все человечество.

— А это черный бельгийский мрамор. — Сюзан положила руку на мощное колено негритянки.

Мистер Киннэрд отвернулся.

— Это поразительно, — пробормотал он.

Осмотрев все статуи, он присел на стул и смотрел на них еще и издали.

— Я даже не в состоянии сказать вам, что я чувствую, — сказал он с волнением на лице и провел рукой по лбу. — Это… они такие огромные! Пожалуй, это помещение слишком мало для них — каждая из них требует большого пространства, а здесь они словно обрушиваются на человека.

Сюзан подождала еще минутку, а потом сказала:

— Надеюсь, что вы не сожалеете о том, что пожертвовали мне этот мрамор.

— Конечно, нет, — быстро ответил он, — может быть, я только… я не ожидал таких огромных вещей от… от женщины. К ним надо только привыкнуть… и все. Может быть, я ожидал увидеть нечто более легкое, более классическое.

— Я знаю, что их нельзя отнести к красивым и изящным, — тихо сказала Сюзан.

Мистер Киннэрд попытался было выйти из неловкого положения.

— В них скрывается неимоверная сила, моя дорогая. И техника их исполнения чисто мужская.

— Я не думаю, что творчество должно подразделяться на мужское и женское, — возразила она.

— Мне весьма интересно, что на это скажет критика, — заявил мистер Киннэрд, даже не ответив ей.

Теперь же, в своем ателье она воспроизвела в памяти его растерянный взгляд и подумала: «Бедный старик, ему не понравилось. И, видимо, я уже не получу от него никакого мрамора!»

Это был особенный день, полный самых разнообразных событий. Сразу после ухода мистера Киннэрда явился Майкл, огляделся, присвистнул и закричал:

— Сюзан, они великолепны, они замечательны! Надо бы их расставить где-нибудь в порту, чтобы каждый прибывающий в Америку их видел! — Затем он посмотрел на нее потухшим взглядом и выдавил дрожащими губами: — Сюзан, Мэри вышла замуж, но не за меня!

— Ах, Майкл! — Она вынуждена была сесть, пораженная его горем.

Он покачал головой.

— За меня выйти замуж она не хотела — зато вышла за этого старика Родса — это порядочный пожилой господин. Но для Мэри!..

Говорил он медленно, тяжело сглатывая после каждого слова, и в конце концов совсем сник. Он сел на диван к Сюзан и положил голову ей на плечо. Она обняла его и принялась шепотом утешать в его глубоком отчаянии.

— Ах, милый, милый Майкл!

— Я идиот, — шептал он, — это смешно. Я не спал всю ночь. Вчера, как только вернулась, она позвонила мне. Он приехал за ней в Париж. И это все. Только я не верил, что она сделает это!

Сюзан чувствовала, что он весь трясется. Его плач вызывал страх, подавлял ее.

— На твоем месте, Майкл, — мягко сказала Сюзан, — я бы…

— Я не могу забыть о ней, — сказал он резко. — И не говори мне ничего подобного!

— Я и не хотела этого говорить, — ответила она. — А только то, чтобы ты все воспринимал, как часть жизни. Все, что тебе суждено пережить, станет частью тебя, и забыть ты этого не сможешь, даже не посмеешь забыть. Тебе надо испытать все: и любовь и несчастье — просто все. — Сюзан замолчала, подыскивая дальнейшие аргументы. — Потеря — это в определенном смысле та же ценность — она является частью твоей жизни.

Она обнимала его и ждала, пока он успокоится. То, что она говорила ему, она одновременно говорила и себе. Потому что все, что дал ей Блейк, стало частью ее жизни, и то, что он не дал — также. Все, что у нее было и в чем ей было отказано, сливалось в единое целое, и это была ее жизнь.

— Я поеду работать куда-нибудь на север, — Майкл наконец отстранился от нее, повернулся спиной и откашлялся.

Сюзан встала, взяла тряпочку и вытерла ногу каменной Сони.

— Меня не покидает ощущение, что ты еще не нашел то, что тебе хотелось бы писать. — Она желала помочь ему, но не находила нужных слов, и продолжала, как умела: — Существует определенный, оптимальный для тебя материал — раз найдя его, ты будешь работать от всей души. Все эти картины с Мэри… ни одна из них не отражает ни ее, ни твоего внутреннего мира. Ты работаешь над сюжетом, имеющимся у тебя в данный момент. Но не достигнешь совершенства, пока не найдешь свой материал.

Майкл слушал ее молча.

— Ты знаешь, я даже рада, что Мэри вышла за кого-то другого, — упрямо говорила ему Сюзан. — Если бы она вышла замуж за тебя, то ты никогда не продвинулся бы ни на шаг вперед.

— Мне это вообще не было бы важно, — голос Майкла звучал возбужденно. — Кому важно то, нарисую ли я какие-то картинки или нет?

— Никому, — ответила Сюзан. — Пара картин или статуй, чуть больше музыки, чуть больше или меньше чего-либо — это несущественно. Важно только то, счастлив ли ты в жизни. А счастлив ты будешь только тогда, когда найдешь то, что хочешь делать, к тому же, если ты умеешь это делать. — Она замолчала, ей было необходимо объяснить ему, что она чувствует. — Некоторые люди похожи на озеро, а другие — как река, текущая в море. Ты — как река — должен течь и дальше. Ты не позволишь превратить себя в озеро. В противном случае ты был бы связан, и стоячая вода поглотила бы тебя. Ты должен быть свободным в своем течении.

Она полировала мрамор и стирала с него пыль. Все это она, собственно говоря, рассказывала и себе, но в данный момент Майкл больше нее нуждался в утешении. Она должна сказать Майклу что-то, чтобы как-то подбодрить его. Внезапно она вспомнила кое-что и посмотрела на него с радостной улыбкой.

— Майкл, я видела твоих лошадей!

— Лошадей? — он в изумлении посмотрел на нее.

— Твоих диких лошадей — картину, которую приобрел Джозеф Харт.

Теперь Майкл понял.

— Сюзан! Что ты о них думаешь?

— Они совершенны, — шептала она, — просто совершенны. Когда я увидела их, то почувствовала… я чувствовала…

— Что? — он жадно смотрел на нее. Она обязана сказать ему то, что чувствовала, чтобы, по крайней мере, на мгновение он забыл Мэри и смог порадоваться.

— Я чувствовала, что ты наконец освободился, — сказала она. — Бесконечная пустыня, бездонное небо, отблеск незамутненного холодного лунного света на воде, прекрасные летящие силуэты коней, которых никто еще не укротил и никогда уже не укротит… — Они смотрели друг другу в глаза в экстазе абсолютного понимания, которое не имело ничего общего с их физическим присутствием.

— Я понимаю, — сказал Майкл.

Он подошел к Сюзан, легко погладил ее по щеке и, не говоря ни слова, ушел.

Он ушел, а Сюзан еще минуту сидела без движения. Затем она подошла к телефону и набрала номер Мэри. Бодрый голос в трубке сообщил ей, что Мэри Гейлорд поменяла номер, и продиктовал его. Сюзан сразу же перезвонила и услышала приятный, звучный мужской голос, который показался ей несколько протяжным.

— Здравствуйте, могла бы я поговорить с Мэри Гейлорд? — она услышала, как голос зовет: «Мэри, золотце, тебя просят к телефону!»

А после чистый, невероятно ясный голос Мэри произнес:

— Слушаю.

— Это Сюзан.

Тон голоса Мэри не изменился.

— Я как раз собиралась звонить тебе, Сюзан, и сказать…

— Майкл уже сказал мне это.

— Да? Мы вернулись только вчера. Я, наконец, решилась. — В ее голосе не было слышно ни малейшего смущения.

— Ты сказала об этом родителям? — спросила Сюзан.

— Нет, но сегодня же им напишу.

Сюзан еще раз услышала тот приятный мужской голос, что-то говоривший Мэри, вслед за чем та сказала:

— Бенни тоже хотелось бы с тобой поговорить. Он сегодня утром видел объявление о твоей выставке.

И снова в трубке послышался звучный голос:

— Бывает же такое, Сюзан! Меня это известие совершенно ошеломило. Мэри мне ничего не говорила о том, что у вас будет выставка. Но я увидел ваше имя и спросил у Мэри, не родственницы ли вы.

«Так это супруг нашей Мэри», — думала она, слушая его и односложно отвечая — любезный, приятный голос, может быть, немного медлительный и вполне обычный, что, естественно, не было его недостатком. Мэри ему, наверняка, никогда не расскажет о том, что когда-то в ее жизни существовал некий Майкл.

— Да, конечно, — отвечала она. — Нет, сейчас я вообще ни над чем не работаю. Завтра будет, по всей вероятности, хуже. Но крайней мере, я предполагаю. Да, конечно, приезжайте сразу же. Я тут совершенно одна.

Затем трубку снова взяла Мэри.

— Бенни хочет к тебе заехать, так что мы скоро будем.

— Я здесь весь день, — ответила Сюзан.

Ожидая их, она вспомнила маленькую Мэри, как та сидела за пианино и упорно вновь и вновь фальшивила. И как она была оскорблена, когда ей об этом сказали.

— Ну вот, познакомься — Бенни, — сказала Мэри. Лицо и голос ее были совершенно спокойными; в новом коричневом бархатном костюме она выглядела очень элегантно. Сюзан отвернулась от нее и посмотрела в приветливые ярко-голубые глаза, которые казались маленькими на круглом красном лице; под редкими, тщательно причесанными седыми волосами Бенни просвечивала розовая кожа. Ее ладонь горячо сжала его пухлая рука.

— Ну, посмотрим! — звучно произнес он. — Вы даже и не представляете, как я горжусь!

Мистер Родс вынул шелковый платок, вытер лицо и засмеялся.

— На улице достаточно прохладно, — сказал он, — но я всегда немного потею, когда волнуюсь. И оттого, что я смог с вами познакомиться, я взволнован невесть как, так ведь милочка? — Он обернулся к Мэри, и та ответила ему сладкой улыбкой. Его взгляд перелетел к статуям.

— Но они, Боже, Мэри, ты мне не говорила, что твоя сестра настоящий скульптор!

— У меня еще не было времени рассказать тебе о своей семье, — ответила Мэри.

— Ты права, — сказал мистер Родс сердечно. — Но теперь мы сразу же за это и возьмемся; я бы с большим удовольствием познакомился со всеми, в особенности с вашими детьми, Сюзан. Я очень люблю детей. Я уже один раз был женат — моя жена умерла от тифа, когда мы вместе совершали кругосветное путешествие, — и я никак не предполагал, что снова женюсь. Пока однажды не встретил в магазине Мэри. — Он снова засмеялся.

Сюзан сразу же поняла, что он за человек: приветливый, добрый, простодушный и наивный, как ребенок. Она с упреком посмотрела на Мэри, но та ей ответила прямым дерзким взглядом. Она все еще сохранила в себе что-то от злого, своенравного ребенка, каким когда-то была.

— Правда, Мэри великолепно выглядит? — добивался комплимента мистер Родс. Он с любовью смотрел на Мэри, поглаживая ее руку. Уже до этого Мэри сняла перчатки, и Сюзан увидела сверкающее новое обручальное кольцо и еще один перстень с алмазами и изумрудами.

— Супружество идет ей на пользу, — горделиво добавил мистер Родс.

— Мне кажется, что вы необычайно предупредительны и добры к ней, — заметила Сюзан. Этот дружелюбный мужчина, напоминавший большого ребенка, ей нравился. Ей хотелось крикнуть Мэри, что та должна быть добра к нему, потому что мерзко жестоко относиться к старым и наивным людям.

— Я думаю, что нет такого человека, который может быть достаточно добрым к ней, — заявил мистер Родс с серьезным выражением лица. Он поигрывал толстой цепочкой от часов, которая была несколько туговато натянута на его округлом животике. — Муж никогда не бывает достаточно добр к своей жене, по крайней мере, я так думаю. А когда прекрасная молодая девушка, такая, как Мэри, доверится такому старому пареньку, как я… — он не договорил. В голубых глазах его блеснули слезы. — Ведь я не могу для нее сделать многого. Даже и не знаю, что она во мне находит? — Он замолчал, а потом робко продолжил: — Но рядом с Мэри я чувствую себя несколько неуверенно. Сегодня утром во время бритья я посмотрел на себя в зеркало и подумал: «Старый греховодник, как ты можешь надеяться, что она могла бы тебя полюбить?» Мне пришлось убеждать самого себя, что она не вышла бы за меня замуж, если бы не любила меня по какой-то загадочной причине. Я часто раздумывал, наблюдая за некоторыми знакомыми, как это за них могли выйти замуж их восхитительные женушки. Как бы там ни было, это, вероятно, исходит из доброго женского расположения, — голос его задрожал, — а потому я предпочитаю об этом не спрашивать, а только благодарно принимаю то, что мне дает Мэри. Мэри — чудная женщина!

Он с обожанием глядел на Мэри, а она слегка улыбалась, но при этом была холодной и бесчувственной.

— Ты так мил, Бенни, — зашептала она, а затем быстро повернулась к Сюзан. — Мы купим себе дом в Нью-Йорке, разве это не сказочно? И еще один на Юге, в Палм-Бич. Бенни живет на Юге зимой целыми месяцами.

— Вы просто обязаны как-нибудь приехать к нам в гости с детьми и супругом, — сказал он. — Но теперь нам пора прекратить разговоры и перейти к знакомству с вашими работами.

Из-за его широкой спины Сюзан бросила на Мэри строгий взгляд, но та смотрела все так же неопределенно, непроницаемо и весело. Заметив непреклонность взгляда Мэри, Сюзан гневно подумала: «Я все равно однажды скажу тебе, что ты не смеешь оскорблять этого доброго старика. Ты могла бы его оскорбить даже больше, чем Майкла — он такой беззащитный. Ты должна быть, по крайней мере, добра к нему, если уж не нежна. Но при этом она знала, что как раз нежность была бы нужна ему более всего, что он будет смиренно выпрашивать хоть чуть-чуть нежности и не поймет, почему Мэри отказывает ему в такой малости. Не поймет, что у нее этой нежности нет. И не сможет уйти, как Майкл, и будет льнуть к ней тем больше, чем больше она будет оскорблять его, потому что он стар, и ему некуда от нее идти. И помочь ему нельзя. Сюзан в глубине души жалела этого несчастного человека, точно зная, что с ним произойдет в недалеком будущем. Она подошла к Родсу и начала в общих чертах давать пояснения, хотя и знала, что он не может понять этого.

— Я расскажу вам о каждой статуе всю ее историю, хотите? Я была бы рада, если бы вы о них все знали. — Говоря так, она думала: «Я буду ласкова с ним и буду часто посылать к нему детей, чтобы они полюбили его. Чтобы он хоть что-то имел от того, что женился на Мэри».

— Ага, вот оно что, — серьезно говорил Родс. — Ну так это ведь восхитительно. Боже, как я вами горжусь! — Он обратился к Мэри: — Я так ужасно горд за нее, Мэри, правда!

Мэри улыбнулась.

— Ну, конечно же… милый. — Она слегка наклонила голову, поправляя на себе меховое манто.

* * *

— Ну и как все это выглядит? — спросила она у Блейка.

— Неплохо, — ответил он.

Они провели в галерее почти весь день. Наступил вечер. В течение всего дня, сменяя друг друга, приходили люди, кто-то поодиночке, некоторые компаниями. Большого наплыва посетителей не было, но Сюзан его и не ожидала. Ее радовало, что люди приходили совершенно случайно, чтобы посмотреть на творчество нового, неизвестного автора; они стояли у скульптур и тихо переговаривались. До нее доносились обрывки их разговоров, в них звучали критика, похвала, иногда недоумение.

— Это значительно, — говорил какой-то юноша пожилому мужчине.

— Да, — согласился тот, — пожалуй, даже слишком значительно, чтобы человек мог это понять. Если художник осмеливается забраться слишком высоко, то истинная ценность может вполне ускользнуть от него.

— Я не думаю, чтобы от нее что-то ускользнуло, — возразил юноша.

— Может быть, и нет, — сказал мужчина, затем на минуту замолчал и снова продолжил свои замечания: — Мне кажется, что та прямолинейность и незамысловатость, с какой она работает, претендует на большее, чем действительно заключено в ее произведениях…

— Я бы сказал, что именно таким и должно быть искусство, — разгорячился юноша.

— Может быть, может быть, — спокойно ответил пожилой. — Но я принадлежу к школе, которая меньше предполагает и старается полностью овладеть своим пониманием и так же его выражает.

— Со всем изяществом, — язвительно фыркнул юноша. Затем они пошли дальше.

В большинстве случаев люди говорили:

«Это совершенно не похоже на женское творчество, не правда ли?» Некоторые пожимали плечами: «Не понимаю, зачем художникам надо создавать таких безобразных людей — посмотри на ту огромную жирную негритянку! Она такая грубая!»

Когда они с Блейком после ужина остались одни, то посмотрели друг на друга и улыбнулись.

Это был странный, но счастливый день, наполненный таким счастьем, которого она еще не понимала. Ранее она утверждала бы, что в своей работе она более всего ценит процесс созидания и, как только произведение было готово, ее самореализация завершалась. Но вспоминая сегодняшний день, она поняла, что ее произведение для нее самой не было завершенным, пока его не увидели другие люди, и даже не важно, поймут они его или нет. Подобным образом дело обстоит с языком, который сам по себе не имеет никакого значения, пока не станет средством общения. Сюзан услышала голос Блейка.

— Ни один из известных критиков еще не пришел, — говорил он. — Если они не покажутся и завтра, я позвоню Ли и Сиберту и еще кое-кому, кого знаю.

— Ты, однако, не должен говорить им, что я твоя жена, — с улыбкой заметила Сюзан.

— Это, наверняка, не повредило бы тебе, — ехидно ответил он с лукавым огоньком в глазах.

— Пожалуйста, Блейк, не говори этого, — просила она его.

— Ну хорошо, независимая ты женщина! — Он засмеялся, но немного обиженно. Она не могла вынести такого завершения прекрасного дня и потому, присев к нему на диван, прислонилась к нему, не думая ни о чем, желая только ничем не омрачать сегодняшнее счастье.

Однако, когда Сюзан прижалась к нему, Блейк дернулся, затем поднял руки и обнял ее. Она ощутила его близость так, как этого уже давно не было, и осталась в его объятиях. Первый этап ее работы был закончен. Сюзан чувствовала, что ей удалось исполнить свой замысел. Она была довольна. Но внезапно что-то в ней взбунтовалось и повернулось против Блейка.

«А где же Соня?», — вдруг встрепенулась она. Но Соня уже уехала. Блейк так ничего и не объяснил Сюзан, и теперь она уже знала, что он ей об этом никогда ничего не расскажет. Может быть, так оно и лучше. Мысли закружились у нее в голове, когда она почувствовала, что Блейк все сильнее сжимает ее в объятиях. Они не могут соответствовать друг другу решительно во всем. Пожалуй, это и вообще невозможно. Она должна довольствоваться тем, что имеет, и тем, чего не имеет — ведь все это является частью жизни. Так она, по крайней мере, говорила Майклу. Если они с Блейком могут понять друг друга только так, то не лучше ли это, чем ничего?

Сюзан казалось, что их издали рассматривает Соня своими светлыми и страстными глазами; но это видение она быстро прогнала от себя прочь. Между ней и Блейком должна существовать какая-то связь, удерживающая их рядом. Его губы жарко и резко прижимались к ее губам. Она опять шла ему навстречу, исполненная какой-то новой печальной страсти.

* * *

Когда утром она снова вызвала в памяти вчерашнее и посмотрела на свое тело, белевшее в разгоравшемся рассвете, то подумала о мраморе, как тот в течение многих столетий формируется, постепенно отвердевая, и, завершая свое образование, становится готовым для человеческих рук. И как потом некая человеческая рука оставляет на нем следы, исполняя свою работу, и мрамор затем остается сформированным на следующие столетия. Ее собственные руки являются всего лишь плотью, а ее тело создано для того, чтобы израсходовать ту энергию, которую она не понимала, зная лишь свою творческую силу, но не причину ее. Размышляя о своем теле, она подумала с жалостью: «Оно одно ведь не может удержать меня и Блейка вместе». Нет, даже после всего того, что принесла минувшая ночь, он не стал ей ближе. Она была нежна с ним, но и ужасно далека от него.

Когда Сюзан сошла к завтраку в столовую, Блейк, нахмурившись, читал воскресные газеты.

— Ну, Сюзан, посмотри! Объявился твой старый приятель. — Голос у него был энергичный.

Она подошла к нему, охваченная негой — эхом пережитой ночи — и обняла его за плечи. Но для Блейка та ночь уже не существовала. Он пощелкал пальцем по газете.

— Барнс. В своем роде это, конечно, с его стороны мило. — Сюзан пробежалась взглядом по газетной колонке. — «Дэвид Барнс хвалит нового скульптора», — читал вслух Блейк. — Он, как всегда, бросается в крайности — естественно, в твою пользу. Но это больше походит на личную похвалу, словно тебе необходима его поддержка.

Сюзан села на свое место за столом.

— Эта статья, наверняка, спровоцирует критиков к деятельности, — сказал он. — Но я все равно мог бы позвонить нескольким из наиболее влиятельных.

— Ты считаешь, что это нужно, Блейк? — спросила она.

— Посмотрим.

О газетах она ничего не сказала. Когда она останется одна, то прочитает их. Она перестала об этом думать и посмотрела на Блейка. У него было совершенно холодное лицо. Она заметила, что последнюю ночь он воспринял не как обновление отношений, а как нечто само собой разумеющееся, он, видимо, думал, что должен был всего лишь немного подождать. Сюзан отвернулась от него, ощущая горькое разочарование.

— Интересно, что будет дальше, — сказал он. — Что бы ни говорил Барнс, это всегда привлекает внимание. — А затем добавил: — Мою работу Барнс, естественно, никогда не понимал.

Хотя он говорил совершенно равнодушным голосом, все же Сюзан угадала в нем разочарование и, с удивлением посмотрев на Блейка, заметила по его глазам, что он оскорблен.

— Блейк! — выкрикнула она. — Дорогой! Дэвид Барнс всего лишь думает, что мне нужна помощь, в то время как тебе — нет.

— Само собой разумеется, что мне в моей работе не требуется ничья помощь, — сказал Блейк, — но все же это было бы с его стороны дружеским жестом.

— Мне кажется, он обо мне пишет только потому, что думает, что у меня, как у женщины, будет тяжелое положение.

И она снова уже старалась всячески умиротворить его и улучшить его настроение, но затем внезапно оставила свои попытки. И хотя она всегда была рада прийти к согласию, но дальше утешать его ей уже не хотелось.

— Мне не то чтобы требовалась помощь. Я надеюсь только на беспристрастную оценку своих способностей. В творчестве не должно быть различия между мужчиной и женщиной.

— Ты скоро узнаешь, что такого подхода в оценке работы не существует, Сюзан, — сказал Блейк. — Твоя жизнь определяется тем, мужчина ты или женщина, что бы ты ни делала.

— Я отвергаю такое отношение к творчеству.

— И вообще женщины и творчество — вещи мало совместимые, — иронизировал Блейк. — Все великие деятели искусства, великие музыканты, даже великие кулинары были мужчинами и…

— Блейк, прошу тебя, прекрати нести эту ветхую чушь! И ко всему прочему это говоришь именно ты!

— Мне, видимо, трудно серьезно относиться к женщинам, — самодовольно улыбнулся он.

Она так злилась на него и была так взбешена из-за своего раздражения по поводу глупой банальной дискуссии, что решила больше уже с ним не говорить. Она быстро поела и встала:

— Хочу посмотреть, что там будет сегодня.

— Через минуту я к тебе присоединюсь, — сказал он.

Ей уже не верилось, что вчерашняя ночь действительно была. А ведь она была, и еще что-то в ней продолжало существовать, и Сюзан должна была ухватиться за это. Она подошла к Блейку и провела рукой по его гладкой щеке. Он даже не пошевелился, и потому она сама наклонилась, поцеловала его и ушла.

Джозеф Харт водрузил на свой крупный римский нос пенсне; широкая черная ленточка похлопывала его по щеке, когда он говорил Сюзан:

— Еще небольшое усилие и это было бы современно. Наши молодые спесивые художники не знают этого, но различие между крайним классицизмом и крайним модернизмом весьма тонкое, хотя и невероятно важное. Вам удалось обзавестись своим собственным почерком. Ваши вещи совершенно оригинальны — может быть, немного массивны. Но в дальнейшем ваша работа станет более утонченной.

Старый мистер Киннэрд в этот день пришел снова. Он был уже вчера и ушел, не говоря ни слова. Сейчас он сидел на диванчике и рассматривал статуи. Приходили еще посетители, а раз Джозеф Харт удостоил ее беседы, то они с восхищением смотрели на нее. А затем она увидела Блейка. Он обменялся несколькими словами с отцом и подошел к ней. Сюзан слегка улыбнулась ему, но ничего не сказала. Джозеф Харт превратил их беседу в небольшую лекцию, и когда собралось еще несколько человек, чтобы послушать его, продолжил более профессорским тоном:

— Недостаточно быть оригинальным. Оригинальным может быть почти каждый. Даже мысль сумасшедшего или ребенка оригинальна. Критерием же художественного произведения является информация, которую оно несет. В противном случае оно не имеет никакой ценности.

И тут заговорил Блейк:

— Пожалуй, кое-что также зависит от индивидуума, воспринимающего художественное произведение. Может быть, он воспринимает только то, что является простым и само собой разумеющимся. Поэтому мы вряд ли можем судить об искусстве только в соответствии с тем, как на него реагирует данный субъект.

— Это не укладывается у меня в голове, — ответил Джозеф Харт. — Я бы, например, сказал, что эти статуи в своей массивности просты, но они решительно не являются таковыми по сути.

Блейк окинул их яростным взглядом:

— Я думаю, что суть их все-таки постижима, — резко сказал он, — по крайней мере, для образованного человека.

Так вот, значит, что думает Блейк! В своей ярости он открыл Джозефу Харту то, что тщательно скрывал от нее. Сюзан поняла, что ничего иного, кроме ревности, не могло спровоцировать его на такую ярость. Она уже и раньше замечала, что он завидовал другим художникам. Но если он ощущает зависть и к ней, то пропасть между ними преодолеть невозможно. Она знала наверняка, что ревность в Блейке сильнее любви. Пока спала его зависть, он был спокоен. А Сюзан разбудила ее совершенно нечаянно только лишь тем, что ее творчество понравилось старому, упрямому, богатому эстету, который к тому же обладал слишком большим влиянием. Этого ей Блейк никогда не простит.

Она в отчаянии осматривалась вокруг себя, ощущая непоправимость происшедшего. Народу становилось все больше. Наверняка, из праздного любопытства — из-за того, что написал Дэвид Барнс. Но люди оставались здесь, заинтересованные, и, возбужденно переговариваясь, переходили от одной скульптуры к другой.

…Какой от всего этого толк, если Блейк ей не простит! В этот момент в ней рыдала женщина, которая принадлежала Блейку: «Что в этом толку!»

Но Сюзан отвечала: «Ты — это еще не все. Ты всего лишь часть меня. А кроме того, существуют определенные критерии, которые все ставят на свои места. Если мои произведения хороши, то тогда Блейк неправ. Ведь существует также и справедливость, которая выше тебя».

Сюзан тихо выскользнула из толпы людей и присела к старому мистеру Киннэрду. Она не даст уязвить себя тем, что сказал Блейк. Он, конечно имеет право высказать то, что думает. Но она знала, что он метил не столько в Джозефа Харта, сколько в нее. Теперь это уже сказано, и он не может взять свои слова обратно. Он все еще продолжал спорить с Джозефом Хартом. Блейк, необычно прямой, стоял спиной к Сюзан. Харт жестикулировал, и широкая черная ленточка трепыхалась, подчиняясь взмахам его руки. Сюзан услышала тонкий, бесцветный голос мистера Киннэрда:

— Я вновь и вновь прихожу сюда, чтобы посмотреть на ваши статуи, моя милая. Они прямо-таки прирастают к моему сердцу.

— Я очень рада, — сказала она. Сюзан заметила, как Джозеф Харт сдержанно поклонился Блейку и отвернулся от него. Она ждала, что Блейк вернется к ней, но он не вернулся. Он прошел по галерее, минуту постоял у дверей и вышел.

— Даже не знаю, куда вас отнести, — говорил мистер Киннэрд, — и это меня злит. Я не могу определить ваш стиль. Блейку уже нашлось место — он явный модернист. Но вы — нет. К классике вы не имеете никакого отношения, и от французов в вашем искусстве нет ни следа. Что вы, собственно, имели в виду, моя милая?

— Не знаю, — ответила она. — Я и сама не могу отнести себя к какому-то определенному направлению. Я работаю, как дышу, не размышляя. Я просто даю волю своим чувствам.

— Ага, — сказал он мягко, — это, пожалуй, потому, что вы — женщина.

— Может быть, — сказал она, и теперь ей это было все равно.

* * *

— Вас к телефону, мисс Гейлод, — сказал ей кто-то. День уже почти кончился. Ей не хотелось идти домой и потому она осталась здесь, пытаясь в одиночестве преодолеть неприязнь к Блейку. В телефоне голос Кроуна сказал ей:

— Мадам, для вас телеграмма. Прочитать вам ее?

— Пожалуйста, — сказала она удивленно, и Кроун прочел:

— «Папа очень болен. Приезжай немедленно. Мама». Должен ли я послать какой-то ответ, мадам?

— Да. Телеграфируйте по тому же адресу: «Выезжаю немедленно. Сюзан». И скажите Джейн, чтобы она для меня и себя упаковала самое необходимое, а моей сестре, миссис Беннифилд Родс, пошлите телеграмму в отель «Риджайна» в Палм-Бич, это уж вы, наверно, знаете.

— Да, мадам.

— Мистер Киннэрд дома? — спросила она еще.

— Нет, мадам, — ответил он.

Сюзан положила трубку и в изумлении огляделась: пришло столько людей, как никогда до этого. Она обратила внимание на худого смуглого мужчину с хмурым лицом, который останавливался у каждой статуи и быстро что-то записывал в маленький блокнот. Старый мистер Киннэрд опять вернулся и теперь с болью смотрел на «Итальянского мальчика». Он совершенно забыл о Сюзан, и она ушла, не попрощавшись.

Меньше, чем через час, она уже покидала дом Блейка; она оставила ему записку: «Мой дорогой, папа болен — спешу к нему. Я не могла тебя найти». — Она попросила Кроуна позвонить в клуб, где Блейк обычно бывал, но его там не оказалось. — «Я вспоминаю вчерашнюю ночь. Приезжай ко мне, если сможешь. Видимо, ты мне будешь очень нужен. Не знаю, что нас там ждет. Твоя Сюзан».

Записку она сложила, запечатала и подала Кроуну.

— Передайте это письмо мистеру Киннэрду, как только он придет.

Тот поклонился и закрыл за нею и Джейн дверцы автомобиля. Банти сразу же тронул с места. Кроун вошел в дом и закрыл за собой двери. Сюзан уезжала, увозя с собой воспоминание о закрытых дверях.

— Если бы я была суеверной, — думала она беспокойно, — но это не так. — Внезапно ее охватила острая тоска по Блейку. Сегодняшний его гнев ничего не значит. Он, наверняка, примчится к ней, как только обнаружит, что она уехала, и, может быть, там, в ветхом уютном и старом доме они снова обретут друг друга. Голос Джейн вырвал ее из раздумий.

— Мне еще в прошлый наш приезд показалось, что он плохо выглядит, — сказала она и вздохнула. — Ну, все мы там будем.

— Замолчите, Джейн! — прикрикнула Сюзан. — Вы всегда думаете о самом плохом.

— Да так уж получается, — сказала Джейн. — Нет, мадам, я всегда надеюсь на самое лучшее.

Сюзан не ответила. Она все еще была во власти мыслей о Блейке. Блейк не должен обижаться на нее из-за глупостей. Она неотступно думала о нем, и когда подъезжала к родному дому, и когда двери ей открывал Хэл Палмер.

— В чем дело, Хэл, где мамочка? — тревожно спросила она.

— Люсиль с ней, — ответил он. Его простое, круглое лицо было ужасно серьезно, маленькие голубые глаза полны слез. — Ты опоздала, Сюзи. Инфаркт. Он сразу скончался.

Сюзан повернулась к Джейн.

— Дайте телеграмму Блейку, — сказала она, сняла пальто и направилась к матери.

* * *

Сюзан уже несколько часов подряд выслушивала мать.

Когда она вошла в первый раз, Люсиль встала.

— Хорошо, что ты здесь, Сюзан. Мы сделали все, что могли, но ты ведь знаешь, мы не родственники. А где Мэри?

— Я послала ей телеграмму, — ответила Сюзан. Было странно, что всегда в критических ситуациях она встречалась с Люсиль и Хэлом. На мгновение в ее памяти возникло видение смерти Марка — намного живее, чем минувшая ночь с Блейком.

— Раз теперь здесь будешь ты, — громко прошептала Люсиль, то я пойду. Знаешь, Хэл все устроил: приходской священник тут уже был, но, наверное, придет еще раз, коль ты приехала. Будет тут еще кто-нибудь из родных?

— Я пошлю за детьми, — сказала Сюзан. — И мой муж, естественно, тоже приедет.

— Пожалуйста, пошли за детьми, — причитала мать. — Мне будет с ними хорошо. У меня уже нет ничего, ради чего стоить жить!

— Ну-ну, миссис Гейлорд, — успокаивала ее Люсиль. — Вам не стоит так говорить. У вас две прекрасные дочери и великолепные внучата, а потом в нашем городе многие любят вас так же, как и мы, и вы не должны забывать, что были исключительной супругой и матерью. Вы не должны ни в чем упрекать себя.

— Я знаю, я делала все, что могла, — сказала мать Сюзан и вытерла слезы.

— Не знаю, чего вы только ни делали для семьи, — добавила Люсиль ободряюще. — А теперь вам надо быть мужественной. Сюзан, наверняка, захочет помыться и переодеться после дороги, а потом посмотреть на отца. — Она обернулась к Сюзан: — Он выглядит, как обычно. Сразу же, как только он перестал дышать, с его лица исчез весь этот жуткий багровый цвет, и напряжение покинуло его.

— Он очень мучился? — быстро спросила Сюзан.

— Этого мы не знаем, — ответила Люсиль, — не знаем, был ли он вообще в сознании — он даже не говорил.

— Мы немножко поругались, — вмешалась в разговор мать, и на ее глаза вновь навернулись слезы, — из-за какой-то глупости. Ты знаешь, как он всегда спорил, Сюзан. Чем старше он становился, тем больше горячился. Я уже не могла сказать почти ничего, чтобы он не вспылил.

— Какое же у вас было терпение! — вздохнула Люсиль.

Отекшие губы матери дрожали.

— Сегодня утром он хотел пойти во двор, а я ему сказала, чтобы он не ходил, потому что он сильно простужен. И еще я ему сказала, что уж если он себя чувствует так хорошо и хочет прогуляться, то наверняка, ему пойдет на пользу, если он зайдет в подвал почистить котел. Я несколько дней делала это сама, потому что он говорил, что от золы кашляет. Он лишь повернулся ко мне и сказал, что он был бы… — ну, ты ведь знаешь, как он всегда говорил, — в общем, что он к котлу не притронется. А я сказала, что эта работа не для женщины. И внезапно у него покраснело лицо, жилы набухли так, будто бы он злился, и потом он упал. — Миссис Гейлорд расплакалась.

Сюзан слушала мать и довольно ясно представляла себе эту сцену. Он умер из-за мелкого, напрасного раздора. Но нет, убило его не это, а сжигавшая его ярость, поселившаяся в этом доме, в доме, который построил он сам, в котором он жил и ненавидел долгие годы.

— Ну, я все же пойду, — Люсиль нагнулась и поцеловала миссис Гейлорд в щеку. — Если я вам понадоблюсь, пошлите за мной.

Люсиль ушла, и Сюзан осталась наедине с матерью. Ей надо было утешать ее, но она не могла. Ее сотрясали рыдания, она оплакивала не смерть отца, а его жизнь. Как только мать увидела, что Сюзан плачет, то снова начала исходить слезами.

— Ну, хватит, мама, — сказала Сюзан в конце концов. — Нам нельзя так плакать. Завтра мы пошлем Джейн за детьми. А теперь мне нужно пойти к папе. Тебе необходимо отдохнуть, я все за тебя сделаю. Приляг, я тебя укрою и принесу тебе ужин.

Она помогла матери раздеться и надела на нее старомодный халат. Представление того, что это толстое, бесформенное тело когда-то было красивым и стройным и что оно пленило и держало в заключении отца в течение долгой череды лет, было теперь абсурдным. Но это было так — было! Как же легко изменяется тело и как легко могут исчезнуть узы, которые Сюзан снова выковала для себя и Блейка.

Через несколько минут она уже стояла в комнате для гостей, куда положили отца. Он лежал на постели, одетый в праздничный темный костюм, туфли были вычищены и блестели, белые волосы причесаны. Лицо и руки были словно из мрамора, а когда Сюзан положила руку на его плечо, то почувствовала под пиджаком холод и окаменевшие мускулы. Словно одели статую. Она не могла выдержать выражения непереносимого горя, застывшего на его лице, села рядом с ним и снова расплакалась. Даже теперь она скорбела не из-за смерти, а из-за жизни; жизни, которая начертала скорбь на его губах и оставила на ввалившихся щеках глубокие борозды морщин, которая в молодости одарила его мечтами о любви, а после похитила их у него, которая в зрелом возрасте внушила ему мечты об островах в голубом тропическом море, полных свободы, и при том замкнула его в ветхом доме в маленьком городке. А самой жестокой была смерть, которая представила его таким, каким он в действительности и был, потому что теперь он был бессилен и уже не мог скрывать того, что он утаивал от всех, пока был жив.

И Сюзан страстно обращалась к своему сердцу: «Нам всем надо быть свободными! Каждый, по крайней мере, внутри себя самого должен быть свободным. Никто не должен умереть, прежде чем он познает, что такое свобода!»

Когда Сюзан принесла наверх поднос с ужином, мать спала. Она проснулась от звука шагов и удивленно вскрикнула:

— Сюзан, почему?.. Ах, ведь я забыла! Всегда, когда усну, забываю, что случилось! — Она опять начала плакать, и Сюзан, поставив поднос, обняла ее. — Я всегда старалась делать все как можно лучше, — рыдала мать.

— Конечно же, родная, — сказала Сюзан. А про себя подумала: «Это тоже правда, и от всего этого разрывается сердце».

— Никто не мог делать больше, — сказала мать, утирая глаза.

— Никто, — повторила Сюзан тихо и подала матери поднос.

* * *

Она невыразимо затосковала по прошедшей здесь собственной жизни. Дом ее детства уже не принадлежал ей. Ее жизнь здесь закончилась со смертью отца. Ночью она не спала, ожидая Блейка, вспоминала старые времена и при этом сознавала, что, хотя мать и кормила и заботилась о них, но именно отец был тем, кто открыл им двери в мир. Как только появлялось нечто новое, он говаривал: «Попробуй это, попробуй — почему бы и нет?» Он первый вложил ей в руку карандаш, он купил ей первую глину для лепки. И Сюзан ощутила страстное желание лепить, глядя на его ловкие руки, вырезающие из древесины маленьких зверушек и птичек на забаву детям. Мать тогда крикнула: «Ну прямо как в свинарнике, посмотри на руки и на фартучек!» Но отец бросил на нее яростный взгляд. «Я уберу за ней», — сказал он, а когда Сюзан вылепила маленькую фигурку, похвалил ее. Затем они вместе пошли в ванную, и он тщательно отмывал ее руки. А после сказал: «Нет смысла стирать этот фартучек. Мы оставим его для лепки. Он тебе еще много раз понадобится». Маленький фартучек из голубого полотна он отнес наверх, повесил у себя в комнатке в мансарде и заметил: «Когда он тебе понадобится, возьмешь его здесь». У окна он приготовил для нее широкую доску, пристроив ее на стульях, положил на нее глину и поставил кружку с водой. «Ты можешь лепить здесь, чтобы не злить маму. Беспорядок, который идет на пользу, мне не мешает». И у этой доски прошли ее детские годы.

В ее памяти возникали бесчисленные мелочи, все, что он делал для нее, и Сюзан чувствовала нарастание невыносимой боли. Но у Мэри его великодушие натыкалось на сопротивление. Когда он побуждал ее к действию, Мэри словно окаменевала. «Не хочу», — отвечала она запальчиво. «Ну, хорошо», — ворчал отец и оживление исчезало с его лица. Как только Мэри уходила, он обнимал Сюзан: «Ты моя девочка, Сюзан, так ведь?»

Вечером пришла телеграмма от Мэри: «Глубоко скорблю. Приеду, если ты сочтешь это необходимым. Целую. Мэри». Сюзан даже не ответила. Она напишет ей, когда все будет окончено.

Около полуночи зазвонил телефон, в трубке раздался голос Блейка:

— Сюзан?

— Блейк, милый! — воскликнула она. — Мне так тебя недоставало!

— Я получил твоя записку только сейчас, — его голос звучал издалека и тихо. — Меня целый день не было дома, и мне не пришло в голову позвонить тебе… Сюзан, я страшно сожалею об этом. Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Чувствую… Ах, Блейк, он умер так внезапно. Когда я приехала, он уже скончался.

— Это ужасно, дорогая! — Мгновение он молчал. Она слышала только гудение проводов и ждала, подавляя рыдания. Сейчас он скажет, что тотчас же приедет к ней!

Его голос возник снова:

— Сюзан, это для него намного лучше. Надеюсь, что смерть моего отца будет такой же легкой.

— Но я его уже не увижу. И весь дом такой пустой!

— Да, — Блейк слегка закашлялся. — Но твой отец был уже стар. Он хорошо прожил свою жизнь.

Ей хотелось закричать в трубку: «Да нет же, нет! Его жизнь была ему не в радость!» — но она сдержалась. Когда она слушала Блейка, ее пронизывала какая-то жуткая тоска.

— Блейк, можешь не приезжать, если не хочешь.

— Сюзан, милая, — сказал он немного строптиво, но извиняющимся тоном, — я никогда не хожу на похороны. Я, пожалуй, и на похороны своего отца не пойду. На свои собственные, видимо, придется. Ходить на похороны — это варварство. Если ты должна, то, конечно, иди. Но сразу же потом приезжай первым поездом домой. Нет смысла оставаться там и надрывать свою душу.

Она не отвечала, и он позвал:

— Сюзан, где ты? Ты слышишь меня?

— Да, слышу.

— Ты ведь понимаешь, что я чувствую?

— Да, конечно.

— Могу ли я что-нибудь еще сделать для тебя? Я сделаю все, ты же знаешь, за исключением…

— Нет, спасибо тебе, Блейк. Я иду спать. Спокойной ночи.

— Это будет лучше всего, — согласился он. — Спокойной ночи, Сюзан. — Его голос потерялся вдали, и Сюзан положила трубку.

Как она только могла думать вчера ночью — это было всего лишь вчера — что физическая связь между ними может воссоединить их?!

Поднимаясь вверх по лестнице, она внезапно начала плакать и уже не могла остановить потока слез. Она разделась, выкупалась и легла в постель, непрестанно вздрагивая от плача. Она поняла, что оплакивает нечто большее, чем смерть отца.

На следующий день она открыла двери Джону и Марсии с ощущением жажды близости с ними. Вчера она в конце концов успокоилась только от надежды на встречу с детьми. Сюзан постоянно напоминала себе: «Завтра приедут Джон с Марсией!» И ее одиночество освещалось ярким лучом света и утешения. Она льнула к ним со страстной любовью. Это ее дети, которых она родила и любит! Утром, перед их приездом, она сказала себе: «Мне нельзя виснуть на них и думать только о себе. Я должна осознать, что это их первая встреча со смертью». И потому, отворив им двери, она не позволила своему сердцу поглотить их. Она, правда, поцеловала их со всей пылкостью, чтобы тайно отвести душу, но затем сказала довольно бодро:

— Проходите, мои милые. Не замерзли? Джейн, приготовь нам всем горячего шоколаду.

Дети неуверенно смотрели на нее, видимо, ожидая найти в ней какую-то перемену. Поэтому Сюзан старалась быть с ними такой, как всегда. И все это время ее сердце пело от их присутствия, от их здоровья и красоты, розовых щек и ясных глаз. Она забыла о характере Марсии и только восхищалась ее хрупким очарованием. А Джон был такой сильный и красивый со своими светлыми волосами и голубыми глазами, точно такими же, как у Марка, только он был красивее и живее, с ловкими движениями и нежными губами.

— Джейн нам уже все сказала, мамочка, — произнес он серьезно. — Она сказала, что похороны состоятся уже сегодня.

— Мы тоже пойдем? — быстро спросила Марсия.

— Да, — спокойно ответила Сюзан. — Бабушку очень огорчило бы, если бы мы не пошли. Ведь мы так любили дедушку! Пойдем теперь к бабушке. Она отдыхает в своей комнате.

Они вошли туда и робко встали у постели. Старая миссис Гейлорд схватила их за руки и разрыдалась.

— Вы — все, что у меня осталось, — рыдала она, и дети тревожно взглянули на Сюзан. Сюзан присела на постель, Джон тоже сел и начал гладить руку бабушки.

— Мне так жаль, — голос его срывался. — Мне так страшно жаль…

Но Марсия только молча смотрела на старое морщинистое лицо.

Сюзан сказала нежно:

— Но, мамочка, у нас всех много вещей, ради которых стоит жить, у нас всех есть мы и не только мы. А теперь, мамочка, ты выпьешь чего-нибудь горячего, и мы все пойдем прогуляться.

— Я не могу! — заходилась в плаче миссис Гейлорд. — Это ведь неприлично, Сюзан.

— Ну нам же не надо гулять по городу. Достаточно будет выйти на шоссе перед домом, на солнце. Марсия, скажи Джейн, чтобы она принесла шоколад сюда.

Отдавая распоряжения, Сюзан заметила, как успокаивается ее мать, а она как раз этого и добивалась. Марсия побежала к Джейн.

— Пойдут ли дети смотреть на него, прежде чем?.. — прошептала миссис Гейлорд.

Сюзан обернулась к Джону:

— Милый, ты хотел бы еще раз увидеть дедушку?

Сын посмотрел на нее широко раскрытыми глазами. Он немного побледнел.

— Мне можно сказать тебе это через минутку?

— Конечно же.

— В чем дело? — спросила вернувшаяся Марсия.

— Я спросила у Джона, не хочет ли он пойти посмотреть на дедушку, — сказала Сюзан совершенно спокойным голосом.

Марсия остановилась посреди комнаты и сказала с большой заинтересованностью:

— Я хотела бы… я еще никого мертвого не видела.

— Этот ребенок не знает… — застонала миссис Гейлорд с закрытыми глазами.

— Ну, хорошо, — ответила Сюзан.

— Пойдем сейчас же, — воскликнула Марсия и быстро сунула свою тонкую ручку в ладонь Сюзан. Сюзан встала, и они обе вышли из комнаты. Уходя, она увидела, как Джон глядит на них с сомнением. Но он за ними не пошел.

Не говоря ни единого слова, Сюзан ввела Марсию в комнату для гостей и остановилась вместе с ней у кровати. Она смотрела на лицо Марсии, ожидая увидеть признаки страха.

Но Марсия нисколько не боялась.

— Он выглядит очень спокойным, — заметила девочка.

— Да, — сказала Сюзан, — это, наверное, самое главное в смерти — полное спокойствие.

Марсия немного помолчала.

— Бабушка уже теперь не сможет сказать, что я не знаю. — Сюзан даже не ответила. Они постояли еще минутку. — Я уже хочу уйти, — пропищала Марсия.

У дверей их встретил Джон.

— Я к дедушке лучше не пойду, — прошептал он. У него побледнели губы, и он весь дрожал.

— Не расстраивайся. Это значит, что дедушка и не хотел бы этого, — сказала Сюзан.

— Когда мы… когда я в последний раз его видел, он вырезал мне корабль, этот мой трехмачтовик, он все время смеялся, а когда мы прощались, он обещал мне, что дня через три-четыре он пришлет мне этот корабль — и действительно прислал. Как ты думаешь, он не рассердится, если я к нему теперь не пойду?

— Лучше, если ты будешь помнить его таким, каким ты его видел в последний раз. Он и сам хотел бы этого, — успокаивала сына Сюзан. Она обняла его и повела прочь.

* * *

В конце концов Сюзан нашла успокоение и для себя. Она нашла его в себе самой, стоя у разверстой могилы под холодным ясным светом октябрьского солнца. Отец был мертв, но из его смерти возникнет жизнь, которую создаст она. Она сделает и посвятит его памяти самое прекрасное произведение, источником которого будут воспоминания о нем. Из болезненного ощущения потери вырвалось яркое пламя — это знакомое, страстное желание творить. Теперь с его помощью Сюзан уверенно держалась на ногах. Мать судорожно цеплялась за нее, а она сама слегка опиралась на плечо Джона. Сюзан смотрела в небо, озаренное ранним заходом солнца и не воспринимала никого и ничего: ни музыку, ни траурные речи. Она стояла как бы в стороне, закутанная в свое собственное молчание и в душе создавала из мертвого тела отца его бессмертное подобие. В ее ушах звучали глухие удары комьев глины о древесину гроба.

— Прах еси и в прах ты обратишься, — донеслись до нее эти слова, словно дальнее эхо. Она ничего не видела и не слышала.

«Я выполню его из мрамора, чистого, без каких-либо прожилок», — раздумывала она торжественно и возвышенно. Она видела его уже завершенным и даже слышала его голос. Она забыла о глине, падающей в могилу, на губах ее блуждала улыбка.

* * *

Блейк сказал ей, чтобы она приехала домой первым поездом, но это не вышло. Когда все вернулись в пустой дом, дети посмотрели друг на друга, не зная, что делать. И в эту минуту Сюзан почувствовала нарождающееся из пустоты желание:

— А что, если мы все соберемся и на пару дней переедем на нашу ферму? — осторожно, словно боясь спугнуть его, сказала она.

Джейн без колебаний ответила:

— Это отличная идея, мадам, если вам нужно знать мое мнение. Там нам не будет так плохо. Летом, как обычно, я там все прибрала.

— Это было бы замечательно, мама! — воскликнул Джон.

— А я уже и вообще не помню, как там все выглядит, — сказала Марсия.

Миссис Гейлорд только вздохнула:

— Мне теперь все равно, где я буду находиться.

Они тотчас погрузили в автомобиль постельное белье и еду и незамедлительно отправились в путь.

В последний момент их застал звонок Люсиль.

— Сегодня вечером я к вам приду — в первый же вечер хуже всего. Я помню это с маминой смерти. В первую ночь человек сильнее всего чувствует утрату…

— Но мы сейчас уезжаем на ферму, — сказала Сюзан и, не дожидаясь ответа, повесила трубку. Затем она быстро заперла двери и побежала к машине. Всем пойдет на пользу, если они займутся хозяйственными делами: постеланием постелей, уборкой и приготовлением пищи — такие будничные, но необходимые занятия принесут им облегчение. Завтра она и мать убедит, чтобы та занялась чем-нибудь, а дети всегда найдут себе дело по душе. Она позволит им на несколько дней пропустить школу. Сюзан нуждалась в их присутствии. Они проехали по самой окраине города, затем по дороге, по которой она шла в последний раз, когда заболел Марк, и вверх по заросшему травой склону. На фоне темного вечернего неба у них над головами сплетались голые ветви деревьев. Луна еще не взошла, но звезды были видны. И вот они уже были возле знакомой двери; Джейн вытащила из своей сумки большой железный ключ.

— Я думала, что схожу сюда хотя бы одна, поэтому и ключ взяла.

Сюзан вошла в дом первой.

— Подождите, — остановила ее Джейн. — Я тут хорошо ориентируюсь. Вот тут, в холле, я оставила лампу на столе и спички тоже — в твердой коробочке, чтобы до них не могли добраться мыши.

Лампа ярко осветила холл, и все принялись осматриваться.

— Я уже вспоминаю, — произнес Джон с некоторым удивлением.

— А я еще нет, — сказала Марсия. — Здесь так забавно.

Но Сюзан не слушала ее. Она думала: «Мне придется написать Блейку. Мне придется объяснить ему, что теперь мне необходимо заняться работой и выполнить ее я смогу только здесь». Сюзан отчетливо осознала, что статую отца она решительно не смогла бы сделать в ателье на той шумной улице, переполненной людьми. Отец никогда не был там у нее и, если бы она работала там, то его образ ускользнул бы от нее. Но здесь все иначе — она может работать в тишине, в большом пространстве. Здесь она стояла на родной почве, словно наконец обрела свой дом.

Часть VI

Сюзан писала Блейку каждый день. Она сообщала ему о том, что постепенно обнаруживала в себе. Прежде всего она написала: «На некоторое время я останусь тут, пока мой замысел не обретет окончательную форму. Ты, наверняка, поймешь, что определенный образ на определенном месте я вижу яснее, чем в ином месте. Папу я вижу здесь».

Блейк ответил: «Понимаю, это естественно». А затем, не в силах совладать с собственным сердцем, написал: «Я вырезал для тебя все критические отзывы о выставке. У всех критиков было, что сказать, как я и предполагал после статьи Барнса. В общем и целом все у тебя вышло совсем неплохо — естественно, они констатировали, что твоя работа достойна признания, потому что творчество женщины, работающей в области скульптуры, должно быть подвержено особой оценке».

Сюзан вообще не было важно их признание, и она так прямо и ответила Блейку. Вскоре прибыл мраморный блок — его она заказала по телеграфу. Она теперь начинала новую работу. Что было, то было. Сюзан не понимала, почему она так легко забывает прошлое, как только ее охватывает страсть к творчеству, но она безропотно подчинялась этой страсти.

Джейн убиралась и готовила, а мать начищала серебро и переделывала шторы, время от времени принимаясь плакать, но тут же переставала, когда кто-нибудь приходил к ней, чтобы выслушать ее рассказы о том, что она некогда говорила и что отец на это отвечал…

Джон доверился Сюзан:

— Я, наверное, буду вырезать дедушку, мама. Как ты считаешь, вишневое дерево подойдет? Я нашел отличный сухой кусок в риге. Ты могла бы мне немного помочь, когда я буду его рисовать?

И только Марсия была неспокойна.

— Мне нечего делать, — повторяла она на протяжении всего дня. — Если мы пойдем в школу только после Рождества, что я тут буду делать целыми днями?

А Сюзан со дня на день откладывала отъезд. Она ходила из комнаты в комнату, смотрела из окон на поле, холмы, небо, размышляла и строила планы. Она думала о Марке: не предстанет ли он перед ее мысленным взором здесь, в этом доме, во всей полноте, но этого не случилось. Он ушел, но его жизнь навсегда останется частью ее жизни также, как и все, что она когда-либо пережила. Старые друзья, приходившие навестить ее, спрашивали: «На сколько ты останешься здесь, Сюзи?» — «Не знаю», — отвечала она. Иногда они приносили ей несколько сплетен. «Сюзан, ты помнишь Трину? Ее муж всегда бегал за другими, ну и она, в конце концов, несколько лет тому назад покончила самоубийством. Он снова женился, а та оказалась еще большей шалавой, чем он сам, так что теперь пришла его очередь сходить с ума. А мы тут все думаем, что так ему и надо».

Сюзан шла своим собственным путем, и все же, когда она встречалась с ними, они расстанавливались по своим старым местам в ее жизни. Все, что у нее когда-либо было, оставалось с ней навсегда.

Однажды ей написал Дэвид Барнс: «В январе у меня будет выставка в Нью-Йорке, а после я возвращаюсь во Францию навсегда. «Титанов» я доделал. Возвращаться к ним я не собираюсь. У меня такое чувство, словно меня свергли с Олимпа. Я так долго жил с богами, что уже не в состоянии смотреть на жизнь человеческими глазами. Вы в начале великого пути. Критики не знают, нравятся им ваши вещи или нет, так что они о вас не забудут. Но вам надо идти дальше по вашему пути. Для достижения цели вам никто не нужен. Сообщите мне, вернетесь ли вы в Нью-Йорк…»

Сюзан задумчиво сложила письмо. Может быть, случится так, что она уже никогда не увидит Барнса, но это и неважно. Они дали друг другу все, что могли дать. Каждый дал то, что мог и что другой был в состоянии принять. Ничто не было напрасным.

«Мне начинает казаться, что ты ко мне не вернешься», — писал ей Блейк.

А она ответила: «Я не знаю, что буду делать. Я перед собой четко вижу только сегодняшний день».

И тут он прислал телеграмму, что немедленно выезжает к ней.

* * *

Она не позволила себе даже подумать, хочет ли она видеть Блейка или нет. Она полностью отдастся во власть своих чувств. Теперь она уже знала, что не может смотреть на Блейка так же, как некогда. Он был другим человеком, которого ей приходилось оценивать заново. И важно будет не только то, как она поймет его, но также — как он ее. Если он нуждается в ней, то Сюзан придется обдумывать это. Но сама она уже знала, что в Блейке не нуждается.

Утром она вскользь сказала:

— Сегодня приедет Блейк.

Личико Марсии вспыхнуло радостью:

— Отлично! Я уже начала по нему скучать, мама!

— Мне придется докупить еще кусок говядины, мадам, — отозвалась Джейн. — К свинине он даже не притронется.

— А отец так с ним и не познакомился, — вздохнула миссис Гейлорд.

И только Джон ничего не сказал. Он продолжал рисовать.

…Банти должен привезти его в три часа. Сюзан тщательно оделась и ждала в гостиной. В начале четвертого она увидела, как он вышел из автомобиля, укутанный в шубу, с тростью в руке, и направился к лестнице.

— Проходи, Блейк, — сказала она, открывая ему двери.

— Ну, Сюзан… — он наклонился и поцеловал ее в щеку.

В этом доме он показался ей таким чужим, что поцелуй ошеломил ее. Она ждала, пока он снимал шубу.

— Сюда тяжело найти дорогу, — пожаловался он. — Почти никто ее здесь не знает, да к тому же еще и этот собачий холод.

Кончик его носа покраснел, он растирал свои руки и Сюзан словно услышала шуршание сухой листвы — такой же звук издавали руки отца Блейка, когда тот их растирал вот так же.

— Проходи скорее, сейчас согреешься, — сказала она.

Джон принес поленья и развел большой огонь в старом камине. Комната, в которой было мало мебели, казалась теплой, веселой и просторной. Джейн подала чай на маленький столик у камина, где сидела миссис Гейлорд.

— Это Блейк, мама, — сказала Сюзан, и Блейк склонился над протянутой рукой матери. Та немного испуганно взглянула на него снизу вверх.

— Как раз перед вашим приездом я говорила Сюзан… — начала она, но ее внезапно прервала вбежавшая Марсия.

— Блейк, Блейк! — закричала она. — Наконец ты приехал!

Она надела свое самое лучшее платье из красной тафты и на короткие черные волосы повязала красную ленту; щеки и губы у нее были вызывающе красными.

— Марсия! — окликнула ее Сюзан. — Подойди-ка сюда!

Марсия зло посмотрела на нее и медленно приблизилась.

— Что? — пробормотала она.

Но Сюзан схватила ее и принялась вытирать ей носовым платком щеки и губы.

— Как тебе не стыдно! — сказала она дочери, а Блейк пронзительно и весело рассмеялся. Все смотрели на пятна от губной помады на белом платке. Черные глаза Марсии искрились злостью.

— Это вообще не ваше дело! — кричала она.

— Боже! — бормотала миссис Гейлорд.

Вошел Джон.

— Я тебе говорил, что мама не обрадуется, — заметил он. — Добрый день, Блейк! — Мальчик подал Блейку руку, которую тот пожал, в то время как глаза его все еще злорадно сияли.

— А мне это нравится, Марсия, — протестовал он, — действительно.

— Иди и вымой лицо, — приказала дочери Сюзан; в душе она была благодарна Марсии за эту абсурдную сценку. — Поспеши, дорогая! Джейн приготовила к чаю булочки с изюмом!

Но все это время она ощущала присутствие Блейка, и ничего другого, кроме его присутствия. И потому с каждым его движением она все яснее сознавала, что между ними уже не существует физической связи. Его тело было ей чуждо. Для нее в нем не осталось ни капли очарования. Она уже не хотела прикасаться к его руке, и мысль о его поцелуе была ей неприятна.

В то время как Сюзан разливала чай, вернулась Марсия. Девочка присела Блейку на колено и защебетала, сделав вид, что вообще ничего не случилось. Она прижалась головой к его плечу и приглушенно шептала:

— Я люблю тебя больше всех!

И Блейк снова улыбнулся ей.

Сюзан с нарастающим страхом осознавала, что близится мгновение, что этот момент наступит вот-вот, когда они с Блейком или снова сойдутся или расстанутся навсегда. Это должно произойти до наступления ночи. Внезапно она встала.

— Ну, а теперь оставьте нас. Нам с Блейком надо поговорить.

Какая-то сила в ее голосе заставила уйти даже Марсию, и вот они наконец остались наедине.

Сюзан ждала, что Блейк начнет сам, чтобы знать, желанна ли она ему или нет. Потому что если бы он ее желал или в ней нуждался, она не имела бы права забыть о том обещании, которое дала ему тогда в Париже в день регистрации их брака. Она напряженно ждала, опасаясь, что он страстно спросит ее: «Когда ты вернешься ко мне, Сюзан?»

Но он заговорил вовсе иначе:

— Я прибыл еще и по делам, Сюзан. Джозеф Харт, этот старый эксцентрик… — он вдруг умолк и слабо улыбнулся. — Ты должна быть весьма польщена этим, Сюзан, так вот, этот клоун хочет две твои вещи для музея.

Она была настолько ошеломлена и изумлена, что с трудом смогла отвлечься от своего ожидания и заставить себя думать о том, что он сказал. То, что Блейк сейчас сообщил ей, для нее вообще не имело никакого значения. Она не была в состоянии сразу же дать ответ. Блейк закурил сигарету.

— Харт хочет твоего согласия или… как там это официально оформляется. — Он глубоко затянулся и выдохнул дым. — Может быть, я мог бы действовать от твоего имени? — добавил он.

Сюзан принуждала себя думать на эту тему.

— Я не хочу, чтобы вся серия раздробилась, — сказала она в конце концов. — Кроме того, она еще не завершена. Мне надо, как минимум, сделать еще восемь статуй. И если им суждено когда-нибудь попасть в музей, то уж только всем сразу.

Блейк удивленно приподнял брови.

— Да ну, Сюзан! Неужели ты столько себе обещаешь? — Голос его был сама ирония. Сердце Сюзан сделало бешеный скачок.

— Я все себе обещаю, — сказала она гордо.

— Ну тогда желаю тебе, чтобы это исполнилось.

Она не ответила.

— Мне надо это передать старикашке Харту? — помолчав, спросил он.

— Нет, я сама ему скажу, — спокойно ответила Сюзан. — Но оставим это. Что будет с нами, Блейк?

Она его поймала наконец. Он посмотрел на нее, и она выдержала его вопросительный взгляд.

— Что ты этим хочешь сказать? — спросил он.

— Ты счастлив без меня?

— А ты без меня?

— Я просто не могу, не могу с тобой жить, как прежде. Наши отношения должны что-то значить для нас обоих.

— Конечно, — дружелюбно согласился он. Сюзан ждала, но Блейк уже ничего к этому не прибавил. В камине сдвинулось полено и, когда Сюзан хотела подтолкнуть его, Блейк опередил ее.

— Подожди, это сделаю я, — а когда снова сел, сказал: — Ты могла бы из этого старого дома сделать нечто весьма приличное, Сюзан. У него есть свое очарование. — Взгляд его порхал по комнате.

— Да, — рассеянно сказала она.

Затем она поняла, что он никогда не откроет ей свой внутренний мир. Он столь долго скрывался сам от себя, столь долго избегал правды, что, очутившись с нею с глазу на глаз, не был в состоянии противостоять ей. Но Сюзан была рождена для истины и не могла без нее жить. Если бы они теперь продолжали жить вместе, даже несмотря на отсутствие между ними физической связи, то Сюзан все равно не смогла бы с собой справиться. Она вновь и вновь требовала бы от него окончательного решения, которого он постоянно избегал бы, пока не возненавидел бы ее. Уже сейчас она не могла любить его. Нет, она его уже не любит, но никогда не забудет того, что когда-то любила его со всей страстью своего существа. Сюзан долго молчала, раздумывая, а Блейк сидел, курил и смотрел на огонь.

— Блейк, — сказала она наконец как можно нежнее, — тебе было бы очень неприятно, если бы я захотела, чтобы ты оставил меня здесь?

— Развод? — он резко и быстро произнес это слово.

— Как ты сам захочешь, — ответила Она. — Для меня это неважно — ты только оставь меня здесь. Я хочу жить и работать здесь, в этом доме.

— У тебя кто-то есть?

Сюзан покачала головой.

— Нет, вообще нет.

Он улыбнулся.

— Это я бы понял.

Она предпочла не отвечать. Она все еще не докопалась до того, что, собственно говоря, чувствует Блейк.

— Я был с тобой совершенно счастлив, Сюзан, — продолжил он чуть грустно. — Вначале я иногда не был уверен в себе. Ты, вообще-то, не мой тип женщины, но ты спровоцировала меня своей неприступностью. Сначала я хотел всего лишь сломать твою гордость, но это привело к тому, что я влюбился в тебя.

— Мою гордость ты не сломал, — сказала она спокойно.

— В тебе есть что-то чертовски сильное, даже на инстинктивном уровне.

В этот момент он был ближе всего к правде. Теперь Сюзан поняла его и сказала сочувственно:

— Я знаю, что не являюсь женщиной, которая создана для супружества.

— Ты живешь в нем только наполовину, — улыбнулся он. — А мужья любят владеть своими женами безраздельно.

— Я знаю, — сказала она немного печально. — Но мною, мне кажется, не овладеет никто. — Мгновение она ждала, а после решительно сказала: — Видимо, я такой родилась.

Блейк не ответил, а только сидел и смотрел на нее.

— Я всегда хотела иметь все, — как бы оправдываясь, говорила Сюзан, чтобы насколько это было возможно объяснить ему свое состояние. — Я хотела быть всем: хорошей женой и матерью, хотела заниматься своим делом. А когда появился ты, я хотела быть и твоей любовью.

— У меня такое впечатление, что ты всем этим уже была, — вырвалось у него.

— Не знаю, почему мы говорим так, словно я уже мертва. А ведь я пока что живее кого бы то ни было — я все воспринимаю гораздо острее и чувствую гораздо глубже.

И в действительности это так и было. Внезапно Сюзан поняла, что основные недостатки заключаются в ее собственной личности. Слишком уж она отличается от обычного человека, и потому люди не выносят ее. Среди женщин у нее не было близкой подруги, потому что она делала не только то, что они, но еще и многое другое. Поэтому Мэри ее никогда не любила, да и Марсия от нее часто удалялась. Для Дэвида Барнса она также была слишком большой глыбой, ибо ему было достаточно его «титанов». И точно так же для Марка, а теперь и для Блейка. Блейк бы ее, пожалуй, и простил, если бы Джозефу Харту не так нравилось ее искусство. Каждый из них хотел от нее чего-то иного. А она слишком уж щедро удовлетворяла их притязания, и они чувствовали, что в ней остается много больше, чем она отдает, и что никто из них не является достаточно хорошим для нее. Это познание было слишком горьким, и потому она теперь вынуждена была ускользать от Блейка. Она была непосильна для любого, и никто не мог полностью удовлетворить ее.

У нее теперь уже не оставалось никого, кроме Джона. Она должна будет уделять ему много внимания. Она должна будет позаботиться о том, чтобы он, вырезая маленькие фигурки из древесины, не почувствовал колоссальность ее мраморных вещей. Она должна будет вплоть до самой смерти скрывать от сына свой размах.

— Ты часто говорил, что я проста. Однажды, мне кажется, ты сказал «глупа»… Так вот, ты был совершенно прав. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы узнать, что я собой представляю.

Он не спросил ее, что она имеет в виду.

— Я этим хотел сказать, что ты наивна, если ожидаешь, что люди будут принимать тебя такой, какая ты есть. Ты обращаешься с ними слишком по-детски. Но ты не ребенок, и они не знают, что с тобой делать.

— Да, я это знаю. Люди видят в других только то, что есть в них самих. И я должна была уже давно понять это, да?

Они говорили теперь с большими паузами, она — страстно и сомневаясь, он — осторожно, как бы проверяя свои слова наощупь. Время шло к вечеру. Солнце вливалось в комнату под острым углом. Его лучи осветили голубой ковер, который был приобретен в начале их совместной жизни с Марком. Эта жизнь кончилась, но заняла свое место в ее внутреннем мире. А теперь растущая скупость слов, которыми обменивались они с Блейком, дала ей почувствовать, что и их жизнь заканчивается.

— Не знаю, — ответил он. — Не требуй от меня, дорогая, чтобы я пускался в психологические исследования. Чистая правда состоит… — Он смолк на мгновение и отвернулся, — в том, что наша жизнь как-то просочилась у нас между пальцами.

— Если бы я не была такой, какая я есть…

— Ну тогда бы я в тебя вообще не влюбился, — закончил ее фразу Блейк, застегивая свою шубу. Он был немного бледен, и губы его были сухи. Внезапно ее охватила острая боль.

— Ах, Блейк, — воскликнула она, — ты так много дал мне!

— Ты мне тоже многое дала, Сюзан. — Но когда она протянула к нему руку, он покачал головой. — Нет, не обращай на это внимания и не пытайся задержать то, что уже минуло. Мне очень печально, что это ушло. Я был бы рад, если бы оно осталось, но ничто не может длиться бесконечно. Ты знаешь, у меня бывает интуитивное чувство конца. Еще до начала чего-либо я чувствую, чем все это завершится.

— Ты это чувствовал и в отношении меня? — спросила Сюзан.

— Думаю, что да, — медленно выговорил он. — Я определенно чувствовал это, потому что мне сейчас ничто не кажется странным. Словно я уже один раз переживал это.

Он поцеловал ей руку, глаза его были холодны. Сюзан подумала: «Так он будет выглядеть, когда постареет».

— Надеюсь, что мы часто будем видеться, — произнесла она.

— Почему бы и нет? — Он направился к дверям и нагнулся, чтобы взять шляпу и перчатки, потом поднял упавшую трость.

— Я напишу тебе, — сказал он, — о деталях я легко договорюсь. — Он замолчал и пробежал взглядом по холлу. — Не странно ли это? Я уже чувствовал конец, когда входил сюда.

По нему не было видно, печалится он или нет.

— Если бы я знала, что ты очень печален, — сказала она серьезно и положила руку ему на плечо, — я была бы совершенно несчастна.

— А ты печальна?

— Пожалуй, да, Блейк. Мне кажется, что я всегда буду печальна.

— Ты будешь печальна из-за того, что ничто не длится вечно — вот так. Эта та печаль, от которой я стараюсь ускользнуть всю жизнь. Прощай, Сюзан. И спасибо тебе.

Он ушел столь внезапно, словно растворился в воздухе. Она увидела, как он садится в автомобиль и как тот исчезает в сумерках.

Сюзан вернулась в комнату словно одурманенная. Солнца уже не было, но в камине пылали раскаленные угли, и комната была теплой и светлой, как всегда. Сюзан с каким-то тихим отчаянием смотрела на огонь все еще не в состоянии поверить в случившееся. Время с Блейком пролетело совсем легко, но с какой ужасающей неумолимостью оно закончилось! Печалится ли она? Сюзан даже не знала, но чувствовала, что справится и с этим.

Как он сказал? «Ты будешь печальна из-за того, что ничто не длится вечно».

Но в ней длилось все. Она бережно сохраняла все, что пережила. Все, что когда-либо имела: дом, который они создали вместе с Марком, смерть Марка, пронзительную, страстную любовь Блейка, детей — все это оставалось с нею навсегда, чтобы стать неиссякаемым источником, который питал ее жизнь, жизнь, простирающуюся далеко за пределы ее бренного тела.

Да, она иногда будет печалиться, наверное, ночью, но утром она возьмется за работу. Она забудет о печали.

Примечания

1

Alors — ну, вот (франц.)

2

Ou est le — где (франц.)

3

Monsieur… — мсье, мсье, неужели… (франц.)

4

Mes Americains — мои американцы (франц.)

5

Jolie — забавный (франц.)

Content

Перл С. Бак
Гордое сердце

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Часть V

Часть VI

Примечания