Эрика Джонг

Как спасти свою жизнь

Джону

Сердечно благодарю Элейн Гейгер и Стерлинга Лорда, которые оказали мне моральную и физическую поддержку, выходившую за рамки их прямых обязанностей; Грейс и Дэвида Гриффинов, Элис Бах, Джонатана Фаста, которые читали и перечитывали все наброски и варианты книги; Марджори Ларкин, которая печатала и давала свои рекомендации; Дженифер Джозефи, которая редактировала и делала свои замечания; Льюиса Антемейера, которому веселые стихи нравились больше грустных, а также всех-всех, кто написал мне, хотя я и не всем смогла ответить.

Э. Дж.

В чем слава? В том, чтобы именем своим

Столбцы газет заполнить поплотнее.

Что слава? Просто холм, а мы спешим

Добраться до вершины поскорее.

Мы пишем, поучаем, говорим,

Ломаем копья и ломаем шеи,

Чтоб после нашей смерти помнил свет

Фамилию и плохонький портрет!

Лорд Байрон. «Дон Жуан»

Чтоб рассказать и горесть и напасть

Моей судьбы, не надо мне, к несчастью,

Ни на кого ссылаться: пять ведь раз

На паперти я верной быть клялась.

Чосер. «Пролог Батской ткачихи»

Самый гнусный обман — хитростью лишить кого-то любви; это роковая утрата, не восполнимая ни во времени, ни в пространстве.

Cерен Киркегор

Использовать другого в своих интересах, ради чувства собственной безопасности — это не любовь. Любовь не может дать ощущения безопасности, любовь — это такое состояние, при котором не возникает желания чувствовать себя в безопасности; это состояние незащищенности и уязвимости…

Дж. Кришнамурти

От мужа я ушла в День Благодарения…

От мужа я ушла в День Благодарения. Это случилось через девять лет после нашего знакомства; примерно столько же прошло со дня нашей свадьбы — времени достаточно, чтобы понять, что что-то сломалось, и все же это решение далось мне с трудом.

Конечно, День Благодарения был выбран не вполне удачно — а, может, наоборот? И до, и после свадьбы я жила в одном и том же квартале Манхаттана, в доме напротив Музея естественной истории, на той самой улице, которая служила стартовой площадкой для гигантских воздушных шаров, из года в год сопровождавших парад. Девочкой мне разрешали всю ночь напролет смотреть, как подъезжают грузовики с баллонами гелия и огромными сморщенными камерами и те вдруг прямо у тебя на глазах начинают раздуваться под сеткой, обвешанной мешками с песком.

Первые грузовики появлялись часов в девять вечера накануне парада, и постепенно вся улица заполнялась огромными фигурами Микки Мауса, Дональда Дака, Панды и Динозавра. Позже к этому веселому зверинцу добавились новые герои, но я стала старше, и это событие потеряло для меня былое очарование. Хотя и потом меня больше всего привлекал Буллуинкл[1]: у нас с ним было что-то общее, какая-то смесь воплощенной глупости и неистребимой наивности.

Не одной мне на нашей 77-й улице разрешалось не ложиться в постель в эту удивительную ночь. Другим детям нашего квартала везло ничуть не меньше. Мы были уверены, что парад устраивают только для нас; мы все высыпали на улицу, кормили сахаром полицейских лошадей (я всегда боялась, что какая-нибудь лошадь в конце концов откусит мне палец) и чувствовали себя самыми счастливыми детьми в Нью-Йорке — особенными, уникальными, не такими, как все.

Если нам удавалось продержаться и не уснуть часов до пяти-шести, то мы видели, как раздувшиеся шары поднимаются вверх, к нашим окнам. Это длилось всю ночь, но я чаще всего к двум уже засыпала, хотя до последнего боролась со сном. Я ложилась не раздеваясь, ставила будильник на шесть и, как только он звенел, слетала вниз, чтобы насладиться зрелищем моих шаров, прежде чем ими завладеет остальной мир. Когда мне было лет десять, я фантазировала, будто возглавляю банду детей, которая похищает один из шаров. Мы затаскиваем его в самый отдаленный уголок Центрального парка и держим там заложником до тех пор, пока взрослые в отчаянии не сдаются — на наших условиях.

А вот теперь утром Дня Благодарения я ухожу от мужа. Ухожу, оставляя унаследованный от дедушки семикомнатный кооператив, бросая книги, пишущую машинку, большую часть одежды. Ухожу в 7.30 утра, поспешно и навсегда, обгоняя зависшего в небе гигантского Буллуинкла. У меня три чемодана, бежевые с фиолетовыми разводами. В одном — наброски моей новой книги, в другом — одежда на все случаи жизни: и для прохладного Нью-Йорка, и для холодного Чикаго, и для теплого Лос-Анджелеса, и для любой непредсказуемой погоды межсезонья; в третьем — косметичка с двумя фенами для волос, двенадцатью пузырьками витаминов, двумя флаконами духов, разной косметикой, кремами, шампунями, книгами, записными книжками и самыми ценными украшениями. Я — изгой, женщина, бегущая от неудачного замужества, еврейский бродяжка, коренной житель Нью-Йорка, направляющийся на запад. Освобожденная от умирающего брака рассказом о давней измене, возродившаяся через самоубийство близкой подруги, я ухожу, чтобы встретить новую любовь и — свою судьбу. У меня предлог — я еду в Лос-Анджелес для работы над фильмом.

Но я уезжаю навсегда. И если об этом еще не догадывается мой муж, то я знаю наверняка. И боюсь. Воодушевление сменяется страхом. Только две вещи поддерживают меня: новая любовь и образ Джинни, моей подруги, — в старенькой меховой шубке, принадлежавшей еще ее матери, Джинни, медленно умирающей на заднем сиденье машины в запертом гараже на Кейп-Коде. Жизнь или смерть. Всего два пути. На развилке дорог Джинни выбрала свой путь, а мне предоставила другой. Своим самоубийством она завещала мне жить. И вот, в свои тридцать два, я вдруг избавилась от подсознательных страхов и наконец решилась взлететь.

Раньше мне хотелось, чтобы мы жили в браке долгие годы…

Почему брак без любви разорвать легче, чем брак по любви? Потому что брак без любви основан на безрассудстве, а брак по любви — на сознательном выборе…

Я всегда хотела, чтобы мы жили в браке долгие годы, берегла его, как леденец перед обедом, как комочек жвачки, тайно скрытый от постороннего глаза под спинкой детской кроватки, как недолгий отдых, который обещаешь себе после дня напряженной работы. С самого начала все было бесполезно. Но я сознательно обманывала себя. Я говорила себе, что ничего лучше и придумать нельзя. Мне почему-то хотелось верить, что на компромиссах держится мир…

Съезд книготорговцев в Чикаго, начало июня. Тысячи людей толпились в вестибюле «Шератона», и каждый третий, казалось, знал меня в лицо. Меня хватали за руки, толкали, приветствовали, спрашивали совета и умоляли почитать многообещающие литературные опусы племянников из Скенектади. Пробираясь сквозь толпу книготорговцев, посредников, издателей и агентов по рекламе, я улыбалась так широко, что мне казалось, будто мое лицо сейчас просто треснет. Похоже было, что кондиционер приказал долго жить. Всюду стояли очереди: небольшая — у стола регистрации, длиннее — у входа в кафетерий, еще длиннее — у входа на стоянке такси. Я мечтала только о том, чтобы добраться до своего номера. Я опустила подбородок, как будто собиралась нырнуть, покрепче ухватила сумочку и пошла, работая плечами, извиваясь, вальсируя, а кое-где пробираясь бочком через толпу, пытавшуюся преградить мне путь. На моей груди не красовалась карточка с именем, но мое лицо уже стало достоянием общественности.

Оказавшись наконец в номере — с двумя двуспальными кроватями (не иначе как ожидавшими какой-то загадочной групповой любви), с гигантским цветным телевизором, с присланными моим издателем цветочными композициями, больше подходящими для похорон, — я скинула босоножки, разделась, включила душ, закрыла дверь на два оборота (чтобы меня не пришибли, как героиню «Психоза») и вступила в покрытую пеленой пара воду. Когда жизнь кажется мне совершенно невыносимой, я принимаю ванну. Я откинула голову назад, не заботясь о том, что вода может попасть в уши. Волосы обвивали мое тело под водой.

Какого черта мне нужно, в конце концов? У меня есть все, чего я хотела добиться и добилась-таки тяжелым трудом, и кажется, все напрасно. Всю жизнь я жаждала славы, известности, поклонения. С того самого момента, когда, увидев меня в роддоме, мой отец спросил у матери: «Так мы должны забрать это с собой?» — жизнь превратилась для меня в арену борьбы за внимание к себе, за то, чтобы родители не пренебрегали мной, чтобы быть любимым ребенком, самым талантливым, самым лучшим, самым развитым, самым хулиганистым, самым обожаемым. Теперь я добилась своего, правда, получила я все это не от родителей или мужа, а от остальной части человечества. И все это теперь казалось мне каким-то кошмаром.

Извращение. Три года назад я готова была бы пойти на убийство, чтобы заполучить то, что имею сейчас. Я завидовала писателям, которых печатают, завидовала и преклонялась перед ними. Я считала их полубогами, неуязвимыми, нечувствительными к боли, наделенными неубывающим запасом любви и уверенности в себе. Теперь мне открылась обратная сторона кривого зеркала славы. Мне удалось наконец войти в комнату, куда допускаются лишь избранные. Оставаясь снаружи, уверен, что она несказанно красива, пышно убрана и обладает волшебными свойствами. Но попав внутрь, обнаруживаешь, что это всего-навсего зеркальный зал, и видишь бесконечно отраженного и искаженного зеркалами — себя, себя, себя.

Твой искаженный образ появляется в прессе, его подхватывают разные люди, проецирующие на тебя свои надежды и разочарования, все те, кто завидует тебе и мечтает оказаться на твоем месте. Они не поверят, если признаться им, что чувствуешь себя, как в западне, в этом зеркальном зале. Им жизненно необходимо верить в магические свойства комнаты за закрытыми дверями, необходимо для того, чтобы оправдать свою зависть, свои потуги подняться выше по социальной лестнице.

Я думала о нашем с Беннетом браке, вспоминала прошедший год. Как хотелось бы сейчас оказаться дома, рядом с ним. Иногда наш брак становился мертвым и безотрадным, но где-то в глубине души мы, казалось, становились все ближе друг другу. И после всех наших споров на этот счет мы в конце концов начинали подумывать, а не завести ли нам ребенка.

А почему бы и нет. Время подошло. Мне исполнилось тридцать два, и временами меня охватывала паника, что скоро я стану совсем старухой. Я написала три книги, у меня была прочная писательская репутация и денег достаточно для того, чтобы нанять домработницу, приходящую няню и даже кормилицу, если, конечно, я этого захочу.

Почему же тогда меня не покидало чувство, что все идет из рук вон? Что-то все время останавливало меня. Весь день, пока Беннет был на работе, я мечтала о малыше, но когда он возвращался домой и я видела его угрюмое, мрачное лицо, все восставало во мне. Родить ему ребенка означало бы навсегда привязать себя к его лицу. Должно же существовать на свете что-то еще, что-то более легкое и радостное, чем эта жизнь. Беннет был в плену мифа о своем несчастном детстве. Он уже семь лет занимался психоанализом и считал, что жизнь — это затяжная болезнь, изредка прерываемая кратковременными словесными кровопусканиями, производимыми психоаналитиком. Он был перпендикулярным мужчиной, а я, я так подозреваю, вертикальной женщиной. Но я чувствовала себя виноватой из-за своих подозрений. Он был очень хороший человек. Правда, немного грустный и эгоцентричный, но очень хороший. Он был верен мне, поддерживал меня в моих устремлениях. Все наперебой только и твердили, как мне с ним повезло: это муж, который примирился с успехом жены.

Примирился — именно так они и говорили. И хотя эти слова раздражали меня, я никогда не задумывалась над ними всерьез. Я испытывала к Беннету чувство благодарности, я считала себя обязанной ему. Он мой Леонард Вулф, думала я. Запрятанные глубоко внутри, успокоительные мысли. В конце концов, он не бросил меня, когда мой роман «Откровения Кандиды» (который, по-моему, сочли возмутительным все, кроме меня) стал бестселлером. Он не бросил меня и тогда, когда пациенты начали спрашивать его, не он ли выведен в романе в качестве главного героя. И даже тогда, когда я совершила совсем уж непростительный поступок: стала известной, а он должен был помогать мне разбирать почту и сопровождать на литературные вечера.

Мне кажется, что все мои знакомые и друзья считали его кротким и страшно терпеливым, — мужчиной, с которым чувствуешь себя в полной безопасности. Интересно, какой смысл они вкладывали в эти слова? Неужели они не могли понять, как унизительно это для нас обоих? Да и, пожалуй, для всех мужчин, если уж доводить значение слов до логического конца. Разве мой успех — это какая-то аллергия, которую нужно терпеть? Мужчина бы на моем месте торжествовал, мне же приходилось постоянно извиняться — за все. Благодарить мужа за то, что он мирится с моей славой. Извиняться перед менее удачливыми друзьями, все время повторяя: как это ужасно — иметь то, что имею я. И главное, я чувствовала себя виноватой. И обязанной. Самое меньшее, что я могла сделать для Беннета, — это родить ему ребенка.

Но снова возникало его хмурое лицо, его нервное покашливание, его вечный самоанализ. Психиатрия была его призванием, а истинной страстью — любовь к своему несчастному детству. Он нянчился с этим мифом так же, как, может быть, нянчился бы с нашим младенцем. Других он тоже побуждал постоянно скорбеть о несчастном детстве.

Я и сама получила более чем достаточную долю подобной терапии, и мне начало казаться, что отношение Беннета к своим юным годам — это своего рода тщеславие. Каждый человек считает, что ему пришлось пережить больше, чем другим. И каждый в глубине души уверен, что он лучше всех, поэтому больше других заслуживает славы.

Похоже, так считают все, кроме меня.

У Беннета на самом деле было трудное детство. Овдовевшая мать, которой приходилось жить на благотворительные пожертвования, бесчисленные братья и сестры, двое из которых умерли от каких-то детских болезней… Суровое было детство, хотя, возможно, и не такое суровое, как у тех, кто рос во время войны. Кроме того, и во дворцах в этом смысле не все благополучно: Гамлета, например, беспокоили плохие сны. А некоторые пережили концлагеря и не разучились смеяться.

Юмор — это средство выживания. Может быть, поэтому Беннета так угнетало его собственное детство. Он был напрочь лишен чувства юмора. Это проявлялось даже в его работе: он был вдумчив, педантичен, но в сущности оставался глубоко ограниченным человеком — из-за неумения управлять своими чувствами. Он пробовал заняться частной практикой, но в конце концов отказался от этой затеи, оставив лишь нескольких пациентов, и поступил на службу в больницу. Его тяготение к надежности заставило его найти убежище в повседневной работе.

Как бы там ни было, за это я перестала его уважать, и неуважение к нему стало постепенно вытеснять то, что когда-то было любовью. Но происходило это почти бессознательно. Я говорила себе: «В браке всегда так, мужчина и женщина вечно говорят на разных языках». Друзья считали, что иметь такого надежного супруга — это счастье, да я и сама верила в это. А был ли вообще кто-нибудь счастлив в браке? Где это написано, что с мужем мне должно быть весело, как, впрочем, и то, что он обязан меня терпеть, спать со мной и поддерживать мои творческие амбиции? У других писательниц было еще хуже. Грубые, неотесанные мужья, любовники, доводящие до самоубийства, тираны-отцы с их разговорами о дочернем послушании, толкающие девушек на полный отказ от интимной жизни. Меня Бог наградил домашним святым, хотя и достаточно надоедливым. Он, по крайней мере, не лез в мои дела. Я совсем не расходовала на него свою психическую энергию. Он все больше и больше становился предметом обстановки, неотъемлемой принадлежностью дома, чем-то вроде плиты, посудомоечной машины или стереосистемы.

Как же получилось, что мы так отдалились друг от друга? Или мы с самого начала были далеки? Неужели восьми лет семейной жизни достаточно для того, чтобы между двумя людьми исчезли все точки соприкосновения, — а может, их никогда и не было? Я уже не знала. Единственное, что я знала наверняка, так это то, что я никогда не хотела поехать с ним в отпуск или провести всю ночь с ним наедине, — я заполняла жизнь безумной активностью, сотнями друзей, случайными связями (которых потом, конечно же, стыдилась), потому что быть с ним вдвоем — непереносимо скучно. Даже когда мы оба сидели дома, я всегда сбегала от него в кабинет — работать. В какой-то степени было, безусловно, виновато мое безудержное честолюбие (как сказали бы мои помешанные на астрологии приятели, типичный Овен замужем за типичным Раком), но во многом это было и стремление не оставаться с Беннетом один на один. Его присутствие угнетающе действовало на меня. Что-то отрицающее самое жизнь сквозило в его поведении, осанке, в монотонной манере говорить. Как можно создавать жизнь с человеком, олицетворяющим смерть?

Я вылезла из ванны, вытерлась, попудрилась, спрыснулась духами, высушила волосы. Потом тщательно наложила макияж — скорее для того, чтобы спрятаться от мира. Замаскироваться! Хотя какого черта было маскироваться?! Ведь знали не меня, а Кандиду — Кандиду, которую я создала по образу и подобию своему, — так художники пишут автопортреты или изображают своих детей херувимами, жен — серафимами, а соседей — нечистой силой.

Я родилась в семье художников, обожавших портреты и натюрморты. Семейная мудрость гласила, что лучше рисовать вещи, которые находятся под рукой. Причина ясна: то, что находится дома, знаешь лучше; домашние вещи можно на досуге изучать, препарировать их, разбирать, набивая руку. Светотень, цвет, композиция — их так же удобно изучать на примере яблока, луковицы или знакомого с детства лица, как и на фонтанах Рима или грозовых облаках Венеции.

Я создала Кандиду по своему образу и подобию, и все же она не была тождественна Изадоре — она в чем-то больше, в чем-то меньше походила на настоящую меня. Внешнее сходство было налицо: симпатичная еврейская девушка из Аппер-Вест-сайда, фантазерка и мечтательница, которая сочиняет рассказы и стихи. Но Кандида, оставшись в книге, застыла, а я (мне хотелось в это верить), продолжала жить и развиваться. Я переросла те желания, которые движут ею, и страхи, которые преследуют ее. Но, как это ни удивительно, моя героиня оказалась выразителем духа времени, поэтому читатели по-прежнему настаивают на том, что мы абсолютно идентичны — я и она!

Это поразительное открытие никого не потрясло — кроме меня. Когда я вывела в романе Кандиду Вонг (с ее привычкой умничать, излишне откровенными разглагольствованиями о сексе и сознательной установкой быть подальше от житейских проблем), я, с одной стороны, сомневалась, что книгу вообще возьмутся печатать, а с другой, — считала ее настолько бесценной, что ее смогут оценить лишь такие же, как сама Кандида, многоумные еврейские девушки из Аппер-Вест-сайда. Но я ошибалась. Так, как чувствовала Кандида, — чувствовала вся нация. И это не удивляло никого, кроме ее создателя.

Позже, когда книга разошлась миллионным тиражом, я вдруг подумала, а действительно ли это я создала Кандиду? Может быть, на самом деле это она создала меня?

Подкрасившись, я вновь вышла в многолюдный вестибюль.

В этот вечер я была приглашена на коктейль в честь благородного разоблачителя, написавшего автобиографический роман, еще на один коктейль — в честь ставшей телевизионной звездой шимпанзе, своей биографией обязанной какому-то безымянному автору, и на обед — в честь осужденного преступника, которому только что заплатили миллион за мемуары, в которых он собирался поведать о своей деятельности в качестве высокого государственного чиновника в никсоновской администрации. Из всех троих шимпанзе показалась мне наиболее искренней и привлекательной, и, кажется, весь вечер я обсуждала с животными и людьми проблему космических черных дыр.

Если надо, я умела показать себя: я могла до смерти заговорить любого собеседника, могла восхищаться книготорговцами, казалось, всем сердцем, отдаваясь игре, целью которой было показать, насколько полное взаимопонимание существует между писателем и читающей публикой. Я прирожденная актриса и всегда с удовольствием изображаю улыбающуюся знаменитость, в то время как на самом деле у меня от волнения сердце уходит в пятки. В глубине души я чувствую, что с тем же успехом могла бы прислать вместо себя надувную куклу. Не сумев сблизить меня с людьми, эти миллионные тиражи, напротив, отдалили меня от всех, в том числе и от себя самой.

И сегодня я слишком много пила, слишком много болтала, слишком широко улыбалась и проглотила в конце концов слишком много горьких пилюль.

Какая-то желчная фельетонистка, подлетев ко мне, сообщила, что тоже пишет стихи, но, в отличие от меня, ими не торгует, а затем конфиденциально призналась, что успела прочитать в «Кандиде» лишь три первые страницы, — она, видите ли, тут же вышвырнула ее, потому что терпеть не может «порнухи».

Кандида, конечно же, немедленно бы нашлась, но я придержала язык. Минуту или две я стояла молча, тихо покачиваясь от всего выпитого, а потом выдавила из себя «извините» и направилась к дамской комнате, где рухнула на мусорный ящик и немного посидела так, прислонясь щекой к прохладной плитке стены.

В конце концов я заставила себя подняться и вернуться в свой номер с двойной двуспальной кроватью, имея в крови шесть джинов с тоником и по меньшей мере полбутылки вина, пульсирующего в виске.

Я чувствовала себя еще более одинокой и потерянной, чем была до всех этих коктейлей и обедов. Мне были противны мужчины, которые набивались ко мне, поэтому я улеглась спать одна, страшно жалея, что даром пропадают столько перин, и тщетно пытаясь кончить, чтобы наконец уснуть.

Спиртное оказывало на меня странное действие: у меня разыгрывалась бессонница. Сердце готово выскочить из груди, во рту ощущение, будто туда насыпали песку, головная боль нестерпима, и я понимаю, что без валиума обречена на бессонную ночь.

Что же мне делать? Я могла бы пойти к благородному разоблачителю и утолить душевные муки плотскими утехами, поскольку он неоднократно давал мне понять, что питает ко мне пылкую страсть, но я не была уверена, что именно этого хочу. Может, Кандида бы и пошла, но я — нет, не сейчас. Я чувствовала, что это только усугубит депрессию.

Я вертелась в постели, как цыпленок на гриле, в надежде найти, наконец, удобное положение. Мне казалось, что у меня вырос горб, как у верблюда. Моя правая сторона повисла над бездной, покрытой зеленовато-желтым ковром, которая разъединяла мои двуспальные кровати. Левая сторона неожиданно покрылась островками боли, ее сводило судорогой, кололо, словно в кожу впились тысячи игл. И даже живот, мой верный друг, на котором всегда было так удобно лежать бессонными ночами, на этот раз предал меня. Он провалился в мягкую перину, словно в зыбучий песок, и я чувствовала, что рот и нос сейчас последуют за ним и я задохнусь. Я снова перевернулась на спину и уставилась в потолок, ощупывая грудь в поисках уплотнений, нашла одно — или мне только показалось, что нашла, — обрадовалась, что теперь есть настоящая причина для беспокойства, и опустила руку ниже, к лобку. Снова начала возбуждать себя, но скоро потеряла к этому интерес. В эту ночь меня вряд ли успокоит нечто столь приземленное. Номер, превратившийся в комнату пыток, был наполнен шумом кондиционера, и в его холодном влажном жужжании уже начали возникать надо мной черные крылатые тени — ко мне явился с визитом мой греческий хор.

Они собрались один за другим и повисли под потолком. Я по списку вызывала их, а они высказывались на мой счет — в самых гнусных выражениях, какие знали.

Первым появился стареющий критик-лилипут, который зачесывал волосы на лысину, носил ботинки, увеличивающие рост, и любил соблазнять стройных студенточек на всяких там писательских конференциях; за последние двадцать лет он обещал пяти различным издательствам пять совершенно разных, но исключительно первых своих романов, а много лет назад посетил наш колледж, его литературный класс, и сообщил нам, нежным второкурсницам, далеким пока от феминистского движения, что женщины по природе своей не способны сочинять ни прозу, ни стихи. Теперь он писал рецензии для одного очень влиятельного журнала и как-то раз поведал читающей публике, что Кандида — это «мамонтовая п…». Еще он ненавидел Франца Кафку, Сола Беллоу, Симону де Бовуар, Анаис Нин, Гора Видала, Мэри Маккарти, Исаака Башевиса Зингера, — считалось даже почетным быть раскритикованным им. Но в эту ночь его слова гудели у меня в ушах, словно громоподобный глас вечной Истины: «Мамонтовая п…», «избалована успехом» и, наконец, — «Госпожа Винг должна бы понять, что популярность — это своего рода чистилище». Если честно, то я не совсем поняла, что означает сие грозное замечание, но все равно испугалась. Враждебный тон завораживал меня, столь же увлекательным оказался и финал. Почему же так врезались в память плохие рецензии, а хорошие так быстро забывались? Загадка. Плохие отзывы всегда звучали во мне повелительным тоном моей матери.

Херберт Хониг явился со своей неизменной черной повязкой на глазу, рыжеватой козлиной бородкой, псориазом (и сердцебиением, сопровождающим его), склонностью «заимствовать» результаты исследований своих аспирантов и полудюжиной романов, в конце концов распроданных по дешевке. Он обозвал меня «автором полемической порнографии» и тут же улетел в Яддо (с очаровательной соискательницей докторской степени, которой он выхлопотал там стипендию — для разработки темы, удачно вписывавшейся в круг его собственных научных изысканий). За ним выступил Даррил У. Васкин (седовласый профессор из Гарварда, специалист по литературе семнадцатого века), который сказал, что с поэзией Джорджа Херберта мои стихи ни в какое сравнение не идут (до этого момента я и не подозревала, что, оказывается, с ним соревнуюсь). Потом появилась Ри Тейлор Карновски (вслед за обширной грудью и поросшей щетиной верхней губой), которая сообщила мне, что я — «жалкая рифмоплетша». (Ри держалась тем, что «топила» других писательниц, чтобы злые языки не могли сказать, будто она имеет склонность к представительницам своего пола. Она вместе с Хербертом Хонигом училась когда-то в Йельском университете и разделяла его склонность к непогрешимым суждениям.) Она тоже тут же отчалила в Яддо, чтобы продолжить работу над книгой, посвященной отражению промышленного переворота в образной системе Китса.

Когда высказались все критики, пытаясь убедить меня в том, что я полная бездарь, законченный эксгибиционист, гончая, с высунутым языком гоняющаяся за славой, настал черед моих поклонников. Но не тех разумных, дорогих моему сердцу людей, моих преданных читателей, которые присылали мне благодарственные письма, а каких-то помешанных — извращенца из Миссисипи, который просил меня прислать ему грязное нижнее белье и даже приложил чек на пятьдесят три доллара, чтобы я могла купить себе новое (непонятно только, откуда он взял эту сумму); «пастора» из Нью-Джерси, который считал, что я произвожу впечатление человека «широких взглядов», и хотел, чтобы я начала с ним переписываться, поскольку его жена уже «вышла в тираж» (эпистолярный стиль пастора напоминал замусоленную страницу из романа «для взрослых», который всякий любопытный может легко найти на 42-й улице); предпринимателя из Буффало, который позвонил мне как-то ночью, чтобы спросить, не может ли он посетить меня, чтобы «испить чашу правды»; а самозванный миллионер из Сан-Диего, сделавший состояние на металлоломе, хотел узнать «мое отношение к копрофагии» и «не думаю ли я, что «соки любви» буквально-таки напичканы витаминами».

Чем же заслужила я внимание подобных типов? Конечно же, они безошибочно почувствовали во мне что-то порочное, заметили какой-то изгиб души, нашедший отклик в их сердцах, услышали какую-то особую ноту, означавшую для них извращенность и моментально подхваченную их чуткими ушами, настроенными только на эту волну.

Я помирала. Под хлопанье черных крыльев критиков и развевающихся простынь извращенцев, под бесконечное жужжание заморозившего комнату кондиционера я опускалась в могилу так же верно, как моя убитая раком мать, как отравленные газом евреи в Освенциме. Мое тело состояло из плоти, которая — вот еще секунда — и превратится в дерьмо, в глину, в пыль. Мне казалось, что я вижу собственные кости (которые отливали зеленым, как в флюороскопе) и физически ощущаю, как плоть опадает с них, размягчается, начинает разлагаться. Я подумала о повешенных, у которых начинается недержание кала и он падает прямо в штаны, если покойника вовремя не снять; о гниющих трупах, сваленных на телеги во время лондонской чумы, о разлагающихся мертвецах, уложенных штабелями у стен Сиены в год «Черной смерти». И от лица моего не останется ничего, кроме черных глазниц и ослепительно белых зубов. Изадора, Кандида — это одно лицо. Женщина, портрет женщины — обе рассыпаются в прах и умирают: плоть разлагается, бумага превращается в пыль, краска с холста облупляется, а голоса смерти, извергаемые критиками, громоподобно звучащие над моей смертной мукой, — услышаны, живут, празднуют жизнь.

В своей постели я была рыбой, судорожно глотающей воздух, а они — рыболовами, забрасывающими удочки с потолка. Я была простым смертным, поэтому они и держали меня на крючке, а слава была наживкой, которую я проглотила, и теперь она застряла у меня в горле, не давая кричать. Вот к чему привели мои поэтические опыты, любовь к Китсу, к Уитмену, к Блейку. Они хотели заткнуть мне глотку, заставить меня замолчать, потому что в компании покойников гораздо легче обсуждать проблему отражения промышленного переворота.

Покойница. Чтобы добиться успеха, нужно умереть. И вот плоть уже опадает с костей, но над моей могилой не возводят пирамиды, на доме, где я творила, не открывают мемориальной доски; мне не нашлось места даже в антологиях, потому что я объявлена мертвой.

Меня объявили мертвой мертвецы! С абсолютной ясностью кошмара я поняла, что наступает смерть. Моя матка превратилась в камень, разлагается земная оболочка, у меня нет ребенка, а громоподобные голоса критиков объявляют мертвыми мои романы и стихи! Мои читатели отвернулись от меня, остались одни извращенцы. К моему трупу уже подбираются некрофилы, но как только они начинают трудиться над ним, со скелета опадают последние куски плоти, оставляя лишь сияющую зеленовато-белым светом акулью пасть тазовой кости.

Я покрываюсь испариной. Мое сердце колотится так, словно хочет выпрыгнуть из груди и улететь на луну. Я соскакиваю с кровати, включаю свет и начинаю медленно ходить по комнате взад-вперед. Потом я подхожу к зеркалу, чтобы убедиться, что я еще жива, быстро бегу к ночному столику, хватаю телефон и застываю так, тупо пытаясь сообразить, кто бы мог в этот час по телефону утешить меня.

Беннет. Сейчас три часа ночи — что если позвонить Беннету? При этой мысли меня словно холодом обдает. Беннет рассердится, если я его разбужу. А может быть, его нет дома (если так, то я не желаю об этом знать). Да Беннет меня и не поймет.

Когда я осознаю это, душа еще глубже уходит в пятки: муж, а я не могу ему в такую минуту позвонить.

Я продолжаю стоять с телефоном в руке. Может быть, позвонить Джеффри — это мой самый близкий друг, время от времени мы с ним занимаемся любовью. Он бы непременно позвонил мне, если бы в ужасе метался по гостиничному номеру. Впрочем, он звонил, и не раз. Но его жена! Если я разбужу ее, она заподозрит неладное, хотя в наших отношениях в сущности ничего и не было, кроме половых актов, случавшихся один-два раза в год. Но она такая сумасшедшая, она, конечно же, расстроится, если я позвоню.

Ну может быть, все-таки позвонить Беннету? Может, я просто психопатка и мне только кажется, что он не захочет говорить со мной? Ерунда это все. Звоню Беннету.

Я вызываю коммутатор, жду четырнадцать гудков, пока подойдет телефонистка, называю код Нью-Йорка и номер. Я вся дрожу. Когда бы я ни позвонила Беннету из командировки, мне всегда кажется, что у него женщина или он сам куда-то ушел. Даже не могу понять почему. Насколько мне известно, у Беннета никогда…

— Алло!

— Алло! — заспанный голос Беннета.

— Беннет, дорогой, я понимаю, что это безумие — звонить тебе в такой час, но мне нужно поговорить с тобой. Я только что такое пережила… Я не могу уснуть и чувствую, что умираю. Знаю, что все это звучит дико, но… — Почему-то я вновь ощущаю, что нужно извиняться, как всегда, что-то объяснять.

— Который час?

— Не знаю. Три, может быть. Я не могу уснуть.

— У меня в полвосьмого пациент, — говорит он раздраженно. — Я не валяюсь в постели до обеда, как ты.

— Пожалуйста, поговори со мной, ну хоть чуточку! Ладно? Я позвонила потому, что меня мучают какие-то дикие кошмары. Как будто моя плоть разлагается и опадает с костей. Это так ужасно! — Я содрогнулась при одном воспоминании об этом.

— А почему бы тебе не написать стихотворение? — Голос звучит по-прежнему сонно, но уже — или это мне только кажется — с какой-то издевкой. Он говорит: — Если тебе так одиноко, зачем тогда уезжать на три дня?

Я не нахожусь, что ответить, но злость постепенно начинает вытеснять страх.

— Теперь мне окончательно ясно, что с тобой никогда нельзя поделиться, если тебе действительно хреново, — говорю я.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Что ты не больно-то дружелюбен, вот что.

— Почему бы тебе все это не записать? Покажешь потом психоаналитику, — сказал, как отрезал. — Или напиши стишок. Мне нужно спать, иначе я к приходу пациента не проснусь.

— Я знаю, Беннет, — говорю я с горечью. — Сострадание — это предмет купли-продажи для тебя, поэтому трудно ожидать, что ты просто так, даром, поделишься им с близкими людьми.

— Не сердись, — отвечает он, явно не понимая, что я имею в виду.

— Никто и не сердится.

— Увидимся завтра? — спрашивает он.

— Если тебе повезет.

— Пока, Изадора. Я сдаюсь.

Он вешает трубку.

Я продолжаю стоять с телефоном в руке, прислушиваясь к помехам на линии — это сотни миль, разделяющих Чикаго и Нью-Йорк, Беннета и меня.

В Вудстоке Беннет признался во всем…

Ревность — это единственное удовольствие, которое им, похоже, еще осталось…

Утром демоны пропали, опаленные солнцем, изгнанные светом. В 10.00 я поучаствовала еще в одной тусовке, посвященной женщине в литературе (наверно, уже десятой в этом году), и прилетела домой совершенно измотанная, мечтающая о собственной постели, собственном муже, собственном ребенке.

Утомительная беседа с таксистом о том, какой бестселлер он бы закатил, если бы у него нашлась хоть одна свободная минута, — и я, наконец, дома.

Позвольте пригласить вас ко мне, на 77-ю улицу, в мой необустроенный кооператив, в котором мы вместе с Беннетом живем. Здесь я играла в классики, училась кататься на велосипеде. Мы живем тут, в этой квартире, потому что ее оставил нам мой дед, — позднее адвокат Беннета заявит, что вот эта самая квартира безраздельно принадлежит только ему.

С первого взгляда было видно, что на его половине живет человек средних лет и среднего достатка. Он никогда не разрешал мне развешивать плакаты или ставить мебель с яркой обивкой ни в гостиной, ни в холле, ни в столовой, потому что это якобы может шокировать пациентов. Беннет разделял совершенно идиотскую, на мой взгляд, точку зрения, будто психиатр, человек, который имеет дело с самыми что ни на есть таинственными и непредсказуемыми сторонами человеческой души: с мечтами, игрой воображения, сексуальными фантазиями, — должен своим поведением походить на бухгалтера. И обставлять приемную наподобие кабинета провинциального дантиста. Не могу сказать, почему он так считал. Но он защищал свои взгляды так же рьяно, как католики, должно быть, отстаивали перед протестантами идею предсуществования. В результате наши передние комнаты напоминали кабинет дантиста в провинции, а дальние являли свету мой мятежный протест. Стены были украшены моими многочисленными портретами, книги — кучей свалены на полу, одежда накидана прямо на стулья; тут и там, на заваленных всяким хламом тумбочках и этажерках были расставлены вазы и корзины с цветами от моих поклонников. Все казалось броским, ярким, хаотичным — создающим ощущение домашнего очага.

Однажды я пригласила к себе журналистку из Европы, которая должна была взять у меня интервью, — так она все свои драгоценные газетные строки угробила на наши апартаменты, многословно объясняя, как в них отражены специфические черты нашего брака. Прием, конечно, дешевый, зато надежный. Квартира действительно была ключом к пониманию нашего брака — с разных точек зрения. Иногда мне даже казалось, что Беннет никогда бы не женился на мне, не будь у меня этого кооператива.

Всегда приятно возвращаться домой — даже если в прихожей стоит эта чертова машина — «белый звук», а обстановка напоминает офис дантиста. Первым делом я обычно скидываю башмаки, раздеваюсь догола и беру почту. Я читаю письма поклонников обнаженной — так нагота физическая приветствует обнаженность души.

Должна сказать, что прошлой весной почта будто с цепи сорвалась и стала будить во мне комплекс вины не хуже, чем «Санди Таймс». Все шесть месяцев после выхода романа в свет я подробно отвечала на письма, и даже теперь, когда, казалось бы, все позади, я с ужасом вспоминаю те времена.

Хотя я и получила свою долю психов, которые преследовали меня в гостинице, должна все же признать, что в основном письма были серьезные — трогательные и сердечные. Только вот беда — на них невозможно было ответить. И даже если бы я нашла время, чтобы написать всем моим корреспондентам, было бы совершенно невозможно найти ответы на те вопросы, которые их волновали. Я сама на знала ответов на них. Да неужели я оказалась бы в таком идиотском положении, если бы знала?

«Дорогая Кандида/Изадора,

Раньше я никогда не писала писем своим кумирам, поэтому очень волнуюсь. Ну, да хрен с ним.

Книга ваша как по башке меня шарахнула. Такого со мной никогда не случалось ни от одной книги. Все правда что вы пишете о мужчинах и о женщинах и о сексе и об отношениях мужчин и женщин и вообще обо всем. Я всегда считала что все эти феминистки — сплошное дерьмо, пока не прочитала вас. (Вашу книгу, хочу сказать). Тогда я поняла как вы правы.

Дело в том что у меня трое детей (это прелестные малютки 3, 6 и 8 лет) а муж страшно ревнивый и я никак не могу вырваться из дома как вы и попасть в Приключение, или Секс или даже подумать о моем развитии как Человека и как Женщины. Я редко возбуждаюсь и никогда не испытывала оргазма (не кончала) с мужем, он считает, что женщине это и не нужно. Как вы считаете, он прав? Может быть стоит с ним поспорить на этот счет? Он хороший человек хотя иногда на деньги играет да и дети. Я бы тоже хотела стать феминисткой, как вы сами но муж страшно сердится если я у подружки допоздна засиживаюсь например до двенадцати. Или даже до одиннадцати (вечера). Он говорит что мне нельзя отлучаться из дому раз я не могу заработать на няню а как я заработаю если ребята целый день на мне и я даже среднюю школу не закончила потому что мой старшенький родился ну как раз перед выпуском? Я говорю ему что это твои дети, а он говорит что мать за ними должна следить и мне становится стыдно. Может он прав?! Он тоже много работает чтоб заработать нам на пропитание и жизнь для него не сахар, я понимаю. Что бы вы сделали на моем месте? Пишу вам потому что по вашим книгам видно какая вы умная и добрая к тому же. Я разговаривала с нашим священником, а он считается у нас человеком широких взглядов, но он ничего конкретного мне не присоветовал, что можно сделать мне в моем положении. Я знаю что вы еврейка и хотя может я это и не о том, но люди Ветхого Завета тоже были евреями и они конечно знали много всего такого что могло бы помочь нам христианам. Вы только не подумайте, я не антисемитка какая-нибудь. На самом деле у меня подружка еврейка и ваша главная героиня (мне кажется что она — это вы сами) ну прям точь-в-точь я во всех отношениях, хотя и еврейка. Пожалуйста ответьте мне поскорее или может вы бы смогли мне позвонить в Сан-Антонио. Надеюсь вы не сочтете меня навязчивой. За мужа моего я вышла из-за того что он надежный, но мне кажется он крутит за моей спиной (у меня даже Доказательства есть) и почему бы мне вечерок не провести у подружки не говоря уж о других мужчинах хотя я и не из таких.

Заранее благодарю за поддержку.

С уважением,

Миссис Генри Лаффонт (Силия).

Р.S. Книга мне безумно нравится!!! И Подружке моей тоже!

Р.Р.S. Муж сказал чтобы я лучше ее не читала а то он из меня дух вышибет, но я все равно ее прочитала!!! Он боялся что она наведет меня на кое-какие мысли!!!»

«Дорогая Силия Лаффонт, (Пожалуйста, не называйте себя миссис Генри…)

Я полюбила вас, я плакала и смеялась, читая ваше письмо, но я не знаю, с чего начать и как объяснить вам, что надо делать. Приезжайте в Нью-Йорк, и я стану сидеть с вашими малышами. Вы можете даже поселиться у меня и жить здесь, пока не закончите школу…»

Конечно же, я не отправила такого письма. И не позвонила. Я послала открытку — без обратного адреса, — в которой писала: «Дорогая Силия Лаффонт. От души благодарю вас за ваше милое письмо. Как бы мне хотелось ответить на все ваши вопросы, но я сейчас, к сожалению, очень занята — работаю над новой книгой, которая, надеюсь, понравится вам еще больше первой. С наилучшими пожеланиями, — Изадора В.»

Спасение. Все ищут спасения. «Кандида» обозначила проблему, но не попыталась ее решить. А кто мог бы ее решить? Другим кажется, что у меня есть все, но меня тяготят собственные проблемы, так чем же я могу помочь Силии Лаффонт? Если бы я собралась писать новую книгу, я назвала бы ее «Как спасти себе жизнь» — что-то вроде учебного пособия в форме романа. Н-да. Смех да и только. Я спасаю кому-то жизнь. Да я свою-то не знаю, как спасти. Вообще-то так Джинни Мортон назвала подаренную мне тетрадь, чтобы я вела в ней дневник. Дневник предполагает надежду на лучшее, но я рассталась с надеждами в прошлом году. Может быть, потому, что получила все, чего я, как мне кажется, добивалась?

В 6.15 заворочался ключ в замке — Беннет. Я продолжала сидеть за столом в гостиной, размышляя над письмами. Впав в мечтательное настроение. Не зная, за что взяться теперь, после столь небрежного ответа Силии Лаффонт. Сорок пять звонков с просьбой, чтобы я поскорее возвращалась (из трехдневной командировки); дюжина счетов, десяток рукописей — каждая в целую книгу — от моих студентов и целая стопка корректуры. Здесь были три романа, написанные моими друзьями, — я должна каждый внимательно прочесть и продумать, как в тактичной форме высказать замечания. Остальная корреспонденция была от людей незнакомых, и с ней можно было повременить. Такое чтение становилось обыденным делом, чем-то вроде мытья посуды. Я мечтала о том дне, когда смогу спокойно уединиться с «Холодным домом» или «Томом Джонсом», чтобы только меня не мучило чувство вины за кучей сваленную у моего стола непрочитанную корректуру. Рукописи, которые стекались ко мне мутным потоком, плохо влияли на мою манеру письма. И может быть, даже на характер. Я чувствовала, что те, кто все это присылают мне, не за того меня принимают. Приписывают мне чужое амплуа.

Вот дневник; в нем — сексуальные впечатления человека, который бросил жену и отправился путешествовать по Калифорнии с двумя достигшими половой зрелости подростками. Вот — трактат о мужском превосходстве, представленный автором как «эпохальное сочинение» и «первый убедительный ответ мужчины на женское движение». А вот — попытка молодой поэтессы сочинить порнографический роман с претензией на художественность. Еще было несколько романов об изменивших своему чувству влюбленных, о сбежавших женах и «еврейских принцессах» — (в «Кандиде» я употребила это выражение с иронией, но все почему-то восприняли его буквально и теперь на каждом шагу норовили швырнуть его мне в лицо).

Все эти писания сопровождались хвалебными отзывами издателей, среди которых были и те, кто старательно избегал встречи со мной, пока я не завоевала известность. Я запомнила их имена. Я, конечно, понимала, что все это в природе вещей, но тем не менее испытывала горечь. Люди, безусловно, должны кому-то отдавать предпочтение. Но и я тоже имею на это право.

Ясно было одно: Силия Лаффонт для меня гораздо важнее, чем вся эта дешевая самореклама. Но чем я могла ей помочь? Ведь ей нужно ни больше ни меньше, чем полное и абсолютное спасение души — но именно в этом нуждалась и я сама.

Открывается дверь, и появляется Беннет. Я сижу, тупо глядя на груду писем. Хотя мы и не виделись три дня, я как-то не горю желанием кинутся ему на шею. Но я усилием воли заставляю себя.

— Привет, родной, — я вхожу в холл и обнимаю его.

Он клюет меня в рот и отстраняется, не в силах полностью отдаться приветствию. Он скучал по мне, но еще не успел просмотреть почту. С ней как раз нужно разбираться именно сейчас! Это столь же важно, как перед половым актом опорожнить кишечник.

Его холодность бесит меня. Обнимаешь его, как манекен.

— Ты не хочешь поцеловать меня по-человечески? — спрашиваю я.

Он покорно возвращается и целует меня — очень слюняво (он всегда так целуется, хотя я знавала человека, который превзошел в этом даже его). Прижимается ко мне бедрами — отработанный жест. Чувствуется, что он знает приемы. «Приемы любви», или «Хорошо темпированный пенис» Беннета Винга. Наши встречи и поцелуи кажутся заранее отрепетированными, даже какими-то затасканными. Как у актеров, которые вот уже восемь лет играют в одной и той же пьесе. Вечный спектакль. Неизменный состав.

— Как прошел день? — спрашиваю я. (Наша беседа сильно смахивает на неудачную пародию на семейную жизнь.)

— Да вроде нормально. Ауэрбах хочет перейти мне дорогу и сманить Си Келсон во взрослое отделение… — Он отправляется просматривать почту, а заодно и прослушать автоответчик: не дай Бог, он пропустит какой-нибудь звонок или не заплатит своему аналитику до десятого числа.

Помрачнев, я удаляюсь к себе в кабинет и сажусь за рукописи. Открываю самую верхнюю — это роман моей приятельницы Дженнифер о детстве в Голливуде. Начинаю читать с предубеждением — а вдруг это опять какой-нибудь бред. Оказывается, ничего. Даже здорово написано! В восторге я бегу в гостиную, где сидит Беннет…

— У Дженнифер отличная книга, — говорю я. — И читается хорошо.

Он выписывает чек своему психоаналитику доктору Герцелю У. Стейнгессеру, дом 1148, 5-я авеню; тот живет в цеховом доме на углу 96-й улицы и 5-й авеню, где могут поселиться лишь те, кто окончил медицинский факультет, ординатуру или в студенческие годы специализировался в психоанализе.

— А про что? — рассеянно спрашивает он.

— Ну, про Голливуд, про ее родителей, про мужа…

— Эдипов комплекс во всей красе…

Это приводит меня в ярость. Когда речь заходит о книге, фильме или пьесе, Беннет не может не ввернуть своих любимых словечек: эдипов, анальный, первородный грех.

— Давай объявим мораторий на слово «эдипов» сроком на 48 часов.

Беннет поворачивается на стуле:

— Почему ты злишься? Ведь мы не виделись три дня!

— Вот именно. А ты даже не потрудился меня поцеловать! — говорю это механически и понимаю, что не права. Он меня поцеловал. Почему же у меня такое стойкое ощущение недоцелованности?

— А как ты назовешь то, что было в холле?

— Думаю, поцелуй, — сменив гнев на милость, отвечаю я и ухожу к себе.

На следующий день мы должны отправиться на писательскую конференцию в… ну, скажем, Пастораль У. Я должна буду целых три дня учить писательскому мастерству, читать рукописи студентов и жить в прекрасном бунгало с видом на озеро. К тому же я получу за это гонорар. Впервые за всю нашу совместную жизнь Беннет согласился поехать со мной. Ему напели, что это будет скорее увеселительная прогулка, нежели скучная повинность. Еще сказали, что бунгало роскошное, а местность обворожительная.

В аэропорт мы выехали утром, но до Пасторали У так и не добрались. В машине выяснилось, что Беннет ехать не хочет. Оказывается, что он все еще злится на меня за Чикаго и решил, что лучше всего выяснить отношения именно по дороге в аэропорт.

БЕННЕТ: Ты говорила, что собираешься послать к черту всю эту деятельность, но пока что-то не похоже.

Я: Беннет, ну, пожалуйста, умоляю тебя… Я так устала, мне так тошно, и ты меня еще пилишь. Клянусь тебе, это в последний раз. В августе мы съездим куда-нибудь отдохнуть.

БЕННЕТ (с сарказмом): Ну конечно.

Его губы плотно сжаты под усами в стиле Фу Манчу, которые от отпустил в честь нежданно свалившейся на мою голову славы; он не отрываясь следит за дорогой. Я смотрю на него, и меня захлестывает изнутри чувство вины. Бедняжка, ему приходится тащиться за женой на литературный пикник. Какая жертва! Тут и мне хочется пожертвовать чем-нибудь.

Я: Мы совсем не обязаны ехать. Я сейчас же все отменю.

БЕННЕТ: Это будет выглядеть по меньшей мере странно.

Я: Вовсе нет. Мы проведем выходные вдвоем, побудем на природе… Ты вечно жалуешься, что мы редко бываем вместе.

БЕННЕТ: Да, но сейчас уже неудобно…

Я: Очень даже удобно — ты для меня гораздо важнее, чем какая-то там конференция… (Все это ложь, ложь).

БЕННЕТ: Нет, раз уж решили, так едем. Я из-за этой поездки соревнования по теннису отменил.

Я: Как это благородно с твоей стороны! Ведь ты впервые за все время нашей совместной жизни едешь со мной. И вообще, там должна быть интересная программа. Бесплатный уик-энд на природе. Да нам же еще и приплатят. (Я всегда говорю про деньги «наши», хотя в глубине души считаю их своими).

Беннет молчит, уставившись на дорогу. Я смотрю на его профиль. Ясно, что его мучает какая-то мысль, но какая именно, я догадаться не могу. Моя поездка в Чикаго? Что-то в прошлом? Или какой-то мой воображаемый проступок?

Неожиданно это прорывается наружу.

БЕННЕТ: Целый год ты только и делаешь, что стараешься угодить всем, кроме меня. Ты готова тратить свое время на любого идиота, какому только придет в голову среди ночи тебе позвонить. Ты вечно или отвечаешь на письма, или встречаешься с друзьями, студентами, всеми, кто подвернется под руку, а мне никогда не удается побыть с тобой наедине…

«Потому что наедине с тобой я чувствую, как у меня наступает депрессия», — хочу сказать я, но вовремя соображаю, что не стоит этого говорить. Вместо этого я говорю:

— Конечно, мне было бы приятнее побыть с тобой, но ты знаешь, я не могу никому отказать.

БЕННЕТ: Почему же, мне, например, можешь.

Я: Нет-нет, Беннет, ты ошибаешься… Слушай, давай не поедем в Пастораль У. Давай откажемся.

Как раз в этот момент мы подъезжаем к аэропорту.

БЕННЕТ (сердито): Ты, случайно, не помнишь, где тут регистрация на Пан-Ам?

Я: (чуть не плача): Мы не едем!

БЕННЕТ: Нет, едем. Должны, раз обещали.

Я: Нет, мы позвоним и откажемся.

БЕННЕТ: И ты будешь всю жизнь за это меня ненавидеть.

Я: Не буду.

БЕННЕТ (сразу просветлев): Ты правда согласна отказаться?

Я: Если это доставит тебе удовольствие.

БЕННЕТ: А что доставит удовольствие тебе?

Я (в истерике и уже совсем не понимая, чего я хочу): То же, что тебе.

БЕННЕТ: Ерунда. Обещали, значит, надо ехать.

Мы подъезжаем к терминалу, где идет регистрация рейса на Олбани (там мы пересядем на небольшой самолет, который доставит нас на место), и начинаем вытаскивать чемоданы. Я гляжу на суровое лицо Беннета, сосредоточившее все обиды, нанесенные ему за его 40 лет, и недовольно всхлипываю.

БЕННЕТ: Что с тобой, черт побери? Прекрати сейчас же!

Потеряв дар речи, я содрогаюсь от рыданий, неожиданно испугавшись и крошечного самолетика, и студентов, которые всучат мне свои манускрипты, и необходимости снова и снова быть на виду — целых три дня. Я плачу и не могу остановиться.

БЕННЕТ: Ну, ты замолчишь, наконец? Что случилось? Разве я тебя чем-нибудь обидел?

Мы закрываем машину и подтаскиваем вещи к регистрационной стойке. Самолет отправляется через 15 минут. Пока Беннет занимается оформлением, я иду в туалет и умываюсь холодной водой, чтобы успокоиться. Не могу. За этот год я совершенно измоталась: Силия Лаффонт, грязные предложения извращенцев, гостиницы, Беннет…

«Расстроилась из-за ерунды», — говорю я своему отражению в зеркале, но чувствую, что в моей жизни есть над чем поплакать. Жизнь кажется мне невыносимой, просто ужас какой-то.

Я бегу к телефону и звоню в оргкомитет, стараясь говорить как можно убедительней. Я никогда в жизни ничего не отменяла. Тем более то, что должно мне принести лишнюю тысячу. Это большая жертва.

Председатель оргкомитета очень мил, он старается успокоить меня, уговаривает приехать. Беннет яростно машет руками, показывая, что самолет вот-вот взлетит. Ну и пусть, думаю я, с удовольствием внимая сладкоголосому председателю, который поет о прекрасных видах, специально отобранных студентах и роскошных бунгало. Ему почти удается уговорить меня, как вдруг я вижу, что единственный сегодня самолет на Олбани уже оторвался от земли.

По дороге домой мы с Беннетом обсуждаем, что же делать с уик-эндом, который так неожиданно свалился на нас. Вместо того, чтобы радоваться, мы совсем скисли. Теперь, когда разногласия устранены, нас с ним не связывает ничего. Застывший воздух. Досадно, что пришлось отменить поездку, о которой я так мечтала. И кто виноват? Его озлобленность? Моя усталость?

— Вудсток, — говорит Беннет. — Давай поедем в Вудсток!

Да, трудно было придумать что-нибудь более идиотское. Можно даже сказать, более зловещее. При слове «Вудсток» мне сразу вспоминается тот жуткий летний уик-энд на третьем году нашей совместной жизни, когда Беннет еще учился, а я заканчивала рукопись моей первой книги, поэтического сборника, который буквально вот-вот должен был сдаваться в печать. В этот момент в надежде на моральную поддержку моих друзей Рональда и Джастин (они оба писатели) я отправилась в Вудсток, а Беннет (он отказался ехать, сославшись на занятость) исчез куда-то на три дня и с тех пор так и не признался мне, где он тогда пропадал.

Как всегда, мы поссорились — прямо перед моим отъездом. Я умоляла Беннета поехать со мной. Он отказывался. Я убеждала его, что Рональд уступит ему кабинет, чтобы он мог работать, но он все равно не соглашался. Он хотел, чтобы я осталась в Нью-Йорке, а он бы орал на меня из-за своих дурацких экзаменов. А я страшно переживала из-за книги: мне так хотелось, чтобы Рональд и Джастин взглянули на нее, прежде чем я окончательно расстанусь с ней. Ведь это была моя первая книга, и я тряслась над каждой запятой, по тысяче раз перечитывая каждую строку, чтобы ничего не пропустить. Я записывала стихи на магнитофон, а потом снова и снова проигрывала их, убирая какие-то слова, вставляя их вновь и опять вычеркивая.

Беннет никак не хотел понять, зачем мне вообще нужна эта поездка. В конце концов я решила пожертвовать ради него своими интересами, позвонила Рональду с Джастин и отказалась. Тогда он стал смеяться над моей нерешительностью, а я снова позвонила им и сказала, что все-таки еду.

— Поезжай, поезжай, — напутствовал меня Беннет. — Теперь я вижу, что это тебе действительно необходимо.

Я уезжала в Вудсток в слезах. В автобусе я вдруг поставила себя на место Беннета, и мне стало жалко его. Он так расстроился… Мне не следовало уезжать. Едва добравшись до Вудстока, я сразу кинулась звонить, но дома никто не отвечал. Я звонила всю ночь, но телефон по-прежнему молчал. Я продолжала непрерывно звонить, но он так и не появился. Я была в ужасе: Беннет никогда не совершал необдуманных поступков. На него напали в лифте. Или зарубили топором прямо в гостиной. Ничего другого просто не приходило мне в голову.

В конце концов я пришла к выводу, что он был с другой женщиной.

Но мне так ничего и не удалось вытянуть из него. В воскресенье вечером, когда я вернулась, Беннет сидел дома, мрачный и загадочный.

— Где ты пропадал? — спросила я. — Я чуть с ума не сошла.

— Что бы я ни рассказал, твои домыслы все равно окажутся намного богаче, — ответил он равнодушно.

Другими словами, это мои проблемы. Я психопатка, фантазерка, мне всюду чудится измена.

— Кто она? — вновь и вновь допрашивала я Беннета, но он упорно молчал, продолжая твердить что-то про «мои домыслы». Только я в глубине души чувствовала, что была права.

Вудсток.

Мы едем практически молча. В наших отношениях что-то назревает. Какая-то семейная буря. Я пытаюсь завязать разговор и делаю вид, что мне все страшно нравится. Я кормлю Беннета фруктами, которые захватила с собой, стараясь вытянуть из него хоть словечко. Но его трудно разговорить, и беседа гаснет после первой же фразы. Мы похожи на двух теннисистов, несыгранность которых здорово сказывается на игре. В конце концов я достаю книгу и погружаюсь в чтение. Бок о бок, но — врозь, мы приближаемся к Вудстоку.

Там мы изображаем близких людей. Мы заходим на выставку антиквариата, в закусочную, в заброшенную каменоломню.

— Ты когда-нибудь занимался любовью в лесу? — спрашиваю я.

Беннет загадочно улыбается.

— Ну? — повторяю я.

— Только не с тобой, — отвечает он, обнимая меня за талию.

— Уж это-то мне известно. В наших с тобой отношениях вообще не было никакой романтики.

— А разве эта поездка не романтична? — говорит он.

«Да, — думаю я про себя, — может, и романтична, только я что-то этого не чувствую.»

В шесть мы чувствуем, что проголодались. Мы успели погулять, поглазеть на витрины, пройтись по магазинам, но время тянулось мучительно долго. Наконец мы возвращаемся и спрашиваем у местного хиппи, где можно пообедать. Он советует нам пойти в кафе на открытом воздухе, где столики установлены прямо на траве.

Не успели мы сесть, как ко мне подходит молодая девушка и осторожно спрашивает:

— Вы Изадора?

— Да.

— Я от вашей книги просто без ума! Мне кажется, вы такая смелая!

Чувствуя себя польщенной, я от смущения заливаюсь краской. Одна половина моего существа хочет броситься ей на шею, но другая почему-то мечтает провалиться сквозь землю — прямо сейчас.

— Спасибо! Я понимаю, об этом непросто говорить. Большое вам спасибо!

Мы сидим в кафе. Мы уже успели закусить салатом и выпить вина, когда наше внимание привлекает компания за соседним столиком — четверо взрослых и двое детей. Одному лет пять, другому семь, и им просто не сидится на месте. В конце концов им разрешают порезвиться на траве, но мы с Беннетом так и не можем понять, кто же из этих четверых их родители, и начинаем размышлять вслух, высказывая различные догадки. Поскольку своих детей у нас нет (хотя мы оба мечтаем о ребенке), мы очень серьезно относимся к чужим детям, рассуждаем о них, обсуждаем их поведение, задумываемся над проблемами воспитания. Суррогат настоящих родительских чувств, хотя, на мой взгляд, это ничуть не хуже, чем носиться с мифом о несчастном детстве.

— Мне кажется, что их мать — это та женщина в мексиканской шали: похоже, дети ее здорово допекли. А другая их балует — наверняка тетушка или знакомая, — говорю я, а сама вспоминаю моих племянников и племянниц. Я их просто обожаю. Как это глупо с моей стороны до сих пор не завести ребенка. Я бы его так любила! Клянусь себе, что забеременею, как только представится случай.

— Представляешь, когда Пенни развелась с Робби, она позволила детям самим решать, с кем им остаться. Это очень важно. Только в этом случае дети не чувствуют себя такими беспомощными и одинокими…

Я смотрю на Беннета. Пенни. Она была женой офицера, с которым мы водили знакомство в Гейдельберге семь лет назад. При чем тут Пенни? Он всегда с такой нежностью вспоминает о ней, чувствуется, что она запала ему в душу. Обо мне он никогда так не говорит.

Эврика! Теперь все становится на свои места. Пенни, Вудсток, Гейдельберг, нынешняя поездка.

— Беннет, у тебя с Пенни что-то было? — Сердце готово выскочить у меня из груди. Я уже заранее знаю ответ.

— Ты действительно хочешь это узнать?..

— Да, я действительно хочу узнать.

— Ну, в общем… было, — одно слово, и в сердце мое вонзается нож. Боль не проходит, даже когда он говорит:

— Но я уже как минимум три года не видел ее.

— Про детей тебе, похоже, многое известно. — Сердце бешено скачет в груди — раненая лошадь, уходящая от погони.

— Я разговаривал с ней, когда ты была в Чикаго.

— Вот как? — Мне вдруг становится не по себе. Я пристально смотрю на него; я получаю болезненное удовольствие от этих откровений. Семь лет назад! Три года назад! Как все это глупо. Давняя история. Почему вдруг она всплыла именно сейчас?

— Ты ее любил? Когда ты произносишь ее имя, мне кажется, что ты все еще любишь ее…

— Что есть любовь? — Беннет уходит от ответа.

— Когда ты говоришь таким тоном о чужих детях… — Слова застревают в горле. Мой салат лежит, нетронутый, на тарелке, тихо увядая в своей уксусной заправке. — Обо мне ты никогда так не говоришь.

Беннет пожимает плечами.

— Ведь правда, ты любил ее? — Я ненавижу себя за эти слова, такие жалкие, такие предательские.

— Какое это имеет значение?

— Значит, любил.

Он вновь пожимает плечами.

— Ну, правда, Беннет, ну, скажи… Это намного лучше, чем вот так вилять. Ну, хоть кого-нибудь ведь ты любил, раз уж не любил меня. Хоть когда-нибудь ты любил…

— Не кричи ты так! Ведь тебя знают…

— Ну и что! — Я срываюсь на визг. — Мне наплевать на это! Ты слышишь, наплевать!

— Заткнись! — Голос Беннета — железный капкан.

Позже, уже в машине, по пути в Нью-Йорк (что толку теперь торчать в Вудстоке, наша миссия там уже окончена) я расспрашиваю Беннета о Пенни, этой рыжей фригидной стерве. Я чувствую, что похожа на обманутую жену из романа, и за это ненавижу себя еще больше. Но я уже не могу остановиться. В меня вселился какой-то бес. Это он говорит за меня, а я наблюдаю за всем со стороны, потрясенная, пристыженная.

— Вы часто встречались?

— Не помню.

— Как это можно не помнить?

— Не помню, и все.

Я вспоминаю своих любовников (как-то так получилось, что их обоих зовут Джеффри); казалось бы, они для меня совершенно чужие, посторонние люди, но и то я помню все до мельчайших подробностей: наши встречи, совместные трапезы, да и вообще каждое слово.

— А как она в постели? Ничего?

— Я не собираюсь вдаваться в подробность.

— Так ничего или как?

Беннет колеблется. Он сам выпустил джинна из бутылки, а теперь не может справиться с ним. Он бы и рад вернуть все назад, да поздно. Надо как-то выкручиваться.

— Мне кажется, она не испытывала оргазма. Она сильно стонала и извивалась, но все это было только для виду.

Не испытывала оргазма. Узнаю голос доктора Герцеля У. Стейнгессера, как будто он спрятался где-то здесь и потихоньку подсказывает.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, я, конечно, не поручусь…

— Неужели тебя это совершенно не волновало?

— Изадора, ну сама посуди, ведь не все женщины такие, как ты. Некоторые получают большое удовольствие от секса и без оргазма. Им просто нравится половой контакт, нравится, чтобы их трогали, гладили…

Язвительно:

— Ну, тогда расскажи мне и о них.

— Да больше никого и не было.

— Так я тебе и поверила!

— Клянусь тебе. Только Пенни. Мне казалось, что я умираю, а она спасла мне жизнь. Мне нужно было хотя бы выговориться. А с тобой я тогда совсем не мог говорить.

— Спасла тебе жизнь? Вот это да! Да мы тогда только год как поженились. Почему же ты не ушел от меня, если ты так мучился? Мне тоже было плохо. Да это было бы просто счастье!

— Я сомневался. Ты была такая милая, такая домашняя. Ты могла кончить, а она — нет. Моя тяга к ней — просто результат загнанного внутрь эдипова комплекса…

— Опять это слово.

Беннет огрызается:

— Послушай, в конце концов, тебе интересно или нет?

— Интересно, интересно.

— У нее было шестеро детей — как у моей матери — и муж, которого она ненавидела. Я видел в ней страдания Богородицы, мать, которую я мог бы спасти.

— Мне послышалось, ты сказал, что это она тебя спасла.

— Взаимно.

— Звучит красиво. В таком случае тебе надо было бы на ней жениться.

— Нет.

— Почему? Между вами возникло такое взаимопонимание. Я о таком не могла и мечтать.

В чем-то Беннет со мной согласен. Он разрывается между искренним раскаянием и чувством собственной исключительности.

— Она говорила, что доверила бы мне своих детей. Поначалу мне это льстило, но постепенно начало раздражать. Как-то не по-матерински все это звучало…

— И тебе не нужна была фригидная сука-гойка с шестерыми детьми…

— Можешь продолжать в том же духе, если хочешь, чтобы я замолчал. И ты больше слова от меня не дождешься.

— А что я такого сказала? Ну и пожалуйста, можешь молчать. Все эти восемь лет ты только и делаешь, что молчишь.

Некоторое время мы едем молча. Слезы застилают мне глаза, и от этого очертания встречных фар кажутся размытыми. Беннет распахнул ящик Пандоры, который слишком долго оставался закрытым. Теперь он уже не может молчать.

— Меня кое-что еще в ней раздражало. Она, например, называла мужчин «существами». О своих бывших любовниках она говорила: «Эти существа».

Мне больно, и я судорожно пытаюсь сообразить, чем бы мне тоже уесть его.

— А тебе не приходило в голову, что ты был не один такой в Гейдельберге, с кем она крутила?

— Я думал об этом. Но ты-то откуда знаешь?

— Она хвасталась нам с Лаурой, что у нее была связь с Айхеном-виолончелистом и парой ребят с военной базы, где Робби служил.

Но Беннета голыми руками не возьмешь. Он себе спокойно продолжает:

— Ну, что ж, мне было достаточно сознания того, что я для нее единственный и неповторимый.

Мне хочется его позлить. Я говорю:

— А ты был не единственный.

— Я думал, что единственный. А это самое главное. Мне казалось, что я ей очень нравлюсь. Ее заинтересовала моя работа с детьми, и она занялась психоанализом.

— Как здорово! И что же ты сделал? Трахнул ее в детской клинике? Или на кушетке у себя в кабинете?

Я чувствую, что порю чушь. Ревность — штука коварная. Слишком низко нужно пасть, чтобы в конце концов одержать верх. Как я ненавижу себя за слова, что срываются с моих губ.

— Мы встречались по вечерам, когда ты преподавала. В твоем кабинете.

— Кажется, мне послышалось, что ты все позабыл…

— Я боялся тебя обидеть.

— И правильно боялся.

Ну на самом деле. Трахался с бабой, когда я работаю! — это уж ни в какие ворота не лезет. Мой пунктик. Потребность преподавать, делать карьеру, зарабатывать так, чтобы ни от кого не зависеть. И с кем! — с гарнизонной шлюхой, у которой и среднего образования-то нет, нет работы, а день проходит между офицерской лавкой и бесчисленными любовниками. Почему бесчисленными? Но я уже почти верила в эту спасительную ложь, хотя не знала ничего наверняка. Это было так на нее похоже. И в моем кабинете!

— Ну так вот, — продолжал Беннет, — когда я приехал в Германию, я ударился в панику. Идиотская была затея — ехать туда, да еще на три года. Но я боялся Вьетнама; к тому же я надеялся, что справлюсь с этим, переборю свой страх перед армией. Увы, я ошибался. Я бесился, пытался порвать с тобой — а ты была вся в своих делах: писала, преподавала, по-своему психовала из-за Германии… Пенни была настоящая гойка, такая — до мозга костей — американка. Жена армейского офицера… Она казалась мне истинной арийкой… может быть, это звучит глупо, — она была мать, и такая американская, как яблочный пирог…

— Как это оригинально!

— Изадора! Я пытаюсь тебе объяснить… Я был напуган. Мне нужна была нееврейка, холодная, уравновешенная женщина. Но через некоторое время я понял, что на самом деле хотел чего-то совершенно иного. Это было просто ответной реакцией на то, что в армии я чувствовал себя, как в западне. Это напомнило мне детство, когда я оказался в Гонконге — и не знаю ни слова по-китайски. Ты никогда не воспринимала это всерьез, а Пенни приняла близко к сердцу. У нее никогда раньше не было восточного мужчины — и я был для нее чем-то экзотичным. С ней я чувствовал себя каким-то особенным. Правда, я не шучу.

Я тронута. Я знаю, что Беннет говорит правду, что он старается быть честным. Я должна бы ему посочувствовать, но он меня так оскорбил. Все эти три года в Гейдельберге мне было страшно одиноко, но я всегда пресекала любые попытки других мужчин приударить за мной, хотя, может быть, это бы мне помогло. Теперь я чувствую себя законченной идиоткой. Столько никому не нужных страданий. Чувство вины из-за каких-то моих жалких фантазий. А он-то — он на самом деле мне изменял. Вечерами, когда я преподавала. И в моем кабинете! Этот почти святой Леонард Вулф, который никогда не запрещал мне работать, — трахался с бабой в моем кабинете!

— А мои сочинения вы читали?

— Что?

— Когда вы трахались у меня в кабинете, вы читали мои рукописи?

— Что за дикая мысль?

— Вовсе нет. Это было бы очень кстати — добраться и до моих произведений — прозы, стихов…

Некоторое время Беннет молчит. Потом изрекает:

— Ты чушь какую-то городишь. Пенни восхищалась тобой. Она меня к тебе ревновала. Без конца говорила о тебе, завидовала твоему таланту, образованию; была просто влюблена в твои рассказы, стихи…

— Я свои рассказы, между прочим, никогда не публиковала. Тебе это известно? Как же она их могла прочитать, если ты их ей не показывал? Восхитительная сцена: после греховных утех они читают вслух мои рассказы и потягивают ликер!

— Это было совсем не так. Нам обоим нравились твои рассказы. Я всегда говорил, что их нужно опубликовать.

— Вам обоим! Вам обоим! Да если хочешь знать, мне противна сама мысль о том, что какая-то шлюха упражняется в литературной критике на моих первых, еще слабых рассказах — после того, как переспит с тобой. Я не хотела их печатать. Они мне всегда казались подражательными! Как раз для вас с Пенни.

Описывать остальное в деталях не имеет смысла. Под конец я уже так орала на Беннета, что дребезжали стекла. Я кричала, мол, хорошо, что он наконец хоть кого-то полюбил, — это все-таки лучше, чем вообще никого. Я считала, что он патологически неспособен любить, и его нынешнее признание — как ни больно мне было его услышать — лучше, чем такое мнение о нем. Успокоилась я только тогда, когда у меня заболело горло, из глаз потекли слезы и я совершенно забыла, из-за чего вообще весь этот крик.

Очень глупо с моей стороны было настаивать на том, чтобы он рассказал мне всю правду. Я была справедливо наказана за собственное любопытство. А все-таки Беннет умеет выбрать момент! Почему бы ему не сказать мне об этом раньше: может быть, у нас появилось бы хоть что-то общее. Он бы мог мне все это сообщить после моих европейских приключений, или прочитав уже завершенную рукопись «Откровений Кандиды», или тогда, когда я сама умоляла его об этом. Но нет. Он специально приберегал эту историю. И выложил ее именно теперь, когда я почти готова родить от него ребенка, когда мне, как никогда, нужна его поддержка, когда нежданно-негаданно ко мне пришел успех, — выложил нарочно, чтобы поставить меня на место, напомнив мне, как нуждалась я в нем тогда, какой я тогда была беспомощной, одинокой, нелюбимой.

— Так ты был с Пенни, когда я обмирала от страха в Вудстоке?

— Я просто заехал проститься.

— Но зачем же ты так долго издевался надо мной, приписывая все «моей фантазии»? Ведь я была права! Как это жестоко с твоей стороны — все мне рассказать!

Беннету этого не понять.

— Я как-то не подумал, что это имеет отношение и к тебе. Ведь это было мое личное дело.

— Которое можно обсуждать только со своим аналитиком?

Молчание.

— Да?

— Да, Изадора, это было мое личное дело.

— Дерьмо! Уж позволь мне не согласиться. Семь лет разделяла нас эта чудовищная ложь, поэтому у меня есть все основания полагать, что это касается нас обоих. Мне наплевать, что думает об этом доктор Стейнгессер. Была связь, которую ты скрывал, — это адюльтер, налицо все его признаки. Ты пошел к своему аналитику, я — к своему, и мы продолжали жить — каждый своей отдельной жизнью, все больше и больше отдаляясь друг от друга. Гнусное дело…

— Но я просто не хотел причинять тебе боль.

— Так ты причинил ее сейчас — в самый неподходящий момент.

— Теперь ты сильнее. Ты выдержишь.

Дома мы предались любви с такой страстью, которой не испытывали уже много лет.

С тех пор в доме как будто поселился кто-то третий…

Кто же в любовном треугольнике предатель, кто — невидимый соперник, а кто — оскорбленный и униженный влюбленный? Ты, только ты, и никто, кроме тебя.

С тех пор в нашем доме поселился новый жилец. Я с Пенни ложилась, с ней я просыпалась. Она снилась мне по ночам. В памяти вдруг всплывали вещи, о которых я напрочь забыла за эти семь лет, например, трусики Пенни — на вешалке — в убогой ванне убогой офицерской квартиры в Гейдельберге. Сама Пенни — в гостиной той же квартиры; она откидывает с веснушчатого лба копну медно-рыжих волос и, похотливо улыбаясь, говорит — сначала мужу, потом мне: «Когда у тебя шестеро детей, мужику надо здорово потрудиться, чтобы тебя ублажить…» Пенни — у меня в больнице. Я лежу с переломанной ногой, а она спрашивает меня, что она может сделать для Беннета. А вот и я — улыбаюсь ее предупредительности и благодарю, благодарю, благодарю.

Я окунулась в прошлое. Время вернулось назад. Я опять в армии, на тоскливой военной базе, где вечно идет дождь, — на втором году скучной и полной скрытых слез семейной жизни.

Образ Пенни преследует меня: ее вздернутый нос, выгоревшие глаза, веснушки в духе Нормана Рокуэлла. Я не могу ни на чем сосредоточиться. Сажусь утром за стол, но вместо работы вспоминаю нашу квартиру в Гейдельберге и мой маленький кабинет со стенами, выкрашенными серой краской, — вот член Беннета погружается в ее горящее желанием лоно, а из шкафа на них глядят рукописи моих ранних книг…

Меня страшно волнуют подробности. Как долго длились их встречи? Как часто они встречались? Сколько раз подряд и в каких позах занимались они любовью? Они стонали? вскрикивали? шептали друг другу ласковые слова? Обсуждали потом нас, своих несчастных супругов? Делились впечатлениями о наших сексуальных причудах? Или помирали со смеху при мысли о том, как ловко обводят нас вокруг пальца? Дарили они друг другу подарки, обменивались талисманами, этими символами любви?

Но больше всего я концентрируюсь на половом акте. Вновь и вновь, словно наяву, я вижу, как член Беннета погружается в ее влагалище. От этих видений я с криком просыпаюсь среди ночи, и тогда Беннет успокаивает меня — так нежно, как только умеет.

Теперь, когда жизнь моя окончательно зашла в тупик, не оставив мне ничего, кроме ревности, Беннет вдруг стал необычайно заботлив. Наконец-то ему удалось восстановить свое центральное место в доме. Теперь у него нет соперников — отошли на задний план мои любовники, моя карьера, мои друзья.

Беннет не знал, что я изредка изменяю ему. По крайней мере до тех пор, пока не рассказал мне про Пенни. Тогда с горя я и выложила ему все начистоту. А что еще мне оставалось делать?

Первое воскресенье после Вудстока: жизнь моя делится теперь на до и после Вудстока. Мы с Беннетом дома. Всю ночь мы занимались любовью — словно воры, не знающие друг друга по именам. Потом мне опять снилась Пенни, и я опять проснулась от собственного крика. Утром Беннет приносит мне завтрак в постель: чудесный омлет с сыром и cafe au lait. Он улыбается самодовольной улыбкой человека, растоптавшего достоинство жены, который теперь может позволить себе быть благородным. Я только что проснулась и вот уже ем омлет, обильно поливая его слезами. Восемь лет слез! Господи, как это много!

— Мне так жаль, что я обидел тебя, — говорит Беннет.

Я давлюсь омлетом и слезами.

— Правда, мне действительно жаль.

Я вилкой ковыряю омлет.

Медного цвета чеддер — волосы Пенни. Голубизна фарфора — это ее глаза. Белизна салфетки — ее маленькое бикини.

— А у тебя еще с кем-нибудь было? — спрашиваю я и чувствую, что не хочу знать ответ.

— Только раз, — самодовольно отвечает Беннет, присаживаясь на кровать.

— Но вчера ты мне ничего об этом не сказал!

— Когда ты полностью ушла в свои книги, мне показалось, что я не нужен тебе. Я чувствовал себя лишним, а ты даже не пыталась утешить меня.

— И кто же утешил тебя в конце концов? — спрашиваю я с тоской.

— Робин Мак-Гро. — Так звали медсестру из его клиники.

Неожиданно я вновь погружаюсь в прошлое. Робин и Пенни. Где-то в подсознании я догадывалась обо всем. Я помню, как Робин каталась с нами на лыжах в Вермонте. Однажды, кода мы сидели в гостиничном номере, я посмотрела на Робин, отметила про себя наше с ней сходство, и мгновенная вспышка вдруг озарила меня — она спит с моим мужем! Вот почему она так смотрит на него своими печальными голубыми глазами. Ее голубые глаза, глаза Пенни, мои глаза. Три женщины, отраженные друг в друге.

— У тебя пристрастие к определенному типу, — огрызаюсь я.

— Робин боится мужчин, — говорит Беннет, как о чем-то само собой разумеющемся. — У нее вагинизм.

— Что это? — спрашиваю я.

— Спазм влагалища, в результате чего половой акт причиняет боль.

Меня поражает его наглость. Сначала он трахается с бабой, а потом ставит ей диагноз. Не испытывала оргазма, вагинизм. Я начинаю сознавать, как страстно он ненавидит женщин. Во мне закипает гнев. «Да он просто чудовище!» — думаю я. И почему все эти годы именно я испытывала угрызения совести?

— О чем ты думаешь? — спрашивает он.

— Какая же ты все-таки сволочь!

— Я?

Он не верит своим ушам. Он настолько убедил себя в том, что его несчастное детство сделало его вечной жертвой… Он не может представить себе, как это кто-то считает его сволочью!

— Зачем же ты путался с ними, если ты их так презираешь?

— Почему презираю?

— Неспособность к оргазму, вагинизм, — говорю я с издевкой.

— Это не презрение, а просто констатация факта.

— А мне кажется, это оскорбительно.

— Однажды Робин пришла ко мне в слезах, — продолжает Беннет. — Она была ужасно расстроена, что какой-то пациент наорал на нее, и мне пришлось ее утешать. Это случилось, когда ты была так погружена в свои проблемы. Я стал встречаться с ней каждые две недели. Мне кажется, я всегда чувствовал, что она неравнодушна ко мне. Я, помню, как-то даже говорил об этом доктору Стейнгессеру, еще задолго до того. «Почему вас удивляет, что вы можете нравиться симпатичной женщине?» — сказал он мне тогда…

«Симпатичная женщина», — повторяю я про себя, словно рассматривая это выражение с разных сторон. Интересно, почему это психоаналитики так любят Джеймса с его старомодным лексиконом? Почему бы им вместе с нами, грешными, не окунуться в жизнь XX столетия?

— Я был польщен, — говорит Беннет. — Она была такая привлекательная, к тому же по уши влюблена в меня, а ты тогда так напряженно работала…

— Какое гениальное наблюдение! — Я даже не пытаюсь скрыть своего негодования, и оно выплескивается на поверхность, подобно бурлящей лаве. Так мой несчастный страдалец-муж выражал протест против успеха жены: трахал Пенни в Гейдельберге, Робин — в Нью-Йорке.

— Я ведь тоже человек, — говорит Беннет, но это звучит неубедительно.

— А всегда строил из себя такого святошу!

— Неужели?

— Да, да, да, черт тебя побери! Это из-за тебя меня не покидало чувство вины — как будто только у меня были сексуальные фантазии. Я чувствовала себя маленькой провинившейся девчонкой. Сам-то ты притворялся, что выше этого, что тебе, видите ли, чужды и похоть, и страсть. Это-то и бесит меня больше всего. Ты заставлял меня стыдиться самой себя, прикидывался эдаким ангелочком! Если бы ты мне об этом рассказал… или хотя бы сказал: «Не переживай так, я и сам небезгрешен.» Но ведь ты делал вид, что тебе и в голову ничего подобного прийти не могло! Как будто я одна такая. Вместо того, чтобы меня успокоить, ты заставлял меня думать, будто я какой-то моральный урод. — Какой смысл был тебе об этом говорить? Ведь это было мое личное дело.

— Я это уже слышала. Да, тебе так было удобнее. Ты просто не хотел, чтобы я тоже чувствовала себя в этом отношении свободной, чтобы у меня тоже были интрижки. Но — знаешь что — у меня они все равно были… — При мысли о том, что я собираюсь рассказать, у меня начинает кружиться голова, но я уже не могу остановиться. От меня уже ничего не зависит, слова сами срываются с губ. Первый закон ревности по Ньютону.

— С кем это?

— Во-первых, с Джеффри Раднером, потом с Джеффри Робертсом.

— С Джеффри Раднером? — Беннет явно уязвлен. Джеффри, с которым он вместе работал, играл в теннис… Я в восторге: одно очко мне все-таки удалось отыграть.

— Из-за меня он частенько переносил дни приема — тебе и в голову бы такое не пришло.

Беннет, чувствуется, совсем пал духом:

— Я думал, эта английская сволочь был последним… Кажется, когда я вез тебя домой, ты обещала…

— Ничего я не обещала.

— Мне казалось, что психоанализ…

— По-твоему, психоанализ — это панацея от всех бед… Лекарство против любви, беспокойства, против любых сексуальных проблем… Кстати, мы с Джеффри назначали свидания после сеансов психоанализа. Так это и началось. Я шла по Парк-авеню от дома № 940, а он — от № 945. Где-то посередине мы встречались и шли выпить кофе. А иногда, чаще всего после обеда в пятницу, мы занимались любовью у него в кабинете.

Я говорю это так спокойно, словно мне все давалось легко, словно не было ни страха, ни дурных предчувствий… Нет, все было гораздо сложнее. Эта дурацкая история стоила мне стольких нервов, я уже не говорю о вечных муках совести. Хорошо, что сейчас она пришлась как нельзя более кстати, и, главное, я извлекла ее на свет неожиданно — так фокусник вытаскивает зайца из совершенно пустой шляпы. Эта связь доставила мне мало радости, намного меньше, чем то чувство торжества, которое я испытывала сейчас, в эту минуту. Однако Беннету в этом признаваться не стоило. Напротив, нужно было все максимально приукрасить.

— Джеффри оказался прекрасным любовником. Он, если пользоваться твоей терминологией, как никто другой, способен получить удовольствие. Иногда он откалывал такие номера — ты бы никогда до такого не додумался. Например, слизывал яблочный джем у меня с одного места…

— Прямо в кабинете? На кушетке? — В голосе Беннета теперь слышится презрение. — Так значит, вы нарушали предписания своих аналитиков, раз занимались этим прямо на кушетке…

Неожиданно я вспоминаю, что до кушетки-то мы как раз и не добрались — Джеффри был слишком суеверен, — но я никогда не признаюсь в этом, не доставлю Беннету такого удовольствия.

— Лично мне понравилось, — говорю я с наигранной веселостью. — Попробуй, не пожалеешь.

— Я уже пробовал, — парирует Беннет. — С Робин.

— Ну это ты, конечно, нарушением предписаний не называешь.

— Нет, это называется именно так. Потом я часами беседовал об этом с доктором Стейнгессером.

— Что-то вроде отпущения грехов. Сначала грешишь, потом — каешься.

— Как хочешь называй, — отвечает Беннет. — Я, по крайней мере, твоих подруг не трогал…

— Тебе не кажется, что со стороны Джеффри было очень мило ради меня отменять прием. В высшей степени благородный жест — особенно для психиатра.

Лицо Беннета выражает праведный гнев, глаза превратились в щелочки — признак непреклонности. Жаль, что мне не о чем больше рассказать. Обидно, что я не перетрахалась со всей их институтской группой, со всеми сослуживцами, со всеми врачами в Нью-Йорке вообще. Приходится собирать с миру по нитке:

— Джеффри Робертс был от меня без ума. А потом был еще Боб Лорриллард — это когда мы вместе готовили в Чикаго программу для телевидения, и Амос Костан, израильский поэт…

Сказать по правде, тут я хватила через край. Мы с Амосом обнялись один раз где-то на кухне, и больше между нами ничего не было. Но я знаю, что мои слова способны окончательно вывести Беннета из себя. Сама я чувствую себя маленькой девочкой, беззащитным ребенком, брошенным родителями, которые заперлись у себя и, кажется, замышляют что-то против него. Я готова на все, лишь бы заставить Беннета почувствовать себя так же. Но его голыми руками не возьмешь.

— Я так и думал, — говорит он, переходя к обороне, — и я готов тебя простить.

— Меня? Простить меня? А что если мне не нужно твое прощение? Что если я хочу иметь право на собственный протест?

— Я, конечно, понимаю, что люди искусства все немного неуравновешенные, и я понимаю, что ты…

Это еще больше выводит меня из себя.

— Не смей говорить со мной таким тоном, черт тебя побери! У меня было всего две какие-то жалкие интрижки, а у тебя — настоящий роман, из-за которого ты чуть не ушел от меня. И кончай пороть чушь про людей искусства! Это оскорбительно! Унизительно, в конце концов! Ты снова в своем амплуа, все делаешь мне одолжение! Ты готов вновь принять меня в свое лоно. Нет уж, спасибо! Неужели ты не видишь, что с тобой я просто умираю от тоски? Неужели ты ничего не замечаешь?

Тут я принимаюсь рыдать. Дамба не выдерживает, и восемь лет слез прорываются наружу. Откуда они только берутся, эти слезы?

Когда я начинаю захлебываться в соплях, Беннет, наконец, принимается успокаивать меня. Все возвращается на круги своя. И я бросаюсь ему на шею. Но внутри у меня все клокочет. Он обнимает меня — так краб захватывает свою добычу, — а я просто сгораю от злости. Семейная жизнь подходит к концу.

Бывает в жизни день…

Мы спрашиваем совета тогда, когда сами уже знаем ответ, но себе в этом признаться не хотим…

Бытует мнение, что женщины в наши дни меняют мужей, как перчатки — или какие-нибудь другие предметы туалета. Я наглядный пример того, что это не так. У меня нет детей, которые связывали бы меня по рукам и ногам (или примиряли с действительностью), зато есть профессия, средства к существованию и свой круг интересов. И при всем при том разрыв с мужем кажется мне чем-то совершенно невозможным. Чего я только не говорила себе — лишь бы отложить принятие окончательного решения или вовсе не принимать его. Мои веселые деньки и интрижки, и даже мятежные мысли, высказанные здесь, — на самом деле лишь попытка отложить этот роковой шаг, пугающий шаг в неизвестность — развод.

Казалось, все это не имеет ко мне ни малейшего отношения, как обрывок разговора, долетевшего от соседнего столика, или слова, случайно подслушанные по телефону: «Тогда она просто собралась и ушла.» Эта классическая фраза неизменно произносится со смесью презрения и зависти, но в ней скрыт и тайный восторг. Еще один побег из тюрьмы! Еще одна птичка вылетела из золотой клетки! Эта фраза возбуждает, повтори ее хоть миллион раз. Ибо суть этой фразы — свобода.

Этот зов свободы не был чужд и мне. Всякий раз, когда я слышала, что кто-то ушел от мужа, — будь то моя близкая подруга, подруга подруги, дальняя знакомая или какая-нибудь знаменитость, за которой тянулся шлейф слухов и домыслов, часто выдававших желаемое за действительное, — я ликовала от всей души. Я жадно проглатывала брошюры типа «Что нужно сделать, чтобы успешно развестись», «Радости развода», «Принципиальная несовместимость любви и брака», «Испытание одиночеством». Я была одержима идеей развода, хотя что-то все же удерживало меня. Подобно сумасшедшему, который переносит свою манию на весь окружающий мир, я вдруг начала убеждать себя, что все вокруг меня только и мечтают о том, как бы развестись, и проблема развода приобрела для меня вселенский смысл.

Друзья к моим идеям относились критически. В неудачном браке они всегда играют цементирующую роль. Если у человека много друзей, он может всю жизнь разглагольствовать о разводе, о своем намерении разойтись и жить врозь, но каких-то конкретных действий так и не станет предпринимать.

С друзьями мне всегда везло. Не было момента, когда бы возле меня не нашлось человека, готового в трудную минуту утешить меня. Людям вообще нравится, когда кому-то другому плохо. Иногда, особенно если тебе везет в жизни, к тебе пришел успех или ты просто хороша собой, несчастье — это, пожалуй, единственное, что вызывает к тебе искреннюю симпатию друзей.

Когда Беннет признался в своих похождениях, я сразу кинулась к друзьям, — как будто они какие-нибудь там оракулы, гуру или шаманы. На самом деле все они обыкновенные люди, подобные зеркалам, отражающие лишь собственную кривизну, — но именно этого мне почему-то не хватало.

В тот поствудстокский понедельник я обзвонила их всех: Гретхен Кендалл, феминистку, работающую адвокатом, Майкла Космана, моего лучшего друга, чуть было не ставшего моим любовником в Гейдельберге, Джеффри Раднера, психиатра, который ради меня отменял прием, Джеффри Робертса, протестанта англо-саксонского происхождения, рекламного агента и поэта, который все еще мечтал жениться на мне, Хоуп Лоуэлл, моего доброго гения, мою сказочную крестную масть, и Холли, вечно одинокую художницу, чьи работы явно свидетельствовали о том, что ей следовало родиться не человеком, а растением. Те, кого я забыла, сами позвонили мне. Не было еще и одиннадцати, а неделя моя уже была расписана по минутам. Беннету не нашлось места в этом расписании. Можно сказать, что мы как следует повидались лишь через много-много дней после того, как я от него ушла. Только тогда я смогла воспринимать его спокойно, попыталась его понять. Но было уже поздно. К тому времени я поняла кое-что такое, что сделало возвращение совершенно невозможным.

Моя Гретхен — блондинка ростом пять футов восемь дюймов, с необъятным бюстом и похабным жаргоном, которая исповедует марксизм, феминизм и имеет слабость к музыке барокко. Года два назад, когда женское движение переживало подъем, мы с ней частенько строили планы, как бы завести какую-нибудь интрижку, но до дела у нас так и не дошло. На самом-то деле нам ничего такого не было нужно, нам просто казалась интересной сама идея. Поэтому, когда в Лондоне вышел мой роман, мы вместе поехали туда и провели там десять ужасных дней. Воспоминание не из приятных, зато мы сделали для себя вывод, что нам противопоказано путешествовать вдвоем. И в то же время эта поездка еще больше укрепила нашу дружбу. В глубине души я немного побаиваюсь Гретхен: меня пугает ее властный характер (она восходящий Лев), ее экстремизм, острый язык и потрясающе яркая внешность. В ней столько жизненной силы, что рядом с ней начинаешь чувствовать себя мертвецом. Она подавляет меня.

Однажды, когда я давала интервью какому-то лондонскому журналу для женщин, Гретхен сидела в углу и после каждого моего слова бросала: «Дерьмо собачье». В конце концов я не выдержала и сказала: «Это мое интервью, черт его подери!» — и, конечно, же, стерва-журналистка ничего лучшего не нашла, как вынести в заглавие именно эту фразу. Так возникла серьезная угроза нашей дружбе, но по какой-то неведомой мне причине она в конце концов устояла. Может быть, дело в том, что мы с Гретхен в чем-то очень схожи и очень друг другу нужны, ну хотя бы для того, чтобы спускать друг на друга собак. Я люблю ее (надеюсь, она меня тоже). Да и невозможно по-настоящему писать о человеке, которого не любишь. Даже если образ выходит карикатурным, а описание — язвительным из-за прошлых обид, все равно где-то должна скрываться любовь, иначе неоткуда взяться той мощной энергии, которая заставляет перо скользить по бумаге. А творчество требует энергии, причем гораздо большей, чем та, которой ты на первый взгляд обладаешь. Возникает она только из любви. Один любовный порыв — готово стихотворение, несколько — рассказ, а для романа требуется целая сотня порывов. Стихотворение (наверняка это уже сказал кто-то до меня) — это случайное свидание, рассказ — история любви, роман — замужество. Иногда начинаешь уставать от любви, и тогда страсть слабеет, но все равно она повсюду сопровождает тебя. Временами не можешь устоять перед соблазном и срываешься на одно-два стихотворения, случайный рассказ, но роман надежно сковывает тебя своими прочными цепями. Можешь, конечно, попытаться улизнуть, но ни к чему хорошему это чаще всего не ведет.

Офис Гретхен расположен в крохотном кабинетике без окон на Мэдисон-авеню в районе 60-х улиц, который замыкает анфиладу офисов более преуспевающего адвоката. Кабинет увешан политическими плакатами, стол завален делами клиентов и феминистскими брошюрами, на стене фотографии ее детей, а прямо у нее над столом — огромное изображение обнаженного мужчины. На картине в красивой раме нарисован голый негр, который прикрывает причинное место гигантским арбузом, усмехаясь дьявольской усмешкой. Сразу отметая возможные упреки в расизме, Гретхен говорит, что автор картины — негритянская художница из числа ее клиентов. Ее клиентам часто нечем платить, поэтому они дарят ей картины, пироги к Рождеству, собственные рукописи, а чаще всего — вообще ничего. Ей едва хватает на уплату аренды и жалованье секретарю, поэтому деньги для нее — больной вопрос.

Когда я вошла в кабинет, Гретхен сидела, закинув ноги на стол; перед ней были разложены документы какой-то многодетной мамаши, по телефону она что-то заинтересованно обсуждала со сторонницей легализации абортов.

— Ты жутко выглядишь. Присаживайся, — бросила она мне, не прерывая разговора.

У меня есть подозрение, что все телефонные разговоры, которые Гретхен ведет в моем присутствии, специально рассчитаны на меня. В ней вообще много театральности. Этакий Кларенс Дэрроу от феминизма в женском обличье.

— Конечно, он свинья. А ты думала, он Джон Стюарт Милль? — Тут следует смех, причем весьма заразительный. У Гретхен вообще потрясающий смех, очень радостный, наверное, из-за ее острого язычка. Без этого смеха она была бы просто чудовищем.

— Ты только подумай, этот подонок под видом врача проник в больницу и начал бросаться на женщин. Он изнасиловал пятерых, и никто даже не почесался, пока он не стал клеиться к белой. Тогда все и началось…

Я улыбаюсь Гретхен, ее дикому лексикону. Она широко улыбается в ответ.

— Ну, и что ты собираешься делать? Спустить все на тормозах? Послушай меня, через полгода он выйдет и снова примется за старое. Пристанет к тебе или ко мне. Я-то так ему врежу, что он и понять не успеет, в чем дело, сволочь проклятая! Ну ладно. Выясни там все и позвони. Хорошо, я знаю. Пока. — Она уже набирает новый номер.

— Алло! Миссис Браун? Вам придется зайти ко мне в контору и рассказать все подробно, чтобы мы могли накрыть этого сукина сына, хорошо? Вы знаете, где это? Подземкой доберетесь до 68-й улицы, а там пройдете три квартала к центру и два квартала на запад. У вас адрес есть? Ну хорошо. Завтра? Ладно; только если я буду на обеде, вы уж располагайтесь здесь и подождите немного. Хорошо, хорошо, пока.

Потом она обращается ко мне:

— Ты похожа на дом, в котором только что рухнула крыша. Что случилось, черт побери?

— Я ухожу от Беннета.

— Старая песня.

— На этот раз точно.

Гретхен смеется:

— Я не поверю в это до тех пор, пока ты не врежешь новый замок.

— Ты знаешь, что сделал этот сукин сын?

— Вступил в тонг? Забросил психоанализ? Завел себе мужчину? Может быть, поговорил наконец с тобой?

— Очень смешно. Да, поговорил, впервые за все восемь лет. И знаешь, что он мне сказал?

— Что он искусственный человек? Я давно это подозревала.

— Дура ты. Все эти годы у него была любовница. В Гейдельберге. И после. Лицемерная скотина! Ты помнишь, как он бесился из-за твоего «открытого» брака? Как он старался, чтобы мы обе чувствовали себя виноватыми за ту нашу поездку в Лондон? Так он встречался с ней даже в наше отсутствие, хотя мы ничего такого себе не позволяли.

Гретхен радостно гогочет:

— Я всегда удивлялась, почему ты так в нем уверена. Все они в глубине души свиньи, сама знаешь. Возьми хотя бы моего Алана, при том, что у него был такой неотразимый член и отработанные мужские рефлексы. Уж это как дважды два. Свиньи есть свиньи.

— Но Беннет никогда мне не лгал, всегда был откровенен со мной.

— Не был он никогда откровенен. Он как был, так и остался озлобленным и надутым занудой. Все они рано или поздно раскалываются. Ты тоже могла бы завести себе кого-нибудь, только не такого дурака, а человека, с которым было бы приятно провести время.

— Могла бы, — говорю я, глядя в пол, вот-вот готовая расплакаться.

— Слушай, тебе не в чем себя упрекнуть. И потом, ты теперь все знаешь, и у тебя нет больше иллюзий на этот счет. Он всегда считал себя страшно благородным, будто ты ему и в подметки не годишься. По крайней мере, можешь теперь расплеваться с этим дерьмом.

— Но чего мне все это стоило! А мое вечное чувство вины! О Господи!

— Знаю. Но ведь так лучше. Может, теперь ты наконец сможешь уйти от этого негодяя. И раз навсегда покончить со своим никчемным психоанализом.

— Не так уж он и плох. Даже чем-то мне помогает.

— Что ж ты тогда как потерянная? Носишься с этим фрейдистским хламом, как дурень с писаной торбой! Ни к чему он тебя не приведет. Ты вообще не сдвинешься с мертвой точки, пока ты замужем за этим истуканом.

— Знаешь, что меня убивает?

— Что?

— Понимаешь, я должна смотреть на него как на защитника, мне необходима иллюзия защищенности. Почему так происходит? Ведь все так живут, даже ты!

— Ну, я примирилась с неизбежностью, с необходимостью постоянно терпеть возле себя мужчин. Я никогда не стану лесбиянкой, но я, по крайней мере, не стелюсь перед ними, как ты.

Это задевает меня.

— И я не стелюсь.

— Дерьмо. Конечно, стелешься. Стоит только Беннету появиться, как ты тут же бросаешься ему угождать. Смотреть противно. Что он хорошего сделал для тебя? Пока ты не добилась успеха, смешивал тебя с дерьмом. А теперь-то, конечно, ты для него курица, несущая золотые яйца. Пылинки с тебя сдувает. «Женщина-писатель» и прочее дерьмо. Будто это какая-нибудь болезнь. Чем скорее ты избавишься от этого ублюдка, тем лучше. Хочешь, я начну готовить документы к бракоразводному процессу? Только мне кажется, ты еще окончательно не созрела.

Гретхен встает, потягивается, заправляет рубашку в джинсы и начинает строить рожи маленькому зеркальцу, стоящему на столе. Потом берет баночку с кремом от морщин и, втирая его в шею, обильно поливает себя «Росой юности» из флакона. Самая душистая марксистка в Нью-Йорке. Женщина, до такой степени благоухающая духами, без сомнения, покорит мир.

— Да я этого ублюдка просто ненавижу! Его нужно кастрировать, а не разводиться с ним. Развод — это слишком хорошо для него, — распаляюсь я.

— На себя злишься, детка, — ответствует Гретхен; в комнате повисает удушливый запах ее духов.

— Да, наверное, ты права. Не могу понять, почему я все-таки так цепляюсь за этот миф об отце и заступнике? Я просто схожу с ума. Как бы ни складывалась наша жизнь, каждый из нас бесконечно одинок, так зачем играть в прятки с самим собой? Не лучше ли с самого начала признать этот факт? Я просто придумала себе, что в моей жизни Беннет играет какую-то роль. Последние годы я сама обеспечиваю себя. И наша совместная жизнь никогда не доставляла мне особого удовольствия. Мои друзья ему в большинстве своем неприятны. Да мы с ним почти и не видимся. Детей у нас нет — так на что мне вообще все это нужно?

— Я думала, что он в сексуальном отношении ничего — хотя и это, конечно, не повод оставаться.

— В плане секса он ас. Но Джеффри Раднер так неподражаемо гладит по спинке! А как ему нравится орально-генитальный способ! Это доставляет ему гораздо большее удовольствие, чем Беннету. Я просто уверена, что на свете полно мужиков, которые трахаются не хуже, чем Беннет. Господи, да он лезет на тебя, не снимая пижамы и носков!

— Ты мне никогда об этом не говорила.

— Да если бы я сказала, ты бы меня на смех подняла.

— Черт возьми, пожалуй, ты права!

— Ты представляешь себе, что он сделал!

— Что, какие-нибудь новые подробности его похождений?

— Этот вонючий лицемер сам так трепетно относился к личной жизни других, а сам все время изменял мне. На военной базе. Когда говорил, какие они все примитивные. И как они себя глупо ведут. И он так снисходительно относился к вам с Аланом. Он говорил, что вы сначала делаете вид, что вам и дела нет до интрижки другого на стороне, а потом не знаете, как друг друга умилостивить, — все это якобы подсознательное выражение чего-то эдипова или что-то в этом роде. Господи, руки чешутся его удавить!

— Не надо. Из этого я тебя вытащить не смогу.

— Господи, неужели я уже готова была родить ребенка от этой гадины?.. Как мне только в голову такое могло прийти? Я бы оказалась навсегда привязанной к этому проклятому лицемеру!

— Все равно ты могла бы развестись, но это было бы уже гораздо сложнее. Только я лично поверю в твой развод лишь тогда, когда увижу все собственными глазами. Сейчас ты еще морально к этому не готова: ты злишься. Когда ты окончательно созреешь, ты будешь действовать обдуманно.

— Знаешь, что самое удивительное? — Гретхен переводит на меня взгляд своих огромных голубых глаз и снова начинает хохотать.

— Я знаю, что ты хочешь сказать.

Я спрашиваю с вызовом:

— Что?

— Ты хочешь сказать, что после того, как он поведал тебе историю своей любви, вы стали предаваться любви чаще и с большим удовольствием, чем даже в начале знакомства?

— Откуда ты знаешь?

— Первый закон ревности по Кендалл: от ревности член становится тверже, а влагалище влажнее. Это сплошь и рядом, я уж привыкла. Словно нарочно, когда окончательно соберешься развестись, секс начинает доставлять небывалое удовольствие. Специально, чтобы тебя остановить. Не бойся, это скоро пройдет, ты только немножко подожди.

Я тоже положила ноги на стол.

— Наверное, это звучит глупо, но у меня такое чувство, что я уже никого в своей жизни не встречу.

— Это если тебе повезет, — смеется Гретхен.

Гретхен идет обедать, а я выхожу на улицу и медленно бреду по Мэдисон-авеню. Стоит один из тех жарких июньских дней, когда воздух буквально пропитан влагой и кажется, будто плывешь, а не просто передвигаешь ноги. Я иду не спеша, подолгу задерживаясь возле витрин, захожу в изысканно оформленный итальянский магазин и примеряю босоножки, которые, конечно же, никогда не куплю. Не забываю заглянуть и в аптеку, чтобы купить противозачаточную суспензию и ароматизированный бальзам (чуть позже я собираюсь встретиться с Джеффри Раднером), а в цветочном магазине покупаю розу на длинном стебельке — для Хоуп, моей единственной и неповторимой волшебной крестной, словно посланной мне из сказки.

Хоуп старше меня ровно на двадцать лет. Она родилась 26 марта 1922 года, и своим знакомством мы обязаны каким-то старинным и причудливым семейным связям. У ее матери (ныне это необычайно хвастливая пожилая дама по имени Сельма, которая не имеет себе равных по части жалоб на судьбу) году в 1908 был роман с моим дедом. Они, конечно, это отрицали, но Хоуп откопала где-то их письма. Когда деда приперли к стенке, он изрек: «Да, Сельма была анархисткой, последовательницей Эммы Голдман», — а Сельма сказала: «Ах, этот Столофф, — он только и делал, что говорил, говорил, говорил. Послушай сюда, если ты интересуешься узнать за романы, так я могла бы рассказать и про что-нибудь похлеще, нежели он.» И она-таки могла. Так или иначе, мы с Хоуп уверены, что связаны сестринскими узами через космос. Уж слишком много совпадений: родились в один день, ее мать с моим дедом были любовниками; нам нравились одни и те же поэты, шутки и кушанья. То есть то, что по-настоящему важно в жизни. И конечно же, секс. В отличие от моей матери, считавшей секс товаром, который надлежит выгодно продать, Хоуп не находила ничего зазорного в том, чтобы отдаваться задаром. Она во всем такой же романтик, как и я, и уж если влюбится, — а сейчас она живет со своим вторым мужем, с которым познакомилась в пятьдесят лет, — то будет верна своему избраннику на все сто, причем это будет доставлять ей истинное удовольствие. Да, это у нас общее — мы романтики. И после всех моих взлетов и падений, любви и отчаяния, на закате нашей с Беннетом совместной жизни, она и только она была моей единственной утешительницей. Я несла к ней свое извечное чувство вины, дурные предчувствия, беспрестанное нытье по поводу развода, она же неизменно отвечала: «Ничего, подожди. Разведешься, когда будешь к этому окончательно готова. А пока не мучай себя.» Она знает меня, как свои пять пальцев. Все эти еврейские штучки. Мы боимся дурного глаза. Знаем, что сегодняшний смех завтра обернется слезами. Сегодня радуешься, значит, завтра жди неприятностей. Если получаешь удовольствие от секса, значит, подцепишь какую-нибудь заразу, или забеременеешь, или влюбишься.

Имя Хоуп я слышала с детства, но своими глазами не видела ее. Помню, мои бабка и дед часто обсуждали ее с моими родителями. Они называли ее «бедняжка Хоуп», наверное, из-за того, что она была замужем за музыкантом, который, по выражению моей бабушки, был не в состоянии прокормить семью. Но вместо того, чтобы бросить его, как поступила бы на ее месте любая прилична еврейская девушка, она старалась его поддержать. Это было воспринято как безрассудство. Хоуп страшно нравилась мужчинам, считалась неплохим редактором и хорошо зарабатывала. Осуждая ее простодушие, дедушка с бабушкой цокали языком. Как могла она держаться за этого барабанщика из Рего-парка! Любовь любовью, но брак — это сделка. И как может привлекательная женщина тратить свои лучшие годы на какого-то пьянчужку?.. Ее поведение было расценено как признак слабости. «Бедняжка Хоуп. У нее такая добрая душа.»

Но «бедняжка» Хоуп была умнее их всех. Она понимала, что щедрость окупается сторицей. Она никогда не скупилась на деньги, на любовь, на свое свободное время, и у нее всегда были сотни поклонников и друзей, а когда жизнь ее перевалила полувековой рубеж, она встретила человека, который оказался ее нравственным и духовным двойником. Мои бабка и мать, которые любили по расчету, мои сестры, которые повыскакивали замуж в восемнадцать лет и не видели в жизни ровным счетом ничего, получили гораздо меньше, чем Хоуп, которая отдавала без остатка всю себя. Она была человек-праздник. Подарки сыпались из нее, как из рога изобилия. Страшно было обратить внимание на какую-нибудь вещь у нее в доме, потому что она сразу же дарилась тебе. Причем это могло быть что угодно: картина, первое издание редкой книги, красивое украшение. Вещи совсем не задерживались у нее. И всегда возвращались назад. Часто в двойном размере. Или даже в тройном.

Мы сошлись с Хоуп летом 1968-го, когда я на недельку приехала в Нью-Йорк из Гейдельберга попрощаться с бабушкой, умиравшей от рака. Я пришла к Хоуп в офис и сразу почувствовала, что попала домой. Ее кабинет оказался светлой комнатой с золотистым ковром, — там стоял большущий стол, весь уставленный безделушками, фотографиями, цветами. Все всегда присылали Хоуп цветы.

— Дай-ка я на тебя взгляну, — сказала Хоуп. Она смотрела на меня, я смотрела на нее, и мы понимали, что это любовь с первого взгляда. Хоуп была седовласой полноватой женщиной, всем своим существом излучающей теплоту. В ее присутствии все твои проблемы как бы отходили на второй план и наступала приятная расслабленность. Моя мать всегда нервировала меня, Хоуп — умиротворяла.

Она читала мои еще не опубликованные стихи, а я от нечего делать разглядывала кабинет. Я всегда страшно нервничала, когда кто-то читал мои стихи, — в этот момент они казались мне ужасными, и я боялась, что меня разоблачат как самозванку. Это были стихи о моей жизни в Европе, о Германии, фашизме, о какой-то недоговоренности в наших с Беннетом отношениях. Хоуп читала. Я притворялась, что мне совсем не страшно. Прочитав две-три страницы, она подняла голову и сказала:

— Поэтические рукописи всегда поражают меня. Обычные белые листы, а на них — обнаженная человеческая душа. — И она вновь погрузилась в чтение.

Я могла в любой момент поступить в аспирантуру, этот путь был всегда для меня открыт. Или устроиться на работу в какое-нибудь издательство. В этом не было ничего ужасного. А вот попытаться стать поэтом и провалиться… Лучше вообще не стоило начинать. Или я не права? В минуты сомнений я всегда вспоминала о тех надутых идиотах, которые почитали себя великими поэтами, но на самом деле таковыми не являлись. О тех безнадежных дураках, которые пачками отсылали свои сентиментальные излияния в «Райтерз Дайджест», записывались на заочные курсы «Школы великих писателей» и на собственные средства издавали поэтические манускрипты на восемьсот страниц в твердой уверенности, что их писания «понравятся» и станут самыми лучшими бестселлерами. Что если и я такая же, как они? Одно дело — быть посредственным писателем. Посредственную прозу можно от нечего делать полистать, отрывки из нее включить в программу телевизионного художественного чтения, по ней можно даже поставить фильм. Но посредственной поэзии просто не может быть. Если стихи плохи, значит, это вообще не стихи. Вот такие дела.

Я подумала о бабушке, у которой только что была. Она стала желтой и похожей на покойника — из-за рака поджелудочной железы и тех лекарств, которыми ее накачали. Сколько я себя помню, бабушка всегда панически боялась рака, но теперь, когда он все-таки ее настиг, она ни словом не обмолвилась о нем. Она сидела в кресле у окна и шила — зауживала себе платья.

— Все платья стали мне слишком велики, — говорила она, — а мне ведь надо будет что-то надеть, когда я снова начну выходить.

Конечно же, выходить ей уже не пришлось. Два месяца спустя она умерла. Но перед смертью она отправила меня к Хоуп. Это из-за нее я появилась здесь с зажатой в руке тетрадкой стихов. Пришлось поддаться на ее уговоры: так хотелось сделать приятное умирающей старушке. В те времена я боялась кому бы то ни было показывать свои стихи. Особенно редактору. На редакторов я смотрела тогда как на богов. Они обладали сокровенным знанием в моих глазах.

— Ты станешь крупнейшей писательницей современности, — сказала Хоуп, снова взглянув на меня.

«Она сошла с ума, — подумала я про себя. — Какая-то сентиментальная, восторженная фанатичка, совершенно не способная здраво смотреть на вещи. Нет, она просто не хочет расстраивать старинного друга семьи.»

— Вы шутите? — спросила я вслух.

— Такими вещами не шутят, — ответила Хоуп. — Конечно, я могу показаться тебе излишне сентиментальной…

— Да что вы! — соврала я.

— Но мне слишком дорога поэзия, чтобы обманывать тебя. Ведь мне все время приносят какие-то рукописи. И большинство из них никуда не годятся. Я авторам так прямо и говорю — правда, всегда в самых деликатных выражениях. Но твоя книга — это что-то особенное. Я хочу разослать ее по издательствам. Можно, я оставлю ее у себя?

— Боже мой, да это же плохой экземпляр! Она еще не готова. Я должна ее доработать, перепечатать. А моя машинистка — в Гейдельберге… Я вам пришлю хороший экземпляр. Правда! Клянусь вам!

Хоуп прочитала мои мысли.

— Я ее сейчас ксерокопирую, и у меня будет свой экземпляр. Мама при смерти, и в Германию ты вернешься не раньше, чем недели через две. Я не хочу так надолго выпускать ее из рук, — и она озорно улыбнулась.

Пока делали ксерокопию, она расспрашивала меня о нашей семейной жизни. Она никогда не видела Беннета и хотела, чтобы я подробно описала его. На мгновение я задумалась. В общем-то и нечего сказать. Вспомнилось его угрюмое лицо, наши ссоры, и как он заставлял меня поехать в Нью-Йорк и оставаться здесь, пока бабушка не умрет, как настаивал, чтобы я уехала одна, чтобы провести ее последние часы с ней наедине, как он требовал, чтобы я продолжала заниматься с психоаналитиком; вспомнилась его замкнутость и полное отсутствие чувства юмора.

— Он очень помогает мне в работе, — сказала я наконец.

— Но — ты любишь его? — спросила Хоуп.

— Что такое любовь?

— Если спрашиваешь, значит, — не любишь, — вынесла она приговор.

И вот, шесть лет спустя, я снова сижу у Хоуп и собираюсь рассказать ей о том, что она знала всегда.

— Ты помнишь лето, когда мы познакомились? Помнишь, я еще принесла тебе свои стихи? — Я в том же кресле напротив ее стола, где сидела тогда. — Беннет еще хотел, чтобы я находилась при бабушке до самой ее смерти. Знаешь, почему он так этого хотел?

Хоуп, как всегда, знает, что я хочу сказать:

— У него была женщина?

— Откуда ты знаешь?

Хоуп делает рукой один из своих характерных жестов, словно чертит параболы, круги, знаки бесконечности:

— Догадалась.

Я начинаю рыдать:

— Хоуп, миленькая, как я его ненавижу — так и убила бы на месте. Когда я вижу на улице мужчину восточной наружности, мне хочется броситься на него. Иногда лежу с Беннетом и думаю: «Вот сейчас возьму нож и его зарежу», — и чувствую себя при этом такой идиоткой. Ведь все время ко мне со своим дурацким сексом приставал — и вдруг такое! А я всегда была виноватой у него. И знаешь, что хуже всего? Он даже не понимает, почему я злюсь. Он не понимает, что меня сводит с ума его двуличность. Он просто не в состоянии это понять.

— Родная моя, ты знаешь, о чем я тебе постоянно твержу: терпи, пока терпится, а коли терпеть невмоготу, уходи.

— Я больше терпеть не могу.

— Тогда уходи. А то ты все время как на иголках. Смотри, поранишь свою чудную маленькую штучку.

И снова в путь — в кабинет аналитика по Мэдисон-авеню. Господи, Господи! Такая уж, видно, Изадора Винг, твоя судьба. Живешь все на той же вестсайдской улице, где и росла. Разрываешься между письменным столом, телефоном и кабинетом аналитика. И вот этой женщине все завидуют? Эта женщина, на их взгляд, знает, как жить? Нет, уж лучше обратиться к Кэтрин Кулман. Или Клэр Бут Льюс. Или к Хелен Гэрли Браун. К основательнице новой религии. К целительнице. К той, что вышла замуж за миллионера. Или основала собственный журнал. Вот кто знает жизнь, но только не писатели. Нам платят за нашу боль. За ночные кошмары. За то, что кидаемся от пишущей машинки в кухню, где варим очередную порцию кофе и между прочим отмечаем про себя, что неплохо как-нибудь вымыть там пол, а потом покорно бредем обратно. Мы сходим с ума от вечного одиночества и считаем, что издатели грабят нас, а читатели нам слишком докучают. Мы получаем пачки каких-то бессвязных писем, среди которых попадается одна злобная анонимка, и запоминаем из всех только ее. Мы так много времени проводим одни, что начинаем разговаривать сами с собой и у нас появляются навязчивые идеи вроде сексуальных извращений, жажды славы или фантастических планов предпринимательства. Нам не хватает любви, мы изголодались по сексу, но когда получаем все сполна, стараемся поскорее от этого избавиться, чтобы не мешало писать. Несчастье — наша стихия. Мы начинаем верить, что не можем существовать вне ее.

Кабинет психоаналитика. Все тот же постоянный шум машины, пол с толстым ковровым покрытием и роскошными коврами поверху, хрустальные люстры, обитые бархатом кресла, на стенах — репродукции, которые не назовешь ни излишне банальными, ни неприлично авангардистскими. Обычные Пиранезе и Пикассо, два «П». Дома у мужа и в кабинете моего аналитика — одни и те же звуки. Вся жизнь, проведенная на кушетке. Жизнь, загубленная психоаналитической машиной.

Впервые я пришла на прием к Абигейл Шварц, доктору медицины, с мыслью: «Она-то чем сможет мне помочь?» Абигейл Шварц — изящная хрупкая брюнетка в трикотажном платье и туфлях от Эвинса, с традиционными восточными коврами и ненавязчивыми манерами, с хрустальными люстрами и прислугой-ирландкой, которая ходит за покупками в Гристид; дети ее посещают частную школу. Она практически не покидает Вест-сайд — только ради круиза по Карибскому морю. Я перепробовала миллион аналитиков, но все они, за исключением моего немецкого наставника доктора Хаппе, находились в плену у собственной пошлости. Не могу сказать, чтобы они совсем мне не помогли. Каждый из них внес свой вклад, помогая мне побороть в каком-то смысле страх (хотя, кто знает, может быть, так сложилось само собой). Но в каком-то смысле методика психоанализа подчинила их себе, стала самодовлеющей для них. Думаю, они представляли ее себе в виде силлогизма: «Я аналитик, значит, ты постоянный клиент». Временами я чувствовала, как что-то заедает в методике доктора Шварц. Если я говорила что-нибудь про Беннета — обычно что-то критическое, то она мне на это неизменно отвечала: «Разве ваша мать ничего подобного не совершала?» — или: «Разве ваш отец ничего подобного не совершал?» — или: «Разве ваша сестра ничего подобного не совершала — совершала — совершала?» Тогда я говорила ей, что могу записать это на пленку и проигрывать сама, — Боже, какая черная неблагодарность! Я говорила, что она надоела мне. И все же я любила ее, ее утонченное обращение, тонкое чувство юмора. И каждый раз возвращалась к ней вновь. Среди всей этой зеленой тоски выдавались и приятные минуты. Мы все говорили и говорили о нашем с Беннетом браке. Почему я такая беспокойная, такая амбивалентная? Почему мне все время хочется уйти от него? Я долго была уверена, что причина во мне. И считала, что любить иначе, чем амбивалентно, я не могу. Я стала посещать сеансы психоанализа в надежде преодолеть творческий кризис, а когда он прошел, осталась, потому что хотела уйти от мужа, но не знала, как это лучше сделать.

Но в этот понедельник со мной что-то произошло. После стольких лет, проведенных в кабинетах аналитиков, я отказалась лечь на кушетку. Я села в кресло напротив доктора Шварц, не желая больше принимать горизонтальное положение. Конечно, она это тут же интерпретировала по-своему, хотя и в присущей ей мягкой манере.

— Не кажется ли вам, что это происходит оттого, что вы опасаетесь чего-то, что происходит у вас за спиной?

— Да, черт побери, — ответила я.

О, этот анализ, апофеоз очевидного! Если бы хоть одна из банальностей, которые говорит аналитик своему пациенту, прозвучала за обеденным столом, все подумали бы: «Какая чушь!» А мы им за это платим. Не меньше, чем доллар в минуту. Но только я собралась сказать доктору Шварц, как она тривиальна, как вдруг, неожиданно для себя, обратилась мысленным взором в прошлое…

Вот я в моем кабинете в Гейдельберге. Я сплю на матрасе, положенном прямо на пол. Сейчас около половины девятого утра, и Беннет уже ушел на работу. Его постель — я уступила ему единственную свободную лежанку, а сама легла на полу, — в беспорядке. Мы спим в кабинете, потому что к нам свалились знакомые из Штатов, семья с двумя детьми, — они и заняли нашу спальню. Сквозь сон я слышу, как они разговаривают на кухне.

— Я сказал Беннету, что, если он хочет сохранить семью, он должен наконец принять решение и порвать с той бабой…

— А он что сказал?

— Что он не знает…

В кухне слышится звон посуды. Звук сирены, удаляющейся по Панорамштрассе, — ди-ди, ди-ди, ди-ди. И все ребятишки расположившейся в Холбайнринге американской воинской части эхом откликаются: ди-ди, ди-ди, ди-ди. Такие же сирены были у фашистов. Как в старых фильмах. Люди вскакивают среди ночи…

— А он понимает, что он…

— Понятия не имею. Я просто сказал ему, что он наконец должен решить…

Сердце бешено бьется, уши горят. Мне плохо. Напрягаю слух, чтобы услышать получше, и в то же время ничего слышать не хочу.

Я, конечно, могу выпрыгнуть из постели и неожиданно появиться там, но это лишь поставит их в неловкое положение. Или я не права? Но ставить их в неловкое положение мне хочется меньше всего. Роди и Лайонел. Старинные приятели Беннета из Нью-Йорка. У них обоих это — второй брак. Оба они прошли через ад и возродились к жизни. Они знают, что хотят быть вместе. А мы с Беннетом непонятно зачем цепляемся за свой брак.

Я переворачиваюсь на живот, как в детстве, прячу лицо в подушку, а на уши натягиваю одеяло. Притворяюсь, что все услышанное мной доносится не из кухни, а из страшного сна. И снова погружаюсь в сон.

Мне снятся Беннет, Пенни и мой друг Майкл Косман. Мы все на лыжах — катаемся с горы где-то в окрестностях небольшого австрийского городка, чуть поменьше Кицбюэля, чуть побольше Леха. Я катаюсь как никогда в жизни: почти без усилий, легко владея телом, запросто объезжая попадающиеся по дороге редкие елки, холмики и бугорки. Пенни с Беннетом катятся, взявшись за руки и улыбаясь друг другу, неуклюже втыкая лыжные палки в снег. Они собираются пожениться, но это меня мало волнует — ведь рядом со мной едет Майкл, который прячет улыбку в густые пшеничные усы, — он собирается жениться на мне. Я хочу улыбнуться в ответ, оборачиваюсь и не успеваю заметить большую ель, неожиданно выросшую прямо передо мной. Она так близко, что уже невозможно свернуть, и я несусь прямо на нее. Сейчас я разобьюсь. Я хочу крикнуть, проснуться, повернуть назад, хочу, чтобы это был другой сон, но все глубже увязаю в своем сне, как в нашей с Беннетом совместной жизни. Когда увязнешь до такой степени, есть только два пути: увернуться или насмерть разбиться. И вдруг, словно по волшебству, дерево растворяется, и я, как сквозь воздух, проезжаю сквозь него. Майкл — за мной. Только Беннета и Пенни нигде не видно. «Где Бенни и Пеннет?! — спрашиваю я у Майкла. — «Это ужасно», — отвечает он. — «Что ужасно?» — «Пеннет и Бенни», — говорит он и смеется. Сон обрывается.

Когда через час я просыпаюсь, Лайонел и Роди все еще топчутся на кухне. Я старательно вычеркнула из памяти все, что было сказано около часа назад, но какое-то послевкусие все же осталось, что-то вроде привкуса лука или смутного воспоминания о дурном сне. Весь день я чувствую себя не в своей тарелке, не могу сосредоточиться даже на пустяке. Когда подходит время ехать во Франкфурт к аналитику, я отправляюсь на железнодорожный вокзал и делаю все возможное, чтобы не попасть на поезд, хотя вот он, стоит прямо перед моим носом. Я смотрю на него, на поезд, которым всегда ездила во Франкфурт, — и уверяю себя, что этот поезд не мой. Подходит следующий, и мне снова кажется, что это не мой. Я пропускаю два поезда подряд и возвращаюсь домой в слезах: это был единственный раз, когда я не поехала к доктору Хаппе.

— Теперь вы понимаете, почему не сели тогда на поезд? — спрашивает доктор Шварц.

— Конечно, это до противного очевидно: если бы я поехала, мне бы пришлось обсуждать с ним то, что я узнала про Беннета накануне.

Доктор Шварц кивает.

— Почему, как вы думаете, вам не хотелось об этом знать?

Я принимаюсь рассматривать босоножки, потом поднимаю глаза на ее приятное, ухоженное лицо, которое она положила на приятные, ухоженные ладони, зависшие над приятным, ухоженным столом во французском провинциальном стиле, на котором покоятся ее ухоженные, приятные локти.

— Ну я думаю, все это до безобразия эдипово. Мамочка, папочка, закрытые двери и все такое.

— Это вам ничего не напоминает?

Я напряженно размышляю; мне кажется, что голова у меня сейчас лопнет от напряжения и оттуда брызнет струя малиновой крови. Вот она, мертвая точка анализа, момент, когда за твои же собственные деньги тебя заставляют насладиться видением мамочки и папочки, занимающихся любовью на небесах, обещая, что это навсегда излечит тебя от неврозов. Огромная родительская кровать — прямо на небесах. Скрипят космические пружины.

В голове — пустота.

Да, когда мне было около пятнадцати, я неожиданно заглянула в спальню родителей в тот момент, когда они, тесно сплетя бедра, лежали в постели. Но пятнадцать лет не считается. Уже взрослая. Это не то время, когда формируется личность. Потом я застала старшую сестру Рэнди в объятиях какого-то юнца в мастерской той дурацкой псевдоготической квартиры к западу от Центрального парка, куда мы переехали, изменив нашей западной 77-й стрит. Было ли у них что-нибудь? Думаю, да. Но разве стоит принимать во внимание старших сестер при рассмотрении вопроса о первородном грехе?

— О чем вы думаете?

— Да о всякой ерунде — я вам уже говорила… Родители в постели, когда мне было пятнадцать, Рэнди обжимается в студии, когда я была совсем ребенком.

— А что Рэнди?

— А что Рэнди? Что Рэнди?! Она вечно торчала в студии, слушала пластинки или миловалась со своими бесчисленными дружками, а я только и делала, что, как дура, занималась, чтобы в школе получить все пятерки. Она была бунтарка, с ней случались истерики, она не желала учиться и водила дружбу с сотней ребят. А я была плоскогрудой девчонкой с тощими ногами, выпирающим пузом и жидкими белобрысыми волосенками, носила короткие платьица, гольфы до колен и кожаные гамаши, — нет, это, наверное, было раньше… Неважно. Главное, что я всегда считалась ребенком, а она уже родилась женщиной. Она была высокой, у нее была грудь, волосики на лобке, женские дела… Она разбиралась в колпачках и других противозачаточных средствах… А я была маленькой дурехой, вечно старавшейся всем без разбора угодить, я старалась быть первой ученицей, а ей больше по душе было обжиматься в студии. Это сводило меня с ума. Мне так хотелось оказаться на ее месте. Но я была ниже дюймов на пять и выглядела, как дитя. Единственное, на что я была способна, — это учиться на «пять». И до сих пор я только это и могу! Весь мир трахается за закрытыми дверьми, а я только и делаю, что пишу, пишу, пишу!

— И то же самое вы делали в Гейдельберге?

— Вот именно! Я писала, пока Пенни и остальные офицерские жены жили в свое удовольствие. И спрашивается, ради чего?..

— Но благодаря этому вы действительно многого добились.

— Конечно. Славы. Книг, пылящихся на полке. Любовных посланий от каких-то идиотов. А мне так хотелось, чтобы меня кто-нибудь полюбил! А этого-то как раз у меня и нет.

— Ну почему это вас так огорчает? Вы добились всего, чего хотели.

— Без главного это «все» ничего не стоит. Не имеет значения. Все бессмысленно.

— Ну, не думаю. Ваша работа очень важна…

Неожиданно я рассмеялась.

— Знаете что, доктор Шварц? Вам не кажется, что мы поменялись ролями. Вы как последователь Фрейда должны говорить: «Любовь — это все!» А я как феминистка должна вам отвечать: «Нет, работа — это все!» Arbeit macht Frei. Так было написано на воротах Освенцима. Вы знали об этом?

Она отрицательно качает головой.

— Да, вот так-то. Забавно, не правда ли? Фашисты — и вдруг такой лозунг. Просто насмешка какая-то. Жестокая шутка над заключенными.

— Давайте вернемся к Пенни. В каком году она родилась?

— Это еще зачем?

— Мне просто интересно, сколько ей лет. Ведь она была старше вас?

— Да, кажется, так… Сейчас посчитаем. Я вышла за Беннета в 1966. Мне было тогда двадцать четыре — как мало, Боже мой! — а на следующий год должно было исполниться двадцать пять. А Пенни тогда исполнялось тридцать. На пять лет старше… Господи, да она же ровесница моей Рэнди, та тоже родилась в 1937!

— Теперь вы понимаете, почему это так выводит вас из себя?

— Моя старшая сестра продолжает трахаться в своей студии. А я играю роль послушной девочки, описывая свои фантазии, вместо того, чтобы их воплощать. Сублимация и ее побочные эффекты. Как мне ни досадно в этом признаться, доктор Шварц, но иногда вы, кажется, знаете, что делаете.

Она смеется.

— Значит, причина вашего негодования вполне ясна?

— Значит, так. Но не хотите ли вы также сказать, что подсознательное воспоминание о Рэнди объясняет мое негодование по поводу этого ублюдка, моего мужа, как бишь его?

— До конца, конечно, не объясняет, но вы, по крайней мере, разобрались в каких-то составных частях вашего раздражения.

— И что ж, по-вашему, причина моего раздражения — в прошлом? А не кажется ли вам, что я бешусь, оттого что меня оставили в дураках?

— Из-за этого тоже. Но если бы у вас в подсознании отсутствовали элементы прошлого, вы бы не смогли вычеркивать из памяти то, что вам неприятно, как это произошло, например, с разговором ваших приятелей на кухне. Иначе бы вы восприняли его в полном объеме и сразу же попытались бы что-нибудь предпринять, но вы испытываете негодование только сейчас. Ясно теперь?

— Вы хотите сказать, что я ушла бы от Беннета уже тогда?

— Здесь трудно что-либо утверждать. Точно не знаю. Но если бы вы хотя бы обсудили это с доктором Хаппе, у вас появилась бы возможность выбирать — вместо ощущения ловушки.

Я обдумываю эту мысль. Действительно так. Я заведомо исключала для себя возможность уйти от Беннета. Чтобы осознавать себя тюремщиком, всякому тюремщику нужен арестант. Я была сама себе тюремщиком, сама себе арестантом.

— Очень любопытно ваше умение стирать из памяти информацию. Если вам удастся докопаться до причин этого, вы почувствуете себя намного свободнее. Но вы не должны сознательно отгораживаться от всего, что вам неприятно.

— Это верно.

Наше время подошло к концу. Я вышла на улицу и побрела по Парк-авеню, размышляя о том, что в анализе что-то такое все-таки есть. Очень точно подмечено: если мне удастся разгадать те шутки, которые играет со мной подсознание, — стирание из памяти, способность не слышать, — я стану намного раскрепощеннее. В жизни. В творчестве. Неплохо. Но аналитические откровения — как китайская кухня. Через два часа снова хочется есть.

А вот и Джеффри Раднер, доктор медицины, — он шагает мне навстречу по Парк-авеню. Когда я вижу, как он скачет ко мне после своего аналитического сеанса (а я возвращаюсь после своего), я всегда вспоминаю его таким, каким он предстал передо мной в нашу первую встречу во время отдыха на Кейп-Коде, — слегка глуповатым хиппи-переростком с идиотским смешком. Он носит бородку и узкие мексиканские галстуки, а ходит так, словно у него под пятками бьет гейзер, — этакий попрыгунчик, скачущий по тротуарам Нью-Йорка. На ходу он обдумывает исследование — с точки зрения психоанализа — творчества Еврипида и Софокла, которое ему, кажется, так и не суждено написать.

— Привет, сладкий, — он улыбается мне. Если бы такое было возможно, у него из глаз, наверное, потекли бы слюнки.

— Привет, — радостно отвечаю я. С Джеффри я всегда чувствую себя немножко обманщицей, потому что в глубине души считаю его дурачком. Достаточно симпатичный, но какой-то легкомысленный. Интересно, согласилась бы я лечь с ним в постель, если бы он не сказал мне, что страдает волчанкой?

Мы сидели на нудистском пляже в Труро, потягивая белое вино и покуривая опиум, и делали вид, что нам совершенно безразличны наши голые тела, а разговор вовсе не напоминает подготовительный этап небольшой интрижки, как вдруг он внес в наши посиделки торжественную ноту, заговорив о своей редкой неизлечимой болезни. Супруги наши были далеко (они не одобряют нудизма), но нас это не волновало. В конце концов мы свободные люди, о-ля-ля! И наши зануды-супруги нам не указ! Впервые в жизни у меня покроются загаром даже соски, и его обрезанный, но в остальном ничем не примечательный член тоже получит свою порцию инфракрасных лучей. Мы шутили, и смеялись, и делали вид, будто не замечаем своей наготы, когда Джеффри вдруг объявил, что в любую минуту может умереть — через месяц, год или даже десять лет.

— Да и я тоже, — пошутила я и посмотрела на свои растрепанные волосы, которые, как мне того хотелось, уже начали выгорать. Но он не шутил. Оказывается, он свыкся с мыслью о своей неизлечимой болезни и она принесла ему ощущение полной свободы. Прежде чопорный психоаналитик, он стал теперь неисправимым гедонистом. Однажды, вот на этом самом пляже, когда он пришел сюда искупнуться в шесть утра (в этот час здесь еще не копошатся малыши со своими голыми пышнотелыми мамашами, а вечные пляжные мальчишки уже разошлись по домам), выходя из воды, он наткнулся на «русалку», девчонку-хиппи пятнадцати-шестнадцати лет. Ей вдруг понадобился массаж спины, который, конечно же, перешел в массаж живота и груди и закончился актом любви, после чего они расстались, даже не назвав друг другу своих имен.

— Как в «Последнем танго».

— Если пользоваться вашей терминологией, распущенная девчонка.

Я бросила на него сердитый взгляд: не люблю, когда меня извращают.

— Вы хотите сказать, без комплексов.

— Нет, распущенная, — настаивал он.

— Ну, хорошо, пусть будет по-вашему. Сам-то акт доставил вам удовольствие? Оригинальность идеи я под сомнение, конечно, не ставлю.

— Я уже не помню, сказать по правде.

Потом он в мельчайших подробностях стал рассказывать о других аспектах своего духовного освобождения: о половом акте с молодым художником (потому что он не может умереть, не познав, что такое гомосексуализм), об интрижке с оголтелой феминисткой (он же не может умереть, не поняв, что такое оголтелый феминизм), о связи с юной шведкой…

— Потому что вы не можете умереть, не узнав, что такое шведка?

— Конечно, вам, милочка, смешно, но у вас нет неизлечимой болезни. А это совершенно меняет дело.

Это действительно меняло дело. Поэтому, когда Джеффри стал подкатывать ко мне с определенными намеками, я на некоторое время задумалась, а потом сказала себе: «В конце концов, у него неизлечимая болезнь…» В воображении я уже занималась любовью со смертью, вдыхая в смерть жизнь, отрицала самое смерть. Вот это дело! Но как проверить, правду ли он говорит? И, главное, сама-то я не заражусь? Этот вопрос я задавала себе всякий раз, когда предавалась любви с Джеффри. И всякий раз, приходя домой, часами стояла под душем, стараясь смыть с себя невидимую заразу.

Наше первое свидание больше напоминало фарс. На каком-то чердаке у Гретхен была комната, где она принимала клиентов-мужчин (после того, как их ответы на «Анкету-Ф»[2] получали наше одобрение) и которую время от времени предоставляла мне. Джеффри сказал, что раздобыл кокаин и хочет, чтобы мы попробовали его вместе. Пожалуй, это был только предлог. Если бы я тогда знала хоть что-нибудь о кокаине (хотя я и теперь не очень-то о нем осведомлена), я бы поняла, что он не знает вообще ничего. С того количества порошка, которое «раздобыл» Джеффри, не поймал бы кайф даже таракан (которых, кстати сказать, в этой комнатушке было полно); к тому же, как его нюхать, он тоже не знал. А тем более не знала я. Мне как-то не доводилось беседовать со знатоками. Я была рядовой женой рядового психоаналитика из Аппер-Вест-сайда и отъявленным искателем приключений. Кокаин так кокаин. Он отменил дневной прием — в пятницу, в сентябре. Я заперла кооператив, сказала мужу, что пошла в «Блумингдейл», а сама отправилась на рандеву.

Шпионские страсти. Мы с Джеффри чувствуем себя преступниками, поэтому в целях конспирации добираемся до офиса Гретхен в разных такси, встречаемся внизу в вестибюле, обмениваемся таинственными взглядами и расходимся: я — к Гретхен за ключами от чердака, Джеффри — в магазин, запастись пивом и бутербродами. Потом, опять порознь, мы едем на 19-ю стрит.

Когда мы встречаемся вновь в подъезде возле шаткой деревянной лестницы, мы начинаем озираться кругом — распутные дети Израилевы — в поисках черного хода. Это западня. ПСИХИАТР И ПИСАТЕЛЬНИЦА ЗАХВАЧЕНЫ ОГНЕМ НА ЧЕРДАКЕ. Но мы упорствуем в своей жажде приключений. Надо видеть этот чердак! Скрипучие половицы, тощие стволы авокадо в горшках. Матрас, брошенный прямо на грязный пол. Грязные простыни. Под дешевым индейским покрывалом — грязная кушетка. На окнах — вся грязь и пыль Нью-Йорка. А это уже в стиле Гретхен: у кровати — ваза с баночками ореховой пасты и серебряный поднос, а на нем — широкий выбор противозачаточных средств: презервативы, суспензии, резиновые колпачки и в довершение ко всему — склянка «Росы юности», ее любимых духов. Храни ее Бог.

Мы с Джеффри нервно расхаживаем по комнате, глупо хихикая, а потом наконец садимся на кушетку и начинаем разворачивать сверток с бутербродами.

— Ну что, кокаин сейчас попробуем или подождем? — спрашивает этот конспиратор.

— А чего ждать?.. Он достает два крошечных пакетика — как обычная упаковка соли для пикника, — а из кармана пиджака вынимает две видавшие виды соломинки с обрезанными краями. Я в ужасе. О Боже! А вдруг этот волшебный порошок превратит меня в сексуального маньяка? Вдруг я полностью потеряю контроль над собой?

— Нюхай, — говорит он мне с видом знатока, хотя и сам с трудом представляет себе, что делать дальше. Я же выдыхаю вместо того, чтобы вдохнуть, и все ничтожное количество порошка разлетается по комнате, медленно оседая на грязную кушетку и грязное индейское покрывало.

— Ничего, — терпеливо говорит он, — попробуй еще, — и предлагает мне содержимое второй упаковки.

— Нет, не могу. Я это тоже рассыплю.

Он настаивает:

— Ну пожалуйста!

— Нет, теперь ты.

— Ну пожалуйста, я прошу.

— Нет, ты сам.

— Ну пожалуйста…

— Ни за что. Только после тебя.

— Ну, я умоляю…

— Нет, это твоя порция.

Джеффри нюхает порошок. Он глубоко вздыхает, и лицо его начинает светлеть, будто с такой дозы можно что-то почувствовать.

— Ты что-нибудь чувствуешь?

— Не знаю.

— Значит, не чувствуешь, дурачок.

Джеффри откидывается на подушки.

— Мне кажется, чувствую. Здесь… Ты тоже попробуй.

— Да порошка-то совсем не осталось.

— Нет, еще немножко есть. Вот.

Он подносит к моему носу порошок, и я вдыхаю его. У меня щекочет в носу. Может быть, это от пыли на чердаке? Потом мы сидим, глядя друг на друга, и ждем, когда же мы, наконец, превратимся в обезумевших от страсти нимфу и сатира, для которых нет запретов в любви. Но почему-то ничего не происходит.

— Ну, как ты? — спрашиваю я.

— Гм-м… интересно, — отвечает он.

— Интересно что?

— Это.

— Что?

— Это… это… je ne sais quoi…

От всей этой ерунды меня разбирает смех. Джеффри кажется, что на меня действует кокаин, и он начинает хихикать вместе со мной. От этого я хихикаю сильнее. Тогда и он начинает хихикать сильнее. Его смех еще больше заражает меня, и вот когда я уже не могу остановиться, он ласково говорит:

— А не лечь ли нам в постель?

Ага. Вопрос задан в лоб. Родившись на нудистском пляже, он долго вызревал и вот теперь, наконец, неизбежно возник, вдохновленный психоаналитическим сеансом. Итак, стартовый выстрел. Ну, понеслась!

— Думаю, не стоит.

— Почему?

— Ну, во-первых, мы подруги с твоей женой, во-вторых, ты играешь в теннис с моим мужем, а в-третьих, — угрызения совести замучают меня.

— Да мы только погладим друг друга по спине.

— А потом по животику и закончим актом любви… как с твоей русалкой.

— Не обязательно. Может, совесть будет мучить тебя гораздо меньше, если мы сделаем это друг другу ртом?

Я улыбаюсь ему. Именно этим занималась моя школьная подруга Пиа во время путешествия по Европе. Чтобы сохранить девственность и чистоту. Это, конечно, в меньшей степени обязывает, чем обычный секс.

— Или если воспользуемся любезно предложенной Гретхен коллекцией презервативов.

— Почему презервативов? Разве у тебя нет резинового колпачка?

— Конечно, есть… Но разве можно пользоваться одним колпачком и с любовником, и с мужем?

— А одним и тем же влагалищем пользоваться можно?

И мы снова принимаемся гоготать. Внезапно оборвав смех, Джеффри указывает на постель и говорит:

— Так, может, пойдем?

А я думаю про себя: «Какого черта, у мужика волчанка, пациентов все равно уже отменили, а уж скольких неприятных минут нам стоило заполучить ключи.» Про кокаин мы уже благополучно забыли — если только он на самом деле существовал.

К моему удивлению, Джеффри оказался в постели не так уж плох. Он перестал хихикать, а сосредоточился на моей спине, потом стимулировал меня ртом, пока я не кончила три раза подряд, и в конце концов сам кончил в меня. В постели он раздумчив и нетороплив — потрясающий любовник! Жаль только, что у меня не было к нему никаких чувств. Кроме ощущения, что он умирающий человек. Но разве не все они таковы?

Мы встречаемся с Джеффри под навесом дома № 943 по Парк-авеню, приветствуя друг друга невинным поцелуем. На полпути между моим и его психоаналитиком — очень благоразумный шаг.

— Поедем в мой офис? Только чур в разных такси, — говорит он, озираясь по сторонам и от души наслаждаясь моментом.

— Зачем? — отвечаю я. — Было бы здорово, если бы Беннет увидел нас вместе.

— Но ты забываешь о Роксане! — он явно как на иголках.

Роксана — это его жена. Как все неверные мужья, он твердо верит в то, что она ангел и не догадывается ни о чем.

— Да, ты прав.

— И с каких это пор Беннет перестал тебя волновать? — спрашивает Джеффри. — Надеюсь, ты ему не рассказала про нас?

Сердце уходит в пятки. Господи, ведь рассказала. А обещала Джеффри, что буду нема, как рыба.

— Конечно же нет, глупенький, но после того, что Беннет рассказал мне, думаю, это не будет его так сильно волновать.

— Что там у вас стряслось? — с сочувствием спрашивает Джеффри.

— Расскажу, когда приедем к тебе.

У Джеффри (а мы все-таки рискнули поехать вместе) я рассказываю о нашем уик-энде в Вудстоке, и он проявляет искреннее сочувствие.

— Я всегда говорил, что Беннет — даже в теннисе садист, — говорит он наконец. — Что же ты теперь будешь делать?

— Уйду от него, — решительно заявляю я. — Не могу же я жить с лицемером. Одно дело — время от времени переспать с женщиной, но Беннет проявил необычайную жестокость. Ты знаешь, что он сказал мне, когда я вернулась домой после того ужасного отдыха в Вудстоке?

— Что?

— Я все время спрашивала его, правда ли это, что он был с женщиной, а он мне знаешь что отвечал?

Джеффри качает головой:

— Нет. Так что?

— Он говорил: «Твои фантазии лучше любых моих слов!» Ты можешь себе представить? То есть, я хочу сказать, если бы он признался: «Да, мол, спал с другой женщиной, я тоже человек», — или бы просто что-нибудь соврал, это, по крайней мере, было бы по-человечески. Но оставить меня наедине с моей фантазией… Это просто садизм. У меня и без того слишком богатое воображение, чтобы мучить меня всякими намеками. Он просто сводил меня с ума. Как в «Газовом свете». Додуматься только — так издеваться надо мной. Лучше бы уж до полусмерти избил.

— Бедная малышка, — говорит Джеффри, подходя ко мне и обнимая за плечи. — Действительно, какой негодяй! — Он нежно снимает с меня туфли, целует ступни ног, расстегивает молнию на платье, и я остаюсь почти нагишом, наготу прикрывают лишь телесного цвета бикини. Его руки принимаются колдовать надо мной, охлаждая гнев, утоляя боль. Мы ложимся на пол (из суеверия мы никогда не занимаемся любовью на кушетке), и он делает мне массаж спины (в этом ему в мире нет равных!), отдельно выделяя каждый позвонок, особенно долго задерживаясь на копчике и затем переходя к лопаткам. Когда мы занимаемся любовью с Джеффри, я полностью расслабляюсь: наверное, потому, что не испытываю к нему даже намека на любовь и от этого чувствую себя в полной безопасности. Восторг — и дружеские чувства. И вот, в порыве нежности, он прячет голову у меня между ног и начинает меня целовать — похоже, в отличие от большинства мужчин, это доставляет ему истинное удовольствие. А может быть, это просто умелое представление, своего рода нарциссизм, — но какое мне до этого дело, когда я покорно лежу, а он ощупывает меня языком, лижет, покусывает и снова лижет, без конца заставляя кончать, и вот у меня уже дрожат коленки и дрожь перекидывается на все тело. Я хочу отплатить ему тем же, беру в рот его член и начинаю нежно трогать его языком, но он ласково отстраняет меня.

— Это твой день, — говорит он и снова начинает массировать мне спину.

Наконец он смотрит на часы и говорит, что скоро придет пациент, которому назначено на семь и которого нельзя отменить. Я уже успела кончить пять раз, но он так и не дал мне приласкать себя.

— Борьба за освобождение женщин, — говорит он с хитринкой в глазах.

Я выхожу от Джеффри и иду в Центральный парк. Еще светло, и теплый ветерок забирается мне под платье, где еще пульсирует и продолжает выделять сок мое зацелованное местечко. Ну, конечно, каждый проходящий мимо мужчина оглядывает меня с ног до головы, а один даже увязывается за мной. Вот всегда так, чутье их никогда не подводит. После трех часов секса я, должно быть, иду какой-то особенной походкой или испускаю флюиды, словно влюбленная кошка.

Меня не перестает удивлять, что после занятий сексом ко мне начинают приставать мужчины: они идут за мной, ухмыляясь и подмигивая, как будто догадываются обо всем. Я возвращаюсь из офиса Джеффри (или с гретхенского чердака), а за мной тянется свита, мой эскорт хористов, вереница мартовских котов.

После этих тайных свиданий я всегда испытываю подъем. До свидания я обычно бываю напряженной, задумчивой, испуганной. Я звоню Беннету в больницу и обеспечиваю себе алиби вкрадчивым, нежным голоском. Так уж сложилось, что для него я чаще всего иду в магазин.

— Дорогой, я пошла в «Блумингдейл», — говорю я, подсознательно устанавливая некую зависимость между сексом и магазинами, хорошим настроением и супермаркетом «Блумингдейл».

О, «Блумингдейл»! Интересно, было бы здесь такое столпотворение, если бы у каждой женщины в Нью-Йорке было по два любовника с именем Джеффри? Однажды, после очередного свидания мне взбрело в голову пройтись через главный торговый зал «Блумингдейл» по дороге домой. Я, как сомнамбула, озиралась по сторонам, и вдруг меня осенило: все эти женщины, сорящие деньгами, набивающие сумки покупками, до дна опустошающие карманы своих мужей, оказывается, испытывают недостаток в любви. Сколько необласканных, одиноких сердец! Сколько страсти, растраченной впустую!

Огромная пропасть отделяла меня от них: они так никогда и не смогут определить, чего им на самом деле нужно от жизни. Они вряд ли понимают, зачем им понадобился новый блеск для губ или бесплатный набор рекламных образцов крема от морщин. Они хотят, чтобы морщины разгладились, а поры закупорились. За это они готовы сколько угодно заплатить. Они приходят в экстаз, когда какая-нибудь бесцветная фигура в главном зале протягивает всем проспекты: «БЕСПЛАТНО! СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ВАС! ИНДИВИДУАЛЬНАЯ КОСМЕТИКА МИСТЕРА ИКС!» или:«УЧИТЕСЬ НАСЛАЖДАТЬСЯ ЛИЦОМ, СВЕЖИМ, КАК ДЕРЕВЕНСКОЕ УТРО!» или: «ВАШ НОВЫЙ ОБЛИК — В НАШИХ РУКАХ!» Неожиданно я представила себе целое море женщин, истосковавшихся по плотской любви и вынужденных довольствоваться суррогатом. Находить ей замену.

Женщина, которая проводит время с любовником, никогда не станет посещать «Блумингдейл», чтобы прикоснуться к Мэри Кант или насладиться салоном Элизабет Арден. С ясным, как у ангела, лицом, она пойдет и выкинет кредитную карточку на помойку. Вот где разгадка! Столетиями совершалось мошенничество, вынуждавшее женщин заменять любовь финтифлюшками, а нарядами — пылкую страсть. Главный торговый зал «Блумингдейла» кисти Иеронима Босха!

В своем обещании сексуального блаженства названия косметических препаратов показались мне бесстыдно откровенными. Они поднимают и укрепляют дух, они возбуждают. От них заливаются румянцем щеки. Сверкают глаза. Возникает ощущение молодости. Они приготовлены на гормонах, плаценте, маточном молочке пчел. Все живительные соки, все человеческие радости, которых не хватало этим женщинам в жизни, они восполняли за счет содержимого баночек и пузырьков. Неудивительно, что они готовы были платить по двадцать долларов за унцию пудры и по тридцать — за полунции гормонального крема. Разве это цена — за блаженство? Разве это деньги — за любовный экстаз?

Обычно после свиданий с Джеффри я пребываю в приподнятом настроении, но на этот раз меня охватило отчаяние. Внезапно я поняла, что можно хоть каждый день встречаться с любовником, но удовлетворения это не принесет. Адюльтер — не выход, а лишь способ на время отвлечься от забот.

Чтобы собраться с мыслями, я всю дорогу шла пешком — сначала на встречу с Джеффри Робертсом (почти сорок кварталов к центру), а потом обратно, к Мэдисон-авеню. Джеффри работает допоздна и ждет меня у себя в конторе. Он и не подозревает, что у него есть двойник, вторая половина моего, так сказать, двойного Джеффри.

Они совершенно не похожи друг на друга. Джеффри Раднер — еврей, у него каштановые волосы, высокая и тощая фигура, смуглая кожа и борода. Джеффри Робертс — протестант англо-саксонского происхождения, пухлый и розовый, как поросенок. Он южанин до мозга костей и очень простодушный человек. Близость со мной дает Джеффри Раднеру отсрочку от смерти. С Джеффри Робертсом мы почти не занимаемся любовью, хотя он и любит меня с упорством, достойным Пирама и Фисбы. Долгие годы я считала, что нас с ним связывает какая-то невидимая нить. Через некоторое время после нашего знакомства он с семьей уехал в Южную Америку, и мы стали писать друг другу длинные умные письма. Почти что любовные послания. Или послания о любви к литературе. Джеффри — несостоявшийся поэт. Он работает в рекламном агентстве, где сочиняет рекламу косметики. Красивые баночки и пузырьки, которыми пестрит «Блумингдейл», — это его поэтический экспромт. То есть, конечно, не он их создает — это делает только Бог (или Элизабет Арден). Он дает им имена. Он — Адам гормональных кремов и губной помады, первобытный поэт карандашей для глаз и накладных ресниц. Босоногий пастушок с фальшивым румянцем.

А тогда я влюбилась в его письма. Он так хорошо писал, что казался мне красавцем, — ведь иногда и дикторы радио кажутся нам красивыми только потому, что нам нравятся их голоса. Конечно же, перед его отъездом в Бразилию я видела его, видела его веснушки, его голубые бусинки-глаза под короткими белобрысыми ресницами. Но письма его были так хороши, что я забыла его лицо. Два года длился наш заочный роман в письмах. Романтическая история в духе Ричардсона, почти восемнадцатый век. А потом он вернулся. Увидев вновь его свиное рыльце, я не смогла его полюбить. О, мне было так неудобно. И очень стыдно. С моей стороны это было крайне недемократично. Но разве бывает демократичная любовь? К сожалению, в нашем несовершенном мире существует полное несовпадение взглядов. И невозможно предсказать, что станет причиной любви: чуть-чуть кривая улыбка, слегка удлиненные передние зубы или то чувство, которое лавиной нарастает в тебе, когда щеку твою нежно щекочут волосы на его широкой груди. Мне очень жаль. Это придумано не мной. Я обязательно исправлюсь — в следующий раз.

И все-таки я старалась. «Индустриальные рабочие мира» не уступают человека без борьбы. Год за годом я боролась с собой, заставляя себя полюбить то, что просто невозможно полюбить. Я знаю, все несовершенство мира — это моя вина. Но мне так хотелось бы, чтобы мир был справедлив. Я решила сделать его хоть чуточку справедливее для Джеффри. Каждое утро в одиннадцать он мне звонил. И мы долго беседовали о литературе. Мы оба были так одиноки: у него не было никаких точек соприкосновения с женой, а я не могла поделиться с мужем своими переживаниями. Возможно, что мы спасли друг другу жизнь, висевшую на ниточке этих телефонных бесед. Они связывали нас с внешним миром. Я — дома — писала романы и стихи. Он — в конторе — байку о креме для рук и сонеты о лосьоне для загара. Как минимум раз в неделю мы вместе обедали, напиваясь допьяна и от души веселясь, объедаясь лакомствами и обмениваясь книгами, рукописями, открытками, сувенирами и тайными намеками. Иногда на горизонте возникало уродливое изголовье кровати. Проходило полгода (я подозреваю, что в глубине души Джеффри боялся меня), и тогда оно возникало вновь. Мы встречались у меня, обедали, а потом угощались друг другом на десерт — в моем кабинете, на старой обитой велюром лежанке, принадлежавшей еще моим деду с бабкой. После этого Джеффри так довольно урчал, будто я была кружкой пива. И мне требовалось еще полгода, чтобы снова собраться с силами.

Так развивался наш «роман». Шесть месяцев писем, телефонных звонков и совместных обедов за каждый половой акт или обед с «обнаженной натурой». И каждый раз после близости с ним я клялась себе: «Никогда!» В нем не было даже элементарной физической привлекательности. Но проходили месяцы, и я забывала, как он безобразен в постели, а через полгода уже готова была попробовать вновь. И тогда снова все вспоминала.

— Мы толком-то ничего так и не успели, — говорил Джеффри в такие дни. Он обдумывал разные приемы, верил в радости секса, возбуждающие ласки и прочую ерунду.

Я тоже размышляла, но совсем о другом. «Больше никогда!» — в очередной раз повторяла я. Но я любила его. Это был мой друг.

Я считала его страшно забавным и талантливым, любящим и остроумным, очаровательным, образованным, умеющим замечательно анализировать мои стихи. Поэтому я каждый раз убеждала себя, что нужно попробовать еще — в самый последний раз, — и этот самый последний раз был так же ужасен, как и предыдущий. Вот как обстояли дела с моим двойным Джеффри: одну его половину я любила от всей души, но физическая близость с ней была мне противна; я обожала заниматься любовью с другой половиной, но так и не смогла ее полюбить. Душевный разлад, думала я. Деление людей на любовников и друзей. Как всегда, я проклинала себя за неспособность свести их воедино.

Восемь вечера. Я застаю Джеффри за наброском сценария телерекламы жидкости для загара.

— Загар, загар, — говорю я со смехом, появляясь в дверях, — загорев, ты чувствуешь себя негром. Будьте не просто загорелыми — будьте Черными! Пользуйтесь преимуществами равных возможностей, нанимаясь на службу, чтобы вам не перебежали дорогу равные вам. Или не помешала ваша молодость.

— Ты явно хочешь, чтобы меня уволили, — говорит Джеффри и добавляет: — Привет, красотка! Ты неотразима, как всегда.

Может быть, Джеффри и некрасив, но он знает, как заставить женщину почувствовать себя красивой. А что еще нужно женщине: ощущение собственной неотразимости, немного напускной раскрепощенности — и через мгновение любой мужчина у твоих ног.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Чтобы такое рассказать тебе про жидкость для загара, чего ты еще не знаешь о ней?

— Действительно ли для загара помогает куриный жир?

— Только еврейкам, — отвечает он.

Я сажусь в кресле и чувствую себя как дома — я у Джеффри в кабинете. Кабинеты друзей, разбросанные по Манхаттану, — это мои уголки Эдема, дом вдали от дома, места, где я могу укрыться от Беннета, от своего творчества, от самой себя.

— Как Ребекка? — спрашиваю я.

Ребекка — это жена Джеффри, урожденная баптистка, а ныне адвентистка седьмого дня и законченная шизофреничка.

— Совсем взбесилась. Она заставила меня снять картину Флэннери О'Коннор, висевшую у меня над письменным столом, потому что — ты только вообрази! — О'Коннор — это ирландское имя, а ирландцы — враги англичан, а она происходит из английской семьи. И такая логика доминирует в нашем доме. Если так и дальше пойдет, то я, наверное, скоро съеду.

— Вот здорово! И я!

Лицо Джеффри светлеет.

— Если тебе вдруг понадобится сосед…

Я чувствую внезапный укол совести за то, что в этом смысле его не люблю.

— О, Джеффри! Если бы это на самом деле могло произойти…

— Ерунда. Мы просто никогда не пробовали как следует… Я просто уверен, что только это может нас спасти. Ты все время говоришь, что уходишь от Беннета, но при этом не хочешь жить одна. А мы бы могли заботиться друг о друге — я не говорю, пожениться и все такое, — а просто посмотреть, что из этого получится. Я потрясающе готовлю, милая ты моя.

— Я знаю, — на мгновение я представляю себе нашу с Джеффри жизнь. Книжные полки, уставленные работами о творчестве Флэннери О'Коннор, ласкающий ухо стук двух пишущих машинок — на фоне Скрябина, — рыба в белом вине, закипающая на плите в огромной эмалированной кастрюле (Джеффри — большой мастер по части рыбы в белом вине), кошки с дурацкими литературными кличками: Перси Биши, Чайльд Гарольд, Франкенштейн… Но тогда мне придется заниматься с Джеффри любовью. Хотя бы иногда, просто из вежливости. Если бы меня не так волновала эта сторона жизни, я бы, наверное, и отважилась. Да, наверняка отважилась бы. С кем еще мне было бы так интересно читать вслух, возиться на кухне, бродить по книжным лавкам, путешествовать и смотреть на открывающийся из окна пейзаж, вместе смеяться, вместе пить вино? Да ни с кем, кроме Джеффри. Проклятый секс. Если бы можно было изгнать его из организма! Без секса было бы так легко найти человека, с которым приятно жить. Секс — это джокер, хитростью проникший в высоконравственную и добропорядочную со всех сторон карточную колоду.

— Ты же знаешь, ведь я люблю тебя, — говорит Джеффри.

Я киваю:

— Я тоже тебя люблю.

— Ты любишь совсем по-другому, не так, как я тебя.

— Чепуха.

— Конечно, для тебя чепуха. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Мы слишком давно знаем друг друга, и я достаточно хорошо тебя изучил. Мисс Прозрачность. Я читаю твои мысли. Если бы я хоть отдаленно напоминал Роберта Редфорда, мы бы уже четыре года как и готовили вместе, и просыпались бы в одной постели.

Я сижу, уставившись в пол. Господи, чем это я только что занималась с Джеффри Раднером? Ведь я совершенно не люблю его. Может быть, стоит еще раз попробовать с Джеффри Робертсом? Его-то я люблю. Действительно люблю.

— Любовь, — изрекает Джеффри, — это общность ощущений двух людей. Но факт остается фактом: общность ощущений не означает, что это одинаковые ощущения. В каждой паре есть влюбленный и есть любимый, и живут они на разных полюсах. Любимый — это часто лишь стимул…

— Карсон Мак-Кьюллерз?

— Ты прочитала эту книгу?! Ты действительно прочитала одну из книг, которые я тебе дал! А я уже почти перестал надеяться.

— Послушай, — говорю я, — мне бы так хотелось, чтобы мы с тобой жили на одном полюсе.

— Мне тоже.

— Я провела ужасный уик-энд с Беннетом, и теперь мне кажется, что я действительно готова уйти от него.

— Я это уже слышал.

— Нет, я серьезно.

— И это я тоже слышал. Не понимаю, чем он тебя так к себе привязал. Ты никак не хочешь поверить, что сможешь прожить одна. Но ты не будешь одна!

Я уже думала об этом. Джеффри кажется, что трещит по швам только его собственная судьба, а жизнь другого безоблачна и не дает поводов для беспокойства. А я, например, уверена, что просто чокнусь, оставшись одна. Без Беннета я перестану существовать. Рядом с ним меня удерживает панический страх. Кроме того, я не могу взглянуть на себя, как Джеффри, — со стороны. Он видит меня красивой, разумной, уверенной в себе, с радужными перспективами, открывающимися впереди. Себе самой я кажусь воплощением нерешительности и сомнений, вместилищем маний и помешательств; я неспособна принять окончательное решение, я всегда недооценивала себя. Мое время прошло, я слишком стара, слишком дорожу своими привычками; я привыкла иметь защитника и чувствую себя в безопасности только с ним. Я бы рассмеялась в лицо любому, кто сказал бы мне, что я молодая женщина с блестящим будущим. По крайней мере — тогда. Мне нужно было стать намного старше, чтобы понять, как молода я была.

Джеффри подошел ко мне, приподнял со стула и неуклюже обнял. Я притворилась, что воспринимаю это как дружеский знак, и в ответ обняла его. А он уже начал пыхтеть, прижимаясь ко мне бедрами и умоляя, умоляя меня сказать, что он вовсе не уродлив, вовсе не несчастлив, что он не задыхается от работы, которую ненавидит, от брака, который проклинает, от всей этой жизни, которую он хотел бы сделать совсем иной. И вот я уже стою на коленях и трогаю губами его член в доказательство того, что среди всех несбывшихся надежд и неисполненных желаний есть еще на свете верная дружба.

Губы делали свое дело, но мысли мои были далеко. Господи, когда же он, наконец, кончит и можно будет вынуть изо рта этот дурацкий кляп! Я поступила, как добрый самаритянин; с тем же успехом можно было перевести слепого через дорогу или дать кому-нибудь свою кровь. Но в душе зрело чувство протеста, потому что секс — слишком мощная сила, чтобы разбазаривать его по пустякам. Я досадовала на себя за то, что была неискренна с ним, как, впрочем, и с Джеффри Раднером. Заниматься любовью из жалости ничем не лучше, чем из эгоистической прихоти. Это две стороны одной и той же фальшивой монеты. И мой поступок не становился лучше оттого, что Джеффри Робертс вздыхал, стонал, а потом долго благодарил меня. Спрашивается, за что? Разве за жалость благодарят?

— Разреши мне заплатить сегодня за обед, — сказала я, и мы отправились в «Тратторию», где навалились на пиццу и zuppа inglese. За столом мы чувствовали себя гораздо непринужденнее.

Я расплатилась с официантом и посадила Джеффри на десятичасовой поезд до Гринвича, а потом из автомата позвонила Холли.

— Господи, — отозвался сонный голос, — который час? Я только что приняла валиум.

— Можно, я зайду к тебе?

— Ну, конечно, заезжай. Я всегда рада тебе. Вообще-то обычно я на такие вопросы обижаюсь, но сегодня я слишком устала и хочу спать. Где ты находишься, черт тебя побери?

— На «Гранд-Сентрал».

— А, перекресток человеческих судеб…

— Это ты сказала, не я.

— Так, который час?

— Всего-то минут двадцать одиннадцатого.

В трубке слышится тяжкий вздох.

— Приезжай. Я заварю чай с мятой, а потом мы примем валиум еще раз.

Квартира Холли — это святилище. Вот таким должен был бы быть кабинет психоаналитика. Еще один чердак в моей жизни, на этот раз в самом начале 5-й авеню, — к нему ведет узкая темная лестница. Но когда входишь в квартиру, на тебя неожиданно обрушивается свет и откуда ни возьмись возникают простор, воздух и причудливые силуэты растений. Вечерний свет, проникающий сквозь застекленную крышу, освещает джунгли из папоротников; на бесчисленных подставках под люминисцентными лампами, которые автоматически регулирует специальное реле, растут африканские фиалки. По обе стороны посыпанной искусственным гравием дорожки, отделяющей жилое помещение от кухни, зреют и благоухают авокадо, лимоны, гардении и кумкваты. Как ей удается выращивать все это тропическое многоцветье в мрачном, закопченном Нью-Йорке, ума не приложу. Правда, подозреваю, Холли выращивает их потому, что только благодаря этому и живет. Благодаря своим растениям и картинам, которые закрывают все свободное пространство на стенах.

Как определить ее стиль? Что-то среднее между Джорджией О'Киффе и Френсисом Бэконом? Не совсем. Холли единственная в своем роде. Она умеет как-то по особому взглянуть на простые вещи, которых мы подчас даже не замечаем. Она наделяет их волшебными свойствами и заставляет нас увидеть их глазами Блейка — или самого Господа Бога. Наверное, такой же могла бы стать и я, будь у меня побольше таланта и не откажись я в двадцать лет от карьеры художника из страха, что придется конкурировать с матерью. Каждое полотно Холли — один из моих ночных кошмаров. И это поразительно. Дело в том, что все мои друзья утверждают, будто в своих стихах я выражаю их сокровенные мысли и чувства, Холли же, напротив, в каждой своей картине передает мою внутреннюю жизнь.

Холли — высокая, стройная, пышущая здоровьем женщина с копной курчавых каштановых волос и маленьким ртом, который чаще всего имеет какое-то кислое выражение. Она не полнеет, потому что стоит ей впасть в депрессию, как она просто перестает есть и худеет до тех пор, пока аналитик не начинает пугать ее тем, что положит в больницу. Она и ее растения питают друг друга живительными соками. Она и держится только за счет кислорода, чая из трав и таблеток валиума. Часто с удивительной страстностью Холли рассказывает мне, насколько идеально устроен папоротник, этот древнейший представитель растительного мира. Он сам себя кормит, сам себя удобряет, имеет автономную систему размножения и практически бессмертен. Или хотя бы какая-то его часть. Я никогда в жизни не встречала человека, который мечтал бы родиться растением, но в устах Холли эта идея звучит заманчиво.

Дверь открывается, и я попадаю в ее объятия. После долгих лет в протестантском интернате, где воспитанницам прививали чопорность и холодность, Холли только недавно научилась обниматься, поэтому обнимает всех подряд. Меня больше всех. И мне это нравится.

Над фиалками горят люминисцентные лампы, но остальное помещение погружено во мрак. Мягкие заросли папоротников тянутся к серебристому свету, льющемуся с потолка.

— Входи скорей, — говорит Холли. На ней широкий в восточном стиле халат, который она сшила сама. От нее исходит аромат сна, уюта, домашнего тепла и едва уловимый запах духов «Гардения джунглей». Я сажусь в кресло-качалку, согнав кота по кличке Симор и скинув несколько самодельных подушек.

— Откуда ты, черт возьми, взялась?

— Я обедала с Джеффри Робертсом.

— А, с этим салагой…

— Он очень милый. И такой несчастный…

— Я бы тоже была несчастной, если бы жила в Гринвиче, в населенном призраками доме с безумной женой… Господи, ведь она у него явно не в себе…

— Он собирается с ней развестись.

— А ты, никак, собираешься его спасти. Тогда дай я приму валиум и завалюсь спать.

— Нет, Холли, с чего ты взяла? Я его не люблю, я хочу сказать, в этом смысле, хотя иногда мне очень хотелось бы его полюбить. Но и Беннета я больше выносить не могу.

— Ну, ведь это не значит, что тебе нужно уйти от него к другому мужчине. Есть люди, которым нравится одиночество. И, я тебе скажу, это не страшнее смерти.

Я оглядываю гнездышко Холли, которое, несмотря на погашенный свет, все равно кажется теплым и уютным. Лучше бы я весь день просидела здесь, вместо того чтобы в поисках спасения шляться по Нью-Йорку. Ведь чем я занималась целый день? Гретхен, Хоуп, доктор Шварц, Джеффри Раднер, Джеффри Робертс. И вот теперь я здесь. И все только ради того, чтобы не идти домой, к Беннету. Да, это последняя черта, дойдя до которой, брак уже нет смысла спасать.

— Ты знаешь, Холли, я, главное, сама не могу понять, почему я так обозлилась на него. Я хочу сказать… у меня у самой были мужчины. Да иногда я просто мечтала, чтобы он завел интрижку, — тогда, по крайней мере, я бы поверила, что он живой человек.

Холли в замешательстве.

— О чем ты говоришь?

— Ты помнишь, я звонила тебе сегодня утром?

— Так ты имеешь в виду ту бабу, которая была у него в Европе?

— И потом здесь, когда мы вернулись домой.

— Я считаю, что с его стороны просто бесчеловечно сказать тебе об этом именно теперь.

— Но почему я все-таки так взбесилась, почему готова уйти от него хоть сейчас? Ведь это ничего не добавило к нашим отношениям. Я и сама ему грешным делом изменяла, я тоже не ангел. Ну, завел себе бабу на стороне… Он ведь мне простил мои прегрешения…

— Прощение тут ни при чем.

— А что же тогда при чем?

— Любовь.

— О Господи! Лучше бы мне никогда этого слова не слышать!

— Если бы ты любила Беннета, если бы он давал тебе что-нибудь помимо вечных нотаций, чувства вины и бесконечных огорчений, не думаю, чтобы ты серьезно отнеслась к его изменам. Ну, подумаешь, вставил он свою штуку в чужую дырку. Тоже мне, большое дело. Вообще не понимаю, почему это должно кого-то волновать.

— Вот это да! Какой прогресс! Никогда не слыхала, чтобы ты употребляла слово «дырка». Как ты думаешь, сколько тебе потребуется времени, чтобы созреть до слова «влагалище»?

— Пошла ты на х…!

— Браво! Вот это здорово!

Холли любила повторять, что первые три года занятий с психоаналитиком ушли на то, чтобы научиться говорить слово «х…», следующие три года она училась не испытывать при этом смущения, а потом ей потребовалось еще три года, чтобы ввести его в речь. Она и сейчас нечасто произносит его. Но раз на то пошло, папоротник этого не делает никогда.

— Дорогая, ты хочешь знать, как бы поступила на твоем месте я?

— Я за тем и пришла.

— Хорошо. Буду с тобой откровенна до конца. Я никогда не слышала от тебя о Беннете ни одного доброго слова, кроме того, что он хороший любовник.

— Неужели?

— Вот тебе крест. За те три года, что мы знакомы, — никогда!

— Знаешь что? На самом деле и любовник-то из него никудышный…

Холли опускает глаза:

— Прибереги эротические подробности для своей новой книги, а мне лучше вот что скажи: ты не задавалась вопросом, почему ты так до смерти боишься остаться одна? Ведь это намного лучше, чем жить с живым мертвецом.

— А мне казалось, что тебе нравится Беннет.

— Что значит — нравится, не нравится? Он для меня загадка. Как-то раз, помню, он с большой заинтересованностью обсуждал повторный сеанс психоанализа десятилетнего ребенка, но кроме этого я не припомню случая, чтобы наши с ним беседы имели эмоциональную окраску. Я не имею ни малейшего представления, что у него на душе. Счастлив ли он? Печален? Только его психоаналитик может сказать наверняка.

Мне вдруг становится жалко его.

— Он такой бедный, — говорю я. — Мне кажется, я вношу хоть какое-то разнообразие в его убогую жизнь. Как же я могу вот так просто взять и уйти?

— А что он вносит в твою жизнь? Смертную муку? Послушай, родная моя, ну разве можно жить с человеком из жалости? Особенно в тридцать два. Жизнь так быстротечна, ты уж меня извини.

— Но ведь он без меня пропадет…

— Черта с два. Ты, мне кажется, переоцениваешь себя. Он будет прекрасно себя чувствовать.

— Откуда ты знаешь?

— Да вот знаю. Ты лучше подумай, что будет с тобой, если ты от него не уйдешь. Ты так переживаешь из-за развода. Это сильно сказывается на твоих умственных способностях, работе твоей вредит. Ты полнеешь от этого, в конце концов. Дураку ясно, что вы уже не соберетесь родить: для этого нужно очень сильно любить друг друга. Так какого черта! Мне кажется, ты должна его бросить и попытаться найти человека, которого действительно полюбишь.

— Может быть, я вообще неспособна любить? Беннету, кстати, почти удалось меня в этом убедить. Он говорит, это оттого, что я такая психопатка и только психоанализ может мне помочь.

Это окончательно выводит Холли из себя:

— Надо же, какая удобная теория! Не любишь меня, так страдай! Как ты могла поверить в такую чушь!

— Может, он прав. Я так поглощена работой, что не могу никого полюбить. А может, я и не смогла бы жить ни с кем, кроме живого мертвеца. Он не мешает моей работе, уж этого ты не станешь отрицать.

— Не знаю, не знаю.

— Что ты хочешь этим сказать?

— В стихах ты пишешь о неудовлетворенности, одиночестве, грусти. Подумай, что бы ты могла написать, если бы действительно кого-нибудь полюбила! Как ты можешь так ограничивать себя? Замыкаться в этом удобном для тебя, но таком идиотском пророчестве?

— Мне так приятно разговаривать с тобой — с тобой и с твоими растениями…

— Послушай, красотка, только меня с собой не равняй. Я хочу жить одна. И не желаю иметь детей. Да и секс меня мало привлекает. Ты — совсем другое дело. Ты не папоротник, ты настоящее млекопитающее, черт тебя побери!

— Господи, я боялась, что ты скажешь сейчас что-то убийственное.

— Разве не убийственно то, что я сказала?

— Ты бы слышала, как меня обзывали!.. — сказала я.

Холли даже не улыбнулась. Она закурила и попыталась предпринять новую попытку донести до моего сознания свою мысль.

— Ну какой смысл тебе тянуть эту волынку? Да любой исход для тебя будет лучше нынешней неопределенности!

— Я думаю!

— Послушай, ну чем тебе не нравится моя жизнь? Ведь она мало чем отличается от твоей. Я работаю, встречаюсь с друзьями, хожу на вечеринки. И ты делаешь то же самое. Беннет — лишь довесок к твоей жизни, который порой просто мешает. Вот сегодня — ты даже не хочешь возвращаться домой. Невооруженным глазом видно, что не хочешь. Кстати, он-то сейчас где?

— Какая разница?

— А он знает, где ты?

— Скорее всего, нет.

— Значит, ваш брак — это фарс, подлог, спасательный круг. Вот тебе мое мнение, если хочешь знать, — и она выдохнула облако табачного дыма мне в лицо.

Я уже думала об этом. Холли права. Много общего в нашем образе жизни. С Беннетом я практически не вижусь. Причем, сознательно. Да и зачем он вообще нужен мне? Чтобы я могла говорить: «мой муж». Чтобы у меня был свой номинальный монарх, вроде английской королевы? Чтобы мне легче было под маской добропорядочности скрыть свой бунтарский дух? Чтобы лелеять иллюзию, будто я нахожусь под защитой мужчины?

Неожиданно я чего-то испугалась и решила, что пора домой. Я вдруг почувствовала, что должна находиться с Беннетом.

— Я пошла, — сказала я.

— Ну спасибо. Разбудила меня, разволновала, а теперь уходишь? Я думала, ты останешься ночевать. Я бы постелила тебе на кушетке.

— Не могу, — почему-то меня била дрожь. — Мне действительно надо идти!

— А он держит тебя на коротком поводке.

— Пожалуйста, пойми меня правильно. Ты ведь поймешь, да?

Холли выглядела обиженной, но она все понимала.

— А я собиралась приготовить на завтрак что-то такое, — сказала она. — Но теперь у меня нет для этого повода. — В довершение к своим многочисленным талантам Холли была еще и первоклассной поварихой, но ей не на кого было направить этот талант.

— Как-нибудь в другой раз, — ответила я.

В холле квартиры на 77-й улице горел свет. Кейс Беннета был аккуратно уложен на стул, а его владелец так же аккуратно уложен в постель, где он спал, не помяв простыни. Возвращение домой успокоило меня. Я мельком взглянула на Беннета, потом прошла к себе в кабинет, села на свой любимый кожаный стул и попыталась собраться с мыслями. Почему вид спящего Беннета так успокоил меня? И можно ли воспринимать это как повод продолжать совместную жизнь? Непонятно, почему меня преследовал какой-то панический страх, пока я не пришла домой и не увидела мужа (особенно если учесть, что в течение дня я занималась любовью с другими мужчинами).

Мой муж. Какое в этой фразе разлито безмятежное спокойствие! Почти как в словах «В Бога мы веруем!» или «Гуд хаускипинг» гарантирует».

Что же за волшебная сила таится в словосочетании «мой муж»? Это некий символ, одобрение и подтверждение того, что ты настоящая женщина. Своего рода софизм: «Посмотрите, у меня есть мужчина, значит, я женщина».

Ну зачем мне это нужно? Зачем нам всем это нужно? Среди моих знакомых всегда находились женщины, которые содержали семью, ходили на службу и выполняли всю работу по дому, — и все равно им нужен был муж, часто человек, который был им явно не по душе. Я знавала богатых женщин, для которых муж был лишь забавой, деловых женщин, которые воспринимали мужа как большого ребенка, примерных домохозяек, которые растили детей, вели хозяйство и одновременно спасали от полного разорения мужнину врачебную практику, коммерческое предприятие или магазин. Не было ни малейшего сомнения в силе и стойкости этих женщин — у окружающих, но не у них самих. Правда ли, что им так же нужен был этот символ — «мой муж», — как и мне? Правда ли, что им всем был так же необходим этот спящий мужчина, тело которого лишь едва примяло постельное белье?

Я много раз пыталась уйти от Беннета, но каждый раз возвращалась назад. И каждый раз, когда я возвращалась, все менялось к лучшему в нашей семье. Наш брак становился более свободным, открытым, менее ограниченным какими-то рамками. И вот теперь он стал настолько свободным, что, если я не приходила ночевать, Беннет ложился спать один. Но и это не устраивало меня. Как будто мы с ним чужие и судьба случайно свела нас под одной крышей. И наша свобода — это иллюзия. На самом деле мы не свободны — мы просто безразличны друг другу. Любовь предполагает потерю свободы, которая не воспринимается как потеря, потому что взамен приобретаешь то, что во сто крат ценнее и лучше.

Теперь я уже с трудом припоминаю, что заставило меня выйти за Беннета. Словно это случилось в другой жизни, когда я была совсем другим человеком. Мы становимся старше и неуклонно меняемся, так что даже в течение короткого земного пути в каждом из нас живут порой совершенно не похожие друг на друга существа. Душа — это не вещь, это процесс, поэтому ее нельзя упрятать в сундучок (или втиснуть в книжку), а сверху прихлопнуть крышкой. Она обязательно выберется наружу и будет видоизменяться вновь и вновь. Женщина, которая вышла за Беннета в 1966, так же отличается от женщины, сидящей сейчас на кожаном стуле, как та, что пережила безумное лето ревности и славы, отличается от писательницы, создавшей этот роман. Я все пытаюсь поймать себя в отдельные периоды жизни, но не могу, потому что даже в самый момент творчества я уже не вполне я. Время и литература изменяют меня. Я пытаюсь насадить осколки реальности на острие пера, но память подводит меня, меня подводят слова, и картина получается отрывочной и неверной. Хуже того, она может показаться читателю истинной правдой, и только я смогу понять, как много в созданной мною картине несоответствий и зияющих пустот, как много сознательных пропусков и как часто изорванные в клочья фрагменты выдаются за роскошный и целый гобелен.

Когда брак разваливается, возникает какая-то своеобразная гармония…

Многие считают, что цинизм требует мужества. На самом деле, цинизм — это верх трусости. Невинность и широта души — вот для чего мужество поистине необходимо: ведь нас чаще всего оскорбляют в наших лучших чувствах.

Когда брак трещит по швам, в отношениях устанавливается какой-то особый ритм, вроде того, который возникает во время ухаживания, только с отрицательным знаком. Пытаешься начать все с начала, но снова и снова срываешься на взаимные упреки и обвинения. Стороны измотаны в результате этих боев: в безнадежности и изнеможении возвращаются они к истоку, откуда начали свой скорбный путь. И тогда призывают адвокатов, чтобы те пришли и убрали трупы. Смерть наступила много дней назад.

Все, что я делала этим летом, было направлено на разгадку тайны нашего брака, хотя я лишь значительно позже это поняла. Первый признак бедствия для меня (как, впрочем, и влюбленности) — это полная потеря трудоспособности. Как ненормальная, шаталась я по друзьям, бросала, не закончив, одно дело и тут же хваталась за другое, стараясь не появляться дома, не подходить к письменному столу, не в состоянии есть, пить или спать.

И неудивительно, что меня вновь потянуло к Майклу Косману. Майкл был другом моей сломанной ноги, который скрашивал мне мучительные годы в Гейдельберге, другом, который отдавал себя до конца, взамен не пытаясь даже затащить меня в постель. И сейчас он был единственным, кто мог бы рассказать мне про Беннета и Пенни, — а мне страшно хотелось узнать обо всем, я жадно ловила каждую деталь. После откровений Беннета в Вудстоке я словно окунулась в прошлое, вспомнила Гейдельберг. Я перелистывала страницы жизни, как книгу, улетая мысленно в те далекие времена. Моя сломанная нога стала символом возникшего в наших отношениях с Беннетом глубокого внутреннего раскола, а Майкл помог излечить то, что Беннету ничего не стоило сломать.

Майкл Косман был врачом общей практики, для которого в армии не нашлось работы по специальности. Он опрыскивал помещения столовой какой-то дрянью от тараканов и выявлял контакты венерических больных, которые, в духе истинной демократии, частенько предлагали заразить и его. Армия постепенно доводила его до тихого помешательства, как, впрочем, и меня. Но его ответом на это были закрученные вверх пышные усы и марихуана, которую он выращивал в госпитале на заднем дворе (вместе с ноготками и анютиными глазками она образовывала надпись: «США-ЕВРОПА»), а моим — сломанная нога. (Существует ли разница между психологией женщин и мужчин? Риторический вопрос.)

Иногда мне кажется, что я могла бы рассказать свою жизнь по оставшимся на моем теле шрамам. Или даже написать целый роман, в котором героиня, стоя обнаженной перед зеркалом памяти, разглядывает следы прошлых ран и вспоминает, откуда они взялись, насколько сильную боль причинили, кто помог утолить эту боль, кто и как эти раны лечил. Рассказ о каждом из шрамов составил бы отдельную главу, и я бы поспешила сообщить читателю, что появление ран на теле героини — не простая случайность.

Я бы рассказала о переливающемся всеми цветами радуги шраме в форме полумесяца под правой коленкой, оставленном столь же переливчатым осколком ракушки, валявшейся на пляже Файер-Айленда в то лето, когда мне было восемь лет. Я бы поведала, как опустилась на колени в песок, не чувствуя, что в мою нежную детскую кость вонзаются острые края. Я встала, и ярко-алая кровь струей брызнула на белый песок. Или вот шесть бледных шовчиков на левой ладони — их оставил огромный кухонный нож, которым я лет в пятнадцать резала хлеб для сандвичей, чувствуя себя ужасно несчастной в роли официантки и кухонной прислуги в летнем лагере «Моррихилл» и мечтая попасть в изолятор, где можно спокойно устроиться с Диккенсом и почувствовать себя полным сиротой — вместе с Пипом и Оливером Твистом. Двенадцать сандвичей с желе и ореховой пастой так и остались в виде заготовки, потому что я неожиданно порезала руку: я зачем-то повернула нож лезвием к потолку и вместо белой пористой мякоти хлеба разрезала собственную белую плоть. На попе у меня можно нащупать странное уплотнение, след давнишнего синяка, возникшего сразу же, как только я на всем скаку загремела с норовистой лошади, словно нарочно подсунутой мне в клубе верховой езды. Мне еще повезло, что все ограничилось болью ушиба и я не лишилась ног. Слава Богу, что я приземлилась не на спину и мой ангел-хранитель спас меня от паралича, но я оказалась в военном госпитале и там, в середине 1966-го, мне открылась вся правда о неизвестной вьетнамской войне: за три недели, проведенные в госпитале, я вдоволь насмотрелась на обожженных напалмом вьетнамских детей и калек с по-детски невинными лицами.

Потом я бы вернулась на тридцать с лишним лет назад и рассказала о крохотной дырочке у меня на шее — она возникла еще в материнской утробе, но сохраняется до сих пор неприятным напоминанием о каких-то загадочных внутриутробных событиях. О шве, красующемся у меня над левым глазом с тех пор, как меня ударила током собственная пишущая машинка, столь же неотъемлемый атрибут творчества, как спорадические приступы отчаяния, в один из которых и случился этот эпизод. Историю едва заметного утолщения на левой голени я приберегу напоследок. Оно осталось после перелома, полученного в 1967-м на обледенелых склонах Цюрса. В то время Беннет был настолько увлечен Пенни, что ему была противна сама идея провести отпуск со мной. В отместку за неизвестно какие прегрешения он вынудил меня встать на лыжи тогда, когда склоны гор покрылись плотной коркой льда и были для меня почти непреодолимы.

Да, я могла бы поведать историю нашей с Беннетом жизни, вспоминая одни лишь неприятные моменты, которые нам довелось вместе пережить. И, что самое интересное, я всегда оказывалась в роли жертвы. А он, человек, который вечно чувствовал себя страдальцем и считал, что любое хамство с его стороны оправдано свыше, злился на меня за то, что мне не везет. Но этот эпизод переполнил чашу терпения, он один стоил всех остальных.

Я перематываю пленку на семь лет назад, и перед глазами в обратной последовательности проходит вся моя жизнь. Освещенная солнцем комната, где я сейчас пишу эти строки, сменяется влажной облачностью Нью-Йорка — лето моей безумной ревности, — потом возникает дождливый Гейдельберг, зима 1967-68 годов. Мы едем на юг по шоссе, и «дворники» чертят на ветровом стекле грязные полукружия. До Рождества еще две с половиной недели, и Беннет отправил меня с друзьями в Австрийские Альпы. Я должна недельки две покататься там на лыжах без него. График отпусков, видите ли, не позволяет ему присоединиться к нам прямо сейчас. «График отпусков» (хотя тогда я еще не подозревала ни о чем) — это, конечно же, Пенни. Но и на этот раз Беннет остался верен себе. Он вновь заставил меня чувствовать себя свиньей, хотя вполне отдавал себе отчет в том, что остается в Гейдельберге по собственной прихоти: две недели подряд он будет беспрепятственно трахать Пенни у меня в кабинете, не опасаясь иных свидетелей, кроме моих книг.

Прощание было не из приятных. Беннет не преминул напомнить мне, что я «нехорошая девочка», потому что якобы продлеваю себе отпуск, а он, как всегда, ущемлен в правах. Неловкость, которую он испытывает, выпроваживая из дому жену, чтобы развлекаться с любовницей, переворачивается с ног на голову и обращается против меня. А я — ведь меня всегда так легко пристыдить — чувствую себя настоящей преступницей. «Бедняжка Беннет, — думаю я, когда мы мчимся на юг по автомагистрали. — Мне-то хорошо, я еду в горы отдыхать. А ему сейчас каково!»

Не могу сказать, чтобы я до смерти любила лыжи. Если искрящийся на солнце голубой океан ассоциируется у меня с акулами, то и сахарно-белые Альпы, упирающиеся вершиной в темно-синие небеса, сразу же наводят меня на мысль о переломанных костях, сорвавшихся вниз кабинках подъемника и злополучных неудачниках, проколотых насквозь собственными лыжными палками. До того момента, когда Беннет впервые взял меня с собой в горы (в Шварцвальд этой весной), я никогда не надевала горнолыжного снаряжения, и пока я сражалась со всеми этими шнурками и креплениями, он куда-то исчез и не появлялся в течение шести часов. Это было очень в его стиле. Он был спортсменом, а я нет, — поэтому каждый раз, когда мы собирались вместе заняться спортом, в котором он превосходил меня по мастерству, он просто уходил один, а я оставалась, как дура, на покрытом снегом склоне горы, на берегу моря, на краю бейсбольного поля или на беговой дорожке, скользкой после дождя.

И вот я еду кататься на лыжах, изо всех сил стараясь чувствовать себя счастливой. Лыжи — на крыше «Фольксвагена», ботинки — в чемодане, грязь — на ветровом стекле, а я вместе с собакой — на заднем сиденье. Чак и Райси Хиггинс уговаривают меня не расстраиваться из-за Беннета, но сердце мое разрывается от тоски по нему.

— Да ничего с ним не случится, — говорит Райси, которая прекрасно знает, что он остался трахаться с Пенни.

— Он еще накатается после Рождества, — вторит ей Чак. — Да не переживай ты так! — Только теперь я начала понимать, что они оба знали про Пенни.

Две недели катания с гор в идиллическом австрийском городке Кессене у подножия Альп. Сезон едва начался, но уже лежит густой снег, и я, благодаря моим заботливым спутникам, делаю успехи. Целыми днями в школе для начинающих я отрабатываю поворот на лыжах упором, мечтая о том счастливом дне, когда Беннет наконец приедет и увидит меня. А по вечерам мы бродим втроем по голубым заснеженным улицам — мимо кладбища, где возле каждого надгробия горит свеча (Райси спрашивает: «Чтобы можно было прочесть эпитафию на нем?»), мимо памятника тем, кто не вернулся с войны — на холодном черном граните высечены имена всех оставшихся на полях сражений горожан, даже если их прах покоится под чужими сугробами. Голубой снег, вздымаемый порывами ветра, клубится над городком, словно души умерших, восставшие из могил. Он припорошивает имена на обелиске, открывает и вновь припорошивает их, так что постепенно начинает казаться, будто все эти души — одна большая семья, сыновья и отцы.

Оставшись наедине с собой, я испытываю грусть и страх. В первые годы замужества мне бы и в голову не пришло трахаться с кем-то кроме Беннета, но выдержит ли разлуку он? Правда ли, что он там один? Почему за десять дней он ни разу даже не позвонил мне? А может быть он сердится за то, что я уехала без него?

Чтобы развеять свои подозрения, на двенадцатый день я сама звоню ему. Он кажется обиженным. Его странный тон приводит меня в ужас.

— Ну, у Беннета всегда странный тон, — успокаивает меня Райси.

— Он не самый душевный парень на свете, — глубокомысленно изрекает Чак.

Тогда я пытаюсь себя переубедить. «Он всегда какой-то не такой», — думаю я, и это чистая правда. Но в таком случае возникает законный вопрос: «А что я делаю замужем за человеком, который всегда какой-то не такой?»

Беннет приезжает за три дня до Рождества, привозя с собой дождь.

Дождь поливает склоны гор, смывая снег, обнажая пни, скирды соломы и валуны. Без снега черный обелиск мемориала приобрел особенно строгие черты. Мы томимся взаперти, молясь о том, чтобы дождь поскорее прошел.

— Если он кончится сегодня, то это еще ничего, — каждый день с надеждой повторяем мы. И каждый день льет, как из ведра.

Как-то само собой получается так, что во всем виновата я. Дождь — это результат того, что в детстве мне жилось вольготно, а Беннет жил в бедной семье, что я вдоволь накаталась за те две недели, пока Беннет не приезжал; это результат моей скрытой подозрительности и глубоко запрятанного чувства протеста.

И конечно же, я извиняюсь. Я извиняюсь перед Беннетом за дождь. А он сердится на меня. И я снова извиняюсь, что окончательно выводит его из себя. Это позже я поняла, что извинения порой имеют обратный результат. Если просишь прощения за то, в чем не виноват, ты укрепляешь всех в мысли, что виноват именно ты. Так что плохая погода — это моя вина. Я в это верю. Верит и Беннет. Не верят только Райси и Чак, но кто они такие, в конце концов? Просто друзья. А мы с Беннетом — боги стихий.

С фанатическим упорством спортсмена, обманутого в своих ожиданиях, Беннет настаивает, чтобы мы поднимались выше в Альпы. Ну конечно, выше в горах обязательно появится снег. Мы снимаемся с места и направляемся в Кицбюэль.

Вот и Кицбюэль, обычно один из самых оживленных горнолыжных курортов. Кафе, многолюдные центральные улицы, дискотеки, загорелые инструкторы в неизменных красных свитерах — карманы оттопырены бутылками коньяка… Но сейчас даже в Кицбюэле пусто. Обычно шумная центральная улица пустынна, покрытая тонкой корочкой льда. Уютно расположившись в гостинице, Райси и Чак играют в карты. И только готовый к спортивным свершениям Беннет, несмотря на погоду, решительно шагает по Гауптштрассе. Я устало, но не менее решительно, плетусь за ним.

Кабина фуникулера раскачивается от сильного ветра. Вместе с нами едут несколько крепких краснолицых мужчин, наверное, ветераны какой-нибудь арктической экспедиции, — они смеются и хлопают друг друга по спине, время от времени прикладываясь к тевтонской огненной воде, — а кабина тем временем скрипит себе на своем обледенелом тросе. Я чувствую, что он сейчас оборвется, но почему-то эта перспектива меньше пугает меня, чем то, что ожидает нас наверху. В кабине разместился и еще один наш собрат — энергичный одноногий лыжник, один из неукротимых представителей империалистического прошлого великой Германии. Ногу он, очевидно, потерял в боях, но на лыжах прекрасно управляется и с одной. Только подобные ему бесстрашные психи бороздят горные склоны в такой день. Но ни в коем случае не нормальные люди. За исключением моего благоверного: его рот выражает теперь твердую решимость. Кабина достигает высшей точки и останавливается. Беннет подталкивает меня палкой, словно погоняет корову.

Снаружи бушует вьюга и буквально не видно ни зги. Мы останавливаемся и надеваем лыжи, хотя ветер почти сбивает нас с ног. Я вставляю ботинки в крепления и застегиваю зажимы. Наконец-то лыжи на мен. Что с ними делать — это второй вопрос. Колени дрожат. Без Беннета я освоилась с лыжами вполне хорошо, но теперь, когда он здесь, я неожиданно чувствую себя новичком. Если забраться по стремянке на самый верх, а потом посмотреть вниз, то может возникнуть ощущение, что разучился ходить.

Мы выстраиваемся в цепочку (Беннет — за одноногим, я — за Беннетом, а за мною — какой-то идиот, который наступает сзади мне на лыжи) и устало тащимся друг за другом в кромешной тьме, стараясь победить разбушевавшуюся стихию, разбивая палками лед и с трудом передвигая дрожащие ноги. Слева от меня — какое-то беловатое пятно, мне кажется, это гора. Справа от меня — голубоватое пятно, и моя палка подсказывает мне, что это пропасть. Сподобило же попасть в эдакую переделку меня, рядового представителя еврейской диаспоры с Аппер-Вест-сайда! Каток в Центральном парке был моей зимней Олимпиадой. (Большой Снегопад 1947 почти совсем засыпал Музей естественной истории, и машины напоминали тогда гигантские белые буханки…) Но, Боже мой, что делаю я на ледяном уступе Австрийских Альп в компании сумасшедшего китайца и одноногого фрица?! И что за идиот продолжает наступать мне на пятки? Я произношу коротенькую молитву, обращенную к Богу, мамочке и любимому аналитику доктору Хаппе: «Пожалуйста, сделайте так, чтобы я дожила до выхода моей первой книги в свет! Клянусь, что больше никогда никого не о чем не попрошу!»

Как ни странно, узкий ледяной уступ переходит в нечто, напоминающее горный склон, — еще одно белое пятно, на этот раз спуск. Когда мы выходим на открытое пространство, налегает такой бешеный шквал, что меня чуть не опрокидывает назад. Мне удается устоять только потому, что я вовремя успеваю воткнуть палки в обледеневший грунт.

— Беннет, ради всего святого, давай вернемся! — изо всех сил ору я в ту сторону, где смутно маячит его красная парка.

— Я проделал такой путь не для того, чтобы теперь возвращаться! Я уже и так почти неделю пропустил! — со злобой отвечает он.

Пропустил неделю… Уже и так… В этом — весь Беннет: он всегда чувствует себя ущемленным. Я не вижу его лица, но вполне представляю себе его угрюмое выражение, — это физиономия человека, уверенного в своей правоте и полного решимости не дать погоде объегорить себя. И вот красноватое пятно начинает спуск, а я, сжавшись от страха, стою наверху, судорожно тыкая палками в лед, чтобы не улететь. Через несколько секунд Беннет исчезает из виду, но я не успеваю заметить, как это произошло. Да и чем бы я могла ему помочь? Даже если б хотела. Честно говоря, мне не больно-то хотелось ему в этот момент помогать.

После нескольких схваток с ветром (в которых ветер неизменно побеждал) Беннет снизошел до меня и милостиво согласился спуститься вниз на фуникулере. На обратном пути он не преминул обозвать меня неженкой и обвинить в том, что я испортила ему все катание. Ну что толку его за это упрекать! Мир переполнен всякого рода домашними тиранами, женоненавистниками и прочими мелкими душонками. И несть им конца. И ничего с этим не поделаешь: уж такими создал их Бог. Ведь нельзя заставить змею не кусаться, скорпиона — не жалить. Но те, кто связывают с ними свою жизнь, вручают им судьбу, — просто дуры набитые, и все. Это мы заслуживаем осуждения за то, что не можем собраться и уйти. Нам кажется, что мы обеспечиваем себе безопасность нашим рабством. Мы все-таки уходим, но десяток лет спустя, оставляя им все движимое и недвижимое имущество и только теперь понимая, какое счастье — избавиться от их тирании навсегда. Мы, наконец, сознаем, как дорого стоит свобода, а безопасности просто в природе нет.

На следующий день мы продолжаем забираться все выше и выше в Альпы. Раз нет снега в Кицбюэле, значит, надо отправиться в Инсбрук, Сент-Антон, Лех или Цюрс. Чак и Райси идут с нами. Они чувствуют себя прекрасно везде, где бы ни оказались: уютно устроившись перед камином, они играют в карты, потягивают глинтвейн и закусывают австрийскими пирожными.

Дождь все не прекращался, когда на третий день мы добрались до Цюрса-на-Арлберге, унылого и напрочь лишенного растительности места, голые вершины которого прятались в дождевых облаках. Все высокогорные альпийские курорты, расположенные выше зоны лесов, выглядят одинаково голо и неприютно: коттеджи в швейцарском стиле у подножья суровых остроконечных гор и, в солнечные дни, — ярко-синее небо, ослепительное из-за прозрачного воздуха. Когда лежит снег, светит солнце и работают подъемники, эти «серьезные» курорты не так уж безрадостны, но когда игрушечное солнце прячется за горные пики и землю покрывают багряные тени, словно крылья огромного жука, весь пейзаж становится гнетуще-мрачным и холодным.

В дождливые дни и того хуже. Ты приехал сюда кататься на лыжах, но кататься нельзя, потому что снега нет. А заняться-то здесь больше и нечем — только играть в карты да есть. Или читать, лучше всего какую-нибудь тягомотину. Четыре дня мы просидели в гостинице «Эдельвейс», наблюдая из окна, как дождь поливает окрестности, играя в карты и объедаясь клецками, шницелем и свининой, жаренной с яблоками. Отводя душу пирожными mit Schlag и Kaffe mit Schlag. Каждый день до бесчувствия упиваясь глинтвейном, сидя у огня.

Я наслаждалась такой жизнью. Мне она очень нравилась. Я читала «Улисса» — по пять страниц в день, прибавляла в весе — по пять фунтов в день, и клялась себе, что больше никогда в жизни не встану на лыжи.

Спуски опасно обледенели. Я знала множество жутких историй о том, какие опасности подстерегают на обледенелых склонах даже очень опытных лыжников. И ничто не смогло бы выманить меня из гостиницы в то утро, когда мой муж собрался пойти «прощупать» спуски, — ничто, кроме его призывного взгляда. Или все-таки что-то еще? Роман Беннета с Пенни, как я теперь понимаю, начался прошлой осенью, и я стала ощущать, что он относится ко мне с постоянно растущим раздражением. Я ничего не знала про эту связь, но сердцем чувствовала что-то не то. А чутье меня никогда не подводило. Честно говоря, — это внезапное озарение сейчас вдруг приводит меня в ужас — я уже тогда серьезно подумывала о разводе. Сломанная нога была справедливым наказанием за мысли о дезертирстве.

Ночь перед Рождеством, Цюрс-на-Арлберге.

Всю ночь лило, как из ведра; словно в сказке, дождь замерзал, превращая землю в стекло. Под утро пошел снег и припорошил склоны мягким пухом. Чистый лед под пушистым белым снежком. Наспех перекусив кофе с булочкой, я покорно бреду за Беннетом к спуску для начинающих.

— Начнем с легкого спуска, хорошо? — говорит Беннет, чтобы успокоить меня.

Я согласно киваю, думая про себя: «Легких спусков не бывает». Но Беннет уже на пути к вершине, и я плетусь за ним. Мне вспоминаются слова моего первого инструктора, недоучки, так и не закончившего в Америке колледж: «Думай только о притяжении». Только. На вершине притяжение куда-то исчезает и я плюхаюсь попой прямо на лед. Бойкая немецкая девчонка зыркает на меня глазами так, будто я сделала что-то неприличное, например, пукнула или громко рыгнула. Я пытаюсь встать, ища Беннета глазами, но вдруг чувствую в ноге невыносимую боль. За дни, проведенные в «Эдельвейсе», я утратила спортивную форму. А Беннет тем временем уже сломя голову несется по склону вниз.

Я еду за ним. Ногу свело, не гнутся колени. Мой спуск на напряженных и прямых от страха ногах напоминает картинку из учебника по лыжному спорту — из раздела «Так никогда не следует поступать».

Беннет делает два грациозных разворота, а я отчаянно жестикулирую — совсем как Чарли Чаплин в «Золотой лихорадке», — пытаясь привлечь его внимание. Палки превращаются у меня в руках в смертоносное оружие; я несусь вниз на негнущихся ногах, глаза от страха зажмурены, а в голове вертится мысль: «Быстро, как молния». По дороге я натыкаюсь на ледяной бугорок — наверное, специально, чтобы прекратить наконец этот бесконечный полет, — и превращаюсь вдруг в какое-то головоногое существо, не в состоянии понять, за какие грехи мне выпала такая нечеловеческая боль.

— С тобой все в порядке? — Это кричит Беннет.

В ответ у меня вырывается стон. Сцена получается очень мелодраматичной: я лежу на земле, глядя вверх, на ярко-синее небо, и вспоминаю «Снега Килиманджаро», то место, где герой жалеет о неспособности человека забывать боль.

— Не двигайся, — пытается остановить меня Беннет, но я лежу в такой неудобной позе, что просто должна как-то ее изменить. Лыжа застряла в снегу, а ногу заклинило в ботинке: заело специальное крепление, рассчитанное на то, чтобы автоматически расстегиваться в такие моменты, поэтому и подломилась моя несчастная застрявшая нога.

Подъехал Беннет и, заявив, что это «всего-навсего растяжение», попытался освободить меня из плена ботинка. Тело пронзила нестерпимая боль, но чувство унижения было еще тяжелее.

Спасение пришло в образе двух молодых людей, которые появились возле меня с какой-то хитроумной штуковиной наподобие гондолы. У одного были ярко-желтые солнцезащитные очки, у другого — небольшая щель между передними зубами. Я почему-то полностью сосредоточилась именно на его зубах. Каким-то чудом им удалось вытащить мою ногу из ботинка (она уже начала распухать) и упаковать ее в длинный пластиковый баллон, который потом они застегнули и надули. Меня уложили в гондолу, укутали одеялами (как труп), а сбоку положили лыжи. Затем мои спасители сами надели лыжи, и мы понеслись вниз, с неоново-голубым небом над головой и ослепительно белым снегом под ногами, вызывая любопытные взгляды, возгласы ужаса и вздохи облегчения тех, кто остался на горе. С необычайной легкостью и быстротой мы спустились вниз и покатили по слякотной Гауптштрассе (где меня изрядно помотало), провожаемые хищными взглядами моих человечьих собратьев, которым я улыбалась и махала рукой, стараясь казаться храброй. Машины ехали. Люди глядели мне вслед. А я умирала от боли, которая потом будет всплывать в памяти в виде ослепительно белого пятна. Белый звук.

Меня отвозят к непревзойденному мошеннику от медицины доктору Хольгеру Каппу (этому алчному австрийцу, который осваивал медицинские премудрости в Бостоне) и делают рентген. Появляется Беннет, продолжая уверять меня, что это растяжение и скоро все пройдет. Вслед за ним появляется снимок, который показывает, что это величественная травма — спиральный перелом голени чуть повыше лодыжки: большая берцовая кость просто разлетелась на куски, образовав нечто, похожее на акулий оскал. По-немецки диагноз звучит угрожающе: Schienbeindrehbruch am distalen Ende (Aufsplitterung in mehrerе Bruchstucke)! Вот что бывает с женщиной, которой приходит в голову крамольная мысль уйти от мужа!

Позже, пританцовывая, появляется доктор Капп собственной персоной; он пытается навязать нам какое-то приспособление для быстрого сращивания кости, специальные костыли и неделю (как минимум) куриного бульона — по ценам бифштекса. По дороге домой всякое может случиться, предупреждает он. Занос на скользкой дороге, пьяные водители, туман. Но Беннет настаивает, чтобы меня отвезли в старый добрый военный госпиталь, где у врачей нет такого странного акцента и они предпочитают лечить переломы обычным путем. В тот же вечер мы уже на пути домой.

Пустынные, в пелене дождя, дороги на Гейдельберг. Самое тоскливое в моей жизни Рождество — а я, уж поверьте, всякое перевидала на своем веку. Райси с Чаком поехали в нашей «букашке», а меня поместили в «Фольксваген-Свербэк», чтобы я могла вытянуться на разложенном сзади надувном матрасе. К тому моменту я почти потеряла сознание от боли и помню только слезливое раскаянье из-за того, что испортила Беннету отпуск, и чувство неловкости — потому что сопливые одноразовые платки приходилось выбрасывать за окно.

Следующий сохранившийся в памяти эпизод — я в военном госпитале, парящая где-то далеко, напичканная демеролем. Кажется, теперь у меня нет причин для беспокойства. В полудреме мне грезится, что я, ловко объезжая препятствия, катаюсь по скользким горам или наоборот, не сворачивая, несусь вниз, прямо по огромным валунам и скалам. И каждый раз, просыпаясь от своих демеролевых грез, я нахожу вокруг себя что-нибудь новенькое. Вот появляется капеллан Гласкок, с зажатыми в руке ксерокопированными материалами последнего инструктивного совещания по воспитательной работе. Он наспех благословляет меня и поспешно удаляется, словно боится, что между нами завяжется теологический спор, в котором он не сможет победить. Тут же болтается заведующий гинекологией Пит Хэтч, который травит, обыгрывающие вагинальный запах, анекдоты. Филис Стейн, президент Клуба жен офицеров-евреев (сокращенно КЖОЕ) желает мне, как это принято в таких случаях, удачи и ставит в известность, что готова присылать мне кошерную пищу, если я этого захочу. Заглядывает даже начальник госпиталя — с рассказом о своих двух переломах, которые он получил в Кицбюэле и Давосе, и начинает убеждать меня в том, что на следующий год нужно планировать новый лыжный сезон. И только мой муж старается не появляться у меня. Его удерживают от посещений злоба и стыд, но пока я принимаю демероль, это не имеет никакого значения для меня.

Весь ужас моего положения открывается мне в полной мере через неделю, когда я становлюсь заложницей гипса и ярости Беннета, запертая в одиночестве в четырех стенах. С гипсом я не могу водить автомобиль, не могу подниматься по лестнице, не могу даже принять ванну. Беннет не разрешает мне спать с ним в одной постели, потому что его, видите ли, «беспокоит» гипс. Он не приходит даже обедать домой, потому что, по его словам, я настолько слезлива и истирична, что угнетающе действую на него. Я постоянно испытываю боль и чувствую себя полной развалиной без болеутоляющих лекарств.

Ощущение увечья вытеснило из моих снов ощущение полета. С угрюмым видом я прыгала по квартире, пытаясь хоть немного прибраться. Я пробовала усесться за работу и побороть в конце концов собственную ворчливость и постоянное ощущение предательства, совершенного по отношению ко мне. В попытке найти себе какое-нибудь занятие, я пила кофе, просматривала почту, газеты и журналы, приходившие нам. Казалось, что вся армия была заражена в тот момент неким вирусом, побуждавшим всех сочинять стихи. Газеты преподносили что-то неудобоваримое, но зато каждый день находилось что-нибудь забавное почитать. Например, «Информационный бюллетень Клуба жен медицинских работников» (ИБКЖМР) напоминал мне:

По жизни мирно проходя,

Себе, пожалуйста, заметьте,

Что незнакомец — это друг,

Которого пока не встретил.

Но где же он, этот друг? И где, кстати, мой муж? Пропал без вести в бою. Вместе с женой другого офицера. А я дома — с перебинтованными ногами, как хорошая китайская жена.

Когда жизнь стала для меня совершенно невыносимой, приехал Майкл Косман. И привез с собой самодельные сигареты с марихуаной, маленькие бутылочки шампанского, охапку цветов, книги, клубнику и бренди. Соседи, наверное, подумали, что у нас с ним роман, потому что его машина простояла под нашими окнами несколько часов подряд. Но мы просто беседовали. И смеялись. Рассказывали друг другу разные истории. Вспоминали польские шутки и Нью-Йорк. Курили марихуану и потягивали бренди. Высмеивали немцев и армейские порядки. Залечивали раны, нанесенные супружеской жизнью.

Когда Майкл не мог приехать, он звонил. Как сумасшедшая, бросалась я к телефону на своей единственной ноге, плюхалась на банкетку, поудобнее устраивала гипс на безобразном журнальном столике армейского образца, и мы часами трепались, успокаивая нервную систему за казенный счет.

Сначала Майкл звонил, чтобы узнать, как у меня дела, и дать мне возможность поплакаться у него на груди. Но постепенно он начал рассказывать мне о себе, о своих проблемах, рассказал о романе местного хиппи и Диди. Он пытался разобраться в причине ее измены, в чем-то оправдывал ее, в чем-то винил себя. Потом он ударился в воспоминания, потчевал меня забавными историями из своей жизни, рассказывал об учительнице музыки миссис Траумстейн и о миссис Глетчер, которая учила его в третьем классе начальной школы. Не забыл он и о своих сексуальных изысканиях в ванных комнатах средней школы № 103, и о студенческих годах в Корнельском университете, вспомнил и о том, как налил однажды шашлычный соус себе на пенис и попросил одну девчонку слизать его языком, и о том, какой у Хэрриет Финклстейн огромный клитор — такого он в жизни своей не видывал, и как мистер Вейнбургер (глава фирмы «Вейнбургер Уиндоу и Шейд») застукал его в постели с Сэлли Вейнбургер; как вели себя разные девчонки (стонали, кричали) в момент оргазма, и как время от времени он представлял себе, что участвует в вечеринке с героями комиксов про Арчи, и как однажды решил простить Диди ее измену, а на следующий день вообразил этот роман во всех подробностях и тогда как следует ей надавал. И так далее.

Я была так благодарна Майклу. Он навещал меня, потому что это было нужно ему; я слушала его, потому что это было нужно мне. Кому-то покажется странным, что наша дружба взросла на такой необычной почве, но это оказалась настоящая дружба. Нога зажила, а Майкл так и остался навсегда моим лучшим другом и советчиком. Через семь месяцев осталось лишь едва заметное утолщение на голени, а мы с Майклом все продолжали наши беседы.

Шесть лет спустя. Лето. Майкл и Диди вот уже четыре года как развелись, а мы с Беннетом, сжав зубы (мои), еще тянем лямку (все потому, что почти не видим друг друга). Бунтарь на ровном месте, Майкл так и не окончил ординатуру и имеет вполне процветающую практику по лечению триппера и назначению противозачаточных пилюль молодежи в районе западных 70-х улиц.

— Чем могу служить? — спрашивает Майкл, усаживая меня на скамейку в своем закопченном садике на заднем дворе, где не стала бы расти даже марихуана.

Повсюду валяются осколки стекла и окурки, но посреди всего этого хлама стоит веселый желтенький стол под большим зонтиком от солнца. Мы пьем водку и закусываем греческими маслинами. Майкл окидывает меня оценивающим взглядом.

— Как жизнь? Купаешься в лучах славы? Тысячу лет тебя не видел!

— Тебе это действительно интересно?

Майкл смотрит на меня сквозь пушистые желтые усы, бороду и янтарного цвета оправу своих авиационных очков. Кажется, он отлично понимает, зачем я пришла.

— Как ты думаешь, кто был у Беннета в Гейдельберге?

Некоторое время он внимательно изучает меня, понимает, что мне все известно, и решительно говорит:

— Пенни. Я думал, ты давно знаешь.

— Беннет сказал мне об этом только на прошлой неделе.

— А чем прошлая неделя отличалась от всех остальных?

— Не знаю. Может быть, его раздражает моя известность и он не нашел лучшего способа мне это показать. А может, он просто хочет меня унизить. И ты знаешь, ему удалось добиться своего. Я просто в отчаянии. И вне себя от злости. Так бы и прибила на месте всех мужчин восточной наружности.

— Удивительное дело! Я думал, ты знаешь об этом тысячу лет!

— Почему?

— Помнишь, когда вы вернулись из Вены, ты сказала мне, что вы все обсудили…

— Мне показалось, что все. Я-то действительно рассказала все, а вот Беннет нет. Это и бесит меня больше всего. Я всегда считалась нехорошей девочкой. Он был вынужден пойти на это из-за меня.

— О Господи!

— Но почему ты мне об этом не сказал?

Майкл задумчиво посасывает трубку:

— Потому же, почему ты не сказала мне о Диди. Я с самого начала знал про Беннета с Пенни, точно так же, как ты знала про Диди и этого хипаря. Почему же ты не сказала мне?

— Я боялась, что это заденет тебя. Я не хотела брать на себя ответственность за ваш брак. Конечно, с моей стороны это было уклонение от ответственности. Признаю себя виновной.

— Я тоже.

Мы сидим и смотрим друг на друга, размышляя о том, что все могло бы сложиться иначе, если бы мы оба знали. Мы бы могли сойтись с Майклом, или завести романы на стороне, или, в конце концов, раньше бросить своих супругов… На мгновение воцаряется тишина: мы разматываем про себя ленту памяти.

— Когда ты узнал про Беннета и Пенни? — спрашиваю я наконец.

— Почти сразу, как только они сошлись. Ты помнишь, где была квартира Пенни и Робби?

— Как раз над твоей.

— Нет, в другом подъезде. Ну так вот, как-то раз я пришел домой днем, во время тревоги, но на нашей лестнице было полно детей, и я побежал в другой подъезд, рассчитывая пройти через помещение для прислуги. И кого, ты думаешь, я встретил? Беннета. Он стоял на лестничной клетке с видом заговорщика. Увидел меня и отвел глаза. И тут меня осенило: Пенни и Беннет! Черт побери! А он и говорит — в этой своей фальшивой манере: «Привет, Майкл!» — Я хотел ему сказать: «Ах ты, сукин сын!», — ты же знаешь, я всегда считал, что он тебя в грош не ставит, но, конечно, смолчал. Ведь я по натуре профессиональный трус, тем более что он уже побежал по лестнице вниз. Так я обо всем догадался, а потом и Диди подтвердила. Ей Пенни сама рассказала обо всем, причем, думаю, с самыми пикантными подробностями. Да что говорить, об этом знали все.

Вновь открываются мои едва зажившие раны. Из них, невидимых, по капле сочится кровь.

— Неужели все?

— Да. Меня каждый раз убивало, когда я видел, как вы всей компашкой: ты, Беннет и Пенни, — бежите трусцой. Все знали, кроме тебя. И пожалуй, Робби. Но он тогда крутил со своей секретаршей… Откровенно говоря, я всегда считал, что Беннет по-свински поступает с тобой.

— Ну почему же ты не сказал?!

— Ни один здравомыслящий человек не станет лезть в чужую семейную жизнь. Ты сама ведь знаешь.

Я опускаю голову:

— Мне казалось, Диди тоже жестоко с тобой обходится.

— И ты тоже мне ничего не сказала. А однажды даже сама отвезла ее в город, чтобы она могла встретиться со своим хахалем.

— Я была вынуждена, она…

— Ладно уж. Я на тебя не в обиде. Так просто, шучу. Ты почему-то все время пыталась чем-то оправдать свою жизнь с Беннетом, старалась убедить себя, что все в порядке. Я бы так не смог. А ты старалась изо всех сил. — Он берет меня за руку, и я начинаю плакать: очень тихо, но очень упорно.

— Как ты думаешь, почему я так долго цеплялась за него?

— Трудно сказать. Все мы так или иначе стараемся оправдать свой брак. Может, всему виной наша неспособность признавать собственные ошибки. А может, сказывается желание противопоставить себя миру. Ведь если мы признаем, что наш брак — дерьмо, значит, мы частично признаем, что насмарку пошла вся наша жизнь. Столько лет отдано ошибке? Требуется большое мужество, чтобы это признать. Вот мы и защищаем свой брак, оправдываем его, пока окончательно не припрет. Лично на меня в этом плане сильно повлияла смерть отца. Почему-то тогда я особенно остро ощутил, что нельзя жить с человеком, которого презираешь. Даже если очень боишься остаться один. Жизнь — слишком дорогая вещь, чтобы растрачивать ее на презрение.

— Да, ты прав. Это ужасно — презирать мужа или жену. А ведь я так и жила все эти годы. Бог мой, как это мучительно!

— Ты помнишь ту осень, когда мы вернулись из Германии? — Я киваю. — Еще немножко, и между нами бы начался настоящий любовный роман. Ты, кажется, даже этого хотела, да и я был готов принять условия игры, к чему еще не был готов в Гейдельберге. Там я был не в состоянии завязать интрижку, хотя и знал про Диди. Знаешь, почему я не стал форсировать события?

— Нет. Почему?

— Если бы мы стали с тобой настолько близки, мне бы пришлось рассказать тебе про Беннета, а мне этого очень не хотелось.

— О, Майкл! — восклицаю я, спрыгивая со стула и бросаясь ему на шею. Я благодарна ему за то, что есть еще в мире люди, для которых интимная близость и секс — это не пустой звук.

Майкл обнимает меня, и мы стоим некоторое время обнявшись, слегка раскачиваясь и оплакивая прошлое: потерянные годы в Германии, несложившуюся личную жизнь и нашу несостоявшуюся близость. А потом он разжимает объятие, нежно, но решительно.

— Я приготовлю на обед куриную печенку, хорошо?

— Хорошо, — разочарованно говорю я. — Вообще-то я думала, что мы с тобой займемся любовью — после стольких-то лет.

Майкл улыбаясь стоит в дверях.

— Если ты через месяц не передумаешь, то обязательно займемся, я тебе обещаю. Но сейчас ты так возбуждена… Я не хочу пользоваться твоим состоянием.

— Каким еще состоянием? — спрашиваю я, слизывая слезы с уголков губ.

На кухне он рассказывает мне польские анекдоты и смешные случаи из собственной практики. На сковородке шипит печенка, а сердце разрывается от боли: все в мире против меня. В такие минуты особенно важно иметь друзей. Особенно таких, которые готовят для тебя куриную печенку.

— Помнишь, как я сломала ногу?

— Как же я могу об этом забыть? В гипсе ты была жутко сексуальной! Помню, как-то раз у тебя поверх гипса была надета черная сетка, а на коленке красовалась алая роза из бархата. А ведь ты всегда была ко мне неравнодушна, ну скажи!

— Ты же сам знаешь, что неотразим! — говорю я, вкладывая в эти слова не только иронию. В этот момент я вспоминаю всех мужчин, с которыми меня связывала нежная дружба, шутливые и приятельские отношения. Ну почему мой муж — тот единственный человек, с которым мне не о чем говорить?

— Знаешь, что самое неприятное во всей этой истории?

— Я как-то не уверена, что хочу это знать…

Наступает пауза — мы внимательно слушаем, как шкварчит печенка на плите.

— Ну так как?

— Нет… А впрочем, расскажи. Пусть я буду знать все! — отвечаю я. Мне хочется снова вскрыть мои едва затянувшиеся раны, насыпать на них соли и орать от боли до тех пор, пока не выкричу ее всю до конца.

— Машина Пенни стояла под вашими окнами почти все время, что ты лежала в больнице.

Его слова производят желаемый эффект. Я снова принимаюсь плакать; глубоко сдавленные рыдания, кажется, исторгаются из самых глубин естества: из печенок, селезенок и даже половых органов. Майкл вновь обнимает меня, и мы долго стоим так, едва заметно покачиваясь на каблуках.

— Брось ты этого ублюдка, — наконец говорит он, — и возвращайся ко мне. Хорошо?

Дома я спрашиваю Беннета, как это у него хватило наглости злиться на меня из-за ноги, хотя сам он, не испытывая ни малейших угрызений совести, трахался с Пенни все время, пока я лежала в больнице. Он спокойно выслушивает меня, поначалу, кажется, даже не понимая, о чем идет речь. Он со свойственной ему методичностью чистит зубы, а я сижу на крышке унитаза и с ненавистью гляжу на него. Наконец он вынимает зубную щетку изо рта.

— С тобой вечно что-то приключалось, нарочно, чтобы досадить мне, — говорит он, словно и не задумываясь над тем, какой смысл имеют его слова.

— Досадить тебе! Тебе?! Это ты, если помнишь, решил покататься по льду. И это все была твоя затея!

— Подумаешь, переспал с бабой, — большое дело! Доктор Стейнгессер считает, что это вовсе не является поводом для расторжения брака.

— Какого брака?! — Я срываюсь на крик. — О каком браке ты говоришь? О твоем браке с доктором Стейнгессером? или о тех муках, которые я тут терплю с тобой?!

— Очень забавно.

— Совершенно не собираюсь тебя веселить, — я поднимаюсь с толчка, иду в спальню, ложусь в постель и с головой прячусь под одеяло. Я лежу, упиваясь своим праведным гневом.

Слышно, как Беннет методично выключает повсюду свет, закрывает двери и окна, шаркая своими шлепанцами. Наконец он залезает в постель и ложится рядом со мной. На некоторое время воцаряется тишина; мы лежим, прижавшись друг к другу, как мумии в саркофаге. Царь с царицей. Два хладных трупа. Холодный мрамор могилы.

Наконец я говорю:

— Немедленно убирайся из этой постели, иначе, клянусь, я пойду на кухню, возьму нож и отрежу тебе яйца. Мне не нужен развод, я просто хочу кастрировать тебя. Вот так. И только не нужно интерпретировать мои слова: я говорю то, что имею в виду. УБИРАЙСЯ ИЗ ЭТОЙ ПОСТЕЛИ!

Тут Беннет схватил подушку и рванул в комнату для гостей.

Медленно текли минуты. Текли часы. У меня дрожали губы, а слезы по щекам стекали в уши. Я вспомнила песню, которую мы пели в школе: «Слезы льются прямо в уши, потому что я лежу на спине и плачу о тебе-е-е», — но теперь она почему-то не казалась мне смешной. Кто-то прошел по улице с транзистором, который гремел так, что на время заглушил рев кондиционера.

Это конец, низшая точка падения. Спать поодиночке в одном доме, не пытаясь даже утешить друг друга, приласкать. Одиночество еще более глубокое, чем до того, как мы познакомились с ним. Лучше уж быть монашкой или, наоборот, рыскать по притонам в поисках мимолетных ночных свиданий. Нет ничего хуже одиночества, возникающего на руинах мертвого брака. Супружеская постель становится плотом, плывущим по морю, где нет спасения от акул; планетой, где задыхаешься без атмосферы. Некуда пойти. Некуда. Душа камнем падает в пустоту.

Но вдруг из этой ледяной холодности рождается горение плоти, которая в полный голос заявляет о себе. Женщина, дошедшая до последней степени унижения, медленно встает из постели, на цыпочках проходит через гостиную и тихо заползает в узкую гостевую кровать, в которой лежит какой-то посторонний мужчина, ее законный супруг. Голубой свет луны едва проникает в комнату через тяжелые шторы. Старый кондиционер стрекочет, как целая стая сверчков, и она прижимается к его едва теплому, чужому телу.

Они могли бы случайно познакомиться в баре — и в этом есть что-то сексуальное, возбуждающее.

— Эй, что ты делаешь? — спрашивает он.

— Возбуждаю тебя, — отвечает она.

— А мне показалось, что ты хочешь меня кастрировать.

— Хочу.

Серьезность ее тона как-то сразу достигает цели. Это их известный, отработанный прием. Ее поломанные кости, вечные несчастья, его привычная жестокость, даже садизм… Все это возбуждает ее. Он — насильник, ночной громила, рассыльный из магазина, забежавший на минутку, чтобы оставить заказ. Они действуют грамотно и спокойно. Ее рука проникает в пижамные штаны. Он нащупывает ее влагалище и грубо засовывает туда палец. Ей больно, но боль — это именно то, чего она хочет сейчас. Она, как на шарнирах, вращается на его пальце; свободно поворачиваясь в постели, она берет в рот его твердый член, едва подавляя желание откусить его, и не видит вокруг ничего, кроме этого истекающего кровью живого корня, целого фонтана крови, бьющего струей на небесно-голубую постель. Но вместо этого она ласкает его языком, покусывает зубами, вовремя останавливаясь, чтобы не причинить боль. Он стонет. Он и напуган, и возбужден. Его можно брать голыми руками, но она не может — такой момент. Лучше уж пусть ей будет больно самой. Вот он грубо трогает клитор, и она слабеет от желания. Она ненавидит, презирает его, но хочет, чтобы внутрь к ней забрался его странный член, похожий на корень диковинного растения. А он уже наготове и только ждет условного сигнала, темный, как старый пень, чуть искривленный, почти недвижимый — или мертвый. Вид его еще сильнее возбуждает ее. Он лежит молча, неподвижно, человек, которого в момент эрекции подстерегла смерть, а трупное окоченение сделало член твердым, как гранит. Она взбирается на эту твердыню, вращаясь и медленно раскачиваясь на ней, словно это искусственный член. Оргазм расходится по телу женщины большими концентрическими окружностями — так расходятся круги по воде, когда спокойную гладь озера вдруг прорежет свалившийся откуда-то сверху огромный валун. Тут неожиданно и мужчина срывается с места и несется, несется вперед — чтобы не пропустить, ухватить вовремя свой оргазм, как будто он спрятан где-то внутри и ему еще нужно его отыскать, поймать на крючок и удержать, словно это извивающаяся, норовящая сорваться рыбешка. Вот, поймал. Нет, еще не совсем. Вот, клюет. Мужчина вслепую нащупывает его, но — нет, возобновляется ритмическое движение. Еще мгновение. Вот сейчас.

Она наблюдает за всем словно со стороны, как будто читает книгу, но и это возбуждает ее. Чтение часто вызывает в ней сексуальное возбуждение. И часто она сама не может сказать, где ее собственная фантазия, а где — реальная жизнь.

Здесь. Он поймал его. Здесь, здесь, здесь, здесь… Судороги прекращаются, и он уже лежит спокойно, не шевелясь. Ни слова. Ни звука. Рыбак и его добыча жадно ловят ртом воздух, высунувшись из воды. Что же это за человек, который кончает так беззвучно? Может быть, он мертвец?

Ей стыдно, словно она прикоснулась к заразе или вступила с трупом в интимную связь. Она слезает с его помертвевшего пениса и ложится рядом, погрузившись в собственные мысли. Ну не странно ли: два человека совокупляются вот уже восемь лет, а близости в их отношениях не прибавилось. Они так и остаются чужими, как товарные вагоны, на время сцепленные друг с другом, а потом разъезжающиеся по свету в разные края. «Он мог бы сказать мне что-нибудь, — думает она, — слова бы согрели, утешили…» Но он не знает слов. Слова — это единственный язык, на котором он не умеет говорить.

Моя жизнь после жизни…

Поэты и революционеры первым делом берут себе звучные имена. Лишить человека права на имя — это значит отнять у него право считать себя личностью. Так иммиграционные власти поступают с беженцами. Так поступают со своими женами мужья.

Беннет, как всегда, ушел рано. Его уже не было, когда я проснулась — одна в большой двуспальной кровати. Что же произошло? Я смутно помнила, как пришла в спальню и легла — одна. Я хотела его, но потом мне было неприятно его видеть. После восьми лет семейной жизни наша близость ограничивалась встречей на одну ночь.

Что я делаю здесь? Я лежала в постели и размышляла о своей посмертной жизни. Это слово употребил Китс, когда ему было двадцать пять и он умирал от туберкулеза. Мне тридцать два, и я умираю от зашедшего в тупик законного брака. Неизлечимая болезнь? Я вспомнила приятеля, который однажды пришел домой и заявил жене, что любит другую женщину. «Я люблю ее, но между нами ничего не было», — сказал он, желая пощадить ее чувства. И что самое невероятное, она ему поверила. — «А не можешь ли ты снова влюбиться в меня?» — задала она наивный вопрос.

Так много свадеб, так много смертей. Люди встают утром и идут на работу, вечером приходят домой, трахаются и чувствуют себя покойниками. И неудивительно, что они увлекаются секретаршами, уходят из семьи, а в сорок пять умудряются пристраститься к наркотикам и, подобно Адаму и Еве в Эдемском саду, впервые открывают для себя секс, и платят и платят за него. Адвокаты, алименты, дома, проданные за четверть цены, дети с глазами загнанного зверька, не вылезающие из кабинетов психотерапевтов, вывезенная мебель, последнее «прости» фамильному серебру, оскорбленные мужья, уязвленные жены, — и все ради чего? Если бы все это могло вернуть ощущение жизни! Но в жизненной гонке мы помним только одно: надо выжить, выжить во что бы то ни стало! Ни в коем случае нельзя терять жизненных сил. А у нас с Беннетом их больше не осталось совсем.

Неужели он сам не ощущал этого? Или эта полусонная рутина устраивала его? Он был из тех людей, что могут изо дня в день есть на ужин бифштекс с рисом, и им это не надоест. Ему и в голову не приходило попробовать икру, съесть какой-нибудь тропический плод. Каждый день в 6.30 утра он вставал, а в девять вечера возвращался домой. Всю неделю, как заведенный, работал, играл в теннис по выходным, — все по раз и навсегда заведенному распорядку. Зимний отпуск он проводил на лыжах в горах, в августе всегда отдыхал на одном и том же облюбованном психиатрами курорте. Все поехали в Вену? Хорошо, и мы — в Вену. Все в Кейп-Коде? Ну, тогда и мы там. Повсюду следуем за психиатрами! Наш август расписан на сорок лет вперед. Если у нас будут дети, Беннет станет инструктировать меня относительно проявлений эдипова комплекса у детей. Когда они подрастут — лет в пять, — мы отведем их к психоаналитику. (Интересно, на что жили бы детские психиатры, если бы у их коллег не было детей? Кто, как не жена психиатра, станет водить малыша к аналитику пять раз в неделю по сорок пять долларов за сеанс?) Вот о чем стоит мечтать! Когда закончится мой изрядно затянувшийся курс психоанализа, я буду с нетерпением ждать, когда наступит очередь моих детей. Всем нам будет становиться все «лучче и лучче», и жизнь покажется тогда сущим раем.

С сентября по июль — Нью-Йорк, в августе — Кейп-Код. Раз в несколько лет — Психоаналитический конгресс в Европе, для разнообразия. Со временем мы купим кооператив побольше, на этот раз в Ист-Сайде. Потом будет нянька для детей, дачный домик в каком-нибудь приличном, заселенном психиатрами месте вроде Уэллфлита или Труро, приличная частная школа с современными идеями. Мамочка будет пописывать свои книжульки, шокируя этим окружающих, но все-таки не настолько, чтобы папочка решил уйти от нее. Она не станет, например, писать, что ее муж в личной жизни — законченный лицемер. Он ей достаточно убедительно объяснит, почему не стоит этого писать. Единственное, что ей останется, — это написать роман о сбежавшей жене, — и самой же получить нагоняй за свои сексуальные фантазии. О, муж это обожает. Все женщины — ненасытные, неисправимые, инфантильные существа. Приходится их терпеть, наставлять, водить на прием к психоаналитику. Что, опять ошиблась и полюбила законченного негодяя? Это так естественно, ведь они вечно цепляются за образ отца. Эдипов комплекс. Пошли обратно, девочка, в лапы психоаналитика. Еще пять лет психоанализа. Эти сеансы займут время, которое можно провести с любовником. Ну а как поживает сам муж, этот доктор Всезнайка, доктор Загляни-в-себя? Чем он занимается в свободное время? Помните, он «простил» вам ваши сексуальные фантазии? Сказал, что следует время от времени давать им выход (а коль скоро у вас возник комплекс вины из-за того, что вы упиваетесь ими и не можете без них обойтись, то немедленно покайтесь, придите к папочке и от него — сразу к психоаналитику в кабинет! И не бросайте курс до тех пор, пока считаете свои фантазии «незрелыми»). А уж он-то, конечно, «зрелый». Когда вы читаете лекции, он развлекается в вашем кабинете с любовницей по вечерам, хотя и не возражает, чтобы вы потихоньку кропали что-нибудь. Самое загадочное, что эта пылкая страсть разгорается именно в тот момент, когда вы становитесь настоящим писателем и начинаете чувствовать, что закончить главу для вас важнее, чем приготовить суфле. Доктор, как вы умеете выбрать момент! А как вы относитесь к тому, что в прошлом году все превозносили вас за ваше супружеское долготерпение?! Ваша отвратительная жена, пресловутая Изадора Уайт Винг, известная поэтесса и романистка, сочинила роман, героиня которого, не менее пресловутая чистосердечная Кандида, исповедуется в том, что испытывала настоящую похоть! И постоянно что-то предпринимает, чтобы ее удовлетворить! Как это революционно! Вся мужская половина Америки выражает вам соболезнование по поводу того, что у вас такая развратная жена, и гордится тем, что вы держитесь, как мужчина, и достойно сносите этот позор! Героиня книги вашей жены сбегает с другим мужчиной — и все верят, что на этом история и заканчивается. Но брак всегда намного сложнее, чем его изображает роман. Ваша жена ввязалась в авантюру, но вы сумели обратить это на пользу себе. Ведь вся эта история только укрепила ваше лидерство, не так ли? Потому что в конце концов вы поставили ее на место. Потому что вам и в голову не пришло рассказать ей тогда, что все эти годы, еще до ее небольшого приключения, до ее миниромана с мужчиной, у которого толком-то и не стоял, у вас был настоящий, страстный роман с женщиной, которую вы по-настоящему любили. Теперь-то вы рассказали ей все, — не забыв предупредить, что если она когда-нибудь про это напишет, если она только осмелится обнародовать факт, что у вас тоже бывают сексуальные фантазии, вы просто-напросто бросите ее. С некоторыми вещами мириться нельзя. Одно дело — снять покров тайны с женщины, выставить на всеобщее обозрение свое собственное «я», но совсем другое — разоблачить мужчину, показать мужа во всей красе. Лицемерие мужчины — это его броня. Ступай осторожнее — этак ты можешь мое лицемерие задеть!

Ладно. О правилах мы условились. И вот летним утром в Нью-Йорке я лежу в постели и не хочу вставать, не хочу быть замужем за собственным мужем, не могу писать — потому что самое главное для меня событие последних лет оказалось лишенным смысла. Ревность — вот о чем я хотела бы написать. Ревность — вот хорошая тема для нового романа. Но мне запретили его писать. Беннет недвусмысленно дал мне понять, что никаких откровений о ревности он терпеть не намерен.

Он вознамерился диктовать мне, о чем писать! Он собирается навязывать мне свои идеи и в то же время хочет, чтобы его продолжали считать самым кротким супругом все мужчины Америки!

Он постоянно напоминает мне, что мы с ним носим одну фамилию и мои писания могут повредить его профессиональной карьере. Но как же это могло случиться, что мы стали однофамильцами? Интересный вопрос. Дело в том, что это имя связывает нас, как иных супругов — общие дети. Мы объединены именем, вытесненным на обложках книг.

Мое имя Изадора Уайт Винг. Мне вечно суждено носить это «Винг», неважно, уйду я от Беннета или нет. Винг — это мое nom de plume. За кого бы я ни вышла замуж, кого бы ни полюбила, это имя выведено золотыми буквами на сафьяновых переплетах роскошных подарочных изданий, которые издатели преподносят мне к Рождеству; оно проставлено на моем багаже, тетрадях и ручках; оно входит в мой экслибрис. Есть в этом имени и скрытая ирония — я получила его тогда, когда еще боялась летать. Оно указывало на перспективу полетов. И неясно было, то ли оно восточного происхождения, то ли нет. Оно было необычным и каким-то странным, ни у кого из писателей не было такого имени до меня.

Моя девичья фамилия тоже была ненастоящей. Изадора Уайт. Фамилия моего отца была Вайсман. Сначала ее сократили до «Вайс», а потом и вовсе переделали на английский лад. Так что ни Винг, ни Уайт не были моими подлинными именами. Ни муж, ни отец не помогли мне обнаружить мое истинное «я». Нужно было взять дело в собственные руки и придумать себе псевдоним. Я довольно долго обдумывала его. Изадора — имя, конечно, нелепое, но, пожалуй, его придется оставить. Оно хорошо характеризует и меня, и мою мать, хотя больше всего подходит для литературного персонажа. Есть в нем что-то трогательное: мать мечтала, чтобы я стала ее крыльями, научилась летать, — у нее самой никогда не хватало на это смелости. И я люблю ее за то, что она хотела подарить миру собственные крылья.

Позже я взяла фамилию Беннета, подсознательно поразившись забавной игре слов, оригинальности каламбура, но начала печататься под своей девичьей фамилией, под фамилией той маленькой девочки, которая получала пятерки в школе и сносила из-за нее насмешки в летнем лагере. Вы, может быть, думаете, что Беннет с его фрейдистской болтовней (дескать, характер формируется в первые три года жизни) должен был с пониманием воспринимать мою привязанность к детскому имени, — но нет, он был непреклонен! Однажды, взглянув на мое опубликованное в журнале раннее стихотворение, подписанное «Изадора Уайт», он зловеще произнес: «У поэта нет мужа».

«Но ведь многие поэтессы подписываются девичьей фамилией. Это стало почти традицией», — пыталась протестовать я. Но он лишь смотрел на меня исподлобья и нервно покашливал. Грязное ругательство не могло бы подействовать так, как это его нервное покашливание. Было ясно, что любовь мою к девичьей фамилии он воспринимает как проявление «эдипова комплекса». Верность не мужу, а отцу. Безошибочный признак инфантильности.

«Ну разве мужчин заставляют изменять фамилию, когда они женятся? Вот ты бы хотел, чтобы тебя называли Беннет Уайт?» — Презрительное молчание и нервное покашливание в ответ. Беннет с гордо поднятой головой покидает место действия, оставляя меня наедине с комплексом вины. Может быть, он прав, думаю я. Может быть, стоит взять его имя, чтобы продемонстрировать мою лояльность ему? И все-таки это так глупо! Ведь я сжилась со своей девичьей фамилией, как со старыми, стоптанными башмаками. Она — мое второе «я». Отказаться от нее — все равно что дать отрубить себе руку. В конце концов, я же не китаянка. Конечно, может быть Уайт и подделка, но это подделка, унаследованная от отца, а фамилия Беннета — вообще случайная транслитерация, созданная каким-то неизвестным служащим американского посольства в Гонконге. Кто-то из его родственников Вонг, кто-то — Ванг, кто-то — Венг, а некоторые — Винг, все зависело от причуды чиновника иммиграционной службы. Зачем же мне принимать на себя эту ошибку истории — неужели только из-за того, что мне довелось переспать с ее виновником?

Но Беннет умел возбуждать угрызения совести как никто другой. Если я показывала ему свои опубликованные произведения, он только хмурился, глядя на имя внизу, так что мне больше не хотелось ничего ему показывать. Напротив, я старалась, чтобы вышедшие книги не попадались ему на глаза. Он хотел полностью завладеть мной и моей поэзией, и он не успокоился до тех пор, пока ему не удалось лишить меня моего имени.

Я подумывала было взять имя моего деда — Столофф. Но и это был бы неверный шаг. Дедушка не был мне отцом, так что если бы я взяла его имя, я дала бы повод заподозрить между ним и моей матерью инцест. Но я обдумывала и другие вымышленные имена.

Изадора Орландо — в честь женоподобного героя Вирджинии Вулф; Изадора Икар — в честь Стивена Дедала; просто Изадора — в честь Колетт. Но они тоже не очень-то подходили: уж больно напыщенно звучат. На картине — автопортрет молодой художницы, а внизу — чистый уголок холста. Нужно вписать имя.

Я еще не успела выбрать псевдоним, а моя книга уже готовилась к выходу в свет. Так Изадора Уайт или Изадора Винг? Изадора Орландо или Изадора Икар? Или же Изадора Изадора? Решение должно стать окончательным и бесповоротным. Я страшно переживала. У меня было всего два варианта: ублажить Беннета — но тогда в дураках окажусь я; навлечь на себя его гнев — но взамен сохранить дарованную мне Богом индивидуальность. Какой трудный, жестокий выбор! Все равно что отрезать себе ногу, чтобы идти на войну. Но я так нуждалась в поддержке мужа, что пошла на его условия. И стала Изадора Винг, и Беннет раскрыл свои объятия для моей поэзии и — для меня; с тех пор я слышала о ней только самые благожелательные отзывы. По крайней мере до сих пор. Пока я не дала ему недвусмысленно понять, что продала за слова одобрения неотъемлемое право на собственное «я». У женщин всегда так. Точнее, у девушек. И я не была бы женщиной, если бы поступила иначе. Теперь-то обстоятельства переменились, но с именем уже ничего нельзя изменить.

Я в западне. Теперь, когда я прославила имя Винг, Беннет собирается диктовать мне, о чем мне писать. Да если бы не это, разве я стала бы задумываться о такой ерунде! Конечно, глядя порой на имя на обложке, я поражаюсь, как дико оно смотрится там. Мои предки — выходцы из России и Польши, родители появились на свет в Глазго, Лондоне и Браунсвилле, а я ношу какое-то китайское имя. Временами мне даже кажется, что я вообще не существую как личность, а, как губка, впитываю в себя души других людей, отражаю чужие судьбы. Кто знает, может, для поэта это и есть наилучший способ самовыражения?

Иногда, правда, к горлу подкатывает ком — обида на Беннета. Какое право имел он отнять у меня детство? И как я могла ему это позволить, почему я проявила слабость, не настояла на своем? Мне так нужна была его любовь, что я отдала ему самое заветное — мое творчество. Беннет, который едва мог читать и писать, обеспечил себе место в американской литературе. Пройти путь от Гонконга до увесистого тома «Кто есть кто?» и не приложить к этому ни малейших усилий — это надо уметь!

Беннету нужно было жениться на Пенни. Так было бы лучше для всех нас. Я бы по-прежнему была Изадорой Уайт. Она была бы Пенни Винг, а у меня были бы развязаны руки — для полета. Я могла бы писать про ревность — да про что угодно! И не нужно было бы загонять свой протест в рамки приличий. Пока я размышляла таким образом, думая о браках и именах, вспоминая прошлое, мне вдруг страшно захотелось ей позвонить, встретиться с нею лицом к лицу, посочувствовать ей, как следует на нее наорать.

Я, как обезумевшая, выскочила из постели, бросилась в гостиную и начала судорожно искать записную книжку Беннета. В конце концов я откопала какой-то еженедельник и стала внимательно изучать расписание дел, пытаясь распознать среди них деловые встречи (теперь, узнав про Пенни, я окончательно перестала ему доверять), и к своему удивлению обнаружила, что только их он и заносил в блокнот, словно в его жизни вовсе не существовало приглашений к друзьям или выходных. Еженедельник был абсолютным выражением его сущности: только работа и никаких развлечений.

В конце были записаны телефонные номера. Я открыла на букву «П»: Пенни Пратер. Она повторно вышла замуж, и фамилия ее нового мужа была Форбз. Ага, вот она — на «Ф»: Пенни Форбз. Как истинный педант, Беннет вычеркнул старое имя и аккуратно вписал новое. Ведь с каждым новым мужем женщина меняет индивидуальность. И никогда нельзя с уверенностью утверждать, что именно это имя окажется последним. С замиранием сердца я набрала номер. Сначала код Пенсильвании. Раздались слабые гудки, и с каждым гудком сердце уходило все глубже в пятки. Наконец раздался щелчок и телефон синтетическим голосом заговорил: «Набранный вами номер временно отключен. Правильно набирайте номер. Набранный вами номер…»

Я с облегчением повесила трубку.

Да и что толку звонить Пенни сейчас? Зачем ворошить прошлое? Мы с ней не были врагами, мы были собратьями по несчастью. Беннету только того и надо было, чтобы я возненавидела ее. А вообще-то она неплохая. Неглупая девчонка, бросившая учебу из-за слушателя Весь-Пойнта и сразу же нарожавшая ему кучу детей. Каждые два года ей приходилось перебираться на новое место, продолжая воспитывать малышей, пока лейтенант, капитан, майор и, наконец, подполковник Робби Пратер сражался в Корее, Вьетнаме, Камбодже, или участвовал в полевых учениях в сельских районах Германии. Домой он приезжал только затем, чтобы в очередной раз обрюхатить ее. И поначалу ей это нравилось, — а может быть, она просто не представляла себе другой жизни. Она была очень похожа на меня, она оправдывала свой брак. Но в конце концов она оказалась сильнее. С шестерыми детьми, в свои тридцать два — она все-таки собралась и ушла от Робби, заявив, что в жизни должно быть что-нибудь поинтереснее, чем постоянная смена казарм по мере прибавления новых нашивок на погонах у мужа. Роман с Беннетом, конечно же, ускорил ее решение. Он открыл ей глаза, может быть, и к лучшему. Я тоже кое-что поняла. Но она была мужественнее. В свои тридцать два она нашла в себе силы окончить колледж и получить диплом психолога. Интересно, помог ей в этом Беннет или нет? Хорошо, если помог: хоть кому-то в чем-то он помог. Может быть, легче помочь чужой жене, чем своей? Но и это лучше, чем вообще никому.

В моем кабинете зазвонил телефон, и я рванулась к нему. Я так долго думала о Пенни, что почему-то решила, будто звонит именно она.

— Алло! — задыхаясь, прокричала я.

— Алло! — голос оказался мне незнаком, это была явно не Пенни.

— Я слушаю, — ответила я.

— С кем я говорю? — раздраженно прозвучал в трубке бруклинский акцент.

Вдруг мне стало страшно: интонация казалась угрожающей сама по себе.

— Это Бритт Гольдштейн, — продолжал голос. — Я только что приехала с Побережья.

Привет, Голливуд…

Где находится Голливуд? Главным образом в наших сердцах. Там, где раньше располагался Господь Бог.

Впервые мне довелось столкнуться с породой людей вроде Бритт лишь после того, как я стала знаменитостью: она принадлежала к породе Законченных Паразитов. У нее не было ни талантов, ни способностей, ни даже обаяния, — лишь одно безграничное нахальство. Она паразитировала на окружающих, пользуясь плодами их труда, вытягивая из них жизненные соки, присваивая их деньги. И деньги — это еще не самое страшное. Самым отталкивающим в ней мне показалось то, что она явно отождествляла себя со мной, заявляя, что «прочувствовала» книгу до глубины души, и желая казаться откровеннее самой Кандиды.

Бритт и я были настолько же несхожи, как Адольф Гитлер и Джон Китс, и все же на какое-то время она ослепила меня своим великолепием, хотя одновременно вызвала и подсознательную неприязнь. Писатели вечно попадают впросак, ибо имеют обыкновение очаровываться харизмой, или чем-то вроде харизмы, если таковою можно считать вульгарность, возведенную в абсолют.

Бритт называла себя «Б.Г.», кондиционер — «к.в.», противозачаточные таблетки — «п.з. таблетки», а машину «Сильвер Клауд» фирмы «Роллс-Ройс» — «С.К.» Родилась она во Флэтбуше, потом быстренько перебралась на Манхаттан — в Аппер-Ист-сайд, а позже прямиком направилась в Голливуд — не дожидаясь, пока перед ней зажжется зеленый сигнал светофора. Жила она в «Бев. Хиллз», любила «мекс.» кухню, нюхала «к.», скручивала самые тугие «с.» за всю историю курения марихуаны, полировала «н.» в салоне Элизабет Арден в Беверли-Хиллз, завивала «в.» у Кеннета в Нью-Йорке, а ее любимыми выражениями были: «Без борьбы нет победы» и «Это не для среднего ума». Первое означало: «Твоя борьба — моя победа», а второе подразумевало, что она превосходит всех смертных во всем, за что только ни возьмись. Она могла бы стать посмешищем, если бы в процессе достижения искомой победы не доставляла окружающим столько хлопот. Лучше всего ее характеризовала манера говорить: голос ее звучал то вкрадчиво, то льстиво, а иногда попросту оскорбительно для уха. Она демонстрировала хитрость и коварство так грубо и прямолинейно, что поначалу никто не воспринимал это всерьез. Бритт сразу клала партнера на обе лопатки, и все из-за того, что ее никогда сразу не принимали за того, кем она на самом деле была: за акулу под личиной акулы.

Нас свела с Бритт одна не вполне порядочная нью-йоркская фирма с неправдоподобным названием «Творчество и Слава, лимитид», больше известная под названием «ТиС». Раньше Бритт служила в разных нью-йоркских издательствах, где читала всякую графоманскую макулатуру, в рекламном агентстве, где сочиняла аннотации дезодорантов для интимных частей тела, в женском журнале, где в ее обязанности входило ежемесячное составление гороскопов, и в лекторской конторе, где она научилась мастерски подделывать бухгалтерские счета. В роли продюсера все приобретенные знания и навыки очень пригодились ей.

Бритт остановилась в гостинице «Шерри-Нидерланд», демонстрируя тем самым полное отсутствие воображения, довольно удивительное для представителя ее профессии. Она занимала огромный номер-люкс с желто-зелеными шелковыми драпировками и кучей телефонных аппаратов, проведенных, кажется, даже в сортир. Что роднит «Шерри» с «Бев. Хиллз», так это натыканные повсюду телефоны. Боже упаси пропустить хоть один звонок, когда сидишь на толчке или попиваешь коктейль. В таких роскошных апартаментах просто обязательно должен быть телефон в клозете, а в залах для коктейлей аппараты подносят прямо к столам. Но, я так подозреваю, все это только для виду. Какой продюсер, даже если он полный идиот, станет вести телефонные переговоры, сидя на стульчаке и выдавливая из себя очередную порцию дерьма? Вряд ли представитель профессии, где внутреннее содержание всегда остается за кадром, а важна только внешняя оболочка, станет таким образом использовать телефон. И сомневаюсь, что кому-то придет фантазия вести серьезный деловой разговор за коктейлем, когда вокруг вьется рой конкурентов, так и норовящих подслушать тебя. Так что все это телефонное изобилие рассчитано исключительно на желторотых простачков. Вроде меня. Выход Изадоры Новичок, злополучной графоманки, выступающей с приветствием Голливуду.

Бритт предпочитала принимать на своей территории. Она приехала в Нью-Йорк ради меня, но стала настаивать, чтобы я заглянула к ней в гостиницу. Мне кто-то говорил, что так поступают крупные мафиози. Так поступал и Волшебник страны Оз. Так поступают, когда хотят, чтобы трепещущий раб предстал пред светлые очи господина. А «Шерри-Нидерланд» имеет к Голливуду такое же отношение, как русское посольство к России: едва войдя под его своды, перестаешь чувствовать себя гражданином своей страны.

Если бы я доверилась своему первому впечатлению! Сколько неприятностей можно было бы избежать, если бы мы всегда доверялись только ему! Но я попыталась себя обмануть. Как и многие мои сверстники, я была влюблена в киношки! Меня пленяла эта удивительная способность кинематографа поражать воображение, так что попавший под его влияние уже не может понять, где кончается мечта и начинается реальность. Я тоже была зачарована Голливудом, его ставшими легендарными пороками, его способностью, подобно горгоне Медузе, уничтожить любого, кто осмелится взглянуть на него. Конечно, кое-какие слухи доходили оттуда до меня. Я знала, кто из моих школьных приятелей неплохо устроился там. Это, за редким исключением, были люди самые бесталанные, напрочь лишенные фантазии и за новый «роллс-ройс», виллу с бассейном и щепотку кокаина готовые вполне примириться с несправедливостью. И все же то, что связано с Голливудом, продолжало по-прежнему волновать меня. Я изучила некоторые голливудские мифы и поняла, насколько они убоги. Теперь настал черед проверить миф о его порочности и испорченности.

Мои изыскания на этот счет начались в отеле «Шерри-Нидерланд» на следующий день после рокового звонка.

Первые впечатления: Бритт Гольдштейн возлежит в желтом шезлонге, попивая джин с тоником, в то время как в номер меня впускает ее школьная подруга из Флэтбуша Сью Злотник. Это уже о многом говорит: она даже задницы не приподняла, чтобы поздороваться со мной. Она лежит, развалившись в шезлонге, и в разрезе халата от Бендела видны ее ноги, ухоженные в салоне Элизабет Арден. Она очень маленького роста (около 4 футов 10 дюймов), худая (никогда не доверяла худым), с огненно-рыжей гривой, ледяными глазами и вытянутым в узкую линию маленьким жестким ртом. Ее нос напоминает своим изгибом букву «S» (а может быть, полумесяц? или засохшую корку сыра?) — добрая половина евреек в Беверли-Хиллз обладает такими носами. (Если их все вместе сложить, получилась бы дорога обратно в Польшу — из Беверли-Хиллз). Но самое характерное в Бритт — это рот. Напряженные мышцы, растягивающие ее губы в улыбку, обнаруживают глубоко запрятанную подлость и полное отсутствие благородства. Судя по всему, выражающий ее жизненное кредо девиз («Без борьбы нет победы») не способствовал ее нравственному развитию.

— Привет, — говорит она сильно в нос, и ее голос напоминает жалкую пародию на выговор еврейской девушки из Бруклина. Наверное, в записи какого-нибудь лингвиста-диалектолога это выглядело бы очень забавно, что-то вроде «при-э-вет». — Это моя приятельница, Сью Злотник. А мы с ней как раз ударились в воспоминания.

— При-э-вет, — говорит Сью.

— Добрый день, — отвечаю я.

Мизансцена характеризует расстановку сил — как у Микеланжело на полотнах. Бритт по-прежнему возлежит, Сью теребит сумочку, я стою в неловкой позе возле шезлонга, пытаясь протянуть руку.

Вообще-то мне доводилось встречаться с разными людьми. Среди них были Нобелевские лауреаты, люди, ставшие живой легендой, мэры (если не президенты) и принцы (если не короли), и, откровенно говоря, в их присутствии я не испытывала ни малейшего смущения, но тут, с Бритт (которую в свои молодые и более снобистские годы за одно только произношение я стала бы презирать) — я вдруг растерялась. От нее исходила какая-то таинственная, магическая сила, что-то было в ней от дворового атамана, предводителя мальчишек, от эдакого доморощенного супермена: не обладая особой физической силой, она тем не менее так же умела подчинять себе. В ней чувствовался прирожденный победитель — и не потому, что она была умнее или способнее остальных, а потому что невооруженным глазом было видно: она способна на все. Одна ее бывшая подруга (насколько мне известно, все ее подруги оказывались бывшими в конце концов) позже рассказала мне, что как-то раз, еще в те времена, когда ей самой приходилось заниматься вполне земными делами, она выбирала ткань на занавес или на мебельную обивку и в тот момент, когда продавец отвернулся, она, и глазом не моргнув, слегка порвала материал, а потом потребовала скидку. Не будь я еврейкой, знакомство с ней сделало бы из меня антисемитку. Будь я мужчиной, она укрепила бы мое недоверие к женщинам. Если бы я была пожилым человеком, благодаря ей я бы окончательно разочаровалась в молодом поколении. Но я — это я, поэтому я отбросила прочь все сомнения относительно Бритт и стала жадно внимать тому, что она желала поведать мне про мою книгу.

Сью Злотник через некоторое время ушла. Мне показалось, что где-то я уже видела эту сцену, — как она, пятясь, выходит из гостиничного номера: так, должно быть, придворные выходят от короля, — но, возможно, память меня подводит. Так или иначе, она ушла — незаметно, смиренно. А Бритт продолжала с царственным видом восседать в шезлонге — правительница игрушечной страны, королева пластиковых кредитных карточек.

— Когда я впервые прочла вашу книгу, — начала она, — я поняла — это и моя жизнь. И тогда я почувствовала, что мы можем стать настоящими друзьями. — (Позже я осознала — частично благодаря Бритт, — что нельзя доверять человеку, начинающему деловой разговор с уверений в любви и дружбе. Чем меньше слов о дружбе, тем лучше. Чем больше слов, тем меньше надежды хоть когда-нибудь получить чек.) — Ваша книга представляется мне исповедью женщины, неожиданно открывшей для себя способ спасти собственную жизнь…

Представьте себе этот жуткий акцент и отвратительную гнусавость, помноженные на напыщенность слога и фальшивую глубокомысленность. А я, как дура, сидела и слушала ее идиотские разглагольствования о том, что еще час назад считала собственной книгой.

Она хотела приобрести права на экранизацию и назвала мне до оскорбительного низкую цену. Я сказала, что должна посоветоваться со своим агентом, и тогда она вдруг сбросила маску, на глазах превратившись в бандита с большой дороги. Никто больше не станет этого делать, заявила она, никто больше не претендует на этот роман. Мне бы тут же ответить: «Ну и что?» — но я испугалась, что тогда все мои кинематографические грезы развеются, как дым.

— Но если книга вам действительно так понравилась, то почему же вы считаете, что больше никто не захочет ее купить? — Одно то, что я приняла навязанный ею разговор, она немедленно расценила как признак слабости. Такие люди признают только нажим. У них можно требовать. Или просто взять и уйти. Но к сожалению, мне понадобилось еще два года, чтобы окончательно себе это уяснить.

— Я люблю риск, люблю, когда все решает случай, и вот теперь хочу поставить на вас.

Хочет поставить на меня! Это квинтэссенция ее стратегии. Она говорит мне — мне, чья книга разошлась миллионным тиражом, — что собирается поставить на меня! Она, видите ли, делает мне одолжение!

И, что самое удивительное, это сработало! Я вдруг начинаю нервничать, потеть, заранее паниковать. Я уже представляю себе этот величайший шедевр, нечто эдакое в стиле Бергмана-Феллини-Трюффо, — и боюсь, что все уйдет сейчас, как вода в песок.

— Вы не представляете себе, что сделают с вашим романом эти окопавшиеся в Голливуде мужские шовинисты. Да они просто угробят его. Со мной вы, по крайней мере, будете знать, что в любой момент можете вмешаться, вы сможете осуществлять авторский контроль…

Старая песня: авторский контроль. Отказываешься от денег, зато получаешь право на контроль. Голливудские штучки. Так изящно. Так интеллигентно. Потому что вам, конечно же, никогда не доводилось осуществлять контроль. Так что же, отказавшись от денег, вы получите? Ничего… А весь так называемый литературный мир тем временем обвинит вас в том, что вы «продались». Ох уж этот мне литературный мир! Он ненавидит неудачников и презирает успех. Он не уважает тех, чьих книг не читают, и испытывает патологическую ненависть к тем, чьи книги идут нарасхват. Тщетны попытки ублажить литературный мир. А Голливуд прост, прозрачен и чист, — если всеобщую продажность можно считать чистотой. Там важно только одно — деньги, деньги, деньги. Если у тебя много денег, ты хороший человек, и чем больше ты зарабатываешь, тем лучше ты кажешься остальным. А цель оправдывает средства.

Вот почему я имела все основания считать названную Бритт цену оскорбительно низкой. Это означало, что она презирает и мое творчество, и меня. Согласившись на такие условия, в дальнейшем я могла ждать лишь новых и новых унижений. Конечно, если бы я поднялась и ушла, она бы стала намного ласковее со мной, но моя мать воспитала меня в духе всепрощения. Если меня били по щеке, я подставляла другую; меня оскорбляли, а я чувствовала свою вину перед обидчиком. И Бритт, с ее инстинктом уличного заводилы, сразу раскусила меня.

— Послушайте, — сказала она, любуясь собой в маленькое зеркальце (она вечно любовалась собой), — я с тем же успехом могу обратиться к своему человеку, и он прекрасно инсценирует вашу книгу для меня. И чего уж в ней такого особенного?

Я не могла поверить своим ушам. Она полностью противоречила себе. Ведь только что она говорила, что в книге рассказана и ее судьба. Что книга просто уникальна. И вдруг — что ее легко можно переработать и, мол, ничего в этом сложного нет. Ну что мне помешало послать ее на х… тогда? Хлопнуть дверью и уйти. Страх? Ложно понятое чувство приличия? Или я просто поверить не могла в то, что человек может быть таким низким, таким подлым и вероломным?

— Мне нужно поговорить с моим агентом, — повторила я.

— Поговорите, — с безразличным видом сказала она.

И я поговорила. Единственное, что я упустила из виду, — это то, что мой агент был одновременно и агентом Бритт. Не знала я и того, что Бритт уже оповестила весь Голливуд, что моя книга у нее, — так что, мол, руки прочь. Бритт принадлежала к тому древнему классу евреев-торговцев, которые не без оснований полагали, что не обязательно покупать вещь — достаточно просто считаться ее обладателем. Так сказать, владение через оповещение. Все так боялись Бритт, что после такого заявления ни один из продюсеров ни за что не решился бы обратиться ко мне. Короче говоря, я была в западне. Я пыталась торговаться, но это ни к чему не привело. С тем же успехом кто-нибудь из первых христиан мог бы попробовать договориться с оголодавшим львом.

И вот обед с моим агентом, Элизой Рушмор. У нее приторно-сладкий голосок, крашенные прядями волосы и весьма оригинальные манеры: до того, как был распродан первый миллион тиража, она называла меня Изадора, после второго миллиона я уже была «любовь моя», после третьего я стала «сладость моя», а после четвертого — «моя драгоценная». Глаза бы мои на нее не глядели.

— Драгоценная моя, — сказала она (за обедом у Лорана), — мы всюду предлагали вашу книгу, но она абсолютно никого не заинтересовала, — говоря, она словно выделяла курсивом отдельные слова. — На самом деле, ее так трудно экранизировать. Все эти ретроспекции…

— Но в кино всегда бывают ретроспекции…

— Любовь моя, все сошлись на том, что изысканность стиля, юмор, если хотите, — все это осложняет дело. Самые лучшие фильмы неизменно получаются из плохо написанных книг. Как писателю это делает вам честь, но не делает более сценичным ваш роман, — с этими словами она выдавила из себя фальшивую кривозубую улыбку.

— Лично мне на этот наср…! Я совершенно не согласна на такую мизерную сумму за книгу, которая разошлась таким тиражом. Это оскорбительно, в конце концов! Я считаю, что раз продаешься в Голливуд — то уж продаешься! Иначе вообще игра не стоит свеч. Книгу они так и так изуродуют — пусть я хоть за это деньги получу!

— Но фильм сделает книге дополнительную рекламу. А кроме того, Бритт — дама очень энергичная…

— Какая-какая?

— В том смысле, что, в отличие от всей этой голливудской шушеры, она больше делает, чем говорит.

— Если она среди них лучшая, хотела бы я посмотреть на остальных! О Господи!

— Кроме того, дорогуша, вы получите проценты.

— Я слышала, что автор сценария обычно ни гроша не получает с прибыли от проката. Они держат специальных бухгалтеров, которые умеют состряпать финансовые документы так, будто никакой прибыли и в помине нет.

— Ну не верьте вы этой чуши. Получите вы свои проценты. Да на них одних вы сможете разбогатеть!

— Я не уверена, что хочу разбогатеть.

— Драгоценная вы моя, — говорит она, накладывая себе на тарелку побольше деликатесов, — богатство еще не повредило никому.

На следующее утро Бритт попыталась заманить меня в «Шерри-Нидерланд», но, почувствовав мое отношение, поняла, что необходимы более решительные меры.

— Давайте вместе позавтракаем, хорошо? Бог с ним, с фильмом, мне просто хочется поближе вас узнать.

К десяти часам я прискакала в «Шерри-Нидерланд».

Но, поднявшись в кафе, Бритт я там не нашла. Я прождала около получаса, чувствуя себя полной идиоткой, а потом в припадке безумия бросилась звонить ей в номер. Еще полчаса было занято, а когда я наконец дозвонилась до нее, она, казалось, совершенно забыла о назначенной встрече.

— О Господи! Я целое утро проболтала с Бобом Редфордом, а потом мне позвонил мой адвокат… Может быть, вы еще минутку подождете, выпьете кофе?..

Я еще как минимум сорок минут просидела в кафе, но Бритт так и не появилась. На полдень у меня была назначена встреча, поэтому я снова позвонила Бритт. И снова мне показалось, что она абсолютно забыла о моем существовании.

— Бог ты мой! Я сегодня какая-то бестолковая. Может быть, вы поднимитесь ко мне?

Поднявшись к Бритт, я поняла, что у нее и в мыслях не было встречаться со мной в кафе. Когда я вошла, она сушила волосы феном. На ней не было ничего, кроме маленьких черных трусиков, и ее стройные ноги заканчивались аккуратными ухоженными ногтями. Она с остервенением обдувала феном рыжую пену волос, откидывая их то в стороны, то вперед, и словно сгибаясь под их тяжестью. Она была очень хрупкой, и это всегда почему-то очень удивляло меня. Она не должна была бы казаться мне такой страшной при ее маленьком росте, да еще с голой задницей, — но почему-то казалась. У нее были маленькие вытянутые груди со сморщенными изюминками вместо сосков.

Я чувствовала себя придворным при утреннем туалете короля. Так было во все времена — тираны утверждали свое господство, заставляя приближенных наблюдать, как они одеваются, едят или сидят на горшке. Чем дольше я ждала, тем меньше оставалось у меня сил сопротивляться, умолять отнестись с пониманием к моим проблемам, отстаивать свои права.

— У меня в полдень встреча, — нерешительно начала я.

— С кем это?

«А тебе-то что?» — должна была ответить я, но почему-то почувствовала, что обязана сказать. Иногда я рассказываю о своей жизни просто из робости, а иногда — чтобы вызвать доверие собеседника, расположить его к себе.

— Ну, вообще-то с психиатром, который был моим любовником. Видите ли, мой муж недавно признался мне, что еще давно, в первые годы нашей совместной жизни, — и с его стороны это, конечно, было так жестоко, — он был безумно влюблен в одну женщину, эту Пенни, жену офицера, и…

Зазвонил телефон. История моей жизни гирями повисла на ногах.

— Алло! — Опять этот гнусавый голос, голос телефонного посредника, предлагающего уроки бального танца, голос уличного торговца, пытающегося толкнуть краденые часы.

— Нет, он не получит даже своих комиссионных за посредничество, этот сукин сын… Что? Да, Муррей, я вас слышу, но этого подонка даже арестовать нельзя… Нет, он нам не нужен… Что вы говорите? Передайте ему, что я пущу это с молотка! У меня подготовлен еще один павильон — на всякий случай… Так какого черта я должна?.. Я же вам говорю, он мне не нужен!.. И не смейте мне звонить, пока не избавитесь от него. Да, именно так. Или я найду себе другого адвоката, черт побери. Вы слышите меня? Я ведь ни перед чем не остановлюсь! — И она швырнула трубку на рычаг.

Потом, сладким голосом, обращаясь ко мне:

— Почему бы вам не отменить встречу? Мы бы могли вместе пообедать, поговорить по душам… И ни слова о делах!

И я отменила встречу. Она же еще целый час орала что-то в телефон и сушила копну огненно-рыжих волос, а я, постепенно скисая, все ждала. Так я потеряла все: чувство собственного достоинства, способность сопротивляться, свои принципы и нравственные установки. Мы были знакомы с ней всего один день, а я уже ради нее проторчала в гостинице три часа. Так была заложена модель наших взаимоотношений.

За обедом она пыталась убедить меня, что где-то в глубине души мы с ней — сестры. Действительно, многие люди откликнулись на «Откровения Кандиды», но — чего я не могла даже предположить, — книга стала лакмусовой бумажкой, на которой проявились особенности психики отдельных людей. Что-то в ней было такое, что взволновало всех. Мне писали студенты и совершенно необразованные люди. И лишь много позже я поняла: если ко мне приходит человек и говорит: «Я — это ты», — то совсем не значит, что так оно и есть. А некоторые критики настолько не смыслят ничего в природе художественного творчества, что вводят в заблуждение и самих писателей, которые, казалось бы, должны лучше разбираться в этом деле. Ведь просто жизнеописание человека неинтересно никому — разве что ему самому, да еще его мамочке. Автобиография никого не взволнует, не затронет потаенные струны души, пока не обрастет художественной деталью, не вберет в себя элементы вымысла, — пока не превратится в некий миф. А уж превратившись в миф, она выйдет за рамки обычной автобиографии. И даже просто художественной литературы.

Так что, конечно же, Бритт отождествляла себя с героиней. А почему бы и нет? Она сама была простой еврейской девушкой из Флэтбуша. Она много натерпелась от мужчин, да что там от мужчин — от всего мира! Но, думаю, если у нее и были неприятности в жизни, то можно не сомневаться, что, используя терминологию нью-йоркской полиции, произошли они по вине потерпевшей стороны. Что до мужчин, то я не могу представить себе ни одного, который, трахнув Бритт, не повредил бы себе половые органы. Раз в голосе у нее звучал металл, то можно было предположить, что внутренности у нее сделаны из столь же прочного материала.

— Самое главное, — заявила она мне за обедом, — что мужчины взяли себе слишком большую власть и не дают женщинам развернуться. — При этих словах вид у нее был настолько самодовольный, будто она только что, не сходя с места, расшифровала древние скрижали.

Что я могла на это сказать? Что мне это вовсе не кажется главным в моей книге? Что она набитая дура? Что, по-моему, она играет на чувствах женщин, чтобы сколотить на этом капитал? а на самом деле совсем не сочувствует им? Мы обедали в ресторане гостиницы, и она, конечно же, устроилась, как удобно ей, а меня посадила на стул в проходе. Мы ждали, когда подадут рыбу, а пока потягивали белое вино, которое искрилось и переливалось в тонких изящных бокалах. Бритт предложила тост за женщин, и тут, откуда ни возьмись, выполз таракан. Он не спеша проследовал к ее сумочке, заполз в нее и спустился в кожаные глубины, чтобы найти там табачные крошки, недокуренные сигареты с марихуаной, маленькую ложечку для кокаина, набор французской косметики, горстку потускневших монет, запас противозачаточных таблеток, пузырек из-под валиума, наполненный чистейшим кокаином, скрученную стодолларовую бумажку, чтобы занюхивать его (про ложечку она успела забыть), и бумажник, набитый кредитными карточками, туристскими чеками и визитками людей, которым ей никогда не придет в голову позвонить.

Я видела, как таракан залезал в сумочку, но решила промолчать. Мы еще увидимся с Бритт.

Любовное приключение с «роллс-ройсом»…

Если ты делаешь это один раз, — ты философ. Если делаешь второй — ты извращенец.

(С моими извинениями — Вольтеру).

Жизнь толкала меня на запад, прочь от 77-й улицы, — хотя тогда я еще не могла этого понять. Появлялись посланцы, которые говорили мне, что пора покидать старый квартал, отрываться от корней, двигаться вперед. Одним из таких посланцев была Бритт — эдакий Мефистофель в женском обличье, щеголяющий черными трусикам. Другим была Розанна Ховард. В тот день, когда ее «роллс-ройс» «Корниш» остановился у моего дома на 77-й улице, стало ясно — что-то должно измениться в моей судьбе. Хотя я и не сразу это поняла.

Розанна была моей ученицей, которая уже много месяцев добивалась моей дружбы. Ее было невозможно не заметить: она появлялась на семинаре начинающих писателей (который собирался у меня на квартире) в роскошном «роллс-ройсе» с шофером, одетая в джинсы и расшитую блестками майку, которая больше подошла бы какой-нибудь рок-звезде. Еще она любила черную помаду, босоножки на шпильке (высотой не менее 6 дюймов) и сильный запах мускусного масла, который как бы говорил, что очень богатые люди принципиально отличаются от нас, простых смертных. Чем именно они отличаются, мне довелось узнать значительно позднее. Она писала стихи о разрушающихся наследных поместьях и причудах секса и казалась мне человеком интересным, но я была слишком поглощена своими проблемами, чтобы заводить новых друзей (в тот год я и со старыми-то редко встречалась). Кроме того, я была наслышана о богатых девушках и не испытывала от них ни малейшего восторга. Богатые любят коллекционировать писателей, а я не хочу, чтобы меня коллекционировали. Меня это нервирует. Но однажды утром Розанна позвонила мне после особенно тяжелого разговора с Беннетом.

— Это Розанна Ховард, — представилась она. Приятный звонкий голос явно принадлежал воспитаннице женского пансиона со Среднего Запада. Очевидно, я как-то показала, что не очень рада ее звонку, потому что она поспешила спросить: — Я случайно не помешала?

— Нет-нет, все в порядке, — соврала я. Но я не умею лукавить, и мой голос выдал меня. Обычно меня выдает лицо.

— Вы, мне кажется, чем-то огорчены, — сказала Розанна как ни в чем не бывало. — Я могу чем-нибудь помочь?

— Да нет, ничего. Это очень любезно с вашей стороны, но я, правда, не… — Только Розанна могла заставить меня произнести слово «любезно».

— Вы сегодня свободны? Мне бы очень хотелось пригласить вас на обед.

«А почему бы и нет, — подумала я. — Все равно работы сегодня уже не получится.»

Через двадцать минут подъехал ее «роллс-ройс». Наш привратник-жополиз, пресмыкающийся перед всеми эмигрант из Восточной Европы по имени Валериан, склонился в глубоком поклоне перед этим хромированным чудом:

— Розкошный машина, — сказал он, — хароший люди.

У него не было всяких там жалких либеральных фантазий. Деньги — хорошо, бедность — плохо. Богатые «лучче» бедных. Рецепт прост: с детства прививайте человеку коммунистические идеалы, и он вырастет ярым сторонником капитализма.

Мы с Розанной обедали в «Карлайле», и я настояла на том, чтобы самой оплатить обед, поскольку знала, что ничто не может привязать тебя к богатому сильнее, чем оплата твоих счетов.

Розанна выросла в Чикаго, унаследовала «маленькую железную дорогу» (которая, как случайно оказалось, подходила как раз к скотопригонному двору), затем переехала в Брин Мор (где впоследствии окончила колледж Сары Лоренс), вышла замуж за чопорного зануду-юриста, который очень любил ее деньги, родила от него сына, а потом ушла от него к веселому юристу-жизнелюбу (который, как выяснилось, тоже любил ее деньги, но гораздо успешнее это скрывал). Его звали Роберт Черни (а я прозвала «неуклюжий чех»). Для девушки из высшего света Чикаго он олицетворял протест, свободу, Стэнли Ковальского, секс, самоуничтожение и восторг. Он носил золотой перстень, двадцатипятидолларовые галстуки и продолжал орально-генитальные сношения даже во время месячных (чего в жизни не стал бы делать ни один протестант англо-саксонского происхождения). Вот путь к сердцу женщины.

У них была квартира в Чикаго на Лейкшор-драйв, где жила нянька с сынишкой, а Розанна и Роберт предпочитали путешествовать. Когда Розанна начала «Писать», она поселилась в Нью-Йорке, наняв шофера и сняв небольшую квартирку где-то в районе 50-х улиц. Как всех мятежных поэтов, ее тянуло в центры культуры, чтобы там снискать себе литературную славу. Роберт курсировал между Чикаго, Нью-Йорком и Вашингтоном, где устраивал какие-то загадочные дела и трахался направо и налево. У них был ультралиберальный брак: они вообще никогда не виделись. Но Розанна была всегда на стороне «Роба». Он был ее протестом и ее защитой, потому что, видите ли, на самом деле она предпочитала женщин. А любой лесбиянке, желающей скрыть свой тайный порок, нужен муж, которым можно прикрывать истинную страсть. Я не слышала, чтобы кто-нибудь произносил слова «мой муж» столь же часто, как Розанна.

…Я откупориваю пузырек с мускусным маслом, чтобы вызвать в воображении ее образ, размазываю масло по запястью и начинаю легко втирать в кожу, глубоко вдыхая пряный аромат, пробуждая сидящего во мне джинна, и неожиданно все всплывает в памяти вновь: плавный ход «Корниша», люди, заглядывающие внутрь с отвращением и благоговейным трепетом, лакированный паркет «творческой студии» Розанны, гнутые ножки кресел, свисающие откуда-то с потолка цветочные кашпо, почти пустые комнаты, гардероб рок-звезды, кровать с белой спинкой под легким пологом, простыни с монограммой и то, чем мы на них занимались.

В первый раз я легла с Розанной в постель из любопытства, во второй — со смешанным чувством сексуального возбуждения и того, что можно назвать «изысканностью бисексуальности», во все остальные разы мною двигало исключительно чувство долга.

«Даже пикантно, что я познаю лесбийскую любовь именно в этом году, — думала я про себя. — Может быть, мне захочется про это написать, а Беннет мне и так уже надоел. Если мужчины — это вопрос, так, возможно, женщины — это ответ?» — Я мысленно представляла себе, как мы с Розанной откроем салон (или даже дом) со всеми этими штучками. Как преданно мы будем ухаживать друг за другом, лишь изредка приводя к себе мужчин, которых можно будет делить…

Когда мы занимались любовью в первый раз, я была в упоении от мысли, что совершаю нечто запретное, но почему-то вовсе не боялась, что земля разверзнется и поглотит меня. Я испытывала какое-то особое чувство освобождения, нарушая это табу. Совсем не похожее на то, которое сопровождает утрату девственности, — чувство легкой вины и сладкого томления. Не сравнишь это и с первой изменой — та, скорее, сродни веселому ужасу «американских горок». Как бы мне это получше описать? На ум приходит слово «элегантность». Элегантность — и запах мускуса. Я чувствовала себя намного выше всех этих людишек, которые никогда б не осмелились на такое, — я чувствовала себя так, как будто занималась любовью с собственной матерью.

Ох уж этот секс! Сила таинственная и загадочная. Кажется, Лоуренс сказал: «Чем больше мы думаем о сексе, тем меньше знаем о нем». Пожалуй, так оно и есть. Попробуйте взглянуть на орально-генитальные сношения, как их стыдливо определяют различные пособия по сексу, глазами марсианина или какого-нибудь прилетевшего из другой галактики инопланетянина с НЛО. Как это глупо, должно быть, ему покажется. Чем-нибудь вроде каннибализма. А может, это и есть каннибализм?

Розанна упивалась моей поэтичностью, незащищенностью, теплотой моей еврейской души. Я же жадно всасывала ее холодность белой протестантки, ее миллионы и ту свободу, которая, как мне казалось, всегда сопутствует им. Я никогда не была в таком отчаянии, никогда не чувствовала себя настолько загнанной в угол, как тем летом. К этому времени я испытала все: славу и счастье, радость творчества и супружескую измену, уход, возвращение, балансирование на лезвии ножа. Может быть, Розанна — это выход? Ведь должен же быть хоть какой-то выход из образовавшегося тупика!

Я никогда не занималась любовью со своими студентами — это было против моих правил. Но если я и чувствовала какую-то ущербность, так только из-за того, что никогда не прикасалась к влажному, с чуть-чуть несвежим запахом женскому влагалищу. Мое воображение волновало еще и то, что в другом теле я как бы видела собственное зеркальное отражение и это было не вселенское столкновение женщины с мужчиной, а ритмичное, нежное, безопасное убаюкивание женщины женщиной. Безопасность — вот чего я искала. Мужчины несут смерть, женщина — чувство безопасности.

В то утро Розанна безошибочно поняла, что именно нужно мне. Она шестым чувством уловила мою незащищенность. Ведь целый год, пока она добивалась моего расположения, она жадно изучала меня — через стол, за которым располагался семинар (обеденный стол в моей квартире), — обмирая от желания, сгорая от любви. У меня она не вызывала ничего, кроме любопытства: мальчишеская стрижка, длинное, вытянутое тело, одежда в стиле Мика Джаггера, дорогие украшения и запах мускуса, неотъемлемый от нее. Но мне был не нужен никто, я замкнулась в своем умирающем браке, я потеряла надежду на перемены, я с цинизмом относилась к любви, свободе, разводу. Розанне нелегко было пробиться через этот цинизм, чтобы я, наконец, услыхала ее.

«Корниш» подъезжает, как сказочная колесница, склоняется в поклоне Валериан, и мы отбываем — в легком облачке мускуса и выхлопных газов. За обедом мы обсуждаем мужчин, ревность, брак, вспоминаем родных, говорим о поэзии, Блумебери и марках вин. И в конце концов выпиваем две бутылки «Мутон-Кадета», столь любимого Розанной. Точнее, выпивает она, я только немножко помогаю. Она в этом смысле — как бездонная бочка. Тем временем я выплескиваю на нее историю совершенного Беннетом предательства — в который раз! — а она берет меня за руку, и я чувствую себя успокоенной и беззащитной, ощущаю ее заботу обо мне, ее понимание, и пью вино.

А после обеда — шофер уже ждет — мы отправляемся к ней, в ее холостяцкую квартиру. Как все легко и просто, когда тебя ожидает шофер! Ни о чем не нужно заботиться, ничего не нужно решать, вообще ничего в жизни не нужно!

Потом — еще немного вина, спокойной беседы и музыки в стиле рок, сменяющейся Коул Портер. Розанна настороже, она ждет; ее лицо не выражает ничего, кроме понимания и спокойствия. Я вновь дитя, прибежавшее к матери с разбитой коленкой. И вдруг я осознаю, что все переживания из-за Беннета не стоят этой разбитой коленки, все обиды на него — не более чем небольшая царапина на гладкой поверхности моей жизни.

Розанна идет в ванную и возвращается оттуда в запахнутом халатике, неся с собой усилившийся запах мускуса. Когда она садится на диван рядом со мной, халатик распахивается, и я вижу ее маленькие, острые груди. Мне хочется дотронуться до них, и она, словно прочитав мои мысли, берет мою руку и подносит к своей груди. Сосок сморщенный и неровный, но кожа на груди холеная, гладкая, прохладная. Розанна гладит меня по голове, по щеке, слегка приподнимает мне голову, чтобы я могла ее поцеловать. Мне кажется, что я целую свое отражение в зеркале, и я нежно приникаю губами к ее мягким губам, может быть, немного тонковатым и прохладным, но безопасным.

Рядом со мной — женщина, которая начинает письма обращением «Душенька» и подписывает их: «С нежностью, твоя…» И любовью она занимается столь же трепетно, словно это урок, полученный ею все в том же частном пансионе. Неужели же сердце колотится и желание сжигает меня оттого, что я нарушаю табу? Или я в Розанну влюблена? Трудно сказать. Мой муж — фрейдист-психоаналитик, который резко осуждает бисексуалов, и это придает всей истории особую пикантность. Если он узнает, он меня убьет. Беннет никогда не любил целовать меня там, а Розанне это нравится. И вот я лежу, то вдруг начиная напряженно размышлять, то стараясь не думать ни о чем, отключиться, то откладывая вынесение себе окончательного приговора, то судя по всей строгости, то пытаясь оправдаться, то понимая, что в этом никакой необходимости нет… Противоречивые чувства как бы разом наваливаются на меня, а она тем временем нежно покусывает мой клитор своими безупречными ровными зубками, тонким пальчиком поглаживая влагалище. Другой рукой она трогает мне соски, и на ее безымянном пальце поблескивает перстень-печатка с фамильным гербом. Браунсвилль приветствует Лейкшор-драйв! Западный уголок Центрального парка — Бикман-плейс!

Я закрываю глаза и стараюсь отрешиться от всего, кроме этого возбуждения, легкого головокружения от выпитого вина и приливов восторга, кругами расходящегося по моему телу, но, как всегда, к восторгу примешиваются посторонние чувства. Розанна задевает тайные струны моей еврейской души: я отдаюсь накопленным еще в доисторические времена капиталам. Этот тонкий пальчик, нежно ласкающий меня, принадлежит той, чьих предков доставил когда-то «Мэйфлауэр» к американским берегам. Эти прохладные губы, целующие мое еврейское естество, — губы англо-саксонского Среднего Запада, сделавшего Америку великой; губы, которые познали всю сладость жизни в этой стране, а сами остались тонкими, — губы, исторгающие стон. Но нет, этот стон издала я. Это я рыдала, всхлипывала и вздыхала от восторга. Губы еврейского барда Америки воспевали страсти Америки англо-саксонской, протестантской! То, что Сэм Голдвин сделал в кинематографе, Сол Беллоу — в литературе, я делала теперь в постели с Розанной (так, по крайней мере, мне казалось тогда).

Это удовольствие не могло сравниться ни с чем! Она была от меня без ума, и к тому же оказалась специалистом в этом деле. О, она была настоящим мастером! И все было так изысканно. Даже не столь сексуально, сколь утонченно. В этом сезоне была в большой моде Вита Саквилль-Уэст, и Розанна хотела стать современной Витой. Казалось даже, что вот сейчас, после прикосновения ко мне, ей поднесут серебряную чашу для ополаскивания рук — с плавающими в ней розовыми лепестками. И накрахмаленную ирландскую салфетку. А после этого — какой-нибудь фантастический десерт.

Но потом-то я должна сделать то же самое для нее! Или, по крайней мере, мне казалось, что я должна. Это, конечно, было сложнее. Если бы я была каким-нибудь древним эпическим поэтом (или хотя бы псевдоэпическим поэтом восемнадцатого века) и могла призвать на помощь всех современных муз — Виту, Вирджинию, Гертруду, Алису, Сидони-Габриэлу, Мисси, или даже более близких нам Кейт, Робин и Джилл), — прежде чем начать это нелегкое дело! Да поможет мне Бог, я собираюсь поведать о своих первых впечатлениях в этом роде и, рискуя навлечь на себя гнев моих сестер, скажу: Любезный Читатель, это очень противно!

Искусство и политика, политика и искусство. Странная парочка. Еще более странная, чем Розанна Ховард и я. Отважится ли хоть кто-нибудь из феминисток поведать миру правду о лесбийской любви? Ну тогда отважусь я — рискуя подвергнуться нападкам с обеих сторон: мужчины скажут, что я излишне откровенна, а женщины, напротив, обвинят меня в скрытности.

Итак, я попробовала. Я высунула язык и — нырнула внутрь.

«Постепенно привыкнешь к запаху, — уговаривала я себя. — Сама ты, кстати, пахнешь ничуть не лучше».

Но от этого было мало проку. Оргазм у Розанны никак не наступал, и мне уже стало казаться, будто мой нос всю жизнь торчит в этой дыре. Я так же, как и она, покусывала ее клитор, водя одновременно там двумя пальцами, стараясь не думать о запахе, о том, что волосы забиваются в рот, а запястье болит от монотонного движения туда-сюда, туда-сюда. Сколько же это тянулось? Час? Два? Я готова была посочувствовать Беннету, за то что он не любит заниматься такими вещами; я начала понимать, что значит быть мужчиной, когда ты беспорядочно шаришь там и здесь, не в состоянии найти нужное место и не получая никаких дополнительных указаний от предмета любви (который излишне вежлив и хорошо воспитан, чтобы прямо сказать то, что думает), и все надеешься, что он вот-вот кончит — наконец: сейчас? или сейчас? а может быть, она уже?.. или придется ждать, пока рак на горе свистнет? Ну так когда же, когда?! Помогите! Мне нужен проводник, лоцман, поводырь — это место не обозначено на карте. Если я так и буду водить пальцами, лизать и покусывать ее, то сможет она наконец кончить или нет? Или она кончит через сто лет? Кстати, сообразит она мне сообщить, когда это произойдет? И еще — интересно, протестанты англо-саксонского происхождения хоть постанывают во время оргазма? Я, например, знаю, что китайцы — ни при каких условиях и никогда. Но как с этим у протестантов англо-саксонского происхождения? Черт бы побрал мое космополитичное семейство, которому даже в голову не пришло сказать мне, чтобы я старалась держаться своих! Почему родители не предупредили меня? Почему мама ни разу не сказала мне: «Белые протестанты не стонут в постели»? Поэтому невозможно определить, когда у них наступает оргазм. Если он наступает вообще.

Ох! Наконец ее таз содрогнулся. Вот она начала ритмично двигаться, постепенно набирая обороты. Ну, похоже, теперь дело пошло. Кажется, она уже кончает! Э-ге-гей! И я уже не выгляжу свиньей, думающей лишь о собственном удовольствии! Я перестаю быть женоненавистницей!

Ложная тревога. Таз остановился, судороги прекратились. Уже готово остановиться и мое сердце.

— Розанна, — слабо говорю я, — у тебя все хорошо? Тебе удалось кончить?

— Все нормально, — отвечает она. — Да я и не особо хотела…

— Может быть, ты просто упустила момент, пропустила ту минуту, когда должна была кончить?

— Дорога моя, все в порядке, все отлично.

— Ты не кончила, — говорю я, а сердце уходит в пятки, запястье болит, во рту полно волос.

И это после всего, что я сделала. Я чувствую себя идиоткой, никчемным любовником, пьяным олухом, попавшим в постель к фригидной женщине. Я начинаю испытывать симпатию к герою романа «Ее звездный час», спортивному, но вконец выдохшемуся мужчине. Господи! Должно быть, я действительно на ложном пути, если мой первый опыт лесбийской любви заставляет вспомнить Нормана Мэйлера.

— Ничего страшного, — повторяет она, улыбаясь мне сверху. — Я так благодарна тебе за все…

И вот тогда я, кажется, поняла и войну полов, и «бескорыстие» женщин, и «эгоистичность» мужчин, и ролевые игры, и «беседы под одеялом», и колебания матраса, эхом прокатившиеся по всем столетиям нам всем во вред. Но вот что я вам скажу: мужчина ли, женщина ли, вибратор или обычный душ, — я кончаю максимум в три минуты. Если же этого не происходит, я становлюсь злой, капризной, обидчивой, начинаю огрызаться, кусаться и брыкаться, превращаюсь в абсолютного монстра. Да разве кто-нибудь когда-нибудь слышал от меня: «Мол, мне все равно?» Нет, я так не могу! Все мое существо рычит, стонет, воет на луну.

Но Розанне было все равно. Она сама так сказала. И тогда заставить ее кончить стало делом чести для меня. Я должна была найти способ этого достичь! Даже если мне придется изобрести необычный искусственный член, какой-то особенный вибратор или приспособить для этого продолговатый предмет, — я все равно заставлю эту белую англо-саксонскую протестантку испытать оргазм!

«Роллс-ройс» доставил меня домой: я не отважилась провести у Розанны ночь. Домой, к мужу, которого ненавижу. Однако, как это ни парадоксально, секс с ним доставлял мне теперь особое удовольствие, поскольку рядом с нашими скованными телами помимо моей обиды и злости располагалась и моя любовница, Розанна.

А наутро я уже снова была у нее, со мной — моя книга, портфель, новые рукописи и зубная щетка. Я старалась не оставаться на ночь, но в следующие пару месяцев много времени проводила у нее. Розанна пыталась уговорить меня уехать с ней: у нее был в Аспене загородный дом и она приглашала меня провести лето там. Но я не знала, как поступить. Все-таки я еще хотела разобраться с Беннетом, и кроме того, я не была уверена, что мне доставит удовольствие провести целый месяц с Розанной наедине. Беннет, конечно же, меня бы отпустил — с присущей ему неохотой, походя пристыдив, — но хотела ли этого я сама? Пожалуй, мне выгоднее остаться здесь, проводя с Розанной день, с Беннетом — ночь. Писать у нее, потягивая красное вино, а для отдыха отправляться на белую кровать, чтобы сначала она — с нежностью — ласкала меня, а потом я — в отчаянии — ее. Кататься по городу в ее лимузине, наслаждаясь производимым эффектом, в одинаковых джинсовых костюмах, будто похищенных у рок-звезды, с одинаковым запахом мускуса, исходящим от наших тел, — беседуя о Ретке, Неруде, Вирджинии Вулф. Я помогала ей дорабатывать стихи, а она усмиряла мои вспышки ревности. Вместе нам было хорошо, и это была настоящая дружба — или, по крайней мере, что-то очень близкое к ней.

Единственной проблемой была постель. Я пробовала все: искусственные члены, бутылки из-под кока-колы, зеленые пластмассовые вибраторы японского производства. Большой — во влагалище, маленький — в попу. Я старалась разнообразить цвета. Я засовывала ей огурцы с надетыми на них ребристыми презервативами и бананы в презервативах с усиками. Я купила специальный вибрирующий душ, и мы вместе подолгу сидели в ванной, — ничего не помогало. Каждый раз она бывала на грани оргазма, но потом он отступал, и она вновь оставалась ни с чем — кроме дрожи в теле и слабости в ногах. Меня она не упрекала ни в чем: во-первых, она была слишком хорошо воспитана, а во-вторых, уже привыкла ко всему. И все же постепенно я стала подозревать, что ее гениталии втайне исповедуют антисемитизм.

Конечно, я не осмеливалась сказать об этом вслух. В Розанне было что-то такое, что заставляло держаться тактично, деликатно, даже скованно, можно сказать. Казалось, что она выше таких приземленных вещей, как оргазм, что она соткана из чистого духа — подобно слухам, витающим на фондовой бирже.

Но вот однажды, уже в середине лета, я приехала к ней с бутылкой ледяного «Дом-Периньона» — поздравить ее с тридцатитрехлетием. Мы пили шампанское, закусывая паштетом из печенки и трюфелями по-страсбургски. Когда же подарившая нам наслаждение бутылка была выпита до дна, мы, едва взглянув на ее круглое горлышко, поняли друг друга без слов. Мы забрались в постель, и после часа объятий, поцелуев, нежного поглаживания и покусывания сосков, она, наконец, сдалась, — ей потребовался целый месяц бутылок, вибраторов, фруктов, плодов и бьющей струей воды, и я видела, как бурно содрогалось ее тело, а из некогда безжизненного влагалища торчала зеленая бутылка из-под «Дом-Периньона».

Она без конца благодарила меня, утирая слезы радости. Наверное, последний раз она испытывала что-то похожее, когда муж ласкал ее во время месячных. Она приписывала этот невероятный оргазм моему мастерству, а я — исключительно марке шампанского. Интересно, смогла бы она кончить, будь это «Пол Масон» или «Нью-Йорк Стейт» от Тейлора?

Мне кажется, все ясно без слов.

Поэтесса домохозяек…

Цель моего творчества — настолько сократить дистанцию между писателем и читателем, чтобы книга стала чувствительной мембраной, через которую свободно проходили бы мысли, чувства и даже жизненные соки…

В августе Розанна уехала в Аспен без меня. А я тем временем решила предпринять последнюю попытку примирения с Беннетом. Конечно, я не доверяла ему, конечно, я презирала его, но пред самим институтом брака я испытывала благоговейный трепет. Восемь лет мы прожили вместе, и все эти годы мы делили радость и горе пополам. Не так уж тут все просто: ведь было что-то, что все эти годы связывало нас. По крайней мере, мне хотелось верить, что дела обстоят именно так.

Почему-то все неприятности сваливаются на меня именно летом. Может, во всем виновата жара? Может, от жары размягчается субстанция, связывающая между собой плохо подогнанные друг к другу фрагменты моей жизни? Почему-то тяжелейшие кризисы случаются у меня именно между июнем и сентябрем, и только осенью появляется человек, с которым я могла бы соединить судьбу.

Все лето наш с Беннетом брак бился в предсмертных конвульсиях. В перерывах между безумными встречами с Розанной и истериками, закатываемыми друзьям, я возобновляла сцены ревности с тем упорством отчаяния, с каким ребенок возводит свой игрушечный дом. Постепенно маленькие кубики занимают свои места: вот уже видны улицы, машины, деревья. Чья машина была припаркована там? А здесь чья? Я начала понимать скрытые намеки, обрывки разговоров, невольно подслушанные диалоги, рассеивавшиеся, как дым, едва слетев с губ произнесших их людей.

Почему же вся эта история так бесила меня? Почему она превратилась в навязчивую идею? Может быть, потому что Беннет всегда строил из себя святого, а я была вечной грешницей? А может, еще и потому, что в начале нашей совместной жизни была такой несчастной и тем не менее при одной только мысли о разводе или супружеской измене испытывала чувство вины? Ревность бывает и в счастливых семьях; она жестоко ранит и там, но на этом все и кончается. В несчастливых семьях ревность часто становится последней каплей. Нас с Беннетом не связывало ничего — только боль, а она может объединять лишь тогда, когда человек еще достаточно молод или наивен, чтобы считать страдание благороднее удовольствий. Я уже вышла из этого возраста.

Теперь наш разрыв был вопросом времени, мне нужно было лишь морально подготовиться к нему. Нужно было оправиться от шока, который я испытала, поняв, что восемь лет прожила с совершенно чужим мне человеком. Трудно сразу решиться на такой шаг. Я уговаривала себя простить Беннета, пыталась всячески его оправдать. Он попрал то, что я ценила в людях больше всего: искренность, чистосердечие, откровенность, — но я все же пыталась. Мы решили провести отпуск в Италии и в очередной раз попытаться наладить отношения, и конечно, как всегда, избрали неверный путь, обосновавшись на Капри, в гостинице, где проводят медовый месяц юные пары, — с видом на море и искристым шампанским в маленьком холодильнике, приткнувшимся возле королевской кровати немыслимых размеров. Я проводила бесконечные ночи без сна, и в виске моем безостановочно билась мысль: «Я хочу уйти, я хочу уйти, я хочу уйти.» Но рассудок отвечал: «Трусиха, трусиха, трусиха». В душе моей бушевала гражданская война. Улыбкой я прощала Беннету все — а сердце сжималось от боли; я хотела полюбить его, но испытывала лишь горечь оттого, что все чувства мертвы. Разве могут уживаться рядом горечь и любовь? Если только одно выдавать за другое. Да и как можно любить этого садиста, этого подлеца? «Должно любить его уже за то, что он твой муж», — повторяла у меня в голове какая-то доисторическая тетушка, но я знала, что она неправа. Неужели, раз ошибившись, я должна всю жизнь упорствовать в своем заблуждении? Конечно, восьмилетние узы разорвать нелегко. Для этого нужны более веские основания, нежели просто предательство, — нужна гибель всех чувств.

Нью-Йорк, начало октября. Я еду в такси к своему аналитику — в который раз! — и вдруг слышу, по радио объявляют, что Джинни Мортон, «поэтесса домохозяек», как называет ее диктор, мертва. Она умерла в запертом гараже, в своей машине с включенным мотором; в руке у нее был зажат едва пригубленный стакан водки, а в крови обнаружен литий, или валиум, или еще какое-то химическое вещество, специально придуманное для того, чтобы противостоять страху, подавленности, болезни. Диктор бормочет что-то о «безвременной утрате» (ей было всего сорок пять), а потом принимается читать откровения некоего злобного и завистливого гуру от литературы, имеющего наглость утверждать, будто «ее ограниченное самоуглубленное творчество» «мечется» между «психушкой» и «гинекологическим креслом». Сам гуру всю жизнь «мечется» между «Анонимными алкоголиками» и институтскими семинарами, которые дают ему неограниченную возможность трахать ничего не подозревающих девятнадцатилетних красоток, но какое ему до этого дело! Сейчас он судит ее, а не наоборот. Да и вряд ли бы Джинни взялась кого-нибудь хоть за что-то судить — разве что только себя. Она была бесконечно добра ко всем — кроме себя самой.

Она не умела быть счастливой. Скорее можно сказать, что ее уделом было страдание, хотя лично я воспринимаю страдание как отсутствие радости, а не как сознательно нагнетаемое состояние души. Но это спорный вопрос. Некоторые поэты лелеют свое страдание, упиваются им, но Джинни была не из таких. Ее страдание было искренним, она выстрадала его. Поэтому и смерть была ей близка; смерть была ее возлюбленным, ее матерью и наперсницей.

Мы встречались с ней всего несколько раз, но наша дружба была из тех, что вспыхивает мгновенно, как любовь с первого взгляда. В письмах она называла меня «моя дорогая Изадора» и подписывала их: «с любовью…» Никаких тебе «душечек» или «нежностей». Она была помешана на Уитмене. К тому же страдала маниакально-депрессивным психозом. Я всегда чувствовала, что когда-нибудь она обязательно покончит с собой. Об этом говорили и ее стихи, и только чудо могло удержать ее от рокового шага. Но все равно я была потрясена случившимся, я чувствовала себя виноватой: три месяца я не могла ответить на ее письмо, а вот теперь ее больше нет в живых.

В это последнее лето своей жизни она прислала мне стихи — очень странные стихи, — и я должна была написать ей, что я думаю о них. Не то, чтобы раньше ее стихи не были странными, но это были самые необычные из всех. В этом забытом Богом мире Джинни осмеливалась верить в Бога; среди цинизма и мелочности она отваживалась отстаивать духовность. И в то время, когда писатели и критики превозносили серость, ненавидели щедрость души и доброту, не верили в то, что бывает искренняя радость, Джинни решительно утверждала Бога, счастье, жизнь, гневно восставала против страдания — в том числе и своего собственного. Легко было заставить ее замолчать. Она была просто женщина, и образы ее поэзии (даже образ Бога) были домашними, кухонными, как простые алюминиевые ложки, как кастрюльки, в которых варят обед. Ее было легко задеть. И там, где мужчину восприняли бы всерьез, — даже если бы он узрел Бога в охотничьем ноже или ране фронтового друга, — над ней насмехались, потому что людям трудно понять, что женское лоно с его красной кровью может стать вместилищем Бога или муз в той же степени, что и половой член с его белой спермой. Это война Алой и Белой розы нашего времени. В наш век перестали чтить Пресвятую Деву Марию, разучились любить Бога, читать стихи, хранить верность, сеять любовь. Жадные и завистливые, мы не видим вокруг ничего, кроме жадности и зависти. А Джинни и понятия не имела, что такое зависть и жадность.

— Включите погромче, — попросила я шофера. Имя на табличке гласило: Симор Асовски.

— Чего?

— Погромче, — повторила я.

Желтому такси, посланцу «Лаки кэб корпорейшн», не было еще и года, но выглядело оно, словно ветеран кампании «Буря в пустыне». Оно дребезжало и скрежетало так, что я едва различала голос диктора. Неожиданный взрыв рока: некролог Джинни прочитан до конца.

— Умерла моя подруга, — сообщила я Симору.

До кабинета аналитика ехать еще минут пять, но мне не терпелось начать сеанс прямо сейчас.

— Чего?

— Моя подруга умерла, — прокричала я, не в силах сдержать свою боль, желая поделиться ею хоть с кем-нибудь. — Эта поэтесса, о которой сейчас говорили по радио, — она умерла.

— Ой! Неудобно-то как! А я-то и не слыхал никогда о ней. А вы тоже поэтесса?

— Да, — ответила я, чувствуя себя неловко оттого, что говорю об этом таксисту. Как будто хвастаюсь… Хотя, с другой стороны, мы оба работники ручного труда.

— Вообще-то я стихов не читаю. Помню один стишок, мы его в школе проходили: «В Занаду Кубла Хан»[3]. Киплинга, кажется. Мне нравился этот стих. Я бы еще чего-нибудь такого почитал… А ваша книга как называется?

— У меня две книги стихов, но известнее всего мой роман, — неожиданно я начинаю запинаться от смущения.

— Вот это да!

— Он называется «Откровения Кандиды».

Симор неожиданно поворачивается ко мне, и нам едва удается избежать столкновения с тележкой, груженой бакалейными товарами от Гристида, которую толкает маленький пуэрториканец. Он пытается разглядеть меня через поцарапанную плексигласовую перегородку.

— Так вы и есть та самая Веселая Шлюха?

Я улыбаюсь, чувствуя себя оскорбленной до глубины души.

— Ничего себе! А я вас по телевизору видал.

Я вновь улыбаюсь — специальной, отрепетированной улыбкой, — но мысли мои далеко, за миллиарды световых лет. Я на Кейп-Коде, там, где погибла Джинни.

Смерть Джинни повлияла на меня странным образом. Меня терзала горечь утраты, я безумно скучала по ней, и в то же время я испытывала легкость — как будто свалился с плеч весь груз моих летних страстей. Иногда после смерти люди влияют на нас сильнее, чем при жизни, тем более что влияние Джинни на меня до того всегда было очень слабым, словно долетавшим издалека. Общение поэтов идет через исписанные страницы, через стихи; слово поэта доходит до нас по почте — или из могилы. Мы видим друг друга в снах, мы грезим наяву.

Мы редко встречались с ней, но каждая наша встреча была откровением для меня. И еще я встречала ее на страницах журналов и антологий. Причем впервые в Европе; в самые трудные дни замужества я спасалась от Беннета среди поэтических строк.

У Джинни были очень смелые стихи. Но смелость эта была особого свойства. Она не стеснялась быть дурочкой, простушкой, — быть самой собой. Она писала о том, что в глазах наших институтских преподавателей никак не могло составлять предмет поэзии, — о крови и испражнениях, о человеческом безумии и переселении душ. Кстати, как получилось, что у писателей моего поколения сложились такие незыблемые представления о том, что есть поэзия? Может быть, на нас повлияли преподававшие нам поклонники Элиота? Но ведь сами-то мы могли почитать Уитмена, Блейка и других, ожививших в поэзии дух Диониса, и понять, что поэзия — не изысканная безделушка, а осененное вдохновением безумство, ключ не только к бессознательному, но и к разгадке вселенной. Однако такие уроки каждое поколение проходит заново; одно — поднимает их на щит, другое — хоронит, а третье, обнаружив их под спудом лет, выдает за собственное открытие, — и так продолжается до бесконечности. Хотя в нынешней ситуации есть что-то еще, помимо естественного, сопутствующего каждому поколению духа времени. Это мощное движение женской половины рода человеческого, когда неожиданно из глубины веков начинают подниматься женские образы и лики, а дух Диониса торжествует теперь через женское лоно, гениталии, грудь.

Наступает время женщин вести за собой мужчин — хотя бы в духовной сфере. Это предсказал Лоуренс, предвидели Уитмен и Малларме. Мужчины, которые были мудры, уверены в себе и готовы к восприятию нового знания, ожидали и не страшились этого. Они не испытывали стыда оттого, что их духовная жизнь будет направляться женщинами, как не стали бы стыдиться они, если бы ими руководили мужчины. Они готовы были черпать мудрость отовсюду, они жаждали духовного обогащения. Но многие мужчины были в ужасе и яростно протестовали. И были женщины, посвятившие свою жизнь этим испуганным мужчинам задолго до того, как почувствовали силу свою. И были у них дома, дети и жизнь, исполненная довольства. Им-то и было хуже всего. Их вольный дух жаждал свободы, их тела были привязаны к мужчинам, детям, домам. Извечный конфликт между свободой и чувством долга. И Джинни была одной из тех, кто испытал это на себе.

Пару раз мы виделись на литературных вечерах, чаще переписывались и перезванивались, но первая наша продолжительная встреча произошла после того, как она ушла от мужа.

Она как раз готовилась к записи на фирме «Бардик». Это была престижная фирма, и Джинни много лет добивалась возможности записать на ней собственную пластинку, как в свое время это сделали Йитс, Дилан Томас и Оден.

— Я буду вторым пока еще живым поэтом, который запишется у них, — радостно сообщила она, когда мы встретились с ней в гостинице «Алгонквин». Но она недолго оставалась в живых. Когда пластинка вышла, ее уже не было с нами.

В день записи она была как на иголках. Она страшно похудела после развода с мужем, с которым прожила двадцать пять лет. Дети ее были далеко — учились в колледже. И буквально накануне ее бросил любовник, красивый женатый мужчина из породы тех мятежных, но быстро остывающих поэтов, которые влюбляются в известных поэтесс, клянутся им в вечной любви, а потом возвращаются домой, к своей жене, собаке, недвижимости. Безвольный. Слабохарактерный.

— Какие же слабоки эти современные мужчины, — сказала Джинни. — Но разве можно их осуждать? Я и сама нередко испытываю страх, — и ее смех рассыпался, словно мелкие камешки, ударившиеся в оконное стекло.

Она была охвачена каким-то истерическим весельем. Она пила «Столичную» со льдом и лимонным соком, то кидаясь искать залетавшие под кровать листы со стихами, то наполняя стаканы, то отвечая на телефонные звонки, и казалось, что в комнате мы не одни, что в ней буквально толпы народа. Время от времени ее огромные голубые глаза останавливались на мне, и она говорила:

— Извини, пожалуйста, извини меня за то, что я сегодня такая безумная, — но потом вновь начинала свое беспорядочное кружение.

Только зря она извинялась: я все равно любила ее. Такая доверчивость, такая беззащитность была в этих огромных глазах, что ей можно было простить все. Кроме того, я на себе испытала то чувство растерянности и безотчетного страха, которое просыпается, едва успеваешь попасть в гостиничный номер. Мне так хотелось обнять ее, приласкать, утешить, сказать ей, что все будет хорошо. Наша встреча происходила незадолго до того, как Беннет рассказал мне о своей измене, и, переживая вместе с Джинни трагедию ее семейной жизни, я подсознательно проецировала это на себя. Я хотела защитить ее ради себя самой, чтобы самой почувствовать себя в безопасности.

— Я ничего не вижу, — вдруг заявила она, глядя в одну из своих первых книг. — Буквы расплываются перед глазами! Ты только представь себе: столько лет я добивалась этой записи, этой пластинки, этой жалкой подачки «Бардика», а теперь ничего не вижу! Как Гомер! Вот она, успехобоязнь! Все мои аналитики были убеждены, что у меня комплекс неудачника.

Ее голос звучал глухо, но резко. Это был голос сибиллы, голос дельфийского оракула. Те жевали лавровый лист, она пила «Столичную», что, в сущности, одно и то же. Чтобы воздействовать на подсознание.

— Знаешь, что мне нужно? — спросила она.

— Что?

— Увеличительное стекло. Как ты думаешь, здесь можно найти увеличительное стекло?

Было уже десять часов вечера, все закрыто. Я предложила выйти поискать дежурную аптеку, но она меня не пустила, а вместо этого позвонила и вызвала посыльного.

Пришел ясноглазый ирландец, на вид лет восемнадцати, с курчавыми волосами и сильным акцентом. И тут она начала беспардонно заигрывать с ним. Не согласится ли он сходить в дежурную аптеку и купить для нас увеличительное стекло, но только хорошее, большое, а не какую-нибудь там пластмассовую дрянь? И все в таком духе, будто это увеличительное стекло было только предлогом, а на самом деле она имела в виду нечто совсем иное. Он сразу подхватил игру, принял ее тон. В конце концов, он был ирландец и, судя по всему, любил поговорить. По блеску глаз в нем угадывался поэт, эдакий плейбой западного мира, всегда на первых ролях.

— Большое, основательное, — я вас правильно понял?

— Да, — отвечала Джинни со смехом, подразумевая стекло и в то же время кое-что другое, понимая прозрачность намека и притворяясь, будто не понимает, едва удерживаясь в рамках приличий, в восторге от своей мнимой гомеровской слепоты (ему она вовсе не казалась слепой), безмерно упиваясь собой и моментом.

— Я буду счастлив оказать вам такую услугу, мэм, но чуть позже, потому что сейчас я на службе и не могу отлучиться, — акцент усилился, намекая на чаевые.

— Ты правда обещаешь зайти попозже? — Джинни явно хотела его совратить.

— Я обещаю, — сказал мальчик, ирландец до мозга костей.

Я почувствовала, что попала в искривление времени и отброшена назад, в те времена, когда «Алгонквин» едва был открыт. И в Нью-Йорке еще не поселились ирландцы. Как будто все происходит в кино, где угодно, только не в реальной жизни. Джинни обладала удивительной способностью заставить человека почувствовать себя в другом измерении, как будто ты попал в какую-то легендарную эпоху, эпоху мифов, поэтов и хтонических божеств.

Ирландец поклонился и ушел, пообещав зайти позже — «с отличным, большим увеличительным стеклом».

Джинни заставила его повторить обещание шесть раз, сообщив ему, что она поэтесса и что ей нужно прочитать свои стихи; она хлопала глазами, безбожно кокетничала и цитировала собственные поэтические строки, пока, наконец, не уложила бедного парня на обе лопатки.

Когда он ушел, в нее снова вселился бес. Он обязательно забудет. Она не сможет прочесть ни слова. Она упустит такую драгоценную возможность записаться на пластинку. Она конченый человек. Пропала ее надежда попасть в «Бардик Рекордс».

— Как это мне не пришло в голову позвонить портье? — оживленно сказала я. — Безусловно, в гостинице должно быть увеличительное стекло.

— О! Ты столь же мудра, сколь прекрасна, — не так ли, Изадора? А? Драгоценная ты моя! — Она как-то по-дурацки долго и аффектированно благодарила меня за это вполне естественное и очевидное предложение.

Очень довольная собой, я села к телефону и позвонила портье. От водки я вконец опьянела, поэтому в голосе моем звучала какая-то пьяная напористость.

— «Алгонквин», — с пафосом начала я, — известен своей дружеской симпатией к поэтам. И вот здесь у вас живет одна очень известная поэтесса, лауреат Пулицеровской премии, и…

— Скажи, Нобелевский лауреат, — подсказывала мне Джинни своим грубоватым голосом, — все равно они не поймут.

— Лауреат Нобелевской премии, — продолжала я, — ставшая легендой при жизни.

Джинни засмеялась своим необыкновенным гортанным смехом.

— И мы хотели бы узнать, нет ли у вас случайно увеличительного стекла: она, видите ли, не может найти очки, а ей сейчас выступать с чтением стихов… Да? Есть? Вы бы не могли прислать их нам наверх? Огромное вам спасибо… Номер шестьсот четырнадцать. Да. Большое спасибо. Спасибо вам большое.

Джинни была в восторге; она кружила по комнате в обнимку со своей получившей Пулицеровскую премию третьей книгой стихов, которая называлась «День дурака» (с эпиграфом: «Да, требуется огромное мужество, чтобы быть дураком»).

Прибыло одно увеличительное стекло, за ним последовало второе — которое принес ирландец, — мы все вместе выпили, а назавтра Джинни с успехом прочитала для «Бардика» свои стихи. И вот теперь появившаяся в продаже пластинка — это единственное, что осталось от нее.

Через пару дней после этого случая я пригласила Джинни на вечеринку, на которую она велела пригласить столько «симпатичных одиноких мужчин», сколько мне удастся отыскать.

Все вышло довольно весело, хотя и было подготовлено наспех: на следующий день я уезжала в Чикаго, на тот самый роковой для меня съезд книготорговцев. На вечеринках мы с Беннетом неплохо ладим между собой: гости заполняют вакуум, существующий между нами в другие дни. Еду заказали в китайском ресторане; были разные сорта сыра, много всяких вин. Присутствовала в основном литературная публика — пожалуй, лишь за исключением Холли, которая тогда впервые познакомилась с Джинни и пришла от нее в полный восторг, — но тот единственный «симпатичный одинокий мужчина», которого мне удалось отыскать, уехал один, не удосужившись пригласить Джинни с собой. Нельзя сказать, что она была некрасива. Дело, скорее, в том, что она постоянно находилась на грани нервного срыва и это слишком бросалось в глаза. А поскольку этот парень и сам был слегка не в себе, то ему, конечно, не хотелось связываться с женщиной, над которой тяготел такой груз забот и проблем. Пожалуй, впервые в жизни он проявил подобную разборчивость: обе его бывшие жены были психопатками и алкоголичками.

Я никогда не видела Джинни такой, как в тот вечер. Она была, если можно так выразиться, раскалена добела. Сидя посреди комнаты на стуле (в то время как все мы расположились в креслах), она с легкостью и изяществом парировала вопросы, которые градом сыпались на нее из уст восхищенных и влюбленных поклонников.

Все приглашенные были страстными почитателями ее таланта и хотели побольше узнать о ее работе, жизни и творчестве. Она проявила большое терпение по отношению к ним. И ко мне. Рано утром я должна была уезжать и страшно волновалась, как пройдет полет, как я буду выглядеть, смогу ли противостоять одиночеству гостиничного номера, встретившись с ним лицом к лицу. Вообще-то я обладаю удивительной способностью держаться абсолютно спокойно на публике, перед телекамерой, перед журналистами. Страдания и муки приходят позднее — в гостинице, в самолете. Я пытаюсь убедить друзей, что в глубине души обмираю от страха, но никто не верит мне, потому что внешне я всегда кажусь жизнерадостной и веселой.

И потом еще вопрос секса. Меня очень беспокоило отношение ко мне читающей публики, поэтому поддержка и совет Джинни мне были крайне необходимы. В наши дни все так помешаны на сексе, что поэтический сборник, в котором секс выступает как художественная метафора, часто воспринимается как откровения бывшей проститутки. Именно это волновало меня больше всего, и Джинни прекрасно знала об этом. Как реагировать мне на подобные обвинения, где та граница, которая разделяет естественные проявления человеческой природы и половую распущенность, где искренность и открытость перерастают в желание пощекотать нервы и посмаковать разного рода пикантные подробности? Я ждала ответов от Джинни.

— Как мне себя вести, если они вдруг подойдут и спросят про плотскую любовь без комплексов? — спросила я.

— Поблагодари их, — уверенно сказала Джинни.

— Поблагодарить их? — я не могла поверить своим ушам. — За что?

— Поблагодари их, — повторила она, — потому что, как бы ни были грубы их слова, как бы ни была вульгарна их речь, на самом деле они хотят сказать, — (я имею в виду, твои поклонники хотят сказать), — даже если они берут тебя за горло и пишут похабные письма, — что они глубоко взволнованы. Они не умеют иначе выражать свои мысли, но имеют в виду следующее: «Мы потрясены. Вы затронули самые потаенные струны души, но поскольку мы не решаемся назвать это душой, мы называем это пенисом». Так что скажи им «спасибо», а потом добавь: «Подождите трахаться, пока я вас не позову!»

Все заревели от восторга.

— Блестящая фраза! Можно, я ее украду?

— Да ради Бога! Разве это воровство? — ответила Джинни с чувством. — Ваши слова, мои слова, — разве язык может принадлежать одному человеку? Или одному поэту? Язык принадлежит всем. Скорее даже, он принадлежит Богу. — И ее взгляд устремился куда-то в невидимую даль, словно ей явилось божественное видение.

«Она воплощенный дельфийский оракул», — подумал я.

— Как ты не понимаешь, Изадора, нет «твоих» стихов или «моих» стихов. Нет «твоих» и «моих» строчек. Есть только язык, а мы его хранители. Мы говорим от имени тех, кто не может сказать за себя, мы выражаем и их мысли, а не только свои. Это и есть момент творчества, именно тогда мы искренни до конца. А когда замолкаем, мы вдруг начинаем заботиться о своем «я». Да и критики все толкуют о личности в искусстве. Кто автор? Чья книга? Какой объем? Чем награждена? Но дар речи, талант, — он не имеет имени, как не может застыть в единожды установленном русле полноводная река. Она течет, не признавая границ, по горам и долинам, из страны в страну, из цивилизации в цивилизацию. Люди ограниченные сидят и спорят об именах, наклеивают ярлыки, а река течет себе и течет, и ей неважно, назовут ее Джинни Ривер или Изадора Ривер, будет она мужского рода или женского, в зависимости от страны, куда попадет. Она не заботится о том, какой тираж соберет, какие отзывы, какой гонорар, — она знай себе течет. А ты — ее слуга, и твое дело не сдерживать поток своим дурацким эго, беспокойством, признают или нет, каким именем подпишут, не украдут ли строку, да как станет реагировать читатель; твое дело — плыть вместе с потоком. Остальное не касается ни тебя, ни меня.

В комнате повисло молчание, все были ошеломлены.

— У потока, — продолжала она, — гораздо больше прав, чем у личности, которая ждет одобрения. Более того, единственно возможные права именно у потока, у реки. Твоя главная ошибка, Изадора, в том, что ты переживаешь, как называется река, кто и что о ней говорит. «Значительная» ли это река? Достаточно ли она «искусная и лиричная»? Насколько она «выдающаяся»? Да какое все это имеет значение — пока она течет? Все остальное ерунда, борьба за влияние, жажда славы, короче говоря, — политика. Твое собственное «я» не имеет здесь никаких прав, как не имеет прав и собственное «я» критиков. Единственно законные права принадлежат реке. А права реки — это права читателей. Никто больше не имеет права влиять на течение реки — ни критика, ни сам автор. Есть только река и читатель, который, подобно рыболову, стоит в сапогах посередине реки и вылавливает из нее то, что может поймать, пытаясь разглядеть себя в быстро движущемся потоке и раздобыть себе пищу. Все права у него, а не у тебя. Твоя задача — следить, чтобы ничто не сдерживало поток, не поворачивало его вспять. Чтобы рыболов мог разглядеть в волнах реки свое лицо и поймать что-то на обед. И все. Больше тут ничего не скажешь.

Прежде чем уйти, Джинни отозвала меня в сторону и дала мне небольшой продолговатый пакет, завернутый в тонкую оберточную бумагу.

— Что это? — спросила я.

— На память обо мне, — с таинственным видом ответила она.

— На память о тебе? Но я никогда в жизни не забуду тебя!

— Это останется дольше, — с улыбкой сказала она.

Я развернула пакет. Там была тетрадь в красной бумажной обложке с сафьяновыми уголками и корешком. Джинни сделала в ней запись для меня — почерк был неровный, так что прописные буквы почти не поднимались над строкой, и от этого строчные казались особенно огромными:

Жизнь можно понять, лишь оглядываясь назад,

но в жизни нужно идти только вперед.

— Киркегор — в восприятии Джинни Мортон.

— Эта тетрадь, — сказала Джинни, — поможет тебе осмыслить жизнь, а то и спасти ее. Можешь назвать эту тетрадку «Как спасти себе жизнь».

— Как ты узнала, что именно этого мне так и не хватает сейчас? — поинтересовалась я.

— Да ведь я ведьма, — ответила она, прижимая меня к себе. — Постарайся сделать так, чтобы эта тетрадка была исписана до конца. Ради меня.

— Я отправлю ее тебе по почте, чтобы ты могла убедиться в этом сама.

— Может случиться, что ты так и не успеешь закончить ее, — сказала Джинни.

Луиза и Роберт Миллеры, мои друзья, отвезли Джинни в гостиницу, пропустили с ней по стаканчику на сон грядущий и собрались было уезжать, но она не отпустила их. Им пришлось торчать в вестибюле, пока она заказывала все новые и новые порции спиртного и запивала снотворное водкой в надежде, что оно, наконец, подействует и усыпит демонов, раздирающих ее изнутри.

Джинни держала Боба за руку, нервно сжимая ему запястье; она сжимала его все сильнее по мере того, как в ней рос страх: она боялась подняться в номер, боялась остаться одна. Она уговаривала их побыть с нею еще, но когда в три часа ночи они запросили пощады, она приняла очередную таблетку валиума и заснула в кресле — прямо в фойе. Только тогда они смогли уйти, так и не придумав, что еще можно сделать для нее.

А в октябре она умерла. Она лежала в гробу, были вызваны из колледжа дети, ее муж и любовники склонились перед ней в прощальном поклоне. Мир прощался с ней, и девушки-школьницы посвящали ей свои первые стихи. Она становилась легендой, еще одна поэтесса, покончившая с собой. Она, такая яркая, жизнерадостная, страстная и честная, такая теплая, превращалась в холодного идола по злой иронии судьбы.

Через неделю после ее смерти меня фотографировал в Центральном парке парнишка по имени Род Томас, фотограф, поэт и страстный поклонник Джинни. Мы с ним бродили по парку, много говорили о ней, и он снимал меня — под сенью деревьев, на скалах, в лодке. Это были фотографии для моей новой книжки стихов, но я на них выглядела какой-то затравленной, и мы решили их не давать. Не знаю, права ли я была, но мне показалось, что на них я совершенно не похожа на себя. Не скажу, чтобы я вышла очень похожей на Джинни, но все-таки здесь без вмешательства потусторонних сил не обошлось. Хотя мне трудно сказать, было это переселение душ или что-то еще.

Фотографии отображают реальность самым необычным образом. Говорят, что они точно передают предметы материального мира, но на самом деле они отражают духовное и лишь в незначительной степени — игру света и тени в мире скал, деревьев, человеческой плоти. На фотографии происходит то, чего никогда не случается в жизни. Или это мы склонны замечать на фотографиях моменты, которые в реальности совершенно выпадают из нашего поля зрения. Идентичны ли наше восприятие и реальная действительность? Часто на таком вот допущении мы строим всю нашу жизнь, но может быть, это допущение неверно? На этих фотографиях что-то новое появилось в моем лице — какое-то необычное бесстрашие, мужественная готовность признать себя дураком.

Но все это я понимаю задним числом. «Жизнь можно понять, лишь оглядываясь назад, но в жизни нужно идти только вперед», — написала мне Джинни в тетрадке, которую за все эти месяцы я так и не начала: слишком красивой казалась она мне, слишком подавленной чувствовала я себя. Не могу сказать, чтобы до гибели Джинни я была напрочь лишена этой смелости дурака. Я совершала множество дурацких поступков, страдала от них, училась на собственных ошибках. Но после ее смерти к моей вечной и мучительной нерешительности добавилось что-то новое. «Выбирай, жизнь или смерть, — казалось, говорила она мне из могилы, — но, ради Бога, не отравляй свою жизнь нерешительностью!»

Бывает, на жизненном пути мы встречаем истинных духовных наставников, но главное — распознать их среди обыденной житейской суеты. Я с первого взгляда распознала в Джинни оракула, но вот вопрос: прислушалась бы я к ее откровениям, если бы она осталась в живых.

Было воскресенье, мы фотографировались в парке. А когда я вернулась домой, Беннет, как всегда, шаркал своими извечными шлепанцами, без конца слушал одни и те же контаты Баха и читал одни и те же психоаналитические журналы. С утра он уже успел сыграть свою неизменную партию в теннис.

Заявившись домой, мы сели пить чай — втроем. Неожиданно зазвонил телефон.

Помехи на линии подсказали мне, что звонят из солнечной Калифорнии.

— Алло! Изадора? Это Бритт, — ей даже не нужно было называть себя: ее гнусавый голос невозможно было спутать ни с кем.

— Привет, — сказала я, замирая от страха, который Бритт всегда внушала мне.

— Привет, — ответила она, немедленно переходя к делу. — Слушай, я не могу долго говорить, потому что меня ждет Пол Ньюмен, но у меня есть для тебя фантастическое предложение! Только вот что — тебе нужно будет приехать ко мне.

Пророческая сила волн морских…

Есть еще на этой бренной земле люди, которые всегда испытывают радость, — у них больше внутренней силы, чем у всех остальных. Они не расходуют ее на чувство подавленности и на самообман. Ощущать себя несчастным — это не хобби, это жизненный стиль…

«Побережье», — думала я с благоговейным страхом по пути в Калифорнию, туда, куда писатели приезжали умирать, туда, где разрушалась поэзия, где продюсеры, импресарио и прочие паразиты высасывали жизненные соки из процветавшего некогда таланта, добивали ими же задушенный гений, перемалывали еще не оперившийся Божий дар, имевший несчастье попасть к ним в лапы.

Продюсеры. Эта братия кушает драматурга на завтрак, режиссера — на обед, а на ужин из семи блюд им подают актеров. И все же, несмотря на все неудачи, несмотря на то, что я не доверяла Бритт, я испытывала странный подъем после ее звонка. Мои отношения с Беннетом окончательно зашли в тупик. Я имела полное право лететь.

Последний взгляд на Беннета в аэропорту — возможно, это наша последняя встреча. В памяти осталась его застывшая поза, черные лоснящиеся волосы, грустные глаза, показавшиеся особенно маленькими за толстыми стеклами очков.

Впрочем, постойте, — до этой была еще одна сцена, запомнившаяся мне: наш последний акт любви.

Это было днем накануне моего отъезда. Утром мы оба проснулись рано, каждый по-своему переживая мой отъезд. Пока он готовил мне завтрак, я начала собираться. Потом он ушел играть в теннис, а я стала готовить обед. Когда он вернулся, вещи уже были собраны и мы забрались в постель.

На этом месте в моей памяти — пробел, какие-то беловатые блики, будто, разбуженная кошмаром, я очнулась ото сна и обнаружила, что на глаза натянуто одеяло. И вдруг медленно, постепенно всплывает в памяти некий предмет, вроде стеклянный, отливающий серебром. Что это? Какая-то маленькая палочка, яркая, хрупкая, словно озаренная лунным сиянием волшебная палочка эльфов, — только с делениями и цифрами, нанесенными с одной стороны.

Да ведь это мой термометр, с помощью которого я определяю, когда могу забеременеть, — он лежит на тумбочке возле постели, потому что, несмотря на безмерное отчаяние из-за Беннета и постоянное желание уйти от него, я стала измерять себе температуру, а иногда даже «забывала» надеть колпачок в надежде, что как-нибудь случайно в моем организме зародится еще одна жизнь.

Эти попытки подтолкнуть «случайность» вызывали во мне раздвоенность и чувство страха. С одной стороны, я понимала, что ребенок не может склеить осколки того, что когда-то было нашим браком, но, с другой, он должен скрасить одиночество и опустошенность, которые навалятся на меня, стоит мне решиться, наконец, окончательно с Беннетом порвать. А может быть, ребенок изменит нас самих, вернет нам утраченный ныне интерес к жизни, даст шанс снова друг друга полюбить. Смерть Джинни требовала восполнить утрату. Мне казалось, что у меня будет девочка и в память о Джинни я так ее и назову.

Но сейчас, когда я уезжаю в Калифорнию и не знаю еще, какая судьба ждет меня там, я достаю со дна чемодана — ну надо же было так глубоко запихнуть — резиновый колпачок и незадолго перед возвращением Беннета надеваю его.

В постели мы затеваем разговор.

— Тебе грустно, что я уезжаю? — глядя на его мрачную физиономию, спрашиваю я.

— Я буду скучать по тебе, — отвечает он.

Я тронута. Впервые за все эти годы он попытался сказать мне что-то ласковое. Конечно, это ласка еще какая-то урезанная, скупая, но все же — ласка. Слезы катятся у меня из глаз.

— Мне не нужен никто, кроме тебя, — всхлипывая, говорю я.

Ну почему все так мрачно в наших отношениях? Мгновения нежности, и то какие-то грустные. Мы почему-то никогда в постели не смеялись.

Любовью он занимается грамотно, даже профессионально, но как-то холодно, почти механически. Он не груб, как это было летом в период моей безумной ревности, но и не нежен по-настоящему. Он нажимает все кнопки на моем теле, словно я не человек, а микрокалькулятор.

…В самолете я вдруг чувствую, что мне чего-то недостает. Страха. Я откидываюсь в кресле и жду его, своего привычного ужаса, давно знакомого мне отчаяния, твердой уверенности, что сейчас умру. Но, пристегнув ремни, чувствую себя абсолютно спокойной. Нормальный взлет. Мне кажется, что после ее смерти моя жизнь обрела второе дыхание и все, что произойдет теперь, просто не может не произойти. Я уже не в силах удержать самолет: или это сделает Дженни, или он разобьется, если на то будет Божья воля, но так или иначе, я теперь в надежных руках.

Чудесный, удивительный полет! Мы пролетаем над горами и долами, а маленькие, словно игрушечные, озера выглядят с высоты, как круглые голубые глаза. Если бы рядом со мной находился Леонардо да Винчи! Если бы он только мог совершить путешествие на «Боинге-747»! Если бы рядом со мной была Джинни и мы бы вместе летели через Скалистые горы, все выше забираясь в необъятное небо Запада, начав все с начала, начав новую жизнь!

Неужели это смерть Джинни вдруг освободила меня от страха перед полетом, который преследовал меня каждый раз, когда я садилась в самолет? Или причина в другом? Может, я просто поняла, как непредсказуема жизнь, как мало значат для будущего наши тревоги и волнения? Или просто я повзрослела и перестала бояться расставания с домом, с мамой, с землей, с улицей, где я росла, и с Беннетом, который сначала превратил меня в «Винг», а потом приложил все усилия, чтобы подрезать мне крылья?

Удивительно, что больше всего я боялась взлета и каждый раз страшно радовалась посадке. Это было так глупо с моей стороны: ведь на самом деле посадка и есть самое опасное. Может быть, я подсознательно боялась расставания с домом, — но теперь оно больше не страшило меня. Дом мой там, где я нахожусь. И вот я лечу.

Я решила завязать разговор с соседом, сотрудником фирмы грамзаписи. Он — в роскошной калифорнийской одежде, смесь «Гуччи», «Гермеса» и «Кардена»; его расстегнутая шелковая рубашка открывает волосатую загорелую грудь и болтающиеся на ней бусы и цепочки.

Мы беседовали с ним все три часа — выпивая, закусывая, потом обедая, потом переходя к коньяку, — но так и не представились друг другу. И вдруг, незадолго перед посадкой, он спросил меня:

— Ведь ваша фамилия Уайт? И вы жили в большой квартире с винтовой лестницей? — Да, — ответила я в изумлении, и только потом меня осенило: — «Ба, да ведь это тот парень, который впервые залез к тебе под юбку, когда тебе было двенадцать лет!»

Вот это да! Изадора летит в Голливуд! Так это и есть Голливуд — компания мальчишек, с которыми ты вместе росла в нью-йоркском Вест-сайде, превратившихся ныне в ходящую рекламу Гуччи, Гермеса и Кардена, демонстрирующих загар лучшего в мире южного солнца?! Теперь Голливуд не казался мне таким пугающим.

— У вашего отца были барабаны, — сказал мой старый приятель, — и я помню, как я на них играл.

— А я помню, как ты лез ко мне под юбку, — весьма развязно ответила я.

— Надо же, а я как раз этого-то и не помню!

— Возмутительно!

— Но барабаны, помню, были потрясающие! — На мгновение он задумался. — Странно, что мы встречались-то всего пару раз. Тебя все считали необыкновенной…

И тут я вспомнила, какого мнения я была о нем тогда (я не имею в виду то чувство возбуждения и страха, охватившее меня, когда он слишком активно шуровал под юбкой): еще один сопляк, еврейский принц из частной школы. Я чувствовала свое превосходство над ним. Впрочем, я чувствовала свое превосходство над всеми, когда мне было двенадцать лет.

Самолет опоздал на полчаса, а Бритт, которая и сама привыкла опаздывать, на этот раз, к своему вящему разочарованию, задержалась всего на двадцать минут. Когда я увидала ее, она курила, как паровоз, жевала жвачку и ходила взад-вперед, как тигр в клетке. На ней были джинсы в заплатках, протертые и залоснившиеся на сгибах, блузка из старых носовых платков и маленькое колечко с надписью «любовь». Сжатый рот не предвещал ничего хорошего, а пушистые рыжие волосы были взбиты в некоторое подобие «афро». Ореол курчавых волос обрамлял ее маленькое решительное лицо, по которому были рассыпаны горчичного цвета веснушки.

— Пошли скорей, — сказала она, как только мы получили багаж, — мне нужно поскорее закинуть тебя в гостиницу, потому что у меня вечером свидание.

— А как же муж? — изумленно спросила я.

— Я ушла от него, и между прочим, не последнюю роль в этом сыграла твоя книга. Я же говорила тебе, как много она значила для меня. Жаль, ты не видела моего нынешнего ухажера! Вот это красавец! Ты бы сразу в него влюбилась. Но я не собираюсь устраивать тебе встречу с ним… — Она помолчала, критически оглядывая меня, а потом сказал: — А впрочем, там посмотрим. Может, я и разрешу тебе с ним познакомиться, только если ты обещаешь мне не худеть.

В этом была вся Бритт — дух соперничества легко уживался в ней с грубостью и неизменным желанием оскорбить, унизить противника. Она шагу не может ступить, не продемонстрировав свое превосходство.

Дохлятина. Худая, как скелет. Это неистребимая подлость мешает ей хоть чуточку нарастить жир. Да еще целая гамма психических расстройств, которые бы сделали честь любому учебнику психиатрии.

Гостиница «Беверли-Хиллз». У меня недостанет слов описать тот восторг, который охватывает скромного жителя Нью-Йорка при взгляде на нее! Она стояла перед нами, розовая, как именинный пирог, со стройными, колеблющимися на ветру пальмами вместо свечей и волшебным светом прожектора, оттеняющим их темную листву. Буквы названия на розовом фасаде горели каким-то мрачным зеленоватым огнем.

«Роллс-ройсы» с налепленными на стекло необычными пропусками мягко подъезжали к подъезду, где их встречал божественный юноша с платиновыми волосами. Если таков швейцар, то какова же публика? О, невообразимое великолепие! На ум мне пришла Страна Оз, Алисино Зазеркалье, где Бритт была моей Червонной Королевой. Она ввела меня в вестибюль с огромным и, казалось, ненужным камином и провела дальше, мимо улыбающихся портье, по бесконечной череде залов, в небольшой холл, где какой-то рабочий красил белой краской небо между вечнозелеными пальмами обоев. Как будто перекрашивал розы! Это Беверли-Хиллз, где настоящая трава кажется синтетической, настоящие пальмы выглядят, как пластмассовые, где тропические цветы лишены запаха, а адвокаты разъезжают в «роллс-ройсах», прижимая к себе бронированные «дипломаты».

Это страна Больших Сделок, денег и игры, сегодняшних миллионеров и завтрашнего банкротства, и еще встреч, встреч, встреч, лишь изредка прерываемых кинопросмотром, — страна, где много говорят и мало делают, страна склок и суматохи, жадности и коварства.

Мои размышления подытожил пропуск, приклеенный на окно одного из «роллс-ройсов», бросившийся мне в глаза. На нем было написано: «Жадность». Даже Бритт была менее откровенна.

— Я хочу сделать из твоей книги по-настоящему хороший фильм, — сказала она мне, когда мы уже сидели в роскошном люксе и поглощали великолепный (и страшно дорогой) обед — жареное седло барашка. — Я думаю, нам нужно пригласить Трюффо или Ингмара Бергмана, а может быть, и самого Джона Шлезингера, — говорила Бритт, набивая бараниной рот.

Она очень волновалась из-за предстоящего свидания, поэтому, без конца извиняясь, хотела поскорее поесть и уйти. Я даже знала, в каком направлении работает ее мысль: «Я уже сделала кое-что для нее, встретила в аэропорту, — теперь пора заняться собой». Через минуту она уже доедала свой шоколадный мусс (она поглощала огромные количества шоколада, но совсем не полнела — явный признак того, что в нее вселился бес), подкрашивала губы алой, цвета крови, помадой, — и наконец убежала на это позднее свидание с мужчиной, подружка которого имела неосторожность куда-то уехать на уик-энд.

Я осталась одна — в ожидании, когда меня посетит мой извечный гостиничный страх, но он почему-то не приходил. Я обошла комнаты, приняла душ, откинула покрывало с кровати, взбила лежавшие там бесчисленные подушки и прошла на балкон, с которого были видны купальные кабины и бассейн. Воздух был душистый и теплый, и какое-то необычное спокойствие снизошло на меня. Больше того, я была рада остаться одна, счастлива оттого, что ни разу не испытала страха за весь этот трансконтинентальный перелет, — почему-то я была в восторге, что нахожусь в этом жестоком и безжалостном Лос-Анджелесе.

Когда я была на балконе, зазвонил телефон. Раздражение, что кто-то посмел прервать мою мечту, сменилось испугом, когда я подняла трубку, услыхала взволнованный голос Холли, отделенный от меня тремя тысячами миль и поняла, что что-то произошло. В Нью-Йорке сейчас четыре часа утра, и какой бы сумасшедшей ни становилась временами Холли, она не имеет обыкновения звонить по ночам в другие города.

— В чем дело? — спросила я бодрым голосом, словно таким образом можно было успокоить ее.

— Изадора, скажи мне, я сумасшедшая? — попросила она. — Скажи, только честно! Я хочу знать правду!

— Конечно, нет, — соврала я.

— Слушай, я серьезно. Я хочу, чтобы ты сказала мне, считаешь ли ты меня сумасшедшей!

— Да кто из нас не сумасшедший!

— Это не ответ. Давай не будем играть словами и юлить. Я спрашиваю тебя, замечала ли ты когда-нибудь во мне признаки настоящего безумия, — я не имею в виду игру воображения, мои рисунки и все такое. Я хочу сказать, настоящие галлюцинации, бред, когда видятся вещи, которых на самом деле нет и не может существовать, — вот что я имею в виду.

— Нет, — твердо ответила я, пытаясь на ходу сообразить, так это на самом деле или нет. — Да нет, никогда.

— Ну, слава Богу, — в голосе Холли послышалось облегчение, — а то я последние пару дней только и думаю, что о Джинни Мортон. Не знаю, почему я не сказала тебе об этом раньше, наверное, потому что мне самой это казалось диким. Ты можешь считать меня сумасшедшей, но мне все время кажется, что она где-то рядом: порхает над цветами, следит, как я рисую, — понимаешь, я постоянно ощущаю ее присутствие. Я делаю то же, что всегда: читаю ее стихи, рисую, кормлю кошку, снова читаю стихи и снова рисую, но при этом все время думаю о ней, даже испытываю какое-то смутное беспокойство, как будто она хочет мне что-то сказать. Правда, иногда мне кажется, что я просто свихнулась и что нужно позвонить тебе, но я не знала, добралась ли ты до Лос-Анджелеса и не покажется ли тебе странным мой звонок… Ты знаешь, я никогда не рисую людей, но тут я взяла чистый холст и ее фото на суперобложке — то, где она сидит у себя на веранде с белой ангорской кошкой на руках, — и стала писать ее портрет. Может быть, у меня не все дома, но когда я начала писать, комната, как это ни странно, стала спокойнее, волнение прошло, все снова встало на свои места… Я писала до изнеможения — кошку с Симора, Джинни — по фотографии, — и под конец так выдохлась, что умудрилась без валиума уснуть, а это случается со мной впервые в жизни. И вот тогда — тут-то и наступает самое удивительное — она явилась мне во сне, причем была совершенно как настоящая и говорила, как настоящая, и сказала какую-то странную фразу. Честно говоря, я ничего не поняла, но может быть, ты поймешь…

— Так что она сказала?

— «Передай своей подруге, чтобы она взялась за тетрадь» — это ее точные слова. И так она их твердо сказала, как будто это приказ. Тут я проснулась и позвонила тебе.

— Почему ты решила, что подруга — это я?

— Потому что ты моя единственная подруга, горе ты мое! Послушай, Изадора, тебе это что-нибудь говорит?

— Дай подумать, — сказала я. — Подожди минутку, мне кажется, кто-то стучит…

— Это Джинни, — сказала Холли, и в голосе ее прозвучал ужас.

— Не говори ерунды!

Я вынула из чемодана красную тетрадку и вернулась к телефону.

— Никого, — сказала я. — Какие-то киношники пьяные в коридоре галдят…

— Слава Богу, — Холли вздохнула с облегчением на том конце провода.

Я раскрыла тетрадь на форзаце: там не было ничего, кроме написанных Джинни слов.

— Боюсь, что ты переутомилась, — сказала я, желая убедить в этом не только Холли, но и себя. Свободной рукой я пролистала тетрадь и где-то посередине, между страницей и вклейкой, обнаружила запись, которую не заметила раньше:

«Как спасти себе жизнь?» — спросил поэт.

«Будь дураком» — ответил Бог.

Ошибки быть не могло: это был почерк Джинни. Больше того, мне послышался ее голос!

— Слушай, Холли, я не собираюсь сидеть здесь и слушать всю эту загробную галиматью. Просто ты скучаешь по ней, вот и все. Я тоже скучаю. Раз тебя преследует ее образ, значит, это любовь.

— Ха, мне это нравится! Прекрасно сказано. Тебе никто не говорил, что ты можешь по заказу составлять поздравительные открытки?

— Интересная мысль.

— Да-да. Ты бы могла достичь в этом деле невиданных высот, стала бы знаменитостью, отправилась бы в Голливуд и заработала хорошие бабки. Намного больше, чем я своими папоротниками.

— Как ты думаешь, тебе сейчас удастся уснуть?

— Думаю, да. И вообще, я прекрасно себя чувствую. А это все так, минутное помешательство.

— Если что, сразу звони. Все оплачивает Бритт — слава Богу, она может себе это позволить.

— Надеюсь, теперь все будет в порядке.

— Ну и хорошо.

— Обожаю тебя, — сказала Холли.

— И я тебя. Если будет плохо, звони. Обещаешь?

— Обещаю.

— Целую и обнимаю.

— И я тебя.

Мы послали друг другу сотню воздушных — трансконтинентальных — поцелуев, и я повесила трубку.

С Бритт я прошла через ад. За неделю, проведенную вместе, я хорошо узнала ее, и то, что я узнала, мне совсем не понравилось. Она была неисправима: заставляла меня по пять-шесть часов ждать ее прихода, заявлялась на час — на два, а потом бежала к какому-нибудь очередному приятелю, оставив на постели крошки марихуаны и следы кокаина.

Она держала меня за шестерку и, пожалуй, по-своему была права. Ну, кто еще согласился бы примчаться в Голливуд только из-за того, что были оплачены гостиница и дорога? Кто еще стал бы работать над сценарием, который в конце концов оказался «ошибочным по идее», «никуда не годным» по композиции и к тому же совсем несценичным, — очевидно, сказались недостатки моей книги и ценных указаний Бритт, но самое главное, ни я, ни она понятия не имели, чего мы хотим.

«Уж поверь мне», — говорила Бритт, и я верила. Да, я всегда легко верю самым никчемным людям.

Я допускала, что сама плохо в этом разбираюсь, но Бритт! — уж она-то должна была знать, что делает. И я совершила то, на что в жизни не согласился бы ни один писатель: я доверила Бритт свой текст. Я принимала ее рекомендации, я позволяла диктовать мне, что где писать, и в конце концов моя наивность привела к трагедии. Сценарий не отражал ни моей книги, ни замысла Бритт. Это было полное собрание ошибок.

Мы работали и в гостинице «Беверли-Хиллз», и в кабинете Бритт на студии «Парадигм-пикчерз», и в ее особняке, но на самом деле то, чем мы там занимались, работой трудно назвать. Невозможно было завладеть вниманием Бритт больше, чем на десять минут. Она ходила по комнате, курила, нюхала кокаин, отвечала на звонки, назначала встречи, делала какие-то замечания, заставляла меня нянчиться с двумя неврастеничными ласа-апсо, посылала за покупками, в общем, обращалась со мной, как с лакеем или личным секретарем. Я была настолько потрясена таким обращением, что у меня не было сил протестовать. Никто никогда не обращался со мной так. Интересно, Бритт поступала так сознательно или она не ведала, что творит? Скорее всего, последнее. Стоило мне набраться храбрости и намекнуть, что я ей не нянька и не прислуга, как она принималась рыдать, повторяя, что она мне друг, что она любит меня и полностью отождествляет с собой и никогда, никогда, никогда не позволит себе ничего такого, что могло бы меня оскорбить. Вот так, урывками, нам удалось разложить «Откровения Кандиды» на сцены и выписать их на карточки. Потом мы долго ползали по полу, пытаясь расположить их по порядку. Вся моя жизнь — на карточках, под ногами! Когда мы расчленили всю книгу, я поняла, что мне придется так же разложить по сценам и всю мою жизнь. Другой вопрос, удастся ли мне вновь сложить рассыпавшиеся осколки.

В середине второй недели моего пребывания в Калифорнии Бритт исчезла. Ни ее секретарша, ни домработница, ни даже бывший муж понятия не имели, где она может быть. Я прождала ее целый день, и когда поняла, что кроме меня никто не волнуется, — оказывается, такое часто случалось: она уходила и возвращалась, и каждый раз с новым кавалером, — я тоже решила отдохнуть. Я отправилась в Беркли навестить подругу по колледжу и во время полета с восхищением рассматривала в иллюминатор необыкновенные очертания гор. Я как-то по-идиотски уютно ощущала себя в воздухе. В целом мире. И — чего со мной никогда прежде не случалось — я совершенно не думала о Беннете. Его больше не существовало для меня; прошла и депрессия, и мне казалось, что начинается новая жизнь.

Вернувшись в Беверли-Хиллз, я вновь поинтересовалась, где Бритт, и поскольку она пока не объявилась, решила продолжить отпуск и сделать еще кое-какие дела.

Я взяла напрокат машину и поехала в Диснейленд, но по дороге свернула на Малибу и там долго стояла на морском пляже, размышляя о жизни и пытаясь проверить на себе пророческую силу волн.

Океан играл всеми цветами радуги: он отливал пурпуром, зеленью и лазурью, а ветер колыхал его блестевшую на солнце поверхность. Воздух был так чист, что горизонт казался бритвенным острием, а океан вздымался и опускался, вздымался и опускался, подчиняясь какой-то известной только ему, таинственной и загадочной силе.

Я стояла на песчаной кромке, оставленной приливом, и ждала, что расплывчатые губы волн предскажут мне судьбу. Я загадала: если волны коснутся моих ног, мне в конце концов удастся порвать с Беннетом.

Так я стояли и тщетно ждала, когда же наконец волны докатятся до моей жаждущей пророчества плоти, а в груди нарастало отчаяние. Прокатилась уже тысяча волн, а я все стояла, стараясь не показывать морю, как жестоко оно обмануло меня. И вот — свершилось! Сверкающая сине-голубая волна, пеной разбившись у ног, докатилась-таки до моих томящихся в ожидании пальцев, лодыжек, коленей и икр. Я чувствовала, как оседает под ногами влажный песок, я ощущала ужас и — радость: море только что освятило мой с Беннетом разрыв.

Во второй половине дня я была приглашена в гости к известному американскому писателю, который последние годы находился в эмиграции в Париже, но на склоне лет решил, подобно многим другим представителям богемы, вновь обрести буржуазный комфорт на берегу Тихого океана. Своей подпольной известностью Курт Хаммер был обязан зачитанным до дыр немногочисленным экземплярам считавшихся порнографическими книг, которые нелегально пересекали границу в те дни, когда о проблемах секса не принято было говорить вслух. Теперь секс был на книжном рынке в большом почете, цензура, объявлявшая его прежде чуть ли не новоявленным маркизом де Садом, отменена, и гонорары его стали падать, а сам он на фоне «новой волны» казался романтиком, человеком, влюбленным в любовь, но еще больше влюбленным в слова.

Ныне восьмидесятисемилетний старик, он редко вставал с постели, где понемножку писал, спал и развлекал беседой своих последователей. Они стекались к нему со всего света, а если кто-то из них на встречу не спешил, он сам приглашал их — в длинных письмах на особой, изготовленной специально по его заказу желтоватой бумаге. Лежа в постели, он держал связь с целым миром! Он писал размашисто, с сильным наклоном — его почерк был так непохож на мой! — и ему ничего не стоило сочинять по двадцать посланий в день. Когда я посетила его, он попросил меня отправить целых двадцать два. Его адресаты жили в Швеции, Японии, Франции, Югославии и даже на Ближнем Востоке. Женское движение обвинило его в мужском шовинизме, и это задело и заинтриговало его. Он стал переписываться с феминистскими организациями всего мира и при каждом удобном случае повторял, что женщины во всех отношениях выше мужчин. «Если мужчина живет на свете столько, сколько я, он неизбежно должен прийти к этой мысли», — частенько говаривал он.

Глядя на этого забавного человечка, чем-то напоминающего гнома из сказки, с веснушчатой лысиной и хитрой улыбкой ребенка, который только что очень весело и смешно напроказил, было трудно представить себе, что когда-то он считался певцом сексуальности и монстром разврата.

— Все считают меня грязным старым развратником, — сказал мне Курт с озорной ноткой в голосе; акцент все еще выдавал в нем уроженца Бруклина. — Вы не боитесь присесть ко мне на кровать?

Я прыснула со смеху. Мне он казался совершенно безобидным.

— Что бы я ни сказала, вы все равно обидитесь.

— Я выше обид. Мне нравится жизнь. Каждое утро, проснувшись, я говорю себе: «Ну, как? Жив еще?» А иногда чувствую себя так хреново, что кажется, будто я уже мертв. Единственное, о чем я молю Всевышнего, — это чтобы на том свете мне бы жилось так же интересно, как здесь. Мне глубоко неинтересна нирвана, нирвана — это смертная тоска. Да просто хуже не придумаешь. Я хочу крайностей: добра и зла, дерьма и — Шопена. Кстати, вы любите Шопена?

Я кивнула.

— Лично я в Шопена влюблен. Никто так не трогает меня, как Шопен. Ни одна моя книга, — я повторяю, ни одна, — не стоит одной его прелюдии. И это истина.

Я провела с Куртом целый день, беседуя о его творчестве и о моем, о феминизме, поэзии, моем замужестве, его браках. У него был тот напряженный интерес к молодежи, который возникает только тогда, когда писатель уже достиг недосягаемых высот, труд его жизни завершен и он твердо знает, что литература принадлежит всем. Я рассказала, как болезненно переживаю каждый злобный выпад газетчиков против меня, и он меня совершенно за это разбранил.

— Чтобы я никогда больше не слыхал таких слов! — закричал он. — Да знаете ли вы, что писали в свое время о Уитмене?

— Нет, — ответила я.

— «Свинья, роющаяся в отбросах». И это в рецензии на «Листья травы». Вы читали «Листья травы»?

— Да. Мне нравится эта книга.

— А об этой рецензии не доводилось слыхать?

— Нет, — призналась я.

— Больше слова «болезненно» при мне не произносите! Не стоит расходовать боль на жалких газетных писак. И вообще не нахожу здесь причин для страданий. В жизни важно не то, сколько страдаешь, а сколько радуешься. Боль, страдание испытывает каждый дурак. Жизнь вообще дает нам много поводов и предлогов покончить с собой. Но я вам скажу: когда тебе восемьдесят семь и ты редко встаешь, единственное, что болезненно переживаешь, так это то, что слишком часто в жизни переживал по пустякам, из страха поступался принципами, подпускал к себе непрошеных советчиков и позволял всяким подонкам мешать тебе жить. Остерегайтесь людей смерти, вы понимаете, что я имею в виду. То есть тех, кто сам жаждет умереть и нас всех за собой тащит. Надо держаться подальше от таких. Научитесь их избегать — все будет хорошо. То же самое касается творчества: никогда не слушайте этих людей. Сами они не способны к созиданию, а могут только разрушать и затыкать всем рот. И себе, кстати, тоже — некоторое время спустя. Вы им нужны — иначе им не о чем будет писать, — а они вам — нет! Понимаете, что я хочу сказать? Чувствуете, почему я так терпеть не могу это словечко — «болезненно»?

Из окна спальни видно, как океан готовится проглотить солнце. А в Нью-Йорке уже ночь — если где-то еще существует Нью-Йорк, в чем я лично теперь начала сомневаться.

Откуда пошел этот миф, думала я, возвращаясь в Беверли-Хиллз по Пасифик-коуст хайвей (мне предстоял прием, который устраивали в мою честь друзья), что образованность и интеллект исчезают, стоит лишь покинуть пределы Нью-Йорка? На всем свете, наверное, не найдется другого такого патриота Нью-Йорка, как я, человека, который всю жизнь прожил бы на одном месте в одном и том же районе, и оттого мне как-то по-особому весело было сознавать, что и за Скалистыми горами существуют интеллектуальная жизнь. Я думала о разговоре с Куртом: он показал мне, что и в восемьдесят семь можно чувствовать себя нормально, если мало о чем в жизни жалеть.

Конечно, придут всякие болезни: артрит, атеросклероз, — но дух твой не постигнет безвременная кончина. Впервые я представила себя восьмидесятисемилетней (очень смутно, но все-таки представила). Когда-нибудь я стану ужасной старухой! И меня будут окружать ученики, последователи и — чем черт не шутит! — даже внуки. Моя жизнь, еще месяц назад казавшаяся окончательно потерянной, на самом деле только начиналась! Что значат мои тридцать два в сравнении с восьмьюдесятью семью! И что мне пришло в голову затевать с ним разговор о боли и страдании? Я пришла в мир помимо своей воли, но сознательно в нем остаюсь, и никто не сможет выбить меня из седла, пока я сама не сочту, что для этого настала пора.

Я припарковала машину и сломя голову кинулась в номер: мне не терпелось поскорее кое-что записать. Я распахнула дверь, скинула туфли, забралась с ногами на кровать и, радостно хихикая про себя, быстро набросала в подаренной мне Джинни тетрадке:

Как спасти себе жизнь

Афоризмы и изречения Изадоры Винг

(навеянные духом времени)

«Беру ручку и в дорогу!»

1. Не признавай за собой вины без достаточных на то причин.

2. Не делай из страдания культа.

3. Живи настоящим (или, по крайней мере, ближайшим будущим).

4. Всегда делай то, чего больше всего боишься: храбрость приходит со временем, так же, как вкус к черной икре.

5. Доверяй радости.

6. Если на тебя устремлен дурной глаз, отвернись.

7. Готовься к своему восьмидесятисемилетию.

(Продолжение следует)

В половине седьмого вечера я стояла возле отеля «Беверли-Хиллз». Очки я сняла, поэтому все виделось мне, как в тумане: юноши с выгоревшими на солнце волосами, припарковывающие «роллс-ройсы» с поэтичными пропусками, торчащими в окне, загорелые агенты в джинсах от Сегала и мокасинами от Гуччи, юные девушки, надеющиеся на то, что их примут за восходящих звезд, и молоденькие артисточки, мечтающие казаться знаменитостями, ведущие модных телепрограмм и безымянные авторы, работающие на известных кинодраматургов, сами эти кинодраматурги и даже повисший над ними ореол.

— Миссис Винг? — по всей форме обратился ко мне молодой человек, явно желая не допустить политической ошибки.

— Зовите меня просто Изадора, — сказала я, к собственному удивлению не рассмеявшись этой идиотской фразе — меня отвлекло это мохнатое, доброе, чуточку странное, но очень приятное лицо, неожиданно появившееся в поле моего близорукого зрения.

— Джош Эйс, — представился молодой человек, пожимая мне руку и приглашая сесть в стоящую прямо посреди мостовой ярко-зеленую «Эм-Джи» с откинутым верхом (это все, что я могла разглядеть без очков). Джош был сыном Роберта и Рут Эйс, которые и устраивали сегодня прием в мою честь.

В тридцатые годы они уже были известными сценаристами, а в пятидесятые попали в черные списки и вынуждены были пережидать маккартизм в Риме, где с десяток лет довольно бойко пекли итальянские вестерны, но теперь вернулись в Калифорнию к вящей радости модных радикалов от киноиндустрии — «радикальных овечек», как я окрестила их про себя. Я встречалась с Эйсами в Нью-Йорке у общих друзей (они жили там последние пять лет), но никогда понятия не имела, что у них, оказывается, есть сын.

Джош был высоким и стройным юношей с рыжей бородой и хорошими манерами. «Цветок душистых прерий», — почему-то подумала я. Он захлопнул за мной дверцу, а сам сел за руль.

— Пристегнитесь, — сказал он.

Поначалу я приняла это за заботу о себе, но потом до меня дошло, что это новая модель, которая не заводится, пока не пристегнется пассажир. Мы отправились к его родителям, в дом, где мне, как это принято по отношению к каждому заезжему литератору из Нью-Йорка, собирались оказать гостеприимство — сродни тому, какое должны оказать заглянувшему с инспекцией начальнику пожарной охраны.

— Так мило со стороны ваших родителей, что они затеяли этот прием, — сказала я.

— Они без ума от вас, — ответил Джош, — и делают это от всей души. Отец сам хотел за вами заехать, но я настоял, чтобы это сделал я.

— А почему?

— Любопытство. Я читал ваши стихи и считаю их просто виртуозными. Но по отзывам в прессе я представлял вас себе великаншей под два с половиной метра, в железных доспехах и с копьем. Я так рад, что ошибся.

— Это в стихах я выгляжу большой.

— Да, но в то же время вы казались мне робкой.

— А с чего вы взяли, что я не робкая? — спросила я, не зная радоваться его словам или возмущаться.

— Просто мое первое впечатление никогда не подводит меня. Да и отец мой на этот раз, пожалуй впервые в жизни, не ошибся. А вообще-то он совершенно не разбирается в людях.

— Люди часто путают, где писатель, а где его идеи, — сказала я. — И особенно это касается писательниц.

— Гм-м… — сказал Джош. — Трудно, должно быть, женщине быть писателем.

— Приятно слышать такие слова. Обычно это вызывает протест.

— Да разве можно протестовать против вас. Мне кажется, перед вами невозможно устоять!

«Ничего себе, — подумала я, глядя на его добродушное лицо, орлиный нос, веснушки, на пушистую бороду и забавную улыбку, — вот так штука — ребенка совратить.»

— Вы действительно считаете меня ребенком? — спросил он, и я вздрогнула оттого, что он словно бы прочитал мои мысли.

— Вовсе нет, — соврала я. — Почему вы так решили? Кстати, сколько вам лет?

— Двадцать шесть, но я стар душой.

«Бог мой! — промелькнуло в голове. — Всего двадцать шесть!»

— Мне было двадцать шесть тыщу лет назад, — сказала я вслух.

Он посмотрел на меня, как на сумасшедшую.

Когда мы подъехали к заправке, я набралась храбрости и спросила, кем он работает. Мне самой вопрос показался идиотским: разве такой красавчик должен еще и кем-то работать!

— Семейный бизнес, — ответил Джош. — Я недавно закончил сценарий для Де Лаурентис — полнейшая чушь, да я и делал к тому же двадцать девятый вариант. Если фильм так и не выйдет, я буду считать, что мне крупно повезло. Только не думайте, что я страшно талантливый или что-то в этом роде. У меня пока нет никаких заслуг, а халтура эта досталась мне просто по блату.

Когда он произнес эти слова, я еле удержалась, чтобы не броситься ему на шею: так приятна мне была эта его откровенность, особенно после близкого знакомства с Бритт, которая мало знала, но много понимала о себе. Джош ни на что не претендовал, но во многом разбирался. Я это сразу поняла по его скромности.

— Вообще-то, — сказал Джош, расплачиваясь за бензин, — с тех пор мне так ничего и не подвернулось, поэтому сейчас я зарегистрирован как безработный.

— Многие с излишней фатальностью относятся к необходимости иметь работу.

— В основном представители вашего поколения. Все четыре года в колледже я больше специализировался на ЛСД, поэтому мне трудно представить себе, чем бы, кроме работы, я мог заняться, если конечно, кто-нибудь меня возьмет.

— Дурак будет тот, кто откажется вас взять.

Ох уж мне этот бравый Новый Свет — какие милые юноши водятся в нем! А я-то, старая сводня, новоявленная Батская ткачиха, — как это я раньше не додумалась обратить свои взоры на двадцатилетних?!

Прием. Я так ждала его, но теперь он казался мне сборищем каких-то возбужденных людей, пытающихся разлучить меня с Джошем. Впрочем, я сознательно избегала его, хотя он был единственным, с кем мне хотелось поговорить, — так я заранее готовилась к краху надежд, которые уже начала связывать с ним.

— Домик, вполне подходящий для коммунистов, — сказала я Роберту Эйсу, оглядывая метров под сто с лишним зал, покрытый пушистым ковром сантиметров с десять толщиной, бассейн, вполне пригодный для Олимпийских игр, и черных слуг, беззвучно снующих среди гостей, держа в руках подносы с закуской. Но Роберт, ожесточенно размахивая сигарой, мне объяснил, что он больше не коммунист, он исповедует теперь Дзэн-буддизм, а большие помещения медитации ничуть не вредят. Роберт был худощав, носил пышные усы и очки, которые постоянно сползали на нос.

— Он дзэн-иудаист, — сказал Джош, незаметно подкравшись ко мне и улыбнувшись своей смешной улыбкой, обнажающей острые зубки грызуна. В этой улыбке было все: и любовь к отцу, и безошибочная реакция на ложь, и ненависть к надувательству.

Но тут ко мне привязался некто Грег Грэнит (очевидно, в прошлом, попросту Гринберг), рекламный агент. Он мечтал проводить меня домой — сегодня, и завтра, и послезавтра, — но когда ему это не удалось, он предложил мне писать сценарии для телепостановок, которые сам брался распространять на телестудиях. О Голливуд! Здесь наслаждение — это работа, а работа — это наслаждение, здесь коммунисты живут на виллах с олимпийскими бассейнами, а агенты называют себя по имени магматической породы и преследуют писателей, даже если те убегают от них по искусственным холмам! Ради этого стоило жить! Стоило терпеть выходки Бритт, поведение Беннета, жажду славы — ради того, чтобы попасть сюда, в эту волшебную страну Оз, где прекрасный принц глядит на тебя своими ясными зелеными глазами, словно говоря: «Дай мне унести тебя от этой толпы в единственно чудесный, щекотный и теплый мир моей бороды!»

До двух ночи меня буквально разрывали на куски. Кинозвезды, увлеченные медитацией, ласковые агенты и осторожные писатели по очереди терзали меня. И еще есть в Голливуде эдакий тип поседевшего, сутулого, побитого жизнью сценариста с доходом около полумиллиона долларов в год и полной безнадежностью за душой. Именно такой человек по имени Герман Кесслер битый час доказывал мне, что он никогда не смог бы написать роман. То есть, может быть, когда-то и мог, но теперь слишком поздно, поезд ушел. И потом, кто ж согласится жить три года, пока пишешь роман, на двадцать тысяч аванса, когда ту же сумму можно получить за сценарий, на который уходит от силы месяца два?!

— Да, это серьезная проблема, — согласилась я.

Он был богат, но счастье обошло его стороной. Он видел, как полуграмотные продюсеры переписывают его лучшую вещь, самонадеянные актеры коверкают его лучшие афоризмы, режиссеры гробят его философские откровения, ассистенты режиссера разрозненными кусками монтируют их, а итальянские подошвы директоров картин окончательно стирают их в порошок. Короче, он был конченый человек, интеллектуальный изгой, бездомный бродяжка от литературы. Они купили его талант, деньгами расплатившись с ним. Честно говоря, паршивая сделка, на мой взгляд. Он плешь мне проел, рассказывая, как мечтал бы поменяться местами со мной.

В два часа ночи меня спас Джош, пригласив покататься на Мулхолланд-драйв. Хотя я понятия не имела, что бы это могло быть, я тут же согласилась, и мы удалились под скрытые усмешки и вежливые улыбки тех, кто не удостоился чести отвезти меня домой.

«Что же это я делаю?» — подумала я, залезая в машину. В душе роились предчувствия, но я старательно отмахивалась от них. Я вспомнила про тетрадь, которую недавно начала. Интересно, как бы на моем месте повел себя Курт? Как бы он готовился к своему восьмидесятисемилетию? Наверное, как и Джинни, если бы она не умерла: дурачась, не стыдясь признать себя дураком.

И все же я как-то стеснялась Джоша. Мне не хотелось походить на героиню, столь роковым образом прославившую меня.

Мы катались с ним всю ночь. Сначала мы поехали на Мулхолланд-драйв и наблюдали оттуда огни, ярким контуром наметившие карту Лос-Анджелеса; в тумане их свет был неверным, словно мигающие маячки маленьких НЛО. Потом мы отправились на Стрип, где он показал мне Институт оральной любви (с массажным кабинетом), Центр удовлетворения фантазий и многое другое, в том числе и небывалых размеров рекламу, прославляющую фантастических, Бробдингнегских рок-звезд. Воздух сохранял свежесть и аромат, и я испытывала какое-то щемящее чувство: легкое волнение? сладостное предчувствие? просто спокойствие от сознания того, что я все равно ничего уже не смогу изменить? Я хотела, чтобы вечно длился этот миг и мы бы ехали так по спящему городу без конца, и всегда были вдвоем, рядом, — всегда.

Я понимала, что рано или поздно придется решать, ложиться или не ложиться в постель, — со всеми вытекающими отсюда последствиями: с разочарованием, болью неразделенной любви или неудовлетворенной страсти, — но сейчас я наслаждалась мгновением, ощущением того, что так будет всегда, что важно движение, а не возвращение домой.

Пробило три, потом четыре, потом пять, а мы все кружили по городу, не зная, как быть дальше, боясь расстаться и в то же время не желая переводить нашу духовную близость в иную плоскость, больше всего мечтая без конца длить это сладкое, щемящее чувство незавершенности.

Первой не выдержала я — черт меня побери с моей дурацкой привычкой ставить точки над i.

— Мне кажется, между нами существует какая-то недосказанность, — ляпнула я, когда мы в сотый раз проезжали по безлюдному Стрипу.

— Недосказанность? — неуверенно переспросил Джош.

— Может, ты хочешь затащить меня в постель? — Сердце мое бешено колотилось, я сама была поражена собственным нахальством.

— В постель? — снова переспросил он, словно впервые слышал это слово, словно ему вообще был неизвестен такой предмет, словно это редчайший экспонат, раскопанный на территории Древней Греции, знакомый только специалистам. — Постель? — все так же растерянно повторил он. — В Нью-Йорке я бы, конечно, медлить не стал, но в Лос-Анджелесе обычно все идет своим чередом.

— Как-как?

— Своим чередом. То есть не спеша. Если хочешь, поедем ко мне. Неплохое местечко: испанская архитектура 1920-х годов. Очень в стиле «Дня Саранчи», будит ностальгию.

Я пришла в ужас: если я соглашусь ехать к нему, он поймет, что я просто хочу с ним трахнуться. (Да так оно и было на самом деле, только я боялась признаться в этом даже себе.)

— Может, лучше в «Поло-Лондж»?

— О'кей, — отозвался Джош.

Подъехав к гостинице, он, словно сомневаясь в успехе нашей затеи, поставил машину во втором ряду, — а может быть, он просто проявил деликатность, показывая тем самым, что не так уж твердо уверен, приглашу я его или нет.

Мы подошли к «Поло-Лондж» и обнаружили, что все закрыто до завтрашнего дня.

— Где бы нам раздобыть спиртное? — наивным тоном спросила я у измученного бессонной ночью портье. (Мы с Джошем — дети, заблудившиеся в лесу, Ганс и Гретель в поисках хлеба и воды.)

— Закажите в номер, — ответил тот, лишь искоса на нас взглянув.

Итак, решение принято, подсказанное беспристрастным незнакомцем.

Мы покорно отправились ко мне, целомудренно заказали «Тэб» и имбирное пиво и сели подальше друг от друга, задрав ноги на кровать. Я напряженно размышляла. Хорошенькое дельце — «несовершеннолетнего» соблазнить. К тому же такого, который изо всех сил старается не совершить ошибки и не перепутать автора с героиней — тут, кстати, он резко упал в моих глазах, проявив себя полным невеждой, не способным различить, где литература, а где жизнь, где искусство, а где мечта, и понять, в чем разница между автобиографической деталью и вымыслом. А может, он хотел противопоставить моей чувственности собственную бесстрастность? Или решил, что весь год у меня отбоя не было от мужчин, и не хотел пополнять ряды неудачников. Но эти мысли мало утешали меня. Я знала только одно: его нельзя упускать. И уж я постараюсь не упустить.

Мы медленно потягивали «Тэб». Льдинки позвякивали и таяли в бокалах.

— Можешь не волноваться, я джентльмен, — как-то двусмысленно сказал он, недвусмысленно кивнув на стоящую между нами кровать.

Дурацкий, если подумать, разговор: эта королевская громада и так разделяла нас. Его спортивные тапочки запачкались, шнурки порвались, тот, что на правой ноге, вообще развязался. В присутствии кровати наша шутливая беседа сошла на нет. Звякали льдинки, я покашливала от неловкости. Потом мы закурили. Наконец, не зная, чем бы еще заняться, Джош поднялся, чтобы уйти.

«Нельзя так легко его отпускать!» — подумала я и, подойдя к нему, подставила губы для поцелуя. Когда наши уста слились, все разрешилось как-то само собой.

— Пожалуйста, останься, — сказала я, поражаясь сама себе. Так бесстыдно. Женщина-вамп. — Иди поставь машину как следует.

Он снова поцеловал меня. Мы стояли, вцепившись друг в друга, как утопающий, схватившийся за спасительную соломинку.

Я: Пойди поставь машину.

Он (по-детски): Обещай мне, что не передумаешь.

Я (убедительно, по-матерински): Ни за что! Глупыш.

Он ушел, а я поставила колпачок, накинула прозрачный халатик, надушилась и подумала:

«Я сошла с ума. Ведь я замужем. А ему всего двадцать шесть! К тому же я дружу с его родителями. Господи, я разрушаю семейный очаг!»

Он вернулся, и мы упали друг другу в объятия. А потом — джинсы и кроссовки с порванными шнурками полетели на пол, и я гладила его грудь, поросшую рыжей шерстью, мягкой, как пух, и его твердый член, наслаждаясь лаской, упиваясь нежностью. Мы занимались любовью, и мне казалось, что он старается укрыться, спрятаться в материнской утробе. Меня охватило странное волнение, и от этого я никак не могла кончить: мы еще не нашли свой ритм. Тогда он кончил сам, и его стон долетел до меня из вечности. А потом я заснула в его объятиях, как будто впервые обрела покой.

Завтрак в Стране Оз. Поджаренный бекон с хрустящей корочкой. Апельсиновый сок в ведерке со льдом. Шипящая на сковородке яичница с грудинкой. Я, нагая, под одеялом. Джош, в джинсах и без рубашки, впускает официанта в номер.

На столике с завтраком — увядшая роза. Джош — за компанию — снимает джинсы. Обнаженные, мы вместе садимся за еду.

Удивительно, как уютно он чувствует себя в своем теле! Беннет тоже строен, но он как будто стесняется себя, своей наготы, отсюда эта его неизменная куртка, носки, трусы. Он прячется в одежду, как в скорлупу.

За завтраком Джош читает мне юмористическую страничку.

«Еще мгновение, — думаю я, — и все кончится, произойдет смена декорации: я опять полечу к Беннету, домой».

Я стараюсь убедить себя, что приобрела новый опыт и что это очень важно — время от времени для разнообразия развлечься с «молодым». Может быть, говорю я себе, это еще не жизнь, а лишь подготовка к ней. Может быть, настоящая жизнь начнется для меня в каком-нибудь новом рождении, а сейчас это всего лишь разминка…

— Знаешь, что самое удивительное?

— Что?

— Я никогда так крепко не спала, то есть я хочу сказать, никогда так крепко не спала с незнакомым человеком.

В его голосе звучит обида:

— Ты что же, всегда тащишь мужчин в постель в первый же день знакомства?

Милый, он не понял, что я хотела сказать: хотя я его мало знаю, я не чувствую его чужим. Да я бы ни за что в жизни не уснула в объятиях человека, с которым познакомилась накануне. Я бы без конца вскакивала и ворочалась, не находя себе места, и в конце концов проснулась бы в шесть утра с мыслью: «Господи, где ж это я? И что вообще делаю здесь?» Но в Джоше я сразу почувствовала родственную душу, он стал близок мне, как брат, с которым я на время расставалась. Если бы я высказала эту мысль вслух, она прозвучала бы довольно банально, поэтому я попридержала язык.

— Так ты всегда так делаешь? — настаивал он.

Он сомневался во мне, боялся, что я в этом плане неразборчива. Нужно было найти слова, чтобы успокоить его, но они могли оказаться и лишними, могли отпугнуть его. Он был на шесть лет моложе, сын моих друзей, молодой росток. А у меня была своя жизнь, дом, муж, работа и еще Слава, поселившийся в доме незваный гость. Я чувствовала, что вот-вот переменится моя жизнь, но все же следовало помнить, что он принадлежит к другому поколению, более молодому, чем мое.

Откуда мне было знать, что всего через год мы чудесным образом превратимся в ровесников!

Не торопя событий…

Самое бесполезное и разрушительное в человеке — это стремление заглянуть вперед. Будущее — всего лишь тень, которая закрывает от нас радости настоящего и выпячивает горькие страницы былого.

«Не торопи события», — подумала я, проснувшись. Джош безмятежно спал, его светлые ресницы спокойно лежали на щеках. У меня онемели кончики пальцев — такую щемящую нежность испытывала я к нему. (Интересно, в какой части тела поселяется любовь? В сердце, бьющемся за решеткой в груди? Или все-таки в кончиках пальцев, когда кажется, что кровь сейчас просто выплеснется наружу через них?) Я всегда считала любовь борьбой: с самой собой или с мужчиной-противником. Борьбой, из-за которой не стоило сильно переживать, а тем более показывать, что переживаешь. Борьбой с собственными наивностью и цинизмом. Но сейчас все было иначе. С ним я чувствовала себя в безопасности. Он не был соперником или врагом, не был тираном, не был ни жертвой, ни преступником. Он был моим братом, моей недостающей второй половиной.

И тело его подходило к моему — наши тела вписывались друг в друга, как детальки в детской игре. Я засыпала в его объятиях и спала так, как будто впервые узнала, что такое сон. И просыпалась счастливая, словно впервые познавая счастье.

Но я не хотела забегать вперед, не хотела ничего планировать. Даже думать о будущем не могла. «Не торопи события, — без конца повторяла я себе. — Не думай ни о чем. Расслабься и пари.»

Телефонный звонок вторгся в наш покой, как змей в мир Адама и Евы. Я вздрогнула и схватила трубку. Проснулся Джош, и ему пришлось слушать наш разговор с Беннетом.

— Я не знаю, когда уеду. Я жду, когда вернется Бритт… Нет, не знаю когда. От нее ни слуху ни духу… Ну конечно, я скучаю по тебе… Ну, конечно…

Догадался ли он по голосу, что я и думать о нем забыла, что его больше не существует для меня, что он теперь лишь призрак, тень? Думаю, нет. По профессии психиатр, он был сознательно равнодушен к проявлениям человеческих чувств. Наверное, он был самым легковерным из мужей; его было так легко обмануть, потому что он сам предпочитал обманывать себя. Но мне это претило. Какой смысл жить с человеком, которого постоянно норовишь обмануть? Я знаю, многие так живут. Это так называемое супружеское лицемерие, «ложь во благо», «случайные» интрижки, которые не нарушают привычный жизненный цикл. Но в том-то и дело, что нарушают. Иначе зачем же они нужны? Зачем мужчине и женщине связывать свои судьбы, как не затем, чтобы обогатить душу, раздвинуть границы сознания, порвать со старым и по-новому устроить свою жизнь? В конце концов, ритмическое движение, рано или поздно приводящее к оргазму, — это далеко не все, что нужно человеку для счастья. С оргазмом может помочь и искусственный член.

Мне было нелегко полностью отдаться своему чувству к Джошу. Я все искала какие-то зацепки, следила, не появятся ли в нем признаки агрессивности, самодовольства, желания помыкать мной. Боялась я и другого: что вдруг он почувствует разочарование, грусть…

— Это не поможет, — бормотала я, когда он начинал ласкать, гладить, целовать меня, и мы снова начинали заниматься любовью.

— А вдруг поможет, — отвечал он с хитрой усмешкой в глазах. — Ведь должно же хоть что-то нам помочь!

Я смеялась. Он медленно двигался во мне, заполняя все мое существо, заставляя забыть о страхе. Он был большой и горячий, и я представляла его себе в виде леденца, карамельки, какой-то невыразимой сладости. «Как я люблю его!» — думала я и чувствовала, что полностью растворяюсь в нем, принадлежу ему до конца. Я была так захвачена его чувствами, его щенячьей радостью, что, находясь на грани оргазма, все никак не могла преодолеть эту грань. Так было вчера, и позавчера, но, что самое странное, меня это не беспокоило. В свое время мы придем к гармонии — или не придем. Я не хотела принимать решений сейчас, не хотела влиять на будущее. Я знала только, что люблю это смешное лицо, эту пушистую рыжую бороду. Это чувство уже само по себе было таким чудом, таким небывалым даром небес, что я не испытывала ничего, кроме благодарности судьбе за то, что мы встретились с ним.

— Ты не представляешь, какие мы с тобой счастливые! — сказал Джош, целуя меня в глаза, в морщинку между бровей, в подбородок и нос.

— Представляю, — отозвалась я. Но не решилась добавить: — Я тебя люблю! — хотя оба мы знали это наверняка.

В этот вечер Курт Хаммер пригласил нас на ужин в японский ресторан. Он расположился за столом в углу в окружении двух бывших жен, женщины, близкой ему сейчас, личного секретаря, мужчины сиделки и пробивающей себе дорогу молодой актрисы, которая прислуживала у него.

Это была обаятельная рыжеволосая девчонка по имени Лиана с индейским овалом лица и нечеловеческим гоготом; она привела своего ухажера, круглого дурака по имени Ральф Батталья, который сколотил свой миллион, питал слабость к наимоднейшим теориям самосовершенствования и стремился выглядеть калифорнийским Халилом Джебраном. Он был высок, строен и седовлас, носил усы и «дашики»[4] (что всегда вызывало во мне чувство протеста, поскольку я не разделяю идеи черного национализма).

— Я больше не говорю о своей бывшей жене «моя экс-жена», — заявил Ральф, угощаясь икрой, — потому что это звучит так, будто она экс-человек.

— Да, это нехорошо, — заметил Курт. — Перед вами две мои экс-жены.

Сидевшие рядом очень моложавые японки прыснули со смеху. «Не может быть, чтобы они на самом деле были так молоды, просто они хорошо сохранились», — подумала я.

— Согнуть английский язык в бараний рог не означает создать новую религию, — заявил Курт. — Что это за экс-человек такой?

— Я хочу сказать, что она имеет право считаться личностью, даже перестав быть моей женой… — объяснил Ральф, сам явно не понимая, что говорит.

— Это интересно, — сказал Курт смеясь. — Может, для нее это лучшее, что могло произойти. Видите ли, иногда, избавившись от мужчин, женщины начинают процветать. Сколько раз я это наблюдал! А мужчина, потеряв женщину, места себе не находит, не знает, куда себя деть. По-моему, мужчины и есть слабый пол. Н-да, — с этими словами он глотнул сакэ.

— Я бы не стал употреблять слова «сильный» или «слабый». Это оценочные понятия. Давайте скажем «иной», — заметил Ральф.

— А чем вам, черт побери, не нравится «сильный» и «слабый»? — взорвался Курт. — Может вы вообще хотите отрезать яйца английскому языку?

Тут Ральф понял, что его загнали в угол, потому что больше не мог найти подходящих штампов для выражения своих дурацких идей. Он извинился и вышел, наверное, пошел в туалет, проверить, все ли на месте у него самого.

— Таких законченных идиотов у тебя еще не было, — сказал Лиане Курт, когда Ральф отошел достаточно далеко.

— Да, голова не самое сильное его место, — согласилась она. — Но зато он любит выписывать чеки.

Вернувшись, Ральф немедленно подтвердил справедливость ее слов.

— Спасибо, — ухмыляясь, поблагодарил его Курт. В дни своей богемной жизни в Париже Курт достиг высочайшей виртуозности в умении вкусно поесть за чужой счет. Теперь, когда он стал старым и утратил прежнюю подвижность, он принимал гостей у себя. Но для Ральфа он сделал исключение.

— Доброй ночи, — пожелал Курт, помахав нам беретом, когда его вели к машине две бывшие японские жены. — Заходите ко мне, не забывайте!

— Великий старик, — сказал Ральф, провожая глазами Курта и даже не догадываясь, как ловко его провели.

Что касается меня, то я никогда не доверяла людям, злоупотребляющим словом «великий».

Потом Ральф обратился к нам с Джошем:

— Я хочу вам кое-что показать, — сказал он. — Судя по вашим стихам, вам должно понравиться…

Мы весело переглянулись.

— Что бы это могло быть? — спросил Джош.

И мы поехали к Ральфу домой. Хотя можно ли назвать домом то, что открылось нашим изумленным взорам. Да никогда! Все-таки «дом» подразумевает что-то человеческое, домашнее, а этого здесь как раз и в помине не было. Как бы это получше определить: «холостяцкое жилище»? «квартира» Ральфа? Но это был большой особняк. Есть такой сорт людей, которые с удовольствием поселились бы в «Блумингдейле», если бы это считалось престижным. Ральф был как раз из таких. Его «дом» был жилищем особого рода: такие существуют только в Калифорнии, и живут в них суперсовременные разведенные мужчины средних лет с искусственными волосами. Археологи будущего будут, наверное, поражены, раскопав эти сооружения, и еще поломают себе голову, пытаясь понять, для каких целей они использовались.

Мы въехали в гараж, и дверь за нами автоматически закрылась. Вокруг стояли машины Ральфа: «форд-фаэтон» 1936 года (с форсированным двигателем), новенький «роллс-ройс» «Корниш» цвета морской волны с белыми кожаными сиденьями и пропуском, который гласил: «Дзэн», серебристый «ягуар-ХКЕ» с пропуском «Мир» и золотистый «багги» с пропуском «Багги, скромнее».

Сверкающий хромом и никелем лифт со стеклянными стенками доставил нас на верхний этаж, где Ральф «жил». Мы попали в темный холл с шоколадного цвета плюшевыми стенами, такого же цвета ковровым покрытием и обитыми бархатом креслами, расположенными вдоль стен. (Кто-то, должно быть, сказал ему, что шоколадный — это истинно мужской цвет.) Маленькие лампочки, вмонтированные в шоколадного цвета потолок, выхватывали из темноты отдельные предметы: голову Будды, который, должно быть, был в шоке от того, в какую компанию он попал; часть средневекового надгробия с эпитафией; пергаментный свиток, на котором какой-то полоумный калифорнийский калиграф вывел слова сочиненной Фрицем Перлсом гештальтской молитвы: «Ты делаешь свое дело, я делаю свое…» (Интересно узнать, что археологи будущего скажут об этом.)

Ральф провел нас в гостиную, больше напоминающую пещеру и выдержанную все в тех же шоколадно-коричневых тонах, и зажег камин (в Калифорнии это делается просто — под дровами расположена газовая горелка). Потом он включил квадрофоническую систему — песнопения какого-то восточного братства, — раздал сигареты с марихуаной, на которые, должно быть, потратил целый день, — а может быть их заранее скрутил какой-нибудь хиппи-табачник, — и отправился на напичканную электроникой такую же шоколадную кухню, чтобы приготовить кофе и посовещаться со своим восточным слугой.

— Подождите, ребята, вы еще не видали Джакуззи, — сказала Лиана, глубоко затягиваясь и пуская сигарету по кругу.

— Что еще за Джакуззи? — спросила я.

Через некоторое время мы все уже были раздеты и варились в булькающей и пузырящейся воде, налитой в огромную красного дерева лохань, словно цыплята в кастрюльке с бульоном. Сквозь увитую бугенвиллеями решетку в потолке было видно звездное небо, а внизу под нами били ключи, отчего горячая ароматная жидкость бурлила у нас между ног, вызывая вполне однозначные желания. От наркотиков мы уже успели совершенно обалдеть, распевавшие гимны монахи тоже слегка ошалели, а Ральф продолжал раскуривать все новые сигареты. Кофе по-ирландски лилось рекой. «Так бывает только в раю. Или в Калифорнии», — подумала я.

А тем временем Ральф начал речь, ту сбивчивую и бессмысленную речь, которую только сильно под градусом и можно произносить, но в тот момент я уже не могла понять, кто из нас сумасшедший — он или я.

— Важно, — назидательно говорил он, — победить в себе чувство собственника, брать и давать, испытывать наслаждение и боль, как если бы все мы плыли в одной лодке, словно части одного организма, — а ведь мы и есть части единого организма…

— Похоже, он хочет устроить групповуху, — прошептал Джош, — и я даже не знаю, как поступить. Я хочу сказать, он не обидится, если мы откажемся?

Голос Джоша доносился откуда-то из подземелья.

— Не знаю, чего он хочет от нас, — прошептала я в ответ, — но я чувствую, что над ним можно здорово посмеяться, если принять его тон и это дурацкое гештальтское словоблудие.

— Станьте частью воды, станьте пузырьком, станьте паром, воспаряющим к небесам, — продолжал разглагольствовать Ральф.

— Кажется, я стал цыпленком, попавшим в бульон, — с усмешкой сказал Джош.

Ральф был в восторге:

— Станьте куриным бульоном! — возопил он в порыве экстаза.

Джош издал горлом булькающий звук и закончил курлыканьем, отдаленно напоминающим «ку-ка-реку».

Ральф пришел в исступление.

— А ты стань морковкой, — приказал он мне.

— Я не знаю, как это — быть морковкой!

— А ты попробуй, — покровительственно сказал Ральф. — Главное — не напрягайся.

— А что делает морковка?

— Морковка? — переспросил Ральф. — Морковка просто морковит.

— Ага, — сказала я, — понятно.

— Ну так давай! — сказал Ральф.

— Подожди, дай войти в образ, — минуту-другую я посидела молча, чувствуя, как между ногами бьет обжигающая струя.

— Ну? — нетерпеливо спросил Ральф.

— Я уже, — ответила я.

— Но ведь ты просто сидишь и все, — сказал он.

— Я морковлю, как умею, — огрызнулась я. — И вообще, кто ты такой, чтобы судить, как надо морковить? чтобы указывать мне? Как хочу, так и морковлю. Это мое конституционное право!

Джош помирал со смеху, и Лиана тоже. Я продолжала морковить с гордо поднятой головой.

— Здесь есть над чем подумать, — многозначительно отозвался Ральф.

Когда мы настолько пропитались водой, что кончики пальцев сморщились и побелели, а колени дрожали от струящейся воды, Ральф позвонил, и вошел японец, который принес полотенца и очередную порцию кофе по-ирландски.

— Он не только прислуживает, — в некотором смущении пояснил Ральф, — но и проповедует «дзэн».

— Как это, должно быть, удобно, — проговорила Лиана. — Может, пригласим и его?

— Он ненавидит воду, — поторопился ответить Ральф.

В гостиной горел приглушенный свет, и все мы были такие обалдевшие, что просто лежали вповалку у камина и молча смотрели на огонь. Мы с Джошем гладили друг друга по спине в том замедленном темпе, который создает только наркотический дурман.

— Интересно, нас туда снова пригласят? — прошептала я. — У меня от воды уже одно место заплесневело.

— Я тоже об этом подумал, Пух, — ответил Джош. — Сейчас вот-вот начнется разгул, не хватает только кровати. Как ты думаешь, мы всегда будем благочинными, добропорядочными евреями?

— Верноподданными, — слабо отозвалась я.

В это время Ральф с Лианой, почему-то решив, что мы не собираемся заниматься любовью, улизнули в спальню. Мы остались одни. Пролетали часы, годы, десятилетия. Мерцал огонь. Я гладила Джоша по спине. Он гладил меня. Неожиданно на пороге возник голый Ральф и сказал:

— Кстати, тут есть еще одна спальня. Давайте провожу.

Он отвел нас в очередную комнату, выдержанную в шоколадных тонах, со стеклянным потолком и покрытой меховым покрывалом огромной водяной кроватью. «Любит — не любит», — мигала неоновая скульптура на столике у изголовья. Рядом лежал наполовину использованный тюбик с противозачаточной суспензией и жуткий на вид розовый французский презерватив, утыканный резиновыми колючками. Красноречивые свидетели сексуальности хозяина дома.

Изысканные черные простыни на кровати были слегка помяты: очевидно, Ральф и Лиана занимались здесь любовью с утра. Мы с Джошем легли, укрылись меховым одеялом и нежно обнялись. «Любит — не любит», — продолжал мигать ночничок.

— Как бы вырубить эту чертовщину? — сказал Джош.

— Вряд ли нам это удастся, — предположила я. Мне так не хотелось его от себя отпускать. Под назойливое мигание «любит — не любит» мы вновь обнялись.

— Ты знаешь, — начал Джош, — всю жизнь мне твердили, что не в деньгах счастье. Но без них не было бы ничего этого, мы бы никогда не оказались здесь, не увидели ни Джакуззи, ни бассейна, ни причудливой мебели. Ведь так?

Я засмеялась и еще крепче прижалась к нему. У него был такой трогательный, такой милый взгляд на вещи. Он умудрялся оставаться самим собой в мире масок, когда естественность и честность почти совсем вышли из моды.

Меня не мучила совесть из-за Беннета. Совести было не за что меня упрекнуть. Это не было ни изменой, ни любовной интрижкой. От жизни с ним сохранилось лишь смутное воспоминание.

Мы проговорили всю ночь. Джош расспрашивал меня о моей жизни и рассказывал о себе. Он не хотел заниматься любовью, он хотел поговорить.

— Понимаешь, в момент экстаза я утрачиваю контакт, — объяснил он. — Я весь отдаюсь наслаждению и ухожу в себя.

Я поняла. Я понимала все, о чем он говорил. Впервые в жизни я ощутила, что значит быть мужчиной, вырасти с трепетным, готовым мгновенно отозваться на ласку органом между ног, опасаться женщин и в то же время страстно их желать, постоянно слышать, что мужчина должен быть сильным, и чувствовать себя слабым и уязвимым, мечтать обрести в женских объятиях покой и бояться попасть впросак. Я всегда считала мужчин бесчувственными — может быть потому, что встречавшиеся мне в жизни мужчины не умели выразить своих чувств. И еще я презирала мужчин, презирала за их самодовольство, за высокомерие, за их вечное стремление сдерживать себя. Женщины в этом смысле честнее. А мужчины к тому же слишком самовлюбленные, все их интересы направлены на себя. Но вот передо мной мужчина, который попытался разобраться в себе и, разобравшись, решил поделиться своими открытиями со мной. Что это, новое поколение? Или просто Джош? Что бы там ни было, мне это нравилось. В наших отношениях не было фальши, дешевого кокетства, игры. Мы были просто друзья, беседующие наедине, болтающие всю ночь напролет.

Мы вспоминали детство, летние скаутские лагеря, школу, родителей. Мы удивлялись, зачем евреи воспитывают своих детей такими хрупкими, такими ранимыми. Привив детям страх перед вполне обычными вещами, родители-евреи начинают делать вид, что хотят оградить их от жестокости мира. Не вынимай тост из тостера ножом: тебя может током ударить! Не поджаривай кукурузные зерна на огне: брызнет масло и попадает в глаз! От этого можно ослепнуть. А если не ослепнешь от масла, попавшего в глаз, то умрешь от масла, зараженного бутулизмом! А если от этого не умрешь, то умрешь от зараженного бутулизмом консервированного тунца! Но если этого удастся избежать, то отравишься ртутью и все равно умрешь! Если и ртутью не отравишься, то порежешь палец, когда будешь открывать консервную банку, так что немедленно сделай прививку от столбняка! Мы согласились в том, что с молоком матери впитали ужасы и унижения, пережитые нашими родителями в гетто и концлагерях, и живем теперь, парализованные страхом, так что о приключениях нам остается только мечтать.

Оказалось, что нам одними и теми же словами было доложено о том, откуда берутся дети.

— Откуда ты знаешь, что твой организм замужем и может родить ребенка? — спросил Джош у матери и старшей сестры, когда ему было шесть. Они посмеялись над ним, точь-в-точь как мои мать и сестра, когда я задала им такой же вопрос.

— Как это свойственно нашему сословию! — засмеялась я. — Ведь среди известных нам людей не было женщины, которая родила бы ребенка без мужа.

— Именно так, — отозвался Джош. — Я, помню, часами просиживал над вопросом: «Ну откуда же их тела знают?» Я на самом деле был озадачен.

— И я тоже, — поразилась я такому единомыслию. — И я тоже, я тоже.

Я словно обрела брата-близнеца, с которым меня разлучили в детстве. Все, что говорил один из нас, находило мгновенный отклик в душе другого; иногда мы понимали друг друга без слов, и в конце концов нам стало казаться, что мы никогда не разлучались, а были вместе всегда. Может быть, мне когда-нибудь и надоест мой двойник, но сейчас, когда после восьми лет враждебности и молчания меня поманил этот светлый образ, я была согласна попытать счастья, я была согласна на все! Мысль, что мне придется коротать в одиночестве всю жизнь, приводила меня в отчаяние.

— Я должен все-таки признаться тебе кое в чем, — сказал Джош в половине шестого утра.

— В чем?

— Я тайный противник эмансипации женщин.

— Да кто из вас сторонник? И большинство мужчин этого вовсе не скрывает.

— Я серьезно, — настойчиво повторил он. — Я не хочу тебя обидеть, но когда одна девчонка сказал мне: «Слушай, я никогда не кончу, если ты не потрешь мне клитор», — я почувствовал, как мое мужское достоинство рассыпается в прах. Я думал, что для этого вполне достаточно засунуть туда член. Я ничего об этом не знал, и мне было неприятно, когда мне об этом сказали.

И тут я с ужасом вспомнила о прошлой ночи, когда так и не смогла испытать оргазм. «Старая кляча, — подумала я, — опять ты связалась с беспомощным, безнадежным неудачником…»

На мгновение воцарилась тишина. Булькала вода в кровати.

Джош (хмуро): Разубеди меня. Скажи, что все это пустяки.

Но я не ответила ему.

Джош (печально, с обидой в голосе): Я раскрываю перед тобой душу, рассказываю такое, чего никогда никому не решился бы рассказать, признаюсь в том, чего сам стесняюсь, а ты даже не пытаешься успокоить меня…

— Мне кажется, — сказала я, помедлив, — что все мужчины чувствуют то же самое, просто все боятся об этом открыто сказать.

— Может быть и так, — отозвался Джош.

— Господи, как трудно быть откровенным даже с человеком… который тебе небезразличен!

— Ты ведь хотела сказать: «Которого любишь», — но в последний момент струсила?!

— Пожалуй, ты прав, — неуверенно ответила я.

— Я тоже тебя люблю, — выпалил он, — да что толку? Ты старше на шесть лет, у тебя есть муж, есть известность… К тому же мне нравятся худенькие и длинноногие, вроде манекенщиц.

Он осекся, поняв, что задел меня.

Я выскочила из постели и разрыдалась. Впервые я казалась себе такой коровой, я чувствовала себя отвергнутой и беззащитной.

— Между нами еще ничего не было, а ты уже идешь на попятный! — визжала я. — Почему ты так боишься собственных чувств?

Джош зарылся в подушку головой, а я стояла и смотрела на него, чувствуя себя толстой и неуклюжей уродиной и не собираясь его утешать. Наконец он приподнял голову:

— Какого черта! — закричал он. — Я раскрыл перед тобою душу, влюбился в тебя и теперь уже не могу без тебя жить, а для тебя это всего лишь очередное приключение! Потому что завтра ты уедешь к своему зануде-мужу, а я останусь один и буду еще более одинок, чем всегда. — Он стал похож на сумасшедшего. — Я знаю, что прошлой ночью ты так и не смогла кончить, не такой уж я идиот! Но какой мне смысл помогать тебе в этом? Какой смысл тебя удовлетворять? Доставлять тебе удовольствие? Ведь все равно ты уедешь от меня — к своему драгоценному Беннету. Тебе это не впервой — изменять ему! Да ты и не воспринимаешь меня всерьез: для тебя я всего лишь ребенок, желторотый юнец, а наша встреча — не более чем щекочущее нервы похождение! В Нью-Йорке все станут к тебе приставать: «Интересно, как это — трахаться с хиппи?» — А ты ответишь: «Потрясающе!» Но для меня в этом ничего потрясающего нет! Да, я хиппи, я молокосос и тунеядец, черт меня побери. А ты, Кандида, иди вперед, навстречу жизни, изведай все: трахнись с англичанином, с китайцем, с негром, с лесбиянкой, с хиппи, наконец! Я же вернусь к привычному ритму жизни, буду, как всегда, раз в неделю, навещать свою библиотекаршу, а в свободное время почитывать твои стишки и смотреть по телевизору передачи с твоим участием — в ожидании нового романа, из которого узнаю свой рейтинг среди остальных твоих поклонников. Потрясающе, а? Потрясающе — для тебя! А как же я? Нет уж, спасибо. Меня мало привлекает эта перспектива. Я люблю тебя, но что мне это дает? Я не хочу фигурировать в романе, мне наср… на бессмертие! Я просто люблю тебя! — Он снова зарылся головой в подушку и громко зарыдал.

Я была потрясена. Я в жизни не видала, чтобы мужчина плакал и за это полюбила его еще больше. Наклонившись, чтобы его обнять, я спросила:

— Откуда ты знаешь, что у меня была связь с женщиной?!

— Разве я это сказал? — Он был явно озадачен. — Значит, я просто вычислил.

— Ты меня каждый раз поражаешь! — воскликнула я. — Ты просто читаешь мои мысли! Ну как я могу покинуть человека, с которым у меня телепатия? Да я всю жизнь ждала только тебя! И если сейчас я тебя потеряю, я просто сойду с ума! Я в жизни себе этого не прощу!

— А как же Беннет?

— Ну при чем тут Беннет?

Мы долго глядели друг другу в глаза, утомленные слезами и бессонной ночью, дрожащие, измотанные, на грани нервного срыва. В окнах брезжил рассвет, и в лучах восходящего солнца наши лица казались маской смерти.

— Давай не будем забегать вперед, не будем торопить события, хорошо? — сказала я.

— Хорошо, — согласился он.

Полетим на «Ред-Ай»…

В каждой стране популярно то развлечение, которого она заслуживает. В Испании — бой быков. В Италии — католическая церковь. В Америке — Голливуд.

Наутро, во время завтрака, Ральф решил зачитать нам отрывок из своей любимой книги «Если бы я знал, кто я, я бы рассказал тебе», (она была отпечатана в Биг-Сюр — на рисовой бумаге, в переплете из коричневого батика, сделанного каким-то хиппи). Книгу написал его приятель, некий Дуэйн Хоггс, который, по словам Ральфа, был скульптор, философ и «прекрасный человек». Хотя его художественный вкус оставлял желать лучшего, недостатки стиля сполна компенсировались слащавостью.

— «Я спросил у ручья: «Скажи мне, кто ты?» — с благоговением читал Ральф. — «И ответил ручей: «Имя мое начертано брызгами на воде. Волны шепчут тебе имя мое. Ногу свою можешь окунуть ты в имя мое…»Ну разве не восхитительно!

— Гм-м, — сказала я.

— Гм-м, — эхом отозвался Джош.

— Я знаю, почему он не может сказать, кто он такой, — заметил Джош, когда мы вышли от Ральфа (конечно же, он имел в виду Хоггса). — Потому что он деревенский дурачок. И он был бы, пожалуй, шокирован, если бы кто-нибудь осмелился ему об этом сообщить.

— Мне показалось, что у него и с грамматикой нелады.

— Он считает, что и так сойдет, — ответил Джош. — Грамматика — это буржуазный предрассудок, разве не так? — Он бесподобно воспроизвел бруклинскую интонацию Курта. — К тому же я очень люблю тебя.

— И я тебя.

— Ты можешь мне кое-что пообещать? — вдруг неожиданно страстно спросил Джош.

— Говори, что. Я могу тебе все, что угодно, пообещать.

— Пообещай мне, что мы никогда больше не увидим Ральфа Батталью!

— Принято, — ответила я.

Вернувшись в гостиницу, мы обнаружили в моем номере — кого бы вы думали? — саму Бритт Гольдштейн, эту маленькую террористку, и с ней — двух сомнительного вида мужчин. Они завтракали, уютно устроившись в постели. Шею их украшали золотые цепочки. Больше на них не было ничего. Увидев нас, они спешно начали натягивать на себя одеяло.

— Привет, Изадора, — все так же гнусаво сказала Бритт. — Надеюсь, ты не против… — Тут она кинула выразительный взгляд в сторону своих приятелей, которые впивались в бекон с такой жадностью, словно это был последний в их жизни бекон. — Понимаешь, мы вчера поздно приехали, а я так переживала из-за этого дела, что хотела немедленно тебе сообщить. Когда мы увидели, что тебя нет, мы решили немножко подождать… а потом мы назюзюкались, ну и… сама понимаешь. — Она смотрела на меня, прикинувшись невинной овечкой. Ее телохранители продолжали работать челюстями.

— Это Сонни Спиноза, — она кивнула на головореза справа от нее. — А это — Дэнни Данте, — тут она кивнула на головореза слева.

— Привет, — хриплым унисоном отозвались они.

— А это — Джош Эйс, — представила я.

Бритт окинула его оценивающим взглядом с головы до ног, особо задержавшись на порванном шнурке.

— Не так плохо, — наконец изрекла она, словно Джош был предметом обстановки. — Я вижу, ты здесь не терялась. Может, позавтракаете с нами?

— Нет, спасибо, мы только что от стола.

По лицу Джоша было видно, что ему не терпится уйти. А ведь когда я рассказывала ему о Бритт, он мне не верил.

— Послушай, малышка, — обратился он ко мне, — может, я пока пойду и немного поработаю, а потом зайду за тобой, о'кей?

— Блестящая мысль, — отозвалась Бритт. — Конечно, у меня секретов нет, но нам надо поговорить о делах.

— Хорошо, — сказала я, подумав, что им следовало бы прежде одеться. Я бы, конечно, с удовольствием приняла душ, но комната теперь явно принадлежала Бритт, а не мне. Как известно, кто платит, тот и заказывает музыку. Тоже мне продюсер. В следующий раз я не стану жадничать и сама оплачу себе номер.

— Вы бы не могли на минуточку выйти, дорогуша, чтобы мы привели себя в порядок, — сказал как можно безразличнее один из бандитов, обращаясь ко мне. — Вы сможете поцеловаться на прощание.

— Хорошо, — ответила я смутившись.

Бритт вернулась в мою жизнь всего пять минут назад, но я опять чувствовала себя прислугой.

В холле мы с Джошем попрощались.

— Скорее возвращайся мне на выручку, — попросила я. — Все это напоминает мне кадры из «Крестного отца».

— Я зайду за тобой около пяти, хорошо? Если что, кричи и зови на помощь, но вообще-то они показались мне вполне приличными людьми. Какими-то недоделанными, но приличными. Помни, что иметь дело с мафией — это самое надежное. К тому же все крупные фирмы пользуются услугами одних и тех же адвокатов.

— О Боже! — с наигранным ужасом воскликнула я. — Свой следующий роман я назову «Кандида в банде».

— Ты сильно рискуешь, — сказал Джош и, поцеловав меня, быстро пошел прочь. Прежде чем завернуть за угол, он весело помахал мне рукой. — Если получишь работу, напиши…

— Очень смешно, — крикнула я в ответ.

Потом я постучалась в свой номер.

— Одну минутку, — послышался голос одного из мафиози.

Минут через пять дверь открылась и на пороге появился Дэнни Данте в штанах из оленьей кожи, без рубашки и босиком. Он был пяти футов и двух дюймов росту. Всего на четыре дюйма выше Бритт. Я начинала казаться себе просто-таки гигантом.

— Здорово, — сказал он. — Добро пожаловать в наше скромное жилище!

— Благодарю, — ответила я.

Бритт насильно всучила мне кофе. Она была в халате, по своему обыкновению дымила, как паровоз, и металась по комнате, как загнанный зверь. Сонни Спиноза сидел на кровати и засовывал ноги в мокасины из кожи змеи.

— Тут вот какое дело, — начала Бритт. — У Дэнни и Сонни есть друзья, весьма влиятельные люди, умеющие скрывать доходы, которые хотели бы вложить деньги в финансирование нашей затеи. Они готовы дать шесть миллионов прямо сейчас, только просят изменить название на «Кандида!» и исправить кое-какие незначительные детали. Ну, например, они хотят, чтобы героиня была итальянкой, а не еврейкой, но тут можно поторговаться… — с этими словами она весело подмигнула мне. — И надо бы еще подыскать кого-нибудь стоящего на главную роль. Учитывая обстановку на студиях, я считаю, что с нашей стороны было бы просто безумием отказаться от этого предложения. Для аванса это колоссальная сумма — если мы сейчас же подпишем контракт. Дело в том, что ровно через семьдесят два часа выйдет новый закон о налогах — не спрашивай меня, что это будет за закон, — и мы останемся с носом, если не уложимся в этот срок. Поэтому мы должны действовать быстро — для этого я и привела с собой ребят, чтобы ты сама убедилась, как решительно они настроены. От тебя требуется только подписать договор о передаче прав. Условия можно будет оговорить позднее. Договор нужен для того, чтобы это дело запустить, а все формальности уладим потом. Ну, что ты об этом думаешь? — Бритт с какой-то особой нарочитостью выдохнула дым мне прямо в лицо. — Если честно, отказаться было бы чистым безумием с твоей стороны.

Я ошалела от ее болтовни. Цифра шесть миллионов напомнила мне о числе уничтоженных нацистами евреев, не более того. К тому же я понятия не имела, что это за могущественная группировка, которая знает секрет, как уйти от налогов. И вот, стараясь казаться одновременно осведомленной и беззаботной, я решила осторожно все разузнать.

— А кого вы предлагаете на главную роль?

Дэнни, похоже, ждал этого вопроса. Он соскочил со стула (хотя по-прежнему казалось, что он сидит).

— Послушай, детка, — заявил он. — Не хочу бросаться именами и все такое, но последние пару лет я работал на Робин Бэрроу. Мы с ней большие друзья, хотя она и предпочитает женщин, так что могу вас заверить, что она клюнет на это предложение и согласится играть всего за сто тысяч наличными, это ясно, как белый день.

Я, конечно, слыхала о Робин Бэрроу, этом итальянском соловье от Флэтбуша, но все, что он о ней говорил, казалось мне каким-то абсурдом. Он работал на нее? Предпочитает женщин? Вот сто тысяч — это другой разговор. Конечно, кто же любит налоговых инспекторов. И чем богаче человек, тем меньше ему нравится платить налоги, но чтобы такая красотка, как Бэрроу, путалась с каким-то Дэнни?! К тому же тем, кто по-настоящему заправляет всем в Голливуде, гораздо интереснее реальные дела, чем половые извращения отдельных людей.

— Ну, хорошо, — продолжал Дэнни, — допустим ее больше устроят сто тысяч в швейцарском банке, но это не принципиально. Главное, она хорошая девчонка, к тому же разумная и настоящий друг! Я однажды так ей сказал: «Робин, если кто-то полезет к тебе, я ему голову оторву, но если ты попадешь в беду и не позовешь на помощь меня, я оторву голову тебе!» Сечешь?

Я усекла. Очень своеобразный подход. Сто тысяч наличными или оторванная голова — вот все, что он мог предложить. На все случаи жизни. Наверное, есть какое-то руководство на этот счет.

— Котенок, ты мне нравишься, — обратился он ко мне. — И она тоже, — он ткнул пальцем в Бритт. — Она похожа на пуделя, а ты на кокер-спаниеля. Я так скажу: я оторву голову любому, кто полезет к кому-нибудь из вас. С таким другом, как Дэнни, доложу я вам, впервые по-настоящему узнаешь, что такое настоящая дружба.

Его приятель Спиноза, огромный громила, как минимум на фут выше Дэнни, с серьезным видом кивнул.

— Все точно, — изрек он, — Дэнни никогда не врет.

— Ну, так, — вмешалась Бритт, — что ты на это скажешь?

— А она обязательно должна быть итальянкой, — спросила я, — или это кто-то так неудачно пошутил?

— Да, я пошутила, — поспешила успокоить меня Бритт. — Эти ребята не так просты, как может показаться на первый взгляд. Они тоже не прочь пошутить. Хотя Робин Бэрроу — это не такая уж плохая идея. Никто не собирается делать из героини итальянку. Я же обещала тебе — полный авторский контроль.

При этих словах Сонни и Дэнни важно кивнули.

— Ты художник, — сказал Дэнни, — у тебя талант. Мы только исполнители. Вот что я тебе скажу: на твоем месте я бы тоже сомневался. Так что не спеши, хорошенько все взвесь. У тебя еще будет время нас получше узнать. И чем лучше ты узнаешь нас, чем глубже вникнешь в этот паршивый кинобизнес, тем лучше для нас. А он кишит акулами, и далеко не такими игрушечными, как в «Челюстях». От тех кинобизнес и мокрого места не оставил бы.

Бритт кивнула.

— Если честно, я тоже ненавижу кинобизнес. Я мечтаю, что когда-нибудь уйду на покой и буду писать… Это единственное, чего мне по-настоящему хотелось бы в жизни. Но сейчас разговор не о том. У нас времени в обрез. Семьдесят два часа — и будет поздно, сделка не состоится! А за эти семьдесят два часа мы должны все уладить здесь и успеть смотаться в Нью-Йорк, чтобы утрясти это дело с адвокатами, знающими пути скрыть от налоговой инспекции доход. К тому же до отъезда я хочу устроить — специально для тебя — настоящий голливудский прием… Кстати говоря, я уже пригласила пятьдесят человек — прием состоится завтра вечером в доме моего адвоката. После приема летим в Нью-Йорк на «Ред-Ай», так что лучше всего сейчас же, не сходя с места, подписать контракт, а все остальное решим потом.

Она извлекла из сумки какой-то скомканный листок и протянула его мне. Он был отпечатан таким мелким шрифтом, что мне удалось разобрать только заглавие: «Универсальный бланк договора». Потом мне бросилась в глаза леденящая душу фраза, примостившаяся где-то внизу: «Бессрочное право владения».

— А что требуется от меня? Скрепить договор кровью? — не без издевки спросила я. Очень характерно для меня: я стараюсь не придавать значения своей первой и чаще всего правильной реакции.

— О, прошу тебя, не обращай внимания на эти юридические замороки, — поспешила успокоить меня Бритт. — Детали мы позднее обговорим. Главное сейчас — сдвинуть это дело с мертвой точки, а уж потом мы заключим настоящий договор, с адвокатами, агентами, в общем, все, как положено. А сейчас им просто нужен листок с твоей подписью, чтобы показать воротилам, которые хотят убедиться, что могут рассчитывать на право собственности. Ты же понимаешь, никто не согласится расстаться с шестью миллионами, не имея никаких гарантий. От тебя-то и требуется всего, что клочок бумаги с подписью.

— Но мне нужно посоветоваться с моим агентом! Или с адвокатом!

— Слушай, — настаивала Бритт, — ты же знаешь, я стараюсь максимально защитить твои права. А если сейчас позвонить адвокату, он начнет требовать бумаги, выяснять обстоятельства, на все это уйма времени уйдет. Начнется вечная адвокатская тянучка, а у нас всего семьдесят два часа! Ну, а если тебе так уж хочется, позвони адвокату. Только взгляни на это дело и с другой стороны: ведь я твой верный друг, ты можешь мне доверять! Вот увидишь, все твои интересы будут полностью соблюдены. Я давно в бизнесе и уверяю тебя, что ни одно дело не делается без полного доверия сторон. Вот почему сейчас мне просто хочется сдвинуть дело с мертвой точки! Ты уже здесь, все знают, что я собираюсь снимать фильм, и никто даже не станет вести с тобой переговоры, потому что все знают, что этим занимаюсь я, так какой же тебе смысл все тормозить? Ты только сама себе навредишь. Подписывая эту бумагу, ты ничем не рискуешь, абсолютно ничем. Потом мы заключим настоящий договор.

— Но если это такая бесполезная бумага, зачем она вообще нужна? Почему нельзя просто сказать им, что я согласна, если условия нам подходят? — никак не могла уразуметь я.

— Потому что ты знаешь эти денежные мешки, — ответила Бритт. — Все они законченные идиоты. Им нужны обязательства. Или, проще говоря, бумажка.

Сонни передернул плечами, словно сочувствуя судьбе несчастных чокнутых творческих личностей, попавших в лапы крупных финансовых воротил.

— Иногда приходится иметь дело и с идиотами, — назидательно заметил он.

— Да, — поддержал его Дэнни. — В эту группу, занимающуюся частными инвестициями, входит пятнадцать, ну, от силы, двадцать пять человек. Мы не сможем заставить их пальцем пошевелить без какого-нибудь документа. Но все мы понимаем, что это полная чепуха. Ведь они ни черта не смыслят в кинобизнесе, они просто частные инвесторы, поняла?!

— Вот здесь, — сказала Бритт, отвинчивая колпачок фломастера и протягивая его мне вместе с договором.

Сонни и Дэнни подошли поближе. Бритт говорила чистую правду. Все знали, что моя книга принадлежит ей независимо от того, подпишу я договор или нет. Так что мне теперь с ней делать — на улице торговать? Даже мой собственный агент сказал, что на нее больше нет претендентов. С замирающим сердцем я подписала договор.

На «голливудском приеме» вечером следующего дня были все, кто хоть что-нибудь из себя представлял: хозяева жизни, паразиты и несколько особей, которых трудно было отнести к какому-то определенному виду: гости лениво передвигались по небольшому патио особняка в мавританском стиле постройки 1920-х годов, расположенного в Бель-Эр. Особняк был некогда построен покойной ныне кинозвездой и принадлежал теперь адвокату, услугами которого пользовалась и Бритт. Робин Бэрроу тоже была здесь — со своими неотразимыми карими глазами и маленьким носиком — в сопровождении какого-то хиппи из Биг-Сюр. Про нее говорили, что ей под силу любой проект — до такой степени «надежной» она была. То же самое утверждала и ее агент. Дина Мальцберг была столь же толстой, сколь Робин высокой; она носила очки в форме сердечек в розовой оправе и длинные ногти, покрытые лаком платинового оттенка. Она обладала убийственным чувством юмора и, ведя переговоры, была не очень разборчива в средствах, но слово умела держать. К своим клиентам из мира звезд она относилась как к детям, называла их «малышками» и проявляла поистине материнскую заботу о них. Я слышала, как она уговаривала Робин поесть.

— Малышка моя, сладкая моя, ну скушай хоть чего-нибудь, а то ты ведь с голоду умрешь! — умоляла Дина.

— Не хочу, — отвечала Робин капризным голоском.

— Ну, малышка, ну, пожалуйста, а то мамочка будет сердиться, — продолжала уговаривать Дина, окончательно переходя на сюсюканье.

— Познакомься, это Кандида, — сказала она, поворачиваясь ко мне. — Кандида знакомится с Кандидой, — повторила она, подмигивая сначала мне, потом Робин.

Я застыла, не в силах оторвать глаз от этой живой легенды, забыв, что в таких случаях говорят. Когда человек настолько известен и его фотографии так часто мелькают на страницах газет, становится трудно разглядеть его истинное лицо в мельтешении образов и лиц.

— Мне так понравилась ваша книга, — застенчиво сказала Робин, теребя прядь волос, которые вполне могли оказаться париком. — Это, наверное, так прекрасно — уметь писать!

— Гораздо прекраснее, должно быть, петь, как вы, — ответила я.

Или зарабатывать пять миллионов в год. Или иметь такие связи. Хотя на самом деле это не так. Деньги не приносят чувства безопасности, и, конечно же, она полностью зависела от своего агента, адвоката, банкира, любовника, от всех почитателей и поклонников. Я сама вкусила славы и знала, что она никогда не решает всех проблем, а, напротив, только их плодит, тем более та особая слава, которую снискала себе Робин. Она нигде не может укрыться от посторонних глаз, именно за это и платят ей: она должна быть доступной, всегда быть на виду. Там, где популярность означает власть, человек не должен уходить в тень. Но это палка о двух концах. Гораздо лучше та невидимая власть, какой обладал, например, Сонни Спиноза. Полное ощущение свободы дает только сокрытость от глаз, но, к сожалению, многие понимают это слишком поздно.

Робин стояла, скромно потупив взор; во всем ее облике ощущалось скрытое беспокойство. Мне знакомо это чувство внутреннего дискомфорта, свойственное всем знаменитостям: они всегда стараются смотреть в сторону, отводят взгляд и пытаются укрыться за длинными волосами, темными очками или широкополой шляпой, может быть оттого, что чувствуют себя такими уязвимыми, всегда открытыми миллионам глаз. На Робин было потрясающее платье из шелка, расшитое серебряными блестками и отороченное мехом чернобурой лисы.

— Какое чудесное платье! — сказала я.

— О, — она так безразлично пожала плечами, словно на ней были обыкновенные джинсы. — Терпеть не могу таких нарядов, но Дина считает, что это нужно для имиджа. Ух… — и она скорчила смешную гримаску.

— Хочешь, скажу тебе одну вещь? Наверное, об этом не стоит говорить вслух, но я такая пьяная, что мне наплевать. Дина — моя лучшая подруга, я хочу сказать, самая лучшая подруга на свете, какие бывают только в двенадцать лет, ну, в общем, сама знаешь, когда колют палец иглой и смешивают кровь. Но я не уверена, что она была бы мне так близка, не будь она еще и моим агентом. Как это трогательно! Я хочу сказать, не находишь ли ты, что это очень трогательно?

Но ответа она не стала ждать.

— Извини, — сказала она, — я очень писать хочу.

В некоторой растерянности я огляделась по сторонам и увидела целое скопление светил кино: шведскую актрису Сив Бергстрем, ее элегантную спутницу Нинку Бернадотте (которая оказалась высокой шатенкой в черном бархатном блейзере и брюках-клеш из серебристой парчи), Сэлли Слоун, английскую птичку, прилетевшую сюда из Лондона в 1968 году и так и не собравшуюся вернуться назад, и бесчисленное количество молодых американских звезд, звездочек и полузвезд в кольце свиты. (Пока я сама не стала знаменитой, я никак не могла взять в толк, почему это кинозвезда не может без свиты обойтись. Теперь-то мне ясно, что, когда человек все время на виду, он теряет частично свою мимикрию, которую вынужден компенсировать за счет других людей. Такой человек чувствует себя, как улитка без домика, как олень без рогов. Ему нужны обыкновенные, незаметные люди, чтобы всегда можно было одолжить у них незаметность).

В тенистом углу патио стояла Бритт. Она о чем-то шепталась со своим адвокатом и время от времени прикладывалась к неизменному пузырьку с белым порошком. Ее адвокат был, наверное, единственным лысым мужчиной во всем Беверли-Хиллз, что, несомненно, выделяло его среди других в городке, где искусственные волосы растут гуще, чем сорняки. На нем была тенниска с надписью «GOOCHY». Шут гороховый. Но он мог себе это позволить. Сосуществуя с представителями столь небезопасной профессии, когда даже суперзвезды, бывает, не могут уплатить подоходный налог, адвокаты — это единственные люди, которые не рискуют потерять работу и получают стабильный доход независимо от того, разорился клиент или разбогател. Адвокат в Беверли-Хиллз — все равно что землевладелец в Англии позапрошлого века.

Новоявленный сквайр по имени Мелвин Уэстон (или все-таки Вайнштейн?), мягко ступая, подошел ко мне и пригласил осмотреть сад.

— Может, вам это пригодится для будущей книги, — сказал он, самодовольно ухмыляясь. «Господи, — подумала я, — кого же я больше ненавижу: адвокатов или аналитиков? Впрочем, один черт. Опасайтесь людей с повременной оплатой: у них часы быстрее идут».

Я ласково улыбнулась Мелвину:

— С удовольствием.

Тем временем Брит устремилась к Дине Малцберг; Спиноза и Данте кадрились к Робин Бэрроу, а Джоша, которого подобные мероприятия шокировали, взяла на себя Максина Медофф, самая грудастая и самая пьяная из всех женщина-агент по прозвищу «Максина-Длинный Нож».

— Тогда пойдемте, — сказал Мелвин.

В этот момент к нам подошел мужчина с несколько потускневшим от времени, но очень знакомым лицом. Он подошел какой-то расхлябанной походкой и пробормотал, еле раскрывая рот:

— Можно, и я с вами?

Я вгляделась в его поношенное шутовское лицо, в его огромные, цвета морской волны глаза с синяками вокруг и узнала Бойда Мак-Клауда, которого почему-то считала мертвым, хотя ему, по всей видимости, не было и сорока. (Когда о человеке перестают писать, нам начинает казаться, что его больше нет в живых. Но ведь профессиональный крах не означает физическую смерть!) Лет десять назад Бойд Мак-Клоуд чуть было не стал очередным Джеймсом Бондом или новым Тарзаном — уже не помню кем. Опытный лыжник, когда-то он участвовал в Олимпиаде — тогда он был героем дня: о нем писали газеты, он позировал для рекламы сигарет, его фотографии мелькали на журнальных обложках, его приглашали сниматься в кино… С его участием даже вышел фильм, какая-то лажа про олимпийского пловца, и после этого он совершенно исчез, жертва рекламы и собственной ограниченности. Когда он был в зените славы, его обслуживали трое адвокатов, двое агентов и двое пресс-секретарей, а теперь он мог бы пополнить галерею известных в прошлом лиц, которые ныне вынуждены добиваться государственных пособий.

Я была удивлена, что Мелвин вообще привечает его. По всей Америке, и особенно в Голливуде неудача, провал считаются вещами заразными, а тем более провал, подготовленный самим Голливудом. Оказалось, что Мелвин был адвокатом Бойда, когда тот залез в долги, а Мелвин не хотел упускать из виду своих должников.

— Он ездит на моем «роллсе», — беззаботно сказал Бойд.

— На моем «роллсе», — поправил его Мелвин.

— В счет погашения долга, — пояснил Бойд, признав во мне неофита.

— Это лишь малая толика того, что ты на самом деле мне задолжал, ведь ты мне собственную душу задолжал.

— Какую душу? — не понял Бойд.

Мы отправились на экскурсию втроем. Осмотрели зал в мавританском стиле с подушками вместо стульев, брошенными прямо на пол; потом прошли в кухню, расположенную в цокольном этаже, с целой коллекцией кубков тончайшего стекла, позолоченными серебряными блюдами и наборами глиняной посуды с затонувших кораблей. Мы посетили выстроенную в стиле «арт-нуво» оранжерею с настоящим итальянским фонтаном в центре, с высокой крышей, напоминающей купол собора, и миниатюрной речкой, лениво извивающейся среди горшков с экзотическими цветами; бассейн, обсаженный банановыми пальмами с уродливыми кубистскими скульптурами, возвышающимися над водой; роскошно убранную ванную комнату, с белым ковром на полу и светильником, достойным спальни французских королей — в нише была установлена белого мрамора статуя Джакуззи.

Мелвин рассказывал о каждой вещи с любовным и в то же время ревнивым чувством владельца, но ни одно его слово не обходилось без комментария Бойда, который утверждал, что все эти уникальные экспонаты вместе с особняком были получены Мелвином в счет уплаты долгов. Мелвин эти обвинения отрицал.

— Да ладно тебе, — сказал тогда Бойд, — ты и мать родную лишишь права пользования имуществом, чтобы она погасила долг.

— Я, по крайней мере, не стану возбуждать против нее уголовное дело, — огрызнулся Мелвин, и они оба покатились со смеху.

Я не решилась спросить, у кого же из этой киношной шатии поднялась рука подать в суд на собственную мать. Честно говоря, я не очень-то хотела это знать.

— Давайте, ребята, давайте, — приговаривала Бритт, собирая нас в кучку незадолго до отъезда: в девять часов рейсом «Ред-Ай» мы должны были вылететь в Нью-Йорк, а нам предстояло еще договориться о встрече в аэропорту, попрощаться с гостями и успеть покидать вещи в чемодан.

— Я могу тебя отвезти, — с тоской в голосе сказал Джош.

Мы стояли и смотрели друг на друга, не зная, когда и при каких обстоятельствах свидимся вновь. И свидимся ли вообще…

— Так, — подытожила Бритт, — Сонни, Дэнни и я поедем в лимузине. По дороге захватим чемоданы и еще одну писательницу, которая летит с нами, Шелли Грановиц. К тому же я серьезно подумываю, не прихватить ли нам еще и Клиффа…

Клифф был новым приобретением Бритт — она успела его подцепить за то короткое время, пока мы с Бойдом и Мелвином осматривали местные достопримечательности. Клиффорд Бинг был двадцатичетырехлетним красавчиком с пустыми глазами. Он носил бусы из бирюзы — под цвет глаз, — и я никогда не видала таких светлых волос, как у него. За все это время он не проронил ни слова. Если моему приятелю двадцать шесть, у Бритт должен быть как минимум на два года моложе. Вот такая завистливая она была!

— Ну уж нет, — попыталась слабо протестовать я. — Если ты возьмешь Клиффа, то тогда Джош поедет со мной…

— Детка, — тут же одернула меня Бритт и пристально посмотрела на меня своими холодными глазами, — наш бюджет не выдержит Джоша. К тому же у тебя в Нью-Йорке муж, ты случайно об этом не забыла?

И, как милосердный палач, она предложила мне свою сигарету с марихуаной.

— Это именно то, что мне сейчас нужнее всего, — пробормотала я.

— Можешь докурить, — сказала она с несвойственной ей щедростью и ринулась к гостям.

Мы с Джошем прощались в машине по дороге в аэропорт, в здании аэровокзала и даже возле туннеля, ведущего в самолет, но все равно прощание было каким-то скомканным, не было в нем искренности, теплоты.

— Пиши мне, — сказала я.

— А куда? — спросил он, и мы оба неожиданно вспомнили, что я замужняя дама и мне не пристало получать любовные письма на адрес мужа.

— Пиши моим друзьям. Это надежные люди, им вполне можно доверять, — я дала ему адреса Хоуп и Розанны. — Я люблю тебя, и мне так не хочется уезжать.

— Я тоже тебя люблю, — отозвался Джош, — но достаточно ли этого?

Он остался стоять, улыбаясь кривой улыбкой, а я пошла в самолет, пятясь, как рак, не в силах оторвать глаз от его дорогого лица; я пятилась так до тех пор, пока едва заметный поворот окончательно не скрыл его от меня.

Самолет оторвался от земли. Огни Лос-Анджелеса едва мерцали в тумане. Я сопротивлялась полету всем своим существом. У меня болели кончики пальцев, словно скучая по Джошу, когда самолет набирал высоту. Мне казалось, что стены самолета сдвигаются, чтобы раздавить меня, я не находила себя места, я сжимала волю в кулак, чтобы только спокойно сидеть.

Я проклинала все на свете за то, что позволила Бритт вовлечь себя в эту авантюру, что подписала контракт, дала заманить себя в самолет. Но она была такой энергичной, что невозможно было ей противостоять, даже если она предлагала совершенную ерунду.

Ее право командовать не оспаривалось никем, оно вообще не подвергалось сомнению. Да и кто еще мог бы заставить меня подняться на борт самолета в такой шутовской компании. Мы являли собой довольно комичное зрелище, эдакое сборище плутов и мошенников, легкомысленных растяп под предводительством Бритт. Мы оккупировали весь первый класс. Мы — это Сонни с Дэнни, Бритт с Клиффом, Шелли Грановиц со своим йоркширским терьером по кличке Богарт (которого она пронесла в самолет, спрятав под пальто, и который тут же написал на меня, едва мы успели занять свои места). С нами увязались еще двое киношников, сильно смахивающих на гомиков, некто Сэм Финк и Дэн Фокс (со студии «Фокс-Финк продакшн»); они жили и работали вместе и попали в нашу команду совершенно случайно, по крайней мере, они уверяли меня, что не имеют к «Кандиде» ни малейшего отношения. Один из них, Сэм, подсел ко мне и всю дорогу рассказывал, как проходят у него сеансы психоанализа по телефону (в Нью-Йорке у него есть личный психиатр). Каждый день ровно в час (в Нью-Йорке в это время четыре пополудни) он набирает номер, ложится на кушетку в своей конторе в Беверли-Хиллз и высказывает наболевшее. В час пятьдесят (в Нью-Йорке 4.50) сеанс подходит к концу. Это стоит пятьсот долларов в неделю, но компания оплачивает все расходы. А налоговому ведомству этот аналитик известен как «консультант», представляющий киностудию в Нью-Йорке.

— Мне так близка ваша книга, — громким шопотом под конец сказал он, — потому что я сам прошел через все муки психоанализа.

— Так приятно встретить родственную душу, — ответила я.

Улица, на которой я жила…

Калифорния — сладкая мечта Нью-Йорка… Нью-Йорк — это кошмар, от которого Лос-Анджелес попытается излечить…

Всего пять часов полета отделяют Лос-Анджелес от Нью-Йорка, но на самом деле дистанция между ними — миллион световых лет. Лос-Анджелес в большей степени отличается от Нью-Йорка, чем Нью-Йорк от Лондона, Стокгольма или Парижа. Наверное, когда-нибудь ученые обнаружат, что в воздухе Южной Калифорнии содержится какой-то веселящий газ, который заставляет всегда чопорных и циничных нью-йоркцев расслабиться, сбросить одежду и, забыв о супружеских узах, устроиться под лучами палящего солнца — загорать. Они расходятся по плавательным бассейнам, погружаются в медитацию, отправляются на спиритический сеанс и вообще ведут себя так, словно познали Бога — через секс, идолопоклонство и нудизм.

Возвращаясь из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, всегда испытываешь шок. Улицы здесь кажутся узкими, тела — закованными в одежду, а небо превращается в узкую серую полоску, едва виднеющуюся в просветах между домов. К тому же на тебя сразу обрушивается масса идиотских и никому не нужных дел (которые жители Нью-Йорка почему-то называют «Жизнь»). Повсюду царит неразбериха, шум, грязь. Прохожие хмурятся и стараются защитить себя, толкаясь локтями, грязно ругаясь, пряча под одеждой тела. Женщины прижимают сумочки к груди. Швейцары, таксисты и смотрители общественных сортиров неприветливы и грубы. На них давят небо и здания, атмосферный столб прижимает их к земле. Им не хватает жизненного пространства, поэтому они возмущены. Им не хватает воздуха, не хватает простора. Все мечтают оказаться на Западе.

Только в аэропорту, когда вся наша компания вывалилась из самолета и ожидала багаж, я почувствовала, как холодно в Нью-Йорке. После вечеринки у Бритт я не успела переодеться и прилетела в босоножках и легкой батистовой блузке. Бритт и компания громко смеялись, и мне показалось, что я вновь очутилась в летнем лагере, где, как всегда, для меня не нашлось друзей.

Они отправились в «Шерри-Нидерланд», а я к себе на 77-ю улицу, где мне предстояло лицезреть жалкие останки моей разрушенной жизни. Я так скучала по Джошу, что у меня сводило пальцы и щемило в груди.

«Каждые десять лет я попадаю в Калифорнию, и каждый раз она радикально ломает привычную жизнь», — подумала я, отметив вскользь, что это неплохое начало для романа. Но тут же рассердилась на себя за эту мысль: мне не нужна новая книга, мне нужен Джош! Не хочу я писать роман, героиня которого ищет любви, а обретает холодный цинизм. Это пройденный этап, такая любовь уже отражена — в моих стихах, в романе и даже в сценарии по нему и у меня нет желания ворошить ее вновь.

Мне не верилось теперь, что наша с Джошем встреча не сон, не фантазия, не вымысел. Все, что происходило в «Беверли-Хиллз Отель», казалось мне лишь сладкой грезой: долгие часы любви, и в полночь — странные заказы в номер («Клубничный джем без хлеба!» — потребовал как-то Джош, чтобы мы могли слизывать его друг у друга с тел), наши бесконечные разговоры обо всем — под ярким, радостным солнцем, — счастливый смех и удивление оттого, что, несмотря на разницу в возрасте, мы — духовные близнецы, мы одинаково чувствуем и мыслим. Все это казалось невозможным сейчас: слишком уж хорошо, слишком радостно было нам тогда! Через месяц все забудется, я успокоюсь… Но что потом? Снова Беннет и новая книга, с неизбежной неопровержимостью доказывающая, что любовь — лишь иллюзия и самообман? Но мир завален такими книгами. Вся современная литература — это одна бесконечная история женщины, павшей жертвой коварного соблазнителя и в результате покончившей с собой. Несчастные женщины умирают в морской пучине, под колесами поезда, в родах. Но ведь кто-то должен снять заклятие! Кто-то должен разбудить Спящую Красавицу! Кто-то должен выпустить ее на свободу!

— Садитесь, ребята, — прервала мои размышления Бритт. — Добро пожаловать в Нью-Йорк!

И вся компания вслед за ней полезла в машину.

Серые улицы Куинса. Тревожно замирает сердце. Раньше при виде моста Куинсборо оно наполнялось радостью. Это была радость от встречи с Нью-Йорком, с домом; какой-то особый подъем, который невозможно испытать больше нигде. Но сегодня Нью-Йорк казался угрюмым. Сегодня он был тюрьмой, поглотившей меня за три тысячи миль от Джоша. Сегодня Нью-Йорк был моим прошлым, а настоящим была Калифорния. Мне нечего делать здесь. Нечего возвращаться в прошлое.

77-я улица. Холодное октябрьское утро. В темноте неясно вырисовывается громада Музея естественной истории — каменный кошмар, — тихо шелестит листва на ветру, собачники ждут, когда их питомцы закончат свои собачьи дела. Вот и мой дом — но я не чувствую себя дома здесь. Мой дом там, где Джош.

Я вспоминаю, как мы возвращались сюда с Беннетом в 1969 году. Это было лето несчастий, когда бабушка умерла, а с дедом случился инсульт и он не хотел больше жить.

Что же привело меня тогда в этот дом на 77-й улице? Частично угроза Беннета (он поклялся, что разведется со мной, если я не соглашусь вступить во владение кооперативом моего деда), но была и более веская причина: наверное, это была потребность вернуться к корням после чужой и чуждой мне Германии, попытка нащупать детство, описать его и таким образом пережить вновь, по-новому осмысляя его. Наверное, писатель во мне хотел вернуться назад, к грехам и провинностям детства.

Я прожила на 77-й улице десять лет — с двух до двенадцати. Это потом мы переехали ближе к Центральному парку; новая квартира мало чем отличалась от предыдущей, но я стала старше. А на 77-й я научилась кататься на велосипеде: сначала на трех-, а затем и на двухколесном, там я впервые по пути в школу перешла через дорогу сама.

Здесь прошло мое детство. Я застала те времена, когда бары на Коламбус-авеню принадлежали ирландцам, а не пуэрториканцам, как теперь; когда по ней курсировали автобусы и проезд стоил пять центов, потом семь центов, потом пятнадцать; помню, что можно было бесплатно пересесть на автобус, идущий в противоположном направлении, затем пересадка стала стоить два цента, а вскоре вовсе отменили автобусные маршруты. И за два цента больше ничего нельзя было на 77-й улице купить, даже открытка, и та стоила теперь дороже. Стал время от времени исчезать почтовый ящик, стоявший на углу улицы, и о его существовании напоминали только металлические крепления, без дела торчавшие из асфальта мостовой. Неделю спустя ящик обнаруживали где-нибудь в подвале многоэтажки, полностью разоренный и очищенный от чеков с благотворительными пожертвованиями. Сама идея похищения целого почтового ящика казалась мне диким проявлением урбанистической анархии. Ну, ограбление еще как-то можно понять — кажется, без этого не обходится ни один город; можно понять разбросанное повсюду собачье дерьмо или орущие на всю округу транзисторы, но почта священна, тем более для писателя, для которого это и связь с миром, и источник вдохновения. И уж коли почтовый ящик могут стащить с улицы среди бела дня, значит, нет больше на свете ничего святого.

Я помню снегопад 1947 года. Погребенные под снегом машины, почти стертый с лица земли музей, высыпавшая на улицу детвора, радующаяся приходу зимы, весело попирающая белое безмолвие…

И помню тот удивительный канун Дня Всех святых, когда неожиданно расцвели все деревья перед нашим музеем и показалось, будто вновь наступает весна. Я помню любимый мой День Благодарения и все, что связано с ним, особенно момент наполнения воздухом огромных воздушных шаров.

В детстве жить на 77-й улице было все равно, что сейчас входить в привилегированный клуб. Другие дети лишь издали наблюдали шары, мы же присутствовали при том, как они наполняются жизнью! Другие дети приезжали на подземке специально, только для того, чтобы взглянуть на динозавров, — мы жили возле них. Мы ощущали себя аборигенами волшебной страны, исконными жителями земли гигантов. Мы не вышли ростом — пока, но мы все равно тайно принадлежали к их сказочной касте. Мы были детьми, но на равных общались с богами.

А потом я забыла старый квартал. Мне хотелось жить в Вашингтоне, в Грэмерси-Парк, в Париже, в Риме, да где угодно. Тогда мы переехали из обветшавшей квартиры на 77-й в менее ветхую — подальше от центра. Не так уж и далеко, но мы попали в иной мир. Теперь мы оказались ближе к Планетарию, чем к динозаврам — качественный скачок.

Трудно объяснить, что привело нас назад на 77-ю улицу в 1969 году. Страх или неизбежное движение времени? Поиск корней? Ускользающая реальность: у писателей из южных штатов — магнолия в цвету и опустевшие плантации, у меня — собачье дерьмо под ногами и почтовые ящики, исчезающие среди бела дня. Может быть, здесь и воняло помойкой, но зато здесь был мой дом. Я видела свое детство там, где посторонний увидел бы грязные ночлежки, невывезенный мусор, безмятежно разгуливающих по улицам тараканов и клопов или пристающих к женщинам пуэрториканских бродяг. Друзья посмеивались надо мной за то, что я по-прежнему живу на улице, где росла, но я знала, что в моей жизни это только определенная ступень и в этот момент мне важно оставаться здесь.

Но теперь это пройденный этап. После Калифорнии и огромного западного неба я тут задыхалась. Доисторическому периоду моей жизни пришел конец, и теперь мое место там, где рядом со мной — теплая и смешная улыбка Джоша.

Я затащила чемоданы в подъезд и нажала кнопку селектора. Вот тебе раз: Беннет дома и ждет меня! Беннет, который никогда и ни при каких обстоятельствах не менял распорядок! Чем больше я отдалялась от него, тем сильнее привязывался ко мне он. В те далекие первые годы нашей совместной жизни, когда я хотела наладить в наших отношениях что-то важное, он отвергал меня, отталкивал от себя, молчал или нарочно придирался ко мне, и в конце концов ушел к Пенни, отослав меня к аналитику, вместо того, чтобы прижать к себе и хоть раз в жизни приласкать. А теперь он хочет восстановить утраченную близость, но — слишком поздно, поезд ушел.

Он услышал, как поворачивается ключ в замке, и сам открыл дверь.

— Любимая, — сказал он и обнял меня.

После стольких лет холодности его нежность показалась мне фальшивой, неискренней. И тело его было чужим, холодным, как у рептилий. Я же не имела теперь никакого отношения к нему, я принадлежала к другому миру. Он обнимал меня, а я не чувствовала прикосновения, словно между нами была невидимая, прозрачная стена.

Он подстригся, привел в порядок усы и к тому же отрастил бородку а-ля Фрейд. Жидкая такая вышла бороденка, но влияние мэтра было налицо. Уши смешно оттопыривались — или они оттопыривались всегда, я раньше просто не замечала? Сейчас это было уже невозможно определить.

— Дай хоть на тебя взглянуть! — сказал он. — Ты потрясающе хороша!

Как он мог не заметить, что рядом со мной стоит Джош, что образ его витает вокруг? Неужели он ослеп?

— Зачем ты подстригся? — слегка отстраняясь, спросила я. — И зачем тебе эта идиотская бородка?

— О, я обсудил все с доктором Стейнгессером. Без нее я выглядел мальчишкой.

— Мне больше нравилась твоя длинная прическа.

Он только пожал плечами: мнение аналитика гораздо важнее.

— И потом, что плохого — выглядеть молодым?

— Это может не нравиться пациентам.

— Какая чушь! Ведь они идут к тебе не затем, чтобы любоваться прической. Или фрейдовской бородой.

— Это тебе так кажется, — пренебрежительно сказал он. — Я не хочу больше выглядеть мальчишкой. Доктор Стейнгессер верно подметил мое подсознательное стремление казаться моложе своих лет. А мне уже сорок, в конце концов.

— Не могу понять, чем может помочь конформизм, когда имеешь дело с подсознательным? Ерунда это все. Ну каким образом чопорность и занудство влияют на толкование чьих-то снов?

Это явно начало его раздражать, но он старался сдержаться изо всех сил. Ради меня он остался дома, отменил прием — несколько лет или даже месяцев назад он мог бы меня этим покорить. Но не сейчас. Сейчас мне было все равно. Единственное, что я ощущала в эту минуту — болезненное чувство стыда за собственное притворство. Но как было внушить это Беннету? Как можно было что-то ему объяснить? Ведь я не могла объяснить это даже себе!

Он обнял меня, прижимаясь ко мне бедрами. Я видела, что он возбужден, но не испытывала ничего, кроме отвращения, постепенно сменяющегося какой-то болезненной грустью. Раньше, надолго расставаясь с Беннетом, я переживала, что он станет трахаться напропалую или найдет себе кого-то взамен, или просто решит, что я ему больше не нужна. Сейчас, пожалуй впервые в жизни, я знала, что он был верен мне, что скучал без меня, — но было уже поздно.

— Пойдем, — сказал он, беря меня за руку и подталкивая к спальне.

— А сколько времени? Ты не опоздаешь на службу?

— У меня еще есть полчаса, — ответил он, как будто не замечая, что я не хочу близости с ним.

Обычно я никогда не возражала заняться любовью. Гораздо чаще возражал он. Почему-то он был всегда недоволен моей повышенной сексуальностью, способностью заниматься любовью когда угодно и где угодно.

— Почты много накопилось за время моего отсутствия, — настаивала я, когда мы проходили через мой кабинет. — От одного взгляда на эту кипу мне становится не по себе…

— Почта подождет, — отвечал Беннет, хотя раньше придерживался иного мнения на этот счет. Мы словно поменялись местами, и он превратился в меня.

В порыве страсти он одним движением раздел меня и начал тереть мне соски, массируя клитор, засовывая в меня свою штуковину и бормоча что-то о том, какая я красивая, да какое упругое у меня влагалище, да как хорошо ему со мной. Мое тело сразу, помимо воли, подсознательно, по привычке, отозвалось: влагалище стало влажным, заколотилось сердце, затвердели соски и наступил оргазм с мыслью о Джоше, с которым мне так этого и не удалось. Драгоценная моя Дорис Лессинг, в отношении оргазма ваша Анна не права: он не есть доказательство любви, так же, как и поступок другой Анны, закончившей жизнь под колесами поезда. Все это женские фантазии, искусственные построения, домыслы, плоды психологической обработки, обожествления мужчин.

О чем же мечтает женщина? К чему она стремится? Только к тому, что подсказывает ей воспитание. Для Анны Вулф важнее всего оргазм, Анна Каренина выбирает смерть. Сам по себе оргазм еще ни о чем не говорит. Оргазм — это оргазм. Когда-нибудь каждая женщина сможет его достичь, это будет такая же привычная вещь, как сейчас — телевизор в каждой семье, и тогда не будет подобных проблем.

— О чем ты задумалась? — прервал мои размышления Беннет.

— О Дорис Лессинг и Толстом, — ответила я.

Он хмыкнул. Перед ним была настоящая Изадора, та, которую он знал, к которой привык, — та, которой можно управлять. Эту больше волнует литература, чем жизнь. Ему хорошо и уютно с ней. Но я не могла больше терпеть ее в себе.

В тот день я написала Джошу письмо.

«Сегодня впервые я поняла, что можно попытаться соединить творчество и жизнь. Я хочу сказать, что я раньше считала, будто обязана быть несчастной, и мое творчество только тогда будет полнокровным. Впрочем, я сама не вполне отдавала себе в этом отчет. Так я и жила. Но теперь я спрашиваю себя: зачем? Чтобы никто не мог сглазить? Мне кажется, что когда-то давно я вступила в тайный сговор со своей душой; по нему я полностью отказывалась от любви взамен на право писать. Мужчины могут себе позволить и то и другое — женщинам приходится выбирать. Я выбрала литературу: это более безопасно, чем любовь, — меньше разочарований. И я согласилась связать свою жизнь с человеком, с которым меня не связывало ровным счетом ничего. Я оправдывала эту связь лишь одним: он мне не мешает писать.

Не мешает мне. Только сейчас я поняла, как дико это звучит. А я, выходит, не мешаю ему заниматься психоанализом? Мне даже в голову не приходит что-то ему разрешать или запрещать. Это не мое дело. И все равно я была благодарна Беннету за то, что он позволяет мне писать. Одно это примиряло меня со всем: с отсутствием в наших отношениях теплоты, взаимопонимания, веселья и любви.

Я, к сожалению, слишком поздно поняла, что мои книги нужны людям, что они помогают им. Только тогда я перестала воспринимать свое творчество, как какую-то глупую прихоть, которую мой холодный, но великодушный муж позволяет мне; только тогда я стала рассматривать его, как свое неотъемлемое право.

Признание читателей мне очень в этом помогло. Теперь я обрела свое место в жизни, в обществе наконец. Я вновь почувствовала, что нужна людям, и испытала творческий подъем, который впервые испытала, преподавая начинающим английский язык. Я обрела уверенность в себе, перестав чувствовать себя слепым котенком.

Мы живем в обществе, где царит ханжество и лицемерие, поэтому должны быть благодарны любому, кто искренен в проявлении своих чувств. Вот почему, мне кажется, некоторых писателей превозносят в обществе, как богов. В обыденной жизни мы считаем правду ниже своего достоинства, но нам нравится, когда кто-нибудь пытается высказать ее на страницах книг.

Полгода я переживала из-за своей нелепой славы, я чувствовала себя подавленной, виноватой, наказавшей саму себя. Но теперь, когда я жду новой встречи с Калифорнией и с тобой, поражаясь долгожительству Курта и переживая смерть Джинни, я начинаю понимать, что слава была дарована мне свыше — это был мой путь к свободе.

В детстве, отрочестве и юности меня снедали честолюбивые мечты, я страстно завидовала тем, кто прославился, кого печатали, кто был на виду, кем восхищалась пресса. Но, обретя известность, я впала в отчаяние, меня охватил ужас, страх, и в то же время я была потрясена, что мои молитвы услышаны — наконец! Лишь теперь я начинаю сознавать, что для такого честолюбивого человека, как я, единственным способом преодолеть жажду славы было пройти через нее. Только изведав славу, я бы могла успокоиться и посвятить себя чему-то настоящему в жизни: настоящему творчеству, не ждущему одобрения критики, или настоящей любви. Только тогда я сумела бы поставить успех на службу собственным целям, вместо того, чтобы он манипулировал мной…

И вот впервые моя мысль работает в верном направлении: почему нельзя любить кого-то и одновременно писать; что этому мешает? Но эта мысль по-прежнему пугает меня. Открыто радоваться нельзя. В любую минуту может сглазить недобрый глаз…»

В последующие дни меня не покидали дурные предчувствия. Писем от Джоша не было. Розанна Ховард уговаривала меня забыть его. Надо быть сумасшедшей, говорила она, чтобы связаться с мужчиной именно сейчас, когда я могу наконец «избавиться от мужского диктата», бросить Беннета и жить с ней. Разве можно было ей объяснить, что Джош не имел никакого отношения ни к «мужскому диктату», ни к идеям феминизма, ни к каким-либо еще политическим дискуссиям? Джош был моим лучшим и единственным другом на земле! Но тогда почему он не пишет? Может, я и на этот раз ошиблась и опять связалась с любителем легких побед? Нет, скорее всего письма затерялись в пути. Я верила в это день, два, три, но потом начала беспокоиться всерьез.

Бритт тем временем продолжала меня огорчать. Воцарившись со своей свитой в «Шерри-Нидерланд», она обделывала какие-то дела и время от времени вызывала меня к себе, чтобы отчитаться о проделанной работе, успевая каждый раз припасти для меня какую-нибудь очередную «приятную» весть.

Вдруг выяснилось, что Спиноза и Данте никакого отношения к фильму не имеют, а она «ведет переговоры с более солидной компанией», что она «разговаривала с директорами», но о результатах переговоров расскажет мне потом. Теперь она нагло разглагольствовала, что сама якобы собирается играть в картине главную роль. И хотя она представления не имела об актерской профессии и к тому же говорила в нос, она ни минуты не сомневалась, что сыграть Кандиду сможет по-настоящему только она. Ей, кажется, даже удалось каким-то образом убедить в этом кого-то из директоров.

Но что самое удивительное, моя книга шла нарасхват. Она продавалась повсюду. Мой телефон не смолкал, я не успевала вынимать почту из ящика. Бритт тем временем устраивала пресс-конференции и раздавала интервью, сообщая о картине, в которой она собирается играть главную роль, поднимаясь к славе вместе с Кандидой, а в одном интервью у нее даже хватило наглости заявить, что это она «сделала из Изадоры Винг то, чем она стала сейчас…» Такая беспардонность возмутила меня до глубины души! Бритт не написала ни одной книги, ни одного фильма не сняла! Все, что она умела, — это помыкать окружающими и превозносить себя. А своей репутацией она была обязана одному-единственному вестерну, который с ее подачи согласился финансировать ее муж, получивший в наследство брокерскую контору. Без каких-либо усилий с их стороны фильм принес огромную прибыль, а по хорошей голливудской традиции тот, кто вложил деньги, получает дивиденды продюсера. Так и стала Бритт «продюсером», даже пальцем не пошевелив.

Когда я наконец успокоилась и смогла спокойно размышлять, я поняла, что наделала, подписав документ, и к чему он меня обязывает. Тогда я пришла в отчаяние: ведь Бритт вообще не предоставила мне никаких гарантий. Она благополучно забыла об обещании сделать хороший фильм, получить частное финансирование и добиться права автора контролировать сами съемки, стоило только ей завладеть той злосчастной бумагой. Тут же выяснилось, что ни о каком частном финансировании и речи не идет, что «Парадигм-пикчерз» — ее давний партнер, а Сонни и Дэнни — просто пара бродяг, которых ей заблагорассудилось подобрать. Они были такие же мафиози, как она актриса. Я думаю, будь они настоящими воротилами, они бы намного приличнее себя вели.

Не мог мне ничем помочь и мой агент. Она была молода и неопытна, к тому же состояла на службе у фирмы, для которой, конечно же, Бритт была более выгодным клиентом, чем я. Разве могли сравниться десять процентов моего гонорара с десятью процентами доходов от фильма — любого фильма, — а последний фильм Бритт принес миллионы.

— Тебе нужен хороший адвокат, — сказала мне Розанна Ховард. — В этом и состоит разница между хорошо зарабатывающим и по-настоящему богатым человеком.

— Как насчет Гретхен? — неуверенно спросила я.

Розанна, похоже, была шокирована.

— Никто не пользуется услугами адвоката, защищающего феминисток, для улаживания дел, касающихся кино, — сказала она. — А тебе нужен такой адвокат, которого бы боялись. Единственный способ поставить правосудие себе на службу — это запугивание и шантаж. В большинстве случаев дело не доходит до суда (а если и доходит, то происходящее в суде с правосудием имеет мало общего), поэтому вопрос стоит так, до какой степени ты можешь запугать противника. Тебя, например, хитростью и угрозами заставили подписать документ, который ты, во-первых, подписывать не хотела, во-вторых, просто не понимала. Тебе нужен крутой адвокат, причем прямо сейчас.

Я вспомнила дом, в котором жил адвокат Бритт, его «роллс-ройсы», серебряные с позолотой сервизы, бокалы тончайшего стекла, — все имущество, полученное в уплату долгов… Если уж кинозвезды не в состоянии оплатить адвокатские услуги, то откуда возьмутся такие деньги у меня?

— Я не уверена, что смогу себе это позволить, — сказала я Розанне.

— Ты не можешь себе этого не позволить! — ответила та.

Интуиция, экстуиция…

Сэмюэль Джонсон определяет роман так: «Это история любви». Французы говорят: «Ни один роман не может обойтись без измены». Так кто же из них прав?

Всю следующую неделю моя жизнь состояла исключительно из телефонных звонков, посещений адвокатов и интервью для газет; одновременно росло беспокойство из-за того, что нет писем от Джоша, время от времени сменявшееся приступами безумной любви к нему. Одна только мысль о нем согревала меня.

Мой день начинался у очередного адвоката, потом я бежала в «Шерри-Нидерланд», где меня охмуряла Бритт, уговаривая доверять ей, ни о чем не думать и никого не слушать. Затем следовал визит к доктору Шварц, которая, кажется, окончательно зашла в тупик, потому что в моем чувстве к Джошу она не смогла обнаружить ничего эдипова или саморазрушительного. Потом по Мэдисон-авеню я направлялась к дому Розанны, где та снова и снова пыталась уговорить меня забыть Джоша и жить с ней, а оттуда я неслась к Хоуп — в тщетной надежде дождаться письма — и часами рассказывала ей о том, какой он необыкновенный человек.

Я была влюблена. Мои щеки пылали. За неделю я похудела на десять фунтов, потому что мой организм, кажется, больше не нуждался в еде. Я летала по улицам и пела, как птица. Мне улыбались незнакомые люди, за мной увязывались собаки, оба моих Джеффри приставали с расспросами, кого это я нашла себе в Калифорнии. Они почему-то сразу догадались обо всем. И только Беннет оставался глух и нем. Единственный, кто ничегошеньки не заподозрил, был мой ужасный, женатый муж! Я перестала по утрам валяться в постели, бессмысленно глядя в потолок и мечтая умереть; я вскакивала в шесть и неслась в ванную, распевая веселые песни, — а он этого словно не замечал! Могла ли я открыться ему? Он снова отослал бы меня к аналитику, чтобы я выговорилась и больше не возвращалась к этому вопросу.

После целого дня бешеной активности я возвращалась домой и писала стихи о любви. Беннет отправлялся спать, а я все сидела за столом. Стихи слетали с пера, словно по мановению высших сил. Ничто не могло их удержать. А утром я снова была на ногах, не чувствуя усталости, и спешила отправить Джошу мои ночные стихи. Я посылала ему книги, фотографии, письма, я слала стихотворения одно за другим. Я была настолько уверена, что мы когда-нибудь вновь будем вместе, что часто даже не оставляла себе второй экземпляр. И это я, столь щепетильная в этом вопросе, я, которая никогда не забывала подложить капирку, размножить на ксероксе, — которая так всегда заботилась об этих незначительных, но важных атрибутах бессмертия! Я просто так отправляла стихи в неизвестность и почему-то была твердо убеждена, что где-нибудь они обязательно обретут надежное пристанище.

Всю жизнь я писала в надежде, что когда-нибудь через печатное слово найду любовь, обрету настоящего друга, двойника. Книги выходят в свет и переходят из рук в руки загадочнейшим образом: почему-то всегда получается, что книга попадает к человеку именно в тот момент, когда он больше всего нуждается в ней. Два года назад к Джошу попали мои стихи, потому что у нас с его родителями был общий друг, который и передал им мои книги. Я верю, что движение книг направляется свыше. Пальцы распространителей книг так же пропитаны космической энергией, как и пальцы тех, кто проводит спиритический сеанс. А стимулирует распространение трансформированная энергия авторской воли, передаваемая на расстоянии. И не случайно вы находите определенную книгу в снятом на лето домике у моря или в библиотеке на борту старинного корабля. Книга ждет вас, ждет долго и терпеливо — специально для того, чтобы изменить вашу жизнь. А автор, может быть даже покойный, витает где-то недалеко, с интересом глядя на вас.

Впервые прочитав мои стихи, Джош подумал: «Вот человек, с которым можно поговорить». Где-то в мозгу промелькнула мысль: «Может быть, эта женщина создана для меня», — но он отбросил ее — какой смысл выдавать желаемое за действительное! Есть интуиция и экстуиция. Интуиция — это голос духовных наставников, голос ангела-хранителя; экстуиция — это дурной глаз. Темные силы сказали Джошу: «Ты неинтересен ей». Тогда он забросил мои стихи на задворки сознания и пошел трахаться с подружкой; ему нравилась ее грудь, но образ мыслей оставался загадкой для него. «Я понял, что нельзя строить отношения только на сексе», — признался он мне потом.

Но можно ли строить отношения на стихах? Или на кратких мгновениях любви в постели «Беверли-Хиллз Отель»? Или на воспоминаниях детства, волею судеб оказавшихся общими для нас? Или на том, что мы родились под одним знаком зодиака? Кто знает? Кто сможет ответить мне?

Я знаю одно: выбор друзей, любимых и учителей, способных изменить нашу жизнь, направляется силами, о которых мы не имеем ни малейшего представления. Особенно наглядно это проявляется в поэзии, и я каждый раз убеждаюсь, что в своих стихах способна предсказывать будущее, — там я часто подробно описываю событие, которое происходит со мной многие месяцы спустя. Так было и со стихами, которые должен был получить Джош. Они касались событий, которые еще и не произошли. Как будто я сначала пережила их в стихах, а потом села ждать, когда жизнь догонит поэзию и мысль. Прежде столь неуверенная ни в чем, теперь я была убеждена, что Джош — это именно тот человек, который наполнит смыслом мою пустую жизнь. И хотя наши первые любовные опыты не вполне удались, а все друзья в один голос твердили мне, что для «благополучной» дамы из Нью-Йорка было бы полнейшим безумием связать жизнь с «юным хиппи», безработным сценаристом, не имеющим никаких средств, я знала, что права именно я. Или, по крайней мере, это знали мои стихи.

Но, исчерпав в короткие утренние часы все доводы интуиции, мое пробуждавшееся сознание, на которое экстуиция влияла сильнее, начинало чувствовать себя неуверенно. Прошла неделя, а я так и не получила от Джоша ни одного письма.

— Может, он из тех, кто ненавидит писать письма? — пыталась утешить меня Хоуп.

— Но ведь он писатель. Все писатели обожают писать письма. Они всегда прикрываются своей обширной перепиской, если не пишут того, чего от них ждут.

— Ну, может, они где-то затерялись…

— Где, Хоуп, где? Ведь здесь потеряться они не могли! — Даже женщина, разбиравшая почту в конторе у Хоуп, была нами предупреждена.

— Да, я каждый день их высматриваю. Может, у Розанны спросить?

Хоуп ненавидела Розанну, находила ее холодной и неблагодарной, но не считала для себя возможным вмешиваться в мои дела. Мне хочется переспать с лесбиянкой? Пожалуйста! Хоуп воспринимала жизнь как процесс, а не как некую завершенную данность, поэтому была бесконечно терпелива.

— Розанна тоже ничего не получала. Она мне советует забыть его. Она считает его неудачником, хотя боится это открыто сказать. Она говорит, что если мне так уж нужен любовник, — раз я еще полностью не созрела для женщин, — то нужно найти кого-нибудь в Нью-Йорке, только главное, чтобы он был известен и богат. Она уже даже готова на это согласиться, но остальное время я обязана жить с ней. Еще она говорит, что не будет возражать, если я захочу выйти замуж, только при условии, что это будет такой же брак, как у нее: редкие встречи и полная самостоятельность во всем. Но такой брак требует денег.

— Будут у тебя деньги, — сказала Хоуп. — Меньше думай о них и больше работай.

— Я сейчас совсем не могу работать, все валится у меня из рук. Непонятно, что будет с фильмом, а горы счетов от адвокатов растут прямо на глазах. Кстати, пока я и в глаза не видела процентов с тиража, хотя все почему-то считают, что я страшно обогатилась на них. Если я уйду от Беннета, я окажусь ни с чем, а у Джоша тем более ничего нет. Не хотелось бы мне в моем возрасте и положении начинать жизнь с нуля.

— Уж доверься мне, — сказала Хоуп. — Разве я когда-нибудь в чем-нибудь ошибалась?

— Нет, — честно призналась я.

Но про себя я подумала, что Хоуп все-таки слишком экспансивна и сентиментальна, потому что в тот момент мне было уже на все наплевать. Неделя прошла. Были написаны письма и стихи, и теперь меня охватили совсем иные чувства. Вернулся мой панический страх. Страх и отчаяние. Любовь к Джошу, стихи, все мое радостное возбуждение уступили место грустным мыслям о том, что это было безрассудство — еще одна бессмысленная и лишенная будущего попытка полюбить. Беннет был злым и противным, но он был. А Джош — это мечта, химера, прекрасный принц.

— А что тебе мешает ему позвонить? — спросила Холли, когда я пришла к ней на ее зеленый чердак поплакать у нее на плече.

— Просто я чувствую себя по уши в дерьме. Я посылала ему стихи, письма, всю неделю писала ему, а он — ни строчки в ответ. Со мной уже случалось такое: влюбишься в негодяя, навоображаешь с три короба, а потом выходит, что влюблена не в человека, а в придуманный образ. Откуда я знаю, кто такой на самом деле этот Джош. Может быть, это очередной Адриан Гудлав в образе хиппи. Но с тех пор я стала умнее, поэтому теперь меня ничто не заставит первой позвонить. Однажды я уже имела такую глупость.

— Когда это? — поразилась Холли.

— Ну, мы с Гретхен поехали в Лондон. Там мы позвонили Адриану в Хэмпстед и заехали к нему — полюбоваться на его семейный очаг. Они с Эстер в конце концов поженились и у них родился ребенок, девочка, такая же косая, как папаша. Адриан смеялся и называл меня ее крестной матерью. Наверное, ее зачали сразу после того, как он бросил меня в Париже. Потом он совершенно беспардонно кокетничал с Гретхен, а мы с Эстер зеленели от ревности. И в конце концов, когда я предложила ему вместе пообедать — наедине — и обсудить все, что между нами произошло, он вдруг как-то странно себя повел, стал вилять, короче, попросту мне отказал. И я не собираюсь так унижаться еще раз. И без того я чувствую себя полной идиоткой из-за того, что посылала ему стихи. Теперь я их никогда не увижу. После Адриана я хоть книгу издала, а теперь все наброски пропали безвозвратно.

— Но, дорогая моя, и в одиночестве ничего страшного нет, — Холли по-своему пыталась успокоить меня. — Прекрасно можно жить одной. И по мужикам не надо мотаться, а тем более путаться с Вампирой Ховард. Ведь вот некоторые живут одни…

— С растениями, — добавила я.

— А что ты, черт побери, имеешь против растений! — заорала Холли.

Единственным из всех, кто, казалось, не замечал, что творилось со мной на этой неделе, был Беннет. Он не заметил и того, как возбуждение сменилось депрессией. Конечно, мы почти не видели друг друга, но и тогда, когда мы случайно сталкивались в квартире, он оставался слеп ко всему. Внешне в наших отношениях ничего не изменилось. Я навещала друзей, ходила по адвокатам, давала интервью, выступала с чтением стихов, ругалась с Бритт из-за фильма. Кстати, тут была полная неясность. Адвокаты вели бесконечные консультации, обходившиеся по сто долларов за час, плюс мне еще приходилось оплачивать их междугородние разговоры. Бритт советовала мне ни о чем не беспокоится, заверяя в преданности и вечной дружбе. Розанна Ховард говорила, что Бритт обманывает меня. Хоуп уговаривала не расстраиваться, потому что все равно все устроится в конце концов, а оба Джеффри не могли предложить ничего, кроме обеда и следовавшего за ним обычно ритуала. Они казались мне теперь такими глупыми! Я начинала испытывать отвращение к тем, кто, сполна овладев искусством компромисса в семейной жизни, с пеной у рта доказывали его преимущества. Джеффри не находили общего языка со своими женами, мне был глубоко чужд муж, и мы, казалось, были приговорены к тому, чтобы вечно изменять им, трахаясь в пустых конторах вечером от пяти до семи, а потом долго разглагольствовать о том, как однажды обретем свободу, расставшись с ними навсегда. Но мои Джеффри никогда бы не ушли от своих жен, это было ясно, как день. Им даже нравилась такая беспорядочная жизнь. Не нужно ничего решать, ты не принадлежишь ни жене, ни любовнице, ты даже не принадлежишь себе. Они поступали так же, как Беннет когда-то поступал с Пенни и со мной: не могли выбрать между двумя женщинами, причиняя обеим боль. Им удавалось держать это в секрете, а совесть их мало беспокоила, — вот они и поживали себе, не испытывая необходимости ничего решать.

Я хоть рассказала Беннету про Адриана Гудлава, и он сам волен был решать, остаться ему со мной или уйти. Он решил остаться, потому что знал: мимолетное летнее увлечение ни в какое сравнение не идет с его собственным романом. Но это решение он принял добровольно. К тому же оно укрепило его власть надо мной, потому что я ничего не знала о Пенни и была просто потрясена его великодушием и благородством. Прибавьте сюда еще его знаменитое «я разрешаю ей писать»! — и вы поймете, что я готова была пасть к его ногам. А ведь он «разрешал мне писать» книгу, которая в корне изменит мою жизнь, которая спасет меня! И все время, пока я писала «Откровения Кандиды», я места себе не находила от стыда, к которому примешивался панический страх. Я чувствовала, что не имею права говорить правду о себе, но какой-то демон водил моей рукой, и единственное, что я могла, — это пообещать себе, что не буду даже пытаться опубликовать свой роман. Но я должна была его написать, излить наболевшее, даже если до читателя он так и не дойдет.

Он все-таки опубликован, этот роман, и оказалось, что миллионы женщин на земле чувствуют так же, как и Кандида! Представляете, что бы произошло, если бы все те, кто подло обманывал своих жен или мужей, оправдываясь разговорами об издержках цивилизации, компромиссах и верности собственному «я», вдруг решились бы сбросить с себя оковы лжи и жить, подчиняясь истинным чувствам! Нет, они отнюдь не кинулись бы трахаться тут же на улицах или из ревности друг друга убивать. Просто тогда им пришлось бы нести за свои чувства ответственность. И не за что было бы винить своих жен и мужей, родителей и детей, психиатров и начальников. Какая это была бы потеря для них! Никто не виноват, кроме них самих. Вот и не спешили мои Джеффри разводиться с нелюбимыми женами — ведь тогда им было бы некого обвинять в своих неудачах. А ведь многие так живут — жизнью, которую ненавидят, с людьми, которых не могут терпеть. Поэтому и Беннет не сказал мне про Пенни, не ушел к ней. И я по-прежнему оставалась с ним, хотя давно знала, что браку нашему пришел конец. Как здорово, когда есть кого винить, на кого сваливать собственные промахи и грехи! Можешь чувствовать себя глубоко несчастным, но это не мешает тебе испытывать чувство собственной правоты. Тебе ненавистна твоя жизнь, она беспорядочна и бесцельна, но это полностью искупается возможностью кого-то постоянно обвинять. Попробуй стать хозяином собственной судьбы, и что получится? Страшное дело — некого винить!

Полюбив Джоша я поняла, что может быть иная, цельная жизнь. Но едва я прикоснулась к ней, попыталась воспеть ее в стихах, написала об этом ему, как вдруг — тишина! Он не ответил мне. Я оказалась в безвоздушном пространстве. Прежнюю жизнь я вести не могла — я не могла видеть ни Беннета, ни обоих Джеффри, не могла больше бесполезно прожигать жизнь, порхая от приключения к приключению, ненавидя мужа и играя с беременностью, мечтая, чтобы все решилось само собой, без каких-либо усилий с моей стороны. Но что мне оставалось еще?

Почему-то в какой-то момент сложилось так, что я стала проводить слишком много времени с Розанной.

Она имела обыкновение появляться именно тогда, когда мне было хуже всего; она увозила меня на обед, на ужин или просто в бар — на своем роскошном «Корнише». С Розанной было так легко (единственная трудность заключалась в том, чтобы заставить ее кончить). Она была столь же хладнокровной, сколь я страстной, столь же выдержанной, сколь я невоздержанной, столь же уверенной, сколь я — сомневающейся. Ее квартира была завалена поэтическими сборниками и ящиками с красным вином. Из динамиков лилась музыка, на журнальном столике в художественном беспорядке разбросаны новые книги, и всегда готов свежий кофе, который в любой момент можно было налить из жутко дорогой электрокофеварки, блестевшей медью и никелем и занимавшей в кухне чуть ли не целую стену.

Между нами установилась настоящая дружба. И наверное нельзя было винить Розанну за то, что она всех хотела заставить жить ее жизнью. Раньше она была замужем за ужасным занудой, который ассоциировался у нее с Беннетом, но теперь она обрела искомое удовлетворение в очень открытом, очень свободном браке с человеком, который любил бывать в отъезде и напропалую трахаться там. Это очень устраивало их обоих. Розанна была предоставлена самой себе, своему творчеству и подружкам — в холодной квартире с горячим кофе. И Роберт наслаждался свободой — открыто, не прибегая ко лжи, имея доступ к ее миллионам. Они по-своему любили друг друга и свысока относились к тем, кто, погрязнув в невежестве, не решался открыто пойти на такую жизнь. И, естественно, Розанна считала, что раз это нравится ей, значит, то же должно устраивать и меня. Вряд ли она имела злой умысел на этот счет. Она любила меня и хотела как лучше. Мне кажется, что в душе она лелеяла надежду поселиться где-нибудь вместе со мной, и знала, чем можно меня заманить, — она спекулировала на моем творчестве, обещая мне возможность работать.

— Я уверена, что ты могла бы гораздо больше писать, если бы мы жили вместе, — сказала как-то она.

Было воскресенье, и мы кейфовали у нее, попивая вино, читая стихи и просто болтая ни о чем. Шофер поехал в аэропорт встречать Роберта, который должен был прилететь ближе к вечеру. Беннет играл в теннис. Я предупредила его, что собираюсь провести у Розанны целый день, и пригласила приехать, заранее зная, что он откажется, во-первых, потому, что не любит Розанну, а во-вторых, потому что ему нужно было готовиться к лекции, которую он должен был читать у себя в клинике.

— Мне определенно нужно заняться чем-нибудь, — сказала я. — Так я никогда не напишу ни одной книги.

— Мы можем поехать ко мне в Аспен, — отозвалась Розанна. — Там очень хорошо. Спокойно. У меня там даже электрическая пишущая машинка припасена.

Почему бы и нет, подумала я. Розанна и раньше предлагала мне это, но я никогда не соглашалась, потому что подсознательно ощущала, что не смогу ее в таких количествах выносить. Я дорожила ее дружбой, но для меня наши отношения в значительной степени омрачал секс. Не то, чтобы он был так уж противен мне или я имела что-то против женской любви, но я чувствовала в этом какое-то принуждение, точно так же, как слегка жалела Джеффри Робертса и немножко презирала Джеффри Раднера. Я совершенно запуталась в сексе. В моей жизни было так много секса и так мало человеческой теплоты. Мне стало казаться, что я наблюдаю все стороны, про себя критикуя и осуждая происходящее. Но это касалось всех, кроме Джоша. В его обществе я душою была слита с ним, я безраздельно принадлежала ему, и не важно, смогла я при этом кончить или нет. Мы жили друг у друга в душе. Едва мы встретились, мы знали друг друга наизусть. Я могла часами находиться с ним наедине, и мне не было скучно. Но что толку думать о Джоше? Он ни строчки мне не написал.

— Хорошо, — сказала я наконец, — может, и стоит поехать в Аспен поработать, когда все прояснится с этой киношной ерундой.

— Вот единственно разумные слова, которые я услышала от тебя за последние дни, — прокомментировала Розанна и налила мне еще бокал «Мутон-Кадета».

Раздался звонок. За дверью послышались какое-то движение и шум, и Розанна поспешила в прихожую открывать. Ну кто еще это мог быть, как не изрядно подвыпивший Роберт Черни — в компании двух человек, которых он подобрал в самолете. Роберт был крупный седовласый мужчина с брюшком, имевший привычку хлопать всех по спине. Он не очень-то одобрял рифмоплетство, но, несмотря на это, ко мне относился хорошо. Мне он тоже был симпатичен. Он никогда не выпендривался и не скрывал, какую распутную жизнь ведет. Никакой тебе лжи или камня за пазухой. Принимай его таким, каков он есть, или уходи. Он любил заигрывать с народом, и голос у него был громкий и раскатистый. Слово «американский» он произносил так: «амурриканский».

Он привел с собой супружескую пару лет сорока — белокурую шведку по имени Кирстен, выросшую в США (у нее была необъятных размеров грудь, на которой болтался золотой кулон в форме возбужденного пениса, обращенного вниз, — вот бедняжка!), и стройного австрийца из Вены по имени Ганс, выросшего в Париже. Оба они были сексопатологами, авторами нескольких книг, коллекционерами эротического искусства и большими греховодниками. Держались они весело и приветливо, эти сексуальные миссионеры (или эмиссары, как я стала их про себя называть), а с Робертом пошли скорее всего из-за того, что рассчитывали устроить групповуху или заполучить состоятельного мецената для своей эротической коллекции; впрочем, скорее всего они ставили перед собой двуединую задачу.

У ледяной по темпераменту Розанны, по крайней мере, хватало ума окружить себя нормальными, теплыми людьми.

— Ну, — сказал Боб, снимая дубленку и потирая руки, — что мы сегодня пьем?

Ганс и Кирстен решили довольствоваться сыром и вином, но Роберт захотел виски двадцатилетней выдержки, которое стекает вниз по пищеводу медленно, словно мед.

Потом мы занялись важным делом: сели обсуждать эротику в искусстве. Ганс и Кирстен обладали настолько полной коллекцией, что в нее входили экспонаты от Хокусая до Георга Гроца. Они возили ее по всему миру и показывали за свой счет, но сейчас оказались на мели и поэтому искали спонсора, который бы оплатил аренду выставочного зала, страховку, оформление и монтаж выставки. Они готовы были разделить с устроителями прибыль и славу, но слава эта была довольно сомнительного свойства. Дело в том, что без особых на то причин, кроме, пожалуй, повышенного интереса ко всему, что связано с сексом, Ганс и Кирстен стали объектами пристального внимания со стороны ФБР со всеми вытекающими отсюда последствиями, вроде прослушивания телефонных разговоров и ежегодных отчетов финансовому ведомству. Когда они рассказали об этом, Розанне стало явно не по себе. Как ни грела ее мысль о престиже, она не могла позволить себе ничего, что угрожало бы ее финансовым интересам. Ганс, по профессии психоаналитик, хотя он и придерживался несколько нетрадиционных взглядов, разбирался в движениях человеческой души намного лучше известных мне ортодоксов, поэтому он сказал:

— Не волнуйся, Розанна, это не горит. Ты можешь посмотреть экспонаты, а потом уж будешь решать. А сейчас почему бы нам не повеселиться?

— Гениально! — воскликнул Роберт, который, кажется, только этого и ждал.

Бывают моменты, когда сам воздух пропитан сексуальностью. Чаще всего это случается вечером, когда над крышами всходит луна, в теле играет кровь, и стоит лишь взглянуть на мужчину — надо только, чтобы он был не уродом, — и ты готова лечь с ним в постель. Этот вечер, к сожалению, был не таким.

В квартире прохладно, присутствующие несколько скованы и смущены, атмосфера не располагает к любви. Но раз уж мы здесь собрались… К тому же Роберт был деловой человек. Такая возможность может больше не представиться. Кстати, тут просто неоценимы наркотики. Марихуана и «Битлз». А сколько оргий без этих компонентов попросту сорвалось! Мелодии, идущие из глубин естества, бьющий по уху бас… Заползающий в легкие сладкий дым ударяет в голову, пробирается в самые потаенные уголки… и снова «Битлз»: «Мир круглый… и это поддерживает меня».

Черт побери, я вдруг поняла, что скучаю по шестидесятым годам. Я вновь в Германии вместе с Беннетом, наводящим тоску, я стараюсь быть «хорошей женой», вкусно готовить, наконец, ломаю ногу, чтобы искупить самый естественный на свете грех — жажду свободы. Я вспоминаю, как мне хотелось пойти на вечеринку со студентами Гейдельбергского университета, напиться там, трахнуться с кем-нибудь, вобщем, вести себя по возрасту. Но Беннет, который исправно два раза в неделю занимался любовью с Пенни в моем кабинете, объявил меня инфантильной и отправил к аналитику, чтобы я избавилась от этих идей. Потом, уже в двадцать девять лет, я пустилась в разгул с Адрианом Гудлавом, но затем вернулась, на этот раз не покорной, а, что гораздо хуже, циничной, разуверившейся во всем. Раньше я была послушной, теперь стала независимой; независимой, но вынужденной отказаться от общения с мужем, отчаявшейся найти в жизни хоть сколько-нибудь крепкую привязанность, пытающейся утолить боль одиночества бессмысленными интрижками…

Проклятье, если бы я могла перенестись назад в шестидесятые! Если бы я перебесилась, когда мне было двадцать пять, как в свое время сделал Джош!

Джош. Я закрыла глаза и увидела его. Я лежала на диване с бокалом вина в одной руке и сигаретой с марихуаной в другой, когда вдруг передо мной всплыло его смешное, доброе, мохнатое лицо. «Я тоже люблю тебя, но достаточно ли этого?» — спрашивал он. Вот он в аэропорту, у входа в ведущий к самолету туннель, и я никогда не окажусь в его объятиях. Подобно Алисе, отхлебнувшей из бутылочки, я стала слишком большой, слишком старой, слишком глупой, слишком разочарованной…

— Может, потанцуем? — предложил Ганс и взял меня за руку.

У него было милое, сухощавое европейское лицо, но он не был Джошем.

«Какого черта?!» — промелькнуло в мозгу. Но Ганс резко поднял меня. Теперь звучала психоделическая мелодия 1967-го — «Сержант Пеппер и ансамбль клуба «Одинокие сердца», которая уводила меня назад, все дальше и дальше к тем дням, когда я чувствовала себя такой виноватой, оттого что молода, сексуальна и мечтаю о том, о чем мечтает в двадцать пять каждый человек, а тем временем мой средних лет муж — он уже родился стариком! — имел свой кусок пирога и с удовольствием уплетал его, не забывая время от времени напоминать мне о моей инфантильности. Как это все непростительно!

Но еще не все потеряно, черт возьми, я могу еще все наверстать! Уж лучше в тридцать два стать двадцатипятилетней, чем не стать никогда!

Танцы. Я почти забыла, как любила когда-то танцевать. Немножко травки, хорошая музыка и приступ отчаяния — вот и все, что мне нужно, чтобы плясать до упаду. Мое тело словно входит в музыкальный ритм, как будто музыка — его дом, и, забыв обо всем, я начинаю танцевать. Теперь я совсем не похожа на склонного к рефлексии человека, которого постоянно одолевают сомнения и заботы, который вновь и вновь переживает прошлые обиды, — нет, я танцую, как человек, не признающий иного ритма, кроме ритма собственных ног. И на время я действительно становлюсь такой.

Мы с Гансом танцевали до тех пор, пока не оказались в спальне.

— Ведь кто-то должен начать, — сказала я, — так почему бы не мы?

— Верно, — засмеялся он.

Он был веселым и смышленым, и если я закрывала глаза и отвлекалась от его тощего тела, странного лица, его кривой усмешки и похожей на череп головы, забывала его непривычный акцент, я начинала воображать, будто рядом со мною — Джош: это Джош раздевает меня, раздвигает пальцем влажные губы влагалища, расстегивает ширинку. Это его большой член входит в меня, его губы покрывают поцелуями мое лицо… Я взглянула на Ганса и вдруг увидела, как может увидеть лишь одурманенный наркотиками человек, — в его облике все мужчины, которых я любила или желала, сливаются в одно: Джош постепенно превращается в Беннета, Беннет — в Адриана, Адриан — в Чарли, Чарли — в Брайана, а Брайан превращается в моего отца. И все они — один человек, никакой разницы между ними нет. Тут я впилась ногтями Гансу в спину и начала вопить, плакать и визжать что было сил.

— Это несправедливо, несправедливо, несправедливо!

Ганс был очень деликатным человеком. Он не рассердился, не испугался, а стал нежно гладить меня по волосам.

— Что несправедливо, Изадора? — ласково спросил он.

Я была невменяемой и ничего не могла объяснить, но на мои крики сбежалась вся компания, пританцовывая, как истинные жрецы Бахуса, — кто-то попытался успокоить меня, но остальные решили присоединиться к веселью. Я одурела от наркотиков, из глаз у меня текли слезы. Громко играла музыка («Мне бы хотелось тебя возбудить…»), и я не помню, кто начал первым, что последовало потом и как развивались события дальше, — если, конечно, во всем происходящем была хоть какая-то последовательность.

Помню только, что в какой-то момент Ганс пристроился ко мне сзади, Розанна губами трогала клитор, а ее муж покусывал мне соски. Потом сосками завладела Кирстен, появившаяся откуда ни возьмись, словно гигантский эльф. И уже позже, в самый разгар веселья, сзади был Роберт, а за ним стояла Розанна, которая его подбадривала и поддерживала яички, полагая, что так помогает ему. Я не могла не почувствовать, что член у Роберта не очень твердо стоял, и, помню, меня в этот момент поразила мысль, что большинство людей, увлекающихся сексом так же, как он, — эти сексуальные эмиссары, — не очень-то легко возбуждаются, будучи лишены пристального внимания присутствующих при этом людей. В какой-то момент Роберт трахал Розанну, а мы, кажется, стояли в стороне и наблюдали это скромное, почти невинное совокупление.

— Ну и что в этом интересного? — обычно спрашивают у меня друзья.

Если честно, я просто не помню. Ну, конечно, это страшно увлекательно. Конечно, все буквально обкончались. И кроме того, к экстазу примешивалось чувство собственной исключительности, эмансипированности; мы ощущали себя выше тех, кто, повинуясь буржуазному конформизму, трахается один на один.

Тем временем я продолжала размышлять: «Вот здорово, я покусываю клитор женщины, в это время другая женщина покусывает меня, в это время ее трахает мужчина, которого гладит и возбуждает другой мужчина. Ну ей-Богу, здорово!» Меня не покидало лишь одно чувство — нам нужен кто-то, кто направлял бы движение, может даже с мегафоном, поскольку все это страшно смахивало на час-пик. Требовалась большая перегруппировка тел, но так, чтобы не ломались наши спонтанно сложившиеся цепочки; к тому же позы, которые мы выбирали, было не так-то просто освоить не имеющим повседневной практики любителям-новичкам. Но мы старались изо всех сил. Нами овладела какая-то групповая жадность, и те из нас, кто обычно удовлетворялся одним, двумя, ну максимум тремя оргазмами, на этот раз посчитал своим долгом испытать их с десяток — во всех позах и с каждым из присутствующих.

Я поражалась собственной выносливости. Еще так недавно груда несвязанных между собою тел вдруг превратилась в единый организм, вытягивающийся и сжимающийся в едином порыве, кусающий, лижущий, сосущий, извергающий сперму, переползающий на новое место, когда прежнее оказывалось загрязненным. У этого существа было десять рук, десять ног, два пениса, три вагины и шесть грудей разного калибра, не говоря уж о десяти глазах, десяти ушах и пяти ртах (которые постоянно были чем-то заняты). Что-то все время сокращалось, взрывалось, извергалось, словно мы находились в районе повышенной сейсмической активности. То или иное отверстие было постоянно забито чем-нибудь, жадно поглощая различные органы. И когда Кирстен вдруг ушла в гостиную, чтобы принести нам вина, все восприняли это как ампутацию.

Меня восхищало ощущение близости наших тел, чувство, что я состою только из физической оболочки и мне это нравится. Такое же ощущение я испытывала в Калифорнии, глядя на волны, накатывающие на берег, глубоко вдыхая душистый воздух и размышляя о том, что жизнь прекрасна, если есть на свете такое высокое, чистое небо, ясное до самого горизонта, за которым можно разглядеть Японию — или Каталину.

Воспоминание о Калифорнии возвратило меня к мыслям о Джоше, и сердце вновь защемило от тоски. Мне показалось, что я только что его предала. Я вспомнила, как не получилась оргия у Ральфа Баттальи, и мне стало безумно стыдно за себя, из-за того что я участвовала в этой. Я не любила этих людей, для меня они были просто телами. Минутное чувство единения тут же сменилось отвращением. Все расползлись по комнатам и завалились спать — там, где их застал сон: на кроватях и на полу. А я встала и побрела в ванную, где долго стояла, уставившись в зеркало и тупо пытаясь понять, что мне следует сделать.

Так я стояла, гипнотизируя себя, когда в полураскрытую дверь незаметно пробрался Ганс и тихо уселся на закрытый крышкой толчок.

— Потрясающе, правда? — неожиданно спросил он.

Я вздрогнула.

— Что?

— Глядеть прямо в зрачки, — он как-то странно произнес это слово.

— Да, постепенно начинает казаться, что в эти крохотные отверстия можно погрузиться целиком. И еще мне нравится, когда мигает свет: можно наблюдать зрачковый рефлекс, как они сжимаются и расширяются.

— Нет проблем, — сказал Ганс и потянулся к выключателю. Он пару раз включил и выключил свет, а я смотрела, как реагируют зрачки. Но скоро мне это надоело, и я сказала:

— Не надо больше, давай лучше поговорим.

— Заметано, — ответил он и снова уселся на толчок, на этот раз в позе роденовского «Мыслителя». Мы были абсолютно голыми, но почему-то чувствовали себя вполне уютно, хотя свет был достаточно ярким.

— Вот такая моя жизнь. Сплошной кошмар, вечная трагедия. У меня есть муж, от которого мне хочется бежать куда глаза глядят, и любовник в Калифорнии, который, может быть, уже меня забыл. А еще начинающийся судебный процесс, издержки по которому раза в два превзойдут все мои сбережения…

— А я думал, Розанна — твоя любовница, — перебил меня Ганс.

— Розанна — мой друг.

— Все понятно, — хихикнул Ганс. — Ты хочешь сказать, что оказываешь ей некоторые услуги.

— Не вполне так.

— Ладно, кончай, я не такой идиот, как те аналитики, с которыми ты встречалась раньше. Я на твоем месте не смог бы сделать больше для нее. Она на самом деле очень холодная… Так кто этот парень, ты говоришь?

— Милый, забавный, нежный человечек по имени Джош; он такой умный, смышленый, все время каламбурит. Еще он пишет, рисует, играет на банджо и делает меня счастливой. Но я не получила от него письма. И теперь чувствую себя последней сволочью из-за этой чертовой оргии…

Приложив палец к губам, Ганс велел мне молчать.

— Не желаю больше слушать об угрызениях совести. Совершенно бесполезное дело. И бессмысленное. А оргии есть оргии, не больше не меньше, и не из-за чего здесь переживать. Ведь они не могут заменить любовь. Да и не должны. Самое большее, что оргия может дать, — это маленькое облегчение непосильного бремени собственного сверх-я. Если же случается наоборот, значит, зря ты вообще в это ввязалась. То, что между нами произошло, вообще не следует воспринимать всерьез. Просто некое впечатление. И если тебе не понравилось, никто не заставляет тебя участвовать в этом еще раз. Но зато теперь ты знаешь, что это такое и с чем его едят. Ну разве это стыдно?

— Наверное, то же самое сказал бы и Джош…

— Похоже, он нормальный мужик, — сказал Ганс в свойственной европейцам манере делать неправильное ударение на жаргонных словечках. — А почему бы тебе не написать ему? Или позвонить? Короче, узнать, что там стряслось?

Я тяжело вздохнула и уселась на край ванны.

— Я посылала ему письма и даже стихи, а он даже не ответил мне…

— А ты уверена, что письма до него дошли?

— Уверена.

— А откуда ты знаешь, что он не ответил?

— Знаю и все.

— Ты знаешь до фига! — опять засмеялся Ганс.

— Тут полная безнадега. Он на шесть лет моложе… И вообще просто даже бессмысленно думать о том, чтобы нам поселиться вместе.

— Почему? Разве он умер? Да и ты, кажется, в порядке. Все проходит, обстоятельства меняются… А кто он?

— А как ты думаешь? Он писатель. Хуже и быть не могло. Ты же знаешь, что бывает, когда два писателя решают жить под одной крышей. Полный мрак.

Ганс снова засмеялся.

— Мысль интересная. Если ты будешь твердо в это верить, все так и произойдет, и тогда полученное тобою моральное удовлетворение не будет иметь границ… Он на шесть лет моложе. Ну так что? И потом, кто тебе сказал, что писатели не могут жить вдвоем? Мы с Кирстен писатели. И живем с ней почти двадцать лет. Мы вместе путешествуем, а пишем в соседних комнатах… В отличие от сегодняшнего вечера мы ведем умеренный образ жизни: целый день работа, телефонные звонки. Мы варим друг другу кофе, помогаем друг другу редактировать написанное. И это прекрасно! Да и что может быть лучше двух писателей, живущих вместе. Можно все время быть рядом. Другие такой возможности лишены… Только не надо придумывать себе какой-нибудь ублюдочный голливудский сценарий и строить в соответствии с ним свою жизнь. Ну моложе он… большое дело. Вот твой муж — сколько ему?

— Сорок.

— И тебе это доставляет удовольствие?

— Абсолютно никакого!

— А он чем занимается?

— Он психиатр.

— Час от часу не легче. Врач. Безопасность. «Блумингдейл», кооперативная квартира, что еще? Ты чувствуешь себя с ним в безопасности? Ясно, что нет. И что плохого — рискнуть и попытать счастье! А разве ты не рискуешь, соглашаясь жить с нелюбимым мужем еще год, и еще, и еще? Очень даже рискуешь, только не отдаешь себе в этом отчет. Вся наша жизнь — риск. Я имею в виду бесполезное разбазаривание жизни.

Я согласно кивнула.

— Знаешь что, Изадора? Главное в жизни — не чувство безопасности, главное — это любовь. Хочешь, я скажу тебе такое, что потрясет тебя до глубины души? Любовь такова, какой ее представляет себе сам человек. Она для каждого своя. Многие цинично относятся к ней. Но жить с человеком, с которым делишь буквально все, — это не просто самое прекрасное, это намного лучше, чем могут выразить самые лучшие стихи, песни и дурацкие киношки о любви. Это то, к чему стоит стремиться, ради чего стоит идти на риск. И что самое интересное — если ты не захочешь рискнуть, ты рискуешь еще больше. Жизнь оставляет нам мало выбора, она вообще очень сурова. Ты можешь оставить все, как есть, а можешь начать жизнь заново — с Джошем. И вполне возможно, что у вас ничего не получится, но ты уже будешь другой, изменится твоя жизнь, сдвинется наконец с мертвой точки… Ты понимаешь меня?

— Значит, лучше рискнуть и потерпеть неудачу, окончательно обрекая себя на одиночество, чем жить, как сейчас?..

— На одиночество? Сомневаюсь. Конечно, может быть, что ваша жизнь с Джошем не сложится, но мне кажется, ты себе никогда не простишь, если не отважишься хотя бы рискнуть…

— Ты прав, — сказала я, глядя в пол.

— Так позвони ему! — сказал тогда Ганс. — Чего же ты ждешь?

— А который час? — спросила я.

— Не знаю. Одиннадцать, а может двенадцать. Но там все равно меньше. Давай, попробуй позвонить, — он взял меня за руки и поднял с ванны. — Иди, иди, — в качестве напутствия он слегка шлепнул меня по заду.

Так и не одевшись и потихоньку начиная дрожать, я присела за письменный стол Розанны.

— Тьфу, тьфу, тьфу, — поплевала я через левое плечо, чтобы не сглазить. Но едва набрав код Лос-Анджелеса, я остановилась. Черт возьми, ведь я не помню номер! Он в записной книжке, а книжка в сумке, а сумка — в спальне. Не могу же я идти туда и всех из-за этого будить! Может быть, это знак? Может быть, мне не следует звонить?

«Позвони в справочную, идиотка», — сказала я себе.

Я набрала номер справочной Лос-Анджелеса и долго ждала, пока подойдет телефонистка. Наконец трубку сняли, я назвала имя Джоша и начала судорожно шарить по столу в поисках листка, на котором можно было бы писать, но не могла найти ни записной книжки, ни даже крохотного клочка. Но что это под пресс-папье? Какие-то коричневые листы…

— Вы можете секунду подождать? — попросила я телефонистку.

— Нормально, — с чисто калифорнийской невозмутимостью ответила та, — это было спокойствие человека, который никуда не спешит, потому что времени у него столько же, сколько неба и моря, и в жизни нет никаких проблем. Я вытащила один лист и нацарапала на нем телефон.

— Спасибо, — сказала я Калифорнии.

— Нормально, — отозвался безымянный голос.

Тут я зачем-то перевернула лист и увидела в верхнем углу большие печатные буквы: «Джошуа Эйс». Задыхаясь от волнения, я скользнула глазами по листу.

«Изадорайтис» Первый приступ: с одиннадцати вечера до двух ночи. Привходящие обстоятельства: фотографии, изадоревры, сны наяву. Первичные симптомы: бесконтрольное желание отдать себя всего, сменяющееся нервозностью, хождением из угла в угол и потребностью немедленно кого-то обнять. Вторичные симптомы: сильнейшая тоска, хроническая сердечная боль. Временное лечение: письма, стихи, мечты. Радикальное лечение: усиленные дозы И., желателен интенсивный, продолжительный курс.

Живу как на иголках. Твои стихи сразили меня наповал. Не могу поверить, что они действительно посвящены мне. Ты вернешься хоть когда-нибудь? Или может быть, мне приехать в Нью-Йорк и силой увезти тебя? Я, конечно, понимаю, что создан для разочарований, но всему же должен быть предел! Приезжай, приезжай, приезжай! Слушай, я телепатирую; моя мысль долетит до тебя, отразившись от алюминиевой тарелки, летающей где-то в идиотосфере.»

Я радостно засмеялась про себя. К уху я все еще прижимала телефонную трубку, но гудки сменились дребезжащим контральто: «Повесьте трубку… Вы забыли повесить трубку… Повесьте…» Я опустила ее на рычаг. Идиотосфера — это из фильма «Флэш Гордон»; мы его смотрели вместе, и с тех пор это словечко было у нас в ходу. Познакомились мы всего неделю назад, но у нас уже появились свои интимные шутки и масса общих воспоминаний.

«Изадора, моя маленькая ржаная горбушечка, одна только мысль о тебе согревает мне душу. Пишу это и понимаю, что совсем не знаю тебя. Я просто знаком с тобой. Возвращайся скорей!

Всю неделю я был на грани срыва, я одинок, сбит с толку, преисполнен мировой скорби и тревоги за нас. Мне так хочется с тобою поговорить! У меня такое чувство, будто все эти годы я провел в одиночном заключении наедине со своими мыслями, но только успел выйти на волю, обрести родственную душу, как меня снова упрятали в тюрьму. Прервали на полуслове. И еще мне хочется заняться любовью, интересно, как тебе это понравится, — ведь мы так по-настоящему и не переспали.

Сейчас я удовлетворяюсь исключительно пластиковыми куклами от «Плейбоя», — они словно созданы для меня. Вот они, дихотомия любимой и любовницы. Понимаешь, ты первая женщина, которая оказалась сообразительнее меня и не вела себя, как последняя идиотка. Эти факты еще не стали достоянием общественности, но тебе я скажу, что, несмотря на феминистское движение, женщины при виде пениса тупеют прямо на глазах. Даже самые знающие и уравновешенные из них. Наверное, введение головки полового члена в рот повреждает какую-то цепь нейронов… Мне кажется, что настоящие, полноценные взаимоотношения, которые стоят затраченной на них нервной энергии, возможны лишь между равными. Все это ужасно! Внушенные мне в детстве жизненные принципы навсегда отложились у меня в сером веществе…

Я уже писал, что ты осчастливила меня? Вчера я весь вечер думал только о тебе. Я люблю твои волосы, особенно как они падают на лоб. У тебя такой напряженный, счастливый, грустный и обеспокоенный взгляд. В нем — вся ты. Я смотрю на фотографию, — ту, где у тебя длинные волосы и безумные, как у Офелии, глаза, и чувствую, как к горлу подступает ком и наворачиваются слезы. Я томлюсь (раньше я и понятия не имел, что это значит), но теперь я действительно томлюсь…»

В пачке было двенадцать, а может, даже пятнадцать писем. Они были про нас, про мои стихи, про Кастанеду, Диккенса, киношки; в одном письме Джош рассуждал о гамбургере как символе американской мечты, в другом — об идиотосфере, в третьем — о моем сценарии, который я оставила ему, чтобы он на досуге прочел, и во всех — его беспокойство обо мне, его нежность, его желание быть вместе — всегда.

Я вновь набрала номер. Во мне боролись противоречивые чувства: радость, что я нашла письма, досада на себя за то, что сомневалась в нем, негодование на Розанну — зачем она спрятала их от меня. Я была потрясена ее поступком и не знала, что думать: может, она хотела, чтобы я сама их в конце концов обнаружила?

Наконец Голливуд ответил.

— Алло! — искаженный телефоном голос Джоша звучал непривычно и оттого смешно. Стоило мне услышать его, как я поняла, что безумно его люблю.

— Джош! Это твоя старушка Изадора!

— Крошка! — в трубке раздался звук поцелуя, легко преодолевший трехтысячемильное пространство. — Я люблю тебя!

— Господи! Я тоже тебя люблю! И я так скучаю по тебе. О Господи! — Мне вдруг стало стыдно за себя, что я несу такой вздор. Ведь решается моя судьба, судьба самой удивительной на свете любви, а я лезу со своими глупостями. Но телефон — это такое идиотское изобретение, разве по нему по-человечески поговоришь? Он только разделяет влюбленных, вместо того, чтобы соединять. Вытягиваешь губы для поцелуя, но вместо любимого лица утыкаешься в черный пластик.

— Почему ты перестала писать? Мне так нравятся твои стихи про любовь. И так приятно, что они посвящены мне, — просто даже не верится.

— Я до сегодняшнего дня не получала твоих писем. Представляешь, оказывается, Розанна прятала их.

— Она прятала? Боже, какая чушь! Но разве Беннет не передал, что я звонил? Я звонил тебе домой около часа назад, и думал, что ты поэтому звонишь.

— Нет, я сейчас у Розанны. Я обнаружила письма по чистой случайности… странно, да? — Мне почему-то не хотелось говорить о том, что здесь только что происходило, тем более по телефону. Лучше уж я расскажу обо всем тогда, когда мы останемся с ним наедине и я смогу правильно расставить акценты, и мы вместе посмеемся.

— Я должна тебя увидеть, — сказала я.

— Когда? Может быть, ты приедешь ко мне? Или лучше мне прилететь в Нью-Йорк? Я не в силах больше сносить разлуку. Это бессмысленно и глупо, в конце концов.

— Конечно, приезжай, но где же мы будем жить?

— Слушай, а почему бы Бритт снова не привезти тебя сюда?

— Я ненавижу Бритт. Она здорово меня наколола, и я собираюсь подать на нее в суд, а не разъезжать с ней по курортам. Она в буквальном смысле слова украла мой труд, а теперь обращается со мной, как с последним дерьмом. Но я обязательно что-нибудь придумаю. Может быть, Розанна уступит нам свой дом в Аспене и мы сможем там вместе поработать…

— Неужели тебе захочется теперь принимать подачки от Розанны?

— Но я не знаю, куда еще мы могли бы поехать…

— Любимая моя! Приезжай ко мне. Поживем у меня, а если нам покажется тесно, подыщем еще что-нибудь…

— Я так тебя люблю!

— Так ты приедешь?

— Я что-нибудь придумаю, обещаю тебе. Завтра я еще позвоню.

Мы чмокнули друг друга по телефону и расстались с большой неохотой.

Крепко прижимая письма к груди, я на цыпочках прошла в спальню, которая почему-то напомнила мне Римскую империю времени упадка. Розанна, свернувшись калачиком, примостилась возле Кирстен, нежно сжимая в руке ее большие, чудесные сиськи. Роберт небрежно развалился на полу. Ганс, громко напевая, принимал душ. Трое в спальне были глухи ко всему. Я схватила одежду, сумку, туфли и пальто и тихо прошла в ванную. Письма я положила в сумку, предварительно аккуратно их свернув.

— Ты отличный парень! — сказала я Гансу, стоя в клубах пара.

— Что случилось?

— Только я набрала номер, как неведомые космические силы передали мне его письма!..

— Что? — переспросил он, высунувшись из-под душа.

— Я нашла письма, он любит меня, я говорила с ним и теперь собираюсь ехать к нему, а ты во всем оказался прав! — Я кинула одежду на пол, залезла в ванну и крепко обняла его, прямо под душем. — Ты просто молодец!

С минуту он не мог ничего понять, а потом озорно мне подмигнул.

— Так что ж, выходит, письма загадочным образом материализовались у Розанны в квартире? Из этого следует только одно, Холмс…

— Что именно, доктор Ватсон?

— Вам требуется принять ванну с мылом «Витабат», которое успокаивает нервы лучше любого психиатра!

— Сомнительные почести, — ответила я, — но я люблю чистоту. И мы начали мыть друг друга, гогоча, как полоумные.

— Мне бы следовало хорошенько обидеться на Розанну, — сказала я Гансу, когда мы вытирались, — но я так счастлива — ведь письма все-таки нашлись…

— С ее стороны это был акт отчаяния, — поддержал меня Ганс. — Она чувствовала, что не может тебя удержать, вот и цеплялась за соломинку. Ей наверняка было стыдно за то, что она спрятала письма, но ревнивые и завистливые неизбежно приходят к этому. На твоем месте я сделал бы вид, что ничего не произошло. «У Меня отмщение и воздаяние», — сказал Господь…

— Ганс, я тебя обожаю, — от всего сердца сказала я.

С мокрой головой и волосами, засунутыми под дурацкую фиолетовую шапку, я тихо прокралась в собственную квартиру. Было около часа ночи, и к своему удивлению я обнаружила, что Беннет еще не спит. Оказывается, он ждал меня — такого с ним не случалось даже тогда, когда я давала уроки в Гейдельберге.

Он сидел на своей белой кушетке в гостиной и читал «Нервные расстройства в процессе творчества».

— Тебе кто-то звонил, — сказал он, и в его голосе прозвучала угроза.

— Да? А кто? — Я хотела казаться беззаботной и в то же время скрыть, что у меня мокрая голова. Я прошла в гостиную и, не раздеваясь, села на стул, бережно прижимая к груди сумку с любовными письмами. Я надеялась, что он не заметит, как на кончиках выбившихся из-под шапки волос собирается вода и капает мне на меховой воротник.

— Я не знал, что идет дождь, — холодно проронил Беннет.

— Разве? — Конечно, это прозвучало по-идиотски, но я была так потрясена: вечно глухой ко всему Беннет наконец что-то заметил, — поэтому и не нашлась сразу, что сказать. — Так кто все-таки звонил?

— А как ты думаешь?

— Понятия не имею. Ну, правда.

— Друг из Лос-Анджелеса.

При одном упоминании о Лос-Анджелесе сердце у меня ушло в пятки.

— Бритт?

— Мне казалось, что Бритт в Нью-Йорке.

— Ах, да. Конечно.

— Ты какая-то возбужденная сегодня. Так где же ты все-таки была?

— У Розанны.

— Мылась в душе? Или вы купались в шампанском?

— Я тебя приглашала, так что мог бы сам прийти и посмотреть… — Я даже не пыталась казаться искренней.

— Мне как-то не очень нравятся твои подружки-миллионерши. Впрочем, хиппи тоже.

— Кого ты имеешь в виду?

— Изадора, скажи мне, черт побери, кто такой Джош?

Меня словно обожгло.

— Разве я тебе не говорила? Это сын Рут и Роберта Эйс. Я познакомилась с ним на Побережье, когда была у них в гостях. Он хочет, чтобы я помогла ему отредактировать кое-какие рассказы. Он совсем еще ребенок, такой милый, и просто помешан на писателях. Я пообещала, что прочту рассказы и сама внесу необходимую правку.

— А, — сказал Беннет. — Честно говоря, я подумал, что он твой любовник.

— Но почему? Что он тебе наговорил?

— Ничего. Просто сказал, что хочет с тобой поговорить. Он был удивлен, что тебя нет, огорчен и даже, мне кажется, смутился.

— Ну, он еще такой молодой.

— Что ты называешь — «молодой»?

— Ему двадцать шесть.

— И что ты собираешься с ним делать — давать ему уроки любви?

Эти слова почему-то меня взбесили. Моя тайна билась в груди, как пойманная птица, изо всех сил стремящаяся на волю. Мне почти удалось выкрутиться, но тут я неожиданно поняла, что выкручиваться вовсе не хочу, что я не хочу ничего скрывать.

— Думаю, тут скорее он сможет меня чему-нибудь научить. Не говоря уж о тебе.

— Да? — Брови Беннета поползли вверх. Потом он как-то таинственно улыбнулся, поднялся в полной тишине и выключил свет.

— Спокойной ночи, Изадора. Приятных сновидений! — И исчез в коридоре, ведущем в спальню.

А я осталась стоять, вне себя от гнева, как и была — в шапке, пальто, уличных башмаках, с мокрой головой. Я хотела, чтобы Беннет все узнал. Меня так и подмывало прочесть ему письма и сказать, что есть еще на свете люди, способные чувствовать и любить, они не торчат по вечерам дома, читая про нервные расстройства и чувствуя себя выше всех на земле.

Я ринулась за ним в спальню и прокричала в темноту:

— Да, он мой любовник! Я счастлива с ним и собираюсь уйти от тебя к нему. Утром мы просыпаемся и смеемся от счастья; мы можем с ним о чем угодно говорить. И он не заставляет меня вечно мучиться угрызениями совести, и не носится со своим несчастным детством, как дурень с писаной торбой; он не циник и не лицемер, и напрочь лишен твоего проклятого комплекса превосходства!

Беннет сел в постели, включил свет и сказал:

— Ну так уходи! И знай, что ты больше в жизни не напишешь ни одной книги! — Потом он опять выключил свет и улегся спать.

Я заперлась в ванной и проревела там целый час. Потом приняла валиум и заснула на черном кожаном диване у себя в кабинете, так и не раздевшись и по-прежнему прижимая сумку с письмами Джоша к груди.

Морщинки Буллуинкла…

День Благодарения, и я покидаю 77-ю улицу навсегда. Серый холодный день; на голубой тарелке неба тут и там разбросаны белые пушистые облака. Буллуинкл и другие шары пойманы в сети, привязаны к мостовой, но их толстые надутые животы с завистью глядят вслед роскошным, уплывающим вдаль облакам. Через два часа начнется парад, но уже без меня. Я буду в полете.

Улица поверженных и прирученных гигантов, удерживаемых на земле веревками и мешками с песком, а на ней — я, волокущая за собой бежевый чемодан. На углу я поймала такси и велела таксисту ехать в аэропорт.

Я прощаюсь с шарами, рвущимися ввысь на своих гелиевых крыльях, мечтающими улететь, вырваться и воспарить, обретя, наконец, долгожданную свободу. Но, как бы ни казалось доверчивым малышам, шары не способны летать. Пройдет всего каких-нибудь два часа, и их поведут на веревочке, словно диких зверей, по длинным улицам Нью-Йорка одетые клоунами маленькие люди, этакие шагающие по Лилипутии Гулливеры.

Один только раз, когда во мне было не больше трех футов роста, шар Панда оторвался от земли и полетел — над Музеем естественной истории, над парком, над «Иглой Клеопатры», — так прозвали дети высившийся там обелиск. В какой-то момент он готов был взорваться, но передумал и отправился дальше, постепенно взмывая ввысь.

Мало кому из жителей Нью-Йорка запомнился этот эпизод, но у меня в памяти он запечатлелся навсегда, — пусть даже это был приснившийся мне в далеком детстве прекрасный сон.

Эпилог

Они боролись…

Между ними шла настоящая борьба. Он называл ее жадной и ненасытной, а она говорила, что он не может ее удовлетворить, что лучше она подберет кого-нибудь на улице, потому что он вообще ни на что не способен, а его это даже не волнует — вот и сейчас, просто взял и повернулся к ней спиной.

Тогда он вообще отказался от секса. Она просила, она умоляла, но он был непреклонен. В этом заключалась его власть над ней — над ней и над ее славой, над ее белокурыми волосами, над ее деньгами и возрастом — она была сексуальнее и мудрее (ха!). Ей было тридцать три, и она постоянно испытывала желание, а он был спокойный двадцатисемилетний мужчина, и у него был огромный член, который он мог по собственной прихоти взять и забрать. Его нельзя было заменить пластмассовым пенисом или вибратором, — она нуждалась в нем как в мужчине.

У него был член. Она могла плакать, хныкать и прижиматься всем телом к его плотной спине, но член все равно по-прежнему принадлежал ему. Он спокойно читал, сохраняя достоинство, упражнял ум, делая вид, что не знает, как жаждет его она, как болят все ее члены, как томится тело в ожидании любви.

Она могла бы заняться онанизмом в ванной, используя наконечник душа или бутылку, но он все равно продолжал бы как ни в чем не бывало читать, — юный прекрасный бог с телом, поросшим рыжим пухом, с маленьким алым ртом, задумчиво выглядывающим из под густой бороды, с мечтательными зелеными глазами за стеклами очков.

Ей хотелось зареветь и вцепиться ему в волосы, и мастурбировать без конца прямо у него на глазах, кусать его и бить кулаками, а потом вонзить ему в шею зубы и сжимать до тех пор, пока не вскроется сонная артерия. Но она взяла себя в руки и сказала:

— Ты еще ни разу не доставил мне удовольствие. А я из-за этого так переживаю, что все равно ничего не почувствую, даже если и кончу, или не пойму, кончила я или нет, или вообще не смогу кончить больше никогда!

Это задело его. Рот искривился от боли. Казалось, что орехово-зеленые глаза вот-вот наполнятся слезами. Даже медно-рыжая борода поникла от горя. А она торжествовала: ей удалось все-таки обидеть его, ее мальчика, ее малыша. Тогда она раскрыла объятия и вновь приняла его в свое лоно.

— Я люблю тебя, — сказала она, и они обнялись, содрогаясь от рыданий.

Но он все равно отказался от близости с ней, по крайней мере в эту ночь. В этом была его сила, и он не хотел так легко уступать. Он прижимал ее к себе, душил в объятиях, он баюкал ее, как ребенка, но член по-прежнему принадлежал ему.

Она изнывала от желания. Она взяла его руку и просунула себе между ног, туда, где ждали наслаждения влажные губы, скользкие, как покрытые мхом береговые камни, и сказала:

— Это для тебя, — а потом его руку убрала.

Ей снова захотелось его укусить, убить и напиться крови, но вместо этого она стала все сильнее прижиматься к нему, думая о человеке, которого всегда представляла себе, мастурбируя, и к которому он ее ревновал. Это был актер с синими, как небо, глазами, широкими плечами и невероятных размеров членом, — он обычно не церемонился с женщинами. Но не он нужен был ей, и это бесило ее больше всего. Ей нужен был вот этот рыжий любовник, этот розовый член. Влагалище — очень привередливый орган. Оно выбрало этого мужчину, оно приспособилось к нему. Оно привыкло к этим объятиям, к этим рукам, к этому волосатому и неуклюжему телу. Она зажмурила глаза, и из-под сжатых век покатились слезы, как будто можно выплакать отчаяние.

Она заснула, положив голову ему на грудь; рыжие волосы щекотали ей ноздри, а слезы капали и струились по щекам, медленно стекая на мягкую шерсть.

Ночные кошмары, видения, вздымающиеся волны, разбивающиеся о скалы и вздымающиеся вновь, соседская черная кошка, гоняющаяся за кроликом, полевые мыши, ящерицы, другие дрожащие от страха маленькие зверьки, которых он мог долго мучить, перед тем как убить.

Утром она все еще хотела его. У него болела голова; он наспех обнял ее, резко выскочил из постели и побежал в ванную принимать душ. Потом долго лилась вода, гудели краны и звякали пузырьки, а она лежала в постели, одним пальцем мягко нажимая на клитор, а два других глубоко погружая внутрь и представляя себе голубоглазого актера на песчаном морском берегу, — она совсем не любила его.

Он уехал в город, надев кепку, которую она подарила ему в первую неделю совместной жизни. Он жал на акселератор и думал о девушке, к которой раньше часто ходил, размышляя, не заехать ли к ней. Она не таила угрозы, обожала его и вообще была домашняя, милая и очень обыкновенная. Она работала в библиотеке и была сладострастной в постели; ее маленький сын, еще не приученный проситься на горшок, частенько преподносил им сюрпризы.

Женщины любили его. Иногда даже слишком. Им нравилась его ребячливость, его детское лицо, его грустные глаза, ранимость. Он мог в любой момент уйти от нее, он еще не окончательно потерял свободу. Он пока еще принадлежал самому себе.

Но потом он начал скучать по ней и из города ей позвонил.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— А я просто безумно тебя люблю, — ответила она.

Он вернулся домой. Она диктовала письма секретарю — еще одной женщине, влюбленной в него. Весь день они втроем работали в домике на пляже, — там они писали, варили кофе, готовили обед, звонили по телефону. Некоторое время она работала, сидя на пляже, прислушиваясь к шепоту волн, заглушавших звук пишущей машинки. Пригревшись на солнышке, она почувствовала желание и пошла к нему в кабинет. Там она села ему на колени и принялась щекотать яички, а когда почувствовала, что он возбужден, спрыгнула на пол и улизнула.

Секретарша ушла, а гости, приглашенные на обед, еще не пришли, но они должны были быть с минуты на минуту. Она чистила авокадо, и скользкий зеленый плод напоминал ей собственное истекающее соком и томящееся по нему влагалище. Она уже три раза занималась сегодня онанизмом, но ей все равно не хватало его. Она сможет испытать умиротворение, лишь почувствовав в себе его член. Все остальное было просто сокращением мышц.

Пальцы скользили по зеленому плоду, и она позвала его на помощь. Он взялся за дело, а она тем временем вымыла руки, вытерла их бумажным полотенцем, подкралась сзади и, сунув руку ему в штаны, нежно обняла яички, вновь ощутив, какие они гладкие и круглые, вспомнив их нежно-розовый цвет. Потом она тронула языком его ухо и стала слизывать авокадо с его руки.

— Я хочу тебя, — едва мог вымолвить он. — У нас еще есть время?

— Они могут прийти в любую минуту, — стала поддразнивать она.

От нее приятно пахло духами, волосы были красиво уложены. Одета она была в свободного покроя платье и босоножки на высоком каблуке. Он дотронулся рукой до лобка.

— Мохнатая штучка, — повторил он их излюбленное словечко, которое было у них в ходу в первые месяцы любви.

— Господи, как же я хочу тебя! Неужели у нас совершенно нет времени?

— Сейчас нет, — ей нравилось поддразнивать его.

Его выпирающий член оттопырил джинсы, и ей вдруг вспомнилась школа, старшие классы, когда можно было пощупать друг друга только пальчиком, — весь этот исполненный томительно-сладкого ощущения греховности подростковый секс.

— Не могу же я открывать дверь в таком виде, — сказал он, указывая на свои потешно вздувшиеся штаны, а она опять сжала его член, чтобы еще раз почувствовать его упругость.

— Прекрати, — сказал он, но уже менее уверенно.

Гости ушли. На столе остались пепельницы, переполненные окурками, захватанные бокалы, пустые бутылки из-под шампанского, засохший сыр, подмокшие крекеры, недоеденные пирожные, пустая бутылка из-под коньяка и две рюмки, в которых еще отливали золотом недопитые остатки.

— Может, не будем сейчас ничего убирать? — с надеждой в голосе спросила она.

— Конечно, — ответил он. — Завтра уберем.

Она очень устала. Слишком устала для любви. Ирония судьбы, не правда ли? Она пошла в ванную сполоснуть лицо, причесаться и еще раз сбрызнуть себя духами.

— Что-то я не очень доверяю Джоанне, — сказала она, вспоминая прошедший вечер. — Мне кажется, она слишком себе на уме.

Ей все казались более скрытными, чем она сама. Они были более здравомыслящими, что ли, не так легко попадающими впросак, менее простодушными, более защищенными. Даже он, несмотря на всю его привлекательность. Да, наверное он тоже был себе на уме.

— И тебе я тоже не доверяю, — крикнула она из комнаты, где обычно переодевалась.

— Что? — переспросил он, обиженный, потрясенный.

Она подошла к постели и заглянула ему в глаза.

— Что за манера говорить такое мужчине, который собирается заняться с тобой любовью? — сказал он.

— Ты меня неправильно понял. Кроме того, тебе вовсе не обязательно заниматься со мной любовью.

— Знаю, что не обязательно. Мне просто хочется, вот и все. Но я не стану этого делать, пока ты не объяснишь, почему ты все-таки мне не доверяешь.

У нее в душе поднялась целая буря чувств. Неудачное замужество, ее любовь к этому мужчине, который по капле выдает ей себя, давая понять, кто в доме хозяин, нежность к нему, страх показаться слишком искренней, слишком уязвимой, страх, что попадает к нему в зависимость, столь страстно желая его, — вот что чувствовала она сейчас. Но как объяснить это ему! — хоть он для нее почти что родной, единственныйблизкий ей на свете человек, понимающий ее порой лучше, чем она сама. И вот, несмотря на ту близость, которая установилась между ними за этот год, в их отношениях вдруг появилась трещина, исчезло сочувствие, — в саду поселился змей.

— Я совсем не то имела в виду. Если я даже и попытаюсь объяснить, ты все равно меня не поймешь. Иногда мне кажется, что при всей твоей нежности ты тоже немножко себе на уме. Вот и все. Ничего особенного. Я даже не могу тебе как следует объяснить…

Он казался обиженным.

— Я так тебя хотел, — сказал он. — Я испытывал к тебе такое теплое чувство, я был так возбужден. Зачем ты возводишь между нами эту стену непонимания?..

Она и сама не знала. Он встал и выключил свет. Потом принес из гостиной свечку со смолистым сосновым запахом и начал щелкать зажигалкой, пытаясь ее зажечь.

— Для романтики, — язвительно заметил он.

Свечка не зажигалась. Тогда она решила взять дело в свои руки. Она щелкнула зажигалкой, перевернула свечку, обожгла пальцы, перемазалась зеленым воском, но так и не смогла зажечь фитилек.

— Бог с ней, пойду новую возьму. Кстати, почему бы тебе не надеть черную ночную рубашку?

В одно из своих путешествий она накупила себе целый ворох белья, которое так нравилось ей по женским журналам. В комплект входили: черный корсет с красными ленточками и широкой кружевной отделкой, длинные подвязки и черные чулки со швом, а еще несколько черных прозрачных ночных рубашек. На одной из них были плотные розовые ленточки, затягивая которые, можно было поднять грудь так, чтобы соски выглядывали из-за черной кружевной каймы. Спереди была застежка. Эту рубашку она и надела. Изнемогая от желания, она ждала его в постели. Горела свеча.

— Как ты можешь сомневаться в моей любви? — спросил он, будто никак не мог забыть своей глупой обиды.

— Я и не сомневаюсь, — ответила она.

Он был у нее один, единственный мужчина, рядом с которым она чувствовала себя женщиной — такой слабой, такой беззащитной. Чрево, женщина, яйцо, незащищенность, вульва, ранимость. Когда он дотронулся рукой до влагалища, она почувствовала себя такой же нагой, как несчастное авокадо, которое держала в руке несколько часов назад.

— Это цветок, — сказал он, начиная водить пальцем по клитору, нежно трогая самое чувствительное место там, где раскрываются губы, а затем переворачиваясь в постели, чтобы продолжить это круговое движение языком.

— Она ждет тебя, — ее голос был едва различим.

Она старалась не думать ни о чем, кроме этого теплого движения, кроме гладкости и скользкости авокадо, кроме мягкого покачивания кровати и шума волн за окном. Она повернулась и, взяв в рот его член, начала нежно покусывать его, водить языком вокруг яичек, вдоль всего члена, забираясь под нежную кожицу, убирая язык и начиная водить им вновь, до тех пор пока он не застонал, и тогда она поняла, что может извлечь из его члена не только сперму, но и стон, рыдание, вздох.

Потом он покусывал ее соски, мягко сжимая грудь в тех местах, где она нависала над черными кружевными чашечками. На секунду она открыла глаза, чтобы посмотреть, как это происходит, как ласкает грудь ее рыжебородый младенец с огромным твердым членом, ее мужчина, этот удивительный блудный сын, это чудо ее.

Ничего хорошего. Вот чем закончился ее феминизм, вся ее независимость — беспомощностью, безмерной потребностью любви. Он так нужен ей. Ей нужен в жизни только этот человек.

Когда он вошел в нее и член проскользнул внутрь, она простонала что-то о своем поражении, о том, как ей больно, что она так сильно нуждается в нем, так отчаянно любит его.

— Но ведь ты нужна мне не меньше, — отвечал он. — Я же не могу заниматься этим без тебя. Ты тоже нужна мне.

Она была сверху, ритмично скользя по его члену, а он в это время сжимал ей клитор двумя скользкими пальцами. Она ничего не видела вокруг, весь мир сосредоточился для нее в одном месте, которое и было сейчас ее вселенной, ее галактикой, ее огромной черной дырой. Когда наступил оргазм, она пронзительно вскрикнула и укусила его за плечо. Ей показалось, что оргазм потряс не только влагалище, — он потряс все ее тело, проникая в горло, вызывая крик, который тоже стал частью этого счастья, частью ее торжества. Он перевернул ее на спину — резко, но нежно, — а сам оказался наверху. Этот плавно скользящий у нее внутри член, казалось, проникал ей в душу, овладевая ею, и если бы даже она сейчас умерла, это было бы хорошо, потому что теперь она изведала главное счастье в жизни. Она прожила должную жизнь. Теперь ей хотелось ребенка, их общего малыша. Она мечтала испытать и эту боль, эту сладость, но все равно знала, что если сейчас умрет, жизнь не обманула ее.

Она почувствовала, что снова готова кончить, и сказала ему, попросив подождать. Тогда и он попросил ее не двигаться. Она остановилась и мягко сдавила его член мышцами влагалища. Он застонал. Его губы нежно целовали ее лицо, широко раскрытые глаза поглощали темноту. Она продолжала покусывать его член влагалищем, пытаясь не скользить, пока он немного не успокоится.

А потом они вновь начали движение, прижимаясь друг к другу, сплетаясь в едином порыве, и все потеряло для них значение в этот миг. Новый оргазм потряс все ее существо, исторгнув из недр ее тела еще один крик, который больше напоминал звериный рев. А после наступило полное расслабление, она даже пустила струйку мочи и тут же смутилась, начала извиняться.

— Я люблю в тебе все: мочу, газы и плотное кольцо твоей маленькой штучки, — сказал он, вонзая ногти ей в ягодицы и вновь, словно перчатку, натягивая ее на себя.

— Хочешь, я кончу в тебя? — Это был риторический вопрос: ну конечно же она хотела, хотела почувствовать, как его сперма проникает в нее, растекаясь по телу, попадая в самое сердце, доходя до кончиков пальцев. В это время он застонал, почувствовав приближающийся оргазм, тяжело дыша, плача, дрожа, и она ощутила, как сокращается пенис, выбрасывая в нее семя, которое она все, до последней капли, хотела поймать.

Они лежали без движения, в абсолютном покое — после землетрясения. Ей казалось, что у нее в солнечном сплетении запылало маленькое солнце, а ноги и руки налились свинцом и она не может оторвать их от земли. Он продолжал крепко обнимать ее.

— Я тебя никогда не покину, — выдохнул он. — Никогда.

— Ты представляешь, — сказала она голосом, хриплым от крика, слабым от любви, — ведь многие испытывали подобное, но от смерти это их все равно не спасло!

— Ну какое это имеет значение? — отозвался он. — Абсолютно никакого!

— Значит, так и есть? Я права?

Он еще крепче прижал ее к себе.

Примечания

1

Буллуинкл — американский лось, персонаж детских мультфильмов (прим. перев.)

2

«Анкета-Ф», разработанная Гретхен Кендалл (патент заявлен), представляет собой «тест для мужчин, желающих примкнуть к феминизму, с целью выяснить, кого из них можно допустить в движение». В нем содержатся такие вопросы: «Обращаясь к представительнице противоположного пола, вы называете ее: а) цыпочка; б) девушка; в) женщина; г) птичка; д) мадам; е) Ваше Высочество; ж) п…; з) телка; и) малышка…» и: «Кто, по-вашему, ответственен за контрацепцию: а) Мужчина на 50 %; б) Женщина на 100 %; в) Мужчина на 100 %; г) оба в равной степени…» Есть несколько вопросов с подвохом, а подсчет «за» и «против» ведется так, чтобы «выкурить» (выражение мисс Кендалл) «из наших рядов разного рода мошенников от феминизма, просочившихся в движение». Почти никто не в состоянии пройти этот тест, хотя я всегда считала, что Гретхен следовало бы проводить политику «свободного доступа» — как, например, в Университете г. Нью-Йорка. (Прим. автора).

3

Имеется в виду стихотворение С. Кольриджа «Кубла Хан» (прим. перев.)

4

Дашики — мужская рубашка в африканском стиле с круглым вырезом и коротким рукавом. (Прим. перев.)

Content

Эрика Джонг
Как спасти свою жизнь

От мужа я ушла в День Благодарения…

Раньше мне хотелось, чтобы мы жили в браке долгие годы…

В Вудстоке Беннет признался во всем…

С тех пор в доме как будто поселился кто-то третий…

Бывает в жизни день…

Когда брак разваливается, возникает какая-то своеобразная гармония…

Моя жизнь после жизни…

Привет, Голливуд…

Любовное приключение с «роллс-ройсом»…

Поэтесса домохозяек…

Пророческая сила волн морских…

Не торопя событий…

Полетим на «Ред-Ай»…

Улица, на которой я жила…

Интуиция, экстуиция…

Морщинки Буллуинкла…

Эпилог Они боролись…

Примечания