Эйлин Гудж

Сад лжи

Книга первая

Посвящается моим родителям, благодаря которым я живу и мечтаю

Пролог

Жила-была одна бедная вдова. В саду перед ее маленькой избушкой росло два розовых куста. На одном цвели белые розы, на другом — алые. И было у той вдовы две дочери, похожие на те два розовые куста. Одну звали Беляночка, а другую — Розочка.

Из сказок братьев Гримм

Нью-Йорк, 3 июля 1943 года

— Прямо не знаю, — произнесла Сильвия Розенталь, стоя перед высоким зеркалом в позолоченной раме и обращаясь к наблюдавшей за ней продавщице шляпного отдела универмага «Бергдорф». Поправив широкие поля зеленой соломенной шляпы, спросила: — А вы не считаете, что я выгляжу в ней несколько экстравагантно?

— На прошлой неделе в киножурнале «Новости дня» я видела Элеонору Рузвельт точно в такой же, — ответила пухленькая продавщица, добавив траурным шепотом: — Правда, она не была… э-э-э… в положении.

«И чего это все лезут всегда с напоминаниями? Господи, неужели нельзя хотя бы на миг позабыть о том, что меня ждет!» — с раздражением подумала Сильвия.

Она еще раз с сомнением пробежала пальцами по широким полям и тулье в яблочно-зеленых рюшках, и ее раздражение отступило на задний план. «Хорошо бы, чтобы сейчас только Джеральд рядом был. Без него я никогда ничего не смогу выбрать. А если выберу — вдруг ему не понравится?» — пронеслось у нее в голове.

Сняв шляпу, Сильвия внимательно поглядела на свое отражение в зеркале: как часто за годы замужества она становилась в тупик, чувствуя себя недостойной любви Джеральда. Господи, да что же он такое во мне видит, когда говорит, что я самая красивая на свете?

На нее смотрело длинное худое лицо — совершенно заурядное, если бы не глаза. Широкие, цвета бутылки из-под шампанского, а ресницы и брови такие бледные, что их почти не заметно. И выражение постоянного удивления во взгляде.

Помнится, Джеральд как-то сказал ей, что она напоминает ему гравюру сэра Тенниэля, на которой изображена Алиса. Сейчас, глядя на свое отражение в зеркале, Сильвия усмехнулась про себя: «Что ж, возможно, он и в самом деле прав. Ведь иногда я действительно думала, что попала в Страну Чудес».

Оглянувшись вокруг, Сильвия поразилась: подумать только, идет война, а здесь, у «Бергдорфа», все по-прежнему, те же толпы покупателей — для них здесь настоящий рай. Из каменных ваз буквально извергаются тигровые лилии и орхидеи. Изящные французские столики и полукруглые витрины уставлены очаровательной формы флаконами с духами — правда, сами духи теперь всего лишь жалкий эрзац, но все равно приятно. А эти огромные хрустальные светильники, свисающие с мраморного потолка ротонды! Боже, как далеко она ушла от тех времен, когда о покупке шляпки дороже пяти долларов и думать нельзя было. Да, я, как Алиса, провалилась в дыру и очутилась в Зазеркалье.

Завтра у Голдов традиционный прием на открытом воздухе по случаю Дня независимости, и она намерена, как всегда, быть там. Никакая беременность не в силах ей помешать! Натянутые красно-бело-голубые полосатые тенты; жарящееся на решетке над углями мясо, от дымного запаха которого так и текут слюнки; упоительные танцы под музыку Лестера Ланина на огромной открытой веранде, увешанной разноцветными японскими фонариками. Увы, в этом году, однако, их не будет, сказала Эвелин. Понятно, ведь недавно самолет ее младшего брата был подбит возле Окинавы. Так что японские фонарики вряд ли доставили бы Голдам удовольствие.

Окончательно решившись, Сильвия протянула шляпу продавщице.

Пожалуй, все-таки ей больше подойдет темно-синяя шляпа с красной ленточкой. В ее узких полях есть что-то от военной формы. Так, во всяком случае, будет больше соответствовать духу времени. Сильвии непременно хотелось, чтобы Эвелин…

Но что это с ней?

Внизу живота она вдруг ощутила страшную тяжесть, как будто ребенок — ее ребенок — попытался выбраться наружу. Да не попытался, а на самом деле выбирается. Она чувствует его горячее дыхание. Он давит изо всех сил. Боже, тяжесть и не думает отступать! Боль в пояснице, не отпускавшая ее все утро, теперь сделалась непереносимой. Похоже, острия иголок вонзились прямо в копчик!

«Нет-нет, — в ужасе подумала она. — Только не сейчас! Я не допущу, чтобы это произошло здесь!»

Но тут же поняла, что ее мольбы бесполезны.

Глубоко внутри что-то оторвалось. «Как будто лопнула резинка», — мелькнуло в голове у Сильвии. По ногам потекла теплая струйка. Да нет, какая там струйка — целый поток!

Сильвию качнуло, как от сильного удара. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Посмотрев вниз, она так и обмерла от ужаса: по бежевому ковру растекалось темное пятно. Начали отходить воды! Господи Боже мой! Какой стыд! Точно такое же чувство она испытала в школе, когда была ребенком: не смогла удержаться и обмочилась на глазах у всего класса.

Сильвию обдало ледяной волной страха.

Вот он, момент истины. Больше уже невозможно притворяться, что она ждет родов с радостью, даже с восторгом, снова и снова твердя себе: «Это ребенок Джеральда! Он должен быть его ребенком!» Теперь все станет ясно. Холодный кулак страха сжимает горло. «Ребенок может ведь быть и не от Джеральда! Боже милостивый, если это не его… если он будет похож на Никоса?! Черные глаза, кожа кофейного оттенка, курчавые темные волосы…»

Нет-нет. Сейчас нельзя об этом думать. Надо поскорее захлопнуть дверь, чтобы отгородиться от мира!

Пытаясь унять волнение, Сильвия взглянула на себя в зеркало. Теперь на нее смотрела оттуда уже не Алиса, а женщина с одутловатым смазанным лицом и бесформенным оплывшим телом. Неужели это она? На какой-то миг ей показалось, будто она видит какое-то экзотическое животное, плавающее в гигантском аквариуме. Или утопленницу — с водянистым, серовато-зеленого цвета лицом и струящимися по белой шее, подобно водорослям, бледно-рыжими спутанными волосами.

— С вами все в порядке… мадам? — донесся откуда-то из зеленой глубины незнакомый голос.

Обернувшись на звук этого голоса, Сильвия наткнулась на метавшиеся за выпуклыми стеклами очков выпученные от страха глаза рыжеволосой продавщицы («наверняка красится хной»). Клоунские румяна на ее запавших щеках из оранжевых стали кроваво-красными.

Ах, так вот она где. Все еще у «Бергдорфа», в шляпном отделе. Какую же все-таки выбрать шляпу? Зеленую или темно-синюю? Сильвия сняла с подставки на стеклянном прилавке небольшую синюю шляпу с вуалеткой, провела по ней пальцами. Как очаровательны эти сверкающие бисеринки, искусно вшитые в кисею…

— Мадам? — Сильвия почувствовала, как к ее руке прикоснулись толстые пальцы.

Сделав над собой неимоверное усилие, она сумела кое-как устоять под натиском обрушившегося потока.

Она даже не смогла открыть рот, чтобы сказать, что с ней все в полном порядке и нечего беспокоиться.

Но в этот момент в самом низу живота что-то ухнуло — и вверх сразу же поднялась волна, от которой закружилась голова. Какое там в порядке! Ни о каком порядке и речи быть не может. Ей же плохо…

Начали подгибаться колени. Чтобы не упасть, Сильвия вцепилась в край прилавка — на нее в упор уставились картонные головы в шляпах самых разных фасонов. От множества гладких безглазых лиц у нее мороз пошел по коже. Казалось, они обличают ее, словно суд присяжных собрался, чтобы вынести ей приговор: «Виновна!»

Господи, если бы сейчас рядом был Джеральд! Он-то бы уж наверняка знал, что надо делать. Стоило ему лишь поднять бровь, как в ресторане мгновенно появлялся метрдотель. Достаточно шевельнуть пальцем, чтобы из потока машин, будто по мановению волшебной палочки, вынырнуло желанное такси. А в банке? Ему достаточно просто взглянуть — и сразу же клерки, кассиры, контролеры уже спешат выполнить любую его просьбу.

Да, но не сейчас. Об этом Джеральду знать не положено. Слава Богу, что он в Бостоне и раньше завтрашнего дня не вернется… там у него какие-то банковские дела… кажется, что-то насчет военного займа.

Сильвия прижала ко рту ладони, на губах, начинали вскипать пузыри истерического смеха. Подумать только, единственный человек, в котором она в данную минуту так нуждалась, от которого полностью зависела… этот человек не мог быть сейчас рядом, потому что позвать его она не решалась!

Как она могла поступить с ним так, как поступила? Ну как, спрашивается?

Джеральд всегда был для нее лучше всех. Всегда. Всякий раз, когда у нее начинались страшные головные боли, при которых малейший шум вызывал мучительный обвал, камнепад, грозивший разнести череп на куски, Джеральд, дай ему Бог здоровья, начинал двигаться по дому бесшумной тенью и требовал того же от прислуги.

Сильвия вспомнила дни, когда у нее разламывалась не только голова, но и ступни ног, все тело. Тогда не могло быть и речи о том, чтобы позволить себе взять такси — непозволительная роскошь. День-деньской стоишь на ногах в своей клетке, выдавая деньги через зарешеченное окно кассы, а после работы толкаешься в метро, а потом — шесть нескончаемых маршей лестницы, пропахшей тушеной капустой. И так каждый вечер…

А теперь она спрашивала себя, сколько еще ей удастся продержаться, чтобы не упасть. У нее было такое чувство, будто она только что преодолела те самые ступени. Сильвию начал бить озноб. Почему так холодно? По радио говорили вроде бы, что сегодня самый жаркий день за весь год, но, кажется, она не в магазине, а в морозильной камере.

— Вызвать врача? — прорвался к ней, как сквозь слой ваты, голос продавщицы.

— Нет, не на…

Боль в пояснице теперь опоясывает ее тугим жгутом, ледяными волнами растекаясь по всему телу.

Боже, Боже, помоги мне добраться до больницы! Каждую минуту меня могут вынести отсюда на носилках. Я буду лежать в перепачканном платье. И все будут на меня глазеть. Господи, уж лучше умереть!

Сильвия отдернула руку и торопливо прошла мимо прилавка с парфюмерией: тяжелые запахи духов ударили в нос, вызвав внезапный приступ тошноты. Она сумела выйти из магазина, несмотря на то, что тяжелая стеклянная дверь никак не хотела открываться. С трудом продираясь сквозь густой, как сироп, воздух, Сильвия заставила себя пересечь тротуар.

— Больница «Ленокс-Хилл», — выдохнула она, заваливаясь на заднее сиденье.

Через опущенное стекло в кабину ворвался горячий влажный воздух, смешанный с выхлопными газами и испарениями раскаленного асфальта. Однако дрожь по-прежнему не отпускала ее.

Пожилой таксист, не замечая состояния своей пассажирки, начал тихонько мурлыкать модную песенку «Пока мы молоды». Сильвия хотела было попросить его перестать, но поняла, что у нее не хватит сил открыть рот. К тому же она чувствовала себя слишком виноватой.

— Ну как вы думаете, Айк сможет оккупировать Италию, а? Ведь мы же вышибли этих треклятых наци из Египта, правильно?

Да, водитель попался из разговорчивых. Сильвия тупо смотрела на жирную складку в том месте, где его шею стягивает тугой воротник рубашки. Цвет кожи апоплексически-красный, что еще больше подчеркивают курчавящиеся на шее черные волоски.

«Надо бы, наверное, из вежливости что-то ответить», — подумалось Сильвии, но в этот момент она ощутила новый приступ тошноты.

Как только машина начала пробираться сквозь автомобильный поток на Парк-авеню, она снова почувствовала, что низ живота сжало, как щипцами, боль в пояснице превратилась в раскаленный стержень, готовый, кажется, пронзить ее насквозь. Боже! Сильвия сжалась, выгнув спину и чувствуя, как пружины продавленного сиденья врезаются в ягодицы. Чтобы удержать готовый вот-вот сорваться крик, Сильвия изо всех сил закусила нижнюю губу.

Как бы ей хотелось, чтобы сейчас рядом с нею была ее мать: на какой-то миг она даже почувствовала, как ее обнимают округлые крепкие руки. На Сильвию пахнуло запахом эвкалиптовой настойки — мать всегда растирала ею грудь дочери всякий раз, когда ту начинала мучить астма.

— Не плачь, шейненке[1]! — явственно прозвучал в голове Сильвии успокаивающий материнский голос. — Я здесь, доченька. Я тебя не брошу.

Она видит перед собой припухшее со сна Лицо матери, седую косичку, змеящуюся по плечу, старенький фланелевый халат. Видит ее водянисто-голубые глаза, в которых еще мелькает образ маленькой девочки, когда-то игравшей в крокет на травяной площадке за домом — роскошным особняком ее отца в Лейпциге.

Мама, брошенная безвольным мужем, продающая открытки и каталоги в вестибюле музея Фрика за двадцать восемь долларов в неделю и при этом неустанно предающаяся глупым воспоминаниям о той прекрасной жизни, которую она потеряла.

Сильвии неловко было слышать, как она рассказывает о музее, словно он принадлежит ей со всеми своими картинами:

«Завтра после уроков приходи ко мне в музей, и я покажу тебе нового Рембрандта, которого мы только что приобрели. Ты только подумай, Сильвия! Такая красота, и мы ее владельцы!»

«Да мы ничем не владели!» — хотела крикнуть Сильвия, корчась от боли. Да и что в сущности у них тогда было? Каких-то несколько жалких предметов обстановки, а из одежды — ношеные вещи. Их присылала мамина сестра, тетя Вилли, в фирменных золотистых коробках, которые использовались на фабрике ее мужа для упаковки меховых изделий, в основном воротников и горжеток.

Мама всегда говорила, что у нас с ней есть нечто гораздо большее, чем особняк тети Вилли на Дитмас-авеню. У нас были мы сами!

«Но это же неправда! — болью отозвалось сейчас в сердце Сильвии. — Ведь мама взяла и ушла от меня, разве не так?»

Боль поднялась к горлу: «Мама… о, мама, почему ты должна была умереть?»

Сильвия закрыла глаза, чувствуя, как по щекам медленно потекли горячие слезы. Ей вспомнился тот день, когда обычно такой сдержанный мистер Хармон вызвал ее из тесной клетушки кассира к себе в кабинет и произнес дрожащим голосом: «Ваша мать… Я весьма сожалею… у нее удар». В тот миг все сразу поплыло у нее перед глазами, цвета вокруг померкли, сделавшись сперва серыми, а затем черными. Очнувшись, она обнаружила, что едет в лимузине. Кожаные сиденья, гладкие, как сливочное масло; толстые подушки; устланный ковром пол; стеклянная перегородка, отделяющая салон; водитель в серой форменной фуражке. Как странно, совсем другой мир!

Рядом с ней кто-то сидит, она чувствует на своем плече чью-то участливую руку. Да ведь это же сам мистер Розенталь, их босс, директор банка! Сильвию начало бросать то в жар, то в холод. Ею овладели страх и изумление. Да, теперь она припомнила, что прежде ей случалось ловить на себе его взгляды, но он ни разу не заговорил с ней. Другие девушки сплетничали о нем во время перерыва на ленч, сидя в кафетерии: его жена скончалась двадцать лет назад, детей у них не было, и все недоумевали, почему это он снова не женится. Может быть, думалось ей, все дело в том, что женщины просто страшатся его и не решаются даже к нему приблизиться. Сильвия вспомнила, какой ужас вызывало одно его появление, когда он проходил по коридору, спеша в свой кабинет, — всегда безупречно одетый, с неизменными золотыми запонками, поблескивающими на манжетах рубашки с вышитой монограммой. Говорил он тихо, но твердым и властным тоном.

В машине, однако, он отнюдь не показался ей таким уж грозным. На нее смотрели добрые голубые глаза в мелкой сетке морщин. На вид ему было, по крайней мере, пятьдесят — раньше он казался ей моложе; серебристо-светлые волосы такие тонкие, что сквозь них просвечивает белая кожа. Он сказал, что они едут в больницу. К ее матери. Слушая его голос, Сильвия чувствовала, как исходящая от этого человека спокойная сила словно вливается в нее.

А потом… потом он взял на себя оплату маминых больничных счетов, похороны, трогательно позаботился о ней, когда после пережитого она свалилась больная. И ни разу, ни разу, ничего не требовал взамен, не пытался воспользоваться своим положением, пока в один прекрасный день неожиданно не предложил ей выйти за него замуж. Подумать только, он захотел на ней жениться! Это же настоящее чудо. Право же, она этого не заслужила.

И, Боже, как она ему отплатила!

Память о Никосе беспокоила ее, словно попавший в туфлю камешек. Весь нынешний год она засыпала и просыпалась с мыслью о нем. Порой беспокойство было сильнее, порой слабее, но оно не оставляло ее ни на минуту, комом застревая в горле, мешая есть, отравляя часы сна. Память о Никосе как бы насмехалась над ее страстным желанием, чтобы ребенок, которому вот-вот предстояло появиться на свет, был похож на Джеральда.

Сильвия сплела пальцы на твердом, возвышающемся, как гора, животе. Схватки начали потихоньку отпускать ее, боль утихла. «Если бы только, — беззвучно прокричала она, — я могла забеременеть до близости с Никосом, тогда я бы сейчас не страдала».

Одному Богу известно, как она старалась. Каждое утро начиналось с измерения температуры и соответствующей отметки в табличке, которую Джеральд повесил на спинке кровати, — и так целых три года. А эти визиты к врачу! Лежишь там распластанная, вроде курицы, которую собрались потрошить. Чувствуешь внутри себя холодную сталь инструментов — прямо хоть плачь. И что же говорят врачи? Всегда одно и то же: все в порядке. Не надо торопить время. Да разве эти врачи знают, в чем дело?

На глазах выступали слезы, когда она видела разочарование на лице Джеральда при наступлении очередных месячных.

Почему она не могла доставить ему единственную радость, которую он так ждал? Ведь он же создал для нее жизнь, полную радости. Каждый из трех специалистов с Парк-авеню всякий раз уверял, что ее вины в этом нет, но Сильвия знала лучше.

Она была уверена, что смогла бы забеременеть, если бы преодолела свое отвращение к самому процессу физической близости с мужем.

Но почему? Какой другой муж на свете мог быть добрее и щедрее Джеральда?

Однако воспоминание о свадебной ночи, когда она впервые увидела его голым, все еще заставляет ее передергиваться. В своих шикарных, от лучших портных костюмах он выглядел таким большим, импозантным. Но голый, с обвисшим животом он кажется безобразным и старым. К тому же у него груди, груди, как у женщины! За все годы их супружества Сильвия так и не смогла отделаться от чувства тошноты, которая подступала, когда Джеральд приходил к ней. И это несмотря на то, что она бессчетное количество раз твердила себе, что любит его, а он любит ее. Прижимающийся к ней дряблый живот, заставлявший ее судорожно глотать воздух, его медленное вхождение в нее — затем сопение и стоны, как если бы ему было нестерпимо больно. «Все наладится, — говорила она себе, — не может не наладиться. Все дело в том, что мы просто не успели привыкнуть друг к другу».

Однако стоило Джеральду объявить о своем желании, снимая пижаму и складывая ее в изножье кровати, Сильвию начинала бить дрожь.

И вот на горизонте появился Никос…

Новый приступ боли в животе прервал размышления Сильвии. Она волчком завертелась на заднем сиденье, словно это каким-то образом могло помочь ей ослабить горячее дыхание зловещей силы, стремящейся наказать ее.

Прижавшись к спинке переднего сиденья, чтобы не так трясло от бесконечных рывков машины, Сильвия осторожно придерживала раздувшийся живот, словно там находилась бомба, готовая в любой момент взорваться.

— Я передумала, — обратилась она к водителю. — К «Святому Пию», пожалуйста!

В боковом зеркале Сильвия увидела, как изменилось выражение лица шофера. Что ж, его можно понять: в том районе Бронкса ему наверняка не светит найти пассажира на обратный рейс. Но зато там она будет чувствовать себя как дома — ведь в этом квартале Сильвия выросла, и сейчас он представлялся ей самым безопасным местом.

Чтобы подстраховаться, надо будет сказать Бриджит, что она у своей старой подруги Бетти Кронски. Это на тот случай, если Джеральд позвонит домой. Потом всегда можно будет сказать ему, что начались схватки и у нее не было времени возвращаться в центр или связываться с надутым, как индюк, доктором Хандлером, однокашником Джеральда по колледжу.

Конечно же, она отдавала себе отчет в том, что вся эта затея безумна, а главное, совершенно бесполезна. В конце концов Джеральд все узнает. Но по крайней мере сейчас другого выхода для себя она не видела. Только там, в Бронксе, Сильвия, как ей казалось, сможет ощутить свою близость к маме, которая сумеет и утешить, и защитить ее. И, кто знает, может, там с ней произойдет чудо — ребенок будет похож на Джеральда или на нее.

Теперь, когда они миновали наиболее оживленную деловую часть города, такси поехало быстрее, скользя мимо величественных многоквартирных домов Парк-авеню. Сильвия взглянула на часы в украшенном алмазами корпусе — подарок мужа к Хануке. Уже больше двух. Господи, неужели они не успеют?

Роскошь Парк-авеню сменилась убожеством Гарлема: разбитая мостовая, рытвины, мусор на тротуарах. Да еще и того хуже. Прямо на улицах валяются пьяные, большей частью старики. Сильвия закрыла глаза. Но запах… от зловония невозможно спрятаться. Горы мусора — здесь, кажется, его вообще не убирают.

Но вот колеса такси запрыгали — машина въехала с Третьей авеню на мост, ведущий в Бронкс. Сильвия открыла глаза. На повороте с бульвара Брукнера она увидела кругом множество детей — самого разного возраста и цвета кожи. Все они, презрев уличное движение со всеми его опасностями, самозабвенно резвились под струей, бьющей из открытого пожарного гидранта. Вот какой-то курчавый мальчишка с гладкой шоколадной кожей гонится за маленькой девчушкой — по ее спине бешено прыгают две длинные черные косы. Сильвия вздрогнула, на миг представив себе своего ребенка, играющего среди этой детворы в прятки за мусорными баками, — маленького шоколадного чертенка.

Такси, резко затормозив, остановилось. Сильвия тут же расплатилась и кое-как протиснулась через дверцу, стараясь не потревожить живот. Стоять оказалось не просто: ноги почти совсем не слушались ее.

Кирпичный и гранитный фасад больницы Св. Пия был так черен от грязи и копоти, что казался огромным дымоходом, который не чистили уже много лет. Сильвия ощутила резкие спазмы в животе. Наверняка, подумала она в смятении, внутри будет так же темно и мрачно: ни кондиционера, ни даже вентилятора, наверно, нет.

Уличные шумы буквально оглушили ее — кругом вопили дети, орало радио, из открытых окон раздавались гортанные испанские возгласы. С трудом преодолевая головокружение, Сильвия стала медленно подниматься по ступеням парадной лестницы.

Раздавшийся совсем рядом оглушительный треск заставил ее пошатнуться: казалось, заметавшееся сердце не выдержит и разобьется о ребра. Она так испугалась, что споткнулась о верхнюю ступеньку, и если бы в самый последний момент не схватилась за железные перила, то наверняка бы упала. И только потом Сильвия увидела. Дети. Взрывают на тротуаре хлопушки. Ну да, конечно, ведь завтра праздник — Четвертое июля. Как она могла забыть!

Взглянув в сторону детей, она подняла глаза и увидела в одном из окон жилого дома беременную женщину в выцветшем ситцевом халатике — огромный живот вывалился на подоконник, тупой взгляд медленно провожает «восхождение» Сильвии по лестнице, а к груди она прижимает пухлого коричневого ребенка, который вертится во все стороны. Сильвия отвернулась и неуверенными шагами вошла в больничную дверь.

Схватки стали сильнее, голова кружится так, что она никак не может решиться выпустить ручку двери. Пол под ногами качается, как палуба.

«Прошу… кто-нибудь… пожалуйста… помогите…» — Она открыла рот, чтобы произнести эти слова, но с ее языка не слетело ни единого слова, а глаза заволокло серой пеленой.

Черно-белые плитки пола поплыли на нее. Щека Сильвии ударилась обо что-то твердое и холодное. Волны боли накатили подобно раскатам приближающегося грома.

Потом наступила тишина.

Открыв глаза, Сильвия обнаружила, что лежит на железной кровати с сеткой по бокам. Кровать окружает зеленый занавес. Через неплотно прикрытую ткань виден кусок стены. На ней между двумя высокими окнами — изображение Иисуса в раме. Его глаза обращены к небу, кисти рук вывернуты, из стигматов капает кровь.

Сильвия с трудом приподнялась на локтях. Этого усилия оказалось достаточно, чтобы боль молотом отдалась в висках, заставив ее вскрикнуть. Лицо казалось застывшим. Она потрогала нос — пальцы ощутили шершавую поверхность плотно натянутого пластыря.

Звякнули металлические кольца — и занавес с силой раздернули. Над ней склонилась женщина в белом халате и монашеском платке. Флуоресцентный свет отражался в ее очках, придавая женщине какой-то странный безучастный вид. Лицо ее казалось белым и резиново-гладким, как вареное яйцо.

— Вам повезло, — произнесла она ровным голосом. — Он не сломан.

— Меня сейчас, наверное, вырвет, — простонала Сильвия.

— Нет, это вам только кажется.

Ответ прозвучал так резко, что Сильвия от удивления на миг забыла о своем самочувствии.

— Да-да, — уже мягче пояснила сестра-монашенка, — это просто ощущение, не больше. Все будет хорошо.

Сестра натянула на руку тугую резиновую перчатку. Затем взяла с подносика тюбик и выдавила на пальцы что-то белое и жирное.

— Сейчас я вас осмотрю и попробую выяснить, скоро ли вы родите, — сказала она и добавила: — Между прочим, меня зовут сестра Игнация.

Отдернув резким движением простыню, она довольно грубо засунула два жирных пальца в резиновой перчатке во влагалище.

Сильвия прогнула спину: все ее существо сжалось от этого неожиданного вторжения. Тело тут же охватил озноб, низ живота сжала судорога — пальцы сестры продвигались все дальше и дальше.

Но вот акушерка вынула руку и неуклюже похлопала Сильвию по плечу:

— Шесть сантиметров, — объявила она. — Придется еще немного потерпеть. Это ваш первенец?

Сильвия кивнула, неожиданно почувствовав себя совсем маленькой, испуганной, беспомощной и такой одинокой. На глазах выступили слезы.

Сестра Игнация ушла, но через несколько минут вернулась с тазиком мыльной воды и бритвой.

— Что вы собираетесь со мной делать? — встревожилась Сильвия.

— Ничего-ничего, не волнуйтесь, — успокоила ее акушерка. — Я вас только побрею. Так положено.

Крепко зажмурившись, Сильвия смирилась с тем, что ей снова задрали рубашку. Грубой мокрой салфеткой ей смочили весь низ живота и между ногами. Холодная вода неприятно заструилась по ляжкам. На живот легла чья-то ледяная рука. «И как это в такую жару могут быть такие холодные руки», — пронеслось у нее в голове.

Сильвии велено было лежать тихо.

— Постарайтесь не шевелиться, моя милая, — попросила сестра Игнация. Бритва скреблась по ее лобку словно маленькое животное, а по всему телу перекатывались волны оглушительной боли. Ей стоило огромных усилий не закричать и не зашевелиться. Она изо всех сил старалась держаться и делать все, как говорит сестра.

Ничего другого ей в сущности не оставалось.

Наконец сестра Игнация закончила, убрала свой тазик и опустила задранную рубашку.

— Скоро придет доктор Филлипс, — произнесла она, выпрямляясь. Снова звякнули металлические кольца — и занавеска закрылась, отгородив Сильвию от остального мира.

Следующие несколько часов были сплошной пыткой. Если бы ей раньше сказали, что такое возможно, она бы ни за что не поверила. Боль была такая, что она забыла и о Джеральде, и о Никосе, и даже о ребенке, который делал отчаянные усилия, чтобы наконец родиться.

Не было ничего, кроме мучительной боли.

Теперь она больше не накатывала волнами, давая передышку, а была непрерывной.

Фигуры в белом то появлялись, то исчезали. Вот над ней склонилась пахнущая жевательной резинкой девушка с блокнотом в руке: она спросила имя и поинтересовалась насчет страховки. Потом появился высокий седовласый мужчина в зеленом халате — доктор Филлипс. Он попросил ее развернуть колени, чтобы можно было начать обследование. Странно, но Сильвия не ощутила при этом стыда, только боль. Она вскрикнула. По ее лицу катились капли пота. Кожа горела, как в огне. Чьи-то нежные руки положили ей на лоб холодное мокрое полотенце.

Внезапно Сильвия услышала крик, показавшийся ей эхом ее собственного. Значит, за занавеской стоит еще одна кровать и там рожает другая женщина.

Сильвия почувствовала жар внизу живота: ее ребенок сильными толчками пытался из нее выбраться. Она инстинктивно напряглась, кряхтя и тужась. Боль переместилась. Неужели это когда-нибудь кончится? Неужели она сумеет вытолкнуть эту боль из себя?

— Не тужьтесь! Еще рано, — скомандовал чей-то голос.

Сквозь красную пелену боли Сильвия заставила себя вглядеться в нависшее над ней лицо. Сестра Игнация.

— Но я не могу терпеть, — жалобно прошептала Сильвия.

— Подождите, мы сейчас перевезем вас в родильную палату, — быстро сказала монахиня.

Сильвия попыталась сопротивляться потугам, но поняла, что это выше ее сил. Она чувствовала такую беспомощность, словно ее душат, а она не может ничего поделать. Только теперь сдавливали не горло, а все ее существо. Она не вынесет этой смертельной пытки, она разорвется пополам.

Господи, и как это женщины проходят через такое — и выживают? И не один раз, а несколько? Кто же после этого может решиться снова повторить все, зная, что их ждет.

Она на это не пойдет. Никогда. Ни ради Джеральда, ни ради кого-нибудь еще.

Сильные руки подняли ее с кровати и переложили на каталку. Несмотря на жару — Сильвия ловила ртом воздух, — ее бил озноб. Тело сделалось липким от пота, больничная рубаха, скрутившись жгутом, давила ей спину. Она судорожно сжимала колени, чтобы помешать рвущейся изнутри силе разорвать себя. Но колени не слушались.

Как в тумане, она чувствовала, что ее катят по коридору и резиновые колеса подпрыгивают на неровностях линолеума. Новая комната. Неожиданно слепящий свет. Он идет от большой лампы, подвешенной в центре, и отражается в зеленых плитках кафеля. Блестит нержавеющая сталь.

Сильвия застонала, беспомощно ворочаясь. Страх медленно вползал в горло, сжимая его и мешая дышать. Она испугалась, что задохнется. Это холодное ужасное место, прямо общественный туалет — что живое можно произвести здесь на свет!

Ее положили на стол. Раздвинули ноги, щиколотки закрепили в высоких металлических зажимах.

— Расслабьтесь, Сильва. Все будет в порядке. Вы держитесь молодцом. — Голос доктора Филлипса доносится из-под маски. Она видит его добрые голубые глаза, мохнатые седые брови.

Но кто такая Сильва? И тут она вспомнила. Да это же она. Девушка-регистратор просто неправильно записала ее имя.

Она начала тужиться. Это было ужасно. Тужиться для нее было так же тяжело, как и не тужиться, но остановиться она уже не могла. При этом она слышала, как из нее выходят какие-то булькающие животные звуки. Над ними она тоже была не властна. Сильвия уже не могла больше держать под контролем собственное тело. Оно диктовало ей, что надо делать.

Сквозь толчки крови, отдававшиеся в ушах, до нее доходили смутные голоса, говорившие ей: тужься. ТУЖЬСЯ!

К носу и рту Сильвии кто-то между тем прижал черную резиновую маску. В панике она попыталась сбросить ее, боясь задохнуться, но рука еще крепче прижала маску к лицу. Ее обволокло сладковатым запахом, после чего она ощутила кружащее голову чувство необычайной легкости.

— Я даю вам немного наркоза, — произнес голос сестры Игнации. — Дышите глубже. Вам станет легче.

В тот момент, когда она почувствовала, что ее тело вот-вот разорвется, давление изнутри неожиданно прекратилось. Что-то мокрое и маленькое — куда меньше, чем то гигантское существо внутри нее, причинившее ей столько мук, — скользнуло у нее между ногами.

И тут же раздался слабый сдавленный крик.

Сильвия всхлипнула — на сей раз уже не от боли, а от облегчения, словно с нее скатился огромный валун. Ей казалось, будто она не лежит на столе, а парит над ним в состоянии невесомости.

— Девочка! — прокричал кто-то над ее ухом.

Через несколько мгновений в руки ей положили туго стянутый сверток.

Моргая от напряжения, Сильвия изо всех сил вглядывалась в маленькое личико в обрамлении белого одеяльца. Чувство безмерного облегчения, испытанного ею раньше, уступило место сокрушительному отчаянию.

До чего же она смугла! Черные волосы окаймляют сморщенное личико, цветом кожи напоминающее потемневшую от времени медную монету. Девочка открыла глаза — и тут Сильвия в ужасе увидела две посверкивающие черные пуговки. Разве у всех новорожденных глаза не должны быть голубыми?

Сильвия почувствовала, как внутри у нее все рушится, подобно стекающим вниз крупинкам в песочных часах. Ей показалось, что и она сама летит куда-то, в черную пустоту.

Это темное сморщенное личико. Сомнений нет. Ребенок Никоса. Совершенно ясно.

Но все равно это ее ребенок, и так чудесно прижимать его к себе. Она почувствовала, как ее соски болезненно затвердели — от желания дать ребенку грудь.

Она отвернулась: новая боль поднялась в ней, по щекам потекли слезы.

Господи, я не могу. Не хочу. Это его ребенок, а не наш с Джеральдом. Как же я смогу любить эту девочку? Это разобьет сердце Джеральда, и он меня разлюбит.

— Все они плачут, — пояснила сестра Игнация молодой санитарке и забрала ребенка.

Сильвию привезли в другую комнату. Она выглядела так же, как прежняя, с той только разницей, что теперь ее кровать стояла против окна, откуда открывался вид на кирпичную стену дома по другую сторону узкой улочки. В палате было еще три кровати, и все заняты. Две женщины спали, а одна с симпатией оглядывала новенькую.

— Ну что, отмучилась? — сказала женщина с характерным для жителей Бронкса гнусавым акцентом. Сильвия говорила бы точно так же, если бы мама, благодарение Господу, не занималась с ней языком, не исправляла ее ошибок, не брала с собой в музей Фрика, где Сильвия проводила все время после уроков, и не таскала на субботние концерты, дневные спектакли и утренники, куда имела возможность доставать контрамарки.

Сильвия в ответ только кивнула: на большее у нее просто не было сил.

— А у меня, — продолжала как ни в чем не бывало ее соседка, — уже третьи роды. — У новой знакомой было открытое лицо, обрамленное курчавыми темными волосами, большие веселые карие глаза и россыпь веснушек на курносом носу. — И опять дочка, — с тяжким вздохом заметила она. — Мой-то думал, что хоть на этот раз будет парень. Да он с ума сойдет, когда узнает! И не то чтоб он дочерей не любил, но он так хотел сына.

— Так он что, не знает? — с трудом ворочая языком, спросила Сильвия. Казалось, ее рот забит ватой.

Женщина хрипло рассмеялась:

— Это как-никак военно-морской флот. Ребенка ждали только через две недели. Вот и обещали Дому увольнительную в конце следующей недели, чтоб он поспел к этому торжественному моменту. — Улыбка угасла, лицо женщины помрачнело. — Конечно, я могла бы позвонить его матери, этой старой калоше, — пардон, мадам. Но подумала, что от нее ничего хорошего, как и всегда, ждать не приходится. «Подождать, что ли, не могла? — произнесла она, явно подражая сварливому гнусавому голосу свекрови. — Ты что, думаешь, у него на корабле забот мало, чтоб еще об очередном ребенке беспокоиться? Двоих тебе недостаточно?» Ха! Ей бы надо было раньше вразумить своего сыночка, чтоб он думал, когда ко мне в постель лезет. Она что себе представляет: я замужем за папой римским? Ф-ф-ф-и-ть! Чертовски повезло, что она в Бруклине, а не здесь. Мы почти видеться перестали с тех пор, как я перебралась с девочками к маме… пока Дом служит. Сейчас мама сидит с Марией и Клер, а то бы она уже давно ко мне сюда прибежала.

Женщина потянулась к сумочке на железной тумбочке у кровати и достала пачку «Лаки Страйк».

— Хочешь сигаретку? — Сильвия помотала головой, и соседка, пожав плечами, бросила спичку на пол. — Меня зовут Энджи. Ангелина Сантини. — Она, прищурившись, взглянула на Сильвию сквозь облачко дыма, с шиком выпущенного через нос. — А у тебя-то как? Еще дети есть?

— Нет, — ответила Сильвия с дрожью в голосе, снова подумав, кто же это в здравом уме станет повторять такие муки. Доверчивая откровенность Энджи подействовала на нее успокоительно. Для той, похоже, они были как два солдата, делящие один окоп.

— Да, тебе несладко пришлось, — понимающе кивнула Энджи. — Особенно по первому разу. Но это быстро забудется. Такая уж… как это говорится… наша природа. Когда мужа четыре месяца не видишь дома, а потом ему дадут увольнительную… тут обо всем забудешь… — Энджи грустно вздохнула, а потом, услышав скрип половиц за дверью, подскочила и быстро загасила сигарету. — Если сестры меня накроют с сигаретой в этой старой коробке, которая в любую минуту может вспыхнуть как спичка… Постой, я даже не знаю, как тебя зовут.

— Сильвия. — Она инстинктивно почувствовала, что может полностью доверять Энджи.

Энджи легла на живот, уперлась локтями в подушку и, подперев голову ладонями, обратилась к новенькой с предложением:

— Вид у тебя, прямо сказать, неважнецкий. Ты уж не обижайся. У меня наверняка не лучше. Может, поспим, пока суд да дело, как ты думаешь?

— Да, я немного устала, — попыталась улыбнуться в ответ Сильвия. На самом деле она была чуть живая от усталости и сейчас могла бы, кажется, проспать целую вечность.

Как раз напротив ее кровати висела та же картина, что и в первой палате. Окровавленные разверстые ладони. Поднятые к небу полные муки глаза. На груди кровавый рубец, напомнивший ей об ярко-красном рубце над левым коленом Никоса.

Проваливаясь в сон, Сильвия снова подумала о своем любовнике. Ей вспомнился тот первый день. Она была уверена, что человек, с которым она договаривалась насчет места разнорабочего, будет либо пожилой, либо, наоборот, совсем еще юный — и в том и в другом случае призыву в армию они не подлежали. Но вот она открывает дверь черного хода, и на пороге стоит Никос. Сейчас она видит его перед собой так же ясно, как и тогда. Шел дождь, и башмаки у него были мокрые и грязные. Вначале только это и бросилось ей в глаза. Как непохожи эти тяжелые, рабочие, с высокой шнуровкой башмаки на изящные черные и лоснящиеся подобно шкуре морского котика туфли Джеральда из магазина итальянской обуви. Вновь прибывший сразу наследил на безупречно чистом кафельном полу кухни. Он слегка прихрамывал, и она еще тогда подумала, что его демобилизовали по ранению.

Потом она подняла глаза и увидела коренастую фигуру в потертом плаще цвета хаки, шапку черных курчавых волос с блестящими капельками дождя, черные круглые, похожие на две полные луны, глаза и гладкую кожу лица, от которой, казалось, отражается свет. Сеть мелких морщинок разбегалась от уголков глаз. «А ведь ему вряд ли больше тридцати», — подумала она тогда.

Человек протянул руку, и она пожала ее. Огромная, сильная ладонь с задубевшей кожей, черные курчавящиеся на запястье волосы. Как отчетливо она это запомнила. Сильвия, не отрываясь, смотрела на эту руку, словно остолбенев, не в силах встретиться глазами с его черными пронзительными буравчиками.

Он снял плащ, и она увидела маленький треугольник черных волос в вырезе рубашки тоже цвета хаки на его широкой груди. До сих пор она еще ни разу не видела, чтобы человек был таким волосатым. На теле Джеральда волос почти не было, если не считать жиденького кустика между ногами. Что касается рук, то они у него слишком малы для человека его роста, гладкие и изящные, словно руки женщины. Порой муж напоминал ей оперного тенора (он очень любил оперу), мужчину с грудью колесом и мягкой женственной грацией, порхающего по сцене.

— Меня зовут Никос Александрос, — прогудел вошедший и добавил, обнажив в улыбке ослепительные зубы: — У вас есть работа? Хорошо! Тогда вы мне работаете.

Она нашла его ломаный английский странно очаровательным.

Сильвия узнала: родом он с Кипра, был моряком на британском танкере, торпедированном возле Бермудских островов, шесть дней дрейфовал на плоту без пищи и пресной воды. Он оказался одним из счастливчиков, кому удалось спастись и выжить, несмотря на то что его тяжело ранило в ногу.

Единственное, чего она не могла понять, так это почему у нее вдруг перехватило горло.

— Да, я думаю, вы сумеете справиться с работой у нас. Вы выглядите весьма… — она совсем было собралась сказать «сильным», но внезапно передумала, заключив: — умелым.

Никос ухмыльнулся и снова потряс ее руку. Прикосновение этой теплой шершавой ладони оказало на нее странное воздействие. Она почувствовала одновременно испуг и приятное возбуждение, что до этого произошло с ней лишь однажды. Тогда ей было четырнадцать, и вечером, подойдя к окну, она увидела в доме напротив обнаженных мужчину и женщину, обнимавшихся на диване. Сильвия быстро опустила штору, но все же успела увидеть достаточно, чтобы ощутить жар и дрожь в своем теле, будто у нее поднялась температура.

Никос работал у них целый год, и каждый раз, когда он оказывался рядом, она испытывала то же самое ощущение. Часто Сильвия наблюдала исподтишка, как он чинит водосточную трубу или копает в саду ямы для ее розовых кустов, — грудь обнажена, рубашка завязана узлом на талии, на смуглой, лоснящейся от пота спине ходуном ходят мышцы. И снова и снова накатывало на нее тайное возбуждение, которого она так стыдилась. Интересно, думала она, что бы она почувствовала, если бы он ее поцеловал. Она представляла себе, как эти большие грубые руки гладят ее тело. С чувством вины она старалась отогнать от себя эти мысли. Другие женщины, имея такого мужа, как у нее, держались бы за свое счастье обеими руками. И как же она смеет смотреть на кого-то еще?

Однако бороться со своими фантазиями она была не в силах. Принимая ванну, она вдруг чувствовала приятное возбуждение от струения теплой воды между ногами — ее пронзало горячей стрелой желания. Во время послеобеденного отдыха ей часто снилось, что Никос лежит рядом с ней под пологом и туго накрахмаленные полотняные простыни с ручной вышивкой пропитаны его потом. Эти простыни Джеральд специально заказывал в Ирландии. Затем она просыпалась — в окно сквозь занавеси пробивались лучи солнца, и Сильвия долго смотрела на высокие резные столбики кровати, охваченная смутным желанием. Порой, все еще в полусне, она «отдавалась» Никосу, удовлетворяя свою страсть. Правда, потом еще больше ненавидела себя за это.

Что это такое, спрашивала она себя, неужели любовь? Но как это может быть? Она ведь не преклонялась перед ним, как преклонялась перед Джеральдом, и не уважала его. А когда возвращалась после очередного похода к специалисту по лечению бесплодия и все тело у нее ныло от мучительной процедуры обследования, ей хотелось только одного, чтобы ее обнимали руки Джеральда — и ничьи другие.

И все-таки…

Каждый раз в момент близости с Джеральдом она думала о мускулистой груди Никоса. О его сильных руках и чувственном рте. Иногда она закрывала глаза и представляла на месте Джеральда Никоса: лишь в такие моменты прикосновения Джеральда доставляли ей удовольствие.

Самое худшее, однако, заключалось в том, что она подозревала: Никос знает. Нет, он ничего ей не говорил, ничего не делал. Он просто смотрел. Искоса, чуть приподняв тяжелые веки, хотя, казалось, он целиком поглощен той работой, которой в данный момент занят, — починкой крана или установкой раковины. А то, стоя на перекладине стремянки и «латая» потолок, вдруг прерывал работу и устремлял в ее сторону задумчивый долгий взгляд.

Как-то душной летней ночью, чувствуя, что задыхается, Сильвия тихонько встала с кровати, оставила мирно посапывающего Джеральда и вышла из спальни. Внизу на террасе казалось прохладнее — там, по крайней мере, можно было дышать.

Неожиданно окружавшую темень прорезал красный огонек сигареты. Сильвия так и застыла на месте. Секундное замешательство уступило место страху: а что если эта смутно различимая фигура, опиравшаяся на каменную балюстраду… что, если это грабитель? Впрочем, она тут же сообразила, что каменные ступени, полукружьем спускающиеся в сад, ведут к подвальной комнате, где спит их новый рабочий.

Человек поднялся и подошел к ней.

На фоне залитого лунным светом сада он казался совсем черным и куда более страшным, чем забравшийся с улицы вор.

Никос предложил ей сигарету — и она с перепугу взяла ее, хотя обычно почти никогда не курила.

— Мне не спится, — сказала Сильвия. — Так душно, что я решила выйти глотнуть свежего воздуха.

Она говорила преувеличенно быстро: ей было неловко от того, что ее шелковый халат чересчур прозрачен, и она торопливо старалась его запахнуть. — Когда я была маленькая, знаете, что я делала? Брала матрац, выносила его на лестницу и там спала. Мама еще ругала меня, она боялась, что во сне я могу скатиться вниз.

Никос рассмеялся, запрокинув голову:

— А сейчас, значит, такой лестницы у вас нету. — За прошедший год его английский стал значительно лучше, но он по-прежнему предпочитал изъясняться короткими фразами. — Очень плохо.

— Конечно, — поддержала разговор Сильвия. — Очень плохо.

Ведь и на самом деле смешно. Просторный кирпичный дом с видом на Риверсайд и Гудзон, прислуга, богатство, о котором раньше она не могла и мечтать, а черного хода с лестницей нет. И Сильвия тоже засмеялась, но смех получился натянутым.

— А ваша мама сейчас где?

Смех Сильвии сразу же осекся.

— Она умерла…

Сильвия поглядела на затаившийся в глубине сад, на темный каскад плюща, скрывающий кирпичные стены, и ее розы, блестевшие под луной подобно старинному благородному серебру. Даже сами названия их сортов звучали как песня: «Голубой Нил», «Мир», «Золото высшей пробы»… Ее дети! Возможно, единственные, каких ей суждено иметь. Ради них, своих «детей», она не гнушалась никакой грязной работой — зачастую руки у нее бывали исколоты шипами, а под ногти набивалась земля. И когда случалось, что листья на кустах сморщивались и бурели, а сраженные болезнью почки высыхали и готовы были вот-вот отмереть, ее охватывала тревога, какая бывает у матери при виде разбитой коленки, порезанного пальца у своего малыша.

Сильвия резко повернулась: скорей, скорей укрыться в доме, назад в безопасную спальню, где остался муж.

— Мне лучше вернуться. Уже поздно, — поспешно проговорила она.

Но в этот момент ладонь Никоса почему-то очутилась на ее руке — она прожигала ей кожу сквозь тонкую ткань халата.

— Подождите, — проговорил он, склоняясь к Сильвии: тусклый огонек сигареты делал его темные глаза бездонными — в эту прорву можно было провалиться и уже никогда оттуда не выбраться.

Ей показалось, что Никос собирается поцеловать ее.

— Прошу вас, пожалуйста, не надо… — прошептала она, отшатываясь назад.

И тут до нее дошло. Да ведь он просто хотел предложить ей огонек, чтобы она могла прикурить. Боже, какой стыд! Какое унижение! Теперь он наверняка узнает о ее тайных мыслях.

На глазах Сильвии выступили слезы.

— Я обидел вас? — искренне огорчился Никос.

— Нет. Простите меня. Я просто ошиблась. Мне казалось, что вы…

Никос ничего не ответил. В глазах его блеснула понимающая улыбка. Медленно (ей даже показалось, словно все это происходит во сне) уронив сигарету на землю, он заключил ее в свои объятия. Его поцелуи пахли никотином и чем-то еще, не очень резко, но пряно и волнующе.

Казалось, вся душная жара этой летней ночи проникла в нее сквозь поры кожи. Она чувствовала, что внутри все плавится и медленно, как в замедленной съемке, изливается из нее.

Бежать! Сейчас же — прекратить все это и бежать. Она представила себе безмятежно спящего наверху Джеральда. Человека, который ей полностью доверяет. Но сдвинуться с места не было сил. Стыд и вкус запретного плода, только что отведанного, были как изысканное расслабляющее снадобье. Так ее еще никто никогда не целовал. Медленные, сладкие, бесконечные поцелуи — открытое со всех сторон море, и сколько ни вглядывайся, нигде не видно суши. И не за что ухватиться, чтобы удержаться на поверхности и не утонуть.

Она покорно пошла за ним, ей казалось, что все происходящее — только сон. Вниз по ступеням, полукружьем спускающимся в сад. Ступив на дорожку, она чуть не упала, споткнувшись о неровно уложенный кирпич. Никос тут же подхватил ее — у нее перехватило дыхание при одном прикосновении к его перевитым мускулами сильным рукам. Оставшуюся часть пути он нес ее на руках, несмотря на раненую ногу, будто она была ребенком. Нес под навесом пышно разросшихся «Серебряных лун» по узким плиточным ступеням, ведущим в его подвал.

Там она увидела узкую кровать, тумбочку и маленькое оконце, освещенное луной. Не говоря ни слова, он опустил ее на пол перед кроватью, развязал тесемки халата и сдернул его с дрожащих плеч — соскользнув, халат растекся внизу розоватой лужицей. Потом Никос по-прежнему без единого слова разделся сам — торопливо, не подумав даже сложить свою одежду, как всегда в таких случаях поступал Джеральд.

Сильвия молча смотрела на него. Вот обнаженная фигура медленно шагнула к ней: длинные, кажущиеся по сравнению с торсом бледными ноги, на которые падал свет луны, действовали на нее завораживающе, словно Никос приглашал ее на какой-то ритуальный танец. Впервые в своей жизни Сильвия подумала о мужском теле как о чем-то прекрасном. Даже кроваво-красный шрам, змеящийся вдоль левого бедра до самого колена, казался прекрасным — ведь он свидетельствовал о перенесенных Никосом страданиях.

Неожиданно ноги Сильвии подкосились, и она опустилась на кровать. Никос оказался рядом. Провел ладонями по ее рукам, мягко взял за плечи, осторожно положил на спину. Встав перед ней на колени, он нагнулся, словно собирался вознести молитву.

«О! Господи Боже мой, да он же целует меня… там!» Сильвия пришла в ужас. Но странно, от этого все происходящее показалось еще прекраснее. И греховнее. Она запустила пальцы в курчавые волосы, все крепче прижимая его голову к себе. Ее охватила такая дрожь, что ноги дергались от сильных спазмов. «Неужели и другие люди позволяют себе такое? Хорошие, конечно, нет».

Что ж, пусть она и не из «хороших», ей все равно. Существовали только его пальцы, впивавшиеся в ее ягодицы, его горячие сладкие губы. Его язык. Ей никак не удавалось унять дрожь… как она ни старалась…

И вот он вошел в нее, с силой, яростно, и, скользкие от пота, тела их переплелись. Он целовал ее губы, и ей казалось, будто Никос вкушает запретный плод. Она снова и снова вскрикивала, обвив руками и ногами его тело, дрожа от страсти, желания и наслаждения.

О, это упоительное чувство! Неужели именно я издаю эти звуки? Так, значит, вот что заставляет Джеральда стонать и покряхтывать? О Господи… Мне все равно… Не хочу, чтобы это кончалось… Так прекрасно… Мне так хорошо.

Никос с каждым движением проникал все глубже, двигаясь все быстрее. Тело его было напряжено, спина выгнута, жилы на шее натянуты до предела. Теперь уже она впилась пальцами в его ягодицы, с наслаждением ощущая их скульптурную рельефность, словно то были две совершенной формы чаши. Она услышала, как и он начал вскрикивать — хриплые гортанные звуки вырывались из его горла.

А дальше тишина. Пленительное чувство невесомости, словно она перышко, которое может подхватить малейший ветерок и унести в ночь.

Сильвия открыла глаза и увидела его улыбку.

— Теперь заснешь наверняка, — сказал он.

…Ее разбудили громкие звуки рвущихся хлопушек. Еще не проснувшись до конца, Сильвия повернула голову к окну. На улице было темно. Интересно, сколько же времени она спала? Все равно мало. Сон был той пещерой, в которую ей страстно хотелось уползти снова.

У нее было такое чувство, словно она проснулась в чьем-то другом теле. Все болело. Малейшее движение причиняло страдание. Ее опавший живот был сплошной гигантской раной. Толстые валики из пеленки натирали ей ноги в паху.

Сильвия увидела, как Энджи заворочалась во сне. Ее соседки тихо посапывали. Как она им завидует! Они заберут своих детей на радость мужьям, и все у них пойдет привычным путем. Каждую из них ждут впереди счастливые минуты: вот они играют с младенцем, воркуют с ним, с гордостью демонстрируют его млеющим от восторга бабушкам и дедушкам, гуляют с ним в парке в солнечный день.

А она?

Сильвия чувствует, как при мысли о будущем ее начинает колотить дрожь. На ее памяти Джеральд сердился всего один только раз, но это ее так потрясло, что запомнилось навсегда.

Как-то в серый туманный полдень она поднималась по лестнице из подвала, где была с Никосом. И вдруг увидела стоящего на террасе и пристально на нее глядящего Джеральда. Боже, о Боже! Ее как кипятком ошпарило. Обычно он возвращался из банка к ужину, но сейчас он был здесь и смотрел на нее с каменным лицом.

Сильвия задрожала. На какой-то миг ей показалось, что все это происходит не с ней, не может происходить.

Боже милостивый! Он же знает, что я никогда даже близко не подхожу к этому подвалу, что в сырых местах на меня нападает удушье. О чем же еще он может подумать, кроме того, что я была у Никоса? Какое объяснение мне придумать?

Впрочем, ложь сорвалась с ее губ непроизвольно, как это бывает с рукой, которая сама поднимается, чтобы защитить лицо от удара.

— Дорогой, вот сюрприз! Ты так рано! — радостно воскликнула Сильвия, хотя в горле у нее гулко билось сердце. — А я как раз относила бедняге Никосу таблетку аспирина. Он лежит с температурой, а Бриджит сегодня выходная и… Но почему ты не сказал мне, что придешь днем?

Джеральд ничего не ответил, а просто смотрел на нее все тем же странным взглядом, словно перед ним стоял кто-то, кого до сих пор ему не доводилось видеть. Подойдя ближе, она увидела его глаза — холодные, как иней на оконном стекле.

— Я сам не знал, — голос его прозвучал как обычно. — Я вернулся за бумагами, которые забыл утром. — Однако рука, взявшая ее за локоть, была в отличие от обычного не ласковой и нежной, а твердой, какой бывает родительская рука, удерживающая нашкодившего ребенка. — Ты и сама выглядишь так, как будто у тебя жар, дорогая. Все лицо горит. Будем надеяться, ты ничего не подхватила от этого человека.

— Джеральд, я не думаю…

— Знаешь, с прислугой лишняя осторожность никогда не помешает, — продолжал он, словно не слыша ее. — С ними никогда не бываешь уверен, что ничего не подцепил.

— Джеральд… — Она хотела сказать, что он делает ей больно, сжимая руку, но посмотрела на его лицо и передумала.

— Боюсь, дорогая, мне придется настоять, чтобы ты отправилась в постель.

Он провел ее через террасу, и они вошли в холл, где шаги Джеральда, гулко отдававшиеся на натертом паркете, наполняли ужасом все ее существо, вызывая в животе чувство холодной тошноты. Путь в спальню казался ей бесконечным, и каждый шаг этого пути, словно шип, впивался ей в сердце, напоминая, чего она может лишиться. Веселые беззаботные ужины с Джеральдом и Голдами в «Ле Шамбор»; ее бесценные розы и, о Господи, конечно же, этот прекрасный дом. Проходя сейчас через гостиную со сводчатым потолком и чудесными антикварными вещами, уотерфордским канделябром в виде искрящегося хрустального каскада, ступая по роскошному персидскому ковру, она говорила себе: «Я должна запомнить это на всю жизнь».

Вверх, вверх по черным мраморным ступеням винтовой лестницы. Ах, как дрожат от этого напряжения ноги. Звук шагов скрадывается китайской ковровой дорожкой. Вот печально пробили часы в корпусе из атласного дерева. В мраморных нишах, словно часовые, стоят вазы японского фарфора, расписанные розовыми медальонами.

А вот и их спальня, самая прекрасная из всех комнат дома. Только сейчас она холодная и неприветливая. Туман с реки, прильнувший к ромбовидным окнам, делает комнату серой, превращая сочные осенние тона обюссонского ковра в безжизненно-тусклые.

Джеральд остановился посреди комнаты и смотрел, как она раздевается, ни на секунду не отводя холодных глаз. Обычно в таких случаях он всегда из деликатности отводил глаза в сторону. Сильвии казалось, что он словно изучает ее: а нет ли на теле какого-нибудь знака, свидетельствующего о несомненной вине. Как назло никак не расстегивались крючки бюстгальтера: Господи, неужели он был не так застегнут? Еще и комбинация порвана — там, где Никос в нетерпении слишком сильно потянул. Кажется, Джеральд не заметил? Когда Сильвия юркнула под одеяло, она чуть не плакала. Ее била дрожь, и она решила, что, может быть, и на самом деле у нее жар. Столбики кровати, казалось, грозно нависали над ней, а резные дельфины, которыми они увенчивались, больше не радовали глаз, их улыбка походила теперь на застывшую отвратительную ухмылку.

Джеральд подошел к французскому окну и остановился, глядя в сад. Был поздний октябрь, и одинокая яблоня облетела, кроме нескольких сморщенных листьев да двух-трех пожухших плодов, цеплявшихся за ветви, подобно маленьким кулачкам.

— Между прочим, я решил расстаться с Никосом, — он говорил мягко, но каждое его слово падало, как молот на раскаленную наковальню.

Сильвии показалось, будто из ее легких со свистом выпустили воздух. Похоже, ей на грудь давила наковальня, но это не помешало ей изобразить лишь легкое удивление:

— Да? А что такое?

— Помнишь, у меня как-то пропала зажигалка? Так вот, Бриджит недавно обнаружила ее у него в подвале. Крайне глупо с его стороны было так поступать. Ведь вещь эта не представляет никакой ценности.

Джеральд сунул руку в карман и достал серебряную зажигалку. Он немного подержал ее на ладони — какими на удивление нежными были его кисти с длинными белыми пальцами и маленькими, плоскими, розоватыми, как морская раковина, ногтями: совсем как у пастушки мейсенского фарфора, стоящей на каминной полке. Подчеркнуто спокойно он закурил продолговатую тонкую сигару.

Негодяй, он, конечно же, лгал ей. Ему, в сущности, было все равно, что она подумает. Бриджит никогда и близко не подходила к комнате Никоса. Зажигалка, Сильвия была абсолютно уверена, никогда не исчезала из кармана Джеральда. Просто это был предлог, чтобы избавиться от Никоса.

Господи, неужели все было так заметно? Но, может быть, все-таки нет? И он просто подозревал…

Да если бы Джеральд знал наверняка, имел бы доказательства, он бы вышвырнул ее точно так же, как Никоса. Может, не так быстро, но конец все равно был бы такой.

…Сильвия потянулась через железную перекладину кровати за стаканом воды на тумбочке.

«Теперь, — подумалось ей, — он эти доказательства получит». Что же касается ее, то впереди маячит одиночество, необходимость одной заботиться о ребенке, когда нет ни дома, ни, возможно, денег. Так что придется ей снова вернуться сюда, на Восточный бульвар, и стоять в очереди за пособием.

Очередной треск взрываемых хлопушек вывел Сильвию из состояния мрачной задумчивости. На этот раз взрывы доносились, как ей показалось, прямо из-под окна.

Сильвию охватило глухое отчаяние. Всем сердцем она стремилась вырваться отсюда, зачеркнув все, что было, начать жизнь сначала. Энджи на соседней кровати мирно спала. «О, я бы все отдала, чтобы поменяться с тобой местами!»

Усталость измученного тела взяла свое, и Сильвия, закрыв глаза, тут же заснула.

И приснился ей день ее свадьбы.

Она и Джеральд стояли под шелковой, с красивой вышивкой, «хуппой» — свадебным покрывалом, передававшимся в семье Розенталей от поколения к поколению. Под ней Джеральд венчался с Эстель, своей первой женой… но не надо позволять грустным мыслям портить этот замечательный миг. Джеральд наверняка не мог любить Эстель так, как любит ее, Сильвию. И хотя он прямо не говорил ей об этом, его внимание было красноречивее слов.

Замирая от счастья, Сильвия глядела на Джеральда. Высокий, в элегантном фраке, а лицо так и светится любовью.

Она слышала, как кантор что-то монотонно читает, вполголоса напевает, иногда даже подвывает. Древняя мелодия успокаивала, возвращая ее в прошлое — в маленькую синагогу на Интервале-авеню, куда они с мамой ходили на Рош ха-шана. Приподняв ее вуаль, Джеральд поднес ей чашу с вином. Оно было густым и сладким — настолько, что почти обожгло Сильвии горло и она едва не поперхнулась.

Неожиданно она почувствовала, что задыхается.

Рот и ноздри, казалось, забило чем-то невыносимо страшным. Каждый вдох болью отзывается в легких.

Жара становится все невыносимей. Трудно дышать. Почему ей так жарко?

И тут она увидела.

«Хуппа» полыхает!

Оранжевые языки пламени лижут позолоченные столбики, на которых покоится покрывало. По комнате рассыпается сноп искр. В отчаянии она простирает руки, чтобы попытаться защитить Джеральда, но его уже нет рядом — только дым.

Время словно остановилось. Сильвия не в силах шевельнуться. Она пыталась закричать, но не могла.

Сильвия вздрогнула — и проснулась. Глаза и нос щиплет. Язык сделался мягким, как вата. Воздух вокруг тяжелый и грязный. Вонь такая, словно жгут резину. Или вовсю дымят трубы одного из этих ужасных химических заводов.

Она с усилием поднялась, перебросила ноги через высокий борт кровати.

Вздувшийся линолеум совсем горячий. Воздух с каждой секундой густеет. Сильвию душит кашель, жжет легкие.

Свежий воздух! Ей во что бы то ни стало нужен глоток свежего воздуха. Шатаясь, она побрела к окну, не обращая внимания на боль между ногами. Попыталась приподнять раму. Но ее заклинило — и она не поддается. Наверняка такая же старая, как и все в этом здании, и к тому же покрыта несколькими слоями краски.

Стоя у окна, Сильвия видит: с нижнего этажа поднимаются клубы черного дыма, сквозь которые пробивается острие оранжевого пламени. Пожар! Это не сон!

Сильвия поняла: надо бежать — и как можно скорее. Разбудить остальных и бежать.

Схватив со своей кровати подушку, она прижала ее к лицу, чтобы хоть отчасти защитить легкие от дыма. С трудом доковыляв до Энджи, Сильвия попыталась ее расшевелить. Та лишь промычала в ответ что-то невразумительное, но глаз так и не открыла.

— Вставай! — закричала Сильвия. — Пожар!

Остальные обитательницы палаты, разбуженные ее криком, повскакали со своих кроватей и бросились в коридор.

Вцепившись в плечо Энджи, Сильвия стала трясти спящую женщину, но та издала глубокий стон и отвернулась, не просыпаясь. Тогда Сильвия попыталась поднять ее и стащить с кровати, но Энджи была тяжелая, как гранитная плита. Придется, решила Сильвия, позвать кого-нибудь на помощь. Задыхающаяся, насмерть перепуганная, борясь с болью во всем теле, Сильвия заставила себя выбежать из комнаты. Нельзя было терять ни секунды.

В коридоре творился кошмар. Больные в халатах, визжа, бежали, расталкивая друг друга; из открытых дверей палат доносились крики тех, кто не мог ходить. Все это напоминало Сильвии «Гернику» Пикассо или какую-нибудь сюрреалистическую картину. Мимо пронеслась каталка; лицо медицинской сестры было белым как мел. Дымный воздух буквально рвал легкие. Закашлявшись, Сильвия согнулась пополам; из разъеденных дымом глаз лились слезы.

Вдалеке послышался слабый прерывистый звук пожарной сирены. К сожалению, машина была далеко. Слишком далеко.

Палата для новорожденных! Во что бы то ни стало она должна туда попасть. Двигаясь в направлении, указанном стрелкой на стене, Сильвия с трудом пробиралась по коридору, думая только о своем ребенке. Нужно спасти девочку!

Неожиданно Сильвия споткнулась и упала. Острая боль в запястьях и коленях пронзила ее, но, поднявшись, она заставила себя идти дальше. Казалось, она движется как при замедленной съемке. Такая слабость. И такая боль между ногами.

Вот впереди наконец-то просвет в дымовой завесе. Длинное окно в стене коридора и за ним — та самая палата. От радости она разрыдалась. Но что это? Сквозь стекло она увидела, что палата… пуста! В кроватках никого нет. Сильвия заморгала, чтобы затуманенные слезами глаза лучше видели. Нет, в дальнем углу кто-то все-таки есть. Молодая монахиня, которую она помнит по родильному отделению.

Сильвия рванула на себя дверь и вошла.

Сестра бросила на нее быстрый взгляд: лицо перекошенное, не лицо, а маска ужаса. Она лихорадочно заворачивала в мокрую простыню орущего младенца. На кроватке табличка — «Сантини». Это же ребенок Энджи! Рядом — ее. На кроватке написано: «Розен».

Пустая! Сердце Сильвии замерло.

— Мой ребенок… — она схватила монахиню за руку.

— Все дети в безопасности, — прохрипела сестра и закашлялась. — Всех вынесли. Остался только этот.

От безмерного облегчения, которое она ощутила, Сильвию охватила дрожь. Но тут она вспомнила про Энджи.

— Миссис Сантини, — выдохнула она. — Я не смогла ее добудиться. Пожалуйста! Вы должны ей помочь. А ребенка я возьму, вы не беспокойтесь.

— Погодите, — бросила монахиня.

Она достала ножницы и быстрым взмахом перерезала именной браслет в виде четок на тонком, цвета слоновой кости запястье девочки. Бусинки рассыпались вокруг, запрыгав на линолеуме пола.

— Фаянс, — выдохнула сестра. — Он так легко нагревается… Может быть ожог…

На полу Сильвия увидела множество бусинок от других браслетов. Были они и на пеленальном столике. А один, маленький розовый кубик с черной буквой «Р», застрявший в складке рукава накрахмаленного халата сестры, словно подмигивал ей.

Сильвия протянула руки, взяла маленький влажный сверток, чувствуя, как к ней возвращается прежняя сила. Это сделал крошечный человечек, которого она крепко прижала к груди, осторожно поддерживая ладонью неокрепшую головку.

Скорее назад. Невзирая на сгущавшуюся с каждым шагом пелену дыма. Назад, мимо сестринского поста, где никого уже не было. К спасительной лестнице. Еще один поворот. Ну вот. Теперь совсем рядом. Она распахивает дверь, над которой табличка: «ВЫХОД». И отшатывается назад.

Весь пролет лестницы охвачен пламенем. Она услышала высокий пронзительный крик и поняла, что это кричит она.

Господи Всемогущий, куда же сейчас?

И тут она вспомнила: окна! Как раз в этом месте они выходят на площадку пожарной лестницы. Дом допотопной постройки, и ступени лестницы зигзагом спускаются по стене.

Сильвия забежала в ближайшую палату, осторожно опустила девочку на кровать, попробовала поднять раму. Но окно не открывалось. Наконец она услышала треск — звук похож на выстрел — и рама подалась. Сильвия, обессилев от охватившей ее радости, подхватила ребенка. Свободной рукой она подвинула стул к подоконнику и осторожно, медленно взобралась на него.

И посмотрела вниз… Далеко внизу, как пьяная, шаталась улица. Как ни странно, но казалось, что совсем светло, — больше похоже на день, чем на вечер. Спешащие по тротуару люди с высоты пятого этажа выглядели как крошечные букашки, а сгрудившиеся у обочины пожарные машины — как игрушечные грузовички. Протянувшиеся от них шланги напоминали клубок змей.

Все это вдруг поплыло у Сильвии перед глазами, и она почувствовала, что сейчас полетит вниз. Крепко зажмурившись, она глубоко вздохнула.

Нет! Не смотри вниз! Спускайся — и все!

Одной рукой прижимая сверток к груди, Сильвия ступила на площадку. Голые подошвы ощутили тепло шершавых железных прутьев. Сильвия стала медленно, дюйм за дюймом, спускаться по ступенькам, свободной рукой цепляясь за железные перила. На ощупь ступеньки лестницы казались такими отвесными, что от страха руки и ноги у нее сделались совсем резиновые.

Неужели она сможет одолеть все пять этажей спуска? А если нет, если она упадет или выронит ребенка?

Нет! Она не имеет права так думать. Не имеет права.

Сильвия заходилась в кашле. Едкий дым разъедал глаза. Но она продолжала упрямо спускаться, царапая и раня ступни в поисках опоры.

Едва она добралась до площадки четвертого этажа, как над ее головой что-то оглушительно разорвалось — от взрыва ходуном заходила пожарная лестница. Боже! Сердце замерло от ужаса. Взглянув вверх, Сильвия увидела, что из окна над ней с ревом метнулось пламя. Градом посыпались осколки стекла, по пути задевая железные перекладины. В тот же миг что-то твердое и острое ударило ее в плечо.

Сильвия вскрикнула от ужаса и внезапной боли. По лопатке побежала теплая струйка. Она почувствовала, как ослабели мышцы, и все внутри разом похолодело. Тело сделалось ватным. Она приказала себе двигаться, но поняла, что не в состоянии сделать ни шагу. Ни одного.

Казалось, время стоит на месте. Жара становилась все нестерпимей, тонкая ткань халата от нее не спасала. Боже, неужели это конец? И она умрет, застыв в неподвижности, как жена Лота?

И тут зашевелился ребенок, которого она прижимала к груди. Из-под простынки выпросталась крошечная ручка и принялась беспомощно метаться в воздухе, пока не натолкнулась на щеку Сильвии. Нежные пальцы малютки коснулись ее рта.

Горло Сильвии сжалось от невыплаканных слез.

Ты, глупое тело! Черт бы тебя побрал! Двигайся же, кому говорят? Если не ради себя самого, так хоть ради ребенка. ДВИГАЙСЯ!

И тело задвигалось! Она заставила его.

Сильвия так и не поняла, что сумела добраться до земли, пока ее не подхватили чьи-то сильные руки и не сняли с последней ступеньки. Но вот ее ступни коснулись асфальта. Боже, какое блаженство чувствовать под собой твердую опору. Тут на Сильвию обрушился шквал голосов. Со всех сторон тянулись к ней руки. Чтобы помочь. И поддержать.

В глазах метались отсветы красной пожарной мигалки. Она слышала резкие команды, усиленные мегафонами, — казалось, они следуют за ней по пятам, пока, сопровождаемая несколькими добровольными помощниками, она пробиралась мимо пожарных рукавов и прочего оборудования, валяющегося на тротуаре.

Сильвия с трудом ощущала реальность происходящего, двигаясь как во сне. Проплывавшие рядом носилки казались какими-то призрачными существами.

Между тем до ушей Сильвии по-прежнему доносились выкрики пожарных, носившихся вокруг в своих желтых перемазанных сажей комбинезонах и пытавшихся перекрыть гудение кранов. Их лица, перекошенные от напряжения, были похожи на лица фантастических существ, венчающих водосточные трубы старинных особняков.

— …эта чертова шпана… из-за этих дерьмовых хлопушек… — донеслось до ее сознания.

Сильвия с ребенком на руках с трудом пробиралась сквозь людскую толпу. Как ни была она растеряна, одна мысль неотступно сверлила мозг: «Во что бы то ни стало надо найти своего ребенка!» И тут же подумала: «Но сначала — Энджи… Она должна знать, что с ее девочкой все в порядке. Ведь бедняжка наверняка с ума сходит!»

В этот момент она заметила знакомое лицо: та же молодая монахиня сопровождала двух больных в инвалидных колясках.

— Сестра! Подождите! — крикнула Сильвия из последних сил.

Сестра Игнация обернулась на крик. Белое монашеское одеяние во многих местах изодрано, перепачкано сажей. В первый момент она показалась Сильвии странно обнаженной. Впрочем, она тут же сообразила, что у монахини на голове нет платка, а на носу очков. Скорее всего она потеряла их во время всеобщей паники.

— Сестра, пожалуйста, как там другие дети… — В голосе Сильвии звучало отчаяние: мысль о судьбе собственного ребенка не давала ей покоя.

— Спасены! Все спасены! Слава Всевышнему! — И монахиня истово перекрестилась.

Только теперь Сильвия вспомнила о младенце, которого продолжала прижимать к груди, — ребенке Энджи.

— Не скажете, где мне искать миссис Сантини? — спросила она у монахини.

Сильвия собиралась пуститься в объяснения, но встретилась глазами с беспомощным взглядом сестры Игнации. Ее оставшиеся без защиты очков глаза были полны слез.

— Миссис Сантини сейчас с Господом Богом. — И монахиня снова перекрестилась. — Взрыв. Сестра Пола пыталась ее вынести и тоже погибла… Бедная наша Пола. Пожарные добрались до пятого этажа слишком поздно.

При мысли о своей соседке по палате, этой душевной, хотя и грубоватой женщине, Сильвия почувствовала, как в ее сердце поднимается печаль. Она вспомнила карие глаза Энджи, блестевшие, когда она заговорила о своем ребенке, несмотря на разочарование, что родился не мальчик. Бедная, бедная Энджи! Глаза Сильвии наполнились слезами.

В первый раз за все время Сильвия откинула простыню, прикрывавшую маленькую головку ребенка, спавшего у нее на руках.

Из-под грязных складок простыни на нее глянуло лицо изумительной красоты — словно камея слоновой кости. У Сильвии даже перехватило дыхание. Круглые кукольно-голубые глазки, рот бантиком. Мягкие светло-каштановые волосы, как пушок на утиной головке. Ничего похожего на темные перекрученные пряди у ее ребенка. Сильвия провела пальцем по шелковистой коже щеки — девочка тут же повернула головку и начала губами искать исчезнувший палец.

Из сухих горящих глаз Сильвии сами собой покатились слезы. Среди всего этого кошмара вдруг увидеть подобное совершенство! Она дотронулась до миниатюрной ручонки, и пальцы девочки схватили ее мизинец с неожиданной для столь крохотного существа силой. Боже, какие же у нее малюсенькие ноготочки — ну точь-в-точь жемчужные зернышки…

На ее плечо легла рука сестры Игнации.

— Господь спас вас и ваше дитя. Это же чудо, что ни вы, ни оно не пострадали. Спуститься с такой высоты…

При этих словах Сильвия прямо оцепенела. Как, значит, монахиня считает, что этот ребенок ее, а не Энджи?! Что ж, ошибка вполне естественная. Кто, кроме матери, пошел бы на такое?! Вынести весь этот ад!..

Картины недавнего прошлого, во всем их хаосе, встали перед ее мысленным взором. Никос. Лицо ее ребенка, увиденное ею всего на один краткий миг. Бледно-голубые глаза Джеральда, неотрывно следящие за тем, как она раздевается.

И тут ее сознание разом прояснилось, словно луч солнца пробился сквозь тучи, как на картине средневекового художника. Или на страницу рукописи упал свет лампы и неясные каракули обрели смысл.

Никто никогда не должен этого узнать. Ведь если она заберет этого ребенка как своего, не будет никого, кто мог бы лишить ее этого права. Ни Энджи… ни сестра Пола…

Разве что сестра Игнация. Но она, кажется, уже наполовину рехнулась после всего, что было, и к тому же, пусть безотчетно, дала свое благословение. Никаких бумаг или записей тоже не осталось — весь этаж, где располагалось родильное отделение, разрушен взрывом.

Итак, ей ничто не грозит! При мысли об этом Сильвия задрожала. «Как я могу думать такое? Это же ужасно! Отказаться от собственного ребенка… Кто знает, кому он может достаться? В нашем мире столько разных безумцев… Вот если бы знать, что девочка попадет в семью Энджи… Ведь там люди наверняка приличные, как и в ее семье. И у них не возникнет сомнений в том, что девочка их».

Но тут же на смену этим рассуждениям пришли другие:

«Но разве я смогу так поступить? Хватит ли у меня сил? Никогда больше не увидеть собственной дочери? Не увидеть, как она растет?!»

Но тут Сильвия стала думать о том, какой была бы ее жизнь, жизнь ее ребенка, если бы Джеральд развелся с ней. То есть лишил бы ее не только своей любви, но и своей защиты. Опозоренная, она воспитывала бы девочку одна, не имея никакой поддержки.

Одна. Без мамы. Без Джеральда.

Впрочем, она тут же поняла, что останется-то не просто одна. Все будет гораздо хуже. Ведь на руках у нее будет ребенок! Ребенок, который никому не будет в радость. Даже Никосу!

Она вспомнила, как тяжело болела после смерти мамы. Что, если и сейчас она тоже заболеет? Или даже умрет? Кто станет тогда заботиться о ребенке? Кто даст ему свою любовь?..

И все равно она была не в состоянии поверить, что всерьез допускает возможность лишиться своего ребенка. И взять чужого! Да это же за гранью разума, это…

Единственное, что остается сделать. Единственное, что имеет смысл…

«Нет, нет, НЕТ! — возразил внутренний голос. — Ты не должна. Не должна даже думать об этом».

А что? Муж Энджи ни о чем не догадается! Он ведь не видел девочку. Раз так, то моего ребенка будет любить так, как можно любить лишь собственную плоть. И потом, Энджи, кажется, говорила о других детях? Да-да, точно говорила. О двух девочках! Значит, у ребенка будут две сестрички. Настоящая семья…

Внутренний голос, однако, не сдавался: «…но это же страшно — взять на себя такой грех перед Богом!»

Но у меня зато будет Джеральд, а у ребенка любящий отец. Тот, кто станет о нем заботиться, воспитывать…

Сильвия взглянула на точеное, словно камея, личико девочки, спящей у нее на руках. Ей захотелось плакать: вскоре слезы действительно закапали из глаз, потекли по грязной простыне, в которую была запеленута девочка, застревая в складках. Сильвии показалось, что в груди у нее трутся друг о друга острые осколки и холодные уколы пронзают ее сердце.

Да, решила она, так, возможно, будет лучше…

Но как сможешь ты забыть ее, твое дитя? Господи, никогда не видеть, как она растет, как играет. Не иметь возможности любить ее. Просто держать на руках…

Выбор был за нею. Притом решать надо было безотлагательно. На нее в упор смотрела сестра Игнация. Монахиня явно ждала от нее каких-то слов. Итак, решать необходимо сейчас.

С трудом подавив слезы, Сильвия подняла голову и встретилась с прищуренным взглядом сестры Игнации.

Она уже приняла решение.

— Да, — ответила Сильвия. — Это и в самом деле чудо, правда?..

Часть I

Сердцем отрекаюсь от грехов моих, ибо за них мне грозит Твое справедливое Возмездие, но более всего потому, что они есть оскорбление Тебя, моего Господа, воплощения добра и предмета любви моей.

Покаянная католическая молитва

Огонь объял всего меня, но еще больше жжет меня пламя желания моего.

Еврейская молитва на Йом Киппур

1

Бруклин, 1959 год

— Падре, дайте мне свое благословение, потому что я согрешила.

Шестнадцатилетняя Роза Сантини, съежившаяся во мраке исповедальни, чувствовала, что ее коленные чашечки, опирающиеся на специальную деревянную подставку, не выдерживают этого стояния. Все было здесь как всегда — и запах пчелиного воска, смешанный с запахом ладана, и монотонные звуки вечерней молитвы, доносящиеся до нее, но откуда же этот смертельный испуг, словно она исповедуется впервые? Сердце так громко бьется в груди, отдаваясь в ушах, что Розе казалось: падре наверняка слышит это, даже без своего слухового аппарата.

«Я знаю, чего вы ожидаете, падре, — подумала она, — всего, в чем обычно исповедуются подростки: «Я солгала, что сделала домашнее задание», «Я съела в пятницу «хот дог», «Я ругнулась на сестру». О, если бы мне не надо было каяться ни в чем другом…»

То, что сделала она, было в миллион раз хуже. То был смертный грех.

Роза сжала в кулаке четки, так что бусинки впились ей в кожу. Она чувствовала, как ее бросает в жар и лицо горит, словно грипп начинается. Но она знала, Что совершенно здорова. Это было куда хуже болезни. Что такое колики в животе или больное горло по сравнению с вечными муками ада?

Ей вспомнилось, как в первом классе сестра Габриелла сравнивала исповедь с омовением души. Розе представлялось тогда, что она лежит распростертая на столе, а над ней склонился священник. Рукава сутаны закатаны, ладони в мыльной пене — и он изо всех сил оттирает ее душу, а затем налагает епитимью, торопливо произносит молитвы «Отче наш» и «Аве Мария», словно разбрызгивает последние капли воды, чтобы стереть остатки грязи.

Но сегодня — Роза в этом убеждена — ее душа настолько черна, что никакими стараниями ее не отмыть. Самое лучшее, на что она может надеяться, это довести цвет до грязно-серого — такой бывает в коммерческой рекламе по ТВ, когда показывают результат применения не того моющего средства, которое требуется.

— …Уже две недели, как я не исповедовалась, падре, — продолжила она тихим шепотом.

Роза посмотрела на решетку исповедальни. Сквозь нее смутно угадывался силуэт священника. Когда она была маленькая, вспомнилось ей, то верила, что там, за решеткой, сам Господь Бог… Ну, почти… Скорее, Бог говорил с ней через Его вестника, все равно как по междугородному телефону, только находился он значительно дальше, чем Топека или Миннеаполис.

Сейчас она, конечно, знает, что за решеткой никакой не Бог, а всего лишь старый отец Донахью. Тот самый, что на воскресной мессе все время хрипит и откашливается и чья ладонь, опускающая на ее высунутый язык облатку, пахнет сигаретами. Но все равно, пусть это не Бог, а скрипучий старый падре, страх, сидящий глубоко в животе, не отпускает. Потому что сейчас судить ее все-таки будет сам Господь. Если захочет, он может устроить автомобильную катастрофу и сделать ее инвалидом или наслать на нее рак — и она исчезнет насовсем. Взять хотя бы ту бедняжку, о которой рассказывала им сестра Перпетуа: она усомнилась в своей вере и решила, что беременна, а когда ей разрезали живот, то обнаружили, что внутри у нее не ребенок, а чудовищная опухоль (по словам сестры, даже с зубами и волосами) размером с арбуз.

В лучшем случае ей грозит чистилище. Она представила, как Бог заносит ее грехи в большую черную тетрадь со светло-зелеными линованными страницами — вроде той, куда сестра Агнесса записывает опоздания и плохие отметки по поведению. Чистилище виделось Розе чем-то вроде школы: ходят туда все, только вот одни сдают экзамены, а другие проваливаются.

Роза быстро зашептала слова покаянной молитвы:

«Господи, сердцем отрекаюсь от грехов моих, ибо за них грозит Твое справедливое возмездие, но более всего потому, что они есть оскорбление Тебя, моего Господа, воплощения добра».

Она глубоко вздохнула.

Отец Донахью, пробормотав что-то на латыни, умолк, чтобы дать ей возможность продолжать.

Роза слегка передвинулась, чтобы не так больно было коленям, — деревянная подставка громко скрипнула. В тишине скрип этот прозвучал, как револьверный выстрел. «Да это же может его убить, — подумала она. — Вызвать у него инфаркт». Перед ее глазами промелькнул газетный заголовок: «СВЯЩЕННИК ОТПРАВЛЯЕТСЯ НА ТОТ СВЕТ ОТ ИСПУГА, ИСПЫТАННОГО ИМ ВО ВРЕМЯ ИСПОВЕДИ ПОДРОСТКА».

На шее у Розы забилась жилка. Губы пересохли, и ей страстно захотелось пососать леденец из той половины пачки, которая лежала у нее в сумочке. Тем более, что это были ее любимые. Но это тоже святотатство — даже думать о конфетах в такой момент.

Роза старалась подумать о чем-нибудь душеспасительном. Плотная жара все больше обволакивала ее, из подмышек пот начал стекать в складки кожи, перетянутой лифчиком, — этот старый лифчик, который ей отдала Мария, был по крайней мере на два размера меньше, чем нужно. Сосредоточившись, она вспомнила о Святом Иоанне, поджаривавшемся на костре.

Мученичество. Розе вспомнился тот день, когда сестра Перпетуа впервые рассказала о нем. Это было в пятом классе, и все они вполуха слушали монотонный рассказ сестры над своими затертыми до дыр экземплярами книги «Жития Святых».

— Девочки… — голос сестры Перпетуи перешел на трагический шепот, так что сердце Розы замерло в тревожном ожидании. — У меня есть одна уникальная реликвия, и я хотела бы, чтобы вы все увидели ее. Я сейчас пущу ее по рядам, и каждая из вас сможет поцеловать ее.

Перекрестившись, она сняла с шеи серебряный медальон, который до этого скрывался под рясой. Интересно, подумалось Розе, что еще там под ней скрывается? Груди?.. Курчавые волосы в промежности?.. Но сколько она ни напрягала свое воображение, ей представлялся лишь бесформенный мешок, набитый доверху «Клинексами» — сестра имела обыкновение всегда засовывать под манжет листки туалетной бумаги.

Как зачарованная следила Роза за движением рук сестры: вот она открывает крышечку медальона, подковырнув ее ногтем большого пальца — квадратного, почти мужского; вот передает его с благоговейным трепетом в протянутые ладони Мери Маргарет О'Нил, сидевшей в первом ряду на первой парте. Мери Маргарет в своей белой блузке с тщательно отутюженными рукавами, волосы, как всегда, гладко зачесаны за уши, вся внимание и преданность. Мери Маргарет уже конфирмована.

Класс замер в нервном ожидании: девочки сидели с широко раскрытыми глазами, молча наклоняясь к медальону и быстро целуя его плотно сжатыми губами, прежде чем передать на следующую парту. Сестра объяснила, что внутри медальона находится лоскуток кожи святого мученика, сожженного на костре в Мексике более двух столетий тому назад.

Пока Роза ждала своей очереди, она буквально изнемогала от жгучего любопытства. Ее интересовало, как выглядит этот лоскуток и, главное, сможет ли она решиться на то, чтобы действительно поцеловать его?

Прошла целая вечность, прежде чем медальон наконец попал к ней в руки. «Реликвия» была ужасна — куда ужаснее, чем она себе представляла. Черная, сморщенная. Совсем как подгорелое мясо, приставшее к боку сковородки. Роза почти что чувствовала запах этого горелого мяса, ее мутило от вони, издаваемой поджариваемой на огне плотью.

И тут в голову ей пришла страшная мысль: «Да это же то, чем была моя мать. Когда она сгорела в огне. Господи Боже мой! И все из-за меня. Не родись я в тот вечер, мама была бы жива. Поэтому Нонни и твердит, что на мне лежит печать дьявола».

Она не нашла в себе сил поцеловать «реликвию». Пусть на нее смотрят и сестра Перпетуа и весь класс. Их вопрошающие глаза были устремлены на нее одну. Но все равно она не смогла — уж лучше умереть.

Несколько недель после этого памятного урока Роза была не в состоянии есть мясо. Даже мысль об этом вызывала рвоту.

Сейчас съежившаяся в темноте исповедальни Роза представляла себя на месте того святого мученика. Вот ее поджаривают на костре — все ее тело под белой блузкой и плиссированной юбкой цвета морской волны постепенно обгорает. «Так вот, значит, каково было моей матери тогда. Наверное, она страшно страдала», — проносится у нее в мозгу.

Жар в теле становился все невыносимей. В ложбинку между грудями стекали струйки пота — она ощутила его запах, похожий на вонь от жженой резины. «Ангелина заслужила свою смерть, — так говорила Нонни. — Она утверждает, что мать грешила против Бога и он покарал ее». Злые слова бабушки скреблись в Розиной голове, как скребутся ночью за стеной кухни мыши.

Нет. Это неправда. Я не верю бабушке!

«А что, если все-таки правда?» — думает она. Неужели это отбрасывает на нее тень позора? Неужели на ней и в самом деле лежит печать материнского греха, как лежит на всем человеческом роде печать греха Евы?

Да, конечно же, на ней тень позора. После всего, что она совершила на прошлой неделе, сомневаться в этом не приходится.

Но как, как заставить себя исповедаться в своем грехопадении? Все то, в чем она каялась раньше, — сущие пустяки по сравнению с новым грехом.

Следует, сказала она себе, начать с простительных ошибок. И постепенно перейти к тому, что является смертным грехом, — тогда, возможно, покаяние не прозвучит как гром среди ясного неба.

Первую часть задуманного выполнить будет проще простого: ведь свои прегрешения она могла бы перечислить наизусть даже во сне. Все то же, в чем исповедовалась, начиная с первого причастия, если не считать отдельных нюансов.

Сглотнув застрявший в горле комок, она услышала легкий звон в ушах и начала:

— Я лгала бабушке. И не один раз.

Тишина казалась оглушительной, как взрыв.

Но вот из-за ширмы послышался слабый шелестящий голос — он в самом деле был похож на голос человека, говорящего по междугородному телефону.

— Что это была за ложь? — голос звучал ласково, словно то был смотритель маяка, пытающийся провести потерявший курс корабль сквозь опасные рифы.

Роза заколебалась. В этом месте, она прекрасно понимала, кончается безопасная гавань и начинаются те самые рифы. Если рассказать падре обо всех случаях, когда она лгала Нонни после прошлой исповеди, то ей не выйти из исповедальни до Пасхи, а ведь до нее как-никак еще целых две недели. Так что придется, пожалуй, ограничиться лишь несколькими.

Тут Роза изо всех сил зажмурилась и потной ладонью пробежала по складкам юбки. Эта часть исповеди была самой отвратительной: предстояло перейти к описанию собственных грехов. А как, спрашивается, описать свой смертный грех? Может, священникам вообще неизвестно про такие вещи?!

Она еще раз глубоко вдохнула воздух и медленно выпустила его через нос.

— Я лгала про книгу, — начала Роза.

— Какую книгу?

— «Над пропастью во ржи» Сэлинджера. Я взяла ее в библиотеке. А Нонни сказала, что мне нельзя ее читать, потому что она занесена в «Индекс запретных книг».

Произнеся эти слова, Роза вспомнила о Молли Квин, своей лучшей подруге, которая называла «Индекс» не иначе, как «Дерьмовым списком». Молли считала, что в «Индекс» книги попадают не потому, что они плохие, а просто из-за того, что в них встречаются нецензурные слова, вот и все. И все почему-то всегда заглядывают в этот «Индекс» — и сестры, и ученицы. Роза совершенно не могла понять почему, пока в один прекрасный день Молли ей все не объяснила.

— Сходи в городскую библиотеку, — сказала подруга со смехом. При этом стали видны металлические пластинки во рту (металла было столько, что, как шутя говорила Молли, по нему можно проехать с запада на восток и с востока на запад). — И погляди, какие книги чаще всего берут читать.

Падре сухо кашлянул и как можно вежливее произнес:

— И ты, насколько я понимаю, прочла эту книгу, хотя твоя бабушка возражала?

— Да, святой отец, — ответила Роза со вздохом.

— Тогда ты совершила двойной грех: не только не выполнила требования своей бабушки, но и солгала ей.

— Честное слово, я не отдавала себе отчета, что поступаю дурно. То есть я хочу сказать, что Холден Колфилд, он… в общем, совсем не секс имел в виду, когда… — Тут Роза в ужасе замолчала: «Неужели, Пресвятая Дева Мария, я произнесла это слово? Кто, в самом деле, тянул меня за язык с этим сексом? Что, мне без Колфилда своих забот не хватает?»

Отец Донахью снова кашлянул, прочищая горло:

— Дитя мое, тебе следует больше доверять мудрости старших, — заметил он мягко. — И помнить, что требования Церкви не подлежат сомнению.

— Хорошо, святой отец.

— Можешь продолжать.

— Это-о-о… вроде все, что я помню, падре…

Очередная ложь с ее стороны. Но что толку пускаться в объяснения. Отец Донахью все равно не поймет, каково ей живется дома.

Роза приподняла лежавшие на плечах волосы, чтобы хоть немного охладить шею. Ей вспомнилось, как раньше, когда она еще ходила в детский сад, Нонни заплетала ей волосы и так их натягивала, что кожа на висках, казалось, может порваться, — в конце концов у нее начиналась головная боль. К обеду, однако, волосы принимали обычный вид, натяжение ослабевало, и черные жесткие кудри торчали во все стороны.

«Как у маленького цыганенка», — ворчала Нонни, сжав губы, готовая приступить к ежеутренней схватке с непослушными волосами внучки. И каждый отдававшийся нестерпимой болью скребок щетки напоминал Розе о том, что в семье она какой-то гадкий утенок. С этой ее оливковой кожей, невозможными кудряшками и черными глазищами.

Да к тому же еще и высокая. Совсем непохожая на своих сестер, маленьких, изящных, с кукольными личиками. Достававшиеся ей от сестер платья неизменно оказывались малы, жали в груди и в талии, неуклюже топорщились на ней, так что она напоминала себе Кинг Конга. Но что ей делать? Нонни уверяет, что нельзя тратиться на новые платья только для того, чтобы удовлетворить свое тщеславие и лишний раз покрасоваться. К тому же они слишком бедны, заключала она, чтобы выбрасывать еще вполне приличные вещи.

Как-то раз, когда в доме никого не было, Роза разделась догола и начала разглядывать себя в зеркале платяного шкафа. Конечно, ей было прекрасно известно от монахинь, что поступать так — большой грех, но сил оторваться от собственной смуглой наготы, отражавшейся в старом зеркале, просто не было. И откуда эта смуглость — даже в тех местах, которых ни разу не касалось солнце? Тяжелые полные груди цветом напоминали полироль, которой Нонни натирала мебель по субботам; соски большие, как розетки, и такие темные, что казались почти синими. А волосы… Целые заросли темных волос курчавились внизу живота. Странно, но они были еще чернее и курчавее, чем волосы на голове!

Роза дотронулась до себя — прикосновение к лобку вызвало волну показавшегося постыдным удовольствия. Святая Дева Мария, да откуда же все это взялось? У Марии и Клер глаза васильково-голубые, а волосы шелковистые, с золотистым оттенком имбирного пива, как у отца. Даже у Нонни, совсем высохшей и покрытой к тому же старческими коричневыми пятнами, когда-то были светлые волосы. В былое время ее даже можно было назвать красивой — той стоеросовой германской красотой, которая до сих пор сохранилась на старом коричневатом фото в оловянной рамке, украшающем полку с безделушками над бабушкиным диваном. Родители Нонни приехали когда-то из Генуи, где тевтонская кровь смешалась с итальянской, — отсюда и цвет волос Нонни, и бледно-голубые глаза.

В тот раз Роза, замирая от головокружительного наслаждения, продолжала перед зеркалом исследовать свое тело. Вот влажная расселина, скрываемая жесткими черными волосами внизу живота; вот тяжелые груди, их вес ощущают ладони, в то время как соски затвердевают, становясь совсем как две изюмины. Безобразна! До чего же я безобразна! Никто никогда не захочет на мне жениться или трогать мое тело, как я это делаю сейчас''.

Нонни говорит, что во всем виновата «плохая кровь», из-за которой цвет кожи у нее такой темный. При этом она намекает, что порча эта идет от Розиной матери. Только каким, спрашивается, образом? Роза знает, что мама была светлокожей, с золотисто-каштановыми волосами и, судя по старому зимнему пальто, которое досталось Марии, узкокостной, как обе ее старшие дочери.

Роза нашла как-то старый снимок своих родителей, засунутый в самый конец бабушкиного альбома. Именно это простенькое фото, а не парадную раскрашенную свадебную фотографию хранила она в памяти. Несколько размытый образ молодой женщины в старомодном платье с подчеркнуто широкими плечами: она стоит на борту судна, опершись о перила, а рядом высокий человек в красивой морской форме, на которого она смотрит, запрокинув голову. Женщина смеется; видно, что она любит этого человека; одна ее рука в перчатке поднята козырьком к глазам, чтобы защитить их от чрезмерно яркого солнечного света, и от этого глаза ее оказались в тени. Единственное, что хорошо видно, так это сверкающие на солнце и развеваемые ветром волосы и растянутый в счастливой улыбке рот.

Плохая кровь. Если она у меня не от мамы, то от кого же тогда?

…Мрак исповедальни проник, кажется, сквозь поры кожи, наполнив душу отчаянием. Такое бывало с ней в ночных кошмарах, когда она летела куда-то в черную дыру, а навстречу ей неслись, как пули, осколки красных звезд, тянулись руки, стремящиеся схватить ее, но исчезающие, как только она попадала в их объятия, словно туман.

Роза вспомнила, как Брайан говорил ей: вся эта «плохая кровь» и «сглаз» — россказни досужих сплетниц.

Он говорит, что я прекрасна и совершенна. Что ему никогда не встречался никто, кто бы лучше меня мог решать кроссворды и играть в карты. Или придумывать разные вещи. Например, как в тот раз, когда я нашла способ бесплатно провести весь наш пятый класс и даже сестру Перп на стадион, чтобы собственными глазами увидеть, как команда «Янки» разделывает под орех «Ред Сокс».

В Розиных ушах звучит полный восхищения голос Брайана:

— Ну ты даешь, Роз! Кому бы еще пришло в голову написать письмо самому Кейси Штенгелю, что, мол, «Янки» могут очень пригодиться молитвы девочек за их победу.

— Ты и вправду уверена, что больше ничего не помнишь, дитя мое? — прервал поток ее воспоминаний отец Донахью.

Она закусила губу: «Что, все ему рассказать? Прямо сейчас?»

Грех, совершенный ею, казалось, жег ей внутренности, тяжелым грузом придавливал к полу.

— Еще я упомянула имя Господа нашего всуе. Один раз, — призналась Роза, сдрейфив в последний момент.

— Только один?

— Да, падре.

Она вышла из себя, когда Мария по своему обыкновению начала командовать: и блузку надо лучше заправлять, и хватит сутулиться, и пора сделать хоть что-нибудь с «этими твоими волосами», и ради Бога «пойди убери свою половину комнаты».

Тут Роза не выдержала и сорвалась:

— Если тебе хочется, чтобы комната выглядела, как какой-нибудь дерьмовый барак, то иди и убирай сама вместе со своим Богом!..

Эти ее слова услышала Нонни, которая в тот момент была на кухне.

При воспоминании о том, как ей пришлось стоять на коленях на линолеуме в кухне, повторять молитвы по четкам и просить Святую Деву Марию, Иисуса Христа, Святой дух и всех остальных, кто согласился бы выслушать ее, об отпущении смертного греха, Розу передернуло. Господи, сколько же часов она простояла! Подняться с колен сил не было — так они болели. А этот дурацкий, бьющий в глаза свет люминесцентной лампы! Потом ее долго шатало. Но все равно слез от нее Нонни так и не дождалась. И не дождется! Тогда унижение было бы совсем невыносимо. На карачках доползла Роза до ванной комнаты, закрылась там и всласть выплакалась, заглушая рыдания сильной струей воды.

— «In nomine patpis et filu…» — приступил падре к заключительной части отпущения грехов, мягко напоминая о том, что другие люди тоже ждут своей очереди исповедаться.

Розу охватила паника. А как же ее смертный грех? Ведь она еще ни слова о нем не сказала. Уж теперь-то Бог наверняка ее накажет!

Она глубоко вдохнула воздух, чтобы успокоиться и побороть панику. Ее мутило от запахов, которыми пропиталась исповедальня, — смеси пота, ладана и «сен-сена» — разговаривая, отец Донахью постоянно сосал ароматические таблетки.

— Святой отец, — заставила она себя наконец выговорить, — я предавалась… блуду.

Силуэт падре за ширмой слегка качнулся, потом надвинулся на нее.

Неужели с ним сейчас случится сердечный приступ? И это-то и будет Божьим наказанием? Господь поразит священника… как раньше поразил ее мать?

Падре оглушительно кашлянул — в тесном закутке это прозвучало подобно раскату грома.

— Дитя мое… — просипел он. — Да понимаешь ли ты сама, что говоришь?

Благодарение Господу, он еще жив! Розе представилось его розовое лицо состарившегося херувима, весь ужас, который падре должен был сейчас испытывать. Как бы ей хотелось вернуть слетевшие с губ слова, стереть, перечеркнуть совершенный ею грех. Но теперь было слишком поздно.

— Да, святой отец, — заставила она себя пробормотать сквозь зажимающие рот пальцы.

Жгучий стыд волной накатил на нее. Но странное дело, стыд непостижимым образом помогал ей очиститься — нечто подобное Роза испытывала, когда ей приходилось принимать отвратительно холодный душ, поскольку Мария уже использовала всю горячую воду: сперва дрожишь и у тебя зуб на зуб не попадает, но зато потом все тело приятно горит и покалывает. Сердце ее перестало колотиться как безумное. Она решилась! Призналась и попросила у Бога прощения! Теперь, пожалуй, Отец Небесный может ограничиться лишь минимальным наказанием. Ну, скажем, растяжение лодыжки, а не автомобильная катастрофа, после которой она осталась бы инвалидом на всю жизнь, два дня жесточайшего гриппа, но все-таки не лейкемия!

— Ты абсолютно уверена в этом, дитя мое? — шепот падре напоминал дрожание струны.

— Да, святой отец.

— И ты совершила этот… — падре прокашлялся, — хм-м… акт не единожды?

— Нет, падре, только один раз, — голос Розы завибрировал.

По ее лицу текли струйки пота, скользили по телу и, казалось, вот-вот затопят всю исповедальню. Еще никогда Роза не чувствовала себя такой беззащитной. Почти голой. Еще один вопрос падре — и она не выдержит, рухнет замертво.

К счастью, отец Донахью, словно поняв ее состояние, забормотал слова своей обычной литании: со стороны казалось, словно он причитает по покойнику и тихо постанывает.

Боже, неужели он больше не задаст ей никаких вопросов? И даже выговаривать не будет?

Сквозь решетку она видела его неясный силуэт: вот падре перекрестился, давая понять, что все кончилось.

«Слава тебе, Господи, все будет хорошо… вернее, не так ужасно, как представлялось. В виде наказания надо пятнадцать раз прочесть «Аве Мария», затем тридцать раз «Отче наш». Столько еще никогда не приходилось читать. Ну, ничего. Как-нибудь справлюсь. Уйдет, конечно, много времени, но это не страшно. А к боли в коленках мне не привыкать…»

— Иди, дитя мое, и больше не греши, — устало заключил падре.

Слава Богу, все позади. Она решилась — и рассказала. И, о чудо, жива. И святой отец тоже.

Роза выскользнула из исповедальни в прохладу собора — темного, пропахшего ладаном. Старый паркетный пол скрипел под ногами, словно выражал свое неодобрение, пока она шла по центральному проходу.

Преклонив колени возле пустой скамьи, Роза опустила голову на сцепленные руки. Она не знала, что ей надлежит думать о Боге, но все равно ни о ком другом, кроме Брайана, думать она не могла.

Как ни старалась Роза переключить свои мысли, у нее, казалось, не хватало решимости сосредоточиться на тернистом пути покаяния.

— Аве Мария, Матерь Божья, — начала она. — Господь наш с Тобою. Будь благословенна и Ты, и плод чрева Твоего Иисус…

Но нет, не получилось никакого раскаяния — как ни бейся. Благостного чувства ненависти к тому, в чем ты согрешил, и любви к самому себе за то, что ты раскаиваешься. Чувства, которое охватывало ее, когда в воскресенье она опускала в кружку для пожертвований целый доллар из денег, заработанных присмотром за малышами, или когда, искупая свою вину, во время Великого поста сдерживала обещание не есть сладкого. Ей почему-то казалось, что сейчас она поднимет глаза и увидит стоящего в приделе, где принимают причастие, подмигивающего ей Брайана в стареньком облачении алтарного служки.

Стоило Розе вспомнить, что они с ним сделали, как сердце ее опять бешено забилось, готовое выпрыгнуть из горла.

Но вовсе не потому, что она стыдилась или жалела о случившемся. Прости меня, Господи…

Несмотря на все кары небесные, Роза ничего не могла с собой поделать: она любит Брайана. И готова ради него пройти сквозь огонь и воду. Гореть в аду, если потребуется.

В глубине сердца она знала: если Брай захочет, она снова поступит так же.

Если… А если он не захочет?.. Ее обдало холодом. Сегодня суббота — она не видела его с понедельника. То есть с того вечера, когда они… в общем, когда они забыли, что должны оставаться лишь добрыми друзьями. Он что, нарочно ее избегает? Конечно, можно было бы пойти к нему домой. Постучать в дверь и прямо спросить, так это или нет. Только каждый раз, когда она об этом думала, у нее внутри все переворачивалось.

— Аве Мария, Матерь Божья, Господь наш с Тобой…

сделай так, чтобы Брай не возненавидел меня, пожалуйста…

Будь благословенна и Ты…

у меня никого, кроме него, нет…

и плод чрева Твоего…

я не могу без него прожить, клянусь!..

Иисус.

Роза наконец перестала теребить четки и поглядела на затянутый белым покрывалом алтарь, по бокам которого стояли мраморные фигуры Иисуса и Пресвятой Девы Марии. Позади оплывали и дымили на сквозняке церковные свечи — такая же неотъемлемая часть собора, как выщербленные деревянные скамьи и залистанные до дыр требники. Какой-то горбун в бесформенном черном балахоне и кофте бухнулся перед алтарем на колени, а потом прошаркал в сторону вестибюля и зажег одну из стоявших в ряд свечей — монетка, которую он бросил в ящик для пожертвований, глухо стукнулась о днище. Роза, повернув голову, увидела, что деревянная крышка покорежена, а замок на ящике новый. Ну да, вспомнила она, сестра Бонифация говорила, что не так давно кто-то выкрал оттуда деньги.

Считается, что церковь — это дом Божий, подумал она. Но если Господу потребуется где-то жить, то еще вопрос, выберет ли Он именно этот собор Святых Великомучеников на углу Кони-Айленд и Эр-авеню.

Лично она в этом сомневалась. И очень сильно.

Роза подняла голову. Предзакатное солнце скупо светило сквозь стрельчатые окна церкви, окрашивая все вокруг в песчано-серые тона. Стекла были загажены голубями, гнездящимися под карнизом, но никто почему-то и не думал о том, что окна следует время от времени мыть. Священник больше не интересовался тем, как они выглядят, после того как два года назад уличная шпана разбила поразительной красоты витражи и их заменили обычным небьющимся стеклом, — на большее у прихода просто не нашлось средств.

Роза понимала чувства священника. Так бывает, когда у тебя отнимают что-то самое дорогое. Или разбивают его на куски. И его уже никогда не вернуть. Прощание навеки. О, у нее ведь то же самое! И все из-за чертовой бабки. Была у Розы мечта — и вот Нонни взяла и загубила ее. Самое дорогое, что было у Розы. И теперь от мечты этой остались одни осколки.

А мечтой этой была для нее мать.

…мать? Эта шлюха, дешевка — только и всего.

Память об этих злобных словах мучительной болью отдавалась в самом низу живота. Роза изо всех сил зажмурилась. Внутри поднималась волна ненависти — добела раскаленной, ядовитой.

И ненависть эта, она знала, была в сущности куда большим грехом, чем тот, что она совершила вместе с Брайаном.

Пусть она сдохнет! Пусть бы эта старая ведьма сгорела в огне. Она, а не моя мать!

Не в силах унять дурные мысли, Роза вновь опустила голову на сцепленные руки и начала страстно шептать молитву:

— «Отец наш на небеси, да святится имя Твое. Наступит царствие Твое на земле, как на небеси. Дай же нам хлеб наш насущный и прости прегрешения наши, как мы прощаем тем, кто совершает их против нас, и дай избежать соблазна…»

Она подумала о Марии и о том, как это все завертелось на прошлой неделе, когда сестра объявила о том, что…

Они все сидели за ужином на кухне, пропахшей тушеным мясом и картошкой, — она, Клер и Нонни. И тут на кухню вошла Мария, по обыкновению припозднившись. Роза сразу почувствовала что-то неладное. Мария остановилась посреди кухни; руки, словно одеревенелые, висят по бокам, подбородок упрямо задран, в голубых глазах мрачная решимость. Она тяжело дышала, грудь ее ходила ходуном, словно все четыре этажа она бежала без остановки. В своей черной, в обтяжку, юбке, утянутой в талии, с ярко-розовой помадой и черными лакировками на низком каблучке она подобно порыву свежего ветра ворвалась в затхлую атмосферу кухни, принеся с собой ощущение опасности.

Тут она и сбросила свою «атомную бомбу».

— Пит и я женимся, — объявила Мария тем бесшабашным («Пошли вы все куда подальше!») тоном, каким могла бы объявить: «Пит и я только что ограбили банк».

На миг все так и онемели. Это напомнило Розе живые картины, своего рода пародию на «Тайную вечерю», которые ставил брат Пол в школе, где учился Брай. Он делал это каждый год на Страстной неделе в четверг. Все трое, они застыли, сидя за пластиковым столом с хромированными ножками, и лампа дневного света создавала вокруг их голов подобие нимба. Нонни в черном вискозном платье, в котором она ходила в церковь по воскресеньям и на Страстную Пятницу, Роза и Клер, обе в школьной форме. Их вилки дружно застыли над тарелками, их глаза устремлены на Иуду, стоящего перед ними.

Роза проследила за тем, как выцветшие голубые глаза Нонни сузились, наткнувшись на оттопыривающийся на талии свитер Марии. Неожиданно Роза все поняла. Куски мозаичной картины расставились по своим местам: звуки подавляемой рвоты, которые она на протяжении всей последней недели каждое утро слышала из-за запертой двери ванной, раздражительность Марии, так и набрасывающейся на нее по поводу и без повода, и постоянное желание старшей сестры улизнуть из дома, чтобы быть с Питом и днем, и ночью.

Пресвятая Матерь Божья, да ведь Мария беременна!

Прекратив жевать, Нонни медленно, с трудом, встала, опираясь ладонями о пластик стола, и в упор посмотрела на Марию. На миг Роза увидела свое крошечное, не больше маленькой мушки, отражение в стеклах очков Нонни. Бабка с шумом втянула в себя воздух, словно для того, чтобы устоять на ногах после ошеломляющего удара под дых, какой ей только что нанесли.

Отодвинув стул, Нонни так же медленно обошла стол и встала перед Марией. Затем подняла руку — дряблая, в старческих желтоватых пятнах кожа, сквозь которую, казалось, просвечивали кости, делала ее похожей на карикатурные изображения скелетов в канун Дня всех святых. И этой своей костлявой рукой с размаху влепила Марии пощечину. Звук был такой, словно наступили ногой на тонкий лед замерзшей лужицы.

— Стыдись! — просипела Нонни. — Позор для семьи. Из-за тебя. Настоящая грязная девка — вот ты кто!

Мария продолжала стоять, не двигаясь. На ее белом, как полотно, лице горели красные пятна. Глаза сверкали сердитыми невыплаканными слезами. Но она не шевельнулась и не заплакала.

Первой не выдержала и горько разрыдалась Клер. С грохотом оттолкнув стул, она выбежала из комнаты, закрыв лицо руками, чтобы заглушить рыдания. Оцепенение Розы тут же улетучилось.

«Беги, беги, милая, — со злорадством подумала она. — Спасайся в своих молитвах. Ты всегда так и делаешь. Мисс Сладенькая Конфетка! Ты что, может, боишься, как бы эта штука не была заразной, и ты, не дай Бог, не забеременела?»

Проводив глазами Клер, Роза повернулась к Марии и принялась вглядываться в лицо сестры, пытаясь понять, что творится у нее на душе. Ей уже около двадцати, все время после окончания школы она просидела за кассой в отделе косметики универмага, где однажды встретила своего Пита. Так что, учитывая место ее работы, неудивительно: хотя носки черных лакировок довольно сильно поцарапаны, а колготки чаще всего с затяжками, лицо всегда ухожено, розовая помада самых модных тонов, а брови выщипаны и подведены а-ля Одри Хэпберн. Светло-каштановые волосы взбиты в виде облачка, а специально начесанные редкие завитки падают на лоб, напоминая закрученные запятые.

Мария была в состоянии перенести и вынести все. Казалось, с ней никогда не происходит ничего плохого. Злость Нонни отскакивала от нее, как от стенки горох.

Несмотря на всю испытываемую ею муку, Роза чувствовала, как грудь буквально распирает от гордости за свою старшую сестру. Да, Мария могла быть жесткой, это уж точно, но она могла быть также великодушной и доброй. Роза вспомнила, как однажды выклянчила у нее браслет. Поносить. И надо же такому случиться — вернулась из школы и видит, что браслета нет. Она заранее представляла, как раскричится Мария, в какую ярость придет, когда узнает. И Мария, конечно, рассердилась. Поначалу. Потом, правда, как у нее обычно водилось, пожала плечами и произнесла как ни в чем не бывало: «Да кончай ты реветь, честное слово. Ведь не конец света. Ты же не нарочно? Иди высморкайся и давай немного прогуляемся. Чур, я покупаю тебе мороженое!»

— Позо-о-о-ор-р-р, — дребезжащий голос Нонни прервал поток Розиных воспоминаний.

С ужасом смотрела она на костлявый палец, тыкающий в лицо Марии.

— Ну откуда ты такая взялась? — верещала Нонни. — Я тебя кормила-поила, ко рту подносила! Как собственное дитя воспитывала. А ты вместо благодарности такое выкинула. Стыдно! В магазине работаешь, а мажешься, как какая-нибудь девка, прости Господи. Ночью норовишь удрать из дому, словно кошка бродячая. И все к своему бездельнику, дался тебе этот прохвост, испанец чертов!

Мария не выдержала:

— Никакой Пит не испанец! Наполовину пуэрториканец, по матери, и все. И нечего называть его испанцем!

— Он тебя опозорил, говори?!

— Если ты имеешь в виду, что у меня… у нас… будет ребенок, то да! Да-а-а, ребенок у меня будет. — И Мария шагнула вперед с угрожающим видом. Губы, накрашенные розовой помадой, презрительно скривились. — И вот что позвольте мне вам сказать, миледи. Мой ребенок должен жить лучше, чем мне здесь живется!

— Ха! — взвилась Нонни. — Можно подумать, что тебе тут плохо. На панели — вот где было бы твое место, если бы я не подобрала тебя, когда мой незабвенный Дом преставился, упокой Господь его душу.

Роза тупо глядела на остатки мясной запеканки у себя в тарелке. Она остыла и покрылась островками похожего на воск жира. Ее стало мутить. Только бы Мария сейчас остановилась! Роза боялась: вдруг сестра вынудит Нонни сказать или сделать что-то, о чем все они потом пожалеют.

Мария с отчаянным лицом шагнула вперед — плечи решительно приподняты, кулаки сжаты.

— Я не жалею, что влипла. А знаешь почему? Я тебе сейчас скажу. Потому что наконец-то уберусь отсюда ко всем чертям. Хватит с меня, что ты все время жужжишь, какая я плохая. Может, из-за этого я и стала такой, что ты мне накаркала. Мне только Клер жалко. И тебя тоже, Роза, — она метнула в сторону Розы сочувственный взгляд. — Если бы ты знала сама, что тебе надо, ты бы тоже убежала отсюда хоть на край света.

— Ты не достойна даже произносить вслух имя своей сестры! — выплюнула Нонни, шипя от злости. — Клер! Да она же посвятила себя Богу, не то что ты. Она будет монахиней. Разве она когда-нибудь допустила бы подобное!

— Конечно, ты ей своим Иисусом всю глотку забила. Вот она и решила, что у нее, видите ли, божественное предназначение. А Роза, ты же относишься к ней так, будто она пыль под твоими ногами. — Мария сердито посмотрела на Розу. — Как ты-то позволяешь ей так с собой обращаться, а, Роза?

— Мария, прошу тебя… пожалуйста, перестань… — Роза едва смогла выговорить, так онемели губы. Она посмотрела на сестру, взглядом умоляя ее остановиться.

Казалось, стены кухни сдвигаются, чтобы зажать ее, как в ловушке. Желтоватые выцветшие обои с гроздьями фруктов, кухонные шкафчики, когда-то синие, а теперь грустного мыльно-серого цвета, окружали Розу плотным кольцом.

— Так знай, — скривив губы в презрительной ухмылке, не сказала, а почти выплюнула Нонни, уставившись на Розу злобно сверкающими бледно-голубыми буравчиками, — она не твоя сестра!

На миг Розе почудилось, что в душный воздух кухни влетел рой злобных ос. «Это не может быть правдой! — пронеслось в голове. — Наверное, я просто не расслышала. Нонни не могла сказать такого!»

— Ты что, с ума сошла? — уставилась на бабку Мария. — О чем ты говоришь?

— А о том, что она — не дочь моего Дома! — упрямо возразила Нонни. — Незаконнорожденная она, каким будет и твой ребенок, что сидит сейчас у тебя в животе. Пусть у меня нет точных улик, но, — она с яростью ударила себя в грудь, — бывают на свете такие вещи, которые ни в каких там уликах не нуждаются! Ты только посмотри на нее! Да на ней же с первого дня лежит Божье проклятье! Как Дом ее увидел, так сразу разрыдался. А я ему говорю: «Да что ты вообще знаешь о своей вертихвостке-жене? Вырядится в шелковые чулочки, платье за пятьдесят долларов — и ходит, как принцесса. А муж на войне и следить за ней, как положено, не может. И что же, по-твоему, она будет дома сидеть?» Да уж точно было на ней Божье проклятие, на матери твоей, что она в огне-то сгорела. Наказал ее Господь, воистину наказал! — Нонни перешла на визгливый крик.

Роза зажала руками уши, чтобы не слышать этого ужаса, но бесполезно. Каждое слово жалило, как укусы.

— НЕТ! — Роза вскочила со стула, опрокинув его, и крикнула, кипя от ярости, в лицо Нонни: — Ты лжешь! Моя мать была не такая! Она была хорошая и… — Как она ни старалась, ей никак не удавалось подобрать нужного слова, чтобы выразить чувство огромной боли, что горячей волной затопило грудь.

Брайан! Во что бы то ни стало она должна его найти. Он будет знать, что делать, он поможет, он прекратит все это, и она не будет так страдать.

По ее щекам текли горячие слезы. Она быстро прошла мимо Марии и Нонни и замедлила шаг лишь в гостиной, где, как всегда, царствовал полумрак. Сперва ее глаза ничего не различали, но потом, привыкнув, она увидела серую полоску света, проникающего через плотно закрытые жалюзи, и матовый отблеск полиэтилена, прикрывающего диван.

Ей представилось, что она насекомое, таракан, за которым гоняется ее бабка и хочет уничтожить. Скорее к выходу! Но тут как назло ни за что не хотела открываться цепочка замка. Боже, как она ее ненавидела! Как ненавидела и эту комнату, и всю эту чертову квартиру!

Но вот наконец она на площадке, вырвалась из своей тюрьмы и что есть силы мчится вверх по лестнице — на последний этаж, туда, где живет Брайан. Единственное, о чем Роза молится в эту минуту, это чтобы он был дома.

В квартире Макклэнанов на нее сразу же обрушиваются непривычные гам и суета. Мать Брайана приветствует ее, держа в одной руке малыша, которого прижимает к пышному бедру, а другая прижата к ноге. Вся гостиная пропитана теплым пряным ароматом, а на полу, среди валяющихся диванных подушек и разбросанных пустых бутылочек из-под детского питания ползали ребятишки.

— Ну, Роза, ты прямо как подарок небес! Не подержишь Кэвина, пока я выну пирог из духовки? Сегодня день рождения Джеспера, и я… о-о-о… — Она швырнула Розе Кэвина в мокрых ползунках и помчалась к кухне, радостно вопя: — Брайан! Роза пришла. Если ты не вынешь Шона из корыта, он там совсем скиснет.

Роза вытерла слезы тыльной стороной ладони и опустилась на диван с выпирающими пружинами. Кэвин удобно устроился у нее на коленке.

— Ну, парень, как насчет того, чтобы сбацать ча-ча-ча? — обратилась она к малышу.

Тот расплылся в беззубой улыбке. Его самым большим удовольствием было качаться на коленке у Розы под музыку невидимого оркестрика, исполнявшего латиноамериканскую музыку. Запрокинув головку, Кэвин захихикал, и Розе сразу стало легче на душе от этого доверчивого смеха.

Царивший в большой комнате беспорядок действовал на нее странно успокаивающе. На огромной циновке, словно после кораблекрушения, раскиданы детали «конструктора» и деревянные брусочки, из которых надо было построить «Хижину Линкольна», картонные кубики с азбукой, наполовину изгрызенные малышней, чтобы не так чесались зубы, пустая коробка из-под лейкопластыря, плоские игрушечные грузовички, старые галоши, искрошенные цветные мелки и книжки сказок с оторванными обложками. На ободранном кофейном столике высилась целая гора неуклюже перевязанных ленточками подарков. А на обитом шотландкой кресле с откидывающимся верхом, где по вечерам, задрав ноги, возлежит отец семейства Макклэнанов, читая свою «Пост», сейчас восседал сам виновник торжества Джеспер, отмечавший в этот день двухлетний юбилей и занятый в данный момент тем, что растирал ногой пшеничный крекер.

— Добро пожаловать в Столицу Ада! Слышала уже? Президент Эйзенхауэр объявил это место зоной бедствия!

Роза подняла глаза и увидела ухмыляющегося Брайана — на руках у него был распаренно-розовый четырехлетний Шон, только что принявший ванну. Рукава свитера Брайана с эмблемой Бруклинского колледжа были закатаны выше локтя, а в его вьющихся темных волосах, словно снежинки, поблескивали брызги пены детского шампуня. Уже один его вид сделал Розу почти счастливой.

Прежде чем она ответила, он поставил Шона на пол, а сам плюхнулся на диван рядом с ней. На обтянутой свитером груди Брайана явственно виднелись отпечатки маленького мокрого тельца брата.

— Ты как, Роз? — мягко спросил он. — Ты случайно не плакала, а?

Роза отрицательно помотала головой, чувствуя, как горло сжимают подступающие слезы:

— Я-то в полном порядке. А вот Кэву определенно нужны новые ползунки. А то ни он, ни я больше не выдержим.

— Шон! — заорал Брайан на всю комнату. — А ну-ка смотри, чтобы Джесбо не трогал подарков! Понял?

В крохотной комнатушке, которую Брайан делил с двумя своими братьями, Роза и он в конце концов сумели кое-как надеть на Кэвина чистые ползунки, несмотря на его отчаянное сопротивление, после чего Брайан опустил его в манеж, снабдив в качестве отвлекающего средства огрызком тоста и набором пластиковых ключей.

— На Западном фронте все спокойно, — прошептал он, схватив Розу за руку. — Давай, сейчас самое время улизнуть отсюда, пока индейцы не напали на наш след.

«Он знает. Знает. И поэтому ведет меня в форт, понимая: со мной что-то не так», — с нежностью подумала Роза.

Их «форт». Они не были там года два. Или, может, больше? Да, с тех пор как Брайан окончил свою школу и поступил в Бруклинский колледж. С тех пор они считают «форт» детской забавой. Хотя Роза еще помнила время, когда это место было для них обоих самым прекрасным на всем земном шаре.

Квартира Макклэнанов находилась на последнем этаже, и мать Брайана сразу, как они въехали сюда, поставила на всех окнах решетки. Довольно скоро, однако, Брайан изобрел способ, как проникать в кладовку управляющего домом. Там было окно, выходящее на чердачную площадку, откуда залезть на крышу по пожарной лестнице было легко. С тех пор как восемь лет назад четырехлетний Джимми Сторелли свалился с крыши, пока его мать снимала развешанное на веревке белье, дверь на чердак задраили, и жильцам вход туда был заказан. Лестница, которой пользовались Брайан и Роза, имела всего восемь ржавых ступенек, прикрученных болтами к стене дома. Подниматься по ним надо было без всякой страховки — внизу пять этажей пустоты!

Когда они впервые открыли для себя этот «путь наверх», Розе было семь, а Брайану на полтора года больше.

Боже, как страшно было выбираться на площадку, висящую над пустотой! Подниматься по лестнице, конечно, тоже страшно, но уже не так. Если бы не Брайан, она сама никогда на подобное не отважилась бы. Но он и уговаривал, и подбадривал, и обещал, если Роза вдруг оступится, поймать ее на лету и спасти! Дважды на ее глазах он проделал этот путь один, чтобы убедить ее: ничего особенного тут нет. А лазил он, как самая настоящая обезьяна.

Как же она боялась! Даже сейчас, быстро карабкаясь по ступенькам вслед за Брайаном в рано наступивших сумерках, она не могла не вспоминать о том, как на верхотуре ветер рвал вельветовый свитер, доставшийся ей от Марии. Как этот ее свитер в конце концов раздувался, словно парус: то пузырился на животе, то стегал под коленками. Сердце Розы буквально проваливалось куда-то в живот, в голове крутилась мысль о бедном Джимми Сторелли — ей представлялось, как она летит кувырком вниз, а потом разбивается об асфальт, и звук при этом такой, будто разбилась не она, а арбуз, выпавший на полном ходу из грузовика.

На полпути она обычно замирала, чувствуя, что колени превратились в желе.

— Больше не могу, — начинала она жалобно скулить.

И тут до нее долетал голос Брайана:

— Как это не можешь? Можешь! Знаю, что можешь. Это же совсем нетрудно, Роза. А если сорвешься, обещаю: я подхвачу. Ну, не бойся…

Самое удивительное, что она ему верила. Знала: Брай действительно подхватит, если она оступится. В этом не было ни малейших сомнений. Разве он не приходил к ней на помощь в трудную минуту? Ей припомнилось, как он вел ее в подготовительную группу — в тот день Мария, разозлившись на Розины слезы, которые лились без остановки, бросила младшую сестренку посреди школьного двора. Брайан был тогда уже в третьем классе, но все равно он не побоялся насмешек товарищей, что возится с малолеткой. Он дал ей тогда мятный леденец и, взяв за руку, отвел в класс. Ах, как приятно было чувствовать свою руку в его!.. Поэтому-то, вися на высоте пяти этажей, окоченев от страха, Роза знала наверняка, что Брай не подведет и сдержит свое обещание, хотя прекрасно понимала: оступись она — и все будет кончено, потому что удержать ее он все-таки не сможет.

Сейчас, переступая через последнюю ступеньку лестницы, Роза с улыбкой вспоминала свои детские страхи. От слегка бугрившихся листов толя на крыше веяло теплом. Роза на секунду остановилась, чтобы дать глазам привыкнуть к оранжево-серым сумеркам. Вон там, между печной трубой и вентиляционной шахтой, их «форт». Тайное убежище, ведомое лишь им двоим. Странно, оказывается, все на месте, все как было! Они оборудовали свое гнездышко много лет назад, подобрав остатки строительного мусора, — тогда как раз по соседству строили жилой дом, и вокруг валялись обрезки фанеры, стекловата в рулонах, куски сухой штукатурки, листы старого пенопласта, рваная клеенка для ванной с розовыми морскими коньками. Боже, до чего изумился Брайан, когда она продемонстрировала разработанную ею систему, позволяющую поднять весь этот хлам наверх с помощью веревок и блоков. «Стройка» на крыше была целиком делом их рук, если не считать, впрочем, ящика с инструментами, на время позаимствованного ими у мистера Макклэнана. Роли были распределены весьма четко: Брайан выступал в качестве архитектора, держащего в голове общий план всего сооружения, она — как бы прораба, отвечающего за то, чтобы каждая дощечка находилась в строго вертикальном положении, прежде чем в нее будет вбит очередной гвоздь, и ни одной щели не осталось не законопаченной.

Беда, однако, в том, решила Роза, проползая следом за Брайаном под нависающей над входом доской, на которой выжжено: «Наблюдательная вышка» (Брайан имел в виду, конечно же, холм, откуда вели свои наблюдения герои «Острова сокровищ»), что они оба переросли свое детство. Худенький мальчик, с которым она когда-то играла в индейцев здесь на крыше, превратился в сильного красивого юношу шести футов ростом, с литыми мускулами. Поэтому сейчас, полулежа на пенопласте и упираясь в одну стену головой, а в другую — ногами, он выглядел несколько забавно. Почти как Гулливер в стране лилипутов.

И все равно Роза почувствовала на душе странное спокойствие. Боже, сколько блаженных часов провели они тут вдвоем, скрытые от посторонних глаз. Чаще всего играли в карты. Большей частью в подкидного дурака. А иногда курили сигареты, если Брайану удавалось стащить у отца несколько штук. Однако главным для них были беседы о будущем: что ждет их, когда повзрослеют.

Что касается Брайана, то он в мечтах воображал себя писателем — вроде Эрнеста Хемингуэя. Свой первый роман Брай написал в тринадцать лет. Речь в нем шла об охоте на диких зверей, в основном в Африке. Роман изобиловал сценами кровавых схваток героев с носорогами или львами. А героиня в это время неизменно падала в обморок. Притом в самый неподходящий момент — например, на тропе, по которой спасалось бегством стадо слонов. Иногда Роза, читая, не могла удержаться от хохота, так это было смешно, но ей все равно нравилось.

Розины планы не отличались ни подобной ясностью, ни особой амбициозностью. Единственное, чего ей хотелось, это уехать из дома куда-нибудь подальше. Совсем далеко. Она мечтала, скажем, о побеге в Калифорнию, где Нонни, как она надеялась, ни за что не сможет ее разыскать. Или еще о том, чтобы пробраться на борт корабля (в крайнем случае просто на поезд) и зайцем ехать до тех пор, пока ее не высадят.

Проблема заключалась лишь в одном. Убежать — значило расстаться с Брайаном.

— О чем задумалась? — прервал ее воспоминания Брайан.

— О, слишком долго перечислять, — вздохнула Роза в ответ.

— Да, чувствую, дело серьезное, а?

Подтянув колени к груди, она прислонилась головой к стене «форта». От дождей и снега стену немного повело, но они в свое время все предусмотрели и поэтому сделали ее достаточно толстой — не меньше трех дюймов. К тому же стену намертво прикрутили проволокой к трубе. «Такая, — подумалось Розе, — выдержит настоящий ураган».

Она поглядела на Брайана. Он сидел, заложив за голову сцепленные руки. В сумеречном свете, пробивающемся сквозь рваную занавеску для ванны, видны были лишь контуры лица, все остальное тонуло в тени. Но вглядевшись, Роза узнала и линию длинного узкого носа, и его глаза. Для нее они были главным в его лице. Глаза святого — такие видишь на картинах в церкви: серебристо-серые, горящие внутренним светом, который поднимается неизвестно из каких глубин. О нет, Брайан отнюдь не был святым — она тут же подумала обо всех сигаретах, что он «одалживал» у своего отца, и о том, как он привязал машину брата Пола к пожарному гидранту. Но все равно он был единственным по-настоящему хорошим человеком, которого Роза знала, единственным, кто по-настоящему о ней заботился.

Роза отвернулась. Мысль о том, что эти глаза могут смотреть на нее с презрением, казалась невыносимой.

— Ты думаешь когда-нибудь о своих родителях… ну знаешь… что они занимаются этим не только друг с другом? — спросила Роза.

Брайан рассмеялся:

— Это с семью-то детьми? Даже если б они и хотели, откуда бы у них время взялось?

— Я вот все думаю… ну, о других людях. Могут ли они заниматься этим, если не женаты? — Роза отщипнула кусочек грязного серого пенопласта, служившего здесь подушкой, и добавила: — Да, Мария и Пит женятся.

— Вот здорово!

— Она беременна.

— О-о… — И, помолчав минуту, спросил: — Ты из-за этого плакала?

— Нет. Я за нее просто счастлива. Пит нормальный парень. Ей как раз этого-то и хочется. Я просто… — И в порыве чувств Роза рассказала ему о Нонниных обвинениях.

Брайан долго смотрел на нее, прежде чем ответить, а потом сказал как обычно — неторопливо и задумчиво:

— Даже если это правда, зачем ей понадобилось говорить об этом тебе?

— Чтобы выместить на мне свою злость.

— Но за что? Что плохого ты ей сделала?

— Она думает, это я убила своих родителей. На мать мою ей плевать. Это все из-за отца, на котором она была просто помешана.

— Господи! Ты же тогда только появилась на свет!

— Он был тогда в море. Радистом на эсминце. После того, как моя мать… После того, как я родилась, он вернулся… но всего на несколько дней. Я всегда думала, это потому, что он тоскует по матери и, когда смотрит на Марию, Клер и меня, он вспоминает о ней. Поэтому он дома и не задержался. Потом, когда его убили… он стал для меня самым большим героем. И моя мать тоже. Я воображала, что она святая, как Жанна д'Арк. И вот теперь Нонни говорит… — Рыдания подступили к горлу, и Роза замолкла.

— Забудь, что она сказала, — сердито сказал Брайан. — Это неправда. Ты сама это знаешь. Нонни всегда старалась тебя унизить.

— А что, если она говорила правду? Ну посмотри на меня, Брай! Ведь я же совсем не такая, как мои сестры. Как будто… я… свалилась с неба или что-нибудь в этом роде. Из всей семьи я одна такая смуглая! Знаешь, как меня называют некоторые девочки в школе? Для них я тетушка Джемайма. Один из моих предков, так они думают, наверняка был цветным.

Брайан сжался, лицо его в сумерках казалось совершенно белым.

— Ты никогда раньше мне этого не говорила.

— Я знала, что тебя это приведет в бешенство. И потом, я им уже отомстила, — в голосе Розы, несмотря на печаль, промелькнула нотка тайного удовлетворения. — Взяла и записала их фамилии в список желающих поехать на автобусную экскурсию в монастырь Святой Марии — на целый день! Когда сестра зачитала список, она так и сияла от счастья, а ни у кого из них не хватило духу отказаться от поездки.

Роза рассмеялась. Смех, однако, тут же застрял у нее в горле. На глазах выступили слезы — она горько зарыдала, уткнув голову в колени.

Брайан присел рядом с ней на корточки и обнял ее за плечи:

— Пошли их всех куда подальше! Разве важно, что они там думают? Главное — это ты.

Роза подняла лицо — зареванное, опухшее от слез.

— А сам ты как думаешь, Брай? Это правда? И я внебрачный ребенок, как будет у Марии?

— Нет, но мне наплевать, законно ты родилась или незаконно. — Он пригладил рассыпавшиеся по его свитеру Розины волосы: свитер пропах детской присыпкой, шампунем и крепким мужским потом. — Что за беда, если ты и отличаешься от других? Да ты в тысячу раз лучше любой из девчонок, которых я знаю.

— Да, но я некрасивая… — И, тут же сообразив, как неискренне это звучит, быстро добавила: — Честное слово, я не напрашиваюсь на комплименты, я говорю как есть.

— И кто тебе это сказал?

Роза почувствовала, как с затылка растекается горячая волна — хорошо, что в комнате темно, и Брайан не увидит красных пятен, которые сейчас выступили на лице.

— Никто. Просто я некрасивая, и все, — ответила она чуть более резко, чем намеревалась. — И потом, мне это безразлично.

Брайан слегка отодвинулся, а потом схватил ее за плечи:

— Так знай, Роза, ты красивая.

— Да ну? — с притворной издевкой произнесла она. — Что-то я не вижу, чтобы кто-нибудь на меня особенно оборачивался.

— Может, это из-за того, как ты себя ведешь? Ты же настолько уверена, что никому не можешь понравиться, что начинаешь задирать нос еще до того, как тебе успели сказать хоть слово. Роза, все-таки, черт подери, людям сперва надо дать немного надежды.

— Ты что, хочешь сказать, что я должна больше флиртовать? Как Жоржетта?

— Послушай, Роза, не заводись снова, — предупредил Брайан.

— А что я такого особенного сказала?

— Ничего. Ты ее просто не перевариваешь.

Розе показалось, что она летит на «циклоне» в парке на Кони-Айленд. Хочешь остановиться — и не можешь. До конца сеанса уже не сойдешь. Она действительно злилась на Брайана в глубине души за то, что он, как ей стало известно, начал встречаться с Жоржеттой. Роза понимала, что сердиться глупо, но ничего не могла с собой поделать: ведь от нее уходил лучший друг.

— Я совсем и не говорила, что не люблю ее, — возразила Роза. — Да, по-моему, это и неважно. Важно, что она нравится тебе. Может быть, ты ее даже любишь. Она как раз такой тип, который нравится мужчинам. Так что, наверное, она и твой тип тоже.

— Это не твое дело! — крикнул Брайан, стремительным рывком отпрянул назад и откатился на подушки из старого пенопласта.

В наступившей тишине Роза явственно услышала учащенное биение своего сердца.

— Извини, Брай, — произнесла она еле слышно и притронулась к его руке.

Впрочем, извинения она просила не за то, что ей не нравилась Жоржетта. Да и кому, спрашивается, могла нравиться девушка по имени Жоржетта с внешностью куклы Барби; девушка, всегда щеголяющая в кашемировых свитерах и гордящаяся своими светлыми волосами, которых у нее, наверное, было больше, чем у колли.

— Мне кажется, ты имеешь на нее зуб. Скажи честно!

— Я просто говорила, что она напоминает мне Лесси.

— Да, но Лесси — собака!

— Ну и что? А если я люблю собак?

Брайан не мог удержаться от смеха.

— Давай начистоту, Роза. Она могла бы быть Грэйс Келли, все равно она бы тебе не нравилась. Только потому, что мы несколько раз встречались. Что ты, что ма. Два сапога пара.

— Твоя мать! — Роза в бешенстве вскочила на ноги и тут же ударилась головой о низкую крышу. Это лучше всяких слов напомнило ей, как она выросла с тех пор, когда приходила сюда чуть не каждый день. Она опустилась на подстилку, потирая ушибленное место. Правда, пострадала не столько голова, сколько самолюбие.

Его мать! Господи Иисусе! Еще бы не возмутиться! Даже если Брай ее лучший друг, а не ее мальчик, все равно не слишком-то приятно сознавать, что для него ты сродни с матерью — толстой, огромной и — несмотря на семерых детей! — асексуальной.

— К вашему сведению, мистер Умник, у меня в этих делах есть кое-какой собственный опыт, — бросила она с гордостью. — И, между прочим, не только по части целования.

— А я и не сомневаюсь, — заметил Брайан серьезным тоном, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, хотя Роза прекрасно видела, что он изо всех сил кусает нижнюю губу, чтобы не рассмеяться.

Она вздохнула. Один ноль в его пользу. Врать явно не имело смысла. Брайан, как всегда, видел ее насквозь. Как-то раз в детстве она врала, что ее отец дослужился на флоте до адмирала. И что однажды он торпедировал целую армаду косоглазых, с которыми Америка тогда воевала.

Они вместе шли в школу, и она рассказывала ему о подвигах отца. Брайан остановился, чтобы подобрать с тротуара цент. Внимательно изучая монетку, Брайан заметил:

— Да. Мой отец его знал. Он говорил, что твой старик был классным парнем. Знаешь, чтобы быть классным парнем, совсем не обязательно иметь адмиральский чин. — Сунув наконец подобранную монетку в задний карман брюк, он обернулся к Розе: лицо его было серьезным и странно взрослым, словно ему не двенадцать, а гораздо больше. — Послушай, Роза, где ты узнала это слово? «Косоглазые», а?

От неожиданности она остановилась, пораженная холодным светом в его серых глазах.

— От Нонни. Она говорит, что люди, которые убили моего отца, это банда косоглазых желтокожих мерзавцев.

— Так вот, больше чтоб я от тебя таких слов не слышал, договорились? Это скверные слова. Как на стенах станций в подземке. Тебе ведь нравится Бобби Ли, да?

— Конечно. Он такой милый.

Отец Бобби был владельцем «Мандарин Гарден» на Оушн-авеню — семейство Ли занимало там весь третий этаж.

— Если ты употребляешь слово «косоглазый», то тем самым включаешь сюда и его. Для таких, как мы с тобой, тоже есть всякие прозвища. «Уоп», «Гини», «Даго», «Мик»…

Розе сделалось стыдно.

— Я не хотела сказать ничего плохого, — извиняющимся тоном произнесла она.

— А ты что, думаешь, я этого не знаю? — спросил Брайан, ероша ей волосы.

Только тут Роза окончательно поняла, почему ей так не нравилась новая подружка Брайана. Дело, конечно, не в ней как таковой. А в том, что она наверняка пересекла в отношениях с Брайем некий рубеж, даже не рубеж. Это была стена! Да-да, Берлинская стена секса.

Боже, как надоело Розе стоять перед этой стеной. При этом все время представлять себе, что делают за стеной другие, перешагнувшие из детства во взрослый мир.

К числу этих «других» относились Брайан (предположительно) и Жоржетта (безусловно).

— Поцелуй меня, Брай, — попросила она удивившим ее саму будничным тоном, словно предлагала: «Давай сыграем в черви».

— Что? — ошарашенно спросил Брайан, словно она по меньшей мере предлагала ему вымазать дезодорантом статую святой Девы Марии.

— Все-таки будет лишняя практика, — попыталась она объяснить. — Чтоб не выглядеть совсем уж круглой идиоткой, когда все будет по-серьезному. Ты только скажи, если я что сделаю не так. Для этого ведь и существуют лучшие друзья?

— Ну, не совсем. — В его голосе больше не было удивления, скорее смущение. — Но, видишь ли… Ну ладно. Вреда от этого, думаю, не будет.

— Мне как, сидеть или лежать? — Роза вдруг заволновалась. Губы и язык сделались шершавыми, как наждачная бумага. «Интересно, Брайан заметит? А, неважно, — решила она. — Все равно поцелуй не настоящий, а так, для практики».

Брайан, казалось, встревожился.

— Оставайся на месте, — приказал он. — И если какой-нибудь парень станет говорить, что ты должна лежать, не слушай его, поняла?

Роза закрыла глаза и стала ждать. Но ничего не происходило. Открыв глаза, она увидела, что Брайан, нахмурившись, в упор глядит на нее.

— Не так. Ты же вся зажата. Расслабь губы.

— Мне что, улыбнуться?

— Нет, ты же не фотографируешься.

— А неплохо было бы. Моментальный снимок на память для семейного альбома. Мой первый поцелуй.

— Учебный, — поправил он.

Брайан наклонился к ней. Она чувствовала его дыхание на своем лице, теплое, слабо пахнущее мятными леденцами. Затем губы Брайана нежно прикоснулись к ее губам. Роза почувствовала, словно она в лифте, и кабина ухнула вниз на целых три этажа.

Что-то мягкое и бархатистое прижалось к ее зубам. Да это же кончик его языка! Она приоткрыла губы, чувствуя, как внутри разливается горячая волна.

Когда он оторвался от нее, оба они едва могли дышать.

— Брайан, — прошептала она, и голова ее кружилась так же, как в тот раз, когда они тайком притащили сюда бутылку красного вина и распили ее. — О, Брайан…

— Господи, Роза, прости. Я не хотел… — Он взял ее лицо в свои ладони: она заметила, что они дрожат. — Я не хотел, чтобы так вышло.

— Поцелуй меня снова, — потребовала она. — На этот раз по-настоящему.

«На этот раз» поцелуй вообще не кончался. Брайан опрокинул ее на матрац. Роза внезапно ощутила странную тяжесть. И влагу между ногами. Похоже, как если бы у нее начались месячные. О Матерь Божья, неужели у Марии с Питом так все и начиналось?

— Господи, Роза, — простонал Брайан, словно испытывая самую натуральную боль.

Его рука между тем добралась до ее груди и крепко сжала. Она чувствовала его горячие потные пальцы под своей накрахмаленной полотняной блузкой. Конечно, Розе было известно, что это грех. Сестры растолковывали им, что даже прикосновение к груди — грех. Но почему-то, когда это делал Брайан, в этом не виделось ничего дурного. Рука, лежавшая сейчас на ее соске, была той же самой, что держала ее руку, когда она в тот первый день пошла в школу.

А Брайан между тем целовал и целовал Розу — его губы касались ее горла, волос… Дыхание Брайана было прерывистым, горячим — казалось, он сам не верит в реальность происходящего. Неуклюже орудуя рукой под блузкой, он попытался расстегнуть лифчик.

И тут Розу обожгло: «Да ведь он же никогда до этого момента ничем подобным не занимался. Он не знает, что надо делать!»

Испытывая новый прилив нежности, она дотянулась до застежки и помогла ему с ней справиться.

Брайан застонал, вжимаясь в нее всем своим телом.

При этом он гладил ее груди, и Розе казалось: еще немного — и она растает от жара его руки. Правда, в душе жил страх. Ей было слишком хорошо. Значит, это грех. Не может не быть грехом! Она постаралась слегка приподняться, чтобы одернуть юбку. Тут Брайан весь разом напрягся и приглушенно застонал.

Роза почувствовала на своей ноге что-то влажное. В первый момент ее ужаснула мысль, что он просто обмочился. Но в ту же секунду до нее дошло: «Да это же его вещество! То, которое есть у всех мужчин. Из которого получаются дети…''

Ей стало стыдно. Они совершили что-то ужасное. Теперь уже поздно что-либо менять. Она такая же, как Мария.

Стыд, однако, сразу пропал. Остался лишь Брайан. Он по-прежнему крепко обнимал ее. Брайан, ее лучший друг, ее душа.

Довольно долго Брайан оставался неподвижным и лежал, уткнувшись лицом ей в шею. Она чувствовала его дыхание на своих волосах — в его горле бешено колотилась жилка. Больше всего на свете Розе хотелось, чтобы так длилось до бесконечности.

Но вот Брайан пошевелился. Поднял голову. Лицо его в темноте слегка светилось. Роза увидела: в глазах Брайана застыла печаль. Она быстро прижала палец к его губам.

— Не смей! — приказала она. — Не смей говорить, что сожалеешь о случившемся.

Розу поражало то, что она чувствует, хотя ясно выразить свои чувства она бы не взялась. Эти чувства ворвались ей в душу со скоростью реактивного лайнера. Они выжгли оттуда те полные злобы слова, что были брошены Нонни. Роза ощущала себя обновленной, сияющей, словно заново родилась.

Так вот, значит, как бывает, когда тебя посетит, по словам сестры Перпетуи, Божественное Откровение! Правда, разница в том, что не Бог, а Брайан вызвал в ней эти новые ощущения.

Внезапно с ее глаз упала завеса. Казалось, часть ее души повзрослела сразу на добрый десяток лет и теперь взирает на нее — ребенка, каким она была всего какой-нибудь час назад. Ребенка, не способного определить обуревающие ее чувства.

— Я люблю тебя, — сказала она еле слышно.

— Роза! — Брайан крепко прижал ее к себе, уткнувшись лицом ей в волосы, так что его почти не было слышно. — С нами что-то произошло. Я сам не знаю, что именно… Но я… думаю, я хотел, чтобы это произошло. Да поможет мне Бог, Роза. Я этого действительно хотел.

«Да поможет мне Бог». Эти слова засели в ней, как заноза. «Неужели, — тут же стала сверлить мозг страшная мысль, — Бог покарает ее за то, что она отдалась Брайану?» Они ведь совершили грех, не так ли? Сестра Перпетуа говорила, что грех — любая нечистая мысль, а тем более поступок. Странно, но Роза совсем не чувствовала себя нечистой, однако понимала, что именно имела в виду сестра Перпетуа. Секс. Сам секс и был грехом, кроме тех случаев, когда вы занимались им со своим мужем — да и то лишь для того, чтобы произвести на свет ребенка. Любой другой секс — все равно грех.

Страх сковал ей сердце. В голову лезли самые страшные мысли. Пусть она не забеременеет, но ее может сбить на улице машина. Или она упадет на рельсы в подземке, прямо под колеса поезда. Или…

Она заставила себя не думать о том, что еще может с ней случиться. Сердце Розы болезненно сжалось. Ей стало ясно, каким будет самое худшее возможное наказание.

Потеря Брайана.

«…но упаси нас от зла. Аминь».

Роза в последний раз закончила чтение «Отче наш». Подняв голову, она увидела, что за окном темно и церковь почти пуста. Ныли колени, в животе урчало. Время ужина давно настало.

Она с трудом поднялась и стала бочком пробираться в узком пространстве между скамьями, морщась от боли. В вестибюле смочила пальцы в сосуде со святой водой, перекрестилась — и вышла на улицу.

Роза быстро шла по тротуару в тающих сумерках. Небо заволакивалось тучами, собирался дождь. Первые его капли, крупные и теплые, упали ей на лицо.

Подняв воротник, Роза еще быстрее зашагала по Кони-Айленд-авеню. Вечером она напоминала ей дощатый настил на пляже, который разбирают с приходом зимы: полосатые навесы над лавками были сложены, окна магазинов закрыты тяжелыми металлическими ставнями, витрины забраны решетками. Даже торговца пончиками и то не было на его обычном месте. Роза увидела лишь развевавшиеся фалды его черного пальто — он катил тележку через улицу.

Впрочем, авеню продолжала жить: по мостовой неслись машины, гудя что есть мочи: водители спешили убежать от дождя. Здоровенный водитель грузовика, прямо над ухом Розы, проорал владельцу «плимута», который «поцеловал» ему зад и теперь отчаянно нажимал на клаксон:

— Эй, ты, мистер, отцепляйся, пока я не всадил твой дерьмовый радиатор тебе в задницу!

Она ускорила шаг. Перед ней кружился гонимый ветром уличный мусор: листы газет, куски пенопласта, соломки от «Колы», скомканные сигаретные пачки… Роза почувствовала себя одинокой и заброшенной.

С Брайаном они не виделись с той самой ночи на крыше. Прошла уже целая неделя. Он явно ее избегает. Почему? Сожалеет о случившемся? Или стесняется посмотреть ей в глаза?

Это она во всем виновата!

«Я и только я, — убеждала она себя, шагая сейчас по тротуару. — Кто попросил его, чтобы он меня поцеловал? Я! Кто заставил его согрешить? Я! Как Ева — Адама…»

«Так, значит, такова Божья кара? — неожиданно пришло ей в голову. — Лишить меня Брайана!» И она зашептала слова, обращенные к Богу:

— О, пожалуйста, Господи, я все, все для Тебя сделаю, если ты вернешь его мне! Я не буду есть мяса всю неделю, а не только по пятницам. Буду поститься сорок дней! Я всю жизнь посвящу служению другим людям, забуду о себе…

Когда Роза наконец прибежала домой, Нонни даже не поглядела в ее сторону. Она сидела перед телевизором и вязала, следя за программой Лоренса Уэлка.

— Опять поздно явилась, — прокаркала Нонни. — Ужин на плите. Разогреешь. — С тех пор как Мария ушла из дому, бабка старалась поменьше придираться к Розе: временами ей даже казалось, что Нонни жалеет о тех страшных словах.

— Спасибо. Я не голодна, — поблагодарила Роза и прошла к себе.

В маленькой темноватой спальне, которую Роза делила с Марией, вторая кровать была не застелена, а лишь прикрыта стареньким ковровым покрывалом поверх матраца. На пыльной поверхности туалетного столика были отчетливо видны круги от стоявших здесь раньше флаконов с духами и лосьонов, которыми пользовалась Мария. Не было и вставленных ею же за раму зеркала фотографий и моментальных, за двадцать пять центов, снимков — их Мария тоже увезла. А когда Роза повесила в шкаф свой свитер, пустые металлические плечики тоненько задребезжали.

Казалось, Мария просто умерла. Роза вздрогнула и невольно, не отдавая себе отчета в том, что делает, осенила себя крестным знамением.

Затем, опустившись на колени, отогнула ворсистый край темно-коричневого ковра, под которым была неплотно пригнанная паркетина. С помощью металлической пилочки для ногтей, извлеченной из нижнего ящика туалетного столика, Роза привычным движением поддела планку — открылся ее тайник. О его существовании, кроме нее самой, не знал никто в целом свете. Ни Мария, ни даже Брайан.

Роза открыла коробку и вытряхнула на ладонь маленький сверток. Развернув серый лоскуток, она принялась рассматривать извлеченное оттуда сверкающее, как звезда, сокровище.

Рубиновая сережка, лежащая на ладони, казалась замерзшей капелькой крови.

Воспоминания разом нахлынули на нее, унеся на целых семь лет назад. Неужели, пронеслось в голове, это было так давно? Не может быть, ведь все стоит перед глазами, как если бы случилось вчера. Элегантная леди в норковом манто. Роза сразу заметила ее и даже подумала: почему она стоит за школьным забором? Не похоже, чтобы такая гранд-дама была матерью кого-то из Розиных одноклассниц. Настоящая королева, так ей показалось тогда. Или кинозвезда — в этом сногсшибательном норковом манто и шикарной шляпе с вуалеткой, которая скрывала ее глаза.

Тем не менее она все-таки разглядела: глаза дамы устремлены именно на нее. Поначалу Роза решила, что ошиблась. И даже метнула быстрый взгляд через плечо: не стоит ли за ней кто-то еще. Но там никого не было, значит, даму интересует не кто-нибудь, а она, Роза, собственной персоной. Глаза, глядящие на нее, были большие и влажные, они напоминали зеленые мраморные шарики в Розиной коллекции, причем самые лучшие, которые можно выменять на десять стекляшек «кошачий глаз».

Роза с опаской подошла поближе. Вид у незнакомки печальный и потерянный. Странно, подумала Роза. Такая дама, в таком роскошном наряде — и при этом грустит? Наверняка богатая, а богатые не грустят. Это-то уж было ей известно.

День выдался холодный, и леди, несмотря на свое манто, дрожала, стоя на ветру. Время от времени она поплотнее запахивала полы своей шубки. В ее ушах поблескивали рубиновые сережки. Ну что, спрашивается, такой еще надо в жизни?

Как только Роза вышла из школьного двора вместе с шумливой толпой своих одноклассниц, дама сразу же сделала несколько неуверенных шагов ей навстречу и сдавленным голосом попросила: «Остановись на минутку!»

От неожиданности Роза замерла на месте, хотя прекрасно помнила, о чем ей постоянно твердили Нонни дома, а монахини в школе. Никогда ни за что нельзя разговаривать с незнакомыми. Но убежать у Розы почему-то не было сил. Ее легкие башмаки как бы приросли к тротуару, а ноги и руки сделались как деревянные.

Словно загипнотизированная этим красивым и вместе с тем печальным лицом с тонкими чертами и матовой кожей, девочка ждала, что же будет дальше. Мягкие, цвета осенних листьев, волосы незнакомки как бы плыли над меховым воротником. И вся она казалась Розе легкой снежинкой, которая растает, как только до нее дотронешься. Пухлые губы дамы слегка подрагивали, в глазах стояли слезы. Казалось, она хотела заговорить, но, словно передумав, женщина отступила назад.

Не говоря ни слова, незнакомка потянулась затянутой в перчатку рукой к правому уху и вынула рубиновую сережку. При этом Роза заметила, что рука ее дрожала.

Роза была слишком испугана, чтобы протестовать, когда дама молча сунула ей в руку холодную, как лед, маленькую сережку. Тут же ее высокие каблучки рассыпали свою дробь по замерзшему тротуару, распахнулась дверца длинного сверкающего лимузина, поджидавшего ее на обочине, — и дама исчезла, как исчезает в воздухе струйка сигаретного дыма.

Именно так показалось Розе. Да ведь это же был ее ангел-хранитель. Они были у всех, как уверяла сестра Перпетуа. Роза, правда, не верила, что и у нее есть свой ангел… вплоть до того самого дня.

А сейчас у нее есть эта сережка. Ее доказательство.

Роза посмотрела сережку на свет — рубиновая капелька свисала с золотой в бриллиантовой крошке подвески. Даже в полутемной комнате она горела ярким светом, заставляя Розу всякий раз замирать от удивления, хотя она любовалась своим сокровищем уже добрую сотню раз. Волшебство! Волшебный дар небес!

А волшебство было ей сейчас необходимо.

— Не покидай меня, Брайан! — прошептала Роза, сжимая сережку в кулаке с такой страстью в сердце, какую не вызывали в ней никакие молитвы. — Пожалуйста, никогда не покидай меня!

2

Нью-Йорк, 1963 год

Рэйчел, нахмурившись, посмотрела на яичницу, аккуратно обрамленную двумя треугольничками тоста. Яичница была круглая, как маргаритка, и ни единого масляного пузырика. Бриджит жарила ее в специальной формочке для печенья, чтобы края были абсолютно ровными. Такими же совершенными, как все в этом доме. Столовое серебро фирмы «Картье», которое так любит мама, начищено до зеркального блеска. Вот и сейчас она видит в вилке свое искаженное изображение — круглые голубые глаза и растрепанные светло-каштановые волосы.

— Нет, я не иду, — тихо ответила Рэйчел на вопрос матери.

Да и как можно было ей туда идти? После того, что наговорил ей Джил вчера вечером. Заниматься своим туалетом, флиртовать, притворяться, будто ничего не случилось. Господи, да это же себя не уважать надо.

Слова Джила всплыли в памяти, снова раня ее самолюбие:

— Почему бы тебе не посмотреть правде в глаза, Рэйчел? Какие, к черту, тут могут быть моральные соображения? Совсем не потому ты не разрешаешь мне идти до конца. Вся штука в том, что ты не любишь секс. Ты просто фригидна. А может, тебе, совсем наоборот, требуется девочка…

В сердцах Рэйчел подцепила вилкой желток и стала внимательно следить, как он, распоротый, начинает медленно растекаться по тонкому фарфору тарелки с голубым орнаментом. Постепенно плакучие ивы и три маленькие фигурки на мосту исчезли, затопленные желтком.

Рэйчел готова была растерзать Джила за его слова. Снобы несчастные! Все они такие задницы в этом Хаверфорде. А он среди них первый! И все равно внутри царапало: «Господи, а если это правда? Надо, — говорила она себе, — быть честной. Ведь не только Джил оставляет ее холодной. Так же было с парнями и до него».

Двадцать — и все еще девственница. Джил прав, это не потому, что ее удерживают соображения высокой морали. Нет. Хуже. Правда состояла в том, что до сих пор ей ни разу этого не хотелось.

Рэйчел снова поглядела на растекшийся по тарелке желток, чувствуя, что ее начинает мутить. Только совсем не из-за безобразной размазни на тарелке или пива, которого она выпила вчера вечером слишком много. Дело, она знала это, было в другом.

Во всем, решила Рэйчел, виноват секс. Он окружает нас со всех сторон. Взять, к примеру, моды. Или парфюмерию. Журнальные обложки. Даже реклама зубной пасты по телевидению. Похоже, все люди на земле или думают о сексе, или говорят, или, наконец, занимаются им.

Так почему же я не такая?

Это как с плаванием, решила она. Ты или способен научиться держаться на воде, или идешь ко дну как топор.

А может, она просто такой уродилась? Снаружи все вроде в порядке. Можно даже красивой назвать. Рэйчел вспомнила, как в детстве тетушка Вилли, вся в мехах, благоухающая духами, обнимает ее руками в лайковых перчатках, треплет за щечки, приговаривая: «Куколка ты моя! Такая хорошенькая! А эти голубые глазки! Они, должно быть, достались ей от Джеральда. Правда, Сильвия? Но откуда у этой куколки такое прелестное личико? Вот уж совсем не твое или бабушкино. Интересно, от кого?»

«Девочка с лейкой. Вот кто я такая», — важно ответила тогда маленькая Рэйчел.

Мама говорила, что дочка очень похожа на девочку, изображенную на знаменитой картине Ренуара «Девочка с лейкой». Она показывала Рэйчел репродукцию: крохотная девочка с волнистыми рыжевато-золотистыми волосами и ярко-голубыми глазами и в платьице под цвет глаз — стоит, застыв, в саду и держит в руках лейку.

Рэйчел ненавидела эту картину и однажды в припадке плохого настроения исчеркала ее цветным карандашом. И почему это все говорят, что она хорошенькая, миленькая и называют ее пупсиком? Как хотелось ей пробежать быстро-быстро через анфиладу гулких комнат их огромного дома, а не идти чинно, как требует мама; заорать во все горло и начать кувыркаться колесом на узорчатом ковре. Словом, не выглядеть куколкой или дурочкой с лейкой, а быть похожей на вольную птицу или лесного зверя, делать, что тебе хочется, не заботясь о том, что подумают другие.

Сейчас ей стало казаться, что все былые страхи были не о том, о чем надо. Как она боялась, что не вырастет высокой и стройной, как амазонки, о которых прочитано столько книг! А ведь беспокоиться-то, выходит, надо было совсем о другом — о том, что у нее внутри! Там явно что-то не то, какая-то нераспознанная еще аномалия. Какой-нибудь дефектный гормон, недействующий сексуальный стимул или еще какая-то странность. Или даже, не дай Бог, у нее не все в порядке там, внизу…

— Что с тобой, Рэйчел? — прервал ее тревожные мысли голос мамы.

Рэйчел подняла голову. Отец по обыкновению сидел, погрузясь в газету, но мама пристально смотрела на дочь с тем печальным и озабоченным выражением на лице, которое появлялось у нее, лишь стоило им начать спорить о чем-нибудь. Ну разве могла она объяснить маме истинную причину своего нежелания идти в гости! Маме, окружившей себя только красивыми вещами, слушающей по стерео одну лишь классическую музыку, любящей шелковые шарфики и вышитые носовые платки, обожающей свои чудесные розы. Она и сама была как цветок — изящная, элегантная, с широко распахнутыми ярко-зелеными глазами и светлыми — почти белыми — волосами. Полдевятого утра, а она уже накрасила губы, надела нарядное ситцевое платье, вышитое маргаритками, готовясь проводить папу на работу в банк.

Ее бы это привело в ужас! Она ни разу не говорила о сексе. По крайней мере, со мной. Интересно, испытывала ли она когда-нибудь страсть — по отношению к папе… или к кому-нибудь другому?

— Мне просто не хочется идти туда. Только и всего, — ответила Рэйчел. — Этот экзамен по математике совсем меня доконал. Целую неделю я спала всего по полчаса. — Вздохнув, Рэйчел взяла треугольничек тоста и обмакнула его в растекшийся по тарелке желток. — Знаешь, когда я шла в медицинский, то думала, что буду заниматься в основном анатомированием и иметь дело со всякими там овечьими глазами и бычьими сердцами, а не с интегралами.

Рэйчел заметила, как мама слегка скривилась. До сих пор Сильвия, как видно, не смирилась с тем, что ее дочь станет врачом.

«Черт подери, ни за что не буду такой, как она, — подумала Рэйчел с внезапным раздражением. — Все равно как шелковые чулки: красивые — да, но рвутся тут же. Так и мама. Хочет делать одно хорошее, но чтоб при этом не запачкались руки!» Не успев додумать эту мысль до конца, Рэйчел почувствовала смутную тревогу: «А что, если я гораздо больше взяла от матери, чем мне кажется? В таком случае, поскольку она не обращает на секс никакого внимания — невозможно ведь себе представить, чтобы она занималась им с папой так, как делала это София Лорен с Марчелло Мастрояни в «Браке по-итальянски», — то подобная холодность может вполне передаваться по наследству! Так же, как цвет глаз или, скажем, волос!..»

— Но идти надо не завтра, а через целых две недели, — с мягкой укоризной напомнила Сильвия, подливая себе в кофе молока из серебряного молочника и медленно, грациозно помешивая ложечкой, издававшей мелодичный тоненький звук при прикосновении к лиможскому фарфору. — Я как раз сейчас подумала, — добавила она с улыбкой, — вернее, просто вспомнила, как Мейсон учил тебя плавать. Тебе было тогда лет пять, не больше. Папа только что купил этот дом в Палм-Бич. Это было зимой, да, Джеральд?

Оторвавшись на миг от «Уолл-стрит джорнал», тот промычал:

— Хм-м-м? А, да-да. Совершенно верно. У Рэйчел с тем маленьким мальчиком вечно находились какие-то дела. Главным образом, самого дурацкого свойства, — встретившись взглядом с Рэйчел, он заговорщически подмигнул ей, так что дочь сразу почувствовала ту невидимую пуповину, которая соединяла их обоих.

И тут же с горечью подумала: «До чего дряхлым он кажется!»

Возраст словно сточил индивидуальность — черты лица сделались гладкими, как мамин старинный серебряный чайный сервиз. Сквозь серебристую паутину волос просвечивала розоватая кожа со старческими пятнами. Лицо — какого-то безжизненно-пергаментного оттенка… Сердце Рэйчел сжалось от боли при мысли, что в любой момент она может его потерять.

А ведь совсем еще недавно, вспомнилось ей, он поднимал ее над головой на вытянутых руках. И она глядела оттуда в его блестевшие улыбкой глаза на запрокинутом лице — глаза, светившиеся такой любовью, что она не могла не испытывать настоящего — Рэйчел легко подыскала нужное слово — блаженства.

Она продолжала вспоминать. Вот она сидит у него на коленях. В кабинете полутемно, прохладно, пахнет кожей. Вдвоем они слушают музыку, льющуюся из проигрывателя. Какое это удовольствие! Ведь у каждой пластинки своя история. Папа, прежде чем ее поставить, рассказывает, перевоплощаясь в персонажей оперы. Некоторые из этих историй смешны и наивны, другие — печальны и запутанны. К восьми годам все либретто она уже знала наизусть. После этого, опять только вдвоем, они начали регулярно бывать в «Метрополитен опера», казавшейся ей самым чудесным местом на земле. Любимым ее спектаклем была смотренная-пересмотренная «Женитьба Фигаро»…

А сейчас? Сейчас папа кажется ей не просто похудевшим, но каким-то обессилевшим: он передвигается с осторожностью, в глазах лихорадочный блеск, словно его снедает огонь, не затихающий ни на мгновение где-то глубоко внутри.

И тут на нее нахлынуло мучительное воспоминание. О том черном дне три года назад, когда им сообщили по телефону, что папу увезли в реанимацию. Она примчалась туда прямо из школы. У нее не было терпения ждать, когда спустится кабина лифта, — и она бросилась бегом по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек. К нему в палату она ворвалась растрепанная, запыхавшаяся… Папа лежал там в специальной кислородной палатке какой-то серый, высохший, словно это был не ее отец, а манекен на выставке медицинского оборудования. Его тело было опутано проводами, отовсюду торчали трубки. Видя его беспомощность, Рэйчел испытала смесь отчаяния и ярости. «Почему, почему, — вертелось у нее в голове, — они не могут сделать для него хоть что-нибудь?!»

Ей, в ту пору шестнадцатилетней, всего пяти футов ростом, хотелось кричать что есть мочи — на санитаров, сестер, врачей. Ведь они ничего не делали, а только переговаривались друг с другом и записывали что-то в свои таблицы. Почему, черт возьми, они не с ним, почему не предпринимают никаких мер, чтобы ему стало лучше? О, как хотелось тогда Рэйчел взять и самой его вылечить! В ее памяти навсегда сохранится тот день, даже минута, когда, повинуясь безотчетному порыву, она прижалась лбом к холодной металлической сетке, окружавшей его кровать, ухватилась за край простыни и дала себе и Богу обет: если папа поправится, она станет врачом. Станет, чтобы никогда больше не чувствовать себя такой дурой, такой беспомощной, целиком зависящей от других, от тех, кто ничего не хочет делать, даже пальцем пошевелить.

Усилием воли Рэйчел отогнала от себя эти воспоминания.

Мейсон. Они, кажется, говорили сейчас о Мейсоне Голде?

— Насколько я помню, — рассмеялась она, — однажды он чуть меня не утопил. Обозвал меня маменькиной дочкой — тут я разозлилась, прыгнула в воду в самом глубоком месте и пошла ко дну как топор.

Сильвия пристально взглянула на дочь. В ее темно-зеленых глазах промелькнула тревога.

— Ты ничего мне об этом не рассказывала!

«Если бы я тебе о другом рассказала, мама, ты бы еще не так встревожилась», — не могла не подумать Рэйчел.

Сказала она, однако, совсем другое:

— Если бы ты узнала, ты бы наверняка не подпускала меня к бассейну на пушечный выстрел.

Мама промолчала — явно в знак согласия, но они с мужем обменялись быстрыми взглядами. В наступившей тишине явственней стали слышны уютно-привычные звуки той жизни, которой продолжал жить их дом: стук тарелок, доносящийся с кухни, где орудовала Бриджит; порыкиванье Порши под столом, означавшее, что она в этот момент чешется; бой часов, стоящих на каминной полке.

«Боже, — представила себе Рэйчел, — они ведь, конечно, думают, что могли меня потерять, что я действительно могла тогда утонуть!»

Неожиданно она почувствовала страшную тяжесть, словно ее тянул к земле увесистый рюкзак за спиной: любовь к единственному ребенку всегда чрезмерна, и ноша подчас бывает неподъемной.

Как хотелось ей иметь сестренку или братика. Кроватка долгое время стояла в детской уже после того, как Рэйчел оттуда перебралась. Но ни сестренки, ни братика так и не появилось. Поэтому ей приходилось играть с бесконечными куклами, которых ей с большой помпой дарили на каждый день рождения и на хануку — в больших блестящих коробках, украшенных нарядными шелковыми бантами. Это была целая череда кукол — от Маффи и Невест до Бетси Ветси и Барби. Но она их забрасывала, как только начинала понимать, что никаким воображением не заменить отсутствие настоящей сестренки, кого она могла бы по-настоящему любить и кто мог бы любить ее.

Мама между тем продолжала помешивать кофе. Ее тонкие пальцы казались такими же прозрачными, как и фарфор чашечки, из которой она пила. Рэйчел поглядела на поблескивающий темным деревом буфет, который украшали канделябры и серебряные сервировочные блюда. Потом перевела взгляд на противоположную стену, где была любимая мамина горка с фарфором и поблескивающим за зеркальными стеклами хрусталем «баккара». Все… все так прекрасно и все — часть самой мамы, как если бы между ней и ее домом не существовало никаких барьеров, как будто их стерло время и теперь мама и дом стали единым гармоничным целым.

Но что-то в маме все равно оставалось невысказанным, заставляющим ее время от времени углубляться в себя. Какая-то странная печаль, которая, сколько Рэйчел себя помнила, никогда не уходила из ее глаз. Печаль, тенью стоявшая между ними. И если мама ее обнимала, то объятия эти неизменно казались чересчур порывистыми. Когда Рэйчел была маленькая, она боялась, что может задохнуться. Как будто мама опасалась, что дочь в любую минуту может взять и исчезнуть.

В особенности в дни рождения. Каждый раз, когда мама не видела, что дочь исподтишка за ней наблюдает, Рэйчел замечала в ее глазах тревогу. Задувая одну за другой свечи на столе, она страстно мечтала: «Пусть мама будет счастлива».

А почему бы, собственно, и нет, думала Рэйчел. О чем еще можно было, спрашивается, мечтать в ее положении!

Рэйчел припомнились сейчас ее мучительные детские раздумья: наверное, для полного счастья маме не хватает все-таки второго ребенка. А если не это, то тогда выходит, что в маминой печали виновата она, Рэйчел? Может, будь она иной, более послушной и воспитанной, как та тихоня с лейкой, мама не страдала бы и в ее глазах жила улыбка?

— Доедай свой завтрак, дорогая, — с мягким укором произнесла Сильвия. — А то все остынет.

— Я не голодна, мама.

Лицо Сильвии тут же напряглось:

— Может быть, ты нездорова?

«Ну вот, опять все сначала», — пронеслось в голове у Рэйчел. Однако вслух она этого не сказала:

— Со мной все в порядке, мама. Просто я вернулась где-то около двух, а когда добралась до постели, то Порша непременно хотела лечь вместе со мной. Наверное, она без меня очень скучала. — Рэйчел заглянула под стол на лежащую у ее ног толстую черную суку — помесь лабрадора и ретривера. В данный момент Порша умиротворенно похрапывала и даже не прореагировала, когда Рэйчел ногой слегка пощекотала ей бок, как всегда испытывая нежность к собаке, которую подобрала еще щенком. — Честно, мам. Я здорова как бык…

«Господи, да кончится ли это когда-нибудь? Всю жизнь одно и то же! Ободранная коленка, поцарапанный локоть… Со стороны могло показаться, будто речь идет, по крайней мере, об эпилепсии или раке! Бедная мама. Я возвращалась домой вся в царапинах и синяках, после того как лазила по деревьям или грохалась с велосипеда, а плакала из-за этого она!»

Как-то на Рождество Рэйчел потерялась в толпе, бурлившей возле универмага «Сакс». Ей было тогда лет пять, и она едва смогла открыть вращающуюся входную дверь. Мама в тот момент рассматривала что-то на прилавке первого этажа и не следила за дочкой. А Рэйчел услышала донесшийся с улицы звон колокольчиков и увидела мелькнувший за окном красный полушубок Санта-Клауса. «Я только взгляну — и назад!» — подумала она, утешая себя тем, что мама ничего не успеет заметить. Она не рассчитала одного: на улице было слишком много народу. Ее подхватило и закружило, как щепочку, попавшую в водоворот. Выбраться из людского потока она сумела только за квартал от универмага. Надо же такому случиться: вдруг пошел снег, и большие рыхлые снежинки, словно куски ваты, заполнили все пространство вокруг нее, не позволяя хоть что-то разглядеть. К тому времени, когда Рэйчел удалось вернуться обратно в «Сакс», ее ботиночки промокли насквозь. Но главное — мамы не было на прежнем месте!

Рэйчел на всю жизнь запомнила этот миг. Придавивший ее страх. Не за себя, нет. За маму. Уже и тогда она понимала, как мама испугается, обнаружив исчезновение дочки. Как безумная металась Рэйчел среди покупателей, рыская по всем закоулкам магазина и с трудом удерживаясь от того, чтобы не разрыдаться.

Бесполезно! Она побывала возле каждого прилавка, но так и не смогла найти свою маму. Тогда Рэйчел решила снова выйти на улицу в надежде, что мама ищет ее перед входом. Немного постояв рядом с Санта-Клаусом и поглядев, как он звонит своим колокольчиком, а прохожие кладут деньги в его горшок, она увидела над собой добродушное лицо полицейского. «Ты случайно не потерялась, девочка?» — спросил он. «Да, — ответила она, — потерялась». «Ничего, — успокоил он, — не надо волноваться». И тут к ним подъехала зелено-белая машина, где сидел другой полицейский, который отвез ее домой.

В памяти Рэйчел навсегда осталось лицо встретившей их в дверях Сильвии. Кожа цвета папиросной бумаги, воспаленные покрасневшие глаза, набрякшие веки… А как она дрожала, прижимая Рэйчел к себе с такой страстностью, что та едва могла дышать. Из маминой груди вырывались сдавленные рыдания, когда она дотрагивалась до рук и волос дочери, словно желая удостовериться, что ее Рэйчел снова с нею.

— Все хорошо, мама, — твердила дочка, пытаясь успокоить плачущую мать, сама не в силах сдержать слезы, уткнулась головой в шелк материнских волос. — Прошу тебя, мамочка, не плачь. Пожалуйста! Ты же видишь, я не потерялась. Ну потерялась, но не по-настоящему. И домой добралась. Сама! Конечно, мне помог полицейский, но я ведь знала дорогу. Слышишь, мама?!

Интересно, когда она поняла, что у других девочек матери совсем не такие, как у нее? Странно, вроде и одевались они совершенно так же, как она, и прически у них такие же, и покупки делают в одних и тех же магазинах, хотя в большинстве своем другие матери не такие стильные, как у нее.

Другие матери водят своих дочек в парк или, скажем, на кукольное представление. А мама ходила с ней по музеям, где они видели какие-то таинственные гробницы с позолоченными саркофагами из древнего Египта, залы, где выставлены великолепные полотна и всякие поразительные вещи, как, например, целая японская деревня, вырезанная на слоновьем бивне. Сколько перевидала Рэйчел картин с обнаженными пухлыми красавицами, над которыми парят розовощекие херувимы, вышитые бисером сумочки эскимосских умельцев… И всегда рядом с ней была мама. Она держала ее за руку и подробно объясняла все, что они видели, стараясь, чтобы дочка воспринимала окружающий мир как одно большое чудо.

Но, с другой стороны, у остальных девочек матери были куда спокойнее. Они не приходили в ужас при виде разбитой коленки, а накладывали на царапину пластырь или мазали зеленкой — с такой же легкостью, словно намазывали маслом ломтик хрустящего тоста. Они могли и накричать, и разозлиться. Но если ты, скажем, на каких-нибудь пятнадцать минут опоздала домой из школы или явилась с расквашенным носом, они не разваливались на куски прямо у тебя на глазах.

Впрочем, надо отдать ей должное, если случался настоящий кризис, мама держалась молодцом. Как в тот день, когда мама застала Рэйчел плачущей возле кровати папы. Твердо взяв за руку, мама вывела дочку в коридор. Ее зеленые глаза сверкали — не от слез, от гнева.

— Не сметь плакать! — резко бросила Сильвия в лицо Рэйчел, с которой до тех пор никогда так не говорила. — Ты ведешь себя так, будто он вот-вот умрет! Так вот запомни: он поправится. И полностью выздоровеет. И ради Бога, прежде чем ты вернешься к нему в палату, сходи в туалет и ополосни лицо холодной водой. Я не хочу, чтобы папа проснулся и решил, что мы сидим и оплакиваем его!..

Да, мама всегда оставалась для нее загадкой. Где-то Рэйчел вычитала, что трос, сплетенный из шелковых нитей такой же толщины, как стальной, куда прочнее. Ее шелковая мама и была этим тросом, гораздо прочнее, чем можно предположить…

— А разве для тебя так уж важно, пойду я или нет? — мягко спросила Рэйчел, глядя, как мама подносит чашечку к губам. Больше всего на свете она, как и всегда, желала, чтобы тень печали ушла наконец из маминых глаз.

Сильвия тихо опустила чашечку на блюдце.

— О, Рэйчел, это же не для меня, поверь, а для тебя. Неужели надо, чтобы я объясняла почему? Когда я была в твоем возрасте… — В ее глазах появилось мечтательное выражение, но она тут же заставила себя вернуться в настоящее: — Так вот, в общем, все было совсем неплохо. Но бывали моменты… одиночества. Да, молодой девушке следует больше бывать на людях, иметь свой круг молодых людей.

Рэйчел не могла не рассмеяться в ответ:

— В наши дни молодые люди совсем другие, мама.

При этом про себя она подумала: «Нынешние предпочитают не ухаживать, а трахаться!»

Рэйчел сразу же вспомнила о Джиле и похолодела.

За окном сеял дождик, капли нудно стучали в стекло. Скоро День Благодарения, потом и Ханука. Она уже позаботилась и купила для Джила роскошный шарф — голубой, кашемировый.

«Неужели я в него влюблена?» — подумалось ей.

Как ни пыталась она вспомнить момент, когда бы почувствовала в его присутствии хоть какое-нибудь томление, ничего не вспоминалось. А ведь девушкам вроде положено таять от прикосновения любимого, особенно вначале. Увлечена? Может быть, решила Рэйчел. Ей нравилось, как он смеется над ее глупыми шутками и потом выдает собственные остроты, куда более смешные. Нравилась его небрежная манера одеваться: то какая-нибудь кожаная куртка а-ля рокер и дешевые синтетические носки, то пиджак в стиле «Брукс Бразерс», забрызганные краской джинсы и мятая рубашка. А остроумные карикатуры, которые он рисовал в ее записной книжке, когда они вместе занимались!

Все было бы хорошо, если бы не его заорганизованность, его… чертовское самомнение: только-только начал изучать медицину в своем Хаверфорде и уже занимается своей будущей специальностью — грудной хирургией.

Рэйчел почувствовала, что начинает злиться, — сперва на него, потом на себя.

«При чем тут он, если это я сама фригидна?» — набросилась Рэйчел на свою глупую попытку свалить вину на Джила.

Она стала вспоминать свою первую влюбленность: ей только что исполнилось шестнадцать, лето, которое они проводили в Диле, на берегу океана, их дом был рядом с пляжем. Ей нравилось, когда Бак Уокер целовал ее. В душе сразу возникало приятное тепло. То же она испытывала и тогда, когда он, а потом и Арии Шапиро позволяли себе кое-что еще. Но стоило им дойти до определенного предела — и все… конец. Никаких теплых чувств, никакого сердечного замирания. Она ощущала прикосновение пальцев, сдавливавших ей грудь или шаривших между ног, но не испытывала никакого возбуждения. Впечатление было самым обычным — ну, скажем, как если бы она растирала тело мочалкой или намыливалась. В эти мгновения она постепенно, шаг за шагом, отдалялась от своих ухажеров — сперва мысленно, а потом и физически. Ей казалось, что она как бы покинула пределы собственного тела и смотрит на него с высоты. Словом, выступает в роли спортивного телекомментатора, этакого ведущего репортаж с места совращения:

«А сейчас, ребята, дело начинает принимать крутой оборот. Противник срывается с места, торопится… он — о Боже, да вы только взгляните на него! — сейчас он очутится на линии ворот. Вот он расстегивает лифчик, затем бросается на ее молнию. Нет, вы только послушайте, как тяжело он дышит, ребята! Похоже, парень полностью выдохся. Но погодите! Что-то тут не так. Она начинает отдаляться! Сбрасывает с себя его руку!.. Да, она… давайте-ка дадим эту сцену крупняком! — перехватывает его как раз на самом интересном месте, у линии ворот. Какая неудача!..»

Ей приходилось слышать от знакомых ребят, что многие девушки в этот последний миг начинают плакать. Пытаются увильнуть: религия, мол, не позволяет, мораль, менструация… На самом-то деле просто хотят сохранить свою девственность для мужа. Или боятся. А у нее? Почему этот последний момент не вызывает ничего, кроме смеха?!

Никто из мальчиков, как она выяснила, не в состоянии перенести, когда над ним начинают смеяться в самую ответственную минуту.

Ей ясно припомнились события минувшего вечера. Джил вез ее домой с вечеринки у Брина Мора. Вдруг он свернул с хайвея, она даже оглянуться не успела, как машина оказалась в незнакомом месте. Джил припарковался возле лодочной станции на озере Карнеги в Принстоне. Над головой сгущались сумерки, небо было розовато-лиловым, вода в озере — темной и неподвижной. Сидеть на берегу Рэйчел не хотелось — холодно. Но Джил настаивал. Как всегда, у него все было тщательно продумано и организовано. Он захватил с собой упаковку с шестью банками пива «Левенбрау», пакет картофельных чипсов и старый надувной матрац.

Последующие события происходили как в тумане: его руки расстегивают ей платье, в голове шум, будто она перепила, а больше всего ей хочется сходить в туалет и, простите, пописать. Потом что-то случилось у Джила с «молнией» — она никак не хотела расстегиваться. Лицо у него сделалось красным от злости, он начал вслух ругаться. Ей стало так смешно, что вынести это просто не было сил. Холодрыга, а тут Джил, весь скорченный, не может расстегнуть ширинку, когда видно, что у него стоит.

Смех вырвался из груди как бы сам собой: так с шипением вырывается из банки пиво, когда ее открывают. И тут уж ничего не поделаешь.

Едва она смогла подавить смех, как ей тут же сделалось стыдно за свое поведение. Вытерев выступившие на глазах слезы, Рэйчел тихим от слабости голосом извинилась:

— Прости. Сама не знаю, что это на меня нашло.

Перестав наконец возиться с молнией, Джил взглянул на нее в упор — с капризно выпяченной нижней губой, он напоминал уже не молодого Грегори Пека, которого она любила, а раздосадованного ребенка, у которого только что отняли его любимую игрушку.

— Не знаешь? А я думаю, знаешь, и очень хорошо, — произнес он дрожащим от обиды голосом. — И тебе, и мне известно: это далеко не в первый раз. А вот что мне не известно и что я на самом деле хотел бы выяснить, так это что именно во мне кажется тебе таким смешным?

Боже, как же комично он выглядел! С этой его перекошенной физиономией и взъерошенными волосами, а рядом шлепает о берег вода, и кругом темень — и писать хочется все сильнее. Волна смеха снова накатилась на нее, но она все же устояла.

— Дело не в тебе, Джил, — ответила Рэйчел, давясь от подступающего смеха. — А во мне. Это моя реакция на стресс. Знаешь, некоторые вдруг ни с того ни с сего начинают смеяться на похоронах. Когда я нервничаю и все внутри меня сжимается в комок, то… смех… сам вырывается изнутри.

«Похороны»! О Боже, ну и сравненьице!» — мелькнуло у нее в голове.

Однако рот его безвольно размяк и гнев начал стихать.

— Черт подери, Рэйчел! Что ты себе думала? Что я вдруг захотел тебя изнасиловать на природе? Удовлетворить свое половое влечение? Чего тебе было нервничать? Я же люблю тебя, черт возьми!

И тут смех с новой силой стал рваться из ее горла, так что Рэйчел пришлось прикусить язык, чтобы не оконфузиться еще раз.

Но заявление Джила, слава Богу, указало ей выход из положения — то был действительно спасительный свет, горящий в темноте над табличкой «Выход».

— Пожалуйста, прости меня, Джил, — выдавила она, чуть не плача от боли в языке. — Ты мне нравишься. Очень нравишься. Но, наверное, я все-таки тебя не люблю. Или люблю, но недостаточно для того, чтобы… пойти до самого конца.

Да, убеждала она себя. Так оно и есть. В следующем месяце или году, как только она влюбится по-настоящему, все будет иначе. И тогда она испытает все те чувства, которые положено испытывать девушкам в подобных ситуациях.

Теперь настала очередь Джила смеяться. Застегивая «молнию», он с горечью хохотнул:

— Любовь? Так ты, значит, думаешь, тебя сдерживает ее отсутствие? Да ты, выходит, еще закомплексованней, чем я полагал. Господи, вся штука в том, что ты просто не любишь секса. Или тебе, может, требуется женщина… — Он начал упаковывать матрац, дергая его туда и сюда, потом остановился и поглядел на нее ненавидящим взглядом. — В общем, что бы там тебе ни требовалось, надеюсь, ты найдешь это. От всей души надеюсь. Только больше не впутывай меня в свои игры!..

Вспоминая сейчас эти слова, Рэйчел вздрогнула. И тут же вспомнила, как вернулась домой, как лежала в постели, а сон все никак не шел к ней, и в мозгу у нее вертелись те же самые слова.

«Я не фригидна!» — твердила она себе и, чтобы доказать это, даже попыталась мастурбировать.

Но залезать пальцами под свою ночную рубашку и лапать там самое себя показалось ей даже еще более смешным, чем то, что она делала раньше с парнями, — все равно как если бы надо было без фонаря бежать в полной темноте. Интересно, подумала Рэйчел, а сумеет ли она почувствовать, что наступил оргазм, — если он вообще наступит?

В конце концов она прекратила заниматься бесплодными попытками и разрыдалась, поняв, что ее ожидает: абзац или два в монографии, опубликованной в медицинском журнале по сексопатологии. Явная аномалия — вот что она такое.

И никто никогда не полюбит ее. И она тоже никого не сможет полюбить.

К реальности ее вернул грохот сгружавшейся в мойку посуды: в дверях мелькнула широкая спина Бриджит с очередным подносом, уставленным тарелками.

— В моем случае, мама, об одиночестве речь не идет, — солгала Рэйчел, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботней. — У меня все-таки есть ты, и папа, и Порша.

При этих словах папа снова оторвался от газеты и взглянул на дочь:

— Что ж, я счастлив, что ты включила свою мать и меня в один список с собакой. Единственное, о чем бы я попросил, так это не кормить ее за столом, когда мы все здесь сидим.

Рэйчел выдернула из-под стола руку, не дав Порше возможности долизать до конца крошки от тоста.

— Хватит попрошайничать, поняла? — прикрикнула она на разлегшуюся у ее ног собаку и незаметно сунула Порше остаток недоеденного тоста.

— И зачем это Кеннеди понадобилось тащиться в Техас? Черт подери, ему что, больше негде выступить? — проворчал папа, уткнувшись в свою газету. — Кому он там нужен? Сидел бы в Вашингтоне и наводил порядок у себя в доме! А что происходит в Индокитае? Ох, не нравится мне все это. Попахивает второй Кореей…

— Джеральд! — с притворной строгостью возмутилась Сильвия. — Пожалуйста, не заводи разговор о войне. — И тут же, переменив тему, с улыбкой обратилась к дочери: — Может, нам с тобой стоит пройтись по магазинам? Сегодня или, скажем, завтра? — предложила она, прощупывая настроение Рэйчел. — Надо бы подобрать платье. Что-нибудь новенькое — для похода в гости. «У Бендела» выставлена великолепная коллекция Кассини. Уверена, ты со мной согласишься, когда сама увидишь.

Сердце Рэйчел тоскливо сжалось. У нее в шкафу висело, по крайней мере, тридцать платьев — многие все еще с болтающимися на рукавах ценниками. Боже! И зачем только мама хочет снова тащиться в магазин за каким-то там платьем!

Как все было бы хорошо и просто, если бы единственными вещами в ее гардеробе были бы только те, что постоянно на ней, — «пузатый» рыбацкий свитер, заношенные до фланелевой мягкости джинсы и старенькие разношенные туфли? В этих вещах она может оставаться собой. Рэйчел легко могла представить, что за платье мама для нее выберет. Обязательно мягкий шелк или шифон блеклой расцветки, с рюшечками на рукавах, и упаси Бог, чтоб юбка была выше колен. И она отправится в этом новом платье в гости к Мейсону, похожая на перевязанную ленточками подарочную коробку, внутри которой, правда, ничего не будет.

Как ни скверно было у нее на душе, она меньше всего желала бы обмануть ожидания мамы, даже если ради этого приходилось притворяться, изображая из себя маменькину дочку с лейкой в руке.

— Давай завтра, — предложила Рэйчел. — Договорились? С этого и начнем день…

Два дня спустя Сильвия сидела в кресле с высокой спинкой и специальными боковыми створками перед экраном установленного в библиотеке телевизора с затуманенными от слез и почти не видящими глазами.

Вклиниваясь в рассуждения комментаторов, послания соболезнования от глав государств всего мира, документальных пленок, запечатлевших его деятельность как одного из самых молодых членов конгресса или венчание с Джеки, возникали то и дело повторявшиеся кадры: автомобильный кортеж, открытый лимузин с улыбающимся Президентом и по обыкновению обворожительной Джеки в шляпке с плоской тульей. Оба приветственно машут встречающим их людским толпам. Потом на экране вдруг начинает твориться какое-то безумие. Кеннеди внезапно валится вперед — сзади, на затылке, расплывается темное пятно крови. Джеки обнимает голову мужа, затем пытается перелезть через задний бортик машины, но тут ее тащит обратно агент секретной службы. Лимузин набирает скорость и пропадает из вида.

Сильвия с трудом поднялась и щелкнула выключателем. Болели глаза. Была уже почти полночь, а они с Рэйчел несли дежурство перед телеэкраном чуть не с самого полудня. Ни мать, ни дочь не могли даже помыслить, чтобы заняться чем-нибудь другим. Позже к ним присоединился Джеральд: он закрыл банк и вернулся домой. Все, о чем он говорил, сбывалось.

Сильвия и Рэйчел занимались примеркой новых платьев «У Бонвита», когда услышали первые сообщения по радио. Матери удалось в конце концов убедить дочь пойти в гости к Голдам, но подобрать наряд, который бы ее удовлетворил, было, как всегда, невозможно — тот чересчур претенциозный, а этот слишком уж фривольный.

Сильвии вдруг вспомнился ее давний поход к «Бергдорфу», когда у нее начали отходить воды.

В висках у нее глухо застучало. Рэйчел и Джеральд уже несколько часов как ушли из библиотеки к себе наверх. Сильвия, однако, знала: стоит ей подняться в спальню и лечь, как в голове тут же начнут крутиться сцены, вспоминать о которых у нее сейчас просто не было сил.

Сильвия прошла через кабинет Джеральда, где все говорило о присутствии в комнате мужского духа: массивная мебель, книжные тома в тяжелых переплетах, стены, сплошь увешанные старыми фотографиями родителей и бабушек с дедушками, небольшой книжный шкаф в стиле английского ампира эпохи Регентства с выдвинутой центральной частью, где за стеклом хранились все когда-либо переводившиеся на английский оперные либретто. Стереопроигрыватель, а под ним целая коллекция пластинок. Здесь все знаменитости: Карузо, Пинца, Каллас…

Остановившись возле рабочего стола с обтянутой кожей верхней доской, она повертела в пальцах серебряный нож для разрезания бумаг, подаренный Джеральду дочерью на прошлый день рождения, о чем свидетельствовала выгравированная на нем надпись. Нож был прекрасной старинной работы, тяжелый, основательный — как раз то, что надо. Рэйчел понимала отца как никто. Какая они прекрасная пара, подумалось Сильвии, и как трогательно преданы друг другу.

При этой мысли она почувствовала внезапную боль, будто острый серебряный нож вонзился ей в грудь. Эта боль всегда будет только ее. Джеральд никогда ничего не узнает о том страшном выборе, который она сделала, никогда не разделит ее ношу. Сколько ночей лежала она без сна, мучаясь своей тайной, проливая молчаливые слезы по своей темноволосой дочке, которую она никогда не сможет сжать в объятиях, о которой никогда не узнает!

Но, с другой стороны, возьми она ту девочку, ей бы никогда не узнать Рэйчел! Это тоже было бы ужасно. Невозможно даже представить себе свою жизнь без нее. Нет-нет, это исключено!

И все же иногда Сильвия чувствовала, что в ее любви к Рэйчел чего-то не хватает. Как будто разбился сосуд — и его уже не склеить. Боже, до чего она завидовала Джеральду, его незнанию. У него была Рэйчел, вся целиком, его Рэйчел. Безраздельно его!

Приглядываясь в эти дни к дочери, Сильвия то и дело отмечала сходство с Энджи Сантини, ее настоящей матерью. Сходство, мелькавшее в чертах лица Рэйчел.

Интересно, упрямство Рэйчел, оно тоже от Энджи? Это ее стремление во что бы то ни стало учиться на медицинском. То есть посвятить свою жизнь тому, что в ней безобразно, — болезнь, боль, смерть, наконец.

«Сколько сил я потратила на то, чтобы сделать ее своей настоящей дочерью, утонченной и женственной. Но она всегда оставалась самой собой, не похожей ни на меня, ни на Джеральда. Такая вроде бы маленькая и хрупкая… а до чего упрямая, до чего независимая!» — подумала Сильвия.

Она вспомнила давнее время, когда Рэйчел была еще совсем крохой. Сколько же ей исполнилось? Года два, не больше. Совершенно обворожительный ребенок с небесно-голубыми глазками и облачком мягких янтарно-золотистых кудряшек. Сильвия украдкой заглянула в детскую узнать, проснулась ли Рэйчел. Каково же было ее удивление, когда она увидела, что та сумела перелезть через бортик кровати, добраться до столика, где лежало чистое белье, и взять свежие ползунки. В тот момент девочка как раз занималась тем, что пыталась натянуть их на мокрые ползунки и прорезиненные трусики, которые ей никак не удавалось стянуть с лодыжек.

Сильвия бросилась ей на выручку, но Рэйчел своими малюсенькими ручонками весьма решительно оттолкнула ее, заявив на удивление ясным и даже взрослым голосом: «Нет, мама, я сама».

С того раза эти слова стали постоянным рефреном. Вот пятилетняя Рэйчел сидит на своем первом двухколесном велосипеде и требует, чтобы Джеральд убрал руки с руля… Вот она впервые идет в детский сад в Дальтоне и настаивает, чтобы мама оставила ее на пороге, а дальше — «я сама». Воспоминания, воспоминания… Словно старые фото в семейном альбоме.

«А не завидую ли я ей?» — спросила себя Сильвия. Казалось, Рэйчел всегда твердо знала, чего она хочет от жизни и как этого добиться. А какой бы могла стать ее, Сильвии, собственная жизнь, не выйди она замуж за Джеральда. Боже сохрани, меньше всего она сожалела о своем замужестве. Ни разу за все эти годы! Джеральда она просто обожала. Ее жизнь с ним была чудесной. Скольких драконов она должна была бы задушить своими руками, не будь рядом с ней этого охранявшего ее безопасность человека? Какое мужество ей потребовалось бы! А сколько других ее талантов остались бы невостребованными?

Да, выдавались порой такие минуты — не часто, но все-таки выдавались, — когда она мечтала о том, чтобы быть независимой. Сидеть в каком-нибудь офисе, за таким вот столом, как этот, а кругом телефоны, ее рвут на части: всех интересует ее мнение по тому или иному вопросу, все хотят услышать ее совет. Ее собственный, а не просто жены Джеральда Розенталя. Женщины, которая сама всего добилась, которая подписывает чеки собственным именем.

И тут Сильвия в отчаянии сникает:

«Да кто я такая, чтобы хотеть большего, чем имею? У меня есть все, что только душе угодно. Больше, чем я заслужила. Самый лучший в мире муж — вот кто такой Джеральд. Он окружил меня роскошью, о какой только можно мечтать. А какая у меня дочь! Пусть упрямая, но зато по-настоящему любящая…»

Да будь Рэйчел частью ее собственной плоти, она все равно не могла бы любить ее больше, чем любит сейчас. Стоит той выйти из дому, как она начинает за нее тревожиться. Как хочется ей, чтобы дочери досталось в жизни все… все самое лучшее. Хотелось ей и другого — вернуть Рэйчел то, что она у нее отняла. Ее сестер, рожденных от той же матери! Но, увы, сделать этого она никогда не сможет. Никогда.

Сильвия положила нож на стол. Еще одно — последнее — желание. Ей необходимо заполнить зияющую пустоту в душе, где гуляет черный ветер, причиняющий постоянную боль.

«Я должна обнять ее. Всего один только раз. Моего ребенка. Того, кто целых девять месяцев жил во мне. Мою дочь! Мою плоть. О Господь, дай мне обвить руками ее шею. Поцеловать ее. Нет такой жертвы, на которую я бы не пошла ради этого!»

Но этому, она знала, не бывать. Она и так, вероятно, слишком рисковала, когда наняла частного детектива, который сумел выяснить, где ее дочь живет. А в результате? Только прибавилось новых душевных мук! Доминик Сантини, глава семейства, как выяснилось, погиб. Роза живет с двумя сестрами и бабушкой, которая едва-едва сводит концы с концами — и то благодаря пособию, потому что ее пенсии не хватает на жизнь.

Сильвия страстно хотела хоть чем-нибудь помочь Розе, чтобы знать, что девочка живет в достатке. Как-то она смотрела по телевизору старое шоу «Миллионер», и тогда у нее родилась мысль: надо открыть на имя Розы счет в банке и переводить туда деньги — разумеется, анонимно. С помощью своего детектива она нашла юриста, который брался все устроить, как ей хотелось, не особо вникая в причины, заставляющие ее стремиться к анонимности. Обшарпанная адвокатская контора на углу Второй авеню и Одиннадцатой стрит, казалось, находится не в том же городе, что и отделанная панелями красного дерева юридическая консультация на Уотер-стрит, 55, услугами которой пользовался Джеральд, а где-нибудь на Северном полюсе, словно то была эскимосская иглу. Она позабыла имя хозяина этой мрачной дыры, но до сих пор у нее перед глазами стоят и пыльное растение из пластика на шкафчике, где хранились досье, и усеянный мертвыми мухами подоконник. Но свое дело адвокат сделал: двадцать пять тысяч долларов — ровно столько, сколько ей удалось наскрести, не вызвав у Джеральда ненужных подозрений, — они были положены на имя Розы, с тем чтобы снять их со счета она могла сразу же по достижении совершеннолетия. Бабушке Розы было отправлено письмо, сообщавшее, что она назначается опекуншей младшей внучки, что же касается самих денег, то они поступили в банк от благожелателя, желающего сохранить свое инкогнито.

Конечно, все это было и глупо, и рискованно. Предположим, это письмо вызвало бы у бабушки Розы некоторые подозрения, Думала Сильвия. В таком случае ока легко могла бы связаться с адвокатом, занимавшимся этим делом. Конечно, Сильвия подстраховалась: деньги она передавала наличными, имя себе придумала. Так что, даже свяжись бабушка Розы с ее адвокатом, ничего опасного для Сильвии такой оборот дела не сулил. Зато у Розы появлялась возможность иметь небольшие средства для учебы в колледже или если, не дай, правда, Бог, с ней случится какая-нибудь болезнь, требующая дорогостоящего лечения.

Но и сознание того, что теперь ее Розе обеспечено сравнительное благополучие, не могло побороть тоски в сердце Сильвии. Она умирала от желания увидеть Розу, дотронуться до нее. Прошло несколько лет — и она наконец решилась на отчаянный шаг — отправилась в школу, где училась девочка.

— Роза… — прошептала Сильвия еле слышно.

Произнести дорогое имя вслух, пусть даже изредка, уже было блаженством: камень на сердце сразу становился не таким тяжелым.

Подняв голову, Сильвия наткнулась глазами на портрет, висящий над камином. С портрета на нее глядела она сама — только моложе, безоблачней и даже, показалось ей теперь, по-своему величественнее. Бледно-голубое шифоновое платье. Белые, как пасхальные лилии, плечи. Золотистые волосы уложены на французский манер. Художник изобразил ее в профиль — на портрете хорошо видна сверкающая в ухе рубиновая сережка. Она тут же вспомнила, когда Джеральд подарил их ей. Это произошло вскоре после того, как родилась Рэйчел. Старинные рубины в форме продолговатых капель в оправе из темно мерцавшего золота. С розовым бриллиантом у основания. Рубин, сказал муж, — это камень их дочери. Он соответствует месяцу ее рождения. Джеральд был совершенно сбит с толку, когда его слова почему-то вызвали у жены поток слез.

Не в силах оторвать глаз от сережки, Сильвия думала о том, с каким мастерством удалось художнику передать игру цвета, напоминавшего красное виноградное вино. Неожиданно для себя она снова перенеслась к забору перед Розиной школой. Холодный зимний день, она ждет на тротуаре, когда из ворот бежит шумная ватага школьников. Среди них должна быть и Роза.

Едва она ее увидела, то сразу поняла: как же они ошиблись, выбрав имя Роза. Самый прекрасный из цветов. Но разве она на него похожа? Черная, как цыганка! Казалось, девочка состоит из одних ног и глаз. И еще, выступающие, совсем как у взрослой женщины, скулы! Подумать только, ей же всего девять лет. Съежилась в своем пальтишке, которое явно ей мало. А эти буйные черные космы, торчащие во все стороны!..

Но тут большие черные глаза девочки поглядели на нее — и Сильвия разом позабыла и про смуглую кожу, и про цыганские волосы. Сердце ее екнуло и разлетелось на мельчайшие осколки.

Вопреки здравому смыслу она сорвала с правого уха сережку и сунула ее в маленькую сложенную лодочкой ладонь. Теперь между ними была хоть какая-то, пусть тонюсенькая, связующая нить. Как бы она хотела, чтобы эта нить выросла в настоящую любовь, которая объединяет мать и дочь в одно нерасторжимое целое.

Сильвия в задумчивости дотронулась пальцами до мочек ушей. Нащупала бриллиантовые подвески. Рубины она не носила с тех самых пор. Вторую сережку она запрятала как можно дальше, зная, что там ее никто не найдет и она сама не станет доставать свидетеля, напоминавшего о прошлом.

Ведь больше видеть Розу ей не довелось. Несколько месяцев назад, правда, Сильвия собрала все свое мужество и позвонила Розе домой. Представилась служащей телефонной компании, проводящей опрос среди жителей микрорайона. Ответила ей какая-то женщина, которая сказала, что ничего ответить не может. Она соседка и забежала на минутку проведать миссис Сантини, у которой не так давно был инфаркт. Женщина, правда, смогла дать ей рабочий телефон Розы. Номер начинался с цифр 212 — район города можно было определить сразу. Оказалось, Роза работает в адвокатской конторе, но разговаривать с ней Сильвия не стала. Наверное, служит там секретаршей. Значит, в общем и целом у нее все складывается не так уж и плохо. Другой вопрос, счастлива ли она.

Боже, я никогда не смогу этого узнать! Никогда не смогу разделить с ней ее мысли, ее переживания. Взять ее за руку. Почувствовать на своей груди тепло ее волос. Да, я люблю Рэйчел, но эта любовь не может заполнить зияющую пустоту в душе…

Не будучи в силах бороться с наплывом горестных мыслей, Сильвия опустилась в кожаное кресло рядом с рабочим столом мужа и зарыдала.

Стоя перед входом в банкетный зал ресторана «У Пьера», Рэйчел могла наблюдать разворачивающееся там действо — отмечался день рождения Мейсона Голда, которому исполнился двадцать один год.

Медленно вращающийся под потолком хрустальный шар как бы разбрасывал вокруг конфетти света — огромный зал был весь в ярких бликах. Господи, да родители Мейсона, должно быть, выложили за сегодняшний вечер целое состояние. Эти букеты желтых хризантем и белых фрезий на столах, эти горы еды, музыканты в пиджаках, отливающих золотыми блестками, наигрывающие «Только для тебя» на небольшой концертной эстраде.

«Слава Богу, что это хоть не мой день рождения, — растерянно думала Рэйчел. — Да я бы просто умерла от смущения при демонстрации всей этой… показной роскоши!»

Она поискала глазами хоть какое-нибудь знакомое лицо. Никого! Девушки все на одно лицо, все в узких пастельных тонов платьях с короткими рукавами а-ля Джеки Кеннеди; похожие на шлемы прически. Ребята в смокингах все как один напоминают манекенов: лица загорелые, несмотря на зимнее время, улыбки ослепительные. Она остановила свой взгляд на одном из мальчиков — широкоплечий блондин, стрижка «ежиком». Парень почему-то уставился на нее в упор — казалось, он как бы оценивает свои шансы. Боже! Рэйчел вся сжалась, как будто получила удар под дых.

«Неужели со стороны это так заметно? — пронеслось у нее в голове. — Не может быть!»

Она как можно крепче прижала к бедру бархатную сумочку. Сердце Рэйчел стучало подобно молоту — она глубоко втягивала в себя воздух, почти физически ощущая лежащую внутри сумочки плоскую, как тарелка, «диафрагму».

Ей стало казаться, будто все молодые люди в зале только и делают, что пялятся на нее. Неужели это все из-за того, что на ней обтягивающее задницу платье, которое к тому же чуть не целиком обнажает грудь? И каждый может распознать, чего ей на самом деле хочется?

Рэйчел выпрямилась, выдвинула вперед подбородок. «Ну что, взяли?! — как бы говорил ее вызывающий вид. — Да, меня зовут Рэйчел Розенталь, и сегодня вечером я готова на все!»

Что ж, среди этих манекенов в смокингах, думалось ей, не найдется ни одного, кому бы не захотелось того же самого, что и ей, и кто бы возражал против того, чтобы разбить традиционную бутылку шампанского, отметив, так сказать, спуск на воду ее судна, готового отправиться в свой первый рейс.

На прошлой неделе, после всего этого кошмара с Кеннеди, ей открылась одна непреложная истина: ни один человек не знает, что его ожидает завтра. И вполне может случиться, что ее завтра не станет и она умрет, так и не узнав, что такое секс. Может, вся штука тут заключается в страхе? Перед последним, неотвратимым шагом. Но если этот шаг сделан, она скорей всего сможет расслабиться и начать наконец радоваться жизни.

Решимость идти на сей раз до конца помогла ей выдержать тяжкое испытание, каким был поход к гинекологу, доктору Саперштайну. Она «объяснила» ему, что помолвлена и хотела бы получить право на «диафрагму». Дома в ванной она долго практиковалась, как ее вставлять, пока внутри у нее все не стало болеть.

Тоже мне романтика, злилась Рэйчел, которой эта процедура напоминала установку колеса на велосипеде. Приятного во всяком случае было мало, а ведь ничего по существу и не начиналось. Почему ей так не везет?

Вот и сейчас, стоя в своем облегающем голубом бархатном платье от самого Кассини, с развевающимися блестящими волосами, с косметикой на лице, к которой она решила прибегнуть после долгого перерыва, Рэйчел чувствовала себя даже еще более неуверенно, чем обычно. Ее замысел вдруг показался совершенно бессмысленным. Ну хорошо, подумала она, допустим, сегодня вечером кто-то ее трахнет. Но ведь почти наверняка это только подтвердит то, что ей и так известно: она на самом деле фригидна!

Из состояния задумчивости ее вывел неожиданно прозвучавший над самым ее ухом глубокий бас:

— Надо же! Столько забегаловок, а ты вдруг заглянула в мою. Редкая удача.

Рэйчел быстро повернулась, инстинктивно зажимая рот ладонью и давясь от смеха.

— Мейсон! Боже, я бы тебя не узнала! Правда, пугать ты как не умел, так и не умеешь.

Рэйчел взглянула на высокого парня с черными кудрями. В своем смокинге он выглядел совсем так же, как большинство молодых людей вокруг, если не считать, впрочем, одной детали — золотистой парчовой бабочки.

— Есть вещи, которые мы не в силах изменить, — пожал он плечами. — Послушай, да ты сама выглядишь так, что я тебя не сразу узнал. Сколько мы не виделись, а? Лет пять… или шесть?

— Что-то вроде этого. Ну и как ты жил все это время?

— Да ничего, прилично. — Он отвел взгляд, вдруг ощутив неловкость, и Рэйчел снова пожалела, что пришла сюда. Правда, Голд тут же белозубо улыбнулся и продолжал: — Ну как тебе вечер? Вполне достойно, а? Мой старик еще не разучился организовывать такие вещи.

«Чего он там организовал?» — подумала Рэйчел: кроме толпы, бурлящей вокруг, она ничего сейчас не видела.

— Ты, наверное, знаешь тут кучу народа.

В ответ Мейсон только пожал плечами:

— Ну, в общем-то в кампусе я не последний. Лакросс. «Йейл дейли ньюс»… И потом, Нью-Хейвн не такой уж маленький городок. А когда дело пахнет вечеринкой, сама знаешь, как быстро начинают размножаться твои приятели. Студенты в этом отношении, как крысы.

— Удивительно, как это ты меня-то не забыл пригласить, — заметила Рэйчел. — Мы ведь разошлись, так сказать.

— Не обидишься, если я скажу тебе правду? Это была не моя идея, а мамина. Мне казалось, что тебе будет неинтересно, потому что ты же почти никого тут не знаешь. И еще, наверно, до сих пор в моей памяти сидит, что ты по-прежнему та же самая худышка, а когда улыбаешься, то во рту одни металлические пластинки.

— Помнишь, как ты меня звал? «Комарик»! — рассмеялась Рэйчел.

При этих словах взгляд Мейсона скользнул по вырезу ее платья. Шея у него покраснела с боков, и он тут же отвел взгляд.

Рэйчел тотчас сделалось неловко — и за себя, и за него. Ведь она, честно, не думала с ним заигрывать. В конце концов они же почти… в общем он, считай, все равно что двоюродный брат.

Но если это и так, не могла она не признать, что брат довольно-таки симпатичный. За эти годы Мейсон здорово изменился. Был прыщавый подросток с ногами, больше всего напоминавшими велосипедные спицы, а стал прямо-таки героем-любовником образца 1963 года! Уверенным в себе, но не самоуверенным. И красивым, если, правда, вам нравятся высокие темноволосые молодые люди еврейского типа. А ей они нравились.

— А насчет обиды, — продолжала Рэйчел со смехом, — так я совсем не обижаюсь, что ты не собирался меня приглашать. Если бы не мама, я бы в жизни не пришла.

— Я рад, что у тебя такая мама. И рад, что ты ее послушалась, — слова Мейсона прозвучали вполне искренне.

Неловкость улетучилась сама собой. Мейсон непринужденно обнял Рэйчел за плечи.

— Пошли, — предложил он. — Выпьем чего-нибудь, и я представлю тебя моим старикам. А потом познакомлю с друзьями.

— Ну, твоего отца я уже видела. Он стоял возле гардероба, когда я появилась. Он тут же сообщил мне, что Птичий Глаз забраковал часть мороженного шпината, который обрызгали каким-то не тем химикатом. И еще. Акции «Голд Стар» за день подскочили на целых два пункта. У него был такой вид, как будто он, по меньшей мере, выиграл у Кассиуса Клея бой на звание чемпиона мира по боксу в тяжелом весе!

— Дорогой папочка! — произнес Мейсон и рассмеялся. — Некоронованный король мороженных овощей со времен Всемирного потопа. Мечтает, чтобы я вошел в дело, как только получу диплом.

— Могло быть что-нибудь и похуже.

— А ты когда-нибудь думала о том, чтобы покончить самоубийством, нырнув в чан с пюре из лука и горошка? А я вот думал. Каждое лето, когда работал в каникулы на своего старика. Он поставил меня на конвейер. Хотел, чтобы я, как он говорил, на собственной шкуре испытал, каково это — пройти весь путь на производстве снизу доверху. Представляешь: каждый день возвращаться домой, благоухая, как горошек в банке?

Рэйчел засмеялась. Стоя рядом с Мейсоном, она вновь почувствовала себя семилетней девочкой — вот они вдвоем спускаются на его велике у них в Скарсдейлских горах.

Мейсон между тем провел ее к группе своих друзей, сидевших за отдельным столиком. Несколько парней тут же принялись пялить на нее глаза. Рэйчел почувствовала, как вся напряглась от страха, вспомнив, с какими намерениями она сюда явилась.

— Хай! — как можно небрежнее произнесла она, приветствуя всех скопом, кивая головой, пока Мейсон одно за другим называл имена, которые она, естественно, не запомнила. Пот начинал щекотать ей подмышки — и это несмотря на два слоя дезодоранта. В голове у Рэйчел снова зазвучал голос телекомментатора: «Мы готовы к розыгрышу, ребята. Команда сгруппировалась. Матч обещает быть на славу. Сегодня мы увидим с вами нечто выдающееся. Такого это зеленое поле еще не знало. Заверяю вас: без награды сегодня вечером они не уйдут…»

Рэйчел почувствовала неудержимое желание расхохотаться. Смех пузырьками поднимался из горла. Боже, какой стыд! Она закусила губу, чтобы он не вырвался наружу: «Все что угодно, но только не сейчас!»

Разговор зашел об убийстве Кеннеди. Как и вся страна, они участвовали в игре: «Где Были Вы, Когда Услышали Об Этом?»

— Я сидел и сдавал экзамен, — сообщил рыжеволосый парень. — Тут мой «проф» вышел в коридор, вернулся и рассказал. Такой тип — всегда все узнаёт первым. Смотрю, положил голову на кафедру — и плачет, как младенец. Я прямо обалдел: неужели это правда? — На глазах рыжеволосого блестели слезы.

Брюнетка в белом платье с глубоким вырезом склонила голову, как будто молилась. Потом произнесла сдавленным голосом:

— Я ехала в такси. И услышала голос диктора по радио. Сначала я решила: «Не может быть. Это розыгрыш». Вроде того, что на нас вот-вот нападут марсиане. Мне рассказывала об этом мама — и она верила в то, что говорила. Но тут в боковом зеркале я увидала лицо водителя. На моих глазах оно сделалось зеленым. Казалось, таксиста сейчас стошнит. Потом он начал стонать, и я сказала, что хочу выйти. Мне было страшно, я боялась, что мы можем попасть в автокатастрофу…

— Я как раз был в душе и услышал крик одного из своих соседей по общежитию…

Рэйчел перестала прислушиваться. Да, нечего было сюда приходить, снова подумала она. Вся эта вечеринка не для нее. Пустая трата времени. Что касается ее плана на сегодняшний вечер, то он показался ей мелким, недостойным, эгоистичным. Решать свои личные проблемы в такое печальное для всех время… На глазах выступили слезы. Пробормотав слова извинения, Рэйчел поспешно поднялась.

Она была уже у дверей, когда почувствовала на своем плече чью-то руку. Мейсон!

— Постой! Ты куда?

— Мне что-то… нездоровится. Я лучше пойду домой, — пробормотала Рэйчел.

— Давай хоть разок потанцуем! Ты что, хочешь, чтобы мои желания не сбылись — еще до того, как я задую свечи на торте?

Оркестр заиграл шлягер Пресли «Люби меня нежно».

Мейсон потупил взор и скривил верхнюю губу в манере Элвиса. Рэйчел не смогла удержаться от смеха. И как-то так получилось, что, помимо своей воли, через минуту она уже танцевала с Мейсоном перед эстрадой, и пол был усеян золотистыми световыми бликами.

Он прижимал ее к себе, но не крепко, как обычно делали ее кавалеры. Неожиданно она почувствовала странную расслабленность и отдалась ритму музыки.

И тут Рэйчел вдруг вспомнила о своей «диафрагме», лежащей в сумочке.

Когда ей было семь, а Мейсону соответственно восемь, она один раз увидела его член. Они переодевались в свои купальники в раздевалке рядом с бассейном Голдов. Вполне невинно она спросила Мейсона, нельзя ли ей попробовать, какой он на ощупь. Тот немного поколебался и разрешил. Она быстро дотронулась — и этого прикосновения оказалось достаточно, чтобы в памяти навсегда осталось ощущение резиновой мягкости. Потом, зачарованные, они оба во все глаза глядели, как маленький розовый палец начинает расти и затвердевать, пока не превратился — размером и формой — в упаковку жвачки «Базука». Тут Мейсон покраснел, как свекла, и быстро-быстро натянул купальные трусы. С того дня он переодевался только в доме.

Рэйчел поймала себя на том, что ей хочется посмотреть, каким теперь стал его член. И тут же устыдилась своего желания. Боже! Какой ужас! С Мейсоном? Как она смеет думать о подобных вещах!..

— Хочешь чего-нибудь перекусить? — склонился над нею Мейсон, как только танец кончился. — Тут за еду все-таки мой старик отвечал, не кто-нибудь. Ее вполне хватило бы, чтобы накормить целую африканскую страну, которая погибает от голода.

Взгляд Рэйчел прошелся по бесконечным столам, заставленным блюдами с копченой семгой, устрицами и креветками во льду, охлажденными омарами и гигантскими серебряными чашами с тускло поблескивающей черной икрой. В центре зала, среди искусно разложенных арбузных долек и гроздей винограда возвышалось «копье», вырезанное из замороженной спаржи — символ компании мороженных овощей «Голд Стар».

Не в силах оторвать глаз от этого сооружения, Рэйчел снова почувствовала неудержимое желание расхохотаться. И тут же представила себе Мейсона — не только раздетого, но с гигантским спаржевым «копьем», торчащим между ногами.

Господи, да что же это такое с ней творится? Надо срочно показаться психиатру!

— Я чем-то тебя рассмешил? — с улыбкой спросил Мейсон.

— Да нет, что ты! — Рэйчел глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. — Я бы с удовольствием чего-нибудь выпила — содовой или имбирного пива, если оно есть.

Обняв ее за плечи, Мейсон стал вместе с нею пробираться к бару. Вокруг стоял невообразимый шум, все орали, стараясь перекричать друг друга. Мейсона то и дело хлопали по спине, желая всего самого-самого. Рэйчел не слышала, что говорит бармен, но видела, что он качает головой всякий раз, как Мейсон что-нибудь называл.

— Пепси, кока, оранжад, но имбирного пива нет! — донесся до нее голос Мейсона. — Может, шампанского?

Она покачала головой.

— Знаю, ты всегда была слабаком по части выпивки, — улыбнулся Мейсон.

Это он наверняка вспомнил тот случай, когда они с ним вдвоем взяли из отцовского бара бутылку «Шато Петру» и отправились распить ее на волнорез, неподалеку от дома Голдов в Палм-Бич. Опьянели оба, но стошнило тогда только ее. Боже, она боялась, что ее прямо-таки вывернет наизнанку, столько рвоты из нее вышло. Мейсон потом постоянно над ней подшучивал.

— Заткнись! — произнесла Рэйчел, стараясь, чтобы вышло не грубо.

— Знаешь, — предложил Мейсон. — Мой старик снял тут в гостинице люкс. У меня там есть кое-что получше шампанского. Ты «травку» когда-нибудь пробовала?

Марихуана? Боже, да мама умрет, если узнает!

И тут она вспомнила свою соседку по общежитию Джуди Дененбург. Та прямо в восторге была, расписывая, какой великолепный получается секс, когда ты в кайфе.

Рэйчел почувствовала, как ее буквально бросило в жар: лицо горело, кожу стянуло, будто она перегрелась на солнце. «Он что, думает о том же самом?! Боже…» — пронеслось у нее в голове.

— Нет, — призналась она. — Но это же твой день рождения. Ты уйдешь, а как же гости?

Пожав плечами, Мейсон с ухмылкой поглядел в их сторону: похоже, собравшимся не было до него никакого дела.

— Я им здесь нужен, как хлопушка пятого июля, когда никто уже не празднует, — он коснулся ее теплой и слегка влажной от пота рукой. — Пошли!

— Погоди, — спохватилась она. — Моя сумочка. — Рэйчел увидела, что оставила ее на столе — сумочка мешала ей танцевать.

— Да потом возьмешь.

— Но это займет всего пару секунд. Встретимся возле лифтов, хорошо?

В кабине она стояла, глубоко дыша и крепко прижимая локтем сумочку.

— Послушай, что у тебя там такое? Ключ от сейфа с деньгами, что ли, — съехидничал Мейсон.

— Ну, можно сказать, что да, — улыбнулась в ответ Рэйчел.

Что ж, чему быть, того не миновать, подумала она. И Мейсон ничуть не хуже любого другого. Даже лучше. Они все-таки старые друзья. И нравятся друг другу. Правда, ирония судьбы заключается в том, что ему кажется, будто это он соблазняет ее.

Люкс был декорирован под номер в шикарной парижской гостинице. Позолоченные медальоны с геральдическими лилиями на стенах, зеркала и мебель с украшениями из золоченой бронзы… Извинившись, Мейсон внезапно исчез, но через минуту вернулся, неся в протянутых руках сверток, с которого стекала вода.

— Я спрятал его в туалетном бачке. А то, понимаешь, горничная могла найти и тогда моего старика, чего доброго, застукали бы.

— А если он вдруг придет сюда?

— Да ни в жизни. Его от гостей не оторвешь ни за что на свете. Таким уж он уродился компанейским.

Рэйчел тут же подумала о своем отце: с ним бы точно случился второй инфаркт, узнай он о том, что она собирается делать. Ей стало стыдно.

Присев на корточки перед небольшим столиком для коктейлей, Мейсон вытряс из свертка на тонкую папиросную бумагу немного сухой коричневатой трухи. Он тщательно свернул сигаретку, примяв концы.

Затем закурил — глубоко затянулся и задержал дым во рту как можно дольше. Рэйчел внимательно следила за ним. Но вот он медленно выдохнул через ноздри: дым показался ей едким и сладковатым. Держа самокрутку между большим и указательным пальцами, Мейсон протянул ее Рэйчел.

— Главное, помедленней, — проинструктировал он ласково и уточнил: — Затянись и держи подольше во рту. Пока сможешь. Так быстрее поймаешь кайф.

Несмотря на дрожание рук и участившееся дыхание, Рэйчел все же удалось поднести сигаретку к губам и вдохнуть немного сладковатого дыма.

Она тут же почувствовала внезапную резкую боль, горячей волной обжегшую легкие. Потом наступило легкое головокружение, давшее ощущение невесомости. Рэйчел сделала вторую затяжку, затем третью. И тут все вокруг начало преображаться. Ей показалось, что лицо почему-то распухло, голова стала огромной и совершенно невесомой, словно воздушный шар, болтающийся на нитке. Мейсон сделался совсем маленьким, как будто она смотрела на него в перевернутый бинокль, да еще несфокусированный, в то время как все прочие предметы в номере, наоборот, виделись поразительно четко и ясно. Цвета и весь узор на персидском ковре были теперь необычайно яркими и переливающимися, меняясь на глазах, как в волшебном калейдоскопе. А золотые полосы на обоях искривлялись, как в комнате смеха, и бросались на нее со стен.

— Ну как самочувствие? — обрушился на Рэйчел голос Мейсона.

— Пока не могу определить. Но такого я еще не испытывала никогда. Как-то странно. Вроде я не я. Но в то же время я! — попыталась она определить свое состояние. — Все кругом какое-то странное. Как будто я его впервые в жизни вижу. Может, такое бывает с новорожденными, когда они только открывают глаза…

— Значит, балдеешь, — хрипловато хохотнул Мейсон, выдыхая изо рта дым.

Рэйчел, взяв сигаретку, опять затянулась, стараясь задержать дым подольше, как заядлый курильщик.

— Наверное. Но не только.

— Что значит «не только»?

— Ну не знаю, — уклонилась она от прямого ответа. — Есть еще много чего. — Рэйчел замялась, не решаясь сказать о том, что было у нее на уме. Это все равно что окатить Мейсона ведром холодной воды или, еще того хуже, заставить рассмеяться, обратив все в шутку. — Ты же знаешь мою мать. Так вот, она никак не может смириться с мыслью, что я стану врачом. И я сейчас как раз об этом подумала.

— Господи Иисусе! Ты все перепутала, — он уставился на нее налитыми кровью глазами, окуриваемый сладковатым дымом. — Еврейские красавицы выходят замуж за врачей, а не становятся ими!

Глаза Рэйчел сверкнули:

— Тоже мне умник нашелся! Пусть для тебя это звучит банально, но я действительно хочу помочь людям. Хочу, чтобы наш мир стал чуточку лучше.

— Правильно. Почему бы и нет? Ты и доктор Килдэйр.

Рэйчел в упор взглянула на Мейсона. Она была буквально очарована зелеными и золотистыми пятнышками, плававшими в радужной оболочке его насмешливых глаз.

— Когда это ты успел стать таким циничным?

В ответ Мейсон по обыкновению пожал плечами. Презрительная ухмылка исчезла, лицо стало серьезным.

— С тех пор как мы были детьми, утекло немало воды. Я много узнал. До меня доходят самые разные разговоры. Потом у нас в кампусе вовсю идет подготовка офицерского резерва, как будто мы не университет, а Вест-Пойнт. У моего старика есть приятель в Госдепе, и он говорит, что студентов скоро начнут призывать в армию и посылать в Индокитай. Господи Иисусе! Только бы я не стал одним из тех, кому «повезет».

— Ну, тебе-то это не грозит. Ты же как-никак на юридическом.

Мейсон снова ухмыльнулся:

— А, ты еще помнишь?

— Конечно. Значит, я и доктор Килдэйр. Ты и Перри Мейсон.

— Точно! Это именно я. Борец за Правду, Справедливость и Американский образ жизни.

— Ты? Но, по-моему, то же самое говорил и Супермен.

— Он тоже. Ну и что с того? Кстати, о Супермене. Ты никогда не задумывалась, почему это у них с Луизой Лейн ничего не получилось, а? То есть я хочу сказать: ты не знаешь, с чего они все тянули резину?

Так, выходит, он первым выпустил пробный шар, решила Рэйчел. Сердце учащенно забилось, и ей пришлось сделать над собой немалое усилие, чтобы Мейсон ничего не заметил.

— Ну, может, Луиза просто была фригидной. Или правда все то, что говорили про него. Ну что у него это вылетает быстрее пули…

Слова как бы выскакивали из нее сами собой. Рэйчел откинулась на спинку стула — ей было одновременно и стыдно за себя, и почему-то весело. «Боже, я правда балдею!» — промелькнуло в мозгу.

И тут на нее напал смех. Он был тихим, но остановить его она уже не могла. Надо было срочно ретироваться в туалет, чтобы не обмочиться.

Скинув туфли, она вскочила на ноги, сгребла со столика свою сумочку и, пошатываясь, направилась в сторону ванной.

Закрыв за собой Дверь и стоя у стены, облицованной оранжево-розовым кафелем, она попыталась нашарить «диафрагму», подбадривая себя, чтобы не передумать:

«Сейчас! Только сейчас и ни минутой позже. Пока не пропала решимость!»

Затуманившимися глазами разглядывала она извлеченную из сумочки после долгих поисков «диафрагму», мучительно припоминая, как ее положено вставлять. Сначала как будто надо не забыть намазаться специальным антисперматозоидным кремом. Она еще вся им перемазалась, когда практиковалась у себя дома. Так, с этой частью дела вроде покончено. Мази, кажется, достаточно, чтобы уложить намертво всех этих мерзких шустрых головастиков. Теперь требуется сложить эту штукенцию вдвое…

Некоторое время она держала «диафрагму» в сложенном виде — обычно так держат «тако», чтобы из Лепешки, пока ешь, ничего не выпало. Но тут вдруг пластинка выскочила у нее из пальцев, отлетела в сторону и, стукнувшись о дверь ванной, шмякнулась на пол. Глядя на лежащую на розовом мраморе пластинку, напоминающую мертвого морского ежа, Рэйчел почувствовала, что утратила всякий контакт с реальностью.

«Господи! — пронеслось у нее в голове. — Что у меня получится? Я же совершенно бесчувственная, как эта резинка, которую мне надо вставить».

Внутренний голос тут же приказал: «Кончай трепыхаться! Сделай, как решила!»

Выйдя из ванной, Рэйчел снова почувствовала, как из горла поднимаются пузырьки смеха: слишком уж дурацкий вид был у глазевшего на нее Мейсона.

— Рэйчел? Господи, да это ты?

— Конечно, я. А кто же еще?

— Но ты…

— Правильно, голая!

Произнеся эти слова, она многозначительно кивнула, ощущая в огромной голове, болтающейся на тоненькой веревочке шеи, звенящую пустоту. Немного странно, правда, было стоять в комнате без всякой одежды, но смущения она не испытывала. Вспоминались сцены из детства, когда жаркими вечерами во Флориде они купались голышом. В сущности, между «тогда» и «сейчас» не было никакой разницы: воздух, который сейчас обвевал ее нагое тело, казался таким же плотным и теплым, как вода в бассейне с подогревом.

Подойдя к Мейсону, Рэйчел уселась рядом с ним, небрежно положив ногу на ногу.

— Послушай, — обратилась она к нему, — тебе совсем не обязательно вести себя как-то по-особенному. Я же знаю, что ты не влюблен в меня и все такое прочее. Я просто решила, что было бы здорово появиться в таком виде, только и всего.

Мейсон, не отвечая, продолжал глядеть на нее остекленелыми глазами. Рот его был широко открыт. Но вот он поморщился, как будто от боли — Рэйчел увидела, что тлевший окурок прожег ему пальцы. Он стряхнул окурок в пепельницу и, поднеся ладонь ко рту, стал сосать обожженные пальцы. Когда он снова взглянул на Рэйчел, глаза его уже не были больше глазами зомби, а на губах снова заиграла прежняя ухмылка, но сейчас она казалась глуповатой, как будто он все еще не верил в реальность происходящего.

— Слушай, а ты это… не шутишь? Потому что если да, то ничего особенно смешного тут нет, трахнутым Христом тебе клянусь!

— Да нет. Я абсолютно серьезна. Но если ты будешь и дальше сидеть тут и рассуждать о моей наготе, то я лучше оденусь.

— Господи Иисусе, Рэйчел! Мне говорили, что на некоторых «травка» иногда оказывает такое воздействие, но я, правда, никогда не думал, что… Боже ты мой! — Он начал метаться по комнате, на ходу скидывая пиджак, срывая галстук, пытаясь расстегнуть жемчужные запонки, наклоняясь, чтобы развязать шнурки. — Черт подери! Этот дурацкий узел никак не поддается.

— Давай я помогу, — предложила Рэйчел, наклоняясь, чтобы развязать узел и чувствуя, что ее груди задевают руку Мейсона. Ей показалось это приятным, правда, не слишком возбуждающим. — Ну вот, все в порядке. Слушай, а шишка-то, значит, осталась? После того как ты сломал большой палец, когда катался на водных лыжах. И что, болит?

— Иди сюда! — скомандовал он, сбрасывая майку и трусы.

Она, не сопротивляясь, легла с ним рядом, и он стал целовать ее в губы. Поцелуи были мокрыми, мягкими… как будто тебя касалась вода, когда купаешься нагишом. Глубокая, теплая…

— Постой, Мейсон. Наверное, ты должен знать об одной вещи. Дело в том, — она слегка отстранилась, пытаясь, чтобы его лицо оказалось в фокусе, — что я девственница.

— Чего-о-о?

— Девственница. Но это же, по-моему, все равно? А по-твоему как?

— Послушай, я что-то не врубаюсь. Почему ты вдруг решила сделать это со мной? — запинаясь, выдавил Мейсон.

Его порозовевшее потное лицо было одновременно счастливым и озадаченным, как будто он только что понял, что выиграл миллион долларов в лотерее, но еще не вполне этому верил.

— Не знаю. Может, потому, что ты ничего не ждал.

В этот момент к ее ноге прижалось что-то твердое и горячее. Она опустила глаза, и тут ее охватила легкая паника.

— О, а он у тебя здорово вырос, — заметила Рэйчел, продолжая рассматривать то, что однажды уже видела.

Мейсон рассмеялся и сжал ее грудь ладонью.

— Знаешь, ты тоже выросла. Теперь я уже не смогу называть тебя Комарик.

Он притянул ее к себе, и она сама постаралась как можно теснее вдвинуться в него, дрожа и пытаясь не думать о стойком кисловатом вкусе марихуаны во рту. Как и о ворсистом ковре, от которого зудела спина. С Мейсоном все было в порядке. В его движениях угадывался опыт — никакой грубости, никакой неуклюжей торопливости. Он с нежностью, ласково гладил ее по бедру и грудям, прижимаясь губами к соскам. Теперь, думала Рэйчел, она должна была бы почувствовать возбуждение. Ну хоть чуть-чуть. Все говорят, что для этого совсем не обязательно быть влюбленной. Господи, да что же это с ней?

Но чем настойчивее приказывала она себе во что бы то ни стало испытать возбуждение, тем хуже все выходило. Все равно как заводить машину, когда карбюратор забит под завязку. Рэйчел стала злиться, переключив свое внимание на разные досаждавшие ей мелочи: слишком холодными стали казаться его пальцы, шарившие у нее между ногами; нестерпимо кололась борода, когда он прижимался к ее груди; из горла у Мейсона вырываются какие-то противные хлюпающие звуки.

«Прекрасное введение мяча в игру, ребята… но погодите, мяч, кажется перехватили…» — возобновил свой репортаж телекомментатор.

Но вот Мейсон поднялся с ковра, вытащил из шкафа пару джинсов, сунул руку в карман. Чего это он там потерял? И тут до нее дошло. Презерватив! Он ищет презерватив. Она же девственница, а девственницы неопытны и не знают, как надо предохраняться.

Рэйчел следила за тем, как, стоя на коленях, он нетерпеливо надрывает фольгу пакетика. Да, он ее явно недооценил! Вот смехота — и, конечно же, из горла тотчас вырвались наружу пузырьки смеха.

«Ну вот, — сказала она себе, — все и кончено».

Рэйчел почувствовала, как заскребло в животе и засвербило в горле: она опять сама все испортила.

Но Мейсон, в отличие от Джила, ничуть не рассердился. Боже, да он тоже, кажется, смеется? Что-то во всей этой истории было действительно смешное. И не только ей так казалось.

— Ни разу не мог надеть на себя эту штуку, чтобы не выглядеть полным идиотом, — произнес он, давясь от смеха.

— Да ладно, иди сюда, — позвала она.

Он послушался — и тут это наконец случилось. Сперва было больно, но вполне терпимо. Боже! Так вот, значит, как в тебя входят! Что ж, по-своему ничего. Он себе двигается там тихонько — и все. Даже приятно…

Мейсон негромко постанывал, работая бедрами.

Она почувствовала, как между ногами растекается тепло. Будто там плещется теплая вода. Но, кажется, надо, чтобы произошло что-то еще, судорожно соображала она. У нее было такое ощущение, словно она плывет куда-то, но как ни старается, не в состоянии доплыть.

Мейсон между тем издал последний булькающий стон и, вздрогнув, затих.

Его влажный горячий рот ткнулся ей в ухо.

— Ты как, ничего? — прошептали его губы. — Я не сделал тебе больно?

Нет, больно он ей не сделал. Она ничего не ощущала. Просто кусок дерева в его руках. Там, внизу, немного покалывало, но Рэйчел знала, что от этого не умирают.

Важно было не то, что она чувствовала, а чего не чувствовала!

А не чувствовала она ничего из тех головокружительных эмоций, о которых ей доводилось читать самой или слышать от подруг, переходивших обычно на шепот, когда описывали свои ощущения.

Не было музыки. Не было взрывавшихся ракет. Не было воспарения.

Она не чувствовала ничего, кроме… холода. Как будто ее вытащили из теплого бассейна и швырнули на этот дурацкий ковер.

С тобой все ясно. Ты фригидна. Если уж сейчас это тебе неясно, тогда ты полная безнадега.

— Я в полном порядке, — прошептала она в ответ. — Немного знобит, а так все в норме. А что, там кровь идет, да?

— Чуть-чуть есть, — сообщил он. — Но тревожиться не о чем. Она того же цвета, что и ковер.

— Мейсон… я… — Она хотела сказать ему, что ей жаль, если она втянула его в это дело помимо его воли. Такая уж дурацкая идея втемяшилась ей в голову. Но в горле стоял комок и мешал говорить.

Мейсон крепко прижал ее к себе и начал баюкать, приговаривая:

— Я знаю. Знаю. Можешь ничего не говорить. Мне тоже было здорово. Как и тебе. Ты потрясающая девочка! Слышишь, Рэйчел, потрясающая!

«Потрясающая»! — эхом отдалось у нее в голове. — Это уж действительно так».

Вопрос только, в нем это проявляется.

Она не знала, плакать ей или смеяться. И начала неудержимо икать…

3

Бруклин, 1968 год

— Во имя Отца, Сына и Святого Духа совершаю я сей обряд крещения…

Слова старого священника гулким эхом отдавались под сводами полупустой церкви. В своей зеленой с белым ризе отец Донахью напоминал Розе постаревшего эльфа. Вот он протянул дрожащую руку с зажатым в ней серебряным черпачком, чтобы окунуть его в мраморную купель, а затем окропить святой водой венчик пушистых волосиков, виднеющийся из-под одеяла, в которое завернут младенец.

Громкий возмущенный крик прорезал благоговейную тишину храма.

Стоявшая чуть поодаль, у чугунной решетки, отделяющей от остальной части церкви небольшое помещение, где совершался обряд крещения, Роза почувствовала ноющую боль в груди. Господи, как ей хотелось бы прижать к себе своего новорожденного племянника.

«И правильно делает, что кричит! — подумала она. — Да на его месте любой бы разорался. Человек мирно спит, а его будят таким бесцеремонным образом — льют на голову холодную воду!»

Первородный грех. Какая несправедливость! Выходит, человек только родился, а на нем уже стоит клеймо? Потому что тысячи лет назад Адам имел неосторожность вкусить от яблока Евы! И ты уже идешь как уцененный товар, фабричный брак!

А с ней разве не то же самое? Разве не мечена она клеймом за грех своей матери? И расплачивается за него всю жизнь. Теперь, когда Нонни больна, стало еще хуже. Последние несколько месяцев у нее не дом, а сущий ад.

«Господи, я не знаю, сколько еще смогу вынести. И смогу ли», — с горечью подумала Роза.

Она тут же, устыдившись, отогнала от себя эту страшную мысль. Да как она смеет стоять здесь и жалеть себя? Жалеть нужно Марию! Бедняжка, она и так еле справляется со своими двумя малышами, а тут еще этот, третий.

Роза искоса взглянула на сестру. Глаза ввалились. Из-под подола видны опухшие лодыжки. «А платье! Боже! Чудовищное, черное. Как будто здесь похороны, а не крещение».

Стоявший рядом с женой Пит, худющий и жалкий в кургузом пиджаке из шотландки, имел весьма озадаченный вид: казалось, бойкий коммивояжер уговорил его купить абсолютно ненужную вещь, и теперь Пит не понимает, как это он согласился.

Его семья переехала в Детройт, так что в церкви из родных сейчас никого не было, не считая Розы и Клер. И еще сестры Бенедикты.

Роза посмотрела на Клер, стоящую подле нее: отрешенно безмятежное круглое лицо в крахмально-белом обрамлении. В рясе и апостольнике[2] сестра слегка смахивает на ободранного голубя с растрепанными перышками, едва прикрывающими тонкие косточки.

«Ну какой, спрашивается, прок от всей твоей религии, если твои руки до того заняты четками, что никогда не занимаются никакой работой по дому? — обратилась она к сестре с немым укором. — Где ты скрываешься, когда я надрываю спину, усаживая Нонни в инвалидное кресло? Когда я кормлю ее или мою?»

Внезапная оглушительная тишина прервала поток Розиных раздумий: новорожденный перестал кричать.

Это Мария взяла его на руки и сумела успокоить. Не с помощью нежного убаюкивания, а более надежным способом — соской. Уродливой коричневой соской. Желтоватый свет, падавший из остроконечных узких окон — в боковом приделе, где происходило крещение, рамы были старые, пожелтевшие от времени, — ложился на лицо сестры, делая цвет кожи болезненно-бледным, как у клавиш старинного пианино. Мария выглядела не просто усталой, но еще и старой. Старая женщина в свои двадцать девять лет! Как она поразительно похожа на бабку, с невольным содроганием подумала Роза.

Она сделала несколько шагов по растрескавшемуся кафельному полу и, подойдя к сестре, тихо попросила:

— Можно я его подержу?

Пожав плечами, Мария передала ей закутанного в одеяло младенца: на какое-то мгновение — у нее даже кровь в жилах застыла! — Розе показалось, что в свертке ничего нет. Но тут же ощутила его успокоительный вес, стоило только маленькой попке, не больше ее ладони, прижаться к руке. На нее глянуло малюсенькое круглое личико с пухленькими щечками — совсем как две сдобы. И тут, о чудо, соска выскользнула из беззубого рта, шлепнувшись на пол, — ребенок улыбнулся.

— Нет, ты посмотри! — восхитилась Роза.

Мария пристально взглянула на сверток в руках сестры.

— Газы! Его мучают газы, — уверенно заявила она. — Бобби начал улыбаться только в три месяца. — Из ее груди вырвалось хриплое подобие смеха. — Ничего удивительного. Он же на меня глядел, а я разве когда-нибудь улыбаюсь? Да и с какой радости мне это делать! Двое на руках, Пит тогда был без работы, да еще и хозяйка каждую минуту орет, денег требует за квартиру. И надо же, опять влипла — третьего мне не хватало!

Сердце Розы упало. Она поняла, что сегодня не тот день, когда можно поговорить с сестрой насчет Нонни. А она-то так ждала этого разговора.

«Я ведь многого не прошу, — намеревалась она сказать Марии. — Просто навещай ее хоть изредка. Зайди посиди вечером, чтобы я могла куда-нибудь выбраться. Глотнуть свежего воздуха. Тебе такое не в тягость, а мне подмога».

Воспоминание о последнем инсульте Нонни налетело на Розу, как порыв холодного декабрьского ветра, бушевавшего сейчас за окном. Это случилось восемь месяцев назад, в мае, но ей казалось тогда, что на улице была не весна, а зима — еще хуже, чем теперь. Правда, из-за инсульта Нонни больше не ругалась, так как полностью лишилась дара речи и могла издавать лишь отдельные нечленораздельные звуки. Весь день она просиживала перед телевизором с презрительно перекошенным ртом, застывшим в вечной ухмылке, словно она смеялась над чем-то, ведомым лишь ей.

Доктор говорил, что речь к ней вернется, но для этого требуется время. Пока что, по его словам, все слова в ее голове перепутаны. Она, например, хочет сказать, что звонит телефон, а получается совсем другое слово — «дверь». Хочет, чтоб ее отвезли в туалет, а с губ срывается слово «подушка». И хорошо еще, если его можно разобрать. Слава Богу, что теперь она хоть сама может доковылять до туалета с помощью палки.

«Но все равно крутиться-то с ней приходится только мне. Одевать, кормить, пока не придет миссис Слатски. Как только она появляется, я тут же убегаю на работу. На себя не остается ни секунды. Потом тащишься целый час в сабвее, где тебя толкают и пихают со всех сторон. Весь день в офисе крутишься как белка в колесе — звонки, диктовка, машинка. Ведь мистеру Гриффину постоянно надо что-нибудь печатать. И так до самого вечера. Возвращаешься домой выпотрошенная. Хочется только одного: расслабиться, закрыть глаза. Но не тут-то было! Сперва нужно заняться Нонни — покормить, вымыть, если с ней днем «грех» случился. И что, думаешь, она хоть чуточку благодарна мне за это? Как бы не так. Ночью раз десять будет стучать своей клюкой в стену и будить меня. Просто так! Из-за удовольствия посмотреть, как я подбегаю к ней и спрашиваю, в чем дело…»

Роза не любит обижаться, но ничего не может с собой поделать. Господи, думает она с тоской, как прекрасно было бы иметь возможность уйти куда глаза глядят, бросить бабку и опостылевшую убогую квартиру, эту черную дыру, где она не может больше жить, потому что задыхается.

Если бы можно было переехать в другое место. И выйти замуж за Брайана.

В своем воображении она явственно видела их дом. Просторные комнаты; стены пастельных тонов; настежь распахнутые окна, воздух, солнечный свет. Да, и конечно, сад. Пусть даже полоска травы, несколько тюльпанов и пара деревьев.

В доме будут только они двое — Брайан и она. И каждое утро просыпаться, о чудо, и видеть его в постели рядом с собой! И целый день быть вместе! Не то что сейчас, когда приходится урывать каких-то несколько жалких минут, чтобы повидаться с ним тайком от Нонни.

Но полные солнца и света комнаты, порожденные ее воображением, уступают место серым будням. Уныние охватывает Розу.

Кто, думает она, будет ухаживать за Нонни? Ведь денег едва хватает, чтобы расплатиться с миссис Слатски за ее мизерную помощь, к тому же выслушивая, что она ухаживает за инвалидом только в виде одолжения. А уж говорить о том, что у них найдутся средства для профессиональной сиделки или инвалидного дома, просто не приходится. И забудь о Марии, сказала она себе. И о Клер тоже. Роза тут же вспомнила, как однажды звонила Клер, умоляя ее прийти и помочь.

И мягкий успокаивающий голос Клер на другом конце провода, проворковавший:

— Ты не должна чувствовать себя такой одинокой, Роза. С тобою наш Господь.

И надо же, через несколько дней по почте пришла бандероль, в которой была книга псалмов в кожаном переплете и монашеская медаль, получившая благословение — так утверждалось в сопроводительной записке — покойного Папы Иоанна.

Роза швырнула все это в помойное ведро. А потом принялась реветь, коря себя за святотатство.

— Спасибо, отец, мы вам так признательны, — ворвался в ее воспоминания голос Пита.

Взглянув на него, Роза тотчас поняла, в чем дело. Пит извиняется за содержимое мятого конверта, который передал отцу Донахью. За крещение полагалась минимальная плата, но Пит, работавший продавцом в магазине скобяных товаров «Сделай сам», получал так мало, что в конверте скорее всего не было даже и этого минимума.

«А я-то тут стою и жалею себя. Как будто у других нет проблем. Господи, да как вообще Мария и Пит умудряются сводить концы с концами?» — виновато подумала Роза.

Она вышла следом за ними, а Клер осталась еще на какое-то время, разговаривая о делах прихода с отцом Донахью. Солнце играло на капотах машин, на грязных комьях снега у обочины. Роза поежилась: жаль, что у нее нет ничего более теплого, чем это старенькое пальто из верблюжьей шерсти.

Младенец между тем начал беспокойно ерзать, упираясь ей в грудь. Роза покачала его — ей представилось, будто это ее собственный ребенок. Ее и Брайана.

«Придет день, и мы поженимся. Только у нас все будет по-другому», — пронеслось у нее в голове.

В этом году Брайан заканчивает Колумбийский университет и защищает диплом. Значит, скоро не надо будет искать, где достать денег. Впереди у него может быть постоянная работа в Бруклине или даже Кингсбороу. Скорей всего она тогда бросит свою работу и пойдет учиться в колледж. Нонни они поместят в дом для престарелых или, черт подери, посадят на поезд и отправят прямиком в Сиракузы — к Клер.

Неважно, как все обернется, важно, что у нее будет Брайан. Остальное образуется.

— Давай-ка его сюда! — обернулась к сестре Мария, и с ее губ слетело морозное облачко пара. — Его время приложиться к своей бутылочке. Сейчас примется орать — легкие у него здоровые. Насчет этого можешь не сомневаться.

Роза передала сверток Марии.

— Он у тебя просто красавец! — сказала она с нежностью. — Ты вообще счастливая. Все трое замечательные.

«И еще ты счастливая, потому что свободна от Нонни».

Обычная угрюмость на лице Марии на какой-то миг исчезла, и глаза, увлажнившиеся от гордости и мечтательной грусти, засверкали.

— Да, ребята в порядке…

Пока Мария возилась с малышом, Роза шарила у себя в сумочке. Двадцатидолларовая бумажка. Это все, что у нее есть. Она собиралась, правда, купить кое-что из продуктов, а на оставшиеся деньги — что-нибудь для малыша. Ничего, маленький Габриэль обойдется без погремушки или пары вязаных башмачков. Уж Мария-то найдет, на что потратить эти деньги.

Сложив бумажку, Роза сунула ее в руку сестре, выждав момент, когда Пит отвернулся.

Мария удивленно вскинула брови и тут же потупила взор — на ее некогда миловидном лице вспыхнули два ярких пятна — румянец был особенно заметен на бледной коже. Она едва заметно кивнула головой в знак признательности и увидела, как в глазах сестры блеснули слезы.

Впрочем, неловкость быстро прошла, и вот уже Мария, прижимая сверток рукой, как если бы это был пакет с продуктами, бодро зашагала вперед.

— Послушай, детка, — бросила она через плечо. — Ты уж меня извини, но мне некогда ждать. Ни тебя, ни нашу Деву Марию там в церкви. У нас времени в обрез. Пит и так еле упросил своего босса отпустить его на час, и если он опоздает… сама знаешь, что будет. Он чуть не полгода искал эту работу — с дерьмовым боссом, неудобными сменами и прочими прелестями. И потом, я же оставила Бобби и Мисси со своей соседкой Кэтлин, а у нее самой двое на руках. Так что если я сейчас же не приду, она на стенку полезет…

— Понятно, — ответила Роза. — А как насчет того, чтобы заглянуть ко мне в следующее воскресенье после церкви? У Нонни в это время бывает хорошее настроение. Да и ребенка ей надо бы показать.

Мария нахмурилась.

— Чего я там не видала? Начнем с ней ругаться, как всегда. Ничего ведь не изменилось. Она же только хуже стала, с тех пор как заболела. Господи Иисусе, как только ты все это можешь выдерживать!

«А я, думаешь, знаю? — хотелось крикнуть Розе. — Ты себе и представить не можешь, какая это каторга! Но кому-то же надо ее отбывать…»

Однако она сдержалась. Нечего вымещать все на бедной Марии. Пожав плечами, она тихо заметила:

— Такова моя участь.

Роза выдержала взгляд сестры. Глаза такие же бледно-голубые, как у Нонни. Но в них больше человеческого, позволяющего, кажется, заглянуть через створки упругой, но ломкой раковины в такую ранимую сердцевину.

— Я всегда тебе завидовала. — Голос Марии неожиданно дрогнул, и она мягко сказала: — Ты сильнее. Умнее. И совсем не такая, как я или Клер. Мы выбираем легкие дороги. — Она протянула руку и дотронулась холодными пальцами до кисти Розы. — Не давай ей измываться над собой. Сопротивляйся.

Роза отшатнулась от сестры. Вот это неожиданность! Так что же, Мария завидует ей?

— Вот дерьмо!

Внезапный возглас Пита отвлек ее внимание от сестры. Повернувшись, Роза увидела, что шурин со злостью уставился на свой старенький зеленый, со следами ржавчины, «вэйлиант». Под одним из «дворников» трепыхалась повестка за нарушение правил парковки.

Выдрав бумагу, он в ярости обернулся и пнул ногой красноверхий счетчик, один из тех, что были на стоянке.

— Дерьмо собачье! Эти суки не могли простить мне каких-то две минуты опоздания!

— Кончай, Пит! Чего сейчас-то разоряться, — устало принялась уговаривать мужа Мария. — Мы все равно ничего не сможем изменить. — И, взглянув на Розу, добавила, быстро пожав ей руку: — Спасибо тебе за… сама знаешь. Нам любая помощь сгодится. Заходи к нам, не забывай. Я всегда дома. Да и где же еще, черт подери, я могу быть! А этой, — она кивнула головой в сторону входа в церковь, — Святой Деве передавай от меня привет, ладно? Мне что-то самой неохота. Боюсь ослепнуть. Как гляну на этот ее нимб, так в глазах темно.

Роза не смогла удержаться от смеха. Клер именно такова! Мария права. Но плохо говорить о ближнем своем у порога «Святых мучеников» стыдно.

— Конечно, передам, — пообещала Роза.

Поцеловав Марию в холодную щеку, она помахала Питу.

Сердце ее разрывалось между желанием обнять сестру и одновременно задушить ее!

Надо же, взваливать на нее еще и необходимость прощаться с Клер. Как будто у нее своих забот не хватает! «Бедняжка! — злорадно подумала она о своей сестре. — Святая беззащитная Клер!»

Выйдя из церкви, та сощурилась от яркого света — совсем как маленькая девочка. Капризные губки округлились в гримасу разочарования, когда Клер увидела, что Мария уже уехала.

— Она не могла ждать, — объяснила Роза отсутствие сестры. — Им с Питом надо было куда-то спешить.

— Это я запоздала, — великодушно согласилась Клер. — Так что вся вина моя. Отец Донахью и я увлеклись разговором и совершенно забыли о времени. У нас с ним вышел небольшой спор. Святой отец полагает, что Ватиканский Совет Папы Павла может лишь повредить церкви. Я так сначала не думала, но, наверное, отец Донахью прав…

Роза почувствовала раздражение. Да что же это такое! Клер даже на собственном мнении и то настоять не способна! Лучше бы ей накрахмалить не апостольник, а позвоночник, чтобы она ни перед кем не гнула спину.

Роза взглянула на часы.

— Послушай! До твоего автобуса еще порядком времени. Почему бы тебе не забежать к нам? Нонни будет рада снова увидеть тебя дома.

— Нонни, конечно, — кивнула, соглашаясь, Клер. — Знаешь, Роза, я каждый день возношу молитву за ее здоровье. И еще, я договорилась с отцом Логлином, чтобы он включил ее в свою ежедневную заздравную проповедь.

Во рту у Розы сделалось противно. Так бывает, когда переешь сладкого. Конечно, Клер легко: произнесла себе молитву с четками — и все. Роза почти услышала нежное постукивание костяшек. Стать на колени в прохладной тишине храма, обратиться к Богу — и все твои печали исчезнут одна за другой. А другие пусть себе вкалывают…

Все больше распаляясь, Роза стала молча спускаться по ступеням лестницы. Потом зашагала по тротуару, не оборачиваясь, не глядя, идет ли следом Клер. Ей было наплевать.

Но тут над ее ухом прозвучал голос сестры:

— С тобою Бог, Роза! — произнесла Клер, запыхавшись, выпуская изо рта белое облачко, совсем как Святой Дух. — Он слышит твои молитвы. Он не забудет тебя.

И тут у Розы возникло неудержимое желание развернуться и влепить сестре увесистую оплеуху.

— Ты не слыхала, что случилось с Бадди Мендозой?

Бадди когда-то жил по соседству с ними и был одним из закадычных дружков Брайана.

Розоватое от холода лицо Клер покраснело, как будто Роза на самом деле влепила ей пощечину. Все знали, что Клер одно время была влюблена в него, но потом об этом пронюхала Нонни и положила этому конец.

— Бадди? Он… пошел в армию… по-моему.

— Да. Был во Вьетнаме. В прошлом месяце его прислали домой… то, что от него осталось. Лицо, мне говорили, совсем разворочено. Поврежден мозг. Его подключили к аппаратам и пока поддерживают ему жизнь.

Роза услышала резкий всхлип и увидела, как Клер осеняет себя крестным знамением. Ей тут же стало стыдно. Чувство невыносимой вины заставило ее зажмуриться. Какой же она становится отвратительной! Гадкой злюкой, совсем как Нонни.

И вот они уже шагают вместе. Проходят мимо прачечной, где она каждую субботу стирает перепачканные Ноннины простыни. Рядом косметический салон «Ева» с пыльными растениями в витрине — сюда она иногда приводит Нонни, пока в соседней прачечной в больших синих барабанах досушивается их белье, чтобы ей помыли голову и уложили волосы.

«Господи, — беззвучно молится она, — избавь меня от зла!»

Так же молча они поворачивают мощеным проездом, ведущим к их дому, и входят в темное парадное, остро пахнущее хвойной дезинфекцией.

Поднимаясь по бесконечным ступеням, Роза, как всегда, представляет себе: Нонни мертва или ее хватил новый удар. На мгновение ее охватывает головокружительная надежда, тут же сменяющаяся глубочайшим стыдом. Как может она желать, чтобы ее бабушка умерла?!

Открыв замок, Роза придержала дверь, чтобы Клер могла войти.

Неожиданно послышался пронзительный крик. Кричала Клер — голос был визгливым, протяжным.

Оттолкнув сестру, Роза бросилась в гостиную. Темно, единственное освещение — призрачное мерцание телеэкрана. А запах! Вонь, как в забитом дерьмом туалете.

«Матерь Божья! Что же тут?..»

И тут она увидела, что же именно. Нонни лежала ничком, распластанная на дорожке, по диагонали пересекающей ковер; полы ее розового стеганого халата задрались, обнажив белые, тонкие, как спички, ноги. Умерла? Господи, только бы не это! Ведь тогда она была бы виновата, потому что пожелала этого. Встав на колени, Роза схватила запястье Нонни: одна кость, кожа дряблая, скользкая.

Но вот Нонни заворочалась, из груди вырвался слабый стон. Отвратительная вонь усилилась, и Розу чуть не стошнило.

«О Господи, — с трудом сглотнув, подумала Роза, — она, значит, не добралась до туалета и сходила под себя. Должно быть, упала, когда спешила туда. Черт бы побрал эту миссис Слатски. Ушла и бросила Нонни одну».

Телевизор вдруг врубился на полную мощность, как будто кто-то до отказа повернул регулятор громкости. Роза почувствовала, как голова у нее раскалывается. Очередная дурацкая викторина. Какая-то баба в шкуре шимпанзе скачет по сцене, визжа от радости, что она выиграла холодильник.

Розе захотелось самой завизжать. Или истерически расхохотаться.

А вот ее награда! Поганая старуха, лежащая в собственном дерьме. Вот ее приз!

Резко повернувшись, Роза обратилась к сестре:

— Помоги мне ее поднять.

Но Клер не сдвинулась с места. Молча стояла и перебирала четки. Глаза голубые и ничего не видящие. Круглое лицо с детскими чертами застыло в немом отвращении.

— Клер!

— Ты что… считаешь, нам ее надо перенести? — встревоженно пролепетала Клер. — А вдруг что-то сломано?

Нонни снова зашевелилась: похоже, она пыталась сесть. Схватив под мышки, Розе удалось поднять старуху. Правда, она была не слишком тяжелая — все равно что ворох сухих листьев, подопревших снизу. Из провалившегося рта текут слюни. Это Нонни боролась с клокотавшими в ее горле звуками, пытаясь оформить их в слова.

«Чертова Клер с ее дурацкими четками! Так и не помогла!»

Гнев душил Розу, придавал ей силы. Поддерживая Нонни, она кое-как дотащила ее до ванной комнаты. В конце концов ей удалось стащить с Нонни перепачканный халат и посадить старуху в ванну. Она открыла краны и вытащила из шкафчика мочалку. Теперь предстояла самая грязная работа — мыть бабку.

«Только не думать, — приказала она себе. — Когда думаешь, еще хуже».

Розе представился гигантский шприц, наполненный новокаином. Вколоть его и отключиться. Ничего не чувствовать. Можно будет делать все чисто механически, а мыслями унестись далеко-далеко отсюда.

К Брайану. Сегодня вечером. Они договаривались провести его вместе, и ничто не должно помешать свиданию. Даже если миссис Слатски не сумеет прийти.

Брайан говорил, что ему нужно кое-что с ней обсудить. Это крайне важно. Господи, пусть он скажет, что не может больше ждать. Что мы поженимся прямо сейчас, а не через год. Я больше не могу без него.

Ужасный звук прервал Розины мечтания, возвратив ее на землю.

— Гарагх-х-х-х-х…

Это Нонни силилась что-то сказать. Роза почувствовала брызги старухиной слюны на своей щеке. Выцветшие голубые глаза Нонни бешено вращались, указывая на дверь.

— Га-а-а-а-ра-а-ггг-х-х-х…

Наконец до Розы дошло. Клер. Нонни хочет видеть Клер.

Роза поглядела на бабкино высохшее, обтянутое серовато-белой кожей тело, беспомощно трепыхающееся в грязной зловонной воде. И почувствовала, что ее как бы ударили под дых.

Нонни плевать, что Роза надрывается, таская ее по квартире, ежедневно занимается ее кормежкой и… таким вот мытьем, как сегодня.

А ей подай Клер!

Кстати, где эта чертова Клер?

Обернувшись, Роза увидела, что сестра стоит на коленях на том самом месте, где упала Нонни. Губы Клер беззвучно шевелились.

Гнев, охвативший Розу, на этот раз был подобен порыву ветра: он промчался через ее мозг, огнем обжег сердце. Ей хотелось ударить сестру, чтобы она упала!

Но порыв гнева угас столь же быстро, как и возник.

— Она хочет тебя видеть, — устало произнесла она, не имея сил начинать спор с Клер и плюхаясь на диван: полиэтиленовый чехол печально вздохнул.

Заморгав, сестра улыбнулась — ну прямо очнувшийся ото сна безгрешный младенец.

— Да-да, конечно… — проговорила Клер, поднимаясь с колен и одергивая платье.

Она беззвучно вышла из комнаты в своих ботинках на толстой резиновой подошве.

«Думай о Брайане!» — приказала себе Роза, опуская голову на сцепленные руки, из последних сил пытаясь отодвинуть от себя и тошнотворные запахи, и дикий смех, раздававшийся с телевизионного экрана.

* * *

Казалось, Роза плывет над городом.

Где-то далеко внизу остались и Нонни, и вся их чертова квартира на К-авеню. Осталось все то, что причиняет ей боль и страдания.

На самом деле она лежит в кровати — в теплом углублении, образованном их сплетенными под одеялом телами. И словно колышется на сладких волнах, посылаемых ритмическими ударами сердца Брайана. Как ей покойно! Как безопасно!

Брайан! Прекрасный Брайан! Ее любовник. Как странно и непривычно было думать о нем так — тогда, в самом начале. Какая это была радость — первая встреча с ним! А какой стыд она испытала! Ее прямо мутило. На глазах сами собой выступили слезы. А Брайан? Боже, до чего он был опечален, как боялся, что сделал ей больно! Она успокаивала его, а он — ее. И вот, сами того не замечая, они снова занялись любовью.

Девять лет. С тех пор прошло целых девять лет! Матерь Божья, неужели так много?

С того дня Роза перестала исповедоваться в церкви. Что толку было ходить туда? Говорить Богу, что ты жалеешь о случившемся, когда в глубине души знаешь: все равно будешь делать то же. Да и как можно остановиться? Любовь к Брайану — это единственное, что помогает ей жить!

Оставалось лишь надеяться, что Господь с Его бесконечной милостью сумеет понять и простить ее.

Она слегка подвинулась, чтобы лучше видеть лицо Брайана. Приподнявшись на локте, она посмотрела в окно поверх его плеча. На улице горел фонарь, и его свет создавал волшебное кольцо из тумана, прорезаемого хлопьями снега, который островками покрывал зелень спортивного поля за их домом. А справа, как всегда, нависала темная тень Батлеровской библиотеки.

Сколько раз лежала она вот так в его комнате общежития «Хартли Холл», глядя в окно второго этажа. Лежала и думала: когда же наконец им не надо будет урывать минуты, чтобы быть вместе?

«Скоро, — пообещала она себе, — скоро мы будем вместе. В самом крайнем случае — через год. И тогда все изменится! Как мы и мечтали. И если уж столько времени пришлось ждать, то еще немного — это нетрудно».

…Взгляд ее вернулся в комнату. Собственно, это даже не комната, а каморка. Большой встроенный шкаф. Вдоль испещренных следами чертежных кнопок стен тянутся деревянные и металлические полки, доверху заставленные книгами. Сколько раз она мечтала, что когда-нибудь у нее будет время их все прочесть! Хемингуэй, Фолкнер, Фитцджеральд, Джойс, Бодлер… В углу, на изрезанном дубовом столе — старенький «ундервуд», рядом из коробки торчат отпечатанные страницы. Страницы романа, который Брайан начал писать еще до того, как погрузился в свой диплом.

Она прочла его, и ей понравилось. Даже очень. Гордость за Брайана так и распирала ее, согревала сердце. И какое значение имеет, что матрац продавлен, а у них с Брайаном нет за душой и цента. В один прекрасный день он станет знаменитым. В этом нет ни малейшего сомнения. И его книги будут наверняка стоять на таких же вот полках в студенческих общежитиях рядом с книгами Джойса и Фолкнера.

Она принялась внимательно изучать лицо Брайана: в тусклом свете, проникающем с улицы, оно, казалось, состояло из одних плоскостей и впадин. На лбу и переносице поблескивали капельки пота. Она слизнула одну с виска, ощутив на кончике языка солоноватый вкус.

— М-м-м! Так бы и съела тебя всего! — шепнула Роза, нежно потеревшись носом о шею Брайана. — Только вот что я потом стану делать, когда от тебя ничего не останется?

— Роза… — Брайан неожиданно сел, сбросив одеяло на пол, так что ей тут же стало холодно. — Я все время забываю тебе рассказать одну вещь… Хотя должен был бы сделать это до того, как… — Он отвел взгляд: его гордый профиль резко выделялся на фоне окна. — Господи Иисусе! До чего мне это ненавистно. Право, не знаю, как к этому приступить…

Задрожав, Роза обняла себя руками, прижав локти к животу. Что-то тут не то! Чутье ее не обманывает. Она почувствовала неладное еще раньше, когда он пришел к ней в последний раз. Его движения были непривычно яростными: похоже, он хотел причинить ей боль.

— Что случилось, Брай? — Она тоже села, завернувшись в пододеяльник, словно защищая себя от известия, которое наверняка будет плохим.

— Мне бы надо было рассказать тебе об этом еще до того, как… Но понимаешь, когда я тебя вижу, то забываю обо всем на свете. И единственное мое желание — обнять тебя покрепче и привести сюда.

Роза нервно рассмеялась:

— Знаю. Мечта каждого сопливого мальчишки, который, как ты, прислуживал у алтаря. Мечта о чистенькой девочке-католичке. Наверное, ею разбавляют святую воду, чтобы вызвать половое возбуждение. Ее, эту воду, надо было бы разливать по флакончикам — вместо духов. «О-де Ватикан». Как, по-твоему, Папа бы разрешил? — Она все говорила и говорила, чтобы не слышать того, что предстояло услышать. — Господи! Ты помнишь эти страшные муки совести, которые я испытывала? О, как хорошо я представляю себе состояние мучеников, надевших власяницу…

— Роза. Призывная лотерея. Выпал мой номер.

Его слова прозвучали, как удар чугунного шара, которым ломают каменную стену дома. Глухой шум в ушах никак не хотел стихать.

— Невозможно!

Но произнося это, она уже чувствовала, как сжались ее мышцы и холодные капли побежали по спине.

— Но так случилось.

— Нет!

Шум в ушах перешел в тревожный набат. Голова раскалывалась от нестерпимого гула.

— Ты должен им сказать. Это ошибка. Кто-то нажал в компьютере не ту кнопку. Тебя никто не может обязать. Ты имеешь право на отсрочку. Они не могут тебя взять. Господи, Брайан! Вика Лючеззи убили во Вьетнаме! А бедняга Бадди… — договорить она так и не смогла.

— Ну не всех же… — начал он, но она зажала уши руками.

— Нет! Нет! — продолжала твердить Роза. — Не ты! Только не ты, Брайан!

Она слышала, как ее голос переходит в крик. Но шел он откуда-то извне. Как будто сирена «скорой», доносящаяся с улицы.

— Роза. Не преувеличивай… — Брайан попытался обнять ее, но она отстранилась, вся сжавшись: если позволить — это будет означать признание страшной реальности.

— Тебя не могут заставить, — повторила она, стараясь говорить как можно спокойнее. — У тебя отсрочка.

— Постой, Роза. На прошлой неделе я получил повестку. Меня просили явиться на медицинскую комиссию. Я не стал тебе говорить. Ведь могло оказаться, что у меня какой-нибудь там шум в сердце или еще что-то, из-за чего меня признали бы не годным к военной службе. Но сегодня я получил ответ. Здоровье в полном ажуре. На следующей неделе мне велено прибыть в Форт Дикс для прохождения первичной военной подготовки…

В голове у Розы, как в приемнике, что-то гудело и потрескивало. Потом она словно поймала шестичасовые новости с их кошмарными известиями. И тут же воочию увидела своего Брайана, лежащего на рисовом поле, — комбинезон пропитан кровью, которая алыми кругами растекается по вспененной поверхности воды, заполнившей воронку.

«Нет, Господи! Нет!» — беззвучно молят ее губы.

Усилием воли она заставляет себя прогнать страшное видение.

Но ее воля оказывается бессильной против охватившего тело озноба: кажется, вместо крови сердце гонит по жилам ледяную воду.

Этот страшный холод — реальность, а не плод ее больного воображения.

Как реальность и то, что Брайан отправится во Вьетнам. Туда, где в него будут стрелять. Где его могут ранить или даже убить!

— НЕТ! — кричит Роза, вскакивая с постели.

— Роза… — Брайан умоляюще протягивает к ней руки.

Но она не отвечает на его мольбу.

Будь он проклят! Скорей всего он сам этого хочет. Тоже мне герой дерьмовый выискался!

— Канада! — начинает она уговаривать Брайана. — Помнишь Рори Уокера? Он уехал в Канаду. Кажется, в Монреаль. Или в Торонто. Ты тоже это можешь. Уезжай. Я поеду с тобой.

Руки Брайана падают, как две плети. Его тень ложится на плетеную циновку с травяным узором, на которой она стоит, и вот-вот дотянется до нее. Тень, как черная провозвестница смерти. Роза не в силах унять дрожь — такое чувство, что у нее подскочила температура. Горячая волна давит сзади на глаза; в висках стучит, как будто по кости изнутри бьют молотком.

— Рори в бегах, — отвечает он тихо. — Он не может ни вернуться, ни даже навестить семью. Его сразу же арестуют…

— Хорошо. Есть другие способы. Например, невозможность идти в армию по религиозным соображениям.

— Ты ведь знаешь моего старика, Роза. Это бы его убило на месте. Он высаживался во вторую мировую войну в Анцио, дошел с боями до самых Альп. Мой дед служил в армии в первую мировую, был ранен под Верденом. У него в верхнем ящике стола, в самом дальнем конце, всегда хранилась бархатная коробочка, — голос Брайана потеплел. — Знаешь, он не показывал мне, что там лежит. И вот как-то — мне тогда было лет одиннадцать, по-моему, мы с Кирком играли в солдатиков на пустыре за его магазином — подзывает нас к себе, заводит в дом и показывает. Бронзовая Звезда. Говорит, теперь, может, мы поймем, что это такое, ведь уже не маленькие. То есть поймем, что это для него значит. И еще, люди, что думают, будто война — это геройство, ордена и прочее в том же духе, так у них вата в голове вместо мозгов. Драться на войне страшно, но необходимо. Все равно, говорит, что огонь тушить, пока пожар не вышел из-под контроля. Только хвастаться тут особенно нечем. Ты просто пошел и сделал свое дело. Вот и все.

— Но ты не он. Твой дед был другим человеком, — упрямо возразила она. — И война сейчас другая. Никто даже не знает, зачем мы ее ведем.

Брайан вскинул на нее глаза. Теперь в них — этого нельзя было не заметить — горела ясная решимость.

— Может, так оно и есть. Но все равно туда посылают наших парней. И среди них тех, с кем мы вместе росли. Вик, и Бадди, и Гас Шоу. А это кое-что значит. Не знаю точно что, но тем не менее. И еще я знаю наверняка: если мне удастся увильнуть, то выпадет чей-то другой номер. И этот кто-то другой, может статься, сгорит в том огне, который я должен был погасить. — Он помолчал и тихо произнес: — Я много об этом думал. Еще до повестки. Просто не рассказывал тебе, каким чувствовал себя виноватым, что год за годом мне давали отсрочку. Не рассказывал, потому что понимал: тебя это огорчит. Но сейчас…

Она подумала о «Зеленых беретах» Джона Уэйна. Обо всех этих разговорах насчет чести и долга. На самом деле его парни просто любили палить из своих пушек. А как же Брайан? Нет, тут другое. Он действительно верит в то, о чем говорит. Господи! Как же она не догадывалась?

На память ей пришло давнее, казалось, напрочь забытое. Пятый класс. Брайан выходит из школы — кисти рук у него опухшие, все в красных рубцах. Брат Джозеф всыпал ему дюжину ударов линейкой.

— За что? — спросила она его тогда, объятая настоящим ужасом. — Что ты сделал, чтобы он так тебя наказал?

— Ничего, — ответил он, по своему обыкновению пожав плечами. — Я тут вообще ни при чем. Это все Дули. Разбил окно в доме приходского священника. Не нарочно. Но у него и так неприятности с братом Джозефом. Понятно, что ему бы брат всыпал раз в десять больше.

«Брайан, Брайан! Если бы я могла, то пошла бы вместо тебя! — подумала Роза. — Потому что если с тобой что-нибудь случится, я тоже умру».

Она опустилась на колени, не обращая внимания на то, как больно колется джутовая трава, украшающая циновку. У нее болел живот, ломило все тело. Словно ее избили.

Боже, какая же она была глупая, когда боялась, что кто-то разлучит ее с Брайаном.

Никто не разлучил. Это он сам решил. Решил так же твердо, как если бы пошел в центр, где принимают добровольцев, и записался сам.

Итак, он от нее уходит!

И тут ее окатила волна гнева.

Вскочив на ноги, Роза схватила первое, что подвернулось ей под руку — стоявшую на тумбочке копилку, куда бросали мелкие монеты. Она швырнула копилку об стену. Монеты со звоном разлетелись в разные стороны, отскакивая от мебели и дребезжа по полу.

«СУКИН ТЫ СЫН! ЕСЛИ ТЕБЯ УБЬЮТ ТАМ, ЗНАЙ, Я ТЕБЯ НИ ЗА ЧТО НЕ ПРОЩУ».

Что-то жгло ей глаза, разъедало лицо. Слезы казались кислотой — едкой, ранящей.

— Плевать мне, кто пойдет вместо тебя! — рыдая, начала выкрикивать Роза. — Мне все равно, кого убьют. Только бы не тебя! О, Господи! Мой живот! Почему он так болит? Как я тебя ненавижу! Ты слышишь меня, Брай? Ненавижу за то, что ты сделал!

Но вот его руки обхватили ее за плечи, прижали к себе. Не дали ей рассыпаться на куски. Они вернули ее на землю. Согрели.

Матерь Божья! Что она там такое наплела? Кто сказал, что он умрет? Нет, он будет жить! Она прижалась к нему и дала волю слезам.

— Не плачь, Роза! — произнес Брайан дрожащим голосом, и Роза почувствовала на своей шее что-то мокрое.

Слезы? Брайан плачет!

Тем же дрожащим от волнения голосом он продолжал:

— Да, целый год — это целый год. Мне будет недоставать тебя. Да я уже грущу. Господи! Такая боль… Но со мной ничего не случится. Уверяю тебя…

Роза прижалась к нему еще крепче. Казалось, из ее груди выдрали сердце. И там осталась лишь большая саднящая рана.

«Как я вынесу это? — сверлило в мозгу. — Ждать. От одного письма до другого. Не зная, что с ним за это время произошло! Может, его ранило. Или еще хуже…»

Она отстранилась. Подняла глаза — и встретилась с его глазами. Прекрасными серыми глазами. Тоска резанула ее по сердцу, словно осколком стекла.

— Никогда ничего не обещай, Брайан! Обещания могут и не сбыться. Просто возвращайся. И все, Брай. Возвращайся ко мне, понял?!

4

«ДОКТОР МИТЧЕЛЛ. К ВАШИМ УСЛУГАМ…» — гласила табличка на дверях клиники на Пятой улице в Уэст-Сайд.

Рэйчел проскочила через вертящиеся стальные двери, которые вели в отделение для рожениц. Бросив взгляд на часы над стеклянной выгородкой сестринского поста, она чертыхнулась про себя. Тридцать пять седьмого. Опоздала к утреннему обходу. Только этого ей недоставало. Именно сегодня!

Она чувствовала головокружение и вялость. И это несмотря на две чашки кофе и стремительную пробежку от дома под ледяным дождем. Однако при мысли о том, что скоро она увидит Дэвида, сердце гулко забилось, а рука потянулась к нагрудному карману белого халата.

Рэйчел нервно потеребила листок бумаги.

Ей не надо было смотреть на него — этот переданный ей из лаборатории розовый тонкий клочок со словами «БЕРЕМЕННОСТЬ ПОДТВЕРЖДАЕТСЯ» стоял у нее перед глазами. Шрифт бледный, полустертый. Копия.

Даже сейчас, спустя двенадцать часов, эти два слова, казалось, жгли руку, голова от них шла кругом.

Хорошо, Бог, Судьба или кто там еще, вы посмеялись надо мной. Что же теперь?

Именно об этом она спрашивала себя всю прошедшую ночь, лежа без сна. Ответа на свой вопрос так и не нашла. Всю жизнь мама говорила ей — утро вечера мудренее. Но сегодня утром Рэйчел казалось, что все обстоит как раз наоборот.

Грэйс Бишоп, как ей показалось, смотрела на нее с явным неодобрением. Рэйчел почувствовала себя в положении провинившейся первоклассницы. Грэйс была старшей сестрой в отделении, наверное, задолго до того, как Рэйчел появилась на свет, и спуску не давала никому. Она стояла посреди коридора, против сестринского поста, скрестив руки на груди необъятных размеров. Грэйс медленно отвела руку и со значением поглядела на гигантские квадратные часы, украшавшие ее смуглое запястье. Каждое движение Грэйс, как всегда, излучало неодобрение в адрес любой молодой практикантки.

В свои двадцать пять Рэйчел была здесь самой молодой — школу она окончила на год раньше остальных и к тому же умудрилась затратить на колледж и медицинский факультет не восемь, как полагалось, а только семь лет. И поэтому чувствовала себя жалкой приготовишкой, опоздавшей на занятия и с ужасом ожидающей встречи с учительницей.

— Обход уже начался, — произнесла «учительница» с ямайским акцентом. — И тебе не мешало бы пошевеливаться.

Рэйчел, вежливо и чинно кивнув, тут же с горечью подумала: совсем как у Дэна Роуэна в его шоу — получает пощечину и радуется: «Спасибо. Это как раз то, что надо».

Интересно, как она выглядит в глазах Грэйс. Те же мятые брюки, что и вчера; пятно от кофе на лацкане белого халата. Волосы, заплетенные в косу, растрепались; лицо — в безжалостном неоновом свете — прозрачно-бледное, глаза ввалились. Еще бы, ведь минувшей ночью она их так и не сомкнула.

Да, сегодня у Грэйс полное право глядеть на нее с неодобрением. Неожиданно неудержимое желание расхохотаться снова овладело ею. И еще, сказать Грэйс прямо в лицо: «Да не волнуйтесь. Как бы я ни выглядела, квалификация у меня достаточная. Кто лучше беременного доктора способен помочь роженице?»

Но сейчас, она понимала это, не время позволять себе терять спокойствие. Оно ей еще пригодится. Рэйчел затрусила по длинному зеленому коридору к первой палате. Сердце стучало в унисон со шлепками по линолеуму резиновых подошв ее «адидасов». В голове все время крутилась мысль: как она преподнесет эту новость Дэвиду.

— Извините, что опоздала… — Она отводит его в сторону и шепчет: — Между прочим, я беременна.

Нет, не то. Может, для шоу Дэна Роуэна и подойдет. Но не для реальной ситуации.

— Дэвид, я знаю: это не то, что мы планировали… Но ничего, все образуется…

Кажется, она видела это в каком-то кино. Сандра Ди и Трой Донахью. Нежные объятия на фоне заходящего солнца. И, шепот: «Дорогая, я люблю тебя — остальное не имеет значения».

— Дерьмо, — тихо ругнулась она, едва увернувшись от каталки, которую вез по коридору нервный санитар.

На глаза навернулись слезы, за которые она тут же начала казнить себя: «Да повзрослеешь ты когда-нибудь? Он же никогда ни черта тебе не обещал, а ты сейчас хочешь всего. Любовных излияний и серенад. И чтоб непременно красавец доктор на коленях предложил Руку и Сердце своей любимой. Словом, все Как Положено».

«Только, — с грустью подумала она, — кто в наши дни знает, что положено, а что нет». Лет сто, даже всего десять, назад он просто обязан был бы венчаться — под дулом пистолета. Сегодня появилась возможность выбора. Разные варианты.

Да, но ты ведь можешь сделать аборт.

Рэйчел попыталась представить себе маленький комок, там внутри, который был их ребенком: в сущности, даже не комок, а пятнышко, размером с булавочную головку. И тут же взгляд ее затуманился, и на глазах снова выступили слезы. Она пошатнулась и вынуждена была схватиться за стену — красная толстая стрелка под ее рукой указывала направление в сторону отделения радиологии.

По иронии судьбы она всегда первая выступала за аборт, считая право на него столь же неотъемлемым, как и право голоса для женщин. Рэйчел ратовала и за нулевой рост народонаселения. Но теперь речь шла не о ползущей вверх кривой на графике, а о новой жизни, которая начиналась в ней. Речь шла о ребенке. В ее чреве.

Мысль о том, что его оттуда выскребут и смоют, спустив воду в каком-нибудь унитазе, вызвала пронзившую низ живота острую боль.

Но разве у нее была какая-то альтернатива? Что, родить ребенка — и прости прощай все, ради чего она так упорно трудилась долгие годы?!

Чего стоила хотя бы учеба на медицинском факультете: бывали дни, когда ей казалось, что ее мозг зажали в тиски и медленно их завинчивают. А запах формальдегида, который невозможно ничем заглушить! А эти кошмары, которые мучали ее по ночам, когда перед глазами представали наполовину иссеченные и неожиданно ожившие трупы!..

Однако было много и такого, что она любила. Аудитория с темно-красными сиденьями и неистребимым запахом пота — профессор-патологоанатом, читавший лекции, неизменно вгонял ее в сон. Доктор Даберман, постоянно предлагавший им решать головоломные задачки по гематологии. И ни с чем не сравнимое чувство собственной значимости, впервые испытанное ею во время практики на третьем курсе, когда она поняла, что на свете есть реальные пациенты, живые люди, которые в ней по-настоящему нуждаются. Для них она была врачевателем.

И вот теперь, после того как пройден такой длинный путь и в стажерах ей осталось быть меньше половины положенного срока, поставить на всем крест?

Рэйчел вспомнилось, как она приехала сюда, чтобы пройти собеседование по поводу стажировки. Ей пришлось чуть ли не час тащиться на метро, чтобы добраться до центра Бруклина: в вагоне подземки были сплошь черные и коричневые лица. Флэтбуш-авеню с ее обшарпанными лавчонками и усталыми прохожими. До больницы целых шесть кварталов пешком; грязный тротуар в бесконечных выбоинах и трещинах. А вот и больница — унылое здание; четырнадцать этажей, закопченные стены; проволочная сетка на окнах, специальное небьющееся стекло… Тюрьма, да и только. Для полного сходства не хватало лишь забора с колючей проволокой. Словом, совсем не похоже на место, где лечат. Однако, как ни странно, люди продолжали сюда поступать — и в весьма, как она вскоре убедилась, больших количествах. Выходцы с Барбадоса, Гаити, Пуэрто-Рико, жители Доминиканской Республики, перебравшиеся в Штаты, и, конечно же, черные. У большинства не было ни медицинской страховки, ни денег, зато у всех были болезни, требующие незамедлительного лечения.

Именно поэтому Рэйчел и остановила свой выбор на больнице «Гуд Шепард», хотя отец буквально проел ей плешь, настаивая, чтобы она устроилась в Пресвитерианскую или еврейскую больницу «Маунт Синай». О своем выборе она не жалела: ей здесь действительно нравилось. Так что если начальство не будет возражать, Рэйчел хотела бы остаться тут на постоянной работе в качестве гинеколога. Все шло к этому — оставалось каких-то два месяца, стажерство в травматологии заканчивается, подходит срок ротации…

Свернув направо в дальнем конце коридора, она заметила группу людей в белых халатах, сгрудившихся у дверей первой палаты. Лица еще припухшие после сна; у многих в руках бумажные стаканчики с кофе, который они медленно потягивают. Несколько человек из тех, кто дежурил ночью, похоже, вот-вот свалятся с ног от усталости — глаза у них стеклянные и неестественно яркие. При искусственном неоновом освещении все лица кажутся трупно-серыми.

Дэвида, слава Богу, пока не видно, отмечает про себя Рэйчел. Обычно он начинал кипеть от злобы, если кто-то опаздывал к утреннему обходу. И если этим «кто-то» бывала она, скидок Дэвид не делал. Впрочем, они с самого начала условились, что никаких поблажек для нее не должно быть.

Джо Израэл приветствовал ее ленивым зевком.

— Не повезло тебе. Самое захватывающее пропустила. Двойняшки. Представляешь, попала к нам прямо с улицы — и тут же родила. Выскочили, как котята.

Рэйчел в упор посмотрела на Израэла. Высокий, костлявый, рябое лицо, чем-то напоминающее доску со следами от «дротиков». Израэл был ей даже симпатичен, но сравнивать близнецов с котятами? Это уж слишком.

Джанет Нидлхам бросила на него испепеляющий взгляд:

— Ты не собираешься переквалифицироваться в ветеринары, Израэл?

Их было всего двое, девушек-практиканток, и Рэйчел старалась хорошо относиться к Джанет, но это ей плохо удавалось, поскольку Джанет сама себя не любила. Толстая, сальные темные волосы перехвачены резинкой, вечно недовольная гримаса на лице — попробуй с ней по-дружески, тут же заподозрит какую-нибудь пакость.

Подняв стаканчик с кофе, Израэл ухмыльнулся:

— Если надумаю стать ветеринаром, ты первая об этом узнаешь.

— Остыньте, вы, двое! — прошипел Пинк.

Вообще-то его полное имя было Уолтер Пинкхам. Сегодня Рэйчел насчитала пять ручек, торчащих из нагрудного кармана его белого халата. Среди практикантов он был единственным, кто носил с собой кейс.

И тут Рэйчел заметила направляющегося в их сторону Дэвида. И без того высокий, он выглядел еще выше в своем белоснежном халате. Целеустремленный, энергичный, одним своим видом он заставил практикантов подтянуться, даже как будто стать выше — сонливости как не бывало.

Сердце Рэйчел громко забилось.

Боже! И как человек может так на нее действовать? Ладони сразу делаются потными, в крови подскакивает адреналин, словом, все как водится в таких случаях. Столько лет убаюкивать себя, что ты фригидна — а тут вдруг, как выясняется, — все с точностью до наоборот. Да она же просто нимфоманка.

Улыбнувшись про себя, она вспомнила, что подумала, увидев Дэвида впервые:

«Человек с такой обаятельной внешностью не может не быть дерьмом».

Именно так должен выглядеть врач в телешоу: зеленые глаза, в которых время от времени вспыхивает, как светофор, яркий огонек; соломенные волосы спадают на лоб — по-мальчишески, а-ля Джон Кеннеди. И даже, видит Бог, еще и ямочки на щеках и одна в середине подбородка, как у Кэри Гранта.

Почему он выбрал именно ее, известно одному Господу Богу. Дэвид завоевал ее сердце. Осаду он вел по всем правилам, словно речь шла о накрахмаленной героине-учительнице из какого-нибудь романа викторианской эпохи: преподносил то розу, то гвоздику — то были цветы, наверняка оставшиеся в палатах после выписки пациентов. Два-три раза в своем шкафчике для одежды она находила записочки от Дэвида — совсем как в школе.

А теперь вот нашла и ребенка, — с горькой иронией подумала Рэйчел.

— Доброе утро, коллеги! Извините, что заставил вас ждать. У меня был второй прием по «скорой», — быстро проговорил Дэвид, явно избегая встретиться с ней глазами.

Рэйчел испугалась, что она для него всего лишь «одна из», и по телу побежали мурашки. Но тут же поспешила себя успокоить. Какая чушь, это обычное благоразумие, чтобы никто ничего не заметил. Конечно же, он ее любит.

Однако напряжение не проходило, и она боялась пошевелиться, словно розовый клочок бумаги у нее в кармане на самом деле был взрывным устройством, которое могло сработать от малейшего неверного движения.

Рэйчел присоединилась к группе, которая вслед за Дэвидом направилась к ближайшей палате. Длинная комната, выкрашенная в тошнотворный желтовато-зеленый цвет, ряды кроватей, разделенных блеклыми коричневыми занавесками. И жара — не продохнешь. Старые радиаторы парового отопления шипят и потрескивают. И чего это никому в голову не пришло открыть фрамугу?

Дэвид остановился у первой койки. Бледное лицо в обрамлении темных спутанных волос. Испуганно моргающие глаза. Одеяло откинуто, видна выступающая ключица. Во впадине на шее — маленькое золотое распятие. Такая юная, что, глядя на нее, невольно щемит сердце. Уже мать, а сама, в сущности, ребенок.

Дэвид взглянул на ее карту, затем обернулся к Гари Мак-Брайду, стоявшему возле него.

— Ваша, если не ошибаюсь, доктор Мак-Брайд?

Гари напоминал Рэйчел повзрослевшего Тома Сойера — мальчишеский вид, веснушки, рыжий вихор… Впрочем, доктором он был весьма неплохим. И о пациентах своих неизменно заботился.

Гари начал без запинки, не заглядывая в свои бумаги.

— Мисс Ортиз. Шестнадцать. Первые роды. Доставлена в два часа ночи. Открытие шейки — четыре сантиметра. Кровяное давление — норма. Правда, небольшое кровотечение. Удары сердца у ребенка замедленные. Я консультировался с доктором Мелроузом. Он порекомендовал кесарево.

— И как наша пациентка чувствует себя сейчас? — спросил Дэвид.

— Немного низковатое давление. Небольшая температура. Жаловалась на боли, я дал ей демерол.

Дэвид откинул одеяло и поднял рубашку мисс Ортиз, осторожно сдвинув пропитанную бетадином марлевую полоску, прикрывавшую шов. Рэйчел, не отрываясь, смотрела на его руки, испытывая прямо-таки благоговейный трепет. Боже, до чего они красивы! Руки художника, скульптора, ваяющего живую плоть. Ладони широкие, почти квадратные, а пальцы длинные, неожиданно изящные, тонкие, с ровными бледными лунками ногтей. Руки, способные творить чудеса. Она видела, как ему случалось в операционной распутывать даже самые хрупкие сосуды, не повредив их; видела, как он берет кровь у ребенка, залезая в матку и действуя при этом просто на ощупь.

А разве не чудом было и то, какие чувства он сумел в ней вызвать?

Она вспомнила их первую ночь — лицо ее зарделось. Совращение по-голливудски. Его квартира, шампанское в ведерке со льдом, мягкая музыка (в ее памяти остался лейтмотив из «Мужчины и женщины»). Кровать, простыни, пахнущие кремом после бритья. Вся эта обстановка, хотя и подействовала на нее возбуждающе, в то же время оставила ее несколько холодной внутри, как бывает, когда ешь, сидя перед экраном телевизора, так до конца и не разогретый готовый ужин, слишком долго пролежавший в морозилке.

Потом, когда они уже занимались любовью, он вдруг совершенно неожиданно прервался и, приподнявшись на локтях, взглянул на нее с лукавой полуулыбкой.

— А тебе вроде не так уж это все и нравится? — заметил он.

Его откровенность застала ее врасплох, и она не стала ему лгать.

— Не знаю, как это получается, но…

За время, прошедшее после Мейсона Голда, Рэйчел была близка только с тремя мужчинами. И с каждым из них у нее все шло по убывающей. А теперь еще и эта новая осечка — с Дэвидом. Ей захотелось плакать.

Он нежно вышел из нее и прижался головой к низу ее живота. Она лежала, окаменев. И вдруг ее обожгло: она почувствовала между ногами прикосновение его языка. Боже! Рэйчел еще больше сжалась — от стыда и ужаса. Сначала она была не в состоянии что-либо чувствовать. Но вот постепенно по ее телу стал разливаться какой-то неведомый прежде трепет. Пронзивший все ее существо, он расшатал выстроенные с такой тщательностью заграждения — запретный плод оказывался волнующе сладок. Неустанно трудившийся язык Дэвида находил на ее теле все новые и новые потайные места, о существовании которых она и не подозревала. Ей казалось, что прошли часы, пока наконец ею не овладела дрожь. Теплое сладостное ощущение заполнило Рэйчел без остатка: еще минута — и она наверняка растает от этого головокружительного чувства.

И тут Дэвид снова легко вошел в нее.

— Ну что, теперь получше? — спросил он с ухмылкой.

«Интересно, ЭТО случилось уже в ту ночь или потом?» — подумалось ей сейчас. Скорее всего именно тогда — прошло как раз восемь недель. Срок ее беременности. И потом, в этом была своего рода закономерность. Ведь так и должно быть: если ты впервые в жизни открыл для себя радости секса, то за открытие надо платить. Беременность и есть эта плата.

Рэйчел наконец отвела взгляд от рук Дэвида. На какой-то миг, подобно героине одного из романов Шарлотты Бронте, показалось, что сейчас все увидят, как она испаряется. Она и на самом деле испытывала небольшую слабость. Наверное, из-за того, что не позавтракала. Или может быть, потому, что…

И вдруг до нее дошло. А это ведь не просто какой-то там клочок розовой бумаги, на котором написано несколько слов. Не просто отсутствие месячных. Она беременна. Да-да, беременна!..

Рэйчел следила за тем, как пальцы Дэвида массируют опавший живот молодой женщины, деликатно обходя шрам от разреза. В его движениях было новое для нее очарование. Казалось, она смотрит уже не глазами врача, а просто женщины, завороженной таинством материнства, столь же древним, как само сотворение мира.

На глазах у нее выступили слезы, взор затуманился — она представила, как будет рожать сама. Рожать своего ребенка, который уже начал в ней собственную жизнь. Маленькое чудесное существо, частица ее плоти. Сколько раз она видела, как это происходит у других. А теперь вот настал и ее черед. Она сможет держать его на руках, сможет кормить молоком, которое сделает тяжелыми ее груди.

«Вот и не так. Совсем не так», — тут же сказала она себе. Она не имеет права хотеть этого. В ее жизни нет места ребенку. Может, через несколько лет. Но не сейчас.

В ярости на свою слабость она заставила себя прогнать слезы. И сконцентрировать все свое внимание на пациентке, не забывая при этом, что вскоре и ей предстоит докладывать о своих больных.

— Как себя чувствуем? — спросил Дэвид, нагнувшись к юной женщине, которая кусала губу, чтобы не застонать.

Улыбнувшись, он посмотрел на мисс Ортиз своими изумрудными глазами — и та сразу же успокоилась, как школьница, которую наконец-то вызвали к доске.

О, этот его взгляд, подумала Рэйчел. Это ведь тоже часть его волшебства. Никто не умеет вызывать к себе такого полного и безграничного доверия. Да вели он сейчас этой девчушке встать с постели и пятьдесят раз пропрыгать на одной ножке, она не колебалась бы ни секунды, — в этом Рэйчел не сомневалась.

— А здесь болит? — продолжал расспрашивать Дэвид, нажимая немного сильнее.

— Чуть-чуть, — прошептала пациентка.

Рэйчел видела, что лицо молодой женщины стало совсем бледным. И все же пациентка не пошевелилась, давая возможность врачу продолжать обследование.

Наконец, резким движением опустив подол ее ночной рубашки, Дэвид выпрямился. Повернувшись к аудитории, он обратился к Гари Мак-Брайду:

— У нее повышенная чувствительность. Обратите внимание. Возможно, речь идет о сепсисе. Немедленно сделать анализ и повторить сегодня днем. Я хочу знать, как ведет себя ее белок. — Взглянув еще раз на историю болезни, Дэвид нахмурился: — Здесь даже нет фамилии врача, заполнявшего карточку. Кто это?

— Я… это я заполнял… — промычал Гари. — Дело в том, что это должна была быть пациентка доктора Габриэля, но я не смог с ним связаться и…

— Меня совершенно не интересует, где он мог быть. На луне или в другом месте, — оборвал его Дэвид. — Если он будет вести больную, значит, в истории болезни должно стоять его имя. И все должно быть заполнено по форме. Даже если вы, доктор, и полагаете, что это необязательно.

Слово «доктор» он произнес с ядовитым сарказмом.

Рэйчел с тревогой отметила, каким румянцем вспыхнуло лицо Гари — его веснушки тут же карикатурно выступили повсюду, где только можно. Так мог реагировать только человек, обожествлявший Дэвида и потому сраженный неодобрением мэтра.

— Прошу прощения, доктор Слоан. Это… это было совершенно непростительно. Обещаю, что подобное больше не повторится.

Ей до боли захотелось заступиться за Гари и прокричать в лицо Дэвиду:

«Нет, не надо так! Ты ведь умеешь по-другому. Без грубости!»

Она же действительно знала, в отличие от других, каким он может быть нежным. И сейчас ей страстно хотелось, чтобы они в этом убедились.

И тут, словно прочитав ее мысли, Дэвид расплылся в улыбке — той ослепительной солнечной улыбке, которая озаряет все вокруг, как луч света, прорвавшийся сквозь тучу. Ей сразу стало легко на душе.

— Уверен, что так оно и будет, — Дэвид похлопал Гари по плечу. — Тем более что во всем остальном вы действовали безукоризненно, доктор. И у меня к вам нет никаких претензий. А сейчас…

Дэвид быстро перешел к койке, где лежала следующая пациентка. За ним двинулась и вся свита, включая широко улыбающегося Гари Мак-Брайда, чье облегчение было настолько явным, что казалось почти комичным.

«Да, таким он и будет, когда я ему все расскажу, — подумала Рэйчел. — Сначала он, пожалуй, удивится, расстроится, даже рассердится. Но потом обнимет и скажет, как сильно он меня любит и что все у нас будет хорошо».

И все действительно так и будет, сказала она себе. Иначе просто не может быть.

Рэйчел почувствовала, что вся дрожит. И тут же спрятала руки в карманы, чтобы никто этого не заметил. Пальцы сами нащупали листок бумаги. Сейчас ей уже не было так страшно, почти невозможно признать реальность того, что было там написано.

«Сегодня же вечером все ему расскажу», — решила она.

Впервые за прошедшие сутки с тех пор, как она прочла свой «приговор», Рэйчел показалось, что все на самом деле сможет в конце концов уладиться.

— Подонок проклятый! У нас тут полно срочных дел — сердечная недостаточность, новорожденный с тахикардией, а этот идиот ведет себя, как неумеха-первокурсник. Господи, он что, спятил? Вся ординаторская провоняла его блевотиной…

Рэйчел следила за тем, как в ярости Дэвид меряет шагами ковер, расстеленный в ее маленькой гостиной. Конечно, думала она, Дэвид прав. Доктор Петракис становится прямо несносен — одна ужасная история за другой. Пусть он и заведующий гинекологией, его давно следовало выгнать отсюда. Настоящий буйный алкоголик — такого и в санитары не взяли бы…

Но сосредоточиться на Петракисе она все-таки была не в состоянии. Ее одолевали мысли о своем будущем ребенке. Как преподнести все это Дэвиду? Она даже решила, что лучше, пожалуй, написать письмо и сунуть ему в карман, когда он будет уходить. Что-нибудь в таком роде:

«Дорогой Дэвид! У меня есть для тебя… пациентка. У нее примерно восемь недель беременности. Она скорее всего типичная психопатичка…»

Неужели сохранять беременность в ее случае — безумие, спрашивала она себя, свернувшись калачиком на диване и держа руку на животе, словно прислушиваясь к тому, что происходит там, внутри. Рэйчел прекрасно понимала, что пока не может ровно ничего чувствовать. Но тем не менее все-таки прислушивалась. Ей казалось, что изнутри исходит какое-то особое тепло, своего рода сияние, как из освещенного окна, говорящего прохожему, что дома кто-то есть.

Только вот поймет ли ее состояние Дэвид? Она вспомнила, как он говорил, что больше всего ценит в ней твердость, делавшую ее не похожей на других представительниц женского пола, обычно отличающихся слабоволием и сентиментальностью. Не воспримет ли он ее стремление сохранить ребенка как проявление именно этих женских качеств?

Но, черт побери, я ведь к этому совсем не стремилась! И он это знает.

Впрочем, приглядываясь к нему сейчас — глаза, сузившиеся до размера зеленых щелочек, лицо, перекошенное от гнева, стремительные шаги, оставляющие на ее старом ковре все новые и новые «холмы», — она начинала серьезно в этом сомневаться.

Ей, значит, придется оставить эту свою уютную квартирку в Виллидж, к которой она так привыкла, хотя на пятый этаж нужно подниматься пешком, а комнаты настолько тесные, что скорее напоминают большие почтовые марки, и перебраться к нему? Рэйчел особенно нравилось делить жилье с Кэй Кремпел, дипломированной медицинской сестрой, с которой они познакомились в Беллвю и стали хорошими друзьями — во всяком случае, им всегда бывало весело вдвоем. Эту квартиру подобрала и по существу подарила ей мама, настоявшая на том, что все оплатит и организует, и она же предложила счистить всю краску с потрескавшихся и выщербленных стен, впервые покрашенных, должно быть, еще на заре палеозойской эры, освежить лепку и оставить все деревянные конструкции в их естественном виде. Затем квартиру заставили растениями в терракотовых мексиканских горшках, недорогой мебелью из ротанга с полосатыми салфетками и подушками на диванах, а к потолку в каждой комнате подвесили вентиляторы. Рэйчел называла их гнездышко «Касабланкой ранней поры», и единственным ее желанием было, чтобы мама перестала проводить там чересчур много времени.

«Да ты что, с ума сошла? — обрушилась она на самое себя. — Конечно, ты переедешь отсюда к Дэвиду. А как же еще?»

— …да этот человек просто маньяк. Чертов маньяк! Какие там, ко всем матерям, обращения в суд из-за неправильного лечения! Его надо брать и арестовывать. Будь у меня влияние на правление, я бы…

Дэвид остановился посреди комнаты, подошел к незанавешенному окну, выходящему на Гров-стрит. Днем, стоя тут, можно было вдыхать волшебный аромат итальянской пекарни, видеть, как из антикварной лавки выносят старинные комоды, или наблюдать за парочками, забегавшими перекусить в бистро «У Пьера».

Сейчас, однако, за окном было темно. Единственное, что видела Рэйчел, это туманное отражение Дэвида в оконном стекле: высокий, отлично сложенный мужчина, темно-синие брюки со стрелкой и светло-голубой свитер, гладкая прическа… Ничего от входившей в моду небрежности в одежде и стиле жизни. Единственная уступка моде — туфли на босу ногу. Похоже, он только что сошел со страницы ежеквартальника для мужчин «Джентльмен Квортерли», где еще при желании можно прочесть подпись под фотографией: «ПРИНСТОН. ВЫПУСК 60 г.». Но видя сейчас, как контрастирует его гордый профиль с играющими на скулах желваками, следами напряженной внутренней борьбы с самим собой, Рэйчел не могла с растущей тревогой не подумать, что в Дэвиде с трудом уживаются два совершенно разных человека. Ей показалось: сейчас она узнает о нем что-то такое, о чем лучше никогда и не догадываться.

Она отвела взгляд от его лица, переведя глаза на маленькие мокрые круги на дубовом столике, где стояли их рюмки. Дэвид так и не прикоснулся к своей, как, впрочем, и она, и теперь весь лед растаял.

Рэйчел опустила ноги на пол и рывком встала.

— Пойду принесу еще льда, — произнесла она с наигранной веселостью. — Может, принести и какой-нибудь еды?

«Ничего, сейчас он успокоится — и я ему все скажу», — решила она.

— Ну, что там у нас в меню? — бросил ей вслед Дэвид, увидев, что Рэйчел замешкалась среди разбросанных перед стерео пластинок.

Она остановилась и с улыбкой взяла два альбома, подвернувшихся под руку: «Сюрреалистическая подушка» и «Беверли-Хиллз» в Ковент-Гардене». В этих альбомах в сущности заключается вся разница между ней и Кэй Кремпел.

Рэйчел тут же вспомнила свой выдержанный вполне в сюрреалистическом духе разговор, состоявшийся у нее утром с Кэй, перед тем как они разбежались. Она сидела в кресле, нахохлившись, с опухшими от слез глазами. Кэй стояла возле раковины, попивая большими глотками растворимый кофе, словно какой-нибудь гангстер в прокуренном салуне на Диком Западе, — в ореоле черных кудряшек, в белом брючном костюме, подчеркивающем ее пышную грудь, в сабо на толстой подошве.

— Я не берусь сказать, что именно тебе надо делать, — сказала ей Кэй. — Что бы ты ни решила, это должно быть твое решение, исходящее из твоих интересов, а не Дэвида, — она мрачно улыбнулась подруге, оторвав губы от большой кружки. — Знаешь, я всегда думала, что у нас, баб, есть в душе какой-то могильный камень, под которым мы хороним свои желания, уступая настояниям мужчин. Но они ведь, наверное, не могут там находиться вечно, правильно? Мы все же не забываем о том, что похоронено…

Вздрогнув при этом воспоминании, Рэйчел положила пластинки на место. Боже, Кэй, почему ты так уверена, что его и мои желания не совпадают?

Она внимательно посмотрела на приближающегося Дэвида: лицо улыбчивое, ни следа былого раздражения. В общем, подумала она, можно расслабиться.

Заглянув в холодильник, занимавший большую часть старомодно обставленной кухоньки, она пробежала глазами по полкам.

— Молоко. Яйца. Ореховое масло. Китайская лапша и остатки курицы. По крайней мере, вчера именно это я и ела, — пробормотала она, принюхиваясь к содержимому завернутого в фольгу блюда. — Пожалуй, лапшу лучше выкинуть. Похоже, у нее срок годности давно прошел.

Неслышно подойдя сзади, Дэвид обвил ее руками и, уткнувшись носом в шею, промурлыкал:

— Давай обойдемся без ужина. Я не очень-то и голоден. Лучше я потом сделаю омлет.

— «Потом»? — Выскользнув из его рук, она вопросительно уставилась на него.

Только сейчас она почувствовала, как колотится в груди сердце. Будь он проклят! Чтобы до такой степени его хотеть! Стоит ему только взглянуть на нее — и все, она уже готова. А если он прикоснется и поцелует, — сразу делается мокро между ногами. Совсем как у алкоголика, которому достаточно одного глотка спиртного, чтобы отключиться.

Дэвид не подозревал о глубине той страсти, которую он в ней вызывал. Она искусно делала вид, что ей все нипочем. И делала это с умыслом. Дэвид предпочитал не обсуждать будущее. Что ж, ее такое положение вполне устраивает. Ведь ни о какой свадьбе она тоже не думала. Другое дело жить вместе. Этот вариант ее устроил бы. Но опять же не сейчас, а когда оба они для этого созреют.

«Но это было до… — мысленно сказала себе Рэйчел. — До ребенка. Теперь Дэвиду придется поговорить о нашем будущем. И о планах, которые с ним связаны».

Снова посмотрев на него, она уже открыла рот, чтобы сообщить ему новость. Но передумала. Дэвид как раз посмотрел на нее одним из тех взглядов, от которых ее колени сразу же становились ватными. Глаза с поволокой, льдисто-зеленые, полуприкрытые золотом ресниц; уголки рта слегка приподняты — с намеком. Ничего от доктора Слоана, холодного, деловитого. Просто Дэвид. Ей было видно, как пульсирует кровь в венах на шее: толстая яремная вена справа казалась особенно нетерпеливой. Она сразу представила себе его член — твердый, с натянутыми жилами, с нежным розовым кончиком, влажным, как лепесток цветка.

«Господи Иисусе, — подумала она. — Я сейчас могла бы кончить. Просто глядя на него».

Рэйчел чувствовала и силу его желания: прижав ее к открытому холодильнику, — металлические решетки полок неприятно вдавливались в спину, — он медленно провел руками по ее животу и нежно сдавил груди.

— Какие прекрасные, какие спелые… — пробормотал он. — Зря я сказал, что не голоден.

Рэйчел пожалела, что не догадалась надеть что-нибудь более сексапильное, женственное. Нет бы надеть шелковый розовый халат вместо этой старой выцветшей рубахи Кэй.

И тут она поняла, что это глупо. Какое имеет значение, что на ней будет надето. Через минуту все равно все будет на полу.

Рэйчел теснее прижалась к Дэвиду, захлопнув дверцу холодильника. Он уже нетерпеливо, яростно расстегивал пуговицы на ее рубашке, не обращая внимания на одну, которая болталась на перекрученной нитке и сейчас, оторвавшись, покатилась по старому красному линолеуму.

— Не здесь, — нервно засмеялась она, дрожа от возбуждения. — Кэй может сегодня вернуться раньше. Пошли в спальню.

Дэвид в ответ рассмеялся:

— Я же сказал тебе, что голоден.

«Господи! Ему ведь все равно, увидит нас кто-нибудь или нет. Он что, собирается взять меня прямо здесь, на полу?»

Мысль об этом одновременно и тревожила и возбуждала. Она почувствовала странную слабость. Груди, более тяжелые и чувствительные, чем обычно, были налиты и пульсировали — твердый сосок упирался в мягкую ткань рубашки. Тепло струилось сквозь нее, подобно песчинкам в песочных часах, оседая между ногами. Казалось, чья-то горячая потная рука сжимала там ее плоть.

«О Боже! Боже милостивый! Стол!»

Он настойчиво подталкивает ее к маленькому круглому столу. Приподнимает над ним. В его движениях появилась даже некоторая грубость. Он нетерпеливо стягивает с нее трусики, которые никак не хотят слезать с бедер, потом сбрасывает их с ног, свешивающихся с края стола. Она чувствует, как лакированная сосновая поверхность холодит ей зад; шершавая соломенная салфетка больно впивается в кожу. Дэвид сам не раздевался — только расстегнул ширинку и слегка приспустил брюки на узких бедрах.

Рэйчел зажмурила глаза, вся замерев в ожидании. Готовая к первому вторжению. И еще как готовая! Неожиданно она почувствовала между ногами что-то твердое, непривычное для нее. Это слегка удивило ее. Ведь это был не его член, а пальцы! Которые он то вводил, то вынимал из влагалища равномерным ритмичным движением.

Стол, резкий свет сверху, давление пальцев Дэвида на какой-то миг заставили ее вспомнить что-то совсем другое. Что-то, о чем ей не хотелось думать. Тепло внутри нее сразу начало остывать. Гинеколог. Вот что это было. Визит к гинекологу для обследования матки.

Вот что делает Дэвид с беременными женщинами в больнице. Залезает в них, как сейчас в нее своими пальцами, когда они лежат на столе, задрав ноги, закрепленные в кожаных петлях. Нет-нет, нельзя позволять себе сравнивать! Это не одно и то же. Во всем виновато больное воображение. Это все из-за ребенка. Из-за того, что сегодня ей особенно необходима нежность Дэвида.

Но и эта его игра начала доставлять ей удовольствие. Затухшее было внутри нее пламя снова стало разгораться. О, Дэвид знал, как никто другой, что надо сделать, чтобы ей было приятно. Сейчас она могла кончить в любую минуту. Вот только позволит ли он ей это?

Нет. Дэвид переворачивает ее на бок лицом к себе. Ее глаза упираются прямо в его мошонку. — Соси! — приказывает он.

Какой-то момент Рэйчел колеблется, потом берет его член в рот. Как и всегда, вначале она испытывает легкий стыд, словно делает что-то запретное, развратное. Но затем начинает чувствовать удовольствие, сознавая свою силу. Его пенис становится все больше; Рэйчел слышит сладострастные постанывания Дэвида и представляет, что она единственная женщина в мире, способная вызвать в нем такую страсть. Она, и только она, способна дать Дэвиду то, чего не могут другие.

«И это совсем не грязно, — говорит она себе, — когда ты действительно кого-то любишь».

Она лизнула его языком. Дэвид сейчас, постанывая, ритмично двигался у нее во рту. Ей было слышна как при этом звякает о край стола его расстегнутая «молния». В том же ритме двигались и его пальцы, по-прежнему находившиеся у нее во влагалище. До того горячие, что, казалось, они прожигают ее насквозь.

Оргазм пришел к ней, как взрыв. В ту же секунду она почувствовала, что он тоже кончил: солоноватая жидкость заполнила ей рот. Лично ей этот солоноватый вкус не был неприятен, хотя Рэйчел и приходилось слышать, что некоторые женщины его не переваривают. Правда, подумала она, с кем-нибудь другим ей тоже могло быть неприятно. Ответить на этот вопрос она не смогла, потому что единственный, с кем она это делала, был Дэвид.

Дэвид между тем немного отодвинулся от стола, натянул брюки и помог ей подняться. Рэйчел с трудом могла стоять на ногах. Дэвид же выглядел так, словно они только что закончили играть в карты. Разве что немного покраснело лицо. В остальном же он оставался совершенно невозмутимым. Как и положено настоящему доктору! Но, черт побери, сегодня вечером ей особенно нужны его объятия, его нежность.

Рэйчел проследила за тем, как Дэвид прошел к раковине, стал неторопливо мыть руки. И тут на нее снова накатило прежнее чувство. Ей опять показалось, что она пришла в кабинет к гинекологу. И почти услышала, как он выносит свой «приговор»:

«Ну что ж, моя милая, похоже, вы действительно беременны. Недель шесть, я полагаю. Впрочем, надо будет сделать еще анализ мочи, чтобы сказать поточнее…»

— Дэвид… — тихо позвала Рэйчел, и голос ее был едва слышен из-за шума воды в старой, с потрескавшейся эмалью, раковине.

Она даже не стала надевать трусики — просто прикрылась рубашкой и опустилась на стул. Наконец, решившись, произнесла:

— …Я беременна.

Он мотнул в ее сторону головой, поглядев так, словно она неудачно пошутила. Уголки его рта при этом скривились, как будто он не решил для себя — смеяться ему или возмущаться.

— Рэйчел, — обратился он к ней, наконец все-таки улыбнувшись, — поверь, это совсем не смешно. Даже в качестве шутки.

— А я и не шучу. — Слова, казалось, шли не из горла, а откуда-то из самой растревоженной глубины.

Его лицо потемнело, сразу став чужим. И чего это он смотрит на нее так, будто она все испортила. Как будто она хочет причинить ему неприятность.

— Господи, Рэйчел, ты уверена? — он осекся, коснувшись лба тыльной стороной ладони. — Черт возьми, конечно, уверена. Ты же врач. Но как, спрашивается, ты могла допустить, чтобы с тобой случилось подобное?

«Ты»! — с горечью подумалось ей. — Не «мы», а «ты». Как будто это моя вина?!»

— Когда это произошло, я, между прочим, не в солитер играла, — огрызнулась Рэйчел.

Два быстрых шага, дорожка капель с его мокрых рук — и вот он перед ней. Его нависшее лицо, ладони, упершиеся в стол. В зеленых глазах ярость.

— Господь с тобой, Рэйчел! Ты что, одна из этих шестнадцатилетних дурочек, которые к нам попадают? Они-то ведь подзалетают потому, что понятия не имеют, как предохраняться. Ты сама мне говорила, что пользуешься «диафрагмой». Да вот сейчас я думал… дерьмо! Поэтому я и не кончил в тебе. Я был слишком разгорячен, чтобы ждать, пока ты вставишь эту свою чертову «диафрагму»!

Его глаза смотрели словно сквозь нее, и от этого взгляда кровь стыла в жилах. Она почти физически ощущала в воздухе напряжение его ярости — казалось, в воздухе потрескивают электрические разряды.

Рэйчел глядела на его руки. Смотреть на его лицо она не могла. Пальцы Дэвида сжимали край стола; на светлых золотистых волосках сверкали капли воды, похожие на алмазные бисеринки.

«Черт бы его побрал. Подонок!»

Глубоко вдохнув, Рэйчел попыталась подавить обиду и гнев.

— Я использовала «диафрагму», к твоему сведению. Ты прекрасно знаешь, что гарантия не стопроцентная. Может, я слишком рано ее вынула. Или слишком поздно вставила. Или, может, маленькие зеленые человечки с Марса наделали в ней дырок, пока я не смотрела. Да, черт возьми, откуда мне знать, почему так получилось?

Она наконец взглянула в его лицо и увидела, каким оно стало сейчас неподвижным и холодным.

— Может, ты все-таки знаешь. Может, это и не было такой уж случайностью?

Рэйчел не столько услышала, сколько почувствовала эти слова — внутренности у нее как будто сковало льдом.

«Господи! Он правда это сказал?»

Нет, решила она, это невозможно. Он не мог так думать. Ему следовало бы знать, что она так не поступила бы. Больше всего на свете ей хотелось сейчас ударить его, согнать с его лица выражение холодного презрения.

Неожиданно гнев улетучился; она почувствовала себя обессиленной, полностью выпотрошенной.

— Послушай, Дэвид, давай не будем сердиться друг на друга. Это все равно ничего не изменит. Никто не виноват. Это просто случайность.

Дэвид выпрямился, взъерошил свои густые соломенные волосы и с облегчением произнес:

— Ты права. Извини. Ни к чему так выходить из себя. Ничего же страшного пока не произошло.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он взглянул на нее как на не слишком сообразительного ребенка.

— Аборт. Ты его, конечно, сделаешь. Я все устрою.

Она посмотрела на него как бы со стороны и почувствовала, что стоит на одном конце длинного туннеля, в то время как он едва виднеется на противоположном. Маленькая, едва заметная точка. Их разделяла огромная дистанция: ей казалось, что, протяни она сейчас руку, чтобы коснуться Дэвида, рука провалится в холодную темноту.

Считая ее молчание знаком согласия, Дэвид с улыбкой подошел к ней и обнял ее за плечи — уверенно, по-хозяйски.

— Послушай, я же знаю, что тебя мучает, — продолжал он. — Ты думаешь о тех девочках, которые поступают к нам после того, как их изуродует какой-нибудь мясник, не имеющий об абортах никакого представления. Ничего похожего у тебя не будет. У меня есть один друг, с которым мы вместе учились на медицинском. Сейчас он занимается частной практикой — акушерство и гинекология. Он мне кое-чем обязан. Все будет сделано как надо. С полкой гарантией для твоего здоровья. Все равно что зуб выдрать. Пустячная операция.

Рэйчел отстранилась от него и, повернувшись к нему лицом, посмотрела в упор. В ушах у нее звенело.

Она думала о ребенке там, внутри. О тепле, которое от него исходит. Думала о своих мечтаниях: вот она держит его на руках, вот их уютный дом, в котором они с Дэвидом будут жить, вот комната, которую они переоборудуют в детскую.

И. от медицины ей не пришлось бы отказаться, уверяла она себя. Может быть, надо будет взять отпуск на несколько первых месяцев, а затем с помощью Дэвида, мамы и няни она могла бы продолжать работу в больнице.

Но сейчас он говорит ей, что она должна от него отделаться. От своего ребенка! Как будто это какая-то гадость, приставшая к подошве. Гадость, которую надо побыстрее соскоблить.

Рэйчел вскочила на ноги, задев бедром стол. Она услышала, как что-то упало. Сквозь слезы она увидела на полу белую хрустальную крошку и осколки фарфора — все, что осталось от ее любимой сахарницы.

— Нет, — произнесла она твердо и сама удивилась, каким ровным был ее голос. — Аборта я делать не буду.

— То есть ты…

— Совершенно верно. У меня будет ребенок.

Какое-то время он смотрел на нее, ничего не понимая, но вот его красивое лицо сразу посерьезнело, изумрудные глаза превратились в две узкие щелки.

— Значит, ты готова полностью отказаться от своей медицинской карьеры, — холодно заметил он. — Ради чего? Из-за какого-то там еще неодушевленного существа. Сколько у тебя? Недель шесть, восемь? Да он же еще размером с твой ноготь. Комок клеток. Такие мы наблюдали под микроскопом, когда проходили эмбриологию. В самом начале учебы. Ты что, забыла? Или романтический взгляд мешает тебе трезво посмотреть на непреложные факты? Здесь всего-навсего чистая биология.

— Ублюдок! — Желание развернуться и ударить его по физиономии снова овладело ею. — Мерзкий ублюдок!

— А, ты, значит, рассчитывала, что я женюсь на тебе! Часть твоей абсурдной затеи?

— Вот и нет, — голос ее дрожал. — Мне просто казалось, что ты хоть что-то почувствуешь.

«Совсем чужой человек… — подумала она при виде его фигуры, застывшей на фоне сковородок, украшающих голую кирпичную стену. — Интересно, с чего это я взяла, что когда-то его любила?»

Дэвид отвернулся — и на мгновение она увидела его гордый профиль. Совсем как у римского императора на старинной монете.

— А я, между прочим, и почувствовал, — процедил он, роняя каждое слово. — Почувствовал, что грозит мне как врачу. Что грозит тебе. И вовсе не намерен оправдываться. Я никогда ничего тебе не обещал. И не стану делать этого сейчас. Хочешь сохранить ребенка, Рэйчел, сохраняй. Но это исключительно твое дело.

Рэйчел еще раз поглядела на разбитую сахарницу. Только что была целой — и вот уже от нее ничего не осталось.

От холодности Дэвида ее начинало тошнить. Подумать только, ведь еще несколько минут назад они занимались этим на столе! Какая грязь! Какое унижение! Все происшедшее казалось теперь не более чем дурной шуткой.

Но самым дурным было то, что даже сейчас, несмотря на его слова, ей все еще хотелось, чтобы он заключил ее в объятия. И тогда уйдет мучающая ее боль. Перестанут колоть эти тупые ножи, которые мешают дышать.

— Уходи, — сказала она. — Уходи!

— Ты представляешь?..

Кэй как метеор ворвалась в гостиную — круглое лицо так и горит от возбуждения, мягкие округлые руки едва в состоянии удержать множество пакетов.

— О чем ты? — спросила Рэйчел, свернувшись калачиком на диване среди разбросанных вокруг смятых салфеток «Клинекс». Она чувствовала себя даже хуже, чем вчера вечером с Дэвидом.

Кэй плюхнула пакеты на стол. Волшебные ароматы пряностей и копченостей донеслись до Рэйчел. Но сейчас они вызвали у нее только прилив тошноты. Если Кэй купила все это из-за парня, решила она, то парень наверняка стоящий. Ведь ее подруга — прирожденный Шерлок Холмс (об этом знали все еврейские матери ее молодых пациенток, желающие знать о своих дочках как можно больше) и должна была бы насторожиться при виде лежащей в темноте Рэйчел, в то время как ей полагалось быть у себя в отделении. Ведь было уже два часа дня.

— Я уволилась! — Кэй сбросила пальто и прошлась чечеткой в своих деревянных сабо по полоске пола, свободной от ковра. В форменном белом брючном костюме, в очках с золотой оправой, с волосами, развевающимися подобно темному облаку вокруг ее пухлых щек, она выглядела, как деревенская дурочка.

— Никаких больше отравлений транквилизаторами! — в упоении продекламировала она. — Никаких тебе исправлений формы носа или груди. Никаких тебе Барбар Стрейзанд, воображающих, что они смогут стать похожими на Грэйс Келли. — Она слегка подпрыгнула, чтобы не запутаться в телефонном шнуре. — Рэйчел, ты представляешь, эта женщина, эта квочка влетает к нам в травматологию. Потянула пальчик на ноге, видите ли, когда оступилась на эскалаторе в универмаге. Такой подняла скулеж и визг, а тут привезли парня со множественными ножевыми ранениями и он лежит совсем рядом, в каких-нибудь пяти футах от нее, истекая кровью. Я не выдержала и говорю: «Идите-ка вы со своим драгоценным пальцем обратно в универмаг и требуйте компенсацию за увечье». Сказала — и выбежала на улицу, чтобы глотнуть немного воздуха. И отчего-то вспомнила про Эбби Стейнер. Ты-то ее помнишь? Она бросила все ко всем чертям прошлым летом и поехала в госпиталь Красного креста во Вьетнам. Я не так давно получила от нее письмо. Если бы ты только знала, как им там необходима помощь — сиделки, сестры, врачи… Просто позарез… Знаешь, мне надоело все время кричать что-то об этой войне — и ничего не делать! Вот я и решила… — Она умолкла, ее круглое лицо озабоченно сморщилось. — Постой-ка, Рэйчел, с тобой все в порядке? Ты не заболела случайно? Чего это ты делаешь дома в такое время? Я была абсолютно уверена, что бегаешь по вызовам.

— Это долгая история…

Рэйчел заморгала, когда Кэй подняла жалюзи, — ворвавшийся в комнату резкий зимний свет полоснул по глазам.

— Пожалуйста, — взмолилась она, — не так высоко! Опусти чуть-чуть. Мне хочется еще немного посидеть в полутьме. Нет, нет, я не больна, не беспокойся. Просто слегка… беременна. Но погоди, Кэй, ты что, серьезно решила? Не может быть!

«Может», — тут же сказала она себе. Ведь когда речь касалась действительно важных вопросов, ее подруга всегда бывала серьезной. Рэйчел вспомнила как в Беллвю, в первое лето их знакомства — она проходила там практику как регистратор, — была объявлена забастовка сестер. Рэйчел пыталась тогда протиснуться сквозь заграждения пикетчиков, но тут ее схватила какая-то круглолицая кудрявая девица, заговорившая басом дровосека. Это и была Кэй. Она сумела убедить Рэйчел, что забастовка сестер вовсе не прихоть, так как если сестрам недоплачивают и персонала не хватает, то от этого главным образом страдают сами же пациенты. Девушка так заинтересовала ее, что Рэйчел пригласила ее для продолжения знакомства на чашечку кофе. С тех пор они и подружились.

Кэй плюхнулась на диван рядом с подругой.

— Уверяю тебя, что говорю серьезно. Как Ричард Никсон, когда он заявляет, что будет снова выставлять свою кандидатуру на президентских выборах.

— Боже! Прямо невозможно представить, что ты уйдешь из «Ленокс-Хилл». Просто так возьмешь — и уйдешь! Да еще отправишься во Вьетнам. Нет, это уж слишком!

— Знаю, — ответила Кэй с хрипловатым смешком, который, однако, не мог до конца скрыть ее внутреннего беспокойства. — Как сказала бы моя мамочка, это не такое место, куда следует соваться молодым леди, если они не хотят порвать нижнее белье. Но подумай сама, Рэйчел. Это же маленький шанс сделать хоть что-нибудь, а не сидеть и трепаться, как все ужасно.

— Мне почему-то трудно представить себе, как ты сидишь и треплешься, — улыбнулась Рэйчел.

— Не дай Бог, если моя мать узнает! Она тут же поедет в Вашингтон и поднимет на ноги весь конгресс, до Джонсона дойдет, чтобы мне помешать.

— О, Кэй! — пробормотала Рэйчел, кладя голову на плечо подруги и давая наконец волю слезам. — Ты просто сумасшедшая. Храбрая — да, но сумасшедшая. Не знаю, как я смогу без тебя пройти через то, что мне предстоит.

«Господи, вот бы и мне уехать. Подальше отсюда, от всего этого кошмара», — промелькнуло у нее в мозгу.

— Значит, ты ему уже сказала, да? — И Кэй, обняв Рэйчел, тоже всплакнула.

Та кивнула.

Вчера вечером, когда Кэй вернулась с работы, она уже спала — чувствовала себя смертельно усталой. Утром Кэй ушла раньше, чем Рэйчел заставила себя вылезти из-под одеяла.

— Он хочет, чтобы я сделала аборт.

— А ты?

— Нет, — закрыв лицо руками, Рэйчел на секунду умолкла: боль воспоминания снова накатила на нее. — Но все так чертовски сложно. Как я одна без Дэвида смогу с этим справиться? Отказаться от всего, чего я такой ценой добилась? Или нет, но тогда какой смысл иметь ребенка. Ведь я же его тогда и видеть не буду.

— А кто тебе сказал, что жизнь всегда справедлива? — пожата плечами Кэй.

— Как это ни покажется дико, но, даже понимая все трудности, я хочу, чтобы у меня был ребенок.

И пусть это выглядит глупо, я не могу смириться с мыслью, что его стали бы из меня выскребать. Я хочу увидеть его и хочу посмотреть, похож ли он на меня. Но самое главное, я уже чувствую, что он стал частью меня самой. Он изменил меня за это время, и я уже никогда не буду такой, как была. Скажи мне, Кэй, это, по-твоему, достаточно убедительные причины, чтобы его оставить?

Кэй встала, подошла к книжному шкафу и взяла лежавшую наверху пачку «Салема». Закурила, выпустила дым через нос.

— Кто тебе ответит? — усмехнулась Кэй. — Ты же своих родителей не выбирала. Или я своих. Уж какие есть. Возьми мою мать. Чистюля — каких мало. У нее на кухне можно хоть с пола есть. Пылесос для нее — самое милое дело. До Северного полюса готова его тянуть. И обратно. Но посидеть часок со мной или братьями за картами, черта с два. И все равно, эти завихрения не мешали ей нас любить, я это чувствовала. Я так понимаю: ребенок должен радоваться любым родителям, которые ему достались. — Кэй с удивлением посмотрела на сигарету, зажатую в пальцах, недоумевая, каким образом она там очутилась. Ее круглое открытое лицо казалось озадаченным. — Я же на прошлой неделе бросила курить. Шесть дней продержалась. Господи Иисусе! Может, мне, как мамочке, пора заняться пылесосом?

Рэйчел тут же подумала о Сильвии. «Не связано ли мое желание иметь ребенка каким-то образом с мамой. Все эти годы сколько раз ловила я печальный взгляд мамы, обращенный к пустой кроватке в детской. Теперь-то наконец она не будет больше пустой. Моего ребенка мы будем любить обе», — пронеслось у нее в голове.

Впрочем, розовое видение тут же исчезло. Она представила себе, как все было бы на самом деле. Каждый день она стала бы разрываться надвое. Бежать на работу, а о собственном ребенке узнавать от других. От няни или от мамы. И о его первой улыбке и о первых сделанных им шагах. А кончится все скорее всего тем, что между ней и ее ребенком возникнет дистанция, как между нею и ее матерью.

И почему, подумала Рэйчел, она так все усложняет? Решила бы уж что-нибудь одно: или ухватиться за возможность иметь ребенка обеими руками, или сразу отказаться от такой возможности.

«Господи милостивый, что же мне все-таки делать?»

Наблюдая, как по полу от сквозняка перекатываются скомканные салфетки «Клинекс», Рэйчел внезапно ощутила отвращение к самой себе. И чего, спрашивается, паниковать? Она ведь не первая, кто забеременел помимо своей воли. Конец света еще не наступил!

Рэйчел решительно поднялась.

— А ну-ка, давай распакуем все твои деликатесы, пока они не остыли. Я уже больше не в состоянии воспринимать никаких новостей или заниматься самокопанием!

Кэй тут же приступила к делу, вытаскивая один за другим пластиковые коробки и завернутые в фольгу пакеты.

— Я специально накупила все в виде полуфабрикатов, чтобы меньше возиться. Сейчас сама увидишь. Вот курица по-французски с виноградом. Семга из Канады. Маринованные артишоки… Рэйчел? Что с тобой?

Округлившимися глазами Кэй взглянула на подругу, ринувшуюся в сторону ванной.

«Боже! Меня сейчас стошнит!» — с испугом подумала Рэйчел, проносясь мимо Кэй.

Стоя на коленях на холодном кафельном полу, она буквально вывернула свой живот наизнанку. Безумно болела голова — у Рэйчел не было сил подняться, и она еще несколько минут держалась руками за края унитаза.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем до нее донесся звонок «домофона». Звонок был тоненький, как комариный писк. Вслед за ним раздался цокот сабо — это Кэй подбежала, чтобы ответить кому-то, кто стоял перед парадным.

— Послушай, — крикнула она Рэйчел, — пришла твоя мать! Сейчас она уже поднимается.

О Господи! Только не сейчас!

Да, она действительно говорила маме, что на этой неделе можно будет зайти и занести образцы драпировки. Мама вечно хочет совершенствовать и украшать ее быт. Но, помнится, она сказала, что ее самой дома не будет, так как у нее всю неделю вызовы, и пусть они посмотрят образцы вдвоем с Кэй.

Рэйчел поглядела на свой измятый домашний халат. Сейчас срочно придется придумывать для мамы причину, почему она дома, да еще в таком непотребном виде.

Тут же вскочив, она бросилась к раковине и ополоснула лицо холодной водой. Потом как следует растерла рукавицей, чтобы стереть противную припухлость у глаз. Но маму не проведешь — уж это-то ей было известно. Сразу увидит, что ее дочь плакала. Вот если бы можно было ей все рассказать! Это было бы просто великолепно. Ведь она могла бы помочь принять верное решение!..

Она, однако, заранее могла знать все, что скажет мама. Рожай — я хочу иметь внука. Аборт? Сама мысль о нем привела бы ее в ужас. Имеет ли тогда смысл вовлекать ее в свои проблемы, да еще такие запутанные?

Выйдя из ванной, Рэйчел застала мать стоящей у окна с куском драпировочной ткани.

— Боже, какой сюрприз! — воскликнула она при виде дочери. — Я и не предполагала, что смогу тебя увидеть. Как, по-твоему, подходит для занавеса? Мне кажется, что голубой прекрасно смотрится с… Дорогая, что с тобой? У тебя такой вид! Ты не больна?

Рэйчел протестующе вытянула руку, словно пытаясь отгородиться от проявлений материнской заботы. Она оглянулась в поисках Кэй, но ее подруга благоразумно скрылась на кухне, откуда уже доносился плеск воды.

— Да нет, мама. Со мной все в порядке… так, подхватила, наверное, какой-то вирус. Но это ерунда.

— Я понимаю, что ничего серьезного не произошло. Но сейчас твое место — в постели! И занавесями мы займемся как-нибудь в другой раз. Пожалуйста, ложись! А я сделаю тебе пока крепкий чай. С животом у тебя все нормально?

Рэйчел посмотрела на Сильвию как бы со стороны. Отлично держится. Как всегда, безупречно одета. Шелковый костюм цвета морской волны с красивой драпировкой на талии, жестко накрахмаленная белая блузка. От сильного запаха ее дорогих духов, «Шанель № 5», Рэйчел почувствовала, как ее живот подобно налитому до краев ведру сразу переполнился — вот-вот выплеснет. Если сейчас же не лечь, подумала она, то ее снова вырвет.

И вот она уже в своей комнате, мама стелет ей постель и кладет на лоб мокрую холодную салфетку. Как в детстве. Неожиданно чаша терпения Рэйчел переполняется. Давно искавшие выхода слезы текут по щекам.

«Черт побери все! Я не должна плакать. Я не должна проявлять слабость. Только бы она сейчас ушла… оставила меня одну, но сейчас же… прежде чем я не начала рассказывать ей такое, о чем потом стану жалеть…»

— Рэйчел! Доченька, родная моя! Что с тобой? Почему ты мне ничего не говоришь?

Теперь и в зеленых лучистых глазах Сильвии тоже стояли слезы, словно ей передалась боль Рэйчел. Ее ухоженное напудренное, словно крыло мотылька, лицо сразу осунулось. Прохладной, пахнущей духами ладонью она прикоснулась к щеке дочери.

— Мама, я беременна. — Слова выскочили сами собой.

Сильвия уставилась на нее. На бледных щеках выступил румянец. Губы в коралловой помаде приоткрылись, обнажив розовую влажность ее рта. Но, слава Богу, подумала Рэйчел, она не закатила истерику.

— И что ты собираешься делать? — голос прозвучал на редкость твердо.

Теперь поразилась Рэйчел. Это было так не похоже на маму. Совершенно не похоже. Как могла она даже помыслить о чем-то еще, кроме родов? Но тут ее мысли вернулись назад, в прошлое, и она вспомнила, как мама однажды так же поразила ее. Это произошло в тот день, когда Рэйчел прибежала к папе в больницу. Мама показала себя сильной, даже резкой.

— Не знаю, — промямлила Рэйчел.

Мамина рука соскользнула с ее щеки, и Сильвия отвернулась.

Рэйчел проследила за ее взглядом. В углу комнаты стоял сосновый туалетный столик, в свое время купленный мамой на распродаже и отреставрированный. За ним — зеркало на высокой подвижной раме и деревянное кресло-качалка. Все это стояло раньше в детской Рэйчел. Должно быть, мама понимала, что они придутся здесь к месту, — она всегда безошибочно могла предвидеть то, чему суждено случиться. Неужели она может даже помыслить о том безобразном шаге, который обдумывает сейчас ее дочь?

— А он… отец… я хочу сказать… а он хочет этого ребенка?

Рэйчел почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

— Нет, — выдавила она.

— Понятно, — понимающе кивнула Сильвия, и ее коралловые губы твердо сжались. — И какой уже срок?

— Не очень большой. Шесть недель. Но, мамочка, для меня он уже настоящий, настоящий ребенок.

— Ребенок… — Глаза Сильвии затуманились, но она тут же сумела взять себя в руки. — О, Рэйчел, если бы я только знала, что тебе надлежит делать. Или, по крайней мере, могла что-то посоветовать. Но разве я могу взять на себя такую ответственность? То, что кажется подходящим мне, для тебя может оказаться неприемлемым.

— Но, мама, что бы сделала на моем месте ты? — почти закричала Рэйчел.

— В мое время все было по-другому. Люди были гораздо менее терпимы, и для женщин, очутившихся в твоей ситуации, был только один выход — единственный.

— Но если я сохраню ребенка, моя жизнь будет совсем иной. Все встанет с ног на голову.

Глядя в сторону окна, Сильвия едва заметно улыбнулась.

— С детьми всегда в жизни так и бывает. — И она повернула к Рэйчел улыбающееся лицо со следами слез. — Во всяком случае, ты поставила мою жизнь с ног на голову.

— Ты, значит, хочешь, чтобы я его оставила.

Услышав осуждающие нотки в своем голосе, Рэйчел возненавидела себя. Какое право имела она так разговаривать с мамой?

— Нет, — покачала головой Сильвия. — Я этого не говорила. Да и вообще мои желания не так уж важны. Я на самом деле убеждена, что ничего в данном случае не могу тебе посоветовать. Но это вовсе не значит, что я всей душой за тебя не переживаю, дорогая моя девочка. И если бы я была в твоем положении, то… — голос ее дрогнул, — сама не знаю, как бы я поступила, будь у меня возможность выбирать…

— О, мама!.. — воскликнула Рэйчел, рывком садясь и прижимая к груди скомканный край одеяла. — Я совсем не знаю, как мне быть.

— Что бы ты ни решила, дорогая, я буду вместе с тобой. Я люблю тебя. Никогда не забывай об этом.

Рэйчел почувствовала, как от волнения у нее перехватывает горло. Это не было только чувство благодарности. В ее отношении к матери появилось теперь и нечто новое — преклонение перед нею.

— А папе ты расскажешь? — спросила она со страхом.

— Нет, — покачала головой Сильвия. — Папа, конечно, любит тебя и все такое, но мужчины, знаешь ли, отнюдь не всегда видят вещи так, как видим их мы, женщины.

— Мама…

— Да?

— А ты хотела меня, до того как я появилась на свет? Хотела по-настоящему?

Некоторое время Сильвия молчала, положив холодные ладони на одеяло. Разделявшее их пространство, казалось, дрожит от напряжения. И вот наконец она появилась, робкая печальная улыбка, которую дочь столько раз видела на лице матери.

— Да, Рэйчел. Больше всего на свете.

Дэвид не просто не смотрел на нее. Он смотрел сквозь нее.

У Рэйчел было такое чувство, что она всего лишь маленькая безликая частица стерильной обстановки — в сущности, такая же, как кафельные плитки стен или раковины из нержавеющей стали. Ее охватила дрожь, по спине пробежал озноб, в животе снова начались колики.

«Пожалуйста, не веди себя так! — взмолилась она. — И ради Бога, перестань не замечать меня».

— Меня попросил ассистировать доктор Петракис, — робко пояснила она, ненавидя Дэвида за то, что он вызывал в ее душе это противное чувство униженности.

Стремясь как-то обуздать свой гнев, она нажала ногой на педаль, подключенную к крану, и сунула руки под горячую струю.

Когда их взгляды наконец встретились, глаза Дэвида были холодными и чужими, их зеленый цвет показался ей того же оттенка, что и зеленые плоские кафельные стены предоперационной.

— Ну, это его пациентка, — безразлично пожал он плечами.

«А я просто дура. Идиотка и дура», — подумала Рэйчел, изо всех сил стараясь не расплакаться.

Схватив щетку с бетадином, она принялась с таким остервенением тереть руки, что даже содрала кожу на суставах.

Прошла уже неделя, целых семь мучительных дней, а она стоит перед ним как последняя идиотка, ожидая от него, словно подачки, слова, знака, любого проявления обыкновенного человеческого чувства. За неделю он ни разу не соблаговолил обратить на нее ни малейшего внимания. Иногда она замечала, что он смотрит на нее даже с брезгливостью, с какой чистюли смотрят на случайную ниточку на своей одежде, кажущуюся чем-то отвратительным, нарушающим элегантность костюма.

Он что, наказывает ее? Или ему просто на все наплевать? Но и в том и другом случае вымаливать его расположение она не намерена. Пусть убирается ко всем чертям, если не в состоянии понять, чего он себя лишает.

Рэйчел изо всех сил замахала мокрыми руками, чтобы они поскорее высохли, — стекавшая с локтей вода капала на пол. Дэвид к этому времени закончил мытье у соседней раковины, и Рэйчел поспешно отвернулась, чтобы он не заметил слез на ее глазах.

Она быстро прошла впереди него в операционную. Зеленые кафельные стены, нержавейка, льющийся с потолка холодный белый свет. Полотенце, перчатки, и вот уже сестра завязывает на ней тесемки халата.

Рэйчел приветливо кивнула операционной сестре, тоненькой меднокожей девушке по имени Вики Санчес, которая выкладывала стерилизованные инструменты на специальный столик. Скальпели. Зажимы. Иглы. Лигатура.

Рядом с Вики громоздкая фигура седоголового человека. Доктор Петракис. Кажется, он слегка заваливается на одну сторону. Когда он медленно, с преувеличенной осторожностью поворачивается к ней лицом, Рэйчел вздрагивает: на нее смотрят два огненных шара. Живот сразу стягивает от ужаса.

«Господи Иисусе, да он же вдрызг пьян!» — проносится у нее в голове.

Срочно требуется кесарево из-за предлежания плаценты, а он в стельку. И что прикажете делать? На медицинском факультете такому не учат. Но, странное дело, при этом он умудряется держаться на ногах. Должно быть, сказываются годы практики. Губы ее сами собой, однако, начинают шептать слова молитвы.

— Где Хенсон? — рычит Петракис. — Что, нам стоять здесь и ждать, пока женщина окончательно истечет кровью, а этот так называемый анестезиолог будет болтаться где-то?

Из-за спины Рэйчел раздался голос Дэвида — холодный, сдержанный:

— Хенсона не могут найти. Я созвонился с Гилкристом — он должен быть с минуты на минуту. С педиатром я тоже договорился. Думаю, педиатр в данном случае не помешает. А как пациентка?

Петракис слегка отодвинулся от стола, и Рэйчел увидела ее — вздувшийся, как у выброшенной на берег рыбы, живот поднимается над скомканными зелеными хирургическими простынями, подобно горе. Кожа на животе из-за пятен бетадина отвратительного желто-коричневого оттенка. Совсем как объект какого-нибудь языческого ритуала в одном из романов Х. Райдера Хаггарда, невольно подумалось ей.

— Она еще может потерпеть. Только восемь сантиметров. Ребенок какое-то время не будет опускаться. Но что я могу сказать: она потеряла много крови. Поэтому особенно долго тянуть мне не хотелось.

Белое лицо на фоне зеленых простыней. И на этом белом лице два черных горящих глаза. Как черные дырки от сигареты на белой салфетке. Сердце Рэйчел пронзила жалость. Общей анестезии не применишь — иначе пострадает ребенок. Возможно, немного демерола. И все. А как она перепугана, эта молодая женщина! Разве не видно по глазам? Как может этот кретин Петракис говорить о ней, словно речь идет о «фольксвагене», которому необходимо заменить глушитель.

Рэйчел подошла поближе и постаралась взглядом внушить женщине уверенность.

— Не бойтесь, сеньора, — успокоила она роженицу. — Вы и оглянуться не успеете, как ваш ребенок уже появится на свет.

Голос женщины, даже не голос, а тихий шепот, прозвучал так тихо, что Рэйчел пришлось склониться над столом, чтобы разобрать слова:

— Я чувствую, он уже на подходе. Мне надо только начать тужиться.

У Рэйчел зазвенело в ушах от ужаса. Когда плацента находится в подобном положении, потуги — самое худшее, что можно себе представить. От этого сразу же могло начаться кровоизлияние. И в результате погибнет или мать, или ребенок. Или они оба.

Но Петракис сказал, что шейка матки раскрыта на восемь сантиметров. Остается еще два. Как правило, это означает при первых родах, что должно пройти несколько часов. И все же…

Рэйчел взглянула на Петракиса:

— Она говорит, что ей надо тужиться.

На его лице, как ей показалось, появилось озадаченное выражение. Да, он понимает, в какое дерьмовое положение попал. Последние десять недель, проведенных Рэйчел в гинекологическом отделении, убедили ее, что когда роженица говорит, что намерена тужиться, то обычно не шутит.

— Не может быть! Я сам осматривал ее десять минут назад! — рявкнул Петракис.

Дэвид, казалось, тоже не слишком серьезно воспринял слова Рэйчел. Но, слава Богу, как будто не собирался с порога отвергать это.

— Давайте еще раз ее обследуем, — предложил он.

И тут Рэйчел увидела то, что заставило ее сердце сделать в груди двойное сальто. Задрав колени, молодая женщина начала тужиться! Лицо ее сжалось в красный кулак боли. Между ногами показалась головка ребенка. Кружочек блестящей темной кожи — размером с двадцатипятицентовую монету.

— Вот дерьмо! — прорычал Петракис.

На какую-то долю секунды все, казалось, замерло: чаши весов уравновесились, но одна из них должна была вот-вот качнуться. И тут Рэйчел как током ударило. Ничего не происходит! Господи Иисусе. А Петракис стоит с открытым ртом, широко расставив ноги, и вид у него как у алкоголика, которого привезли в больницу с белой горячкой. Перед глазами у него, должно быть, ползают пауки и змеи.

И вдруг все сразу завертелось. Петракис кричит сестрам что-то нечленораздельное. Дэвид бросается вперед, отодвигая его, и тут же его руки, словно два ковша, обхватывают темную сдавленную головку, помогая ей выйти. И вот уже в липком потоке крови и внутриматочной жидкости, на конце блестящей голубоватой пуповины повисает крошечное розовое тельце. Мальчик.

Рэйчел кинулась подхватить его, пока Дэвид ставил зажим на пуповину. Она держала его мокрое перепачканное кровью тельце в своих руках и обтирала, в то время как тонкие, словно спички, ручонки беспомощно болтались в воздухе, а обезьянье личико сморщилось от крика. Все вокруг, казалось, куда-то отошло. Она видела только чудо появления этой новой жизни и чувствовала, как горячим обручем сжалось ее сердце. Это же само совершенство. Есть ли в мире что-нибудь более драгоценное, чем ЭТО.

И мой ребенок тоже. Как я могла даже помыслить о том, чтобы от него избавиться?

Рэйчел как бы очнулась.

Произошло явно что-то ужасное. Мать истекает кровью. Из нее хлещет струя. Облит стол, стерильные инструменты на хирургическом столике. По полу растекается алая лужица.

— Сестра! — слышит Рэйчел громкий крик. — Готовьте кровь. Два пакета первой группы, резус положительный. Срочно!

Дэвид. Его кулак резко вдавливается между ногами молодой женщины — во всю эту кровь. Неожиданно. Страшно. Господи, что же он делает?

Неожиданно она поняла.

Подбежав к столу, она стала изо всех сил давить на рыхлый, словно пудинг, живот, помогая Дэвиду массировать матку. Во что бы то ни стало надо заставить ее сокращаться.

— Эргометрин! — бросает он Вики через плечо. — И ради Бога, сестра, больше крови, или мы ее потеряем. Давление дошло до восьмидесяти. Она почти в шоке.

Рэйчел услышала свой крик:

— Она не сокращается!

— Черт побери! Я ее не отдам.

Зеленые глаза Дэвида над маской сверкнули на нее с такой яростью, что она на минуту как бы ослепла. Сердце ее рванулось к нему в ответном порыве. Руки стали месить живот с новой силой.

— Сокращайся, черт! Сокращайся, — бормотала она.

И вот она что-то почувствовала. Легкая, едва ощутимая рябь. Господи Иисусе, — да, да!

— Ну вот! Ну вот! — задыхаясь, произнесла она. — Умница! Давай, давай…

Маска Рэйчел стала мокрой от пота. И слез. Она вдруг поняла, что плачет.

Кровотечение утихало. И наконец совсем прекратилось. Подняв голову, Дэвид встретился глазами с Рэйчел. В них она увидела торжество. Торжество победителя. И темно-красный след на лбу от врезавшейся хирургической шапочки, как серпик луны на небосводе. Он вытащил кулак; рука была по локоть в крови.

Окровавленными пальцами Дэвид сбросил маску с лица. И широко улыбнулся. Рэйчел показалось, что ее приподняли над полом, а потом отпустили. Комната закружилась у нее перед глазами, живот подпрыгнул туда, где было сердце.

— Ох, твою мать… — и Дэвид крепко прижал ее к себе.

Рэйчел проследила глазами, как Дэвид стащил окровавленные резиновые перчатки и швырнул их в корзину. В голове роилось множество слов, но ни одно из них не способно было передать глубину ее чувств.

«Я только что видела тебя, — хотелось ей сказать. — Видела, как ты сражался. И помню, как ты выглядел, победив. Человек, который может так бороться за жизнь, никогда не захочет ее уничтожить».

— Я просто не могла этому поверить, — произнесла она неуверенным тоном.

— Чему?

— Петракис. Он же стоял — и ничего не делал!

Рэйчел подошла к Дэвиду, чтобы помочь ему развязать тесемки халата с коричневыми пятнами запекшейся крови на груди. Она не видела сейчас его лица и чувствовала только, как бугрятся от напряжения его плечи.

— Он сам подписал себе смертный приговор. Слишком много людей видели. Даже Дональдсон теперь не сможет это проигнорировать.

Рэйчел, однако, не хотелось слышать сейчас ни о Петракисе, ни о Дональдсоне, этом безголовом администраторе.

— Дэвид, — произнесла она еле слышно. — Мне так тебя недоставало.

Он сразу же обернулся. Впервые за все это время он посмотрел не через, а на нее. Посмотрел так, словно она была единственным, что существовало в мире. В его глазах горел яркий свет. Свет облегчения.

— Не здесь, — сказал он, понизив голос и твердо сжимая ее запястье своей рукой. — Тут люди. Можно я угощу тебя чашечкой кофе?

Два этажа в лифте вниз, потом кафетерий, море лиц, запахи кухни. Пока Дэвид стоял в очереди, она заняла места за столиком.

— Я взял тебе сандвич, — улыбнулся он, возвратившись с нагруженным подносом. — Судя по твоему виду, ты целую неделю голодала.

«А знаешь, Дэвид, так оно и было. Говорят, беременных по утрам всегда тошнит. Но меня почему-то тошнило не только утром, но и днем, и вечером».

Подумала она, но ответила совсем другое.

— Да так получалось, — пожала плечами Рэйчел. — Все время крутилась. Дела, сам понимаешь.

— Да, обычное дерьмо. Дорого бы я дал за хороший обед и чтоб одну ночь можно было спокойно поспать.

— Как же здорово ты сейчас поработал.

— Хотел бы я, чтоб Петракис был достаточно трезв, чтобы тоже это увидеть, — произнес Дэвид с горьким смешком.

К черту Петракиса. Ты был великолепен! Никакой паники! Если бы я была на месте той женщины, то благодарила бы Бога… — Рэйчел заставила себя остановиться. Ее бросило в жар, на глазах выступили жгучие слезы. «Нет, черт возьми, ты не заплачешь, — приказала она себе. — Никто тебя жалеть не собирается».

Она потянулась за чаем, который попросила принести вместо кофе, — он же вреден для ребенка. Но Дэвид перехватил ее руку и сжал в своих ладонях. Господи, подумала ока, такая простая вещь, но как же это чудесно, как трогательно. И тут уже сдержать слезы было нельзя.

— Рэйчел. Господи. Мне тоже так тебя не хватало. Просто невероятно, как это мы могли быть такими идиотами, чтобы ссориться. Я чувствую себя последним дерьмом.

«Тогда почему ты не звонил? Почему избегал меня? Заставлял чувствовать прокаженной, проклятой Богом и людьми?»

Нет, нет. Она должна заглушить в себе этот сердитый голос.

— Я тоже виновата, — ответила она. — Я не должна была сразу обрушивать на тебя этот груз. Вместо этого я взяла и сказала, что хочу сохранить ребенка, когда мы еще ничего не обсудили. Но давай забудем все это. Мы можем начать сначала? Прямо сейчас? Прямо здесь?

«Скажи мне, что любишь меня. Пожалуйста. Что готов по крайней мере выслушать мои доводы и дать мне возможность объяснить, как я предлагаю все уладить».

Дэвид еще крепче сжал ее руку, сделав ей почти больно. Сейчас он улыбался — той же улыбкой победителя, что и в операционной.

— Я знал, что ты все поймешь. Господи, Рэйчел, да мне ничего больше и не надо. У нас снова все будет по-прежнему. Как только мы покончим с этим делом…

— Что ты имеешь в виду, Дэвид?

Он посмотрел на нее так, словно не верил, что она могла задать ему этот вопрос.

— Как что? Аборт.

Рэйчел показалось: она погружается в бездонный колодец. Черная толща воды сомкнулась над ее головой, и ей уже нечем дышать. Вода была холодной. Такой холодной, что ее тело начало постепенно неметь. В мозгу между тем крутилась одна мысль — как она пройдет через то, что он предлагает? То есть через аборт. С одной стороны, правда, это не будет трудно. В конце концов речь идет всего лишь о малюсеньком кусочке ее плоти. Она может сказать себе: «Ну вот, видишь? Ничего ужасного!» А когда в другой раз кто-нибудь попросит у нее кусочек ее души, ей будет совсем нетрудно уступить этой просьбе. Ведь она уже не будет прежней — ее станет меньше. На ту самую частицу, которую она готова сейчас от себя отторгнуть. И так частица за частицей… пока от нее в конце концов ничего не останется. Ничего, о чем стоило бы говорить.

Нет, решила она, не выйдет. Она не уступит. Не может уступить.

Усилием воли Рэйчел пробилась из черной толщи, встала на ноги, резко отодвинув стул. При ярком свете дня она взглянула на Дэвида и увидела его истинное лицо.

— В чем дело? Почему ты так на меня смотришь? — Дэвид нервно рассмеялся.

Она продолжала смотреть на него. Высокий красивый мужчина в желтом пуловере двойной вязки с маленьким крокодильчиком, вышитом на правой стороне груди. На левом запястье свободно болтается серебряный именной браслет. Красивый мужчина? Да, но на лице его выражение, какое бывает у предателя.

— Я просто думала, что могу на тебя полагаться, — заметила она. — Наверное, я ошиблась.

И вот она уже идет, почти бежит к выходу. Натыкаясь на столы, стулья. С глазами, ничего не видящими из-за слез. Она ничего не слышит, кроме страшного шума в голове. И ничего не чувствует, кроме страшной боли в сердце.

5

Дэвид Слоан быстро прошел через вращающиеся зеркальные двери больницы. На улице лил дождь, и косые струи больно хлестали его по лицу. Быстро подняв воротник, он втянул голову в плечи и, проклиная свое невезение, зашагал по направлению к Флэтбуш авеню, где находилась станция подземки.

«Дьявол», — выругался он. Такой дождь, а он без зонта, не догадался надеть плащ и вот теперь промокнет в своем пальто из верблюжьей шерсти. О такси в такую ночь, как эта, да еще в таком районе Бруклина, можно не мечтать. Теперь придется тащиться домой, промокнув до нитки, в переполненном вагоне подземки.

Дэвид ощутил отвратительное подташнивание. В голове вертелось одно. А что, если его удача — стипендии, хорошие отметки, журнальные публикации, членство в студенческих советах и почетное председательство и так шло всегда, включая Принстон, не говоря уже о Колумбии, где он входил в первую десятку своего выпуска, а потом интернатура и вот сейчас добился уже места главного ординатора — потихоньку начинает ему изменять то с одного боку, то с другого и грозит окунуть его в полное дерьмо?

И не то чтобы произошло что-нибудь ужасное. Но уже целую вечность не посещали его столь пугающе мрачные мысли. Надо же, чтоб это случилось именно сейчас, после долгих лет каторжной работы, когда перед ним, казалось, открывается возможность достичь хорошего положения и больших денег! Нет. Он не может допустить, чтобы в такой момент все рухнуло. «Господи, только не сейчас!» — взмолился он.

Дэвид задумался: когда же это началось? Похоже, что на прошлой неделе. Из-за нее, этой еврейской принцессы с Риверсайд-драйв, мисс поцелуй-меня-в-задницу.

Сука!

«Надо же, прошествовала из кафетерия с таким видом, как будто это я во всем виноват. Идиотская баба. Ведь я бы все уладил. Так нет, ей надо бросаться в омут очертя голову. Ребенка, видите ли, хочется!»

А ему-то казалось раньше, что она не такая, как все. Оказывается, нет. Ничем не лучше всех этих студенточек, с которыми он учился и которых трахал, сестер, лаборанток… Разве хоть одна из них думала о нем, когда раздвигала ноги? Да ничего похожего. Единственное, что их всех заботило, так это колечко с бриллиантом на среднем пальце левой руки. До остального им не было дела.

Он думал, Рэйчел поумнее. Башковитая баба, которая к тому же знает, как надо трахаться. Редкое и манящее существо — ледяная принцесса с ногами, которые так и просят, чтоб их поскорее раздвинули. Он сразу же распознал в ней этот контраст, о котором она сама в то время и не подозревала. Да, на женщин у него была настоящая интуиция. Как будто он чуял запах — и в ее случае запах этот рассказал ему все, обнажив весь ее сексуальный опыт, представший перед ним словно на ладони. Юные Ромео в школе, шептавшие ей на ухо пошлые любовные словечки, пока их пальцы неумело возились с крючками на ее бюстгальтере. Приготовишки в Хаверфорде, чей лексикон, отражавший их понимание секса, вполне мог уместиться в одном презервативе. Какой-нибудь дальний родственник, гостивший у ее родителей, ходок по женской части, полагая, что никто не видит, воровски пытался залезть ей под юбку, чтобы ущипнуть за ляжку. Она не была, конечно, девственницей ко времени их знакомства, но почти ничем от нее не отличалась: словом, понятия не имела о том, как употребить то, что имелось у нее между ногами, потому что никто ей этого ни разу не показал. Он почувствовал в ней женщину столь замороженную, что, если знать, как до нее дотронуться, можно вызвать целое наводнение (так растаявший горный ледник изливается весной бурным потоком). Плод, созревший для того, чтобы сорвать его.

Однако было в ней и кое-что еще, чего он не мог бы точно определить. При всей ее невинности, при всей изнеженности, где-то в душе, в самой сердцевине, находился твердый самородок, своего рода необработанный алмаз. С холодной расчетливостью оценив, чего он на самом деле стоит, она внутренне презирала его. Как те девицы с длинными загорелыми ногами, в коротеньких теннисных шортах, попивающие чай со льдом на веранде рядом с кортом где-нибудь в Спринг Лейк, Си Герт или Диле, одном из тех дорогих курортов, где он подрабатывал летом, вертясь как белка в колесе. То были дочки богатых папенек, не жалевших денег на уроки тенниса для своих чад, — они могли себе это позволить, как и трахнуть при случае тренершу, если та оказывалась вдобавок еще и симпатичной. Девицы оценивающе глазели на него, пока он собирал пустые стаканы со следами губной помады на краях, словно от розовых поцелуев, а затем равнодушно проплывали мимо, так что в конце концов он оставался всего лишь пятнышком в зеркальных стеклах их солнечных очков, а они продолжали болтать между собой, словно его вообще не существовало, о своих делах, жалуясь на ресторанную еду, на неклеившуюся игру и отсутствие интересных молодых людей.

Нырнув из-под дождя в подвернувшуюся по дороге захудалую кондитерскую, чтобы купить там свежую газету (он был где-то на полпути к метро), Дэвид почему-то вдруг вспомнил Аманду Беринг. Одну из тех загорелых блондинистых сук, болтавшихся на веранде в Спринг Лейк. После того как он долгое время наблюдал за ней — она беспрестанно, в явном беспокойстве, клала ногу на ногу, стоило только появиться поблизости какому-нибудь симпатичному молодому парню, а на корте гоняла мяч с бешеной энергией, не знающей на что себя израсходовать, — у Дэвида появилась решимость заставить ее обратить на него внимание. И удержать его! Девица явно хочет, чтобы ее кто-то трахнул.

К тому лету, имея за плечами год Принстона, Дэвид научился кое-чему, чего не знал раньше. Например, как надо одеваться, чтобы никто не догадался, что ты всего-навсего бедный поляк из Джерси, старающийся произвести впечатление на богатых. Он взял с собой только выцветшие «ливайсы» — джинсы, которые обтягивали его, словно вторая кожа; пару замызганных спортивных туфель; две простые белые рубашки и кашемировый джемпер, оставленный за ненадобностью одним из богатых парней прошлым летом на таком же курорте, как этот. Так что когда он снимал униформу и появлялся в своей одежде, его вполне можно было принять за одного из отдыхающих.

Аманда, должно быть, именно так и думала… по крайней мере вначале.

Дэвид вспомнил об этом со сладким щемящим чувством, беря сдачу и пробегая глазами первополосные заголовки. В глаза ему бросился один из них: «АСТРОНАВТЫ БЛАГОПОЛУЧНО ПРИЗЕМЛИЛИСЬ ПОСЛЕ ОБЛЕТА ЛУНЫ». Читать дальше ему, однако, не захотелось.

Он вспомнил бельведер с видом на газон за главным зданием. Здесь обычно собиралась по вечерам молодежь: ребята курили и быстро пьянели от полпинты «Джек Дениэлс» и «Сазерн камфорт». Дэвид несколько раз бывал там, и однажды Аманда пригласила его сесть рядом. Когда бутылка по кругу перешла к нему, он только сделал вид, что пьет, — Господи Иисусе, с него было достаточно этой отравы дома, у папаши. И держаться он старался как можно незаметнее. Пусть уж лучше считают его скромнягой, чем перепить и оказаться в их глазах дураком.

А потом кто-то предложил поиграть в «да-нет». И тут вдруг он видит хихикающую пьяную Аманду — извиваясь, она сбрасывает с себя джинсы и блузку и в трусиках и лифчике бежит по мокрому от росы газону к бассейну. Остальные, то ли пьяные, то ли разленившиеся, не тронулись с места. Один только Дэвид бросился за ней, опасаясь, что Аманда, чего доброго, выкинет какую-нибудь глупость — бросится в бассейн и утонет.

Он догнал ее, когда она перебегала полосу тени от огромной шелковицы, освещенной луной, метрах в ста от бассейна. Запыхавшаяся, мокрая от пота, она, хохоча, упала ему на руки.

Он взял ее на мокрой траве, не удивившись тому, что она девственница. Не удивился он, и когда, обвив его ногами и покусывая ему плечо, она сдавленно застонала от удовольствия.

На следующий день он подошел к ней, увидев ее на дорожке, ведущей к теннисным кортам. Ракетка в чехле небрежно переброшена через плечо. Густые светлые волосы завязаны в «конский» хвост. Плиссированная белая теннисная юбочка при ходьбе задирается сзади, обнажая сдвоенные полукружья восхитительной белой попки, — там, где врезаются трусики.

Когда Дэвид провел ладонью по ее гладкой загорелой руке и наклонился, чтобы поцеловать, она оттолкнула его с отвращением.

— Послушай, давай твердо договоримся, — прошипела Аманда, сперва убедившись, что поблизости никого нет. — Что бы ни случилось прошлой ночью, этого не было, ясно? И если ты выдохнешь кому-нибудь хоть слово, я стану орать, что ты меня изнасиловал. Мой отец адвокат и, кроме того, порядочная сволочь. Он сделает так, что тебя отовсюду вышвырнут и, возможно, арестуют. Ты ведь не хочешь таких неприятностей, правда?

Он их, естественно, не хотел. Еще бы, без своего приработка он сразу бы лишился средств, которые будут ему необходимы осенью, — на книги, одежду, модную стрижку. Не говоря уж об угрозе лишиться стипендии, если Аманда решится на скандал. Не для того же он, черт побери, корячился тут перед этими суками, чтобы теперь все полетело кувырком из-за какой-то богатой засранки, которая сперва сама ложится под него, а потом тут же о нем забывает. Да чтоб он из-за такой расстраивался? Никогда в жизни!

Конечно, самым мучительным было сознание того, что эта сука с самого начала поняла, кто он есть на самом деле, и решила, что он ей не пара. Он доставил ей минутное удовольствие, как доставляет удовольствие сидящей на диете красотке съеденная тайком конфета. А теперь его вышвыривали, как скомканный фантик.

Он в последний раз взглянул на Аманду, стремясь запечатлеть этот момент унижения в своей памяти, чтобы уже никогда не забыть. Он и не забывал. Никогда. Даже сейчас, когда, выйдя из кондитерской, бежал под проливным дождем, чтобы успеть пересечь улицу, пока горит зеленый свет. До сих пор у него перед глазами стоит то место на освещенной солнцем дорожке, посыпанной гравием, где она тогда остановилась. Самшитовая живая изгородь, поросшая жимолостью. Ленивое жужжание пчел. Доносящееся издалека монотонное гудение газонокосилки… Он помнил все до мельчайших подробностей. Все, кроме ее лица. Вместо него в памяти сохранилось лишь двойное отражение в ее солнечных очках его самого — малюсенького, ничтожного.

Впрочем, «его самого» уже давно больше не существовало. За месяц до возвращения в Принстон Дэйви Слоновиц из Джерси Сити официально стал Дэвидом Слоаном.

И уж этот-то Дэвид Слоан не был простачком. Кем угодно, только не простачком. Отныне не женщины выбирали его, а он их. И не они, а он был хозяином положения. Так что когда наставало время для окончания очередного романа, то, черт побери, кончал его он.

«И пусть, — думал он сейчас, — эта Рэйчел Розенталь убирается куда подальше!» Подумать только, он чуть-чуть не попался в расставленные ею сети… Черт бы ее побрал, но эта тварь каким-то образом сумела залезть ему в душу. Еще немного — и он стал бы всеобщим посмешищем. До чего в самом деле дошло! Когда он трахался с санитаркой Шарлин, этой негритяночкой с роскошными грудями и на редкость извращенным вкусом — она признавала только анальный секс, — то думал в этот момент о Рэйчел. Тьфу! Никогда раньше с ним такого не бывало. Неудивительно, что теперь, после их ссоры, у него все плывет перед глазами.

«Провались все в задницу», — выругался Дэвид, когда на последнем перекрестке, прямо перед входом в подземку, на светофоре зажегся красный сигнал. Будь что будет — и он стал пересекать улицу на красный свет, чего никогда раньше себе не позволял. Плевать на автомобильные гудки, скрежет тормозов и визг шин на мокрой мостовой! В два прыжка, преодолев при этом полосу бурлившей вокруг засорившегося стока воды, он очутился на противоположной стороне улицы.

Спешить. Всегда спешить, куда-то лететь. Таков, Дэвид чувствовал это, его удел. Сперва ему надо было успеть удрать от отца. Ясно, что если твой отец алкоголик, то тебе с детства приходится становиться чемпионом по бегу. Чтобы успеть улизнуть от его кулаков, которые могли обрушиться на тебя за любое «преступление» — будь то незавязанный шнурок на кроссовке, включенный на слишком большую громкость телевизор или просто потому, что ты подвернулся ему под руку, когда он не в том расположении духа. Любимая телереклама отца — пиво «Миллер». Время «Миллера» у них в доме регулярно наступало по уик-эндам, после тяжелой недели, — отец работал сварщиком. Ящик пива всегда стоял наготове в холодильнике, а запасной — во встроенном шкафу в коридоре возле входной двери.

После шести или семи бутылок — Дэвид помнит, что научился считать их, как считает оставшиеся ему минуты узник в камере смертников, — папочка переходил от пьяненькой веселости до злобности цепного пса.

— Эй, Дэйви, ты что, сбрендил? Сидишь целый день, нос в книжку уткнул. Для тебя твой старик, значит, нехорош? Так? Сейчас я тебе покажу парочку таких вещей, которые ты в своих дерьмовых книжках навряд ли найдешь…

Так что ему пришлось научиться бегать: перед окончанием школы он стал чемпионом своего штата в беге по пересеченной местности. При этом почти круглый отличник. Около восьмисот баллов по шкале успеваемости. Больше не набрал никто. Право на стипендию в Принстоне. Сперва в колледже он чувствовал себя одиноко, как чужак, но затем обзавелся друзьями. С тех пор Джерси Сити стал для него далеким воспоминанием. И теперь уже не отец ему, а он отцу мысленно говорил: «Сейчас я тебе покажу парочку таких вещей, которые ты в своих дерьмовых книжках навряд ли найдешь».

Скоро, думал Дэвид, он уйдет из этой тухлой больницы. Переедет в Моррис-таун или Монтклер. А может, даже в Шорт Хиллс. Откроет собственную практику. У них там есть деньги, и все, что им надо, — это пара детей и чтоб, конечно же, жена наблюдалась у хорошего гинеколога. Хороший — это, по их понятиям, такой врач, который всегда приятно улыбается, сует леденцы их детям, не раздражается, когда они звонят в любое время дня и ночи насчет изжоги или газов: им-то кажется, что уже начались родовые схватки.

Наконец он станет принадлежать самому себе. Сделается свободным человеком. И тогда уже черта с два удастся какой-нибудь вертихвостке, пусть даже из богатых и понимающих толк в траханье, связать его по рукам и ногам. Может, лет через пять — десять он и созреет для дома с белым глухим забором, но не сейчас.

Спускаясь по ступенькам в подземное чрево Нью-Йорка, Дэвид вдруг подумал о возможности и другого поворота событий. Возможности, от которой его тут же бросило в жар. Что, если она действительно оставит ребенка? Ведь тогда, хочется ему этого или нет, он стал бы отцом! Где-то там будет жить ребенок с чертами его лица, с той же, что и у него, кровью в жилах. Он может хотеть чего-то, чего отец окажется не в состоянии ему дать. И настанет день, когда этот ребенок даже возненавидит его — так же, как он возненавидел своего старика.

Он так разволновался, что даже уронил свой последний жетон, пытаясь опустить его в турникет. Рэйчел представлялась ему теперь таким же страшилищем, каким в свое время был отец. Во рту у Дэвида все, казалось, пересохло, живот сжали судороги.

Да будь она проклята! Какое право имеет эта сука ломать всю его жизнь? Ему вспомнилось, как однажды утром Рэйчел обнаружила у него под кроватью пару черных кружевных трусиков, скорей всего принадлежащих Шарлин. Она ничего тогда не сказала, просто очаровательно улыбнулась и отправилась на кухню готовить завтрак. Когда Дэвид вышел из ванной, ее уже не было. На столе был сервирован его завтрак — высокий бокал с только что выжатым апельсиновым соком, салфетка в кольце и все остальное. На тарелке лежали, прикрывая хрустящую английскую булочку, те самые трусики. Прислоненная к тарелке записка желала ему «приятного аппетита».

Конечно, она могла иногда распускать нюни, как и все остальные. Но в то же время Рэйчел была жесткой и холодной, как столовое серебро. Неужели ей удастся его заарканить, несмотря на его сопротивление? Как удалось папочке! Ведь начиная с тринадцати лет Дэвид неустанно мечтал о том, чтобы сбежать из дому. Он копил деньги, подрабатывая после школы мытьем посуды в закусочной. Но всякий раз, когда он уже готов был упаковать в рюкзак свои пожитки и смыться, что-то его удерживало. У папочки имелось тайное оружие, больше всего пугавшее Дэвида. Старый негодяй нуждался в нем — и он не решался предать его.

Дэвида обдал вырвавшийся из тоннеля поток вонючего воздуха, он увидел надвигавшиеся фары электропоезда. Это было похоже на зловоние из отцовского рта и его налитые кровью глаза, глаза пьяницы, обуреваемого тяжелой убийственной яростью.

«Думаешь, умным стал, да? Умней меня! Ничё, Дэйви, все равно тебе от меня никуда не деться, понял? Я в тебе сижу, ясно? Скреби — не отскребешь! Поглядишься в зеркало, а это я оттудова на тебя смотрю. Ну что, выкусил?..» — тупо повторял старик, и его слова сейчас вновь звучали в ушах Дэвида.

Но вот он уже не слышит ничего, кроме грохота приближающегося к платформе поезда и шума собственного сердца, молотом стучащего в груди.

Войдя в вагон, Дэвид тут же опустился на твердое пластиковое сиденье. Напротив он увидел мирно похрапывающего алкоголика в вонючей куртке с капюшоном. «Этот человек, — с отвращением подумал он, — явно никуда не едет, а просто скрывается в подземке от дождя и холода».

Но странное дело, алкаш с его замызганной курткой каким-то образом помог ему справиться с дурным настроением, невольно напомнив Дэвиду, какой большой путь он сумел пройти и сколь многого добиться. Глядя на этого бедолагу, он почувствовал себя уверенней. Бейсбольный мяч, пущенный Рэйчел по кривой в его сторону, был не прост для приема, но теперь он был уверен, что все-таки сумеет с ним справиться.

— Привет, Дэвид!

Женский голос, раздавшийся из темноты гостиной, заставил сердце Дэвида завертеться юзом, словно машину на обледеневшей автомагистрали. «Кто, черт…»

— Рэйчел?! — догадавшись, воскликнул он, шаря рукой по стене в поисках выключателя.

Да, она! Но, Господи, как она выглядит. Ее же не узнать. Прямая и неподвижная, она сидела у камина на вертящемся стуле, сложив руки на коленях, словно примерная ученица в школе. И еще одна странность, бросившаяся ему в глаза. Впервые, подумать только, он видит ее в платье и очень элегантном платье. Скорее всего хлопок-батик с разводами пастельных тонов. Волосы, обычно спадавшие нежным коричневато-золотистым облаком ей на плечи, сейчас перехватывал гребень, обнажая ее нежную и белую шею. И снова он, как на платформе в метро, испугался, словно непременно должно случиться что-то плохое. Испуг и непонятное волнение охватили его.

Опасность внушали ее глаза. Большие, потемневшие — и пустые. Как окна со спущенными шторами. Что бы она ни чувствовала, это оставалось внутри нее. Ему же приходилось об этом только догадываться.

На кофейном столике перед ней стояла наполовину пустая бутылка текилы. Ни стакана, ни льда. Господи! Да Рэйчел никогда столько не пила. Стакан вина — и она под столом. А сейчас? Сидит трезвая как стеклышко, и ни в одном глазу.

«Осторожней, парень, — подумал он. — Сейчас ты ступил на тонкий лед. Смотри не шлепнись задницей».

— Не возражаешь, если я к тебе присоединюсь? — спросил Дэвид, сбрасывая вымокшее пальто и швыряя его на спинку стула. Он сел на диван, напротив Рэйчел, — напряженный, встревоженный. Взяв в руку бутылку, он поглядел на этикетку. — Представляешь, она болталась у меня в буфете еще с прошлого Рождества. Подарок отца. Он посылает мне по бутылке. Каждый год. Обычно я не пью, но сегодня на улице такая холодрыга, что… в общем, пропустить рюмочку не помешает.

«Господи Иисусе, почему она молчит? Хоть бы глазом моргнула, что ли! Да что здесь, черт побери, происходит?» — пронеслось у него в голове.

И тут она пошевелилась. Он увидел, что по ее телу прошла дрожь. Глаза Рэйчел остановились на его лице. Взгляд дышал холодом. Температура явно была ниже нуля. Дэвид с ужасом почувствовал, как яйца, сжавшись, втянулись внутрь.

Поднося бутылку ко рту, он заметил, что рука противно дрожит. По спине побежали мурашки.

— Не пей, — произнесла Рэйчел.

Голос был тихим, но твердым.

Он поставил бутылку обратно — но не из-за этих слов, а под влиянием ее взгляда. «Господи Иисусе! Что у нее сегодня с глазами?» — мелькнуло у него в голове.

Казалось, спала какая-то завеса, и ему открылось за ней нечто ужасное, пугающее. Белое пламя с синей точкой посредине.

— Я не хочу, чтобы ты был пьян, когда будешь делать ЭТО, — продолжала она тем же бесившим его бесцветным током — словно говорил не человек, а механический робот, специальное устройство, подающее сигналы на монитор в случае остановки сердца.

Бутылка стукнулась о кофейный столик светлого дерева с такой силой, что часть янтарной жидкости выплеснулась Дэвиду на руку. Лизнув тыльную сторону ладони, он ощутил терпкий, обжигающий рот вкус текилы.

— Делать что? Господи, Рэйчел, ты меня просто пугаешь! Что стряслось? Сидишь тут в темноте, как паук какой-нибудь. Черт побери, могла бы ведь позвонить, сказать, что придешь. Ты что, думаешь, я не захотел бы с тобой повидаться?

Говоря это, он поспешно отвернулся: честно говоря, больше всего на свете ему хотелось, чтобы она была сейчас где-нибудь на другой планете. И еще, чтобы они вообще никогда не встречались.

— Мне абсолютно все равно, — ответила Рэйчел. — После сегодняшнего вечера это уже не имеет значения.

— Может, скажешь, на какой волне к тебе подключиться? Что ты плетешь, мать твою?..

Теперь он больше не чувствовал прежнего страха. Теперь она его просто бесила.

— Я ничего не плету. Наши с тобой отношения меня больше не интересуют. С этим покончено. Я пришла насчет него. Ребенка.

«О, Господи Иисусе! Вот оно. Началось. Сейчас она скажет, что мы должны пожениться. Формально. Чтобы Он не считался незаконнорожденным и прочее дерьмо в том же духе», — застучало в виске.

Если когда-нибудь он нуждался в том, чтобы напиться, то это время явно пришло. И пусть она катится ко всем матерям!

Дэвид запрокинул горлышко бутылки — и горло ощутило приятное согревающее и успокаивающее тепло.

Старательно отводя от нее глаза, он делал вид, что рассматривает комнату. Боже, пришло ему в голову, до чего же здесь скудная обстановка. Интересно, когда же он переехал сюда? Вроде бы уже полгода или даже месяцев семь. Его очередной шаг на пути к вершине. Квартирка, правда, небольшая, темная, но место фантастическое. Женщины во всяком случае — без ума. Еще бы, Семидесятая стрит, недалеко от Сентрал-парка. Конечно, окна не выходят на сам парк, но все же находятся достаточно близко, чтобы наблюдать, как туда шествуют красотки в шортах и топиках, открывая летний сезон.

Что там говорил этот педераст, агент по недвижимости? «Любовное гнездышко»? Тошнит от такого дерьма. Но если подумать, в общем-то этот тип не так уж и не прав. Парадное недавно переделали в современном духе, но в квартирах все еще сохранялись приметы стиля начала века «Арт нуво». В виде изящных полукружий бронзовой арматуры на потолке с защитными матовыми стеклами. Или медной отделки на панелях с изображением женских головок по сторонам камина. Над каминной полкой Дэвид повесил гравюру, выдержанную в том же духе, чтобы сразу было видно, что в искусстве он далеко не профан.

Но это в общем было и все, что он здесь сделал. Книги и другие вещи до сих пор оставались лежать в коробках, аккуратно сложенных у стены. Естественно, это не касалось стереопроигрывателя. Если уж заниматься обольщением, то как же без музыки? Вертящееся кресло, на котором сейчас сидела Рэйчел, досталось ему от прежнего жильца, еще одного педика, который продал ему также индейский ковер ручной работы, которыми традиционно славится племя навахо, — сейчас он украшал середину комнаты.

И тут его внезапно осенило: он так и не начал толком распаковывать свои вещи потому, что рассматривал свое нынешнее жилище как временное. По существу он просто выжидал, надеясь вскоре перебраться отсюда в более престижное место.

И вот теперь эта сука хочет помешать ему.

— Чего ты хочешь? — угрюмо спросил он.

— Сделать аборт. — Голос холодный, совсем мертвый. — И я хочу, чтобы его сделал ты.

Дэвид похолодел. Что? Что она сказала? Он почувствовал, что бутылка вот-вот выскользнет из руки. Мысли вдруг тоже, казалось, начали ускользать от него. Как в тот раз, когда он врезался в темноте лбом об стену коридора в общежитии, возвращаясь после очередной вечеринки. Помнится, у него искры из глаз посыпались. Боль, начавшаяся в затылке, тупыми толчками пошла по всей голове.

Сейчас было почти то же. Ужас сказанного ею, дойдя до него, взорвался дикой головной бадью.

Господи Иисусе, неужели она говорит это серьезно?

«Остынь», — приказал он себе.

Ему во что бы то ни стало надо оставаться спокойным. Он должен контролировать положение. Но, Боже, если бы так не раскалывалась голова. Как все это выдержать!

— Хорошо, — ответил он. Перед его мысленным взором возник он сам, в белом халате с голубым пластиком над нагрудным карманом («Дэвид Слоан, д-р мед.»). Ему сразу полегчало, дыхание успокоилось. — Ты приняла правильное решение, — продолжал он. — Сама увидишь, так будет лучше. И я уже говорил, что намерен помочь тебе выйти из этой ситуации. Стив Келлехар — лучший из всех гинекологов, кого я знаю. Хочешь, я позвоню ему прямо сейчас, чтобы узнать…

Он уже поднялся и подошел к телефону, когда услышал:

— Нет, Дэвид.

— Послушай, Рэйчел. Я знаю, ты не хочешь огласки. Но Стив — человек исключительно надежный.

— Не в этом дело. Мне все равно, какой он — хороший, надежный… Я хочу, чтобы это был ТЫ.

И снова тот же тихий, твердый голос.

Господи, как же он вспотел! Как в те времена, когда его старик входил в пьяный раж и Дэвид с ужасом ждал, что вот-вот упадет второй башмак и все завертится. «Можешь торчать там под кроватью сколько влезет, Дэйви. Хоть всю ночь. Но все равно ты оттуда вылезешь и тогда, попомни мое слово, я покажу тебе, зачем Господь Бог дал мне эту правую руку!» — снова зазвучал в ушах отцовский голос. «Конечно, ты хочешь МЕНЯ, — пронеслось у него в голове. — Так же как дядя Сэм тоже хотел бы меня заарканить, если бы я все время не был начеку. Как Старуха с Косой. Как мой старик…»

Но сказал он другое:

— Ты пьяна.

Она засмеялась. Всего раз. Звук глухой, как будто его издал не человек, а волынка.

— Хотела бы, чтоб это было так. Клянусь Богом.

— Послушай, Рэйчел…

— Нет, это ты послушай. — Рэйчел встала. В ее глазах горела такая боль, что Дэвид даже отвел взгляд. — Ты сам говорил, что все будет, как на приеме у дантиста. Все равно что зуб выдрать. Вот я и хочу, чтобы ты… — Голос Рэйчел задрожал, но она тут же взяла себя в руки. — Чтобы ты знал. Вот и все. Знал, что это такое на самом деле. Знал, на что мы идем.

Неожиданно Дэвиду снова вспомнился отец. Как он измывался над матерью. И та, не выдержав, начинала кричать: «Только не трогай ребенка, Хэл! Прошу тебя!» Тогда он не понимал, о ком ока просила. Но вырос и догадался: у матери было три месяца беременности! И ребенка она в результате потеряла.

Дерьмо! Почему ему это вдруг припомнилось? Все из-за нее! И головная боль тоже. Господи Иисусе, ему надо принять тиленол. Или, может, чего-нибудь посильнее.

И тут его обуял гнев. Он даже затрясся от ярости.

— Ты спятила, крошка! Пошла ты к такой-то матери! Да откуда я вообще знаю, что это мой ребенок? Мне что, известно, со сколькими ты этим занималась? — Он услышал, каким мерзким был при этом его голос, и та часть его существа, которая стояла как бы в стороне, пришла в ужас, поняв, что Дэвид заговорил голосом своего старика.

Он видел: ее лицо побледнело, сделавшись как воск, и на миг ему показалось, что она упадет в обморок. Но Рэйчел справилась, изо всех сил вцепившись руками в спинку кресла. Господи Иисусе, в чем, в чем, а в выдержке ей не откажешь.

Лицо ее исказила гримаса боли, и Дэвид почувствовал угрызения совести. Он понял, что она вовсе не стремится отомстить ему. У него даже возникло сумасшедшее желание обнять ее и прошептать слова, которые она хотела бы услышать от него.

— Он твой, — твердо сказала она. — Наш. Этот ребенок — или как там еще ты хочешь его называть, — мы сделали его вместе. Я так же не хотела его, как и ты, но сейчас он уже есть. И идти мне на аборт самой, как будто это какая-то чепуховая процедура, это… В общем, получилась бы чистая дешевка. И по отношению к самой себе, и к жизни, к профессии врача, наконец. Если эта маленькая новая жизнь ничего не стоит, тогда что же имеет цену? Так что, Дэвид, давай делать по-моему. Я много об этом думала, и это единственная возможность. Для меня. Если мне суждено с этим жить.

Рэйчел опять села в кресло, стиснув руки на коленях: по ее глазам было видно, что она понимает, как Дэвид должен в этот момент ее ненавидеть за выворачивающее душу стремление отомстить ему.

Но по сути теперь для нее, однако, уже не имело значения, что именно он думает. Кем бы они ни были друг для друга, — а сейчас она ясно видела, что преувеличивала степень их привязанности, — всему этому теперь конец. Между ними никогда ничего больше не может быть.

Но сначала им, ей и Дэвиду, предстояло вместе пройти последний, завершающий этап. Их ребенок заслуживал хоть эту малость. Приличные похороны, а не безвестную могилку. Когда нельзя было бы даже прийти оплакать эту короткую жизнь. Когда не останется никакого следа от ее пребывания на этой Земле.

Она не хочет обезболивания, притворства, будто все это ничего для нее не значит. Лежать на кресле, пока кто-то посторонний, напевая под радио, будет выскребать ее ребенка, как внутренности из рыбы. Ей было стыдно — пусть будет стыдно и Дэвиду! А иначе, как сможет она потом простить себя?

Сейчас, однако, ей было ясно, насколько она недооценила Дэвида. Он чем-то напоминал попавшее в капкан дикое животное: в глазах его светилась решимость отгрызть свою ногу, если это необходимо для того, чтобы выбраться из стальной ловушки. Он стоял в дальнем конце гостиной, красивое лицо было измученным, обычно ухоженные, хорошо уложенные волосы сейчас растрепаны и свисают мокрыми спутанными прядями, оставляя темные пятна на воротнике и плечах рубашки фирмы «Лакост».

Никогда раньше Рэйчел не видела такого странного выражения в его глазах. И тут до нее дошло: «Да он просто боится. От страха может в штаны наделать».

— Нет! — произнесли его губы, прежде чем само слово с надтреснутым звуком вылетело изо рта. — Это… аморально. Ты что, с ума сошла? Думать, что я смогу поступить так по отношению к своему собственному… — Он замолчал, заставив себя проглотить конец фразы.

— «Своему собственному»… кому, Дэвид?

«Скажи, черт возьми, по крайней мере, хоть скажи!» — кричало все у нее внутри.

— Не имеет значения. — Он достал платок и вытер вспотевший лоб. Никогда раньше не впадал он в такую панику, даже во время самых сложных операций, когда речь шла о жизни пациента. — Послушай, выкинь этот бредовый план из головы. Я доктор медицины, хирург, а не дерьмовый психиатр. Потому что только он тебе и нужен, крошка. Да-да! У тебя сейчас крыша поехала.

— Может, и так, — спокойно ответила она. — Но это ничего не меняет. Так или иначе, но нам придется расхлебывать это вдвоем.

— Что ты хочешь сказать? — Глаза Дэвида были прищуренными, подозрительными.

— Я хочу сказать, что если ты не сделаешь этот аборт, то его вообще не будет, и ребенка я тогда оставлю.

— Ты что, угрожаешь мне?

— Нет, — по голосу чувствовалось, что она говорит правду. — Для меня это единственно возможный вариант. Только при таком условии я могу жить дальше. А вариант, когда меня аккуратненько подчистит твой друг Келлехар, исключается.

Рэйчел внезапно охватил такой холод, что она подумала: вот как, должно быть, чувствуют себя мертвые, если они могут что-то чувствовать. И еще ей стало страшно.

Посмотрев на Дэвида, Рэйчел поймала себя на том, что невольно сравнивает его со своим отцом. «Он настоящий мужчина, не то что ты. Если бы сейчас он был на твоем месте, он бы никогда так не поступил по отношению к моей матери. Никогда не заставил бы ее так страдать».

Ничего не видя перед собой, Дэвид шагнул в сторону. При этом он зацепил ножку высокого табурета, с грохотом полетевшего на пол. Он наклонился, чтобы поднять его, — длинное тело напомнило ей изломанную линию башенного крана.

Выпрямившись, он взглянул на Рэйчел полубезумными глазами — вокруг радужной оболочки появились белые обводы. Он действительно выглядел так, будто готов перегрызть себе ногу, но понимает при этом, что все равно не выберется из капкана.

С побледневшим как мел лицом Дэвид опустился на составленные у стены картонные коробки и закрыл глаза.

— Ну хорошо, — наконец произнес он. — Твоя взяла, черт бы все это побрал. Не знаю, конечно, для чего тебе это понадобилось. Весь этот грязный спектакль. Надеюсь, ты-то хоть знаешь зачем? Господи, ты ведь должна знать!

Голова Рэйчел кружилась. Во всем теле чувствовалась страшная тяжесть. Должно быть, она действительно пьяна. Просто раньше она этого не осознавала.

Итак, победа! Выходит, надо теперь радоваться? По крайней мере быть довольной собой. Но почему-то ей просто холодно — и ничего больше. Рэйчел словно одеревенела. Продержаться! «Во что бы то ни стало продержаться», — твердила она себе. Покончить со всем этим делом. Так или иначе, но покончить.

Следующий час прошел в тумане.

Дэвид связывался с Келлехаром по телефону: тихим, напряженным от волнения голосом он объяснял, что намерен сделать, спрашивал, где может взять ключ от его кабинета. Затем они оба вышли из квартиры, молча спустились в лифте. На улице лил дождь, хлеща по лицу. Даже в такси, где было жарко, Рэйчел не переставала дрожать от холода.

Лишь когда они приехали по указанному адресу (увитое плющом небольшое кирпичное здание в районе нижней Пятой авеню имело слишком непрезентабельный вид — от номера дома на табличке оставалась только половина), до Рэйчел дошел весь ужас того, что она собиралась сделать. Боль словно ножом ударила в сердце. Вот Дэвид открыл дверь, включил свет, она увидела приемную: удобная мебель, эстампы на стенах, в углу на столе украшенная фигурками деревянных ангелов и тартановыми шариками рождественская елочка.

Я никогда не увижу своего ребенка. Никогда не смогу держать его на руках.

Потом они перешли в смотровую. Красивые занавеси в пастельных тонах, аисты на бордюре по всему потолку. И фото. Кажется, их здесь сотни. Моментальные снимки, приколотые к большой доске кнопками. На них — все дети, которым Келлехар помог появиться на свет.

Ей захотелось громко крикнуть. Крик готов был, кажется, заполнить все ее существо — ей стало даже трудно дышать. Ее же обманывают! Нет, еще хуже, она сама обманывает себя! Комната расплылась перед ее полными слез глазами.

«Нет, я не имею права распадаться сейчас на куски! — сказала она себе. — Потом, но не сейчас. Когда все кончится. Боже, я все равно никогда не смогу забыть всех этих детей. Крошечных, симпатичных…»

В глубине комнаты находился небольшой, отгороженный занавеской альков. На белом тростниковом кресле в углу был сложен мягкий ситцевый халат. Рэйчел быстро переоделась. Быстро, насколько могла: пальцы стали словно деревянные, и расстегнуть пуговицы было трудно.

Напротив кресла в стену было вделано большое, в рост человека, зеркало. В застегивающемся сзади полупрозрачном халатике Рэйчел на секунду застыла перед ним, рассматривая свое отражение. На нее глядело совершенно чужое лицо — обтянутые призрачно-бледной кожей скулы, глаза, провалившиеся, словно две вмятины на грубой глиняной скульптуре. Даже тело и то казалось не ее. Груди тяжелые и набухшие, сквозь тонкую ткань просвечивают темные соски. Живот мягко округлился, только лобок слегка выдается вперед.

Рэйчел приложила руки к животу и нежно погладила его. Глаза туманились от слез.

— Прости, — прошептала она. — Прости меня, пожалуйста.

Мертвящее одеревенение прошло — теперь по всей груди горячей волной растеклась боль. «Я не забуду тебя, малыш», — снова и снова повторяла она.

Выйдя из-за занавески, Рэйчел увидела, что Дэвид уже готов. Умыт, на руках перчатки, на металлическом столике рядом разложены необходимые инструменты.

Подпрыгнув, она села на смотровой стол, ощутив холодное, шершавое прикосновение к голому заду бумажной простыни, покрывавшей стол. Это сразу же, как ни странно, напомнило ей о матери, и в ушах зазвучали ее слова: «Смотри, никогда-никогда не забывай класть бумагу на сиденье унитаза. Ты себе не представляешь, какие микробы можно подхватить в общественном туалете».

Рэйчел буквально разрывалась между душившими ее рыданиями и безумным желанием расхохотаться. Она тщательно отводила глаза от Дэвида. Если она посмотрит на него, на то, что он держит сейчас в правой руке, она может закричать или сойти с ума.

— Еще есть время, — проплыл над ее ухом голос Дэвида. — Пока мы не начали, я могу позвонить Стиву и попросить его приехать.

Его слова сразу вернули Рэйчел к действительности, словно ее окатили ведром ледяной воды.

— Нет, — ответила она. — Начинай.

Напряженная, она легла на спину и усилием воли заставила свои дрожащие ноги раздвинуться. И тут же босые ступни почувствовали резкий холод металлических «стремян». Ее плоть сжалась в ожидании прикосновения Дэвида.

Но тут Рэйчел, взглянув на свои поднятые ноги, представила себе, что ее ждет. И чуть было не передумала.

Дэвид. Его лицо, зависшее между ее коленями, казалось призрачной луной в холодном небе. На него ложился свет, отражаемый сталью инструмента в его руке.

Холодящее предчувствие мурашками побежало по ее телу: «Это как брак. Теперь мы будем связаны этим на всю оставшуюся жизнь».

И тут она поняла, что уже слишком поздно.

Рубикон был перейден.

При первом холодном «укусе» расширителя Рэйчел закусила кулак, чтобы не закричать.

6

Манон никак не хотела умирать.

Сильвия заерзала в кресле: жалостный дуэт на сцене на сей раз почему-то вызывал в ней смутное раздражение, распространившееся также на дирижера, который как сумасшедший размахивал своей палочкой. Скорей бы опустился занавес! Странно. Обычно ей так нравилось бывать в «Метрополитэн опера». Сидеть рядом с Джеральдом в центральной ложе бенуара, чуть возвышающейся над элегантной публикой в первых рядах, — отсюда лучше всего видно и слышно. Подобно королю и королеве, восседающим в окружении придворных… да они в известном смысле и были ими. О Небо, на каких только приемах и званых обедах не приходилось им бывать или устраивать в своем доме, когда они еще жили на углу Бродвея и Тридцать восьмой. И всегда за спиной Джеральда стоял его могущественный банк, не жалевший средств на подобные расходы.

Но сегодня вечером она чувствовала себя явно не в своей тарелке. Партию кавалера Де Грие пел какой-то не известный ей итальянский тенор, и в его исполнении этот персонаж, облаченный в пышный наряд восемнадцатого века, мало того что напоминал связанного вальдшнепа, он еще и гнусавил, словно у него насморк. Что касается примадонны, то вместо юной красотки, какой ей надлежало быть, на сцене блистала по крайней мере пятидесятилетняя дива необъятных габаритов. Каждый раз, когда Де Грие приходилось держать на своих руках ее слабеющее тело, Сильвия боялась, что кавалер не выдержит нагрузки.

Сильвия положила ладонь на руку Джеральда. Сегодня в полутемной ложе, кроме них двоих, никого не было. Но Джеральд, похоже, не обратил на это внимания. Должно быть, и у него в этот вечер было неспокойно на душе. Однако на лице мужа, одетого с обычной тщательностью — крахмальный воротничок и чересчур, несмотря на все уверения Джеральда в обратном, узкий в плечах элегантный смокинг, — Сильвия при желтоватом свете рампы увидела все ту же зачарованность, с какой он отдавался музыке. Голова запрокинута, глаза полузакрыты, губы беззвучно шевелятся, повторяя слова либретто. Каждое из них он знает наизусть. Он не видит, что на Манон платье трещит по швам, не слышит простуженно-хриплого голоса тенора. Для Джеральда существует лишь нежная парящая музыка Пуччини.

Милый Джеральд. Не потому ли она его так любит? У него подлинный талант — видеть одно хорошее, а не то, что реально существует в жизни. Точно так же и в ней он видит лишь красоту и преданность. Все эти годы он оставался столь же слеп к ее прегрешениям, как кавалер Де Грие к изменам Манон Леско.

Сильвия почувствовала, как его ладонь, которую она нашла в полутьме, сжала ее ладонь, — пожатие было теплым, успокаивающим. Он выглядит, пожалуй, немного более усталым, чем обычно. Сильвия ощутила легкое беспокойство. Или, может быть, это ей просто кажется? Сильвии было больно сравнивать образ Джеральда, живущий в ее сердце, элегантного и энергичного президента банка, за которого она в свое время вышла замуж, с горбящимся седовласым человеком, с трудом, как сегодня вечером, поднимавшимся по ступеням лестницы, тяжело опираясь на перила.

«Ему семьдесят шесть, — подумала Сильвия, все больше сердясь на себя. — Конечно же, он немного сдал. Но здоровье у него по-прежнему в порядке».

И все же Сильвия не могла унять охватившей ее дрожи, когда Манон на сцене все же умерла.

«Без него, — подумалось ей, — я не выживу. Он мой защитник и самый дорогой друг».

Давно уже, правда, не любовник: как муж и жена они не были близки много лет. Ведь после той операции Джеральд не мог…

Но это не имеет значения. Теперь она чувствовала себя ближе к нему, чем когда-либо прежде. Окруженная и защищенная его любовью.

Прогуливаясь с ним под руку в Риверсайд Парк или сидя, как сейчас, рука в руке, она чувствовала близость более глубокую, чем та, которую давала им постель.

После того как он ушел в отставку с поста президента, они постоянно были вместе. Холодные зимние месяцы проводили в Палм-бич, читая вместе романы или играя в бридж на веранде, окружавшей бассейн, в то время как по стереопроигрывателю Каллас пела им свои арии. А их поездка в Венецию прошлой весной — сколько приятных воспоминаний она оставила в их душах! Они остановились тогда в том же самом номере «У Гритти», где проводили свой медовый месяц почти тридцать лет назад.

Сильвия подумала о путешествии, которое они намечали на следующий месяц, — круиз вокруг Бора-Бора и Таити. Она немного расслабилась. Да, это как раз то, что ему надо. Морской воздух наверняка благоприятно подействует на него, и весь этот гогеновский рай поможет ему вернуть цвет лица и блеск глаз.

И вот занавес падает. Гром аплодисментов, на гребне которого слышны отдельные крики «браво», «брависсимо». Несколько секунд спустя главные исполнители, немного странно выглядевшие в своих костюмах позапрошлого века, выходят к рампе. Стоя на фоне темно-красного бархата, они низко кланяются, а толстая примадонна — ниже всех и, выпрямляясь, встряхивает головой.

В зрительном зале вспыхивает свет. Волшебное сверкание хрустальных люстр под куполом потолка напоминает фантастический звездный взрыв.

Внизу, в партере, публика начала уже подниматься с мест, кое-кто продолжал аплодировать. Мужчины в бархатных пиджаках или смокингах, женщины в длинных вечерних платьях из парчи, шелка или сатина; их блестящие меха небрежно переброшены через спинки кресел. Сильвия отчетливо услышала мамин голос, словно та была совсем рядом: «Настоящая леди может надеть простое пальто, и оно будет выглядеть на ней, как настоящая норка, и бросает на кресло дорогое манто, словно это обыкновенная тряпка».

Если бы мама могла быть сейчас здесь, чтобы увидать ее русские соболя на маленьком диванчике у входа в ложу. Мама с ее единственным приличным черным пальто, которое она снова и снова подновляла в течение стольких лет.

Маме, подумала Сильвия, наверняка пришлись бы по душе и драгоценности, которыми блистали дамы в театре, — от Картье, Булгари, Ван Клеефа и Арпеля. Драгоценности, ослепительно сверкающие на шеях, запястьях, пальцах и мочках ушей…

Сильвия дотронулась до своего ожерелья. Старинный изумруд великолепной огранки в филигранной оправе из золота высшей пробы — работа легендарного Жана Туссена, сделанная им четыре десятилетия назад в Париже для Картье. Подарок Джеральда к прошлому дню рождения. Он говорил, что изумруд гармонирует с цветом ее глаз, умалчивая при этом во что обошлась ему покупка. Ожерелье чудесно сочетается с ее вечерним туалетом от Шапарелли — простым черным бархатным платьем, которое никогда не устареет, как и ожерелье, еще больше выигрывающее на его фоне.

Поднявшись, Сильвия прошла в глубь ложи. Тут она с удивлением заметила, что Джеральда, обычно предупредительно распахивающего перед ней дверь, почему-то рядом нет. Обернувшись, она увидела, что он все еще сидит в своем кресле. Боже, до чего у него усталый вид! Сердце ее тревожно екнуло.

Однако она тут же взяла себя в руки. Такой поздний час — четыре нескончаемых действия. Неудивительно, что человек в его возрасте может и устать. И все же…

— Джеральд, — мягко сказала она, — как ты себя чувствуешь?

Он слегка распрямил плечи и постарался изобразить на лице подобие улыбки. «Неужели он и в начале вечера выглядел таким же бледным, или я просто не обратила на него внимания?» — встревожилась Сильвия.

— Не беспокойся, дорогая, все в порядке. Немного болит живот. Думаю, ничего серьезного. Наверное, переел, как со мной случается. — Он поморщился. — Знаешь, мне, кажется, надо сбросить вес. А то у меня слишком увеличилась талия. Скоро садиться станет тяжело.

Она поняла, что муж просто хочет ее успокоить шуткой. Но сосущее чувство тревоги не покидало ее. Сильвии вспомнился его второй инфаркт, значительно более тяжелый, чем первый. Он лежал в городской больнице: грудь опутана множеством проводов, в носу и в руках трубки, между ногами катетер, над кроватью специальный монитор, регистрирующий каждое сокращение сердца. Казалось, ломаная электронная строка была единственным подтверждением того, что Джеральд все еще жив.

А эти бесконечные студенты-медики, интерны, лаборантки, кардиологи и консультанты, снующие взад-вперед и не дающие ему ни минуты покоя. Ее до смерти пугали их многозначительные взгляды, которыми они обменивались между собой, и непонятные пояснения. В конце концов они с Джеральдом согласились на стимулятор сердца. Но сейчас с ним все в порядке. Перед нашим возвращением из Флориды он прошел полное обследование у специалистов. Они подтвердили отличное состояние. Просто она, как всегда, паникует.

— Может, тебе лучше посидеть здесь еще немного? — спросила Сильвия, легко прикасаясь к его плечу. Однако и этого прикосновения было достаточно, чтобы ужаснуться его хрупкости: подплечники обвисли — такой дряблой сделалась его плоть. — Пока публика не начала разъезжаться. Хочешь, я принесу тебе из бара содовой?

— Да, пожалуйста, — со вздохом согласился Джеральд. — Что-нибудь, чтобы успокоить живот. И все пройдет. Тебе ведь это не трудно, милая? Я бы и сам сходил, но… — Его голос осекся.

— Конечно-конечно, — с преувеличенной бодростью поспешила успокоить его Сильвия.

И тут он произнес неожиданные слова, повергшие ее в изумление:

— Я как раз думал о Рэйчел. Помнишь, ей было тогда восемь и ока в первый раз отправилась в летний лагерь? Мы отвезли ее туда, и она вела себя совсем не так, как другие дети. Девочки цеплялись за своих родителей, словно расставались с ними на всю жизнь, а наша Рэйчел сказала: «Они плачут, потому что их мамочки и папочки грустные. Вы у меня тоже грустные. Но я плакать не собираюсь. Для этого я слишком большая».

— Помню, — тихо ответила Сильвия.

Перед ее мысленным взором возникла Рэйчел, отраженная в зеркале заднего вида их «бентли». Маленькая девочка в красной клетчатой блузке и синих бриджах, машущая им рукой. Сильвия почувствовала, как сжалось ее сердце.

Ее мысли вернулись к вчерашнему дню, когда она с ужасом услышала от Рэйчел, что та беременна. Как она хотела бы облегчить ее страдания! Хоть как-то помочь дочери.

«Должна ли я была дать ей совет, которого она ждала? — спросила себя Сильвия. — Это же мой собственный внук! Ребенок после стольких лет ожидания. Это было бы прекрасно. — И все же она скрыла от Рэйчел свои истинные чувства. — Кто я, чтобы советовать? Если бы она знала, как я молила Бога о выкидыше во время собственной беременности. Какой ужас охватывал меня при мысли, что на свет появится ребенок Никоса».

«Да, — печально подумала Сильвия. — Я знаю, что такое носить ребенка. Ребенка, которого не желаешь. Не хотелось бы, чтобы Рэйчел испытала подобное. Как бы я ни мечтала о внуке, я не имею права…»

Нет, сказала себе Сильвия, думать она должна сейчас не о своей судьбе, а о судьбе Рэйчел. Она молила Господа, чтобы ее дочь сделала то, что считала правильным… Слава Богу, что Рэйчел хоть поделилась с ней. Ведь дочь никогда не была близка с ней так, как с отцом. Теперь, однако, их свяжет тайна, известная только матери. Сильвия даже ощутила нечто вроде прилива гордости. «Выходит, я ей все-таки нужна!»

Завтра утром, решила она, надо будет первым делом позвонить дочери, выяснить, что она решила, и успокоить ее, если потребуется. Конечно же, придется принять все меры предосторожности, чтобы Джеральду ничего не стало известно. Для него это было бы слишком большим ударом.

Тут раздумья Сильвии прервал голос мужа.

— Я ведь просил ее сегодня вечером пойти вместе с нами. Ты же знаешь, как она любит «Манон». Но она ответила, что должна в это время быть в больнице. — Он печально усмехнулся. — Когда-то я хотел для Рэйчел всего — попроси она луну с неба, я бы достал и ее. Но вот она выросла, стала жить своей жизнью, и ей постоянно некогда. А я? Теперь единственное мое желание — видеть ее как можно чаще.

Сильвия сразу же подумала совсем о другой причине, помешавшей Рэйчел пойти с ними в театр. Однако она ничего не сказала Джеральду, а только еще крепче сжала пальцами ручку двери.

Бросив еще один взгляд на ссутулившегося в кресле мужа, она почувствовала, как сжалось ее горло. Ведь она столько лет прожила с этим человеком и столько же лет любила его!

— Джеральд? — позвала она, увидев, как он поворачивается к ней с вопросительной улыбкой и плечи его снова слегка распрямляются. — Я люблю тебя.

При этих словах Сильвия покраснела: ей сделалось даже стыдно. Она уже немолода, а ведет себя словно впервые влюбленная девушка! Ни тот, ни другой почти никогда не произносили подобных слов вслух, да еще на людях.

Джеральд, не отрываясь, смотрел на жену. Его глаза блестели. Наконец он рассмеялся:

— Понимаю, виноват мистер Пуччини. Сколько бы раз я ни видел «Манон», опера всегда на меня действует. Теперь я вижу, что не только на меня.

Сердце Сильвии возликовало. Да, видимо, в свое время она сделала правильный выбор. Совершенно правильный.

— Я пошла за твоей содовой, — напомнила она. — Скоро вернусь.

Коридор с обтянутыми малиновым бархатом стенами был забит публикой, спешащей к парадной лестнице. На улице за фонтаном тянулась длинная очередь припаркованных лимузинов, а у стеклянных дверей нижнего фойе ожидали своих хозяев шоферы с гигантскими зонтами, чтобы защитить их от дождя, лившего не переставая всю вторую половину дня.

Сильвия с трудом протиснулась мимо высокой крупной женщины в черной бархатной мини-юбке и золотистом, с блестками, жакете, о чем-то щебетавшей по-французски со своим спутником. Со всех сторон до нее доносились оживленные голоса и смех. Похоже, вокруг нее все говорили на чужом языке — ее ухо не воспринимало смысла их слов.

В толпе Сильвия неожиданно увидела Аделину Вандерхоф, с которой была немного знакома по клубу «Гармония». Она автоматически кивнула головой и улыбнулась, надеясь, что та не попытается заговорить с ней. У самой Сильвии слегка закружилась голова от обилия мехов и смешанного запаха дорогих духов.

На площадке перед лестницей Сильвия с облегчением увидела, что бар еще не закрыт и возле него нет очереди, — все спешили домой.

Скоро и они с Джеральдом покинут театр: шофер Эмилио ждет их у выхода. Дома ока уложит Джеральда в постель и, может быть, даст ему стакан теплого молока. А может быть, они даже посмотрят телевизор, по времени они успевают к вечерним новостям. Джеральд упоминал о пресс-конференции Никсона, выражая надежду, что недавно избранный президент сумеет вдохнуть новую жизнь в экономику страны. Сильвия делала вид, что разделяет оптимизм Джеральда, однако в глубине души не доверяла Никсону. Чем-то он напоминал ей одного из тех типов с бегающими глазами, которые рекламируют автомобили по ТВ в ночное время.

— Сильвия, это ты?

Энергичный мужской с легким акцентом голос заставил ее вздрогнуть, так что она чуть не пролила содовую.

«Нет, не может быть, что…» — однако, обернувшись на голос, она увидела, что «может». Ее сердце начало бешено стучать. Вот он стоит перед нею — поседевший, слегка раздавшийся в плечах, но в остальном почти не изменившийся. Влажные черные глаза; лицо, словно сошедшее с полотен Ван Гога, — грубоватое, земное. Тугие черные кудри с серебряными нитями.

— Никос!

Возможно ли? И как?

Больше двадцати долгих лет миновало с тех пор, и никогда ни одного известия. Она удивлялась, да, удивлялась, но предполагала… А что, собственно говоря, она предполагала? Что он или умер, или перебрался куда-нибудь очень далеко.

Или, может быть, то были просто ее тайные надежды? Ведь тогда вместе с ним ушла бы в небытие и ее вина. Прошлое оказалось бы похороненным, забытым. Обратного адреса не узнал бы уже никто.

И вот он собственной персоной!

Идет к ней — уверенно, неторопливым шагом, заставляя людей расступаться перед ним. Прежняя хромота сейчас едва заметна.

Сильвию охватила паника: «Прятаться? Делать вид, что я его не знаю? Боже, что мне сказать ему?!»

— Сильвия! Невероятно! И так же прекрасна, как прежде. Как тебе понравилось сегодняшнее представление «Манон»? Бедняжка Регина, как она постарела. Но голос все же сохранил свою силу.

Да, акцент по-прежнему чувствуется, но по-английски он говорит куда лучше, а держится настоящим джентльменом. Судя по властному тону и манерам, он явно добился за это время приличного положения. Модный двубортный пиджак сидит на нем безукоризненно — фигура у него всегда была отличная. А галстук! От самого Герме, с золотой, украшенной ониксами булавкой. И такие же запонки!

Неужели, лихорадочно соображает она, Никос увидел ее смятение? Сильвия снова чувствует накатывающую на нее в его присутствии слабость — и словно не было всех этих лет, словно он опять предлагает ей закурить, стоя на террасе рядом с ее гостиной.

— О да! — поспешно отвечает она, поражаясь, как это язык произносит нужные слова, когда сердце в груди бьется, будто попавшая в силки птица.

— А как бы наслаждалась музыкой моя жена…

«Ага. Значит, он женат. И детей, наверное, с полдюжины. Может быть, даже внуки уже есть! Так отчего она стоит тут перед ним, дрожа и потея от страха, будто сбежавший из тюрьмы заключенный, за которым гонятся собаки? Чего ей бояться? Ведь о Розе он наверняка ничего не знает».

— Жаль, что сна не смогла сегодня пойти в оперу, — лепечет Сильвия.

— Да, — отвечает Никос, и его черные глаза затуманиваются. — Барбара в прошлом году скончалась.

— О, прости! Я ведь не знала, — смущенно восклицает Сильвия.

В ту же секунду она вспоминает о Джеральде. Он ждет ее. Надо срочно уходить. Надо… но она не в силах сдвинуться с места.

— А твой муж? — осведомляется Никос официальным тоном. — Он здесь?

— Да. Кстати, сейчас он как раз ждет меня. Так что, извини, но я должна идти…

Никос прикасается ладонью к ее руке.

— Прошло столько времени… Неужели ты не найдешь для меня еще минуту-другую? Ради старого друга…

Сильвия в упор глядит на него, чувствуя, как горит рука — в том месте, где к ней прикасается ладонь Никоса. На какой-то миг ей начинает казаться, что он знает о существовании Розы и специально притворяется, чтобы ее мучить.

«Улыбайся! Будь естественной».

— Конечно, могу, — натянуто-весело прощебетала она. — Как же это я не подумала спросить у тебя о твоей жизни. Ты так прекрасно выглядишь, у тебя и дела, наверное, идут прекрасно?

— Спасибо, Сильвия. Дела и правда идут неплохо. Фортуна улыбается мне… большей частью. Работа у меня хорошая. Во всяком случае дел хватает, чтобы не сидеть одному в пустом доме. — Он сжал ее локоть и подвинул ближе к стене, чтобы их не толкали. — Сигарету?

Сильвия почувствовала, как краснеет ее шея, и снова вспомнила ту знойную ночь, когда он впервые поцеловал ее. Она покачала головой и увидела, что он вынул из внутреннего кармана изящный золотой портсигар.

— А что у тебя за работа? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно вежливее и дружелюбнее. Естественно, он уже давно не разнорабочий.

Никос оторвал бумажную спичку и чиркнул ею о ноготь большого пальца, что не могло не позабавить Сильвию. «Должно быть, — подумала она, — золотой портсигар — подарок его покойной жены, к которому он так и не привык».

— У меня строительная компания, — ответил он, закурив. — Сейчас мы как раз строим жилые дома в районе Брайтон Бич. К сентябрю, надеюсь, закончим. Как говорится, если Бог и погода будут на нашей стороне.

Сильвия была ошарашена.

— Так это ты? Ты? Владеешь «Антерос Констракшн»?

Ей было известно, что деньги под этот проект давал банк Джеральда. Она вспомнила, как муж говорил, что вести строительство в таком месте очень перспективно. С одной стороны, возможность жить на берегу океана, а с другой — до центра можно добраться без пересадки подземкой.

Никос пожал плечами, и его полные губы скривились в усмешке.

— Если я что и понимаю в бизнесе, то только одно. Чем твоя компания больше, тем больше она владеет тобою, а не наоборот. Наверное, твой муж со мной согласится?

Сильвия рассмеялась:

— Правильно. А откуда это тебе известно? Джеральд постоянно на это жалуется.

— Знаешь, я ведь всегда им восхищался. — Никос затянулся и выпустил из ноздрей тонкую струйку дыма. — Замечательный человек. Толковый… и сердечный. — Никос постучал себя по левой стороне груди.

Сильвия почувствовала, как ее снова бросило в жар. Зачем он это говорит? У него есть все основания ненавидеть Джеральда. Чистейшая глупость, если только он не издевается над ней.

— Да, — ответила она сдержанно, добавив: — Послушай, мне действительно надо…

Но Никос, казалось, не почувствовал перемены в ее настроении и продолжал как ни в чем не бывало:

— Знаешь, он сослужил мне хорошую службу, когда вышвырнул меня из нашего дома. Если бы он этого не сделал, я, может, никогда не решился бы на собственное дело или… — Он внезапно умолк, словно спохватившись, что наговорит лишнего, и одарил Сильвию одной из своих ослепительных улыбок. — Но, я вижу, ты спешишь. Я и так тебя задержал.

— Ничего, — ответила Сильвия, надеясь, что он не увидит, как ей на самом деле не терпится уйти. Поглядев на стакан с содовой, уже согревшейся в ее руке, она добавила: — Боюсь, мне надо взять новый, вода уже выдохлась.

— Позволь!

И прежде чем она успела возразить, он уже взял из ее рук стакан и направился к бару. Она увидела, как седовласый бармен за стойкой отрицательно помотал головой: «Уже закрыто».

Сильвия, смущенная, наблюдала, как Никос, вынув из бумажника купюру, положил ее на стойку. По услужливой улыбке бармена Сильвия поняла, что купюра крупная. Через секунду Никос возвратился со стаканом свежей содовой со льдом.

— Ты не должен был этого делать!

— Давай скажем так, — скова пожал плечами Никос. — Я задолжал твоему мужу и сейчас просто вернул часть долга.

Сильвия никак не могла представить, почему Никос должен испытывать к Джеральду чувство благодарности, но голос его звучал весьма искренне. Может быть, это из-за участия банка в строительстве на Брайтон Бич?

— Спасибо, Никос, — сказала Сильвия. Она протянула ему свободную руку, которую тут же обхватили крепкие пальцы. — До свидания. Приятно было снова увидеться.

Сильвия уже повернулась, чтобы идти, когда Никос коснулся ее плеча:

— Постой. Еще один вопрос. Ты мне не сказала о своей дочери. Как она поживает?

В ужасе Сильвии вдруг представилось, что он спрашивает о Розе! Своем ребенке. Сердце словно сжало тисками — казалось, кровь отхлынула от него. Медленно, изо всех сил стараясь не показать, что творится у нее на душе, она повернула к нему лицо.

— Рэйчел в полном порядке, — с трудом выговорила она.

«Должно быть, Джеральд упоминал Никосу о Рэйчел», — решила она. Да, скорее всего так оно и было, и Никос спрашивает из вежливости.

«Но сейчас он явно что-то заподозрил, — подумала Сильвия в отчаянии. — Стоит только поглядеть на его сузившиеся глаза. А лицо! Каким оно вдруг стало жестким».

Желая как можно быстрее замять возникшее напряжение, она быстро спросила:

— У тебя, должно быть, тоже есть дети?

— Нет, — с сожалением покачал головой Никос. — Детей у меня нет. — Его сигарета догорела до самого фильтра, и он неспешно погасил окурок о металлическую пепельницу.

— Барбара и я, мы оба хотели детей, — продолжал он. — Очень хотели. И каждый раз, когда она беременела, мы надеялись, что вот, на этот раз… Но, наверное, этому не суждено было случиться.

— Прости, — тихо сказала Сильвия.

«Кажется, я уже один раз просила у него прощения? Точно не помню». Она словно одеревенела. Мысли беспорядочно кружились.

Склонившись так низко, что она почувствовала исходящий от него запах никотина, Никос тихо произнес:

— Я знаю, Сильвия.

В его голосе не было теплоты. Ее охватила паника. Она пошатнулась и в ту же секунду почувствовала, как по груди потекло что-то холодное. Да это же содовая для Джеральда. Наверное, у нее просто дрогнула рука.

Мысли теперь кружились еще быстрее: «Он знает, он знает, он знает…»

— Что ты знаешь? — выпалила она, улыбаясь кокетливо-невинной улыбкой, которая, она знала это даже без зеркала, вряд ли сможет кого-нибудь обмануть.

— Я уже давно это подозревал, — ответил он. — Ты родила через девять месяцев после того, как ты и я…

— Нет, — прервала она его, резко отступив назад и снова расплескав воду на грудь. — Ты ошибаешься.

— Да? Мне стыдно об этом сказать, но одно время я действительно хотел ошибиться.

— Это безумие, — прошипела она. — Я ни минуты больше не желаю это от тебя выслушивать.

Но его пальцы держали ее запястье, словно стальной браслет. Рука Сильвии при этом была холодна как лед, а его горела огнем.

— Пожалуйста, пусти меня, — произнесла она со слезами на глазах. — Я должна вернуться к Джеральду. Он и так удивляется, куда я пропала.

— Сильвия, я не хочу причинять тебе боль. Поверь мне. Я хочу только одного. Чтобы ты сказала, просто сказала и ничего больше. Сделай это для меня. Я никогда не спрашивал раньше — из уважения к Барбаре. И к Джеральду тоже. Клянусь, если ты подтвердишь это, я оставлю тебя в покое. И никогда даже близко…

Сильвия вырвала руку. Она больше ни секунды не могла выносить это. Видеть мучительную мольбу в его черных глазах и знать, как она знала сейчас, что предала не только Джеральда, но и Никоса!

Она бросилась бежать, впервые, может быть, не заботясь о том, как выглядит и кто ее видит. Джеральд! Она должна поскорее вернуться к нему. Боже милостивый, если он узнает, это его убьет. Этого нельзя допустить.

— Сильвия! — кричал Никос. — Подожди!

Ее лицо горело при мысли о том, что на нее, должно быть, смотрят, о ней шепчутся.

«Пожалуйста, — хотелось ей крикнуть, — пожалуйста, оставь меня в покое».

Но даже пока она бежала по коридору, опоясывающему партер, и вода из стакана выплескивалась ей на руку, и потом, когда она с бьющимся сердцем, удары которого раздавались у нее в ушах, подобно грохоту поезда в тоннеле, влетела в ложу, Сильвия знала, что убегает она не от Никоса, а от самой себя. От страшной правды.

Роза…

7

Протиснувшись в вагон подземки, Роза попыталась ухватиться за поручень, чтобы ее не так болтало из стороны в сторону вместе с другими пассажирами, которые при движении поезда буквально валились на нее. Слава Богу, что она хоть едет в нужном направлении. Домой!

Закрыв глаза, Роза представила, что уже добралась до своего подъезда. Вот она поднимается по лестнице — четыре крутых марша. Подниматься надо как можно медленнее, чтобы как можно дольше продлить момент сладостного ожидания. Забыть, что наверху ее ждет Нонни! Зачем думать о том, что испортит ей радость — предстоящую радость от письма. Письма от Брайана.

«Господи, сделай так, чтобы сегодня оно было! Уже целых два месяца от него ни строчки. Я терпела и не жаловалась. Но сегодня пусть будет письмо. Или открытка. Ну хоть что-нибудь! Он не убит, я знаю. Ведь отцу с матерью он пишет. Так почему же он не пишет мне?!»

А что если, вдруг с ужасом понимает Роза, он не пишет ей потому, что разлюбил?

Она чувствует, что начинает потеть: влажное пятнышко между грудями увеличивается в окружности подобно капле воды на промокашке — вот уже влажными стали подмышки, а мокрая блузка под толстым шерстяным пальто прилипла к лопаткам. Ледяная глыба страха сдавливает внутренности.

«Пожалуйста, — беззвучно шевелятся ее губы, — ну пожалуйста… Господи, сделай так, чтобы сегодня было письмо!..»

И тут она почувствовала, что прижавшееся к ее спине тело подозрительно ерзает. Явно мужское. До нее долетает крепкий запах табака. Боже, даже через свое толстое шерстяное пальто она ощущает прикосновение твердой мужской плоти! Розу охватили отвращение и ярость.

Она попыталась отодвинуться, но увидела, что это невозможно: со всех сторон она сдавлена людьми. Мужчина между тем еще плотнее вдвинулся в нее. Черт, она даже не может повернуться, чтобы посмотреть, кто это. «Извращенец, скот — такие звонят по телефону маленьким девочкам и говорят им разные похабства».

Роза стиснула зубы и подумала о книге, зажатой у нее под мышкой, — переплетенном томике «Юридического обозрения» за 1967 год. Она постаралась по возможности ослабить локоть, с тем чтобы он мог свободней маневрировать, что позволяло ей использовать его вместе с книгой в качестве тарана. При первом же движении она почувствовала, что ее маневр возымел действие: мужчина за спиной удивленно крякнул. И самое главное, давление на ее спину разом ослабло.

Остановка. Со скрипом отворились двери. Голос машиниста, усиленный микрофоном, хрипло проорал: «Де Калб авеню, следующая — Атлантик». Часть пассажиров, с трудом продравшись к выходу, сошла, но им на смену народу набилось еще больше. В последний момент Розе неудержимо захотелось проскользнуть среди входящих и выскочить на платформу. Возможно, очередной поезд не будет так переполнен — во всяком случае она сумеет отделаться от своего преследователя.

И все же Роза остается. Стоит на прежнем месте, кусая губу. Ей во что бы то ни стало надо скорее добраться до дому. Там ее ждет письмо от Брайана. Сегодня оно непременно должно быть. Она в этом уверена. Может, их даже окажется несколько. Целая пачка! Все, что он ей посылал. Все, что вовремя не успели дойти — не туда попали или где-то завалялись.

«Только об этом я и прошу тебя, Господи, — продолжает она беззвучно шептать, оглушаемая грохотом поезда. — Обещаю вознести за каждое письмо по дюжине молитв. И стоять на коленях не на ковре, нет, а на кафеле в ванной. Пол там самый жесткий и самый холодный. И еще, я опять буду ходить к священнику на исповедь… и на мессу в страстную пятницу…»

Мысль о мессе успокоила ее, напомнив еще кое о чем, что должно было подействовать не менее благотворно. Переплетенный том с годовой подборкой «Юридического обозрения». Только что он уже сослужил ей неплохую службу. Роза заранее предвкушала наслаждение, которое испытает, погрузясь в журнальные страницы; хруст клеенчатого переплета, гладкая свежесть бумаги… Она была готова к тому, что поймет там далеко не все, но ей нравились конструкции фраз, роскошное звучание латинских терминов и все эти случаи из судебной практики — пусть суховато изложенные, но если уметь читать между строк, полагаясь на собственное воображение, то каждый из них был ничуть не хуже самого захватывающего рассказа. Благоговение. Именно это чувство овладевало ею при чтении журнала. В чем-то оно было похоже на состояние, испытываемое ею в церкви, когда она молилась, преклонив колени, или слушала проповедь священника.

Внезапно она ощутила легкую тревогу. А что если он узнает? Будет ли мистер Гриффин возражать, что она позволила себе взять этот том, а до него и несколько других? Правда, она никогда не брала больше одного тома и всегда возвращала взятое на следующее утро. Скорее всего, мистер Гриффин не заметил бы отсутствие книг, даже если она держала бы их у себя целую неделю. Но зачем напрашиваться на неприятности? Нынешняя работа — самая лучшая из тех, что были раньше, — секретарша у оптового торговца офисным оборудованием, который очень скоро разорился, и помощник адвоката, полагавшего, что сверхурочные часы должны включать также и постель. Неудивительно, что она так держится за свое нынешнее место.

Нет, он, конечно же, не станет возражать, если узнает. Мистер Гриффин такой милый, так непохож он на тех двоих — Уолша и Делани. А сколько в нем энергии! Временами она казалась себе маленькой Дороти, подхваченной мощным ураганом.

Роза явственно увидела его перед собой. Вот он расхаживает взад-вперед у стола, ухом прижав к плечу телефонную трубку, взмахивая по временам рукой, а иногда даже стуча ладонью по краю стола, чтобы подчеркнуть какую-то особо важную для него мысль. Высокий, крупный, немного полноват в талии — все-таки под сорок, — но лицо необыкновенно молодое и хорошее. Это лицо человека, на которого всегда можно положиться. Так, во всяком случае, кажется Розе. В этом смысле он напоминает ей Брайана, хотя внешне они совсем не похожи друг на друга. Мистер Гриффин скорее похож на бывшего боксера — правда, вместо кулаков он пользуется словами.

Обычно он работает без пиджака, который переброшен через спинку стула; рукава рубашки закатаны до локтей; расхаживая по комнате, он то и дело ерошит свои густые темные волосы, пока они наконец не встанут дыбом: эти его космы почему-то вызывают в душе Розы странную нежность, как бывало когда-то с младшим братишкой Брайана Джейсоном, на голове которого постоянно торчал вихор, приводивший ее в умиление.

И еще мистер Гриффин очень часто улыбается — и это не может не нравиться Розе. Как-то она отослала не то письмо в корпорацию «Кресслер». Оно предназначалось Деймону Чандлеру, и говорилось в нем о том, что глава корпорации, мистер Кресслер, уже стар и зачастую его подводит память, заставляющая путать события и факты. Господи, это же катастрофа! Послать такое письмо самому мистеру Кресслеру… Легко себе представить, как она тогда переживала. Однако мистер Гриффин вел себя с ней как обычно, хотя нетрудно было увидеть, что он расстроен. И все равно он пытался всячески ее утешить, говоря, что подобные вещи могут случиться с каждым и уладить это недоразумение будет не так уж трудно.

Розе вообще казалось, что для этого человека уладить любую неприятность не составляет труда. Ей не надо было прислушиваться к разговорам в маленьком кафетерии во время обеденного перерыва, чтобы знать, какой мистер Гриффин превосходный адвокат и как высоко ценят его в юридической конторе. И не только там, но и во всем городе, где он считается одним из лучших. Роза готова была поклясться, что если бы она была одним из присяжных в суде, а он — адвокатом, то ей не оставалось бы ничего другого, кроме как согласиться с его точкой зрения. Да и другим присяжным наверняка тоже.

Решено: в понедельник она скажет ему о книгах, которые брала без спросу. Не потому, что он имел бы что-нибудь против, но… в общем, она чувствовала себя как-то неловко. Что если, узнав, он рассмеется? Если сочтет, что ее мечта когда-нибудь стать юристом — неудачная шутка?..

Роза сошла через десять остановок, на Авеню Джей. Поднимаясь по грязным ступеням, проходя через турникет и быстро шагая по улице, она чувствовала, как громко бьется ее сердце. Всего несколько кварталов — и она будет дома.

Ей захотелось удлинить этот короткий путь. Вдруг и сегодня она придет, а письма от Брайана опять нет? Тем более что пятница, а почтальон иногда пропускает этот день и разносит почту по субботам. Скорее всего, однако, придется терпеть весь бесконечно долгий уик-энд и еще до вечера понедельника, пока будет новая почта. Ждать, снова ждать — после того как она и так измучена ожиданием…

Остановившись у фруктовой лавки в восточной части Пятнадцатой стрит, Роза купила с лотка шесть апельсинов, выбирая их с особой тщательностью. Проходя мимо кошерной булочной и вдыхая ароматы корицы, шоколада и ржаного хлеба, она не выдержала, перешла на другую сторону и взяла кусок яблочного струделя в дополнение к буханке «пумперникеля». Пожилой хозяин булочной мистер Баумгартен с карандашом, красовавшимся за невероятных размеров ухом, по обыкновению подложил Розе еще и миндальное печенье — он делал это с тех пор, как Роза впервые переступила порог его магазина в сопровождении Нонни.

— Как поживает твоя бабушка, дитя мое? — участливо осведомился он.

— Спасибо, все хорошо, — ответила она тоном благовоспитанной девочки.

— Душа радуется, когда я на тебя смотрю! — прицокнул языком Баумгартен. — Настоящая леди. Работаешь, можно сказать, в самом центре Нью-Йорка. Одета, как принцесса, все модное. Высокие каблуки и все остальное…

— Спасибо вам за добрые слова, — поблагодарила Роза, чувствуя, как на душе у нее становится теплее. Впрочем, скорее всего это из-за теплого пальто. Но сними она его сейчас — и Баумгартен заметит у нее на блузке след от утюга: сегодня утром она так спешила, что прожгла свою блузку. Надеть же другую она не могла по той простой причине, что чистой блузки у нее не было. В ее гардеробе их насчитывается всего три! К ним две шерстяные юбки, которые она носила через день, — серая и темно-синяя, оставшаяся от школьной формы. Вот уж действительно «принцесса»!

«Ничего, — утешила она себя, — придет день, и я буду одета по последней моде. Когда вернется Брайан и мы поженимся. Он станет профессором, а я профессорской женой. И никогда не буду носить старые вещи, которых приходится стыдиться. — Но тут же испугалась: — А что, если он НЕ вернется?!»

Слезы сами навернулись на глаза: еще минута — и она расплачется. Еще раз поблагодарив старого мистера Баумгартена, Роза буквально выхватила пакет из его рук и выскочила из булочной.

Теперь она неслась словно за ней гнались и, перебегая авеню, не обращала внимания ни на красный свет, ни на движущийся поток машин.

Во что бы то ни стало скорее домой! Надо удостовериться, что сегодня… как она молит об этом Господа Бога… сегодня дома ее ждет письмо!..

Тротуар, кажется, бросается ей под ноги, замедляя бег. Каблуки то и дело задевают о его неровности, заставляя ее спотыкаться. («Наступи на трещину — мама даст затрещину», — проносится у нее в голове старая считалка.) А тут еще на самой обочине какие-то девчонки вздумали играть в «классики», так что приходится снова выскочить на мостовую, где она с трудом прошмыгивает между двумя припаркованными машинами. При этом апельсины в полиэтиленовом пакете ударяют ее по бедру.

Наконец заветные три ступеньки перед ее парадным. Перескочив через них не переводя дыхания, Роза бросается вверх по лестнице. Четыре крутых марша! Сердце бьется как сумасшедшее.

Брайан, о, Брайан! Как мне не хватает тебя. Все, что у меня есть, — это твои письма. Весь мой мир — в них!

Сегодня! Пожалуйста, Господи, пусть оно придет наконец сегодня.

Нонни, как обычно, сидела перед телевизором. Миссис Слатски, всегда уходившая ровно в шесть — за добрых полчаса до появления Розы, — включила любимое телешоу Нонни «Остров Гиллиган». Когда внучка вошла в комнату, она даже не повернула головы.

— Обед в духовке, — бросила она через плечо. — Эта женщина принесла мясной рулет.

«Господи Иисусе! — разозлилась Роза. — Сколько лет прошло, а миссис Слатски все еще остается для Нонни «этой женщиной».

— Ручаюсь, что там сплошной жир, — пробурчала бабка. — Эта женщина готовит не лучше, чем я играю в бейсбол. Но я ведь не берусь выступать за «Доджерс»…

Видно, сегодня у Нонни один их хороших дней, сразу почувствовала Роза. Бабка почти не глотала окончания слов, сидела прямо, а глаза, как в старое время, блестели, словно граненое стекло. Миссис Слатски, похоже, вымыла ей голову и вроде бы даже уложила волосы — впрочем, там и укладывать-то особенно нечего. Зато Роза тем самым избавлена от необходимости заниматься этой не слишком приятной процедурой. Так что оставалось от души поблагодарить миссис Слатски.

Ну да Бог с ней! Главное, где сегодняшняя почта? Роза оглядывает дубовую тумбочку в прихожей: миссис Слатски всегда кладет ее туда. Ничего! Быстро обежав глазами полутемную гостиную, Роза убеждается, что почты нет и там. Впрочем, она старается не привлекать внимания Нонни к своим поискам, чтобы та не поняла, как страстно ее внучка ждет письма от Брайана.

— На кухонном столе, — бросает Нонни, не отрываясь от экрана. Похоже, она читает Розины мысли!

Внучка изумленно смотрит на свою бабку.

Парализованные лицевые мышцы Нонни так и не вернулись после инсульта в нормальное состояние — вот и теперь она уставилась на Розу так, что кажется, будто она издевательски ухмыляется. Пора бы, наверное, привыкнуть, но эта ухмылка каждый раз бесит внучку. Роза с неприязнью глядит на бабкин стеганый розовый банный халат, который в прошлом году Клер ей подарила ко дню рождения. Лежащие на коленях кисти рук со скрюченными пальцами напоминают куриные лапки — обычно мясник дает их бесплатно, и они варят из них суп.

Роза молча идет на кухню. Там на столе действительно лежит почта. Два письма и открытка.

С бьющимся сердцем она взяла первый конверт. Перевернула. Рука дрожала, во рту пересохло. Но это всего лишь письмо от Клер. Во втором конверте — рекламный проспект по случаю открытия торгового центра в Канарзи.

Открытку послала Молли Квинн, проживавшая теперь в Ванкувере. Ее парень не захотел идти в армию и решил уехать в Канаду. Молли последовала за ним.

В душе Розы все оборвалось. Снова нет письма. Брайан снова не отвечает.

Ну хорошо, нет сейчас… Что если их не будет вообще…

Господи, кто даст ей силы вставать каждое утро, продолжать жить?.. Еще один день, может, даже час…

Роза уронила голову на стол, ощущая лбом его холодную пластиковую поверхность. У нее даже не было сил, чтобы заплакать.

Потом она постаралась представить себе, что Брайан в соседней комнате, — это был ее любимый способ уменьшить свою тоску. Вот откроется дверь, и он войдет сюда, взъерошит ей волосы и начнет подшучивать по поводу юридических журналов, которые она притащила домой. Брайан…

Но сейчас любимый способ явно не срабатывал: она никак не могла даже на минуту поверить, что он рядом. При всем старании ей не удавалось почувствовать прикосновение его руки к своей коже. Она не чувствовала его запаха. Даже забыла, какой он.

Запах. Роза потянула носом. В воздухе явно висел дым. Что-то горело. Она рывком поднялась. Рулет миссис Слатски?

И вдруг все это показалось ей ужасно смешным. Она здесь сходит с ума из-за Брайана, а жизнь, подобно паровому катку, безостановочно ползет вперед своим ходом: этот подонок в подземке, Нонни с ее телевизором, подгоревший рулет… Да, правда, смешно. Роза начала смеяться. Безостановочно. Она смеялась, а по щекам катились слезы. А внутри стоял ком размером с кулак. Стоял и не проходил.

8

— Почему бы вам не присесть, мисс… хм-м… доктор Розенталь?

Доктор Доленц улыбнулся, но Рэйчел прекрасно видела, что он просто пытается ее успокоить, а не выразить удовольствие от их встречи. Манерами доктор напоминал ей отца: держится с некоторой официальной чопорностью, но в то же время полон желания доставить хоть какую-нибудь радость. Даже сама обстановка кабинета на Парк-авеню с его массивным, полированным столом и дубовым, отделанным медью шкафчиком с картотекой напоминала папин офис в банке. Таким представлялся он ей в детстве, когда мама приводила ее туда. Папа сидел в кожаном, с высокими подлокотниками, кресле. Рэйчел чувствовала себя подавленной атмосферой темной тяжеловесной комнаты с мужскими запахами кожи и курева. Нечто подобное она испытывала и сейчас: то же чувство подавленности и собственной малости, охватившее ее, едва она опустилась на массивную софу, над которой висели на стене три эстампа со сценами из английской охотничьей жизни.

Рэйчел постаралась успокоиться, сцепив лежащие на коленях руки, хотя непослушное сердце выбивало бешеную дробь. Мозг ее сверлила одна-единственная мысль: что показал рентген? Со дня аборта прошло уже полтора месяца, а она все еще не могла освободиться от его последствий… и не исключено, что не сумеет сделать этого никогда.

«Пожалуйста, — беззвучно молили ее губы, — если результаты столь же плохие, как эта ваша пластмассовая улыбка, не нужно мне говорить об этом. Я не желаю ничего знать!»

Рэйчел вспомнились первые несколько дней после аборта… Она металась в жару, а временами впадала даже в бредовое состояние. Вначале казалось, что у нее грипп, свирепствовавший тогда в городе. Как последняя дура отказалась она от предложения Дэвида посадить ее в такси. Ей пришлось пешком тащиться целых шесть кварталов под проливным дождем. Она двигалась словно в тумане, шатаясь как пьяная, пока наконец не протрезвела… или просто обрела достаточно здравого смысла, чтобы остановить машину. Когда она добралась домой, платье было насквозь мокрое и от холода зуб на зуб не попадал…

Температура не спадала три дня. Рэйчел поняла тогда, что это никакой не грипп. Все эти дни ее мучила боль в животе, становившаяся иногда особенно резкой. Именно поэтому Кэй настояла, чтобы она проконсультировалась у хорошего специалиста.

Этим специалистом и был доктор Мортон Доленц.

Вот он сидит сейчас перед ней — темноволосый, с чересчур длинными для его короткого тела волосатыми руками и грубоватыми чертами лица. Однако, несмотря на свой обезьяноподобный облик, доктор Доленц на редкость обходителен. Его диагноз — тяжелое воспаление малого таза. Болезнь неприятная, но госпитализации не потребуется. Конечно же, она не знала об этом заболевании: хоть и не смертельное, но зато оставляет после себя спайки…

Он прописал ей ампициллин — по грамму четыре раза в день. Лекарство почти сразу же помогло ей. Через месяц доктор предложил ей сделать гистеросальпингографию, чтобы узнать, как обстоит у нее дело со спайками в маточных трубах. Его особенно интересовало, насколько интенсивно идет этот процесс. Договорившись с радиологом, он прописал ей морфий, сказав, что будут вводить радиоактивную краску, а это довольно болезненная процедура.

И вот прошла неделя — результаты обследования получены. Доленц встает со стула, снимает с большого коричневого конверта зажим и вынимает оттуда пленку.

— Доктор, — произносит он доверительно, — думаю, нам нет смысла ходить вокруг да около. Лучше взгляните на эти снимки вместе со мной, и вы поймете, что я имею в виду…

Он прикрепил снимки к стене, направив на них луч света. Рэйчел медленно поднялась с софы — в горле лихорадочно бился пульс, живот сковали спазмы.

— Вот, — указал доктор Доленц на два сероватых участка, не затронутых радиоактивной краской, — сами видите: в обеих трубах спайки довольно обширны. Это означает, что в вашем случае зачатие… ну, скажем так… маловероятно. В будущем, возможно, следует подумать о хирургическом вмешательстве. Но, — он скептически пожал плечами, — вам ведь известно, что результаты подобного вмешательства, как показывает практика, не слишком многообещающи.

«Он что, имеет в виду… у меня никогда не будет детей? Никогда? Нет… нет… этого не может быть… Боже, не допусти…»

У Рэйчел закружилась голова: казалось, вновь поднялась температура. Словно загипнотизированная смотрела она на большую родинку на шее доктора с тремя торчащими оттуда жесткими волосками. Зачем все это? И рентгеновские снимки с их страшными затемнениями, и то, на что намекает врач. И почему этот человек не подумал, что ему бы следовало выдрать три отвратительные волосинки?

— Мне очень жаль, — продолжал он. — Я, конечно, хотел бы чем-нибудь вас обрадовать, но убежден: в такого рода ситуациях надо говорить все как есть… чтобы… зря не обнадеживать пациентов. Тогда, по крайней мере, они знают, так сказать, какие у них на руках карты. Должен заметить, что можно всегда взять приемного ребенка, если, впрочем, ваш муж не…

Рэйчел быстро протянула руку, прощаясь, и пробормотала слова благодарности, чтобы пресечь эти неуклюжие попытки как-то подсластить горькую пилюлю.

Она выскочила на улицу — подбородок задран кверху, спина прямая, как у балерины. Главное, казалось ей сейчас, не горбиться, чтобы бушующее в груди пламя не выплеснулось наружу.

Рэйчел, почти не останавливаясь, преодолела целых шестьдесят кварталов, едва обращая внимание на сигналы светофоров, попадавшихся на пути. Она двигалась подобно зомби, пока не добралась до своего дома в центре Манхэттена, и ее движения не могли остановить ни водяные мозоли на пятках, ни струи дождя, хлеставшие по лицу. Был уже вечер, когда Рэйчел в промокшем насквозь пальто остановилась у входной двери и достала ключ.

Она опустилась в плетеное кресло в прихожей — у нее даже не было сил отбросить со лба спутанные пряди, с которых капала вода, не говоря уж о том, чтобы снять мокрое пальто. Только теперь она почувствовала, как ей холодно. Но никакое сухое белье или одеяла, Рэйчел знала это, не смогут ее согреть. В животе лежала ледяная глыба — и весь холод шел оттуда.

«Не будет… у меня никогда не будет детей… О Боже, чем я провинилась?..» — Она закрыла руками лицо. — Если бы сейчас рядом была Кэй, — пронеслось у нее в голове, — она бы обняла меня, принесла чаю, и мы бы стали говорить… говорить весь вечер и всю ночь напролет. И, может, тогда мне стало бы легче, и я бы сумела как-то справиться со всем этим».

Но увы, Кэй уже три недели как уехала. Во Вьетнам. На другой конец света!

Рэйчел отняла руки от лица, сжала кулаки.

«Черт побери, нет! Нечего сидеть здесь и жалеть себя. Что было, то было. Я же ведь не умерла… Господи, помоги мне жить дальше… Жить с этой болью… — Она задумалась. — Пожалуй, пора отсюда уезжать. Круто все изменить. А что если отправиться туда — к Кэй? Во Вьетнаме нужны врачи. К тому же я, наверное, необходима Кэй не меньше, чем она мне. Только вдали от дома я смогу забыть все случившееся. У меня просто не будет времени, чтобы об этом думать…»

Ее раздумья прервал телефонный звонок.

«Ну и пусть себе звонит, — решила Рэйчел. — Не хочу сейчас ни с кем говорить. Пусть перезвонят попозже или еще лучше — завтра».

Но телефон все звонил и звонил…

Она поднялась с кресла и взяла трубку.

— Рэйчел! Господи, я уж совсем отчаялась! — прозвучал голос мамы. Звук был, как всегда, такой же чистый, как звон хрустальных бокалов.

Услышав родной голос, Рэйчел вдруг почувствовала себя такой беззащитной, такой неспособной скрыть свои истинные чувства, которые теперь предстанут перед мамой во всей их постыдной наготе. Она вспомнила: ей было двенадцать лет, когда Сильвия застала ее плачущей из-за того, что этот псих Уилл Сперри взял и на глазах у всех порвал в классе стихи, которые она послала ему в день Св. Валентина. Тогда мамино участие ранило ее сердце куда больнее, чем жестокость Уилла Сперри. Нет, ни раньше, ни теперь она не выносила ничьей жалости — особенно маминой.

Рэйчел понимала, как она будет страдать, если узнает: у нее не будет внуков, не будет возможности нянчить их, играть с ними, баловать. Нет уж, пусть лучше остается в неведении. Хватит ее страданий, нечего добавлять к ним еще и материнские.

— Извини, мама, я только вошла, — соврала Рэйчел. — Послушай, можно я тебе перезвоню немного попозже, а? Эта сменная работа в травматологии страшно изматывает. Крутишься целый день и ни о чем так не мечтаешь, как о том, чтобы прийти наконец домой и принять душ.

— Я задержу тебя всего на минутку, — прощебетала Сильвия. — Я звоню насчет завтрашней поездки. Машину за тобой мы пришлем к половине одиннадцатого. Так что времени доехать до Колд Спринг у нас будет предостаточно, даже учитывая дорожные пробки.

«Колд Спринг? О чем это она говорит?» — пронеслось в голове у Рэйчел.

— Дорогая, ты ведь не забыла о нашей договоренности? — прозвучал в трубке голос Сильвии. Казалось, мама, встревоженная затянувшейся паузой, сумела прочесть мысли дочери.

— Да, конечно, нет. Как я могла забыть… — проговорила Рэйчел и от ужаса, что ничего не в состоянии вспомнить, начала хихикать.

— Ну как же, Мейсон! Завтра у Мейсона Голда свадьба! — напомнила мама, рассмеявшись вслед за дочерью. — Рэйчел, милая, ты, по-моему, ни о чем, кроме своей медицины, не помнишь. И не начинай уверять меня, что тебе нечего надеть, а не то я сию же минуту приеду и умыкну тебя к «Саксу», где мы подберем…

Ну, конечно, Господи! В прошлом месяце он прислал ей приглашение — и написанное не на машинке, а от руки. И вообще оно было какое-то странное, нисколько не похожее на обычные официальные уведомления, приличествующие подобному событию. Ее оно тогда даже заинтриговало — да ей и самой интересно было повидать Мейсона, а заодно и ту девушку, на которой он собирается жениться. Рэйчел тут же запихнула приглашение в ящик стола и благополучно о нем забыла. Боже, не позвони ей сейчас мама, она бы в жизни не вспомнила.

«Снова повидать Мейсона и в самом деле было бы здорово», — подумала Рэйчел, вспомнив тот день рождения, когда ему исполнился двадцать один год и они с ним барахтались, как два тюленя, на ковре в номере «люкс», который снял его отец. А каким заботливым, каким трогательно внимательным был Мейсон потом! Он помог ей одеться, довел до лифта, словно она одна из его престарелых тетушек, еле передвигающих ноги. Чувствовалось, что ему неловко, будто это их первое свидание и они до этого не знали друг друга целую вечность. Честно говоря, она была абсолютно уверена, что как друга она его потеряет навсегда. А ведь они дружили с детства. Настроение у нее было соответствующее, и как только они вернулись к гостям, она со злости сгребла полную пригоршню колотого льда и, подойдя к Мейсону сзади, оттянула пояс брюк и засунула его внутрь. Мейсон завопил, немного потанцевал на одном месте и, понятное дело, обозвал ее подлой сукой, чертовым отродьем и психованной идиоткой. С тех пор они оставались лучшими друзьями.

— …а хочешь, мы пойдем в «Блюмингдейлс», — продолжала мама.

Боже, не хватало еще в таком состоянии ходить по магазинам! Нет, она, конечно, что-нибудь да найдет у себя в платяном шкафу.

— Не волнуйся, мама, у меня есть как раз то, что надо, — успокоила она Сильвию.

— Значит, договорились: в пол-одиннадцатого, — заключила та и вздохнула. — Да, и не забудь, пожалуйста, надеть чулки и комбинацию. А то в прошлый раз, когда ты поворачивалась спиной к свету, мне решительно все было видно, не знаю уж, что ты там такое надела…

Задетая этим замечанием, Рэйчел с некоторым раздражением подумала: неужели одна и та же Сильвия может быть и самым близким тебе человеком, которому рассказываешь все (как рассказала она о своей беременности), и невыносимой занудой?

— Ну, мама, пожалуйста… хорошо, я все так и сделаю… Комбинация так комбинация. Могу и десять надеть, если тебе хочется. — Тут Рэйчел стало смешно, и она с улыбкой добавила: — До чего же тебе легко угодить, мамочка! Все, что нужно для твоего счастья, — это мое чистое нижнее белье. Ну а для полного счастья, чтоб я всегда клала бумагу на сиденье унитаза в общественных туалетах. А когда сижу в гостях, от меня требуется красиво скрещивать ноги. Боже, мамочка, как я тебя люблю! И спасибо тебе огромное за…

«Собственно, за что? — спросила себя Рэйчел и тут же ответила: — За то, что ты всегда знаешь, что действительно важно… за то, что ты всегда со мной — и за меня, когда речь заходит о… когда ты мне по-настоящему необходима».

Так было и когда она рассказала Сильвии об аборте. Та не причитала, не устраивала истерик. Не рыдала, не суетилась, не бросала горьких обвинений. Просто обняла и крепко, чуть не сделав ей больно, прижала к груди. «Я люблю тебя, дорогая моя, — произнесла она тихо и прибавила: — Что бы ни случилось. Не сомневайся».

— Спасибо за что? — удивилась Сильвия.

С трудом проглотив стоявший в горле комок, Рэйчел постаралась ответить как можно небрежнее:

— Да так, пустяки. Просто спасибо — и все. Увидимся завтра в половине одиннадцатого…

Свадьба Мейсона Голда была совсем не такой, как ожидала Рэйчел.

Она-то думала, что приглашенные пойдут в синагогу, где все будет утопать в цветах; ей представлялись подружки невесты в нежнейших шифоновых платьях, рукава с буфами и прочее. Жених и невеста. Она непременно должна быть в белом сатиновом туалете, а он — во фраке с фалдами, как на свадебном торте.

И вот она сидит со своими родителями в большой старой теплице, расположенной на травянистом холме, на самой его верхушке, откуда открывается вид на Гудзон, и наблюдает за церемонией, в ходе которой двое хиппи обещают любить и уважать друг друга. Только это, но не повиноваться! Подумать, Мейсон — и вдруг хиппи. Невероятно. Немыслимо.

Правда, они не виделись года два… но сейчас его действительно трудно узнать. Высокий незнакомый парень, косичка, свободного покроя блуза, сандалии. На невесте такой же наряд, и блуза по цвету гармонирует с Мейсоновой. Волосы, правда, прямые, и на их черном фоне красиво смотрятся вплетенные в них маленькие дикие маргаритки. И никакой «хуппы» над их головами. Вместо нее корзина со свисающими бегониями: мясистые белые цветы касаются их макушек, пол у ног новобрачных усеян упавшими лепестками.

«Как раз для тебя, Мейсон, — улыбнувшись, подумала Рэйчел. — Тебе надо было в конце концов выбраться на свет Божий из своих мороженных овощей!»

Она огляделась. Длинные фанерные столы, уставленные плоскими ящичками с рассадой и невысокими растениями в глиняных горшках, отодвинуты к запотевшим стеклянным стенам теплицы, чтобы освободить место для примерно полусотни складных стульев, на которых и расселись приглашенные. В первом ряду Рэйчел сразу же узнала членов клана Голдов — они сидели возле кадки с цинниями. Эвелин, лучшая мамина подруга, прямая, словно аршин проглотила, на лице — застывшая, как при фотовспышке, улыбка, выдающая, каких усилий стоит этой женщине сохранять хорошую мину. Рэйчел заметила: каблучки ее бледно-розовых, в тон костюма, туфель перепачканы грязью — сказался подъем на вершину холма. Веки Эвелин припухшие, красные. Похоже, решила Рэйчел, она пролила немало слез, прежде чем пришла сюда. Рядом с ней Айра Голд, толстенький, совеем лысый. Он удивленно смотрит вокруг, словно ожидает, что из-за стоящего в кадке дерева вот-вот выскочит сам Алан Фант и объявит: «Вас снимают в программе «Скрытой камерой»…»

В общем, нетрудно догадаться, что Голды не участвовали в организации такой свадьбы… даже в ночных кошмарах не могли себе представить ничего подобного.

Рэйчел легко выделяла из присутствующих и всех прочих Голдов или их друзей — все они чувствовали себя явно не в своей тарелке, ерзали на стульях, смущенно изучали собственные руки, лежащие на коленях, обменивались тревожными взглядами. К счастью, мама вела себя по-другому. Как всегда элегантная в своем светло-синем кашемировом костюме, она выглядела так, словно все происходящее ее забавляет. Глядя на Сильвию, дочь ощутила прилив гордости: «Вот она у меня какая!»

Рэйчел прислушалась к тому, что говорит проповедник, бородатый, с тихим приятным голосом человек, казавшийся искренним и, к счастью для семейства Голдов, одетый не в блузу, а в обыкновенный пиджак и галстук. Сейчас он оглашал обет, данный друг другу Мейсоном и Шэннон, — да, кажется, ее и на самом деле звали Шэннон или как-то очень похоже на это, — обет, который они сочинили вместе. Была там и «любовь, свободная, как горный орел», и «круги внутри кругов»… В общем, довольно мило и не слишком уж занудно.

Рэйчел даже почувствовала, как у нее на глаза наворачиваются слезы. Господи, неужели она действительно плачет? Наверное, все дело в том, с какой нежностью смотрит Мейсон на свою невесту. Эти двое целиком поглощены друг другом. Окажись они сейчас на тонущей шлюпке, наверное, не заметили бы этого. Дэвид, решила она, ни разу не смотрел на нее такими глазами.

На свадьбе присутствовало множество друзей Мейсона (а чьими еще, спрашивается, могли они быть?), длинноволосых ребят в джинсах и блузах, сидящих кучно в первых рядах. У их четырех-пяти подружек волосы тоже были длинными, с неровным пробором посредине, а лица как на подбор, блеклые и невыразительные. Одна из девушек, блондинка, чем-то напомнила Рэйчел красотку из прославляющих крем рекламных роликов: сначала там показывают девиц до того, как они начали его употреблять, а потом уже после — так вот, растрепанная блондинка принадлежала к категории «до того». Ее подруги как-то сонно покачивали головами и, казалось, витали где-то в облаках, накурившись «травки». Интересно, подумала Рэйчел, что еще, кроме цветов, они выращивают в своей теплице?

Между тем Мейсон уже надел кольцо на палец невесты и склонился, раскрасневшийся и взволнованный, чтобы поцеловать ее. Парень, сидящий на перевернутом глиняном горшке с гитарой на коленях, начал наигрывать «Лунную тень» Кэта Стивенса. Захваченная торжественностью момента, Рэйчел вдруг поняла, что тихонько подпевает гитаристу.

Через несколько минут церемония окончилась, и гости стали выходить. Первыми вышли из теплицы Мейсон и Шэннон в сопровождении своих друзей — все они смеялись, улыбались и лезли друг к другу обниматься.

Более пожилые, однако, задержались, чтобы пробормотать свои вымученные поздравления Голдам, как того требовали приличия. Рэйчел заметила, что Айра Голд скривился, когда другой лысый коротышка, скорее всего его брат или кузен, сочувственно похлопал его по плечу.

Где-то в задних рядах Рэйчел увидела отца — они улыбнулись друг другу глазами.

«Папе явно нравится, что этот чванливый Айра… в общем, что ему тут утерли нос… Папа всегда считал его страшным задавакой», — не без удовольствия решила она.

Вскоре Рэйчел последовала за молодыми вниз по склону, спотыкаясь на высоких каблуках, когда ей случалось наткнуться на комья грязи или провалиться в сусликовую нору. Какая, в сущности, чушь, что они с мамой беспокоились насчет ее сегодняшнего туалета и боялись: а вдруг белая водолазка и замшевая юбка окажутся недостаточно торжественными!

Угощения были расставлены на круглом дубовом столе в старой, полуразвалившейся фермерской усадьбе: галлоны свежего яблочного сидра; аппетитные на вид салаты, украшенные сверху брюссельской капустой; ситный хлеб; крестьянское масло и творог в глиняных горшочках и вегетарианская запеканка из риса и овощей с явно пережаренной коркой.

Позднее, в просторной, старомодно обставленной кухне с громоздкими буфетами и кладовкой, куда можно было войти не пригибаясь, Рэйчел удалось наконец словить Мейсона.

— Послушай, у тебя это все… серьезно? — спросила она, глядя на него в упор. — Ты в самом деле решил начать все сначала? А что случилось с Йейлом, с твоими планами на будущее?

— Ты когда-нибудь пробовала сельдерей со свежим маслом из земляных орешков? — Он тут же выхватил корень сельдерея из блюда с отбитыми краями, почти съезжающего с сильно накренившейся стойки, и, сунув его в рот Рэйчел, осклабился при виде ее попыток разжевать это угощение. — Это Шейенн готовит, — с гордостью сообщил он. — Сперва мне тоже не слишком-то нравилось, но потом она приучила меня к своей стряпне.

С трудом заставив себя проглотить кусочек волокнистого вязкого корня, Рэйчел спросила:

— А разве ее зовут не Шэннон?

— Да, раньше звали. А теперь она поменяла свое имя.

— А ты случайно не собираешься поменять свое? — улыбнулась Рэйчел при мысли, что ей придется звать его «Тонто», «Чайка» или еще как-нибудь в том же духе.

Мейсон ухмыльнулся.

— Это уж точно. Как тебе, к примеру, понравится Акапулько?

— Обхохочешься! — пробормотала она и невольно рассмеялась.

«Все в порядке, — подумала Рэйчел. — Мейсон остался самим собой. Мне можно расслабиться».

— Извини, мне не следовало заводить этот разговор про Йейл и все остальное. С моей стороны это просто подлость. Но я растерялась — не привыкла, знаешь ли, видеть тебя с косичкой. А вообще-то я за тебя по-настоящему счастлива, Мейсон. Честно!

— Да чего там. Я не в обиде, — великодушно ответил он и тут же предложил: — Постой, хочешь посмотреть, как мы здесь живем, а? Шэн… то есть Шейенн и я занимаем весь верхний этаж, а Дав и Горди делят второй этаж с Лизой и Джо. Кстати, я тебя с ним не знакомил? Когда-то вся ферма принадлежала деду Джо. Он вроде был каким-то ботаником. Идея провести свадебную церемонию в теплице пришла в голову именно Джо…

Рэйчел поднялась следом за Мейсоном по широкой деревянной лестнице с резными дубовыми перилами и прекрасно обточенными балясинами. Верхний этаж, о котором говорил Мейсон, на самом деле оказался чердаком, и ей пришлось нагибать голову, чтобы не стукнуться о низкий косой потолок. Все убранство этой комнаты с голыми побеленными стенами состояло из полосатых занавесок на окнах (их, наверно, Шейенн перешила из покрывала), огромных размеров матраца на полу и комода с выдвижными ящиками в простенке между окнами.

Войдя, Мейсон сразу же уселся на матрац, скрестив ноги по-индейски. Заметив несколько растерянный взгляд Рэйчел, он сказал:

— Знаю, у нас тут немного пустовато. Но это же временное жилье. До конца лета. Потом переселимся в город. В сентябре я начинаю работать в Бюро юридической помощи. Я тебе, кажется, говорил? Мне до смерти надоело заниматься делами всяких там корпораций. Сама знаешь, все эти богатые задницы только и смотрят, где бы друг другу напакостить. А многие порядочные люди отправляются за решетку только потому, что у них нет денег нанять себе хорошего адвоката! Ты даже понятия не имеешь, сколько у нас таких людей. Конечно, в Бюро не одни только хорошие адвокаты, есть и неважные — из тех, кто больше нигде не может устроиться. Но я совсем другое дело, потому что сам выбрал эту работу. Чтобы помогать людям.

Присев на матрац рядом с Мейсоном, Рэйчел поцеловала его в щеку. Она гордилась им — его храбростью, его благородством.

— Бедная Делла Стрит, — вздохнула она.

— При чем тут Делла Стрит? — удивился Мейсон.

— Я просто подумала: а где бы оказалась Делла, если Перри Мейсон подобно тебе перешел бы работать в Бюро юридической помощи?

Рассмеявшись, он потянулся к дальнему краю матраца и вытащил из-под него полиэтиленовый пакет.

— Хочешь покурить? Вспомнить прежние денечки? — предложил он.

Мейсон свернул самокрутку — и они, закурив, стали молча передавать сигарету друг другу. На душе Рэйчел сделалось легко: казалось, по-дружески делить «травку» с Мейсоном в день его женитьбы было совершенно естественным. К тому же это помогало ей отвлечься от мыслей о себе, своих страданиях.

— А что происходит с доктором Килдером? — нарушил молчание Мейсон. — Спасаешь чужие жизни — и нет времени устроить свою собственную? Влюбиться, выйти замуж наконец?

— Один раз я уже влюблялась, — ответила Рэйчел задумчиво. — По крайней мере, мне так казалось. Так что лучше уж мне заниматься спасением жизней, начиная со своей… Знаешь, а я уже вроде как привыкла к твоей косичке! Она мне даже нравится. Наверно, я уже спеклась, да?

— Я ее сам вырастил.

— Кого? — хихикнула она. — Косичку?.. Рэйчел почувствовала странную легкость в голове.

— Нет, вот это. — И он протянул ей сигарету с «травкой». — В той теплице, где мы были.

— Я догадалась.

— Папочка, похоже, тоже просек. Требовал от меня откровенно сказать, не балуюсь ли я наркотиками? Он меня достал! Никак не может смириться, что я не пошел по его стопам и не занимаюсь бизнесом.

Рэйчел как можно глубже затянулась, закашлявшись от сладковатого дыма. Она давно уже не курила «травку» — возможно, слишком давно.

Откинувшись назад, она облокотилась на матрац: отсюда через низкое окно можно было видеть заходящее солнце в мандариновой дымке, застилавшей реку.

— Хочешь упасть? — спросила она. — Я собираюсь отправиться во Вьетнам.

— Что ты несешь? Это же несерьезно!

Мейсон смотрел на нее во все глаза.

— Почему? Вполне!

До сих пор, честно говоря, она сама не была в этом уверена, но теперь, выговорив вслух то, что зрело у нее в душе, Рэйчел утвердилась в своем решении.

Мейсон перевел взгляд на зажатую между большим и указательным пальцами тлеющую сигарету.

— Ты даешь! Я знал, что наша «травка» отлично срабатывает, но чтобы до такой степени! — заметил он.

— Хорошо, — рассмеялась она. — Я немного под балдой. Признаю. Но все равно это абсолютно серьезно.

— Клянусь, это самая безумная идея из всех, какие у тебя были! — воскликнул он, и в его карих глазах стояло то преувеличенно недоверчивое выражение, которое делало его похожим на персонажа комиксов.

— Я ведь не собираюсь идти в армию или еще что-нибудь в этом духе. Нет, буду работать в частной больнице по линии Католической организации помощи. Там же стреляют не в одних только солдат, но и в штатских. И среди них тоже есть немало раненых, покалеченных. Так что, откровенно говоря, не вижу, в чем моя работа там будет хуже, чем твоя — здесь, в Бюро юридической помощи?

Мейсон некоторое время обдумывал слова Рэйчел — глаза прищурены, лицо окутано облачком дыма.

— Да-а… тут, пожалуй, ты права. Но в общем-то кто я такой, чтобы тебя судить? Послушать папочку, так я испоганил свою жизнь. Как же после этого я могу что-то там тебе советовать? И потом, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не понять: ты все равно поступишь, как задумала.

Мейсон выудил из стоявшей на полу пепельницы окурок марихуановой сигареты и молча докурил его. «Если бы у меня был брат, — подумала она, — лучшего, чем Мейсон, нельзя себе даже представить».

— Обещаю, что пришлю тебе открытку, — улыбнулась она.

— Только не пиши: «Хотелось бы, чтобы ты был здесь», — он постучал себя по груди и, ухмыльнувшись, добавил: — Шалит сердчишко. Не выдерживает «травяной» нагрузки.

Рэйчел резко встала: во всем теле ощущалась тяжесть и усталость, но все равно так хорошо она уже много недель себя не чувствовала. Да, она поедет… это решение всех ее проблем… пусть они останутся позади!..

«Пора, — твердо сказала она себе, — качать новую жизнь. Как Мейсон».

— Пошли, — предложила Рэйчел. — Шейенн, наверное, недоумевает, что ты делаешь здесь на чердаке с другой женщиной в день своей свадьбы.

— Не волнуйся, Шейенн не такая. Она полагает, что любовь может быть только свободной и каждый волен делать, что хочет.

Мейсон поднялся с матраца и встал посреди комнаты.

Рэйчел поглядела на его ноги в сандалиях: из-под ремешка торчал причудливо скрюченный мизинец — следствие катания на водных лыжах тем летом, которое они вместе провели в Диле. Боже, как давно это было! Ей сделалось грустно, как будто сломанный тогда мизинец на ноге Мейсона знаменовал собой самую беззаботную пору ее жизни, навсегда, увы, потерянную.

— Послушай, ты, философ, — Рэйчел строго посмотрела Мейсону в глаза, наконец-то оторвавшись от заворожившего ее мизинца, — только не вздумай испытывать это на практике, понял? Если ты ее любишь, то нечего крутить с другими!

— Слушаюсь, — отсалютовал Мейсон, но, судя по скривившемуся уголку рта, слова Рэйчел задели его за живое. — Но с ней этот номер не пройдет. После Шейенн у меня ни на кого другого просто не остается сил. — Он помолчал и добавил: — Я тебе одну вещь скажу. О ней даже предки ничего пока не знают. Шейенн и я… в общем, у нее беременность три месяца. Я буду отцом! Нет, ты представляешь?

В груди у Рэйчел кольнуло так, словно к ее сердцу прикоснулись оголенным проводом. Она не могла вынести блаженно-счастливого выражения на лице Мейсона. Оно обращало ее мысли к Дэвиду. Как холоден, как высокомерен он был, узнав про ребенка. Господи!

— Я вижу, вы времени даром не теряли! — собравшись с силами, попробовала пошутить Рэйчел.

— Как же все переменилось, а? Я женатый человек, без пяти минут отец. Ты, можно сказать, почти собралась ехать во Вьетнам… — Он повернулся к ней, остановившись на верхней площадке лестницы. Она увидела на его лице маленькие красные порезы от бритвы. Ах да, вспомнила Рэйчел, он говорил ей, что сбрил бороду сегодня утром — из уважения к родителям. Видеть своего сына в этой хипповой обстановке, да еще с внешностью Иисуса Христа!.. — Только, пожалуйста, не высовывайся там очень уж далеко. — И помолчав, добавил: — Черт, зачем я это сказал! Это же все равно что просить тебя не думать там о слонах.

Рэйчел похлопала его по плечу:

— Хорошо, обещаю. Я не буду думать о слонах.

Спускаясь по лестнице, она услышала внизу шум: кто-то кричал, хлопала дверь, звучали торопливые шаги.

— Рэйчел! Рэйчел! — донесся до нее встревоженный голос мамы.

«Что это? Кому-то плохо? — подумала она, поймав себя на абсурдной мысли, что все это напоминает один из старых мультиков, где Багз Банни верещит: «Есть в доме доктор в конце концов?»

Но как только из темного пролета лестницы выплыл белый круг маминого лица, Рэйчел похолодела. Сердце, казалось, перестало биться. «Господи, что-то ужасное… ужасное, должно быть, случилось с…»

— Рэйчел, — выдохнула мама, — папа…

9

Сильвия сидела у себя в спальне на старой, обитой красным бархатом качалке и пришивала пуговицу к рубашке Джеральда.

«Какие же маленькие эти пуговки и какие изящные, — подумала она, продевая иглу через дырочку. — Не то что современная пластмасса. Это так в характере Джеральда — быть дотошным в любой мелочи. Все его рубашки шьются в той же мастерской, где шили и для его отца».

Сильвия подняла голову: за свинцовым переплетом высокого окна день уже угасал. «Как быстро бежит время», — с удивлением подумала она.

Ее внимание привлекли какие-то отдаленные звуки. Кажется, кто-то стучит в дверь. Звуки доносятся до нее совсем глухо. Должно быть, это внизу. Ничего, там Бриджит, она разберется. Сильвия мысленно представила, как выложила бы эту рубашку для Джеральда, чтобы он мог надеть ее завтра с элегантным голубым в полоску костюмом и его любимым галстуком от Диора, который подарила ему Рэйчел на День отцов в июне прошлого года…

Стук все громче, все настойчивее. Да это же совсем не внизу. Стучат в дверь ее спальни! И тут до нее донесся голос Рэйчел:

— Мама, ты здесь?

«Рэйчел? Какой приятный сюрприз. Может, она останется и на ужин?»

— Заходи, дорогая, — радостно воскликнула Сильвия. — У меня не заперто. Просто туго открывается. Ах эти старые двери! Толкни сильнее.

«Господи! Как ужасно она выглядит, — вздрогнула Сильвия при виде дочери. — Волосы висят паклей, приплюснуты, словно она не мыла их целую вечность. Лицо одутловатое, веки набрякли. Бедняжка».

Рэйчел подошла к матери и опустилась на колени. Она подняла голову — и в этот момент луч заходящего солнца упал на ее лицо, выхватив его из заполнявших комнату сумерек: высвеченное этим лучом страдальческое лицо словно сошло с одного из полотен Гойи. Состояние летаргии, в котором находилась Сильвия все последнее время, уступило место пронизывающему до костей холоду. Ей показалось, она никогда не сможет согреться.

«Уходи, — мысленно приказала она дочери. — Оставь меня».

Рэйчел уткнулась лицом в рубашку Джеральда, разложенную на коленях Сильвии.

— Как же мне его недостает, — проговорила она сдавленным голосом, в котором звучали слезы. — Невозможно свыкнуться с тем, что я больше никогда его не увижу. Стоит мне прийти сюда — и я чувствую его присутствие в каждой комнате. Господи, мама, да он же на самом деле здесь. Так близко, что даже запах его ощущаю! Вот только не вижу и не могу прикоснуться…

Плечи Рэйчел затряслись от рыданий — скоро халат, который Сильвия так и не сняла с утра, стал мокрым от горячих слез дочери.

— Успокойся, доченька, — проговорила Сильвия, гладя Рэйчел по голове, как делала в далеком детстве, когда дочь никак не хотела засыпать: волосы и сейчас были шелковистыми, макушка по-прежнему крутая, а на затылке та же нежная ямочка. — Не надо плакать, милая.

Утешая Рэйчел, Сильвия сама ощутила в душе блаженное чувство покоя. Словно рассталась с настоящим и перенеслась в какое-то иное время, счастливая от сознания того, что на ее коленях покоится теплое тельце и вся комната заполнена сладким ароматом детской присыпки.

Но вскоре холод снова начал пробирать ее.

— Мама, мама, мне недостает папы, но главное мое беспокойство — это ты. — Слова Рэйчел хватали за душу и еще глубже затаскивали ее в холодную черную прорву, из которой она не чаяла выбраться. — Ты ведь так ни разу и не заплакала, мама, — продолжала дочь. — И совсем перестала есть. Целую неделю не выходишь из этой комнаты! Сегодня утром мне позвонила Бриджит. Она не могла спокойно говорить и все время принималась плакать.

— Ни тебе, ни ей абсолютно не о чем беспокоиться, — ответила Сильвия. — Со мной все в порядке. Просто у меня в последнее время нет аппетита, вот и все. Да, Бриджит прекрасно готовит, но все же, согласись, она несколько перебарщивает по части масла и яиц. Годами она пытается меня раскормить и даже тайком дает мне кофе со сливками, когда я строго-настрого наказала ей добавлять в кофе только обезжиренное молоко. У нас с ней идет настоящая война, а Бриджит не из тех, кто готов признать свое поражение.

— О, мама!.. — Рэйчел подняла голову и посмотрела на Сильвию мокрыми, распухшими от слез глазами. — Неужели ты не можешь хотя бы заплакать? Поверь, тебе сразу бы стало легче.

Мать не выдержала взгляда этих страдальческих глаз и отвернулась. Нет, она не имеет права позволить себе это. Ведь стоит ей начать плакать — и она уже не остановится. Море слез накроет ее с головой, и выплыть ей не удастся.

Боже, Боже, если бы Джеральд мог быть сейчас рядом!

Но этого не будет. Уже никогда!

И тут в Сильвии как будто что-то сломалось: в груди словно образовалась трещина — и оттуда с мучительным хрипом хлынул воздух. В горле образовался ком. Поднявшиеся волной слезы стали ее душить.

Нахлынула память о недавних событиях.

Вот Джеральд робко жалуется ей на боль в груди во время свадьбы Мейсона Голда. Она зовет на помощь Рэйчел, но прежде чем они смогли довести его до машины, он падает на землю у них на глазах… Потом реанимационная палата, все эти врачи, медбратья, то и дело подбегавшие к нему, втыкающие в него свои дурацкие иглы, опутывающие какими-то бесконечными проводами, прилаживающие трубки, — все, чтобы заставить его сердце снова забиться. Бесполезно. Уже ничего нельзя сделать. Слишком поздно.

Похороны состоялись через два дня. От них в ее памяти мало что осталось. Все покрыто дымкой. То, что видела тогда, казалось, происходит не с ней и не в реальности, а во сне или в кино. Она всего лишь зритель. Храм Иммануила, заполненный до отказа друзьями, сослуживцами, клиентами Джеральда, его знакомыми из числа любителей оперы. Их сотни — и каждый норовит сочувственно пожать руку или поцеловать в щеку. Рядом с ней Рэйчел — воплощение поддержки, сострадания и вместе с тем деловитости: ведь ей приходится держать в голове имена всех этих людей, бормотать в ответ на соболезнования слова признательности.

Перед мысленным взором Сильвии возникает кладбище, искрящееся под снежным покрывалом, искусственная трава, которой покрыли могилу… В этом нарочито зеленом одеяле было что-то противоестественное, даже больше чем в зияющей яме, куда опустили гроб. Кто-то положил на могилу букет нежно-алых роз, хотя всех предупредили, что никаких цветов не должно быть. Сильвия с трудом удержалась от слез. Ей так хотелось прижать их к груди, поскорей унести с холода, пока они не сникли. О, эти прекрасные, обреченные на смерть розы!

Сильвия почувствовала, что и сама она сникает, как брошенные на могилу Джеральда цветы, но в этот момент твердая мужская рука взяла ее за локоть, не дав ей рухнуть на мерзлую землю. Никос! Странно, но теперь в нем не было ничего угрожающего. Просто старый друг. Добрый старый друг.

Разве может он сделать ей что-нибудь плохое? Ей или Рэйчел?

Сильвия почувствовала это еще до того, как Рэйчел обернулась в его сторону, слегка наморщив лоб, словно пыталась понять, что это за человек, которого раньше она не видела. Потом кивнула и пожала протянутую руку.

— Примите мои соболезнования, — произнес он.

И все. Пожалуй, он чуть дольше положенного задержал ладонь Рэйчел в своей, в то время как его темные глаза ни на миг не отрывались от ее лица. Никос явно давал понять Сильвии, что пришел лишь выразить свои соболезнования.

Когда большинство приехавших разошлись по своим машинам, Никос на какое-то время задержался возле Сильвии.

— Твоего мужа обожали все, — сказал он прочувствованно, и его слова белым облачком повисли в холодном воздухе.

Он проводил ее до машины, тяжело ступая по смерзшемуся снегу, на котором его ботинки оставляли глубокие следы.

— Да, — ответила Сильвия, — у него действительно было много друзей. Он был… щедрым человеком.

— Мне это известно лучше многих других, — согласился Никос.

— Тебе? — удивилась она и даже остановилась в недоумении.

Однако смуглое лицо со всеми его морщинами — да, теперь при свете дня сеть мелких морщинок была хорошо видна — выражало одно только восхищение.

— Послушай, — начал он, медленно шагая рядом с ней по узкой дорожке, своего рода тропинке среди леса могильных надгробий, — я должен кое-что тебе рассказать. Теперь это никому не причинит вреда. И, может быть, даже в чем-то тебя утешит…

У Сильвии снова закружилась голова, и ей пришлось схватить Никоса за руку.

— «Утешит»? — задыхаясь, проговорила она. — Что может меня теперь утешить, когда его не стало?

— Хорошо, можем поговорить тогда в другое время, — предложил Никос.

— Нет. Рассказывай.

— Он знал, — негромко произнес Никос. — Про нас. Про тебя и меня. Много лет назад, когда это случилось и он меня уволил. У нас с ним был разговор. Он сказал, что ни в чем тебя не винит. Он боялся, что ты его бросишь. Старый человек, что он мог тебе предложить, кроме денег…

На миг ею овладело безудержное желание расхохотаться. Но тут же она ощутила такую усталость, такую страшную усталость, что единственным желанием было лечь в снег и закрыть глаза. Бросить Джеральда?! Господи, если бы он знал, на какую страшную вещь она в свое время решилась, чтобы он не бросил ее!..

По ее лицу побежало что-то холодное, и Сильвия поняла: это слезы. С силой прижав пальцы к щекам, она вскрикнула:

— Знал? Ты хочешь сказать, что он знал с самого начала?

— Он дал мне денег, — ответил Никос, понурив голову. — За это я должен был обещать ему, что больше никогда тебя не увижу. Пятьсот долларов. Я истратил их на старый пикап. Это стало началом моего дела. Того, что потом стало называться «Антерос Констракшн».

— «Антерос»? — переспросила Сильвия, все разом поняв. — Да это ведь бог обманутой любви?

— Правильно, — смущенно признался он. — Но я любил тебя, и мне было известно то, чего не знал он. Ну, что ты никогда не оставишь его ради меня или кого-то другого. Вот я и взял от Джеральда деньги, хотя мне до сих пор стыдно.

— Не стыдись. Есть вещи и похуже, чем брать деньги, — ответила Сильвия. «Значительно хуже, чем ты себе представляешь!» — подумала она про себя.

Они проходили под сенью огромного высохшего вяза, и Сильвия вдруг вспомнила выражение, означавшее дурное предзнаменование: «По могиле прошел гусь».

— Я не виделся с ним все эти годы. И только два года назад… Тогда кто-то мне сказал, что его интересует недвижимость, которую я приобрел, собираясь начать строительство. А мне нужны были средства. Вот я и пошел к нему. Но в основном, думаю, пошел я все-таки не из-за денег, а из-за тщеславия. Мне хотелось покрасоваться перед ним, показать, что его пятьсот долларов принесли приличные дивиденды. Больше всего от той встречи мне, правда, запомнилась фотография в серебряной рамке у него на столе. На ней были ты и твоя дочь. И тогда я понял, кто на самом деле выиграл от нашей давней сделки…

Казалось, наступившая за этим признанием Никоса тишина никогда не кончится. Сильвии было слышно, как скрипят под тяжестью снега ветви старого вяза у них над головами, как трепещут крылышками воробьи, перепархивая с ветки на ветку. Где-то неподалеку фыркали моторы машин, натужно гудел экскаватор. Из-за туч брызнул неожиданно солнечный луч, снег вокруг сделался зеркально ярким, а кусочки слюды, вкрапленные в гранитные надгробия, засверкали, как маленькие бриллианты.

Сильвия молча смотрела на чужие могилы, чувствуя: стоит ей сдвинуться с места, и хрупкий подарок, преподнесенный только что Никосом, может разбиться на мелкие куски. Этим подарком была бесценная возможность, открывшаяся ей, заглянуть в святая святых души человека, которого она любила и который так щедро — незаслуженно щедро! — любил ее.

Теперь и печаль, наполнявшая ее существо, стала утонченно светлой — своего рода произведение искусства. Им можно было любоваться, рассматривая его со всех сторон, удивляясь его хитросплетениям.

«Пожалуй, я могла бы рассказать ему сейчас о Розе, — подумалось ей. — Он бы понял. И простил. Ведь все эти годы…»

Боже, как она ничтожна и как великодушен Джеральд!

…Теперь, сидя в кресле-качалке и гладя волосы дочери, положившей голову ей на колени, прямо на рубашку Джеральда, она не могла не думать о том, как люди бывают благодарны за малейшее участие, когда мир начинает разваливаться на куски. Облегчение в этом случае приносит чуткое прикосновение. Доброе слово. Прощение.

Да, Джеральд ушел из жизни. Ее дорогой Джеральд. Ей больше никогда не услышать его шагов на лестнице. Из его кабинета не донесется до нее музыка Пуччини. Подстригая розы в саду, она, подняв глаза, не увидит его улыбающегося лица на верхней террасе. А вечером, когда в доме все стихнет, никто не зайдет к ней, чтобы прочитать вслух из понравившейся ему книги.

Но у нее оставалась ее дочь. Ее Рэйчел. И сейчас Рэйчел охвачена глубокой грустью.

— Мама, — сказала Рэйчел, — я много об этом думала… Только ты не огорчайся. Пока просто думала, ничего больше. Так вот, мне хотелось бы присоединиться к Кэй во Вьетнаме. Там так нужны врачи… В общем, думаю, что мне это нужно, пожалуй, не меньше. Чтобы от всего… отключиться. Но если ты, мама, хочешь, чтобы я осталась с тобой, если ты во мне нуждаешься, я не поеду. Папа, я знаю, наверняка хотел бы, чтобы я осталась и присматривала за тобой.

Сильвия почувствовала острую боль в сердце. Что, теперь и Рэйчел тоже собирается ее покинуть? Боже, сколько еще ударов судьбы она сможет выдержать?

«Джеральд, где ты? — беззвучно позвала она. — Почему ты ушел от меня, когда мне так трудно?»

Да, он всегда был ее защитником. Каким должен был бы быть отец, которого у нее никогда по-настоящему не было. Уж Джеральд-то, конечно, не захотел бы, чтобы Сильвия оставалась одна.

Но почему Рэйчел должна выступать в роли ее защитника? У нее своя жизнь, свои проблемы.

— Нет, — твердо ответила Сильвия, откладывая шитье и поднимаясь с кресла: пустячное, казалось бы, усилие, но и его было достаточно, чтобы боль волной разлилась по затекшему телу, — впрочем, все равно приятно ощущать, что можешь им распоряжаться. — Я не желаю, чтобы ради меня ты отказывалась от собственной жизни. Такая ответственность для меня слишком велика.

— Мама! — воскликнула Рэйчел, тряхнув головой. Соскользнувший с ее лица солнечный луч не давал возможности видеть ее лицо, потонувшее в сумерках. — Поверь, я сама хочу быть с тобой.

— Это сейчас, — возразила Сильвия. — Но пройдет несколько дней, ну, может быть, несколько недель; и ты будешь сожалеть о своем решении. Нет. Конечно, сама мысль о твоем отъезде мне ненавистна. Ведь ты была бы так далеко от меня. Но еще больше мне ненавистна мысль, что ты останешься здесь только из-за меня.

— Ты правда так считаешь, мама? Ты вполне уверена?

«Уверена»? Сейчас Сильвия ни в чем не была уверена. Кроме разве того, что сегодняшний вечер она все же сумеет пережить. Она чувствовала себя такой слабой, потерянной после ухода Джеральда. Но если бы она могла заставить себя сейчас настоять на своем, принять решение и не отступить от него — пусть даже ее решение и ошибочно, — то это уже кое-что! Это показало бы, что она не погибнет, не сникнет, подобно тем бедным розам на могиле Джеральда.

«Жизнь, — подумала она, — полна сюрпризов. И, может статься, я сама преподнесу себе сюрприз».

Сильвия откинула с мокрой щеки дочери прядь волос.

— Сможешь остаться на ужин, дочка? Тогда мы бы и поговорили о твоих планах. И пусть уж Бриджит закармливает нас обеих…

10

Макс Гриффин проснулся от похрапывания жены. Бернис тихонько подсвистывала, и спросонок ему показалось, что это булькает вода в унитазе и надо встать и спустить ее до конца. При мысли об этом ему тут же самому захотелось в туалет.

С тяжелой со сна головой он с трудом выбрался из-под одеяла. Господи, до чего же ледяной пол! Куда подевались шлепанцы, черт бы их побрал? Пошарив босыми ногами, он в конце концов обнаружил их совсем не там, где сбросил ложась спать, а перед ночным столиком — выставлены как на парад, носками вперед. Бернис. Сомневаться не приходится. Пора бы ему уже привыкнуть. Она это делает постоянно — на тот случай, если ему понадобится сходить ночью в туалет.

Впрочем, «туалет» — не из ее лексикона. Как и «сортир», и даже «клозет». «Туалетная комната»… В его голове так и звучит типичный дамский щебет, когда, встречая гостей, она объясняет в прихожей: «Вот здесь гостиная, а там…» После этого следует детальное описание: «Туалетная комната — в дальнем конце коридора, если вам захочется помыться». «Помыться» — еще одно из ее милых словечек.

В темноте Макс нащупал выключатель. Яркий свет резанул по глазам, будто вспышка фотоаппарата, — розовые кафельные плитки, зеркало, хромированная сушка еще больше усиливали резкий контраст с темнотой коридора. Если он и не проснулся раньше, то уж сейчас сомневаться в этом не приходилось. Вполне можно выступать перед судом присяжных, настолько ясен сейчас его ум.

Справляя нужду, он заглянул в унитаз. Голубая. Вода была неестественно ярко-голубой, как в плавательном бассейне «ИМКА». На его глазах она становилась зеленой. Отвратительно желто-зеленой. Что, Бернис не знает, какой становится голубая вода, когда в нее писаешь? Да нет, откуда ей знать. Она никогда и не смотрит в унитаз. Даже мельком не глянет, прежде чем не спустит воду. От самой мысли об этом ее, должно быть, тошнит.

Ему вспомнился один давний эпизод. Как-то он пришел домой и застал Бернис на четвереньках перед серо-зеленым холодильником в кухне. На ней были длинные желтые резиновые перчатки, напомнившие ему Минни-Маус: она изо всех сил скребла пол под холодильником ершиком, то и дело окуная его в пластмассовый таз с мыльной водой.

— Что, Мэнди спит? — спросил он.

Бернис подняла голову, оторвавшись от работы, — рыжие волосы закреплены сзади пластмассовым гребнем, на лбу поблескивают бисеринки пота.

— Я дала ей поесть. Очень удобная вещь эта новая подушка с кольцами. Вставишь туда бутылку — и все. Можешь быть уверена, что она не перевернется. Когда ребенок захочет есть, даешь ему бутылку, а сама полностью свободна!

Мэнди в то время было всего три месяца от роду.

Не считая почти незаметной, впрочем, некоторой дряблости кожи, материнство, казалось Максу, совсем не отразилось на его жене. Дочка для Бернис была всего лишь очередным предметом домашнего быта, подлежащим как можно более рациональному использованию. Очередной записью в перечне ежедневных дел на грифельной доске, висящей над телефоном в их кухне. На желтой раме был нарисован улыбающийся деловитый шмель, рядом с которым красовалась надпись: «НЕ ЗАБЫТЬ СДЕЛАТЬ».

Гриффин стряхнул последние капли и спустил воду.

И тут же почувствовал, как на него наваливается головная боль, распространяющаяся от висков вниз к затылку. «Господи, этого еще не хватало! Завтра, как назло, несколько выступлений в суде, одно за другим…»

Макс остановился перед зеркалом аптечного шкафчика.

Смотрящее на него отражение было не слишком привлекательным. Типичное лицо рослого мужчины среднего возраста, где-то под сорок: припухшие сонные веки, все еще, правда, твердые очертания рта, но в спутанных темных волосах тут и там проглядывает предательская седина.

Он быстро открыл дверцу, почувствовав облегчение, когда его отражение скользнуло в сторону. Перед ним выстроились ряды пузырьков и склянок, среди которых, однако, почти не было старых лекарств, как обычно бывает в домашних аптечках. Все, что находилось здесь со времени операции грыжи, которую он перенес в шестьдесят втором году, теперь отсутствовало, выкинутое той же рукой, что очистила шкафчик от пузырьков с микстурой от кашля (они оба пользовались прошлой зимой), а стеклянные полки — от круглых разводов, оставленных старыми бутылочками. Все новое, все расставлено по своим местам — такого порядка не найдешь и в настоящей аптеке. Клизмы. Женский спрэй. Четыре вида дезодоранта для подмышек. Круглая лиловая баночка с завинчивающейся крышкой, в которой Бернис держала свои противозачаточные таблетки. Рядом с детским аспирином в оранжевой упаковке (они давали его Обезьянке, когда у той поднималась температура) он обнаружил тиленол. Макс высыпал на ладонь две таблетки. «Где тут стакан? Вот дерьмо, опять убрала. Рассадник микробов, видите ли! Придется теперь тащиться на кухню».

Прохладная пустота внизу подействовала на него благотворно. Головная боль стала утихать.

Большой старый дом выходил окнами на залив Литл Нек. Боже, скольких трудов ему стоило уговорить Бернис въехать сюда после свадьбы. Правда, выплаты по закладной казались ему просто убийственными, но все равно он настоял тогда на своем. Бернис же во что бы то ни стало хотела жить в одном из коттеджей, выдержанных в псевдоготическом английском стиле, на берегу залива. Главный ее довод: там гораздо легче поддерживать чистоту. «Не то что, — говорила она, — этот домина с его пожелтевшим сосновым паркетом восьмидесятилетней давности, где щели забиты пылью, потрескавшимися от постоянных океанских ветров оконными рамами и с пришедшей в полную негодность шпатлевкой». Полгода ушло у них на то, чтобы перекрыть крышу, заменить водосточные трубы и соскоблить со стен несколько слоев старой краски, прежде чем они смогли въехать. И лишь когда с покраской, поклейкой обоев и обновлением полов было покончено, Бернис смягчилась. Даже на нее действовало обаяние этого дома: необшитые стропила, уютные оконные ниши, веерообразный витраж над входной дверью…

Макс прошел к раковине, не зажигая света. Впрочем, кое-что он мог видеть — каменные плиты пола отражали тусклый свет луны. Взгляд его остановился на кирпичном патио под окном. Он увидел, что его окаймляют бледно-желтые нарциссы: их ряды напоминают аккуратный частокол, поднимающийся из перекопанной земли. При виде произрастающей из глубины новой жизни Макс почувствовал неожиданный прилив радости, но тут же подумал, снова впадая в уныние: «Они наверняка уже несколько дней как проклюнулись, может, даже целую неделю, а я и не замечал. Будь я моложе, ни за что не пропустил бы появление первых нарциссов».

Неожиданно мысли Макса перенеслись в детство, он вспомнил отца. Однажды, летним вечером, Макс играл в крокет на заднем дворе вместе с двумя старшими братьями. В ту пору ему было лет четырнадцать, а папе… сколько же ему могло быть? Возраст отца почему-то, казалось, никогда не менялся. Та же лысина, не считая пряди, спадавшей на лоб (он называл ее «моя ослиная челка»), тот же нависший над поясом животик… Хотя прошло уже более двадцати лет, тот летний вечер стоял перед глазами. Каждая мельчайшая подробность как бы отфильтровалась в его памяти, словно пройдя в мозгу через воротца, как в крокете; в его ушах ясно раздавались удары деревянного молотка по крокетному шару. Запах свежескошенной травы перемешивался с дымом жарившихся гамбургеров. Ими занимался папа; на крыльцо мама поставила поднос с налитыми доверху стаканами чая со льдом. Боже, он до сих пор помнит, как болело запястье в том месте, где у него был солнечный ожог. Глядя на перепачканные травой штаны, Макс не столько готовился к удару, сколько думал о взбучке, которую закатит ему мама. А тут еще Эдди начал подшучивать над ним насчет того, сколько времени он сидит, запершись, в уборной. Макс поднял голову и увидел отца в старых мешковатых шортах и бейсбольном козырьке, стоящего возле жаровни с тлевшими углями с лопаточкой в руке. Он смотрел куда-то вдаль, и по щекам его текли слезы.

Макс никогда не видел своего отца плачущим, и сейчас это зрелище ошеломило его. Сперва ему пришло в голову, что папа, наверно, потерял работу. Правда, он прекрасно знал, что Норм Гриффин преподает математику в Питтсфилдской средней школе уже целую вечность — и его увольнение так же маловероятно, как невозможно представить, что Гарри Трумэн из демократа сделался республиканцем. Думать о чем-нибудь худшем Макс даже не попытался и поэтому объяснил себе отцовские слезы так: «Во всем виноват дым, который попал ему в глаза…»

Но теперь, с высоты прожитых лет, Макс, казалось, понял, почему плакал отец: «Может статься, до него в тот момент дошло, что поезд уже остановился и никуда не едет. Потому что прибыл на конечную станцию».

…Стакан он обнаружил в сушке. Его взгляд упал на кафельную плитку над мойкой. «Треснутая, надо заменить», — подумал он и тут же вспомнил, почему до сих пор этого не сделал. Ему нравился этот изъян. Нравился потому, что Бернис ничего не могла с ним поделать, сколько бы его ни драила и ни полировала.

«Как и со мной, — невольно подумалось ему. — Со мной она тоже ничего не может поделать, как и с этой треснутой плиткой. Хотя, видит Бог, старается изо всех сил».

И с Обезьянкой у нее тоже ничего не получается. Мальчишница, непоседа, что на уме — то и на языке. Такой она выросла. Он стал называть дочку Обезьянкой еще тогда, когда она училась ходить, переваливаясь с удивительной быстротой на своих крошечных ножках. А эти пальчики, постоянно сжимающие банан… Настоящая Обезьянка, от которой не знаешь чего ждать. Теперь место бананов заняли велосипеды, скейтборды и Бог знает что еще. Только вчера Бернис, заламывая руки, поведала ему о последней выходке дочери — Обезьянка съезжала по водосточной трубе.

Поднявшись наверх, Макс заглянул в детскую. Лицо ее при свете, проникающем через открытую дверь, казалось, принадлежит четырех-пятилетней девочке, в сущности, еще совсем ребенку, нежному и беззащитному. Затем его взгляд остановился на торчавших из-под одеяла длинных ногах и вытянутой руке: шрам на коленке, обкусанные ногти со следами потрескавшегося красного лака. Мэнди уже почти десять, и не успеешь оглянуться, как она станет подростком. Над ее детской деревянной кроваткой висит рекламный плакат. Интересно, подумал он, когда она его сюда повесила? И куда подевались плюшевые зверюшки, всегда лежавшие возле кровати?

И тут его осенило: «Мэнди уже не ребенок».

Сердце его наполнилось грустью, и Макс представил себе, как в один прекрасный день дочь покинет его, чтобы отправиться в колледж, — и день этот уже не за горами.

На цыпочках подойдя к кровати, он поправил прядь волос, прилипших к щеке. У Мэнди были густые вьющиеся рыжие волосы, как у Бернис, только оттенок не морковный. Этот цвет, казалось, сошел с полотен Тициана и Рубенса.

Обезьянка в последнее время вроде была немного пришибленная. Или это просто ему показалось? Что-то ее как будто беспокоит. Половина еды на тарелке остается нетронутой. А вчера вечером, когда он зашел к ней перед сном, вдруг прижалась к нему и стала просить, чтобы он не уходил и не оставлял ее одну в темноте.

Бернис, как обычно в таких случаях, произнесла фразу насчет того, что «девочка находится в переходном возрасте». Макс, однако, сомневался. Обезьянка в последнее время начинала его серьезно беспокоить. Гораздо больше, чем полагалось бы нормальному родителю.

«Ну признайся, — мысленно обратился он к себе, — ты ведь боишься, что Мэнди вырастет и станет такой же, как ее мать!»

В сущности, подумал Макс, что в этом ужасного? По-своему Бернис во многих отношениях была женщиной исключительной. Проводись в стране конкурс на лучшую экономку, повара, хозяйку дома, ей бы наверняка досталась корона «Мисс Америка». Да и фигура у нее такая же стройная, как и в то время, когда они только поженились, хотя трудиться над ее сохранением Бернис приходится теперь куда больше, чем прежде. Она по-прежнему чертовски привлекательна. На прошлой неделе, когда они заправлялись на бензоколонке, он услышал, как один из заправщиков прошептал своему приятелю: «Да, такую бабу я бы сам с кровати не согнал!» При воспоминании об этом Макс невольно улыбнулся. Вероятность ее измены была не больше вероятности того, что Статуя Свободы в состоянии задрать свою юбку.

И главное, Обезьянку она любила нисколько не меньше, чем он сам. Так почему же тогда Макс покрывается холодным потом при одной лишь мысли о том, что настанет день и Мэнди посмотрит на него холодными карими глазами своей матери и произнесет: «Ради всего святого, неужели ты не можешь в конце концов запомнить, что, прежде чем выйти из туалетной комнаты, следует обязательно опустить крышку унитаза?»

Так же бесшумно Макс вышел из детской, затворив за собой дверь. Головная боль, можно сказать, окончательно утихла. Прекрасно, подумал он. Теперь есть надежда, что удастся хоть ненадолго заснуть.

Но едва он улегся, как Бернис проснулась: теплый шар, ощутив прикосновение холодных пяток, повернулся. Бернис села на кровати — моргающая со сна, слегка ошалелая, с рыжими волосами, в беспорядке рассыпавшимися по плечам. «Совсем как Мэнди», — подумал Макс, и его сердце предательски екнуло. Когда они только поженились, Бернис голая засыпала у него на руках, свернувшись клубочком, как котенок. Он проводил ладонью по изгибу ее спины, осторожно сжимая другой ладонью упругую маленькую ягодицу, а она при этом упорно делала вид, что продолжает спать. Но тут ноги ее сами собой слегка — почти незаметно — раздвигались: этого было достаточно, чтобы он мог продолжить свои ласки.

— Что случилось? — встревоженно воскликнула она.

Бедняжка, пожалел ее Макс, она и во сне чего-то все время боится.

— Да все в порядке, — успокоил он жену, погладив ее по коленке. — Спи, не волнуйся.

Ночная рубашка Бернис спустилась с плеча, приоткрыв маленькую твердую грудь. Макс почувствовал возбуждение.

«Нет, — взмолился он. — Только не сейчас, Боже!»

Он ненавидел себя за то, что ему захотелось ее: ведь она, Макс знал это, уступит ему, хотя сама не испытывала в этот момент никакого желания.

Но говоря себе, что надо остыть и попытаться поскорее заснуть, он с удивлением обнаружил, что его ладонь продолжает двигаться вверх по ее ноге, а один палец уже забрался под резинку ночных трусиков.

— Сейчас? — спросила Бернис сонным голосом и, вздохнув, согласилась: — Ну хорошо.

Вслед за этим она послушно задрала рубашку, обнажив плоский живот, — так Обезьянка подворачивала свои джинсы, когда шла босиком по кромке воды на океанском пляже.

Он некоторое время молча гладил тело жены, надеясь хоть на какую-нибудь ответную реакцию. Господи Иисусе, ну почему это она совершенно его не хочет, ни капельки? Ну а если уж ей все до такой степени безразлично, то почему бы, подумал Макс, прямо не сказать ему, чтобы он оставил ее сейчас в покое? Брать ее… вот так… когда она лежит совсем холодная… дыхание еле слышно… Да это же все равно что заниматься онанизмом, с раздражением констатировал он и, стараясь придать своему голосу как можно больше нежности, спросил:

— Бернис? Дорогая, скажи, может быть, ты хочешь, чтобы я…

— Нет-нет, — прервала она его попытку объясниться, — давай, я жду. Все в порядке, ты не думай, — вежливо заключила она.

«Какое там в порядке? — с яростью подумал он, входя в нее. — Тоже мне порядок! Господи Иисусе, можно было хотя бы слегка пошевелиться. Сделать вид, по крайней мере. Притвориться на минутку, что ты меня любишь. Чтоб, черт побери, я не чувствовал себя, как грязный похотливый старик, получающий наслаждение от дурочки!»

Через несколько минут он почувствовал, что вот-вот кончит: помимо его воли на него нахлынула горячая волна, которая тут же устремилась, чтобы выплеснуться наружу. Боже, подумал Макс, Боже…

Макс обвил жену руками с такой силой, что она даже вскрикнула. Сознание, что он сделал ей больно, доставило ему мгновенную радость. «По крайней мере, хоть что-то почувствует!» — злорадно усмехнулся он про себя.

И тут его обуял стыд. Боже, желать причинить ей боль!

В этот момент он кончил.

— Сейчас приду, — промурлыкала Бернис, выбираясь из-под него.

«Не уходи, — мысленно попросил Макс. — Дай мне немного подержать тебя. Если не ты, то хоть я должен же что-то чувствовать! Я ведь знаю, как ты любишь, когда я массирую тебе сзади шею. Ну так дай же мне эту возможность…»

Слишком поздно. Он услышал ее шаги в коридоре, затем в ванной комнате загудели старые трубы, как только она открыла кран… Звякнула дверца медицинского шкафчика.

Макс лежал на спине, следя за двигающимся по потолку световым пятном, — мимо их дома проезжала машина. В груди у него все сжалось. Сердце горячо билось о ребра, словно о железную клетку.

Вот кран закрыли. И тогда до него донесся раздраженный голос Бернис:

— Макс, опять!..

Крышка унитаза! Он вспомнил, что забыл ее опустить. Как всегда. И тут на него напало такое бешенство, что он с удовольствием разбил бы эту проклятую крышку об ее голову.

Он глубоко вздохнул. Стоит ли сердиться на Бернис? Виновата же не она, а он. Разве имеет он право винить ее в том, что у него не хватает мужества просить о разводе. «Развод» — магическое слово, которое он никак не решался выговорить.

Но, подумав о разводе, он, как это бывало уже не раз, спросил себя: а что будет с Обезьянкой?

Крупные скупые слезы покатились по щекам, словно это капала кровь из его израненной души…

На следующий день, ближе к вечеру, Макс стоял у окна, занимавшего почти целиком одну стену его кабинета. Он глядел на пурпурное небо над Бруклинским мостом, протянувшимся над Ист-ривер, — этот вид обычно изображают на цветных почтовых открытках. Напоминающие паутину фермы моста казались хромированными в лучах заходящего солнца. Фантастика — другого слова и не подберешь. Кто сказал, что мост не продается? Да разве он, Гриффин, не платит за него, и притом каждый Божий день. Платит за то, что его контора, с выходящим на восточную сторону окном, откуда открывался этот фантастический вид, расположена в столь престижном месте. Платит своим временем, мыслями, опытом. Платит ли он за все это и своей честностью?

Господи Иисусе! Подобные мысли не посещали его с тех пор, как он окончил юридический факультет. Адвокатам не полагается задумываться над такого рода вещами. Не навело ли его на подобные вопросы дело, которое он сейчас вел?

Отвернувшись от окна, Макс опустился в кресло перед большим старинным двухтумбовым столом, заваленным бумагами. Перед его глазами был теперь увеличенный снимок какого-то рулевого механизма, наклеенный на кусок картона. Он стоял в дальнем углу между двумя стульями: с того места, где сидел Макс, устройство напоминало какой-то странный аппарат — из тех, что мелькают в кадрах, демонстрирующих космическую технику на мысе Кеннеди.

Дело, которое он вел, касалось тяжбы между Йоргенсеном, истцом, и компанией «Пейс Моторс», ответчиком. Если выигрывал Йоргенсен, то «Пейс Моторс» должна была бы выложить двенадцать миллионов долларов плюс еще добрую сотню миллионов, поскольку ей пришлось бы установить на всех своих «циклонах» новое рулевое управление. Максу, честно говоря, нравились ребята из «Пейс Моторс». Он годами ездил на машинах, которые выпускала эта компания, и чуть не ежедневно благодарил судьбу за то, что его юридическая контора имела среди своих клиентов «Пейс Моторс», отличавшуюся самыми передовыми технологическими решениями в американском автомобилестроении. Не удивительно поэтому, что первым его порывом было грудью встать на защиту компании. Скорее всего, казалось ему, этот Йоргенсен просто аферист, пытающийся нажиться за счет «Пейс Моторс».

Но вот в понедельник состоялась встреча Макса с главным инженером компании Каравеллой: тот обрушил на него целую Ниагару технических данных, призванных объяснить правоту «Пейс Моторс», бесконечных чертежей и сводок с результатами испытаний по безопасности двигателя — все это, однако, говорило куда меньше, чем пот, градом катившийся с лица его собеседника. Во вторник Макс встретился с вице-президентом «П.М.» Руни, отвечающим за связи с общественностью и специально прилетевшим из-за рубежа, чтобы попытаться убедить адвоката в необходимости — он подчеркивал это чуть ли не в каждой фразе — достижения «урегулирования». После этих двух встреч в душе Макса не мог не остаться неприятный осадок: похоже, в Датском королевстве действительно что-то основательно прогнило.

Максу снова и снова приходилось напоминать себе, что не дело адвоката давать моральную оценку прегрешениям, как подлинным, так и мнимым, его клиентов, но все-таки неприятное ощущение, словно он съел что-то несвежее, не проходило.

— Вот те документы, которые вам были нужны, мистер Гриффин, — прервал его раздумья низкий мелодичный голос. — И ваш кофе.

Макс обернулся — перед ним с аккуратной стопкой бумаг, прижатой к бедру, стояла Роза, выискивающая глазами свободное местечко на столе, куда можно поставить чашку горячего кофе, которую она держала в другой руке.

Он тут же взял у нее кофе, водрузив его на пухлый блокнот желтой бумаги, исписанный его каракулями (писал он как курица лапой) и уже отмеченный коричневатыми следами бесконечных чашек кофе.

— Спасибо, — поблагодарил он Розу, беря у нее стопку с записями, которые ему требовались в связи с новым делом. — А как насчет доклада независимой экспертизы?

— На ксероксе. Все двести одиннадцать страниц. Включая диаграммы. Я попросила сделать несколько экземпляров. Листы надо будет сброшюровать — на это уйдет еще немного времени.

— Ох, сдается мне, — со вздохом произнес Макс, обращаясь скорее к самому себе, — что дама слишком уж отрицает свою вину.

— «Дама»?

— Так на жаргоне мы называем свидетелей-экспертов. Всех этих врачей, психологов, инженеров и прочих. Они наваливают на бедных присяжных такую кучу непроверенных фактов, что тем приходится чуть не месяц сидеть, не отрывая задниц от стула.

Он отпил глоток обжигающе горячего черного кофе и поморщился.

— Прошу прощения. Должно быть, чересчур крепкий, да? — виновато улыбнулась Роза. — Это все, что осталось. — И уже серьезно, без улыбки, тихо спросила: — Вы ведь не считаете, что это… как это называется по латыни… res ipsa loquitur?

Интересно, откуда она знает латынь? Наверняка, подумал он, занимается не одним только печатанием его бумаг. Умная девочка. И к тому же приятная. Правда, учитывая всю эту шумиху по поводу женского равноправия, Макс намеренно сдерживал себя при общении с женщинами и старался, насколько возможно, не выдавать своих истинных чувств.

Но, черт побери, кому не приятно в конце рабочего дня увидеть женское лицо, дышащее утренней свежестью? Прямо-таки пахнущее душистым мылом. А ее густые черные волосы со слабым запахом шампуня? И всегда безукоризненно белая блузка, великолепно отутюженная и аккуратно заправленная в полотняную юбку простого покроя? Пусть не совсем модную, до колен, но ей она шла куда больше, чем мини других молоденьких секретарш у них в конторе.

Нет, решительно невозможно было представить Розу в мини, склонившуюся над столиком с охладителем для воды и демонстрирующую кружевную оборку на трусиках. Скорее всего, она и покупала свое нижнее белье не в модных лавках, а у «Сирса», где оно продается в пакетиках по две штуки. Простое белое хлопчатобумажное белье без всяких фокусов. Такое, как положено добропорядочной католичке, носящей на груди золотое распятие.

Макс почувствовал, что краснеет, и мысленно приказал себе: «Хватит! Пора заняться делом Йоргенсена».

— Ну вообще-то в известном смысле эта история говорит сама за себя, — попытался он ответить на ее вопрос. — Как правило, все аварии происходят из-за невнимательности водителя. Но считаю ли я, что в этой виноват Йоргенсен? — Помолчав, Макс покачал головой: — Нет, не считаю.

Теперь, после того как он произнес эти слова вслух, на душе у него полегчало. Хотя он и понимал, что не его дело влезать в рассмотрение всех этих подробностей, а тем более делиться с кем-то своими сомнениями. Но Розе он почему-то полностью доверял. Не похоже было, что она станет болтать о том, о чем следует молчать.

Слишком правдивые у нее глаза, подумал Макс. Большие, черные, они умели хранить секреты.

— Но вы все-таки не уверены, — заметила Роза, подойдя к столу и пытаясь привести в порядок одну из стопок. — И если Квент Йоргенсен говорит правду, что он не был пьян в тот вечер, то выходит: по дорогам ездят сейчас десятки, сотни машин с такими же дефектами рулевого управления. Вас, вероятно, это смущает?

— Из вас получится неплохой адвокат, — сказал он и улыбнулся. — Вы никогда не думали насчет того, чтобы пойти учиться на юриста?

Макс сразу же понял, что его слова задели девушку за живое, и пожалел о своем легкомыслии. Господи, разве можно быть таким безмозглым! Да, он видел, с какой тщательностью Роза следит за своей одеждой, но юбок при этом у нее было всего две, а блузок — три или четыре. И одна пара черных туфель, на которых она меняла подметки каждый сезон. Юридический факультет? Да ей едва хватает на жизнь.

На Розиных щеках выступили красные пятна — при этом ее темно-оливковая кожа приобрела оттенок охры, напомнив ему палитру тосканских холмов, где одно время размещалась его часть после высадки союзников в Италии. Однако она быстро справилась со своим смущением и рассмеялась:

— Хорошо, но кто будет тогда сидеть с чи-хуа-хуа миссис фон Хеслинг?

Макс не мог удержаться от смеха при воспоминании о том, как к ним в контору явилась на днях миссис фон Хеслинг, чтобы проконсультироваться насчет спорных вопросов, связанных с завещанием ее покойного мужа. В приемной она вручила Розе свою огрызавшуюся чи-хуа-хуа, словно это была не собака, а пальто или шляпа. Он был бесконечно благодарен Розе за то, что она без лишних разговоров взяла протянутую собачонку с нарочито-бесстрастным выражением лица, а затем, едва посетительница повернулась к ней спиной, сунула ее любимицу в ящик стола вместе с половинкой марципана.

— Да, тут есть свой резон, — не мог не согласиться Макс.

— А если бы вам удалось каким-то образом точно выяснить насчет этого рулевого управления, тогда было бы легче вести дело? — склоняясь к столу, чтобы подобрать несколько скомканных бумажек, явно не долетевших в свое время до мусорной корзинки, спросила Роза.

«Ого, смотрите, как мы, оказывается, умеем приседать, чтобы юбка сзади почти не задиралась, — подумал Макс. — Видно, монахини в свое время с нами неплохо поработали».

Он потер подбородок, на котором уже появилась обычная для вечернего времени щетина:

— Нет, совсем не обязательно. Не могу же я сказать нашим самым выгодным клиентам, что они попросту лжецы? Да и потом это не мое дело. Скорее всего мое стремление к добродетели в данном случае всего лишь оборотная сторона самомнения… Вообще же я предпочитаю иметь на столе все карты — и хорошие, и плохие, чтобы не приходилось действовать вслепую. И если то, что я подозреваю, правда, и адвокат Йоргенсена решит подбросить мне в суде парочку каверзных вопросов… то, не имея на руках всех карт, я выглядел бы полным идиотом. Можно сказать, даже королем идиотов!

— Но с другой стороны, — спокойно заметила Роза, — если бы оказалось; что ваши опасения безосновательны, разве вы не почувствовали бы себя значительно лучше? Ведь вам тогда не пришлось бы тревожиться, что какой-нибудь другой бедолага может по вашей вине стать инвалидом или того хуже?

— У вас что, свой магический кристалл под рукой? — улыбнулся Гриффин.

— Нет. Зато у меня есть кое-что другое, попроще.

Роза выпрямилась, устремив на него свой пристальный взор.

О, эти волшебные глаза! Одновременно спокойные и бездонные. Глаза, в которых вдруг промелькнет то вспышка, то слабый огонек — отражение скрытых где-то в тайной глубине чувств.

— И что же это?

— Машина. Возьмите ее и убедитесь сами. На собственном опыте.

— Хотелось бы мне, чтобы все и вправду было так просто, — ухмыльнулся Макс и уже серьезно сказал: — Дело в том, что этот брак… или как его там ни называй… так вот, если он реально существует… он имеется далеко не в каждой машине. Иначе, я уверен, «Пейс Моторс» уже была бы завалена судебными исками. Я подозреваю, что поэтому-то они и неискренни со мной до конца. Компания, очевидно, не хочет признаться самой себе в существовании подобного дефекта. Может, он встречается в одном из сотни их «циклонов» или и того реже — из тысячи! И то дефект не обнаруживается сам по себе, а только — так мне представляется — при очень больших скоростях и наличии других факторов.

— Кто знает, — возразила Роза, — быть может, вам и повезет.

Макс с удивлением заметил, что она больше не улыбается.

«Черт побери, до чего она серьезна! Какая женщина…» — мысленно поразился он.

В груди у него шевельнулось пьянящее чувство уверенности в своей удаче. «Черт, а она ведь, может, и права! Во всяком случае, попробовать стоит. Пусть шансов на успех и не слишком много.

— Здесь совсем рядом у «Пейс Моторс» есть свой дилер, — произнес он задумчиво. — Я его знаю…

— Тогда, — тут же подхватила Роза, — можно будет сказать, что вы хотите купить у них машину и вам хорошо было бы сначала ее испытать.

Макс встал из-за стола. Впервые за последние несколько недель на душе у него сделалось легко. Им овладело странное чувство возбуждения.

— Учтите, поедете вместе со мной, — идиотская ухмылка расплылась по его лицу. — Да, да, вместе! Это ведь была ваша идея, не забыли? Так что одевайтесь — и пошли.

Притормозив у последней перед выездом на «хайвей» дорожной будки и расплатившись, Макс вывел машину на автостраду. К тому времени, когда они проехали развилку у Таппан Зи, солнечный шар скатился за линию горизонта — от него оставалось теперь лишь густое сияние («Совсем как мой любимый ликер «Куантро», — подумал он), пробивавшееся сквозь плотный ряд тополей, окаймлявших дорогу с обеих сторон.

Макс уже не помнил, чтобы езда могла доставлять ему такое наслаждение. Совсем как в старые времена, когда подростком он гонял на своей первой в жизни машине. Его буквально распалял виниловый запах нового автомобиля, завораживало убегающее из-под колес шоссе.

Он бросил взгляд на Розу, сидящую теперь на водительском месте: лицо сосредоточенное, глаза не отрываются от дороги, руки крепко сжимают огненно-красный, того же цвета, что и машина, обод руля. «Похожа на пожарную», — мелькнуло в голове у Макса, длинная, смуглая нога упирается в педаль, как натянутый стальной трос. Макс посмотрел на красную стрелку спидометра: она показывала семьдесят миль.

Роза настояла на том, что на шоссе за рулем будет сидеть она. Собственно, даже не настояла. Нет, на первой же остановке, едва они отъехали от стоянки «Пейс Моторс», она просто пересела на водительское сиденье, предложив ему подвинуться. При этом на ее лице появилась улыбка маленькой девочки, впервые севшей на трехколесный велосипед и предвкушающей наслаждение от езды.

— Надеюсь, вы не против? — произнесла она весело. — Всю жизнь мечтала проехаться на такой шикарной штуковине…

Что ж, мечта Розы осуществилась. Сперва она, правда, осторожничала и вела машину не слишком быстро, но довольно скоро освоилась. Первые полчаса они не проронили ни слова — в сущности, в этом не было особой нужды. Им было хорошо вдвоем в машине, Макс даже позабыл, ради чего, собственно, они отправились в свое путешествие.

— Ну вот, я, кажется, преодолела барьер «Б и Б», — прервала молчание Роза, искоса взглянув на Макса и улыбаясь. Апрель для Нью-Йорка стоял необычно теплый, и он уловил слабый и странно волнующий запах ее пота, доносившийся до него вместе с потоком воздуха, — окно с ее стороны было открыто.

— «Б и Б»?

— Сокращенно Бруклин и Бронкс. Считается, что если ты родился в одном из этих районов, то никуда из них уже не выезжаешь. То есть дальше, чем можешь уехать на подземке. Для многих обитателей моего квартала железная дорога на Лонг-Айленде — это почти «Восточный экспресс».

— Ну а для вас? — улыбнулся Макс.

Справа от них мелькнул бело-зеленый дорожный щит со словами: «Нью-Палц 38 миль». Машина выскочила на небольшое возвышение, с которого открывался чудесный вид на леса, окутанные сероватыми вечерними сумерками.

— Я ехала и все время представляла себе, что это моя машина. Забудем пока обо всех возможных неисправностях… А ехала я, постойте-ка, ехала… куда же я ехала? Да, знаю, на этот волшебный курорт в Кэтскиллс. Знаменитая актриса, богатая до неприличия… еду на тайное свидание со своим любовником. Мы проведем там целый уик-энд, выкинем из головы «все, кроме любви». Это милое выражение я вычитала в книжке, которая так и называлась. Какие слова! Как бы они прозвучали из уст Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, правда?

— Да, вы правы. Вам нравятся старые фильмы?

Она посмотрела в зеркальце заднего вида, затем перевела машину в «быстрый» ряд, обогнав голубой «бьюик» и желтый «опель-кадет». Последние лучи заходящего солнца скользнули по гладкому красному капоту их «циклона». Стрелка спидометра перескочила отметку «восемьдесят». Перед ними лежал сейчас отрезок дороги, прямой как стрела, где не было никаких съездов. И, о чудо, впереди нет ни одной машины.

— Пожалуйста, никому не рассказывайте, — попросила она, — а то люди подумают, что у меня не все дома. Если честно, я не люблю ни одной картины, сделанной после сорокового года. Вы помните ленты с Ширли Темпл? Она еще танцевала там с Биллом Робертсоном. В каждой! А Нелсон Эдди и Жанетт Мак-Дональд в «Проказнице Марриетте»? Представьте, я даже плакала в конце картины «Иди, странник»… Ну, в том месте, где Бетт Дэвис говорит: «Не надо требовать Луны. У нас есть Звезды». Или, может быть, как раз наоборот?

Макс посмотрел на нее новыми глазами. Так вот она какая оказывается! За все время их совместной работы она еще ни разу не произносила целого монолога. А ведь они работали рядом уже два года! Видимо, решил он, они оба попали под действие странных чар этой спортивной машины.

— Не помню, — рассмеялся Макс. — Единственное, что осталось в голове, это две сигареты, которые Пол зажигал — для себя и для Бетт… по-моему, в каждой сцене. Наверно, режиссер считал, что рак легких предпочтительнее страстных поцелуев.

— Это звучит цинично. Похоже, вы выдаете какие-то свои тайные мысли. Я тоже такая. Начинаю говорить и… Может, мы слишком быстро едем? Мне кажется, у вас Лицо немного побледнело.

— Нет, — соврал он.

На самом деле он чувствовал, что подмышки уже становятся мокрыми. Господи, как же она гонит! Хватит ли у нее опыта, чтобы справиться со скоростью?

Перед мысленным взором Макса возник Квент Йоргенсен. Его адвокат подготовил для суда весьма впечатляющие фото, на одном из которых Квент преодолевал барьер на международных соревнованиях, а на другом — сгорбился в инвалидном кресле. Впрочем, у Макса были все основания ожидать, что судья не разрешит показывать фотографии на процессе, — они могут воздействовать на эмоции присяжных. И все-таки ему страстно хотелось верить, что виновата в той аварии не машина, а сам Йоргенсен, в крови которого был обнаружен алкоголь.

Роза бросила взгляд на спидометр:

— Наверно, это и называется по латыни «molum prohibitum».

— «Нарушение закона без злого умысла», — перевел Макс. — Да, превышение скорости подходит под это определение. В том случае, если тебя остановит полиция. А при других обстоятельствах врач может воспользоваться другим термином.

— Каким?

— «СДБ.» — «Смерть при доставке в больницу». Послушайте, может немного сбросим скорость? И потом, откуда вы знаете все эти юридические термины?

— Хочу перед вами исповедаться. Все это время я потихоньку брала домой ваши книги. — Роза искоса глянула на него, как будто ожидая, что Макс рассердится. — По одной, и всегда приносила обратно. Честное слово, я была с ними очень аккуратна.

Она опять покраснела. Итак, с удовлетворением подумал он, его догадка насчет Розиного интереса к юриспруденции оказалась правильной.

— Можете продолжать в том же духе, я не возражаю. Но учтите, тем самым вы открываете ящик Пандоры. Вам этого хочется? Вы все взвесили?

— Я сама не знаю, чего хочу, — ответила Роза, и ее глаза затуманились. — Когда-то я думала, что… неважно, я уже и так, наверно, слишком много наболтала.

— Нет, что вы! Говорите, пожалуйста… — Макс осекся, чувствуя, что это будет звучать как реплика из дешевого фильма. — Может, я чем-нибудь помогу, — наконец нашел он нужные слова.

Роза прикусила губу — похоже, чтобы не расплакаться.

— Спасибо. Не думаю, что тут нужна помощь. Это… сугубо личное.

— Что-нибудь вроде фильма «Мой парень»?

Оттенок жженой охры на ее щеках стал еще заметнее — и Макс почувствовал в сердце укол ревности, что было, конечно же, просто идиотизмом с его стороны, и подумал: «Снова угадал! Да ты, старина, прямо как тот парень Сэм-с-Двумя-Пушками…»

— Он служит в армии, — начала Роза. — Точнее, во Вьетнаме. Уже три месяца и двадцать один день. Я… то есть мы… решили пожениться, как только он вернется. Но дело в том… — ее голос дрогнул и перешел на высокую дребезжащую ноту, — что… О Господи, я же ведь знала, что это случится. Всегда, только стану о нем говорить — и плачу. — Она сердито вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Дело в том, — продолжала она, взяв себя в руки, — что уже давно от него нет никаких известий. Ровно три месяца. А до этого одно письмо… — И голос ее снова предательски задрожал.

— Вы, значит, его действительно любите?

Задав этот вопрос, Макс тут же понял, что вопрос глупый. Чего спрашивать, когда и так все ясно. Ну и что с того? Ладно, у него с Бернис не сложилось, это факт. Но это же не значит, черт побери, что другие не могут быть счастливы в любви!

Кивнув в ответ, Роза продолжала, не отрываясь, следить за дорогой. Теперь ее глаза были печальны, губы плотно сжаты. Макс заметил, как напряглись мышцы на ее ноге, едва ступня чуть сильнее надавила на газ. Рев мотора перешел теперь в тонкое гудение — так бывает перед тем, как, разгоняясь, реактивный лайнер отрывается от земли.

— Без него я умру, — проговорила она, по-прежнему не отрывая глаз от «хайвея». — Знаю, эта фраза часто звучит в фильмах, но я действительно умру. В буквальном смысле слова. А вы кого-нибудь так любили?

Макс подумал о Бернис. И решил, что нет. Даже когда они только поженились, он все равно — надо быть честным перед самим собой — не любил ее настолько, чтобы из-за нее умереть.

Новыми глазами глядел он теперь на сидящую рядом молодую женщину с темными, развевавшимися на ветру волосами. Та глубина и сила чувства, которые лишь исподволь приоткрывались ему раньше, теперь предстали перед ним. Так, бывает, предстает перед охотником застывший на краю лесной поляны олень: одно неловкое движение, одно громко сказанное слово — и он умчится. Нечто подобное испытывал сейчас и Макс.

И тут с ним что-то произошло. Словно к его глазам поднесли увеличительное стекло, через которое он смог увидеть, как можно, оказывается, любить женщину столь сильно, чтобы быть готовым за нее умереть.

Как он завидовал этому незнакомому парню!

— Это то, что я испытываю по отношению к дочке, — ответил Макс. — Когда мы привезли ее из родильного дома, я встал над ее кроваткой и отчетливо подумал: «Да, вполне нормальный человек может быть способен на убийство. Если кто-нибудь попытается обидеть мою Мэнди, я, не задумываясь, убью этого человека!»

— Ей повезло, что у нее есть вы. — Роза замолчала, и на какое-то мгновение в машине не было слышно ничего, кроме высокого тонкого звука двигателя. — Я никогда не знала своего отца. И матери тоже. Она умерла в больнице во время пожара в ту ночь, когда я родилась. Хорошенький сюжет для кино, правда?

В ее голосе звучала горечь.

— Простите, Роза.

— Да не за что. Я ведь ничего из этой жуткой истории сама не помню. Все это мне рассказали потом. Как меня спасала одна из медсестер, завернув в мокрое одеяло. И как меня пришла забирать бабушка, потому что отец тогда был в плавании. И она подумала, что произошло какое-то недоразумение. Дело в том, что я не похожа ни на одну из своих сестер, да и на родителей тоже. Но в родильном отделении я оставалась последней — всех других детей к тому времени уже разобрали. Вы думаете, моя мать захотела бы меня взять, если бы осталась жива? — Роза зажала рот ладонью. — Господи, неужели я вас спросила? Просто невероятно, что я делюсь с вами такими вещами.

— Об этом не беспокойтесь. Я умею слушать. Продолжайте.

— Остальное уже не интересно. И слушать это вам будет скучно. — После этих слов губы молодой женщины сжались еще плотнее. — Как-то я видела старый фильм про Тарзана, и там был кадр, где Джонни Вайсмюллер увязает в зыбучем песке. Вообще-то, кажется, он и в других картинах это делал. Неважно, пусть речь идет об избитом трюке, но мне было хорошо знакомо то, что он в тот раз испытывал. Я хорошо знаю, что такое очутиться в западне, когда тебя засасывает все глубже и глубже, — и чем сильнее ты пытаешься вырваться, тем безнадежнее твое положение.

Стрелка спидометра перешла между тем за восемьдесят пять и сейчас колебалась уже возле отметки девяносто. Шум мотора походил теперь на дребезжащий жалобный писк.

— Вам знакомо это чувство? — громко спросила Роза.

— Да, знакомо, — ответил Макс, подумав о Бернис и испытывая своего рода злорадство при мысли о том, как бы та отнеслась к его «очередной эспакаде». — Роза, — попросил он, — думаю, пора уже сбавить скорость.

— А как же наш эксперимент по делу Квента Йоргенсена?

— Думаю, если мы разобьемся, то это в конечном счете поможет ему выиграть иск. Однако я не рекомендовал бы поступать подобным образом.

— Но разве вам не хотелось бы попытаться выяснить…

Тело Розы неожиданно напряглось. Руки что есть силы вцепились в сверкающий красный руль, она подалась вперед. Макс с ужасом заметил, как побелели костяшки ее пальцев.

— Что случилось? — выдохнул он, чувствуя, что кожа, сжавшись, обтянула скулы и подбородок.

— Пресвятая Дева Мария! — хрипло бросила Роза. — Его заело. Я ничего не…

Она пыталась повернуть руль, но он, казалось, потерял всякую способность двигаться — люфт был не больше дюйма как в одну, так и в другую сторону.

И тут Макс увидел. Впереди по ходу движения — поворот. А за ним затор медленно тащившихся машин. Роза сбросила ногу с педали газа и выжала тормоз, переведя двигатель на минимальные обороты. Тело молодой женщины превратилось в одну стальную пружину. Лицо покрылось мертвенной бледностью.

Господи Иисусе! Она в панике! Продолжает жать на тормозную педаль!

В ту же секунду раздался душераздирающий скрежет; завибрировавшую машину наполнил запах жженой резины. «Циклон» качнуло, и, завертевшись волчком, он проскочил два ряда и очутился у обочины. Перед глазами Макса мелькнуло дорожное ограждение и сразу за ним крутой склон. Страх, как мешок с песком, сдавил ему грудь.

— Господи Иису… — сорвавшийся с губ Макса непроизвольный возглас повис в воздухе на мгновение, показавшееся вечностью.

Мгновение, в котором не осталось ничего, кроме низкой белой ограды, — ни прошлого, ни будущего. Ограда, каменистый склон и визг упирающихся шин.

Мелькнувшее перед ним лицо Розы принадлежало, казалось, совсем другой женщине: рот, перекошенный животным криком, расширившиеся от ужаса бездонно-черные глаза.

Толчок бросил Макса на приборный щиток. Он стукнулся лбом о хромированный обод ветрового стекла. Где-то в глубине мозга сверкнула белая вспышка — ему почудилось, что он летит в пропасть.

И уже во время этого «полета» (или это только так показалось?), несмотря на свистящий шум в ушах, он услышал, как Роза выкрикивает имя: «Брайан!»

Потом в голове прояснилось. Роза! Невероятно, с какой силой она навалилась на рулевое колесо, пытаясь с ним справиться. И вот снизу доносится приглушенный шум — похоже, внутри упрямого запорного устройства сработали тумблеры.

И, о чудо, руль в ее руках уже начал поворачиваться!

Роза рывком развернула машину и, съехав на обочину, слава Богу, остановилась…

Макс открыл было рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Единственное, что он был в состоянии делать, так это, не отрываясь, смотреть и смотреть на сидящую рядом молодую женщину. Женщину, которая на его глазах превратилась из тихой добропорядочной католички в одержимую, — со спутанными черными космами, разметанными по плечам, с выбившейся из-под пояса юбки блузкой, с лицом, горящим от выброшенного в кровь мощнейшего заряда адреналина. Макс был слишком потрясен, слишком подавлен, чтобы говорить.

— Господи, Роза! Когда вы научились так водить? — выдохнул он наконец, почти задыхаясь.

— Я и сама не знала, что могу! — тоже задыхаясь и с трудом выталкивая слова из груди, ответила она.

В ее глазах стояли слезы безмерного облегчения, которому, казалось, она сама еще не в силах верить. А губы уже растягивались в непроизвольную улыбку.

— Дело в том, что права я получила всего пару месяцев назад…

11

Такого синяка Роза в своей жизни еще не видела — вернее было бы назвать его черняк, настолько он был черный, а припухлость размерами напоминала шарик, в который они с сестрой играли в детстве (от того, каким боком шарик к тебе поворачивался, зависела твоя судьба).

Сейчас, однако, Роза не нуждалась ни в каких предсказателях судьбы, чтобы понять, что же случилось и что еще ждет ее сестру. Та выглянула из приоткрытой на цепочку двери, и у стоявшей в обшарпанном полутемном коридоре Розы от злости буквально перехватило дыхание.

— Господи, Мария, что у тебя с глазом? — только и смогла она выговорить.

— Да-а, знаю, — протянула Мария, сбрасывая цепочку и пропуская Розу внутрь. — Это я готовлюсь сыграть главную роль в новой картине Хичкока. Уверена, он меня сразу возьмет… — И она невесело хохотнула.

При тусклом свете горевшей в прихожей лампочки все равно было видно, какая Мария худая — кожа да кости. Одета в какой-то выцветший затрапезный домашний халат, заляпанный следами детских смесей; сальные волосы липнут к вискам.

— Понимаю, как это глупо выглядит, — попыталась убедить сестру Мария. — Но я просто налетела в темноте на дверь. Ты можешь себе представить?

«Нет, — захотелось крикнуть Розе. — Не могу!»

Да и как в самом деле можно было верить ее словам? В прошлый раз… что там она говорила?.. Кажется, это была лестница. Да, тогда у Марии оказалась сломанной рука, и она уверяла, что в темноте оступилась и упала с лестницы. А перед этим она якобы поскользнулась, нечаянно наступив на игрушечную машину, разбила нос и сломала зуб. И, конечно же, по чистой случайности каждый раз ее Пит почему-то оказывался дома. Вернее, не почему-то, а потому что болтался без работы.

Однако сестре она не стала ничего говорить. Одного взгляда на ее здоровый глаз было достаточно, чтобы понять — она настроена самым решительным образом. Посверкивающий огонек как бы предупреждал: «Это наше семейное дело — как ко мне относится мой благоверный. Держи свою жалость при себе».

Роза вслед за сестрой прошла в гостиную — крошечную, заставленную мебелью комнату с облупившимися стенами. Перед телевизором, зажав в руке банку «будвайзера», развалился на стуле Пит. Бобби и Мисси играли на полу возле батареи.

— Так ты из-за этого звонила? — Роза инстинктивно подалась вперед, чтобы по обыкновению утешить сестру, но тут же остановилась, опустив протянутые было к Марии руки, когда увидела, что та сделала едва заметное движение назад.

— Что это? — И Мария прикоснулась пальцем к синяку под глазом, слегка поморщившись. — А, чепуха. С этим я и сама справлюсь. Слушай, может, ты хочешь кофе или еще чего-нибудь? Я бы тебе и поужинать предложила, но это тебе не «Уолдорф Астория». Гамбургеры с бобами, вот и весь ужин.

— Опять?! Господи, Мария, ты же знаешь, меня от них пучит, — пробурчал Пит, отрываясь от программы мультиков «Флинт Стоунз». — От этих чертовых бобов у меня столько газов, что в пору свою заправку открывать. — Он затрясся от смеха, радуясь собственной шутке, и повернулся к Розе. — Будь как дома, я все равно ухожу. Пойду перехвачу чего-нибудь у «Тони».

«Тони» было название местной пивнушки.

Мария метнула в его сторону недобрый взгляд и наклонилась, поднимая с полу маленького Гейба. Запрокинув голову, малыш орал, широко разинув рот, так что Розе были видны не только его четыре зубика и блестящие десны, но и миндалины.

— Что ты ему сделал? — прикрикнула Мария на Бобби, занятого сейчас с самым невинным видом разматыванием длинной, оливкового цвета, нити от паласа. Бобби воинственно выпятил нижнюю губу:

— Он первый меня ударил. Изо всей силы! Своей бутылкой.

— В следующий раз я сама тебе наподдам, — пообещала Мария. — Он же еще маленький. И сам не знает, что делает.

Бобби бросил на Гейба убийственный взгляд и снова занялся своей ниткой. У него были такие же черные волосы, как у отца, и маленькие злые глазки.

Роза подошла к племяннику и присела около него на корточки.

— Эй, Бобби, я тебе кое-что принесла.

Она вытащила из кармана плаща крошечный бумажный зонтик, которым в полинезийских ресторанах накрывают бокалы с коктейлем. На днях мистер Гриффин принес его после обеда в «Трейдер Вик». Положив его Розе на стол, он с улыбкой сказал, что это на счастье.

А потом рассказал ей о своем друге Сэме Бланкеншипе и Фонде Фиппса, о возможности получения стипендии для учебы в колледже и, может быть, также в Юридической школе, если ей захочется продолжить свое образование. Какой замечательный человек мистер Гриффин! Матерь Божья! Как бы это было потрясающе — изучать философию, и Шекспира, и, возможно, даже французский… хотя один Бог знает, где он ей может понадобиться. И все же, как замечательно, если бы она смогла…

И тут яркий свет ее фантазий сразу померк.

Какое это будет иметь значение без Брайана?

Господи, четыре месяца, и ни одного письма! «Неужели он забыл меня? Неужели перестал любить?»

Нет, она не может заставить себя этому поверить! Тут должно быть какое-то объяснение. Роза глубоко вздохнула, но твердый комок в горле никак не хотел уходить. «Никаких слез! — приказала себе Роза. — Ты уже достаточно наревелась. Если будешь продолжать, то у тебя в организме произойдет полное обессоливание, учти…»

Бобби подозрительно поглядел на бумажный зонтик:

— А Гейбу и Мисси ты тоже дашь?

— Нет, только тебе, — ответила она. — Но только, чур, пусть это будет наш маленький секрет.

Бобби улыбнулся — словно луч солнца выглянул из плотной завесы грозовых туч. На душе у Розы неожиданно сделалось удивительно легко.

— Из тебя получится хорошая мать, — сказала ей Мария, когда они сидели вдвоем в кухне за столом, покрытым желтым пластиком, и пили кофе.

Розе показалось, что сестра несколько задумчива, как будто не вполне верила в существование такого понятия, как хорошая мать. Понятия, вероятно, представлявшегося ей чем-то вроде сказочной феи или Санта-Клауса.

— А почему бы и нет? Я могла бы попробовать и это с таким же успехом, как стать доктором, адвокатом, вождем индейского племени.

Роза снова подумала о Максе — он настаивал, чтобы она перестала называть его мистером Гриффином, говоря, что это просто глупо после того случая на дороге, когда они оба чуть не погибли вместе. Она забеспокоилась, услышав, что он желает поговорить с ней в офисе на следующее утро после этого случая. В конце концов, это же была ее блестящая идея прокатиться на «циклоне». Но он ни слова об этом не сказал. Вместо этого сообщил, что после ленча у него для нее будет сюрприз. А днем, когда он сказал о возможности получения стипендии, Роза была так ошеломлена, что не нашла других слов, кроме «спасибо».

Сейчас она рассказала об этом Марии, стараясь не выдать голосом своего волнения.

Свирепое выражение, появившееся на помятом лице сестры, поразило Розу — дрожащий рот, щелочка подбитого глаза сверкает, как нержавеющая сталь.

— Сделай это, — прошептала Мария, наклоняясь к ней, изо всех сил сжимая чашку с кофе. — Ради Иисуса Христа, твою мать! Пойми, другого такого случая не будет. Колледж. Господи, да если бы мне такой шанс! Не загуби его, как я. Слышишь, Роза? И смотри, без глупостей.

На здоровом бледно-голубом глазу сестры выступила слеза. Она была похожа на маленькую сосульку — висит и не падает. Сердце Розы наполнилось печалью. В своей квартире Мария как в ловушке, с этой тесной кухней, где в мойке гора грязной посуды, а на полу — крошки от тостов. Единственное, о чем она может позволить себе мечтать, это вычитать какое-нибудь заманчивое предложение в колонке объявлений «Нью-Йорк таймс» — газетные полосы с ее пометками аккуратно разложены на столике. Рядом с ними красуется банан с наклейкой «Бик».

— Пока точно еще неизвестно, — ответила Роза. — Мистер Гриффин, то есть Макс… пригласил этого человека на ленч. Ну и тот обещал. Но может ничего и не получится. И потом, мне все равно скорее всего придется работать — если и не полный рабочий день, то уж полдня точно. А раз я буду и учиться, и работать, откуда у меня будет время, чтобы присматривать за Нонни?

Мариин глаз сразу потускнел, она безвольно опустила плечи: казалось, воспоминание о собственном, упущенном в свое время шансе окончательно лишило ее сил.

— Ты спросила, зачем я тебя позвала? — с горечью проговорила она. — Так вот, может, когда я тебе скажу, то ты хорошенько подумаешь, прежде чем согласишься тратить время на свою Нонни и разыгрывать из себя благородную Флоренс Найтингейл.

— О чем ты? — удивилась Роза.

— Сейчас узнаешь.

Встав со стула, Мария открыла ящик, битком набитый старыми резинками, пластмассовыми детскими сосками, спутанными лентами. Пошарив на дне, она вытащила несколько писем, перевязанных обрывком шпагата из магазина. Все в тоненьких голубых конвертах авиапочты.

На верхнем красовалось с полдюжины почтовых штемпелей, и адрес был написан явно рукой Брайана — его сжатыми острыми каракулями.

В висках Розы гулко запульсировала кровь. В ушах начался невообразимый треск, как помехи в радиоприемнике. Закружилась голова.

Дрожащей рукой Роза потянулась за связкой писем: их количество, после стольких бесплодных дней и ночей ожидания, прикосновение к прохладной шелестящей бумаге, ее многократно повторенное имя, нацарапанное, несомненно, рукой Брайана, — все это еще больше усилило головокружение.

«Боже милостивый! Он не забыл меня!» — пронеслось в мозгу Розы.

— Но как они к тебе попали? — с трудом смогла она выдавить.

На какой-то момент счастливого забытья, однако, ей стало все равно. Какое это имело значение? Главное, что у нее в руках есть его письма!

«Господи! — пело в ее сердце. — Господи! Он любит меня. Все еще любит!»

Мария смотрела на сестру, сложив на груди худые руки.

— Я наконец вняла твоим мольбам. Пошла за покупками, а потом решила, почему бы мне, черт возьми, не заглянуть к старухе. Один-то ведь разок можно, правда? И как же она мне обрадовалась! Как начала трепать языком — так и не могла остановиться. Слова, конечно, разобрать трудновато, как ты и говорила, но общий смысл все же понятен. Ну и ненавидит же она тебя, Роза! Только о тебе и мычала. Ее послушать, так ты на целый день бросаешь бедную старушку, а когда возвращаешься домой, так тебе на нее плевать. Никогда не даешь ей то, что она любит из еды, не смотришь, упала она или ковыляет из последних сил к туалету. Она себе чуть бедро не сломала, говорит, а тебе хоть трава не расти…

— Ничего не понимаю, — проговорила Роза, когда головокружение несколько уменьшилось, став почти привычным — холодным и тяжелым. — Какое это имеет отношение к письмам Брайана?

Она крепко сжимала их обеими руками. Выпусти она их, казалось ей, и последние силы оставят ее.

Уголки рта у Марии презрительно скривились в ухмылке.

— Пока она трепалась насчет того, какая ты дрянь, я увидела, что она боится. Ей страшно, что в один прекрасный день ты возьмешь и бросишь ее, — кого же она тогда будет ругать? Дерьмо, больше всего ее страшит, что она останется одна. Только в одном Нонни ошиблась: решила, что я на ее стороне! Вот и рассказала мне про письма, даже где она их спрятала.

Треск в ушах стал таким громким, что Роза едва слышала слова Марии. Нонни? Письма? Казалось, она видит Марию в каком-то телешоу или в «мыльной опере», которые обожала смотреть Нонни. Она буквально «щелкала» их, как семечки, сидя перед экраном в своей полутемной гостиной.

— Миссис Слатски приносит почту после полудня, — услышала Роза свой голос, отстраненно-чужой, как будто все происходит во сне. — И Нонни всегда набрасывается на любую корреспонденцию. Даже на рекламные проспекты. Буклеты медицинских компаний. И эти конверты с окошечками с уведомлением, что ты, возможно, выиграл сто тысяч долларов в лотерею, но, чтобы это проверить, вы должны выслать… — Роза уронила лицо в ладони. — Господи, Мария, невозможно поверить. Как она могла так со мной поступить!

Но и произнося эти слова, Роза знала, что Нонни могла. Как это ни страшно, безусловно, могла.

«Какой же я была идиоткой! Надеялась, что придет день и она поймет: сердцем она меня любит. Думала, на нее подействует моя забота».

Роза вспомнила шок, который испытала давно, много лет назад, при виде фотографии своего отца, а рядом — дыра. Так бывает, когда выдавливаешь по пунктирной линии бумажную куклу. Эта страшная голая дыра когда-то была ее матерью. Нонни вырезала ее с помощью ножниц словно хотела уничтожить даже память о ней.

— Что ты собираешься делать? — спросила Мария испуганно, будто ребенок, игравший со спичками и нечаянно устроивший пожар.

Роза взглянула на свои сжатые в кулаки руки, лежащие на пластике стола. Она вся дрожала от гнева, который накатывал на нее подобно приливной волне.

В голове у нее вертелось: Брайан сидит там в джунглях, на другом конце света, в него стреляют! И целых четыре месяца он шлет ей письма, ждет от нее ответа — одинокий, переживающий за нее, может быть, даже отчаявшийся. Она писала ему по крайней мере раз в неделю. Но потом перестала. Слишком много боли и злости было бы в них. Все это время Брайан, наверное, ломал себе голову: или она его забыла, или у нее появился кто-то другой.

Гнев черной пеленой застлал ей глаза. Черной, как смерть. Черной, как зло. Черной, как червивое сердце в высохшей груди ее бабки. Сейчас Розе хотелось одного: положить руки на жилистую шею Нонни и давить до тех пор, пока не перестанет биться ее черное сердце.

— Я сделаю то, что должна была сделать уже давно, — ответила Роза.

— …Господи, спаси и помилуй. Аминь.

Роза с отвращением смотрела на тщедушную седую старуху, молившуюся, стоя на коленях перед кроватью на вытертом линолеуме с узором из пышных роз. Эта огромная, темная, викторианского стиля кровать-монстр, которая пугала Розу еще в детстве, вызывая у нее ночные кошмары, теперь тускло поблескивала своими желтоватыми, потрескавшимися от времени, лакированными боками. Возле кровати на тумбочке с мраморной крышкой горел тусклый ночник, отбрасывающий зеленовато-оранжевый круг света на пол узкой, как пенал, комнаты. Над кроватью Нонни висело старенькое распятие из пластмассы, расслоившееся и пожелтевшее словно зубы очень старой собаки. Ниже, на стене, в рамке под стеклом висел траурный венок из сплетенных седых волос отца Нонни. Последние часы перед возвращением домой Роза провела сидя на скамейке, где обычно сидят пожилые люди, живущие по соседству на Оушен Паркуэй. Она читала и перечитывала письма Брайана, смеялась и плакала. А люди смотрели на нее как на сумасшедшую. Потом она долго ходила по улицам, пока гнев ее не улегся, превратившись в холодную, стальную пулю, засевшую в сердце.

Теперь эта пуля начала накаляться, обжигая грудь.

«Ах ты, старая ханжа! Какое право ты имеешь стоять тут на коленях и молиться Богу? Паршивая сука, ты еще надеешься на Его милость!» — застучало у Розы в висках.

Вздрогнув, словно она услышала эти полные ненависти мысли, Нонни подняла голову. Губы ее плотно сжались, сложившись трубочкой, как будто их стянули резинкой. Свет ночника блеснул в ее очках — и, невероятно, на какой-то миг Роза увидела в них свое отражение, поплывшее обратно к ней.

— Ну, Мисс Америка, появилась наконец! Вспомнила, что у нее есть дом, — прокаркала Нонни, и ее голубые глазки презрительно сверкнули за блестящими стеклами. — Подойди сюда и помоги мне подняться!

Сколько долгих мучительных часов, подумала Роза, потрачено на эту старуху! Чтобы помочь ей заново научиться ходить, говорить… А надо было бросить ее тут — и пусть гниет заживо!

— Сама себе помогай, старая шлюха.

Роза вся дрожала, колени стали ватными, сердце в груди трепыхалось, как заячий хвостик.

— Что? — Нонни по-птичьи склонила головку набок. Мелькнувшее было удивление сменилось жестким выражением сжавшихся щелочкой губ. — Что ты сказала?!

— Ты слышала. А теперь, — Роза схватилась за ручку двери, чтобы тверже стоять на ногах, — попроси-ка своего Бога помочь тебе. Столько лет ты стояла на коленях и читала свои «Отче наш» и «Аве Мария», совала свои молитвы, как четвертаки, в парковочный счетчик — пора бы уже и взамен что-нибудь получить.

— Какая мерзость! — прошипела Нонни. — Как ты осмеливаешься в моем доме произносить эти мерзкие слова!

Она попыталась подняться, держась за кровать, но снова грохнулась на колени. Раздавшийся при этом звук был похож на стук костяшками пальцев по двери пустого дома.

Розе стало холодно. Очень холодно. Даже в этой комнате — перегретой, душной, пропитанной запахами лекарств.

— «Моем доме», — повторила Роза ровным голосом, в котором звучало холодное бешенство. — Да, он твой, Нонни, и в нем нет места для меня. Ты с самого начала была против меня. И, наверное, предпочла бы, чтобы я погибла тогда вместе с мамой. Мария уже давно меня спрашивала, как это я терплю такое отношение. И почему не уезжаю? Знаешь, ты внушила мне мысль, что я замарана. Вот я и надеялась, что, если очищусь, ты полюбишь меня так же, как Клер. Но грязь все не сходила. И сейчас я знаю, почему.

Роза бросила на старуху взгляд жесткий, как кремень, и заключила:

— Потому что замарана была не я. А ты — с самого начала.

Нонни снова схватилась за кровать и кое-как поднялась. Массивное изголовье, треща, зашаталось, выбив подобие морзянки на оштукатуренной стене.

И вот она стоит, выпрямившись, и шарит рукой в поисках прислоненной к тумбочке палки. Стоит и в упор смотрит на Розу: замшелая старуха, скрученная артритом, раздавленная болезнью, но все еще грозная, как в былые времена.

— Мразь! — кричит она со странно перекошенным после инсульта лицом, словно лепивший его скульптор повернул часть лица в другую сторону, как податливую глину. — Шлюха подзаборная, вот ты кто. Знаю, что ты делаешь за моей спиной… Спишь с тем парнем и еще Бог знает с кем. А сегодня вечером где ты шлялась? Под любого ложишься, как дешевка. Такая же, как твоя мать и сестра-проститутка. Меня срамишь и доброе имя сына моего.

Роза почувствовала, как ярость обручем из горящих углей сжимает ее сердце:

— Ты, значит, прятала письма Брайана. Прятала, чтобы я подумала, что он меня разлюбил.

Выцветшие глазки Нонни сверкнули злорадным торжеством.

— Да, прятала. Как Бог мне подсказал. Пусть грешники раскаются или их настигнет Праведный Гнев.

— Боже… Боже!..

Роза закрыла лицо руками. Неожиданно весь ужас происходящего обрушился на нее, как будто за ней захлопнулись дверцы встроенного шкафа и она осталась одна в темноте. Только на этот раз темнота была и внутри — черная дыра в груди, где когда-то было сердце.

А Нонни все шипела и шипела, словно дьявольский змей:

— Конечно, ты будешь просить у Него милости. Но уже слишком поздно. Он накажет тебя. Так, как Он наказал Энджи. Он сжег ее за блуд. И мы увидим, как правые восстанут из праха, а грешники будут окружены презрением. И что тебе проку будет от твоих драгоценных писем, ты, шлюха поганая?

Что-то оборвалось в груди у Розы, словно подгнивший пешеходный мостик рухнул под ее ногой и она свалилась в черную пропасть, в которой светило лишь раскаленное солнце ее ярости.

Закричав, Роза бросилась вперед с занесенной над головой правой рукой и выставленным вперед локтем. В ушах стоял комариный звон, а во рту — привкус крови. Ей хотелось сейчас только одного: сшибить эту птичью головку с костлявых плеч.

— Сука! Лживая злобная сука!

Но какое-то другое, более глубокое, чем ненависть, чувство удержало Розу от последнего шага. Против этого восстало все, что было в ее душе разумного и порядочного.

Вместо того, чтобы ударить Нонни, Роза сорвала со стены распятие — при этом вылетел и почерневший гвоздь, на котором оно держалось, вместе с кусочками посыпавшейся штукатурки. Она швырнула его через всю комнату, и оно упало на туалетный столик, стоявший наподобие часового у стены и уставленный бутылочками и желто-коричневыми пузырьками с лекарствами. Треск, грохот, бутылочки и пузырьки разлетаются в разные стороны; часть попадает в заляпанное зеркало, висящее над столиком, и, отскочив, падает на линолеум, разбрызгивая содержимое. Бутылка с пептобисмолом опрокидывается — из нее по растрескавшемуся лаку стола медленно стекает густой розовый ручеек. Комната наполняется тошнотворно-сладким запахом мяты.

Нонни издает резкий крик и плюхается на кровать, словно из ее рук выбили трость, на которую она опиралась.

— Вот он, твой Бог, — орет Роза, глядя на съежившуюся старуху. Кровь поет в ее жилах, она чувствует в голове странную легкость. Ей кажется, что она только что сбросила со своих плеч огромную и страшную тяжесть. — Пусть Он теперь заботится о тебе!

28 апреля, 1969

Дорогой Брайан!

Не знаю, как и начать, и еще меньше, как кончить это письмо. Рука дрожит так, что я едва могу держать перо. И, похоже, меня еще долго будут душить слезы. Только что кончила перечитывать твои письма — уже в пятнадцатый или шестнадцатый раз. Могу только надеяться, что, получив это мое письмо, ты простишь меня за долгое молчание.

Понимаешь, я не получала от тебя никаких писем до вчерашнего дня! Нонни прятала их от меня. Наверняка звучит как фраза из какого-нибудь готического романа Шарлотты Бронте. Честно говоря, не думаю, что даже Шарлотта Бронте могла по достоинству описать мою дорогую милую бабушку. Но если есть во всем этом и светлая сторона, то вот она: наконец-то я сделала то, чего не решалась сделать все это время, — уйти от нее навсегда.

Вчера вечером после сцены, которая между нами разыгралась, я впихнула в один чемодан все свои вещи. Сейчас живу у своей подруги Эйприл Люис (девушка из нашей конторы), но это временно, пока не подыщу себе жилье. Ничего особенного я не смогу себе позволить, учитывая мой заработок, но, Брайан, только подумай, это же будет моя собственная квартира. Без Нонни! Это кажется мне сном. Я все не верю, что так сделала. Ручаюсь, что и Нонни тоже. Вчера я позвонила Клер из автомата по пути к Эйприл. Рассказала ей, что случилось, и прежде чем она успела воскликнуть по обыкновению: «Я за тебя помолюсь», вклинился голос оператора, заявивший, что за продолжение разговора нужно опустить еще двадцать пять центов. Я чуть не засмеялась, правда, но я для этого была слишком взбешена. Клер я заявила, что если она не хочет, чтобы Нонни умерла от голода или свалилась с лестницы и сломала все свои паршивые кости, то пусть снимает свой нимб и спускается с облака или еще с чего, на чем она там сидит, и приезжает ухаживать за бабкой. И знаешь что? Не думаю, что Бог хоть на йоту рассердится на меня за это.

А хочешь услышать еще более сумасшедшие вещи? Так вот, сегодня утром, когда я пришла на работу, мистер Гриффин, мой босс (я пишу это письмо после разговора с ним, в обеденный перерыв), сказал мне, что у него есть хорошие новости. Он беседовал со своим старым другом, который возглавляет фонд, ведающий стипендиями для великовозрастных студентов, — таких, как я! — которые решили вновь сесть за парту. В общем, сейчас как будто все уже обговорено. Представляешь, я поступаю в колледж! Да-да! Я! Денег, правда, не слишком много — только на оплату учебы и книг, но мистер Гриффин обещает давать подработку — столько, сколько я смогу осилить после занятий. Так что с голоду я не умру, тем более что на машинке я печатаю неплохо. Мне так радостно и вместе с тем так боязно. А справлюсь ли я? Не засмеют ли меня в классе в первый же день? Я бы этого просто не выдержала и убежала с занятий. Только что звонила Молли, и она говорит, что я идиотка. Наверно, так оно и есть, то есть в том смысле, что мне нечего бояться, будто я провалюсь. Господи, как хочется верить, что все окажется хорошо и меня не будут считать самой старой и самой тупой среди первокурсниц Нью-Йоркского университета.

Ты, скорее всего, найдешь это все странным и чересчур уж смелым, но, поверь, так будет лучше. Когда ты вернешься, мы начнем все сначала, на равных. Не будет ни Великомучеников, ни Вьетнамов. Только ты и я. О, как мне тебя не хватает, Брайан! Порой мне кажется, я не проживу без тебя и минуты. У вас там правда так ужасно, как приходится слышать? В своих письмах ты не слишком-то распространяешься насчет того, в каких условиях вы там живете и воюете. Это что, ради моего спокойствия, да? Ты пишешь, что любишь меня и грустишь обо мне, но ведь если ты страдаешь и ничего об этом не рассказываешь, то мы как бы еще больше удаляемся друг от друга. Уж пусть лучше я буду волноваться, чем вообще ничего не знать о твоей жизни. Поэтому, пожалуйста, пожалуйста, рассказывай мне все. Я молюсь за тебя каждый день, каждую минуту. Но больше всего я молюсь Богу сейчас, чтобы это письмо дошло до тебя, пока ты еще не перестал любить меня и верить мне.

Твоя навеки

Роза

P.S. В письме ты найдешь моментальный снимок — его сделала своим «Полароидом» Эйприл вчера вечером. Я выгляжу на нем просто ужасно, но все равно посылаю (только, если можешь, не показывай своим друзьям!). И еще, не спрашивай, почему у меня всего одна сережка. Это такой талисман, приносящий удачу. Как цветок клевера с четырьмя листочками. А если бы сережек было две, то, представь, все было бы не так. В общем, ее я надела для тебя. И не сниму до тех пор, пока ты не возвратишься.

12

Вьетнам, 1969 год

— Послушай, а ты вообще-то думал, что с тобой будет… ну, после того, как ты помрёшь? — прошептал шедший за ним по тропе чернокожий парень из Алабамы, почти не видный в ночной темени. — Я хочу сказать насчет того, чтоб попасть на небо, и прочего дерьма. Так как?

— Нет, — так же, шепотом, ответил Брайан.

Он хлопнул себя по щеке, по ней что-то ползло — он не видел, что именно. Омытая дождем тьма в джунглях была всепоглощающей. Вперед он двигался, только ориентируясь на чавканье башмаков Матинского, шедшего впереди.

Было уже далеко за полночь, а их взвод ушел в разведку еще в четыре часа дня. Брайану казалось, что с тех пор прошла уже целая вечность. В пяти или шести километрах от того места, где они сейчас находятся, один из солдат, Реб Паркер, нарвался на Прыгучую Бетти. Мина разорвала его на две половины в буквальном смысле слова. На его ногах оставались башмаки — только вот сами ноги были отделены от тела.

Нет, в небеса Брайан не верил. Но что за дерьмо ад, ему было чертовски легко себе представить: бесконечные сырые коридоры джунглей, слоновая трава по пояс — трава, режущая руки, словно лезвие бритвы, — нескончаемые дожди и запах разлагающейся мертвечины, отовсюду шибающий в нос.

— А почему? — не отставал от него парень из Алабамы, шагавший теперь совсем рядом. Под надвинутым на глаза маскировочным шлемом Брайан мог различить мясистое смугло-коричневое лицо, почувствовать резкий запах жевательного табака. — Ты ведь католик, так? Я сам видел, как ты крестишься.

— Это еще ни о чем не говорит.

— Ни о чем — это как?

— А так. Если я и католик, то это не значит, что я принимаю на веру все, что говорит мне церковь.

— Ты в Бога-то веришь, нет?

— Я больше ни в чем не уверен.

— Не пугай меня, парень, я и так напуган.

— Ты в первый раз в разведке? — спросил Брайан, побывавший в разведке не единожды. Впервые ему выпало идти туда сразу после прибытия в часть. Но Алабама был новенький.

— Как же, первый. Я в этих лесах столько миль пропахал, что пора и помирать. Третью форму донашиваю. Что ж, мне будет и дальше везти, по-твоему?

Брайан помолчал.

— Послушай, Алабама, слышишь, река шумит. Похоже, мы почти рядом. Там мы будем вне опасности. Это уже наши позиции.

— Никакая это не река, а дождь, парень, — тихо рассмеялся негр, его имени Брайан никак не мог вспомнить. — Как в вашу часть перевели, так они все время и льют. Господи, да я бы свое левое яйцо отдал за пару сухих носков и чтоб сигарета была не мокрая. Эти азиаты, да их разве услышишь? Они ведь башмаков не носят. И потом, косоглазые не забивают себе голову такой чепухой, как сухие носки. Они все время начеку, чтоб им башку не оторвало ко всем матерям.

Он тихо затрясся от смеха, перешедшего вскоре в истерические всхлипы. Всхлипы были приглушенные, похожие на пение трассирующих пуль. Брайану показалось, что парень сходит с ума. Господи, да разве все они не сходят, каждый по-своему?

Ты думаешь о сухих носках — значит, ты стараешься не думать о смерти.

Ты слышишь шум реки — значит, ты стараешься не думать, как еще далеко до нее.

Никогда, подумал Брайан, настоящий разведчик из их части не скажет тебе, сколько он уже в этих джунглях, а только — сколько ему осталось месяцев до возвращения домой.

«Домой. О Господи, разве я могу об этом думать. Домой — это куда тебя отправляют, когда ты убит».

Он знал, что в некоторых взводах солдаты из бывалых таскают с собой мешки, предназначенные для транспортировки убитых, даже спят в них, чтобы не мокнуть.

Он вспомнил свой первый день во Вьетнаме. Посадка в Сайгоне на реактивном «континентале» — сладкий, как сироп, голос Глена Ярбро, поющего в солдатских наушниках; прелестная блондинка-стюардесса, чирикающая: «Добро пожаловать во Вьетнам, джентльмены. Увидимся с вами через год». Потом долгие часы стояния на расплавленном гудроне вместе с тридцатью или сорока другими салагами в ожидании, когда их распределят по взводам. Парки отупели от жары и восемнадцатичасового перелета. Один парнишка завелся и все требовал, чтоб его определили на передовую и он мог «накостылять этим желтозадым». Брайан никуда не рвался: ему казалось, что все рассказы о Вьетнаме в основном сильно преувеличены.

Но вот спускается большой вертолет, и команда начинает вышвыривать здоровенные мешки, словно самые обыкновенные рюкзаки. Сперва он подумал, что это и вправду какой-то груз, и даже почти убедил себя… Все было бы хорошо, если бы не чавкающий звук, с каким они стукались о гудрон. Случайно один мешок развязался. И на какую-то долю секунды, прежде чем потерять сознание, Брайан осознал подлинный смысл слов «добро пожаловать во Вьетнам»: ком кровавого изрубленного мяса, очертаниями напоминавший то, что когда-то было человеческим телом.

…Сейчас, пробираясь сквозь джунгли, Брайан сознательно гнал от себя любые мысли — этому учил его Транг. Шумит ли впереди река или нет, скоро ли они дойдут до нее или нет — какой смысл думать обо всем этом?

Если честно, то ничего, кроме шума дождя, он не слышал. Парень — кажется, его фамилия Джексон — больше не докучал вопросами, и ничто не прерывало монотонную барабанную дробь дождевых капель, как и шлепанья мокрых листьев, хлеставших по их полиэтиленовым накидкам. Должно быть, ветер разогнал тучи, потому что теперь Брайан, приглядевшись, смог разглядеть смутные очертания фигуры Матинского впереди («Что, неужели рассвет? Господи, сделай так, чтобы он уже наступил!»). Под накидкой Матинского угадывался горб рюкзака; рядом со щекой торчала металлическая антенна радиопередатчика — со стороны казалось, что движется какое-то странное насекомое, похожее на человека-жука из «Метаморфозы» Кафки. Впереди Матинского их командир, лейтенант Грубер, а впереди него Брайан с трудом различил колышащуюся тростниковую тень. Это Транг Ли Дук, с поразительной грацией рассекающий густые заросли.

«Если где-то там появятся северные вьетнамцы, — проносится в голове у Брайана, — Транг наверняка заметит».

Транг, их проводник, не только прекрасно знает этот район джунглей, но и обладает зоркостью и реакцией леопарда. В возрасте четырнадцати лет его насильно заставили воевать на стороне вьетконговцев, так что к шестнадцати, когда ему удалось от них удрать, он знал, как можно услышать приближение врага, прижав ухо к положенной на землю маленькой плоской дощечке, или обнаружить ночью скрытую ловушку, не пользуясь фонарем, как бы рассекая окружающую темень с помощью простой былинки.

Кое-кто из парней у них во взводе, правда, не слишком доверял Трангу. «Азиат он и есть азиат», — были любимые слова Матинского. Однако не Матинский, а именно Транг с месяц назад, когда они вот так же были в разведке, спас Брайану шкуру. Их взвод продвигался по холмам над Тьен Сунг, и Брайан шел в цепи первым. Он совсем выдохся после того, как несколько часов кряду пытался держаться прямой линии на крутом склоне. К рассвету он готов был растянуться на рисовом поле, кишащем пиявками, — все что угодно, лишь бы хоть немного поспать.

К деревне они подошли, когда первые лучи солнца окрасили верхушки деревьев. Маленькая сонная деревушка, затерянная высоко среди холмов с рисовыми террасами, поднимающимися к ней словно ступени лестницы. Струйки дыма над тростниковыми хижинами, лежащие в грязи ленивые буйволы — настоящая мирная идиллия. Они долго наблюдали, прежде чем войти: никаких следов Вьетконга, одни старики, женщины и дети. Старуха готовила еду в большом котле. Ничего подозрительного. Когда они приблизились, старуха улыбнулась Брайану беззубой улыбкой и подала ему немного риса на банановом листе. Он протянул руку, чтобы взять его, когда Транг неожиданно схватил Брайана за плечо и оттолкнул в сторону. Через мгновение мощный взрыв всколыхнул землю в том месте, где только что стоял Брайан. Двоих парней, не успевших отпрыгнуть, разорвало на месте.

— Как ты узнал, что это была засада? — спросил потом Брайан у Транга.

Тот посмотрел на него своими узкими черными, почти без всякого выражения, глазами и ответил:

— Рис. Она варит такой большой котел для такая маленькая деревня.

Но сейчас боль, пронизывающая тело Брайана, мешала ему думать о Транге или о чем-нибудь еще, кроме собственных страданий. Ему хотелось надеть пару сухих носков ничуть не меньше, чем Джексону. В его ботинках хлюпало, словно там были не его ноги, а пара полусгнивших губок. Ноги к тому же еще и болели. Болели так, что ему делалось страшно при мысли, какие раны он увидит, когда наконец развяжет шнурки и сбросит эти проклятые башмаки.

А что он мог с этим поделать? От гниения в джунглях некуда деться, так же, как и от насекомых, пиявок и дождя. Господи, неужели этому никогда не будет конца? Грязь, казалось, с каждым новым шагом засасывает его все глубже и глубже.

Дальний шорох в кустах заставил его замедлить шаг и прислушаться. Может быть, журчание воды в реке? Трудно сказать. Скорее всего для реки слишком рано. Джексон — он шел сзади, говорил, сверяясь со своими бумажками, что до реки два, а может, еще целых три километра. Но это же было вроде с час назад?

— Вот было бы здорово заиметь телескоп, — услышал Брайан чей-то голос за своей спиной. — Говорят, с такой штуковиной можно увидеть, как змея писает в темноте за две мили от тебя.

Другой голос устало произнес:

— А мне бы домой, ребята.

Все замолчали. Осталось только шлепанье листьев, чавканье вытаскиваемых из грязи башмаков да слабое потрескивание в радиопередатчике у Матинского.

«Домой», — подумал Брайан. В голове сразу возник образ Розы, и его словно огнем обожгло. Казалось, пламя поднималось снизу и остановилось только в горле. Он увидел ее у себя в комнате общежития в Колумбии стоящей голышом на коленях. На полу валялись упавшие монеты. Он нагнулся, сгреб ее в охапку, и они занялись любовью там же на полу. Картина стояла перед его глазами так явственно, что он представлял все подробности, все оттенки своих переживаний — даже холодные кружки металла, впивавшиеся в тело. О, как жгло его тогда яростное тепло между ее длинными ногами, обвившимися вокруг его торса. «Не покидай меня, слышишь, Брай? Никогда…»

Но вот картина исчезла. Он снова в джунглях. По каске барабанит дождь, стекает с накидки. Шум воды в реке — не более чем шепот, отдающийся в висках. Слезы сами собой навернулись на глаза. Почему Розин образ вдруг померк? Почему он не мог еще немного о ней помечтать, пока их взвод не добрался до реки?

«Да брось, старик. Она давно тебя забыла!» — услышал он свой внутренний голос.

Нет, решил Брайан, нельзя этому верить. Он не имеет права. Не имеет, хотя писем от нее, надо признать, не было уже несколько месяцев. Она ведь вполне могла за это время кого-нибудь встретить. Нет, все-таки вряд ли. Это могло случиться с любой девушкой, но только не с его Розой. Правда, в наши дни случаются вещи и более непонятные. Здесь, в джунглях, он такого успел насмотреться, что раньше не приснилось бы и в диком сне. Так что сегодня Брайана уже ничем нельзя больше удивить.

«Диснейлендовский Запад». Так на жаргоне новобранцев именовался Вьетнам, или сокращенно — Нам. Говоря так, они имели в виду какую-то нереальную, выдуманную страну. Но сейчас Нам был даже слишком реален, слишком осязаем. Как еда, которую он сейчас проглотил и которая холодным и твердым грузом лежала в желудке и никак не желала перевариваться. И теперь уже дом, а не Вьетнам, казался «диснейлендовским Западом». Брайан с трудом мог вспомнить, что такое просто идти по тротуару, спать в кровати на чистых белых простынях или прожить весь день и ни разу не оглянуться, чтобы быть уверенным: в тебя никто не собирается всадить пулю.

Даже Роза теперь представлялась ему не вполне реальной. Ее образ если и являлся ему, то чаще всего по утрам, в те несколько сумеречных секунд, когда организм еще колеблется между сном и. бодрствованием. Находясь на этой ничейной полосе, он чувствовал у себя на щеке ее теплое дыхание, и ему казалось: сейчас он откроет глаза — и увидит спящую Розу. Увидит разметавшуюся по подушке гриву ее черных кудрей, золотистую кожу длинной руки на его животе. Но кто-нибудь из лежавших над ним переворачивался в своей койке или начинал барабанить по рифленой металлической стене барака, — и образ Розы испарялся подобно призрачному утреннему туману.

В реальной жизни, так уж получалось, жены бросали своих суженых чуть не каждый день. Взять хотя бы этого О'Рейли. Сколько он хвастался, что жена так на нем и висла. А на прошлой неделе ему надо было подписывать пришедшие в часть бумаги — она подала на развод. И ничего, никакого даже куцего письмеца.

Господи Иисусе, думает Брайан, только бы Роза ему написала. Всего одно письмо! О большем он и не просит.

Он почувствовал, что дрожит. Дождевые струи умудрились проникнуть сквозь накидку, комбинезон был совсем мокрый. Он подумал о тщательно обернутой клеенкой записной книжке, лежащей на самом дне рюкзака. Он вел записи с первого дня пребывания в этом аду. Если когда-нибудь он отсюда выберется, книжка будет ему просто необходима хотя бы для того, чтобы убедить себя — все происходящее с ним не было сном.

Неожиданный шум заставил Брайана похолодеть. Шуршание становилось громче, приближалось. Там, впереди, Транг присел на корточки — приготовился стрелять.

Брайан шлепнулся на живот и щелкнул затвором карабина — все это он делал автоматически, словно в голове сам собой срабатывал невидимый рубильник. Алабама Джексон в точности повторил все его движения. Матинский, неуклюжий деревенский увалень из Небраски, пополз в поисках укрытия — радио на его спине смешно дергалось и подпрыгивало.

Слух Брайана уловил сухой треск, словно взрывались одна за другой хлопушки. Он успел заметить, как Матинский перекувырнулся и шмякнулся в кусты, как сбитый вертолет.

Ему показалось, что разверзлось небо.

После треска автоматов тьма с грохотом взорвалась вспышками оранжевого огня.

«Господи, — пронеслось у него в голове, — да это же минометы. Они накрывают нас минометами».

На один краткий миг освещенная, как при киносъемке, ночь сменилась днем. Джунгли, будто вставший на задние лапы хищник, набросились на Брайана. Ветви и лианы переплелись в виде отвратительного клубка змей — наполовину скрытого ночным туманом и подсвеченного, как в канун Дня всех святых, разрывами мин. Самого противника не видно, но, Боже, судя по звукам, вьетконговцев должно быть несколько сотен — огонь изрыгался из-за каждого дерева, каждого куста.

Лицо Брайана заляпали сыпавшиеся кругом комья грязи. В десяти ярдах слева прямо на глазах появилась воронка размером с только что вырытую могилу. Оттуда в немой мольбе, как скрюченные пальцы огромной человеческой руки, тянулись обнажившиеся корни упавшего дерева. Кого-то наверняка ранило. Может быть, смертельно. А кто-то уже никогда не закричит. Дэйл Шорт, взводный пулеметчик (он узнал звук его «Квод-50»), открыл огонь по окружающим кустам.

Мозг Брайана вертелся, как пустой барабан револьвера. Леденящий ужас сковал тело.

Они лежали в засаде и ждали. Река. Нам никогда до нее не добраться!

И тут рядом с Брайаном раздался высокий булькающий звук. Обернувшись, он увидел Джексона: тот бухнулся на колени, словно молился.

Ему снесло половину головы.

«О святой Боже, нет… нет… нет!..»

Глаза Брайана заволокло серой пеленой. В ушах зазвенело. Оружие в его руках сделалось неожиданно тяжелым — казалось, оно весит не меньше ста фунтов. Все вокруг двигалось как в замедленной съемке. Или, скорее, в каком-нибудь ночном кошмаре. Происходящее имело такое же отношение к реальности, какое имеет сон с его собственной экзистенциональной логикой.

«Куда, ко всем матерям, подевался лейтенант Грубер? Почему он не отдает приказов?»

Еще одна ослепительная оранжевая минометная вспышка — и вот Брайан слышит треск в радиопередатчике Матинского и голос, вроде бы принадлежащий кому-то другому: «Дельта Браво, на помощь, сюда. Вы меня слышите? Дельта Эхо здесь, нас атаковали. Похоже, мы окружены со всех сторон. Нужна медэвакуация. Срочно. Наши координаты — ВД-15, о, твою мать…»

Голос прерывается.

«Окружены со всех сторон. Господи Иисусе, если бы только можно было увидеть кем!»

Брайан разрядил обойму своего «М-16» в кусты перед собой. Стреляя, он чувствовал, как дрожит под ним земля от вьетконговских «АК-47», и старался не думать о лежавшем рядом с ним теле с половиной головы, из которой медленно вытекали в грязь мозги. Не думать, чтобы не стошнило.

И все же не смог удержаться, когда в нос ему шибануло вонью бездымного пороха, крови и горелого человеческого мяса.

«Господи Иисусе, да нас же здесь всех изрешетят, как мишени в тире!» — пронеслось у него в голове.

Впиваясь в землю локтями, Брайан на животе прополз в кусты, поросшие лианами и слоновой травой. Он остановился только тогда, когда к горлу снова подступила рвота: из травы глядели в небо два незрячих глаза — всего в каких-нибудь двух метрах от него! Грубер. О Господи! Пустые глазницы лейтенанта заливал дождь.

Где-то внутри него начал подниматься крик. Крик, который грозил лишить его последних остатков разума.

В этот момент что-то вцепилось Брайану в плечо, заставив его вжаться в траву. Он повернул голову — на него в упор смотрела пара непроницаемых черных глаз и заостренное, со следами оранжевой грязи, азиатское лицо, напоминающее ржавый топор. Транг!

— May лэн, — прошипел он, жестом приглашая Брайана отползти в бамбуковую рощицу слева от них, в тридцати с лишним ярдах. — Река в этой сторона. За мной.

Брайан оглянулся. При адском свете минометных разрывов он увидел, что цепь полностью рассыпалась. Никакой группы поддержки, никто не отдает приказов о перегруппировке на флангах. Грубер убит. Приемник на спине Матинского молчит, развороченный осколками: спутанные «внутренности» медных проводков, батарейки, разбитый пластмассовый корпус — вот и все, что от него осталось. Рядом в луже крови лежит сержант Старки, сжимая в окоченевшей руке наушники. Это он пытался передать по радио их координаты, но так и не успел.

«Река, — прикидывает в уме Брайан. — Да, только бы нам с Трангом удалось до нее добраться».

На противоположном берегу есть, по словам Джексона, удобная песчаная площадка, где может приземлиться вертолет. Если только у него будет время, чтобы открыть специальный диск и выкопать для него небольшую ямку, тогда вертолет сможет засечь их с воздуха по инфракрасному излучению. Противник ничего не увидит.

Выхватив из-за пояса осколочную гранату, Брайан, сорвав чеку, швырнул ее в кусты, чтобы обезопасить их продвижение. Белая вспышка, красноватый дым и оглушительный взрыв через считанные доли секунды.

Миг наступившей вслед за ним тишины позволил ему услышать сладостный звук журчащей воды. Совсем близко. Не больше ста ярдов. С таким же успехом, впрочем, это могло быть и сто миль. Что ж, добраться до реки они, может, и сумеют. Но остаться при этом в живых?

И все равно он последовал за Трангом, ползшим бесшумно, как ящерица, наискосок через кусты. Впереди, прямо перед ними, густая бамбуковая роща — сплетение колышащихся теней, казавшихся нереальными, как мираж.

Дзинь. Мимо уха тонко пропела пуля. Брайан еще сильнее вжался в траву — живот и земля стали одним целым, так что каждый минометный взрыв ощущался, как тупой удар в пах. Стараясь двигаться лишь с помощью коленей и локтей, он мучительно полз вперед — фут за футом. Ветви и корни деревьев цеплялись за руки и ноги, царапали лицо. Во рту стоял запах грязи, щипавшей нёбо.

«Не думай о смерти! — приказал он себе. — Не думай о небе и аде. Ни о чем другом, кроме одного: как отсюда выбраться».

Брайан не отрывал глаз от гибкого тела Транга, темная тень которого скользила впереди. Он боялся моргнуть, чтобы, не дай Бог, потерять своего проводника из вида. «Еще немного, — молил он Бога. — Еще несколько футов. Ну, пожалуйста, что Тебе стоит?»

Теперь лицо ему стали колоть, резать острые, как лезвие бритвы, листья. Стройные бамбуковые стволы блестели, как отполированные, падая с сухим треском по обе стороны тропы, которую прокладывал Брайан. Вот его колени ощутили влажную прелую почву. Речной берег! Запах гниющих растений! Звук журчащей воды. Что может быть сладостней этого!

Сквозь бамбуковые стволы ему была хорошо видна черная гладь, на которой играли лунные блики. Господи, река! Сердце начинает колотиться, как бешеное. А там, на другой стороне, та самая песчаная площадка! Достаточно широкая, чтобы на нее мог приземлиться вертолет.

И словно молитва, обращенная к Богу, была услышана, где-то над его головой раздается отдаленный шум лопастей. «Вертолет! Нас разыскивают!» — Брайана охватывает чувство безмерного облегчения. Руки сами принимаются шарить в карманах. Куда подевался диск нагрева?

Наконец дрожащими руками он нащупал его, сорвал слой фольги и принялся лихорадочно копать ямку в рыхлой почве. «Поглубже, — твердил он себе, — чтобы вьетконговцы не заметили света. Там, на вертолете, нас все равно обнаружат».

Гибкое тело Транга слегка приподнялось с земли: он на корточках быстро перемещался к берегу, напомнив Брайану растекающееся по воде пятно нефти.

В этот момент над бамбуковой рощей поднялась корона красного пламени. Одновременно Брайан почувствовал страшный удар — будто на него налетел поезд, шедший со скоростью не менее ста пятидесяти миль в час.

После этого он погрузился в небытие: свистящая чернота упала сверху, словно нож гильотины, тотчас отсекший его сознание.

Когда он пришел в себя, ему показалось, что живот проткнут раскаленным стержнем, который пригвоздил его к земле. Он хотел крикнуть, но в легких не осталось воздуха. Во всем теле осталась одна только жгучая боль.

И снова небытие: из серых сумерек сознания смутно доносились крики, звуки разрывов.

Медленно, прорываясь через мучительную боль и сумеречную полосу, где блуждало его сознание, Брайану в конце концов удалось сесть. Боже, что осталось от его плащ-палатки! Одни клочья. Он ранен? Конечно. Кровь. Вся одежда ею пропитана. Наверняка, мелькнуло в голове, он скоро умрет.

Еще никогда в жизни Брайану не было так страшно. Ему не хотелось умирать. И, главное, умирать здесь, в этой забытой Богом вонючей дыре, где тело его будет валяться, как протухшие объедки на грязной тарелке.

«Но я же обещал Розе, что вернусь! Я обещал ей…» — настойчиво застучало в висках.

Он не успел додумать свою мысль до конца — ее прервал чей-то мучительный стон. Вглядевшись во тьму, он увидел. Транг. Лежит, упав лицом в грязь. Там, где только что была его правая ступня, торчит кусок кости.

«Господи… — проносится в мозгу. — Мина. Он подорвался на мине!»

Не обращая внимания на раскаленный стержень, продолжавший сверлить живот, Брайан подполз к Трангу и просунул руку под его худенькие плечи. Встав на колени, приподнял легкое тело, прислонив голову боевого товарища к своему бедру.

— Надо выбираться отсюда, друг, — выдохнул он. — Надо переправляться на тот берег.

Брайан взглянул на небо. Красные огоньки «Кобры», истребительного вертолета, описав широкий полукруг, взмыли вверх, после чего тут же прогремели взрывы — белый и оранжевый дым распустился над деревьями, словно диковинные ядовитые цветы.

«Диди мау! Диди мау!» — затряс головой Транг, чье лицо мертвенно-бледным кругом выделялось в окружающем полумраке.

— Нет! — прохрипел в ответ Брайан. — Не пойдет. Я тебя не брошу!

Однажды Транг спас ему жизнь. Такое не забывается.

Брайан как можно крепче обнял тело Транга, почувствовав, как стержень в животе резанул острой болью. Он почти потерял сознание — в голове стоял высокий тонкий писк, словно там роились москиты. Ему пришлось сделать отчаянное усилие, чтобы преодолеть боль. «Потом. Сейчас нельзя позволять себе ни малейшей слабости. Ты слишком близок к цели. Никто не сходит с дистанции на финише».

«Река, — крутилось у Брайана в голове. — Река».

И еще: «Надо добраться до того берега».

Правой рукой поддерживая Транга под мышки, он использовал левую в качестве рычага, позволявшего ему передвигаться. До края воды оставалось ярдов пять, не больше. Но их надо было еще проползти через бамбуковые заросли по мокрой расползающейся глине.

Между тем боль в животе становилась нестерпимой. Тело Брайана буквально раскалывалось на куски. Лишь на короткие промежутки сознание выходило из состояния бреда.

«Христос… Он сумел пройти по воде… Он превращал воду в вино. А река? Река знай себе катит вперед свои воды».

До чего же тяжелым оказался Транг! «Непонятно, — недоумевал Брайан. — Такой миниатюрный… в сущности, мальчик…»

Колени погружались в вязкую илистую почву; рот и ноздри наполнились влагой. Брайан старался тянуть голову вверх, кашлял и задыхался. Но вот серая пелена спала с глаз, и он увидел, что стоит по пояс в воде.

Вода как бы держала его на своих волнах, так что единственное, о чем приходилось заботиться, — это не дать медленному течению унести безжизненно висевшее на его руках тело Транга. Брайану надо было думать и о том, чтобы самому оставаться на плаву, — черная вода начинала плескать в рот, проникать через ноздри, и он все время должен был откидывать голову назад.

При этом он видел, что небо постепенно проясняется. В разрывах между облаками оно напоминало своим желтовато-розовым цветом заживающий синяк. А звезды казались ему обломками костей. Было уже почти утро.

И тут он заплакал. Противоположный берег был совсем рядом. Но ему до него не добраться. Он ясно чувствовал: последние силы покидают его вместе с течением. Их уже не вернуть. Боль в животе росла, усиливалась с каждой минутой. Казалось, он поднимается по горе битого стекла — ладони и колени в крови.

Откуда-то издалека до него донесся голос. Ясный, как эхо в конце длинного туннеля. Голос Розы. «Ты обещал мне, Брайан. Обещал, что вернешься. Ты обещал…»

Но что с того? Какое значение имеет его обещание? Как давно это было. Как давно он держал Розу в своих объятиях. В каком-то другом мире, в самом конце бесконечного коридора времени. Он потерял ее, свою Розу. Или она — его.

Она больше его не любит…

Пора кончать.

Теперь ему уже хотелось, чтоб все кончилось как можно скорее. К чему длить эту невыносимую агонию? Надо просто отдаться на волю течения — оно само неторопливо и спокойно понесет его, невесомого, подобно былинке.

В этот момент Транг слабо шевельнулся у него на руках. И Брайан понял, что не имеет права сдаваться. Сейчас не имеет. Если не из-за себя, то из-за Транга.

Тогда, призвав на помощь последние силы, которых уже не было, с бьющимся сердцем, готовым разорваться, он поплыл, бережно подталкивая перед собой тело Транга.

13

Тьен Сунг, 1969 год

Тела были сложены поленницей возле бетонной стены операционной. Тускло-оливковые робы затвердели от запекшейся крови, невидящие глаза обращены к потолку. Рэйчел подошла ближе — ей показалось, что одно из лежащих сверху тел подает признаки жизни. Она замерла от ужаса. Глаза на лице, которое с трудом можно было назвать таковым — скорее оно напоминало кровавую маску, — медленно двигались! Рэйчел протянула руки: казалось, они сделаны из резины и могут растягиваться до бесконечности, потому что прошла целая вечность, прежде чем они коснулись плеч раненого. Она попыталась вытащить его из груды тел. Может быть, его еще можно спасти? Может быть, еще осталось какое-то время? Неожиданно из глаз раненого покатились слезы. Грязные ручейки покатились по обезображенному лицу. Рот приоткрылся, и оттуда вырвался хриплый крик: «Зачем ты дала мне умереть? Я же твой сын! Зачем…»

Рэйчел вздрогнула — и проснулась. Она рывком села на узкой железной кровати, в холодном поту, с бьющимся где-то в горле сердцем. Влажными, трясущимися руками она протерла глаза.

«Кошмар. Обычный дурацкий ночной кошмар», — пыталась убедить себя Рэйчел. Но, Господи, до чего же реально все выглядело! И это лицо! Кровавая маска. Она была ей явно знакома.

Мальчик, которого она убила.

«Он назвал меня своей… Нет, нет, я не хочу об этом думать. Если я снова начну думать еще и об аборте, то сойду с ума».

Какой-то шум. Это барабанят в дверь ее комнаты.

— Доктор Розенталь! — зовет женский голос. Дверь приоткрывается на несколько дюймов. В проеме возникает голова: приятные черты, волосы, затянутые сзади узлом. Это одна из вьетнамских сестер. — Доктор… пожалуйста, там вас ждут.

— Что… — начинает Рэйчел. — Это ты, Лили?

Она еще плохо ориентируется, голова со сна немного ватная. Тело, наоборот, свинцовое, словно в новокаиновой блокаде. Ведь она впервые за двое суток прилегла. Кажется, со времени прибытия во Вьетнам полтора месяца назад она ни разу по-настоящему не спала.

Нащупав в тишине противомоскитную сетку, Рэйчел спустила ноги с кровати, натянула брюки, валявшиеся на полу, и заправила в них мужскую майку, достающую ей почти до колен.

— Да, это я. Сейчас прилетел наш вертолет мед-эвакуационной службы, — торопливо, задыхающимся от волнения голосом ответила сестра. — Восемь раненых. Большинство серьезно. Доктор Макдугал ждет вас.

— Серьезно, но насколько? — спросила Рэйчел, вставая и дергая шнур выключателя.

Вспыхнувший яркий свет подвешенной к потолку единственной лампочки, на секунду ослепив ее, окончательно прогнал сон. Она оглядела комнатушку, которую делила с Кэй: голые бетонные стены, скудная обстановка, как в тюремной камере. Но, странное дело, ей здесь нравилось. Две железные койки с противомоскитными сетками и колченогий туалетный столик — в сущности, им обеим больше ничего и не надо. Деревянные жалюзи, треснувшее в нескольких местах зеркало и приклеенный скотчем плакат «От благодарных покойников» над кроватью Кэй. Так, постель пуста. Значит, ее подруга все еще на дежурстве. Что ж, ей наверняка понадобятся и Кэй, и Лили.

Рэйчел перевела взгляд на вьетнамскую девушку, по-прежнему стоящую в дверях в своем мятом, перепачканном кровью белом халате. Миниатюрная, хрупкая на вид, совсем как статуэтка из слоновой кости… Однако Рэйчел уже имела возможность убедиться, что у Лили выносливость буйвола. Она могла не спать по нескольку дней подряд и при этом не выглядеть усталой. Как-то раз Рэйчел была свидетельницей того, как Лили удалось справиться с одурманенным героином морским пехотинцем весом никак не меньше двухсот фунтов.

— Их взвод попал в засаду, — объяснила Лили на безупречном английском: до войны ее отец был крупным чиновником в правительственной администрации и дал своей дочери превосходное образование. — Пятерых убило. — Помолчав, она тихо прибавила: — Похоже, им повезло.

Рэйчел подумала о молоденьком морском пехотинце, умершем вчера по ее вине. Именно он явился к ней во сне.

На нее накатила волна парализующей беспомощности.

«Мне нельзя идти сейчас к раненым. Я не могу допустить, чтобы это повторилось», — подумала Рэйчел.

Конечно, она знала, что все равно должна идти. Паниковать? Никто не давал ей такого права. Это была роскошь, на которую у нее просто не было времени.

— Скажите Маку, что я сейчас.

Лили кивнула и, оставив дверь открытой, поспешно удалилась.

Рэйчел сунула босые ноги в сабо, сделанные из старых шин и парусины. Она купила их у уличного торговца в Дананге за тридцать пять пиастров. Дорогие туфли, привезенные из Нью-Йорка, развалились в Тьен Санге через две недели ходьбы по грязи — к тому времени начался сезон дождей.

Она немного задержалась перед зеркалом, чтобы привести в порядок разметавшиеся по плечам волосы: собрав их в пучок, Рэйчел проткнула его острием шпильки.

Покончив с прической, она мельком взглянула на свое отражение: бледное лицо, ввалившиеся глаза, под ними лежат темные тени. «Боже, я выгляжу, как фанатик-миссионер из какой-нибудь дешевой мелодрамы, — пронеслось у нее в голове, — сражающийся с чумой и муравьями-убийцами где-нибудь в африканской глубинке».

При мысли о своей горькой доле Рэйчел ощутила зловещее удовлетворение, тут же сменившееся чувством стыда. «Ты что, ищешь себе наказание за прошлые грехи? — спросила она себя. — «Посыпание Головы Пеплом», а в главной роли Рэйчел Розенталь! Что будет следующим номером — власяница или самоистязание?»

Что ж, решила она, может быть, начиналось именно так. Сам приезд сюда действительно был своего рода наказанием — за Дэвида и ребенка. Но сейчас все изменилось. Сейчас она на самом деле хотела помочь хоть в чем-нибудь, даже в самом малом.

Повернувшись, Рэйчел нетерпеливо толкнула полуприкрытую дверь и вышла в крытый проход, тянущийся вдоль всего бетонного, похожего на барак здания. Утро, оказывается, уже наступило — набрякший кровью глаз рассвета, проморгавшись, наконец приоткрылся, рифленые жестяные крыши ютящихся внизу домишек горели в первых лучах солнца. Деревня постепенно оживала, несмотря на столь ранний час. В полях, начинающихся сразу за околицей, среди высоких рисовых стеблей она увидела несколько национальных вьетнамских соломенных шляп-конусов. До ее уха доносилось печальное мычание буйволов, скрип колес запряженной волами повозки, тащившейся непроезжей колеей. Все эти звуки были привычными, и только свист вертолетных лопастей, словно косивших неподвижно висящий над землей воздух, казался чем-то посторонним, царапал слух.

Этот звук напомнил Рэйчел о том, зачем она здесь.

Она ускорила шаг — теперь она почти бежала, и ее сабо глухо постукивали по бетонному настилу. Крытый проход резко обрывался, так что вскоре ей пришлось двигаться по узкой тропинке через пальмовую рощицу перед госпиталем. Ступив на тропинку, Рэйчел сразу по щиколотку увязла в грязи.

— Дерьмо, — ругнулась она про себя.

В мутно-молочном свете она с трудом нашла деревянный настил: доски покрыты плотным слоем грязи. «Ох уж эти дожди! — подумала она. — Даже нью-йоркская мокрятина и то покажется Сахарой».

Подавляя желание идти быстрее, она осторожно продвигалась вперед.

Наконец из тумана показались очертания двухэтажного здания. Госпиталь. Облупленная штукатурка, единственным украшением которой служат малиновые рабатки каких-то невыразительных тропических растений и вьющиеся толстые лианы. В этих старых стенах есть свой чисто французский шарм, словно здание стоит где-нибудь в центре Парижа… Но вместе с тем ни один разумный человек не решился бы в него войти по своей воле.

Обогнув восточное крыло госпиталя, Рэйчел подошла к входу напротив вертолетной стоянки. Там она увидела тот самый вертолет, о котором говорила Лили, — большой транспортный «чайнук», чьи винтовые лопасти, лениво вращаясь, прочерчивали круги в бледно-клубничном небе. Люк грузового отсека был открыт, и санитары в зеленой форме с белыми нарукавными повязками выгружали что-то на носилки.

«Что-то», перевязанное окровавленными бинтами.

Из далекого прошлого вспомнилось: их шестой класс повели на экскурсию по оптовому рынку в нижнем Манхэттене. Вокруг ряды висящих на крюках окровавленных мясных туш — кожа содрана, жилы и сухожилия выставлены напоказ. Весь ее завтрак, молоко и корнфлекс, мгновенно оказался на усыпанном опилками полу.

Рэйчел охватила паника.

«Что если это повторится опять? Что если снова по моей вине погибнет человек? Что если… Нет, надо, — решила она, — гнать из головы такие мысли».

Скорее в госпиталь.

«Не думай, не чувствуй! — приказала себе Рэйчел. — Шевели своей идиотской задницей!»

Она словно услышала насмешливый хрипловатый голос Кэй: «Это все равно что жалюзи на окнах. Дергаешь за шнур — и видишь ровно столько, сколько тебе надо, а остального как бы и нет. Так и тут. Иначе сойдешь с ума».

Сойти с ума, казалось, совсем просто, особенно когда рядом палата, где поистине разыгрывались сцены из дантовского «Ада».

Глотнув свежего воздуха, Рэйчел решительно открыла дверь. Она вошла в комнату, которая напоминала фабрику. Фабрику, где оборудованием служило все, что попадалось под руку. Это была операционная, в которой использовались хирургические инструменты из армейского арсенала, а «Корпус Кристи» (так назывался этот госпиталь, содержащийся за счет благотворительной католической организации) служил в качестве базы. Обычные козлы, на которые опускали носилки; провода, тянущиеся под потолком, позволяли делать срочные внутривенные вливания. В углу, под полками, где лежали перевязочные материалы, находились чаны на пятьдесят галлонов с водой, где отмачивали окровавленные марлевые бинты, чтобы потом, выпарив, их опять можно было использовать. Никакой сложной аппаратуры, никаких новинок. О том, что техника все-таки шагнула в XX век, говорил старенький, огромных размеров генератор, снабжающий госпиталь электричеством: его тарахтение было слышно даже сейчас, несмотря на крики врачей и сестер в операционной и душераздирающие стоны умирающих.

Предбанник был заполнен ранеными. Часть из них находилась в операционной, отгороженной ширмой, из-за которой раздавались вскрики раненых, измученных нескончаемыми болями. Повсюду следы крови — на бинтах, на грязной солдатской форме… Кровь била фонтаном из перебитых артерий, образовывая на цементном полу большие лужи.

В углу Рэйчел заметила Иена Макдугала: широкие плечи устало горбятся, седеющая рыжая голова склонилась над только что доставленным раненым — обе его ноги оторваны по колено. Молоденькому солдату на вид, казалось, не больше семнадцати. «Мама, мама», — кричал он, корчась от боли.

Что-то в груди Рэйчел оборвалось, как будто с вершины горы сорвался тяжелый камень. «Такие молодые ребята! Боже! К этому нельзя привыкнуть. Они же совсем еще дети…» — пронеслось у нее в голове.

— Иди сюда. Мне нужна твоя помощь! — позвал ее Мак. В его характерном шотландском выговоре чувствовались усталость и напряжение. — Останови кровотечение. Хорошо. Наложи жгут… Да, чистая работа! Лучше бы даже я не сделал! Дана, — крикнул он одной из сестер. — Приготовь переливание крови. Сделай отметку в графе «Критическое состояние».

Заметив недоумение в глазах Рэйчел, хирург с обычной прямотой пояснил:

— Будет жить, не беспокойся. Конечно, гонять дома в футбол со своими дружками ему не светит, но ничего, жить будет.

— Мамочка! — всхлипнул парень, хватая Рэйчел за руку. На какое-то мучительное мгновение ее сердце сжалось в груди. Она подумала о своем погибшем ребенке и о тех детях, которых у нее, возможно, уже никогда не будет. Прикоснувшись ладонью к лицу юноши, она почувствовала, как к горлу подкатывает комок, и сразу же передала раненого Дане.

В этот момент Рэйчел, подняв голову, увидела в глубине комнаты коренастую фигуру Кэй. Белый сестринский халат забрызган кровью; сосредоточенное лицо в ореоле густых кудрявых волос; властным голосом отдает она приказы окружающим ее сестрам.

— Приготовить все для внутривенного вливания. И не говори, что не можешь найти вену!.. Ну да, это тебе не садовый шланг, но ты обязана ее найти!

Поймав глазами взгляд Рэйчел, она мрачно усмехнулась:

— Добро пожаловать на стадион «Янки». Как сегодня, по-твоему, накостыляем «Ред Сокс»?

Рэйчел заставила себя улыбнуться. Привычный висельный юмор не был рассчитан на смех — он просто помогал им не сойти с ума.

Как это было не похоже на ее первый день пребывания здесь. Неужели прошло всего шесть недель? Казалось, миновало никак не меньше года. Два дня полета — и она в Да Нанге. Нескончаемая ухабистая дорога, по которой трясся их джип, наконец привела ее в Тьен Сунг. А оттуда прямиком в госпиталь, где такие вот картины, как эта, можно наблюдать чуть не каждый день. Бывают даже и хуже. Недавно была обстреляна одна из соседних деревень. Десятки убитых — разорванные на куски детские тела, грудные младенцы, беременные женщины… Она стояла в оцепенении, в ужасе от того, что видит, пока кто-то не сунул ей в руку хирургические ножницы, приказав перерезать сухожилие, на котором болталась ступня двухлетнего мальчика.

За время, проведенное здесь, она многому научилась. И весьма быстро. Главное — сначала действовать, паниковать потом. Уметь отобрать тех, кто обречен, от тех, кто все-таки сможет выжить. Обреченных обычно помещали за ширмой в самом дальнем углу, где они могли спокойно умирать. Срочных тут же отправляли на операцию: одних в первую очередь, других — во вторую.

«Когда мы были детьми, — сказала ей Кэй в первый день после приезда, — мы играли во врача. А теперь играем в Бога».

«И порой совершаем при этом ошибки, — не могла не подумать Рэйчел, — потому что все-таки не боги, а всего лишь обыкновенные люди, пытающиеся хоть что-то сделать, но все равно не соответствующие божественной роли».

Именно так и произошло вчера с этим морским пехотинцем из Арканзаса. У него было еще совсем детское лицо. Как он просил ее остаться с ним, говорил, что умрет, а она все успокаивала его. Повреждена коленная чашечка — больше ничего. Она назначила его на срочную операцию, но во вторую очередь, после двух других раненых. Их состояние, решила она, было более серьезным. Через пять минут, когда она справилась о нем, оказалось, что юноша умер. Остановка сердца. И она поняла, почему. Рана в ноге стала причиной легочной эмболии.

Воспоминание новой болью кольнуло сердце.

«Господи, — беззвучно прошептала Рэйчел, — не дай мне совершить такую же ошибку еще раз!»

Она подошла к носилкам, которые внесли в комнату. Тот, кто лежит на них, сумеет ли он выжить? Что ж, по крайней мере, у него, кажется, все цело.

Ей сразу же бросилось в глаза, какой он высокий: с носилок свешивались заляпанные грязью башмаки. Худой, жилистый, скулы так и выпирают. Обмундирование насквозь пропиталось грязью. Бинты, обмотанные вокруг живота, в крови. Он без сознания. Парафиновая, почти прозрачная, кожа бледна. Это цвет смерти.

Рэйчел едва смогла нащупать пульс. Давление восемьдесят на двадцать! Конечно, бывает и хуже, но редко. Классический шок. Губы совсем синие. Дыхание прерывистое. Господи, она прямо-таки чувствовала, как его жизнь ускользает у нее между пальцами.

— Приготовь все для переливания! — крикнула она Мередит Барнс, стоявшей сбоку. — Ему понадобится не меньше шести порций. И два грамма пенициллина для начала.

Рэйчел вставила отводную трубку для дренажа. Затем взяла ножницы и стала разрезать бинты на животе. Господи! Господи Иисусе! Все было еще хуже, чем она ожидала. Ее глазам открылось зияющее отверстие — похоже, в живот целиком вошла боксерская перчатка. Серовато-белые кишки вываливались наружу.

Внутренний голос подсказал ей, что раненый наверняка умрет. Что бы она ни делала, он все равно обречен. Самое лучшее, что можно для него сделать, это оставить в покое, поместив за ширму в углу.

Но когда Рэйчел снова поглядела на его лицо, у нее перехватило дыхание. Тело сделалось каменным. Она не могла ни двигаться, ни дышать, ни глотать.

К нему вернулось сознание. Умирающий смотрел на нее в упор. Глаза серые, странно прозрачные — из глубоких глазниц на Рэйчел словно полыхнуло ярким утренним светом.

При этом он улыбался.

Рэйчел охватило странное чувство. Словно в глубинах ее существа раскрылось что-то потаенное и теперь потянулось к свету, как тянется к нему пробивающаяся сквозь асфальтовую толщу тротуара хрупкая травинка.

Она сама не поняла, что с ней. Подобного чувства она не испытывала уже очень давно.

Это была надежда!

На ее глазах выступили слезы и потекли по щекам, обжигая их.

Раненый солдат поднял руку и провел пальцами по лицу Рэйчел. Прикосновение его пальцев было нежным, как прикосновение лепестка.

— Роза, — пробормотал он. — Не плачь, милая, я иду к тебе. Слышишь, Роза?..

Один из санитаров, коренастый негр, печально покачал головой:

— Все время повторяет это имя. С тех пор как мы выудили его из реки. Будь проклято все это. У него вместо живота сплошное дерьмо осталось. А он знай себе плывет по реке нам навстречу, как будто Иисус Христос какой-нибудь. Да еще с собой мертвого дружка тащит… — Негр снова покачал головой. — Похоже, правда, он и сам скоро получит кладбищенский номер.

Рэйчел знала, о чем говорит санитар. Всех умерших регистрировали, снабжая соответствующим порядковым номером, клали в мешок и отправляли домой, к осиротевшим семьям. Все внутри у нее восстало против того, что в очередной раз из Вьетнама в Штаты отправится очередная посылка, которую, как багаж, швырнут в грузовой отсек самолета.

— Только в том случае, если я окажусь бессильной, — решительно возразила она, почувствовав, как напряглись все ее мускулы и сухожилия, — даже кости и те, кажется, подрагивают от яростного нетерпения вырвать этого солдата из лап смерти.

Она буквально накинулась на раненого и, словно одержимая, ставила зажимы, обрабатывала рану, а затем, один за другим, извлекала самые крупные из засевших там осколков шрапнели. Для дезинфекции ей служила стерильная марля, смоченная петролатумом.

— Не возражаешь, если я взгляну? — неожиданно раздался над ее ухом глубокий бас.

Рэйчел подняла взгляд. Рядом с ней стоял доктор Макдугал — рыжеватые, с сединой, брови озабоченно нахмурены, в больших карих глазах застыла печаль.

Его осмотр был кратким, но основательным. Закончив осмотр, он отвел Рэйчел в сторону.

— Этот парень потерял много крови. И, похоже, ему придется расстаться с правой почкой. Признаки перитонита, как говорится, налицо. Задеты, и серьезно, тонкий и толстый кишечник. Боже, чтобы его спасти, понадобится еще кое-что кроме твоих рук. Я имею в виду чудо. И если, черт побери, он пройдет через все операции, то это еще не значит, что выкарабкается. Послеоперационный шок, перитонит… Не мне говорить тебе, девочка, что шансов у него не так уж много. — Мак по-отечески опустил ей на плечо свою тяжелую руку. — Я знаю, ты не любишь проигрывать, Рэйчел. Ты борешься до самого конца, это так. Но в данном случае самое лучшее — не трогать его. Пусть он уйдет от нас с миром.

Выдержав взгляд его печальных, как у бассета, глаз, Рэйчел обратилась к Иену Макдугалу с просьбой, стараясь не слишком проявить свое несогласие.

— Ну пожалуйста, Мак, можно мне все-таки попробовать? Мне потребуется, конечно, ваша помощь, но я буду делать все, что в моих силах. Я понимаю, что у нас нет полной уверенности в успехе, но надо дать ему шанс.

Мак опустил глаза, наверно, обдумывал ее просьбу. У Рэйчел перехватило дыхание: ведь Иен был здесь главным, и если он откажет, то…

Наконец он поднял веки — теперь это был взгляд отца, готового пойти на очередную уступку своему упрямому ребенку, однако понимающего, как это неблагоразумно.

— Хорошо, делай все, что в таких случаях требуется, — со вздохом согласился он.

Рэйчел тут же показала жестом, чтобы санитары перенесли раненого в предоперационную. После этого она еще раз заглянула в прозрачные серые глаза, в которых еще светилась улыбка, — отныне, Рэйчел знала это, она не сможет бросить этого человека на произвол судьбы. Он стал для нее родным.

Посмотрев на бирку, она переписала его имя и личный номер в свой блокнот:

«Ряд. Брайан Макклэнан».

— Потерпи немного, Брайан, — еле слышно прошептали ее губы. — Не подводи меня.

Рэйчел разбудил звук дождя, барабанившего по рифленой жестяной крыше ее бетонного барака. Она открыла глаза. Было еще темно, но она все-таки увидела гигантского таракана, ползущего по противоположной стене. Полусонная, не совсем понимая, где находится (она все еще жила там, во сне), Рэйчел тупо следила за его извилистым маршрутом. Что-то, чувствовала она, тревогой отзывается в сердце… что-то, что ей обязательно надо вспомнить.

Усилием воли она заставила себя сделать это — нахлынувшее беспокойство сразу же прогнало остатки сна. Брайан Макклэнан. Прошло три дня после операции, но его состояние все еще оставалось критическим, и было неизвестно, выживет ли он. Как она может лежать здесь? Ведь, может быть, как раз в эту минуту он умирает!..

Рэйчел нетерпеливо сбросила тонкое хлопчатобумажное одеяло и встала. Она уже наполовину оделась, когда услышала, как заворочалась Кэй, потом, моргая и зевая, села на койке, взглянула на слегка светящийся в темноте циферблат наручных часов.

— Ты что, спятила? — пробормотала она, обращаясь к подруге. — Три часа! Первая спокойная ночь за много недель. Что стряслось?

«Она же знает, — подумала Рэйчел, — что ночью я в уборную не хожу. Там везде вода, плавают жуки и ползают змеи».

— Прости, что разбудила, — поспешно извинилась Рэйчел. — Я просто хочу узнать, как там один мой пациент. Что-то мне неспокойно на душе. Когда я уходила вечером, у него поднималась температура.

Теперь Кэй окончательно проснулась, вскочила с койки, включила свет. Она явно не одобряла поведения Рэйчел — карие глаза с покрасневшими, набрякшими веками без очков казались странно голыми. На ней были мятые трико и ярко-красная майка, на которой красовалась надпись: «ЧТО, ЕСЛИ НАЧНЕТСЯ ВОЙНА И НИКТО НА НЕЕ НЕ ПОЙДЕТ?»

— Что, твоего прооперированного случайно не Брайаном Макклэнаном зовут? — холодно осведомилась она. — Тот самый Брайан, которого ты выхаживала? Хлопотала вокруг него, как наседка, когда его привезли из операционной? Дана пришла ко мне вчера со слезами. Говорит, ты на нее наорала, потому что она сразу ничего не сказала тебе насчет его температуры. Как будто моим сестрам больше делать нечего.

— Сама не знаю, что на меня тогда нашло, — извиняющимся тоном произнесла Рэйчел. — Дана — хорошая сестра…

«Ну да, я на самом деле виновата, что сорвалась. Но, черт побери, Брайан не просто «один из». То, что он остался жив, — в сущности, чудо. Разве не ясно? Еле-еле перенес операцию — и не умер! Будь я проклята, если не сделаю все, чтобы это не случилось теперь», — подумала она про себя.

Карие глаза Кэй сверкнули.

— Хорошая? Еще бы. И не просто хорошая, а превосходная. Всем моим сестрам надо дать по медали конгресса за Доблесть. Вместо этого на них срывают зло. Мы столько лет твердили, что все изменится, когда у нас появится больше женщин-врачей. И что в результате получается? А то, что задница в белом халате — все равно задница, что бы у нее там ни было спереди. — Кэй помолчала, перевела дух, и гнев ее улетучился. — И потом, ты ведь не можешь никуда идти в таком виде, — заключила она, улыбаясь.

— В каком это?

— Ну в этих штанах.

Осмотрев себя с ног до головы, Рэйчел увидела, что по ошибке надела брюки Кэй. Они смешно круглились на талии, щиколотки вылезали из-под манжет. Плюхнувшись на койку, она расхохоталась. И уже не могла остановиться.

— Наверно, я действительно спятила, — наконец выговорила она, вытирая тыльной стороной ладони выступившие слезы.

— Ну что, давай поговорим? — И Кэй, тоже плюхнувшись на койку, закурила сигарету.

Рэйчел взглянула на плакат «Благодарных покойников» над койкой подруги — скелет, окруженный цветами, на фосфоресцирующем темно-красном фоне. То была реклама концерта в «Уинтерлэнд аудиториум» в октябре 1966 года.

— Давай, — ответила Рэйчел. — Понимаешь, все очень сложно. Я и сама толком не разберусь в своих ощущениях. У меня такое чувство… что если я от него отвернусь… то могу… не знаю… могу сойти с рельсов, и уже навсегда.

— Ну-ну… — Кэй выпустила изо рта струйки дыма, тут же исчезнувшие в ячейках противомоскитной сетки. — Все мы тут дошли до точки. И у всех поехала крыша, доктор Розенталь.

— Но у меня не то. В моем случае… виновата не только война. Тут все сошлось. И то, что есть, и то, что было.

— Ты сделала все как надо, — быстро ответила Кэй.

«Чересчур быстро», — подумала Рэйчел, вспомнив о времени, когда Кэй была ей верной и твердой опорой, как, впрочем, и сейчас.

Вспомнила Рэйчел и совсем недавнюю ночь: тогда Кэй буквально-таки умыкнула ее в Да Нанг на армейской «скорой помощи». В маленьком ресторанчике на задворках Да Нанга (одна кухарка, она же хозяйка заведения, плита за перегородкой и три колченогих карточных столика) она впервые попробовала «ким чи». Потом они с Кэй перекочевали в бар, битком набитый громогласными морскими пехотинцами, старавшимися перекричать музыку из проигрывателя. Рэйчел пила, слушала «Причал на заливе» в исполнении Орис Реддинг и думала о доме. Господи, как же ее потом выворачивало! «Ким чи» и водка произвели у нее в животе революцию — верная Кэй осторожно придерживала ее за плечи, убирала со лба потные волосы, а потом, когда Рэйчел сотрясалась от рыданий, помогала ей выбраться из кустов и дойти до машины.

— Наверно, ты права. Это было нужно. Во всяком случае, тогда мне так казалось. — На Рэйчел снова напал смех, в котором, правда, не было ничего веселого, и он застревал в горле, как ком непрожеванной пищи. — Но сейчас… сейчас, когда я все обдумала, то… у меня такое чувство, что внутри все умерло. Когда я была маленькая, то мечтала о сестренке. Потом мама уверяла, что у меня самой будут дети — столько, сколько я захочу. И мне в голову не могло прийти, что я не смогу… иметь детей. Даже одного. Одного! Это ведь совсем немного. Неужели и этой возможности у меня нет?

— Постой, — прервала ее Кэй. — Погляди на меня. Я уж давно потеряла надежду найти какого-нибудь безумца, который бы на мне женился. А тем более заиметь ребенка. — Хотя она явно старалась шутливым тоном развеять печальные мысли Рэйчел, та видела, что в прищуренных от дыма глазах поблескивают слезы. — Что поделаешь. Ладно, все дерьмо, детка. Не теряй времени, вот что я тебе скажу. Время и деньги — они тебе пригодятся, чтоб можно было позвонить.

Рэйчел попыталась улыбнуться:

— Кому позвонить?

— Не знаю. Богу, наверное. И когда ты Ему все-таки дозвонишься, то будь добра попроси Его кое о чем и для меня. Попроси, чтоб Он кончил эту войну, а то мне надоело курить здесь вонючие сигареты. Из-за них я когда-нибудь подохну. — Голос Кэй слегка дрогнул, и она загасила окурок в пустой коробке из-под сардин, стоящей на полу возле ее койки.

Рэйчел улыбнулась:

— Ты права. Похоже, мы все здесь заклинились… Кто на чем. Но все.

— Как-то я читала один рассказ, — откликнулась Кэй. — Его написал О'Генри. Про одну девушку. Она серьезно болела. Кажется, у нее было воспаление легких. Единственное ее занятие состояло в том, чтобы лежать в кровати и смотреть в окно на противоположную стену, увитую плющом. А еще у нее был друг, художник. Он жил в том же подъезде, только этажом ниже, и часто заходил ее проведать. Однажды она ему сказала: «Я умру, как только за окном упадет последний лист». Дело происходило зимой, и листья падали один за другим. Пока не остался всего один. Шли дни, а он все не опадал. И она поэтому жила. Ей даже стало лучше. Скоро настало такое время, что она могла даже вставать с постели. И вот тогда выяснилось, почему тот последний лист так и не упал на землю. Он был не настоящий, а нарисованный. А нарисовал его тот самый художник. По иронии судьбы умер в конце рассказа именно он, а не девушка. Потому что простудился под холодным дождем, пока рисовал на стене этот проклятый лист.

— Не волнуйся, — рассмеялась Рэйчел, снимая брюки Кэй и доставая свои джинсы из-под койки. — Я не простужусь. В крайнем случае подхвачу малярию. Или инфаркт. Но не воспаление легких, можешь быть уверена.

— Да я совсем не о том. Меня вот что интересовало. — Кэй встала, подошла к столику, взяла новую пачку «Салема» и, медленно сняв целлофановую оболочку, продолжила: — Какая судьба ждала бы девушку, упади тот последний лист? — Подойдя к Рэйчел, она положила ей руки на плечи, и они обе посмотрели в глаза друг другу. — Отдохни, детка. Твоему сердчишку это не повредит. Оно здорово перетрудилось. Послушайся моего совета. Выкинь этого парня из головы. Здесь ничего хорошего тебе не светит.

Небо очистилось от дождевых облаков. Но ведущая к госпиталю тропинка вся раскисла от дождя.

Рэйчел осторожно пробиралась по скользким доскам, когда услышала его — высокий свистящий звук, от которого раскалывалось небо.

Минометы.

Она бросилась наземь, вжимаясь животом в теплую грязь, и услышала над головой оглушающее «у-а-а-а». Приподняв голову, Рэйчел увидела ядовито-оранжевую вспышку, тускло осветившую верхушки деревьев, — в каких-нибудь четырехстах метрах от нее. Сердце сжалось в холодном ужасе. Случалось, что и раньше она слышала пальбу в окружавших деревню джунглях, но так близко — никогда.

«Что, если они попадут в нас? Что, если…» — пронеслось в мозгу у Рэйчел.

Она тихо застонала, крепко зажмурившись, чтобы не видеть отвратительного оранжевого света, и заткнув уши пальцами, чтобы не слышать свиста пролетевшей над головой мины — та взорвалась, судя по звуку, совсем рядом.

Странно, она испытывала страх, но вовсе не за себя. В этот момент она представляла себе Брайана в реанимационной палате, беспомощно распластавшегося на койке: без сознания, бледный, худой, запеленутый бинтами до самого подбородка. Его жизнь по-прежнему висела на волоске. Малейшая травма будет для него смертельной. Она должна во что бы то ни стало добраться до него и убедиться, что с ним все в порядке.

Преодолевая страх, Рэйчел на четвереньках поползла по грязи к госпиталю. Ракеты летели теперь одна за другой, словно какие-то сумасшедшие праздновали Четвертое июля. От взрывов и сам воздух, казалось, сделался пьяным. Над деревьями как бы вставал искусственный рассвет — оранжевый, желто-красный. Язык ее внезапно ощутил какую-то горечь. Порох, дошло до нее. «Боже, они нас тут накроют!» — мелькнуло у нее в голове.

Когда она доползла до госпиталя, там было темно. Должно быть, замирая от ужаса поняла она, генератор вышел из строя.

Рэйчел на ощупь пробиралась по сводчатому проходу, проложенному через вымощенный плитами госпитальный двор. Старые плиты были наполовину разбиты и наплывали друг на друга, так что она несколько раз чуть не упала, спотыкаясь о неровности, прежде чем очутилась перед двойными дверями.

Внутри ее встретила темень коридора, а в палате глаза ослепило ярким светом. Кто-то направил луч фонаря прямо ей в лицо. Отшатнувшись, Рэйчел инстинктивно заслонила глаза ладонью. Вокруг нее, однако, забегали новые лучи, отбрасывавшие на стены причудливые тени, то скрещивающиеся, то разлетающиеся в разные стороны. Когда глаза немного привыкли к этой свистопляске, она различила возле двери Лили, пытавшуюся затащить под кровать коматозного больного — парня, раза в два больше, чем она сама. Повязка на ране съехала — и на груди из-под бинтов медленно расползалось алое пятно.

Рэйчел кинулась на помощь Лили, но та отрицательно мотнула головой и отстранила ее.

— У нас нет времени. Перекладывайте других. Под кроватью безопасней, если в нас попадут.

Забыв на секунду про Брайана, Рэйчел в ужасе подумала: «Что будет, если снаряд и в самом деле угодит сюда? Ведь все эти бедняги тут — мои пациенты. Все, а не только Брайан. Даже если их придется эвакуировать, многие этого не перенесут — агония долго не продлится. Господи, — взмолилась Рэйчел, — помоги им… пусть прекратится этот обстрел!»

Стены затряслись от громового раската — сквозь деревянные ставни полыхнул ярко-красный свет. До Рэйчел донеслись отдаленные крики, поросячий визг… Должно быть, подумалось ей, снаряд попал в одну из хижин у подножья холма. Да, попади он в их ветхое строение — им всем тут конец.

«Что с Брайаном? — вертелось у нее в голове. — Вчера у него состояние было неважное, и к тому же поднялась температура. Мак знал, когда говорил о перитоните. Конечно, я сделала все, что могла, чтобы предотвратить заражение. Кажется, мне посчастливилось удалить все мельчайшие кусочки шрапнели и грязи. И все-таки заражения, по-видимому, избежать не удалось. Мак не питал в отношении Брайана особых надежд. А теперь в нынешней опасной обстановке шансов у него оставалось совсем немного.

Ну, пожалуйста, Боже, сделай так, чтобы он выздоровел. Чтобы пережил эту ночь. А об остальном я сама позабочусь».

Натыкаясь на медсестер и санитарок, успокаивающих одних и пытающихся совладать с другими ранеными, Рэйчел бросилась по проходу, разделявшему два ряда кроватей. Кровать Брайана была последней. В тусклом полумраке палаты она сразу же ее разглядела. Кровать была пуста.

Грудь Рэйчел взорвалась жгучей болью, как будто ее ранило минным осколком.

— Нет! — закричала она. — Нет!

Обезумев от ужаса, Рэйчел схватила за руку пробегавшую мимо медсестру. Это была Дана: пепельные волосы разметались по плечам, на худом бледном лице — испуг. В руке она держала пузырек с раствором Рингера — от внезапного прикосновения Рэйчел Дана дернулась, и пузырек выскользнул из ее пальцев. Звон разбиваемого стекла. Тепловатая жидкость пролилась на ноги Рэйчел, а один из осколков вонзился ей в щиколотку.

— Когда? — прокричала она, сжимая руку Даны с неожиданной силой. — Когда он умер? — голос ее перешел на истерический визг.

Дана с трудом высвободила руку и отступила на шаг назад, посмотрев на доктора так, словно та сошла с ума. Только тут Рэйчел осознала, как странно она, должно быть, выглядит со стороны: вся заляпана грязью, волосы спутаны и в беспорядке спадают чуть не до поясницы. Словом, точь-в-точь один из дошедших до ручки пациентов палаты для наркоманов — тех, кто до одурения накурился начиненных опиумом или марихуаной сигарет от Мамы-сан.

Дане не надо было спрашивать, кого имеет в виду Рэйчел.

— Он не умер… пока, — ответила она. — Доктор Мак взял его в операционную. У него за несколько минут до обстрела остановилось сердце…

Вздох облегчения вырвался из груди Рэйчел. Но тут же, ее обдало ледяным холодом.

«Я должна быть с ним рядом, — пронеслось у нее в мозгу. — Должна помочь. Я тот самый последний лист, благодаря которому он еще живет. Неужели Мак и другие этого не видят?»

Рэйчел круто развернулась и бросилась обратно. Операционная находилась в другом конце коридора, всего в каких-нибудь нескольких десятках метров, но ей казалось, что она никогда туда не добежит, словно бежать надо было по крайней мере несколько миль. Одежда на ней намокла от пота, ноги сделались ватными и дрожали. Сердце стучало как бешеное.

Она ворвалась в палату — силы ее были на исходе.

В узкой и длинной комнате стояло с полдюжины операционных столов. Свет фонаря в дальнем углу отбрасывал длинные тени, наводящие ужас своими очертаниями — казалось, здесь разыгрывается какое-то страшное действо. Тени скользили по стенам и потолку, а две из них даже склонились над операционным столом. Подойдя ближе, Рэйчел увидела, что это доктор Мак и Мередит Барнс, которая держала фонарь в левой руке и гемостат — в правой. На столе, над которым они склонились, лежало чье-то длинное неподвижное тело. Брайан. Ее Брайан! Сердце Рэйчел тревожно екнуло.

Его положение казалось критическим. Легкие отказались дышать, и сейчас в них закачивали воздух. Худая обнаженная грудь была в крови. Рэйчел увидела длинный разрез под левым соском. Мак пытался вставить пару реберных расширителей.

Прекрасно! Он хочет попробовать прямой массаж сердца. Слава Богу, значит, еще есть шанс. И слава Богу, что она не опоздала.

Мак поднял глаза, бросив на нее тревожный взгляд из-под седых кустистых бровей. Рэйчел уже натягивала перчатки. Времени на то, чтобы вымыть их, не оставалось.

— Позвольте мне! — взмолилась она. — У меня рука меньше.

— Ты что, раньше это когда-нибудь делала? — Голос Мака был усталый, видно было, что у него нет сил спорить.

— Нет, Мак. Но зато видела, как это делают другие. Я справлюсь.

Рэйчел была спокойна — тем странным спокойствием, которое бывает, когда ждешь чего-то и оно наступает.

— Хорошо. Но учти, времени на ошибки нет. Мы и так упустили время. Пять минут, как он перестал дышать. Я сделал ему искусственное дыхание. Плюс шесть уколов эпинефрина — прямо в сердечную мышцу. Если это не поможет, тогда конец.

Рэйчел заставила себя вспомнить все, что когда-либо знала о торакотомии. Всматриваясь при неверном свете фонаря в открытую рану, она обнаружила перикард и с помощью своего скальпеля произвела продольный разрез, не задев при этом грудобрюшный нерв. Затем осторожно просунула правую руку в перчатке, продвигаясь на ощупь вдоль легочной артерии и полой вены. Ничего! Никакого, даже самого слабого, сокращения сердца не прощупывалось. Господи! Она словно окаменела, тело сделалось холодным, как у покойника: похоже, ее собственное сердце тоже перестало биться. Непостижимо, однако, как при этом ее разум все-таки умудрялся функционировать.

Когда пальцы Рэйчел сомкнулись вокруг неподвижной дряблой мышцы сердца Брайана, она почувствовала, как все вокруг замерло. Вся комната. Весь госпиталь. Весь мир. Стрельба странным образом также прекратилась. Или это она сама вдруг перестала ее слышать? Единственным звуком оставалось равномерное биение ее пульса, отдававшееся в ушах.

Осторожно, подчиняясь какому-то внутреннему ритму, она начала сдавливать мышцу. Сдавливать, непрестанно повторяя про себя: «Живи! Ну, пожалуйста! Живи, Брайан. Ты должен мне помочь. Одна я мало что сделаю, ну пожалуйста…»

Ничего.

На лбу у нее выступили капли пота, заструившиеся по вискам. «Только не паниковать! — приказала она себе. — Никоим образом нельзя выходить из заданного ритма. Это главное. Выдерживать его во что бы то ни стало. Боже, помоги мне, прошу Тебя!»

Все ее чувства напряглись до предела. Ноздри Рэйчел ловили стойкий запах пота, исходивший от Мака, и одновременно аромат цветочных духов, которыми пользовалась Мередит. Казалось, весь воздух пропитался кровью, ее запах был разлит вокруг подобно туманной дымке. Рэйчел чувствовала привкус крови на языке — горький, обжигающий. Ее рука между тем ни на секунду не прекращала сдавливать безжизненную мышцу. Массируя, она в такт повторяла про себя:

«Да-вай! По-шел! Про-шу! Сей-час…»

Стоявший рядом Мак грустно покачал головой:

— Хватит, детка! Бесполезно. Ты уже сделала все мыслимое и немыслимое.

Рэйчел с трудом сдерживала рвущиеся из груди рыдания. В горле стоял ком, трудно было дышать.

— Нет! — взмолилась она. — Еще немного. Пожалуйста! Позвольте мне убедиться, что действительно уже нельзя ничего сделать.

— Хорошо. Одну минуту. И все. Сейчас мы нужнее не ему, а другим.

В минуту, отпущенную ей, могла, кажется, вместиться целая вечность. Вечность, давившая на нее, лишавшая самообладания, грозившая ее поглотить. Теперь уже Рэйчел боролась не только за жизнь Брайана, но и за собственную.

Наконец, когда она была готова смириться с неизбежным, сердечная мышца вздрогнула.

Потом еще раз.

Всего один. Слабо, неуверенно.

Прошло еще несколько бесконечно долгих секунд.

Ничего.

И вдруг — о чудо — сердце Брайана забилось!

Глухо, медленно. Но стало биться.

Толчок радости оказался для Рэйчел столь сильным, что она едва устояла на ногах. Горло наконец-то освободилось от сдерживаемых все это время рыданий — из ее глаз брызнули слезы. Стекая с подбородка, они капали на неподвижное, с промельками синевы, лицо человека, лежащего без сознания на операционном столе.

— Бьется! — закричала Рэйчел. — Оно бьется! Он жив!

Вытащив руку из грудной полости Брайана, она посмотрела на Мака, встретившись с его изумленным взглядом. Луч от фонаря, который держала Мередит, наискось скользнул по стене и потолку, и все услышали ее ликующий возглас: «Жив!»

— Да будь я… — прошептал Мак. — Это же настоящее… чудо. Если они еще бывают на свете. Послушай, а ты, правда, не католичка?

— Мне, во всяком случае, об этом ничего не известно. А почему вы спрашиваете? — улыбнулась Рэйчел.

— Мне показалось, что над твоим плечом появился… ангел.

14

Брайан открыл глаза. Вокруг него вздымались белые волны: белые стены, белые простыни, белые ставни на окнах. Окна были сейчас открыты, и оттуда доносился запах дождя и виднелся кусок голубого знойного тропического неба.

«Все это сон, конечно, — решил он. — Лежу я у себя дома в кровати рядом с Кэвином. Мама сейчас возится на кухне, оттуда уже слышно, как она помешивает овсяную кашу в большой эмалированной кастрюле, и я…»

Брайан слегка повернулся, чтобы лечь поудобнее, — ответом на это движение была волна острой боли, шедшая откуда-то из самой его середины. За первой, сокрушительной, волной последовали вторая и третья… «Какой там сон! Боже, что же это?» — мелькнуло в мозгу.

Сна как не бывало. Брайан застонал, из уголков глаз сами собой лились слезы, стекавшие по вискам в волосы. Сквозь их пелену он смутно различил очертания кого-то, кто стоял возле его кровати. Брайан несколько раз моргнул — и очертания сделались более четкими.

Женщина.

Маленькая, хрупкая, похожая на вьетнамку, но кожа у нее светлая, лицо бледное, пожалуй, даже чересчур, а волосы чудесного медного отлива. Гладко зачесанные и собранные в хвост с помощью гребня — открытая шея казалась удивительно изящной. Глаза женщины были такими ярко-голубыми, что в них даже больно заглядывать, — как если бы перед тобой открывалась сияющая голубизна летнего неба. Постепенно он оглядел ее всю. Очертания молодого лица напоминали контуры сердца. Но челюсти упрямо сжаты, нос прямой, с широкими раскрыльями ноздрей. Рот капельку широковат, но зато это лишает ее образ слащавой картинности. Она кажется усталой и встревоженной. Под глазами синеватые тени. Кожа у висков и на горле поцарапана.

Кто она? Никогда раньше ему не приходилось ее видеть. Но, странное дело, почему-то он подумал, что знает ее.

— Доброе утро, — произнесла она, устремив на него взгляд глубоких голубых глаз, которые, казалось, вообще не умеют моргать. — Как самочувствие?

Брайан успел заметить, что на женщине надеты брюки цвета хаки, сандалии и выцветшая, когда-то зеленая, рубашка. Из глубокого нагрудного кармана торчит стетоскоп.

Медсестра? Наверно. Похоже, он в больнице. Лежит на кровати в какой-то длиннющей комнате. Собственно говоря, это даже не кровать, а железная койка. Другие, точно такие же, стоят вдоль побеленных бетонных стен. И в каждой лежит забинтованная фигура — некоторые даже и на людей не похожи.

В голове у Брайана звон и головокружение. Во рту пересохло. Неужели это во сне? Выходит, и то, что с ним происходило раньше, тоже сон? И он только время от времени выплывал из него, чтобы затем снова впасть в забытье. Вот почему так трудно определить, где кончается реальность и начинается вымысел. Наверняка ему известно только одно: боль, что его терзает, настоящая. Боль сковывает все тело — от шеи до пят, словно его переехал бульдозер. Даже дышать и то больно.

— Как? — переспросил Брайан. — Примерно, как у Сонни Листона после пятнадцати раундов с Кассиусом Клеем, — попытался он отшутиться, изобразив жалкое подобие улыбки.

Лицо женщины сразу же сделалось мягче, словно она ждала с его стороны какого-то знака или сигнала. Она улыбнулась. Ее улыбка была почти осязаема, как прикосновение. Брайану казалось, что женщина взяла его на руки, подняла с кровати.

— Что ж, в таком случае публика вполне оправдала свои затраты. Никто до самого конца не знал, на чьей стороне будет победа. Но сражались вы отлично. Что-нибудь запомнилось?

Брайан попытался на какой-то сантиметр сдвинуть свое тело, чтобы поудобнее лечь на матраце, таком же твердом, как и сама железная койка. Боль тут же вспыхнула с новой силой. Он откинул голову на подушку, тяжело дыша и недоумевая, что же с ним такое произошло.

— Так, немного, — ответил он, когда боль слегка утихла, перейдя в тупое покалывание. — А сколько времени я здесь нахожусь?

— Почти три недели, — ответила женщина. — И большей частью спали. Это морфий вам помогал.

Брайан прикрыл веки. Свет причинял боль. Видеть других, лежащих в койках людей, забинтованных с головы до ног, словно мумии, да еще с торчавшими отовсюду трубками — так же, должно быть, выглядел и он, — было невыносимо.

В голове, где все казалось холодным и темным, от ее голоса веяло странным спокойствием.

— Может быть, будет лучше не стараться вспомнить все сразу, а сделать это постепенно, — посоветовала она.

Откуда ему знаком этот голос? Да, да… знаком. Наверное, он звучал во сне. К его Лбу тем временем прикоснулась маленькая прохладная ладонь, и жгучая боль тотчас отступила. Пусть немного, но отступила.

Откуда-то из глубин подсознания стали всплывать разрозненные куски картины. Мучительным усилием воли он попытался соединить эти куски вместе.

— Мы были в разведке. И, когда шли по джунглям, попали в засаду, — начал вспоминать Брайан. — Да, да, так оно было. Рядом со мной находился Транг… Он наступил на мину. Река… — Глаза раненого широко распахнулись, и он даже попытался приподняться, но удар боли свалил его подобно нокауту: из глаз посыпались красные искры. — Транг? Он что… — спросил Брайан, как только боль немного ослабла.

— Мне жаль, но… — мягко ответила молодая женщина, покачав головой, и попросила: — Пожалуйста, не пытайтесь пока садиться. Лучше, если вы будете лежать. Может быть, вам чего-нибудь принести?

Брайану сделалось сперва грустно, но потом его охватила злость. Значит, ему так и не удалось спасти Транга. Стоило ли тогда вообще стараться? Да и сейчас тоже. Все эти смерти вокруг него, вся эта война — для чего они?

Непроизвольно Брайан перекрестился: «Бедняга Транг. И не только он один. Сколько еще парней погибло. И почему именно я остался в живых? Почему не погиб вместе с другими?»

Впрочем, он тут же потерял всякий интерес к выяснению этого вопроса. Страшная усталость тяжело навалилась на него. Мозг снова начал отключаться.

Облизав губы, он ощутил соленый привкус. Кровь. Губы были потрескавшиеся, шершавые, как наждак.

— Воды, — прошептал Брайан. — Вы сестра?

— Врач, — ответила молодая женщина и улыбнулась. — Но, пожалуйста… Зовите меня просто Рэйчел. За это время мы, мне кажется, стали старыми друзьями.

Она налила в бумажный стаканчик воды из графина, стоящего на маленькой металлической тумбочке возле кровати, поднесла воду к губам Брайана и поддержала свободной рукой его голову. Несмотря на маленький рост, врачиха показалась ему на редкость сильной. Длинный «конский» хвост задел его щеку — прикосновение было мягким, как поцелуй. От нее исходил приятный запах лимона.

Дуновение это вызвало к жизни еще одно отрывочное воспоминание. Ему вспомнилось даже не само событие, а сон, возможно, основанный на каком-нибудь реальном событии. Он был где-то в темном месте, похожем на туннель, и двигался по направлению к источнику света в самом его конце. Свет был резким — у него слезились от боли глаза. Так бывает, если смотреть на солнце. Но свет притягивал его подобно магниту, и он не мог оторвать взгляд от этого сияния. Чем ближе он подходил, тем радостнее становилось у него на душе. Идти было все легче и легче, словно с каждым шагом ослабевало земное притяжение. Он уже не шел, а почти летел.

Но вот тоннель неожиданно наполнился резким пьянящим ароматом. В нем смешивались запахи цветущего лимона, летней травы и свежевыглаженной одежды, которая висела обычно в шкафу у матери. И еще он вспомнил какой-то голос. Голос женщины. Ему не слышно было, что она говорит, но, казалось, женщина звала его. И не вперед, к свету, а назад — от него. Сперва Брайан сопротивлялся, но теперь голос притягивал его все больше, и в конце концов он сдался…

«Да это же была она! — подумал он, отпивая из стаканчика тепловатую воду и вдыхая запах лимона. — Молодая маленькая хрупкая женщина по имени Рэйчел. Она смогла оттащить меня от края… смерти? Господи Иисусе, неужели я и правда стоял на краю?»

Что ж, теперь, продолжал он спрашивать себя, ему надо быть благодарным ей за это? Возможно. Но это все потом. Сейчас он чересчур устал. Ему хочется лишь хорошенько выспаться…

Закончив пить, Брайан, поддерживаемый заботливыми руками Рэйчел, откинул голову на подушку.

— Вот, — произнесла она, — возьмите. Это было на вас, когда вы к нам поступили. — И она положила ему на ладонь что-то холодное, металлическое. Медаль Святого Кристофера. Ее дала ему Роза, когда он уезжал во Вьетнам. Он надел ее тогда же — и забыл. — Я сняла ее и сохранила. Думала, что вам она… понадобится.

— Спасибо, — поблагодарил Брайан, сжимая медаль в руке.

Он попытался представить Розино лицо, но не смог. Единственное, что ему вспомнилось, так это снимок, который он постоянно таскал в своем портмоне. Брайан сделал его прошлой зимой на Кони-Айленде. Погода тогда стояла чудесная. Они весь день провели вместе. У «Натана» поглощали сосиски и жареные креветки; бродили по безлюдному деревянному настилу, по которому, кроме них, гулял только ветер. Им казалось, что они одни в целом свете. В конце прогулки они даже умудрились обморозить пальцы — перчатки не спасали от холода. Тогда он и сфотографировал Розу: она стояла на фоне какого-то заколоченного на зиму аттракциона — немного скованная, с развевающимися на ветру черными волосами, то и дело норовившими попасть ей в глаза, раскрасневшаяся, с улыбкой, такой неуверенной, словно она не вполне осознавала реальность своего счастья и боялась, что оно вот-вот куда-то улетит.

«Роза, дорогая! Ты что, не знаешь: со мной тебе ничего не грозит? Неужели тебе это не ясно?» — хотелось ему мысленно спросить ее.

— А сейчас засыпайте, — произнес голос Рэйчел. — Я вернусь, когда вы как следует отдохнете. Пока что я не жду никакого чуда. Вам столько пришлось пережить.

Неожиданно он почувствовал, что не хочет, чтобы она уходила.

— Пожалуйста, — прошептал Брайан, — посидите со мной, пока я не засну. Ну еще несколько минут?

Улыбнувшись, она присела на край кровати и легко коснулась пальцами его запястья. Его рука была вся забинтована, а там, где торчала игла для внутривенного вливания, еще к тому же и обмотана клейким скотчем — как раз над костяшками пальцев. Но ему было все равно приятно ощутить ее прикосновение.

— Я останусь здесь столько, сколько вы хотите, — отозвалась она.

Через неделю Брайан уже мог сидеть на койке. Подушка на коленях выполняла роль откидного столика, на который он клал свой видавший виды перекидной блокнот. Рука у него дрожала с непривычки: прошло уже столько времени с тех пор, как пальцы Брайана в последний раз держали перо. Да и сидеть все эти последние недели ему приходилось разве что на судне. Но как только он принялся писать в блокноте, слова полились сами собой.

«Сегодня первый день июня. У Бобби Чилдресса два дня назад вынули трубку из трахеи. Утром его отослали в военно-морской госпиталь на Окинаве. Часа два назад в палату принесли еще одного парня — из груди у него торчит трубка, нет одной руки. Кто-то рассказал, что он провел время с вьетнамской проституткой в Кванг Три, и перед уходом она оставила ему маленький презент… Дик Форрестер выразил наше общее мнение, заявив: «Лучше бы уж это был триппер». Вот как меняются здесь все наши оценки. Речь не идет о том, что хорошо, а что плохо, — важны только оттенки. Что такое «плохое», когда ты лежишь здесь рядом с человеком, у которого вместо ног две гниющие культи? Или с мальчишкой, у которого половина лица снесена осколком снаряда?

Когда я пишу эти строки, напротив меня ребята, собравшись на одной койке, играют в покер. Это Большой Джон, Скитер Лукас и Кой Мэйхью. Скитер сдает карты, но вместо Большого Джона карты берет кто-то другой, потому что у Большого Джона, собиравшегося перед ранением возвращаться домой, где его ждал университет и карьера футболиста, оторвало все пальцы, кроме двух на левой руке. Парень, который держит карты за Мэйхью, подтрунивает над ним, намекая на его «слепую удачу». Дело в том, что в лицо Мэйхью угодил заряд шрапнели, повредивший зрительный нерв. В результате он никогда больше не сможет видеть, но все-таки считает, что ему чрезвычайно повезло, поскольку обошлось без лоботомии.

Самое невероятное: если сложить вместе то, что у этих парней осталось, то получился бы один нормальный человек. Даже больше, чем нормальный. Ведь у него была бы та душевная щедрость… не знаю, как это можно объяснить… сам я, во всяком случае, ничего подобного не видел, даже в бою. Пожалуй, все дело здесь, как говорил старина Вилли Шекспир, в степени милосердия. Вчера я имел возможность убедиться в этом, когда один парень, у которого после ранения парализовало ноги, выбравшись из своей койки, начал кормить с ложки друга, который не мог самостоятельно есть.

Плачут они только ночью. К их плачу привыкаешь, как к ветру, шумящему в кронах деревьев. А ведь это плачут, уткнувшись лицом в подушки, взрослые мужчины. Все мы хотим вернуться домой, но многие и боятся этого. Мир-то остался таким, как был, но мы стали другими. Некоторые внешне, но все — внутренне. Поэтому нам боязно. Как там все будет? Как сможем мы вернуться обратно и по крохам сложить свою жизнь, если из крох этих больше уже ничего не сложишь?

Сейчас я думаю о Розе. Как она выглядела, что я чувствовал рядом с ней. Мне приходится напрягать свою память, заставлять работать воображение. Это меня ужасает. Ведь я же люблю ее, как прежде, но чем напряженнее мои попытки, тем все больше и больше она от меня ускользает. Думает ли она обо мне? Захочет ли она, чтобы я вернулся? Но даже если так, я не уверен, что именно она получит. Во всяком случае это уже не будет тот парень, который всегда о ней заботился, присматривал за ней еще тогда, когда она была ребенком. А сейчас? Сейчас я даже не уверен, что в состоянии позаботиться о самом себе. Иногда ночью на меня нападает страх. Я думаю о Транге, Грубере, Матинском — и плачу. Как сопливый мальчишка. И от этого пугаюсь еще больше. Разве все это не будет пугать и Розу тоже?

Послушай, Роза, если ты сидишь где-то там у себя и настроилась на мою волну, тогда, ради Бога, напиши мне. Скажи, что любишь. И будешь любить, в каком бы виде я ни предстал перед тобой. Скажи…»

— Что, письмо домой? — услышал он обращенный к нему вопрос.

Брайан поднял голову и увидел склонившуюся над ним Рэйчел. Лицо ее было странно задумчивым. Интересно, сколько времени она тут простояла?

— Можно сказать и так, — ответил он.

Положив ручку на заполненную убористым почерком страницу, он почувствовал, как мышечное напряжение постепенно спадает. Так приятно было ее видеть.

«Признайся, дружок, тебе ведь хотелось ее увидеть, а?» — спросил он себя. Да, сомнений нет, именно так. Он привык, что в этот вечерний час она рядом. В последние дни в госпитале наступило затишье — и Рэйчел могла навещать его каждый вечер. Но до сего момента он не отдавал себе отчета, как много значит для него ее приход. Как успокаивающе действует на него само присутствие этой женщины. Если честно, то ему было стыдно признаться в этом — даже себе.

— Эй, док! — окликнул Рэйчел Большой Джон, помахав обрубком правой руки. Ухмылка на его лице по ширине не уступала Миссисипи. — Хочешь, сыграем, а?

— Ишь чего захотел! — рассмеялась Рэйчел в ответ. — В прошлый раз меня обобрали как липку.

Из горла Большого Джона вырвался громоподобный смех.

— Да если б у меня на руках были козыри, сестренка, то кто-кто, а ты бы об этом знала. Уж тебя-то, известное дело, не проведешь.

Брайан прекрасно знал, что все это розыгрыш, потому что на самом деле ее здесь все уважают. Раненые видели, что она заботится о каждом из них, однако никаких вольностей доктор не потерпит. Некоторые из раненых, о чем было легко догадаться, пылали к Рэйчел тайной страстью.

Большой Джон снова вернулся к прерванной игре, и Рэйчел присела на край койки Брайана. Сегодня она распустила волосы и, казалось, они слегка потрескивают всякий раз, когда она встряхивает головой. Видно было, что они только что вымыты и в них поблескивали, при резком свете голой лампочки, висящей прямо над койкой, маленькие красные искорки. Брайан с нежностью ощутил исходивший от Рэйчел, отдающий цитрусом запах чистого тела. Он был сыт по горло тошнотворным гнилостным воздухом палаты, и, когда приходила Рэйчел, принося с собой улыбку, сияющую голубизну своих глаз и аромат свежести, он воспринимал это как маленький подарок. Подарок, который медленно разворачивают и так же медленно смакуют.

Сейчас ему хотелось, чтоб у него было хоть что-нибудь для подарка ей самой.

— Это я дневник веду, — пояснил Брайан, заметив удивление на лице Рэйчел, искоса бросавшей взгляды на его блокнот. — Начал с первого дня, как приехал. И записываю пусть понемногу, но каждый день. Можно сказать, что для меня это как палка с зарубками. Моя палочка-выручалочка, помогающая не потерять рассудок.

Рэйчел знала, что у многих парней был такой своеобразный талисман — трость с зарубками, отмечающими число дней, оставшихся до конца срока. Каждый день они отпиливали очередной кусок трости, пока от нее в конце концов не оставалась одна рукоятка. Это означало: можно отправляться домой.

Она понимающе кивнула. Ее глаза сказали Брайану, что ей объяснять ничего не надо. Как с ней легко, подумал он.

— Да, с рассудком здесь не просто. Его запасы тают слишком быстро. И нельзя упускать никакой возможности их пополнить. Кстати, Брайан, чуть не забыла. Я вам тут кое-что принесла. — Сунув руку в карман своей форменной рубашки, она вытащила плитку шоколада. При виде любимого «Джирадели» у Брайана потекли слюнки. — Это мама мне присылает. Ей все еще кажется, что мне десять и я поехала в летний лагерь. Так что, добро пожаловать в «Лунные мелодии». — Она протянула ему шоколад, снова взглянув на его блокнот. — Что вы намерены с ним делать? — спросила она.

— Еще не знаю. Может, сохраню как память. Если у меня когда-нибудь будет сын, я хотел бы, чтобы он это прочел.

— Любите детей? — Рэйчел как-то сразу погрустнела.

— Конечно. У меня дома шесть младших братьев. Как же иначе. Я всегда считал, что у меня их будет по крайней мере дюжина.

— Только дюжина?

— Ну, для начала.

Она засмеялась вместе с ним, но Брайану показалось, что смех ее звучит весьма натянуто.

— А вы бы хотели это прочесть?

Она поняла: ему тоже хочется сделать для нее что-то приятное.

— Можно? — Рэйчел встряхнула головой, и на ее красивом лице появилось выражение нетерпеливого ожидания.

До чего все-таки странно, подумал он, что он не чувствует никакой неловкости, предлагая ей прочесть свои самые сокровенные мысли. Но если говорить серьезно, то что тут удивительного? Ведь тело Брайана знакомо ей лучше, чем его матери. В каком-то смысле можно даже сказать, что она помогла ему второй раз родиться. Возрождая его к жизни, Рэйчел дотрагивалась до каждой части его тела, вычищая раны, кормила с ложечки. Что же тут удивительного, что она стала так ему близка.

Он протянул ей дневник, ожидая, что она положит его в карман и прочтет как-нибудь на досуге. Но Рэйчел начала читать тут же. Начала — и уже не отрывалась и даже не двигалась, только шелестели переворачиваемые страницы.

Наконец она перевернула последнюю страницу. Была уже половина десятого, и от шоколада во рту Брайана осталось одно только приятное воспоминание. Игра в покер закончилась, раненые стали возвращаться к своим койкам неуверенной походкой старых алкоголиков. Лили совершала вечерний обход, проверяя вставленные в дыхательное горло трубки, поправляя повязки и раздавая лекарства. По всей палате заскрипели пружины: это раненые укладывались поудобнее, чтобы можно было заснуть.

Когда Рэйчел подняла глаза, Брайан увидел, что в них стоят слезы.

— Это здорово, — произнесла она глухим от волнения голосом. — Вы заставили меня почувствовать то, чего, черт побери, я совсем не хотела.

— Я знаю, что вы имеете в виду, — ответил он. — Да, такие вещи лучше не знать. Но я хочу написать книгу, когда вернусь домой. Я и начал этот дневник, чтобы ничего не упустить. Правда, не знаю, смогу ли я ее написать. Ведь это значило бы прожить все заново.

— Понимаю, — кивнула Рэйчел. — Но тем более надо ее написать. Как же иначе остановить это безумие?

Брайан задумался, теребя ручку, словно пытался разрешить мучительную проблему. Он чувствовал себя перед Рэйчел совершенно беззащитным. «Надо не поддаваться сразу, — приказал он себе. — Сразу я просто не выдержу».

— Предположим, я ее напишу, — сказал Брайан. — Но кто захочет прочесть мою книгу? Публика требует распять лейтенанта Келли за сожженную деревню Ми Лай. Люди не в состоянии понять, как подобное вообще могло произойти! Спросите любого прохожего на улице, что, на его взгляд, самое страшное из того, что может с ним случиться. В девяти случаях из десяти ответ будет один: смерть! Но разве этого он больше всего опасается? По-моему, больше всего мы боимся… самих себя. Боимся того, что способны совершить, если к этому нас вынудят обстоятельства. Такие парни, как этот Келли, заставляют нас всех задуматься: а не сидит ли где-то в глубине каждого человека нечто, что может заставить его спалить целую деревню.

Прежде чем ответить, Рэйчел долго молчала, устремив на него пристальный взгляд.

— Конечно вы правы, — наконец произнесла она. — Но если не заставлять нас смотреть правде в лицо, как же тогда мы сумеем предотвратить новую бойню? — Подавшись вперед, Рэйчел взяла его ладонь в свои руки. До этого она часто прикасалась к его телу, но всякий раз ее прикосновения были отстраненно-холодными, и за ними не стояло ничего, кроме отношения врача к пациенту. Но сейчас это было другое — словно мощный электрический ток пронзил все существо Брайана. — Пишите книгу. Обязательно пишите. Собственно говоря, она уже написана. И не беспокойтесь, будут ли у нее читатели. Пишите и ни о чем не думайте.

Брайану показалось, что его несет сильный поток — так его захватила ее страстность, непреклонность ее воли.

Он медленно кивнул головой:

— Может быть, я и напишу ее, — сказал он, с трудом переводя дыхание. — Да, может быть.

Прошло две недели. Брайану до смерти нужно было подняться и пойти в туалет. «Неужели, — сверлил голову страх, — люди и вправду могут сойти с ума от неподвижности?»

Вцепившись в металлические поручни, он с трудом приподнялся и сел. Во всем теле ощущалась такая слабость, что от затраченных усилий боль буквально сотрясала его. Черт побрал бы эту вонючую палату! Чтобы он и дальше лежал здесь, как беспомощный младенец?! Ничего, решил он, на этот раз встану и отолью, как положено мужчине. Даже если на его зашитых кишках разойдутся все швы, он все равно встанет с кровати.

— Костыли! — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Ваш врач не рекомендует. Пока еще слишком рано.

Рэйчел возвышалась над ним, скрестив на груди руки в зеленых хирургических перчатках. На ногах сандалии, коса растрепана, щеки пылают, глаза горят тревогой и гневом.

«Господи! Я что, действительно совсем плох? Да есть же у меня ноги, черт побери! Пусть я и провалялся на спине целый месяц и, понятное дело, немного ослаб».

Преодолевая боль, Брайан выпростал ноги из-под одеяла. При виде их он пришел в полное отчаяние: они свешивались с матраца, как два висящих на бельевой веревке старых сморщенных чулка. Кожа бледная, как у мертвеца. На ее фоне особенно заметны бесчисленные шрамы, зигзагами исполосовавшие все туловище.

«Господи Иисусе, да на этих спичках мне и пачки пастилы не удержать!» — мелькнуло в мозгу.

Но постараться-то он должен или нет?

— К черту все эти медицинские рекомендации, — ответил он ей. — Упаду — ничего, поднимете. Но будь я проклят, если и дальше позволю подтирать себя, как грудничка.

Не говоря ни слова, Рэйчел протянула ему костыли. Лицо застыло, как маска, губы плотно сжаты.

— Если это единственная твоя забота, то знай: я столько здесь навидалась голых задниц, что не приснилось бы и уборщице в мужской раздевалке. И можешь мне поверить, твоя задница ничуть не лучше и не хуже других.

На соседней койке зашевелился Даусон. Приподнявшись на локте, он произнес с характерным негритянским акцентом, вращая незавязанным глазом:

— Хочешь поглядеть на классную задницу, Док, загляни ко мне в подштанники.

— Спасибо, сержант, я учту. — Рэйчел пристально смотрела Брайану в глаза, словно в дуло автоматической винтовки. — Вам бы не повредило иногда пользоваться тем, что у вас между ушами, а не между ногами, ребята, — заключила она.

Даусон заржал, но Брайан по-прежнему был непоколебим.

— Мне все равно рано или поздно вставать, так почему бы не сделать это сейчас? — пробурчал он.

Он с трудом встал на ноги — и сразу пожалел об этом. Дрожащие ноги мгновенно подогнулись. Путь до уборной казался таким же длинным, как до Гонконга.

Описав полуокружности костылями, он сделал два неуверенных шага и остановился.

Тело Брайана горело огнем: языки пламени жгли живот, добираясь до ключиц. И слабость, чертовская слабость. Он увидел в стеклянной дверце аптечного шкафа свое отражение. Оно тоже не слишком вдохновляло. «О Господи, неужели это я?» — поразился он. На него глядел скелет с ввалившимися глазами, похожий на узника, что пережил кошмар нацистских концлагерей, — он видел таких в кинохронике.

Тонкая ниточка — вот все, что держало его существо. Ниточка решимости, заставлявшая его двигаться. К тому моменту, когда он, шаркая, добрался до середины палаты, ниточка эта, казалось, сейчас оборвется. Пот струился между лопатками. Он чувствовал себя, как разваренная рыба, из которой ничего не стоит вытащить хребет. Другие раненые — Дик, Хендсон, Бухолц, Пардо следили за ним, затаив дыхание, словно он был баскетболистом, в прыжке забрасывающим мяч в корзину. Все, кроме Бостона, — правда, у него было другое имя, но так уж все его звали, потому что он был родом из Бостона. Бостон лежал, повернувшись лицом к стене, и ни на что не обращал внимания. Бедняга, обе ноги у него были ампутированы по колено. Ему уже не суждено ходить.

«Я еще счастливчик», — подумал Брайан.

Но в этот момент он меньше всего чувствовал себя счастливчиком. Ему хотелось одного — лечь. Прямо на пол. Усталость давила с такой силой, что глаза закрывались сами собой: спать!

Но он представил себе, как лежит в луже собственной мочи, и это заставляло его двигаться.

Еще четыре шаркающих шага. Деревянные перекладины костылей мучительно впивались в кожу подмышек.

Обернувшись через плечо, он увидел: Рэйчел так и не сдвинулась с места. Она все еще стояла в прежней позе и смотрела на него гневно сверкающими глазами. Теперь их разделяло расстояние метров в десять.

— Ну что ты уставился на меня своими коровьими глазищами? — сердито выкрикнула она. — Захотел показать, какой ты герой, так давай шлепай дальше. И можешь не ждать помощи!

— А я и не думаю ничего просить! — огрызнулся Брайан, и охватившая его злость дала ему силы пройти еще несколько метров.

— И учти, здесь такое правило: если ты ходячий, тебя сразу же сажают на самолет и везут на Окинаву. А там, говорят, есть и кондиционеры, и нормальные туалеты.

В ее голосе звучала непривычная жесткая нота.

— Скорей бы. Жду не дождусь, — бросил в ответ Брайан, чувствуя, как мышцы, о которых он успел позабыть, постепенно начинают работать.

Черт с ней, с этой Рэйчел, пронеслось в голове. Разве ей есть дело до того, куда его отправят? Таких, как он, через нее прошли сотни. Он для нее один из многих — не больше, чем имя и номер на бирке. Да, верно, она спасла ему жизнь, но это же их обязанность, врачей.

Прошла целая вечность, пока он протащил на костылях свой вес по темному, выложенному плиткой коридору. Сестра, стоявшая у выхода, показала ему, как пройти во двор, где находились уборные.

Шагнув за порог, он остановился, зажмурив глаза от безжалостных солнечных лучей, пробивавшихся сквозь верхушки деревьев в дальней роще. За полуприкрытыми веками плавали огненные пятна, и все же в их хаосе он разглядел раскисшую грязь дорожки, проложенной через обнесенный колючей проволокой голый двор, — туда, где в ряд выстроились четыре побеленные деревянные кабинки под рифлеными жестяными крышами. На одной из них красовались намалеванные чьей-то неумелой рукой слова: «ЕСЛИ СМОЖЕШЬ САМ ПОССАТЬ, ЗНАЧИТ, СТОИЛО СПАСАТЬ».

И тут на Брайана напал безудержный смех. Он смеялся, а по щекам струились слезы: еще немного — и он бы упал в обморок. Боже, сверлила голову мысль, а ведь это и на самом деле так! В сущности, если ты мог отлить, стоя на своих двоих, то, значит, ты человек и в состоянии распоряжаться своей судьбой. Ради этого, главного, и стоило тебя спасать, вытаскивая из лап смерти. Чтобы ты вновь стал хозяином собственной жизни. Хозяином! То есть человеком, стремящимся установить хоть какой-то порядок в том хаосе, в который теперь превратилось наше сошедшее с орбиты существование.

С каждым проведенным здесь днем, Брайан чувствовал это, уходила в безвозвратность какая-то частичка его прошлой жизни. Память о доме таяла и желтела, как желтеют старые фотографии, засунутые в дальний угол нижнего ящика стола. И не только память. Куда хуже было то, что таяли и спутывались былые привязанности. Чем дальше, тем больше он привязывался к Рэйчел и все больше отдалялся от Розы.

«Идиот, — укорял он себя, — ты просто путаешь обыкновенную благодарность с… Уж не с любовью ли?» — задавал он себе один и тот же вопрос.

Глупо. Рэйчел испытывает к нему чисто дружеские чувства. Только и всего. И он не имеет никакого права изменять их отношения.

Между тем мочевой пузырь, казалось, сейчас лопнет от напряжения, так что думать о чем-либо еще у Брайана уже не было сил.

За его спиной неожиданно послышался какой-то шум. Резко обернувшись, он едва не потерял равновесия — ему с трудом удалось удержать костыли в повиновении.

За ним выбежала Рэйчел, остановившаяся теперь в нескольких шагах, словно встревоженная мать, наблюдающая за тем, как ее чадо учится ходить, но не желающая, однако, помочь ему. Теперь, когда он наконец смог подняться с кровати и встать на ноги, она казалась куда меньше ростом и совсем юной — с этой ее школьной косой. Вот взять бы и сдернуть резинку, чтобы кудри волной упали на плечи. И тогда можно будет зарыться головой в ее шелковистые, пахнущие свежестью и лимоном волосы…

«Черт бы ее побрал, — выругался про себя Брайан, — что она так меня к себе привязала!»

— Для этого дела доктор мне не требуется, — сказал он сурово. — В прошлый раз, когда я проверял свое водопроводное хозяйство, все было в полном ажуре.

— Знаю, — отозвалась она. — Мне просто хотелось сказать… — Рэйчел запнулась, и в горле у нее что-то булькнуло. Сглотнув, она посмотрела на него неожиданно посветлевшими глазами и докончила фразу: — Ну что, я извиняюсь. За то, что позволила себе сорваться.

— А нельзя нам поговорить попозже, а? — чуть не взмолился Брайан. — Мне, правда, невмоготу…

Голос Брайана осекся: с ужасом осознав, что ему не дойти до цели, он почувствовал, как что-то внутри ослабло и по тонким хлопчатобумажным пижамным брюкам начинает безостановочно расползаться теплое, неприятно щиплющее кожу между ногами безобразное пятно.

Нет, это было уже… слишком… невыносимо!

— Господи Иисусе! — простонал Брайан.

Из его груди вырвались хриплые сдавленные рыдания.

Чьи-то руки, тонкие, но сильные, обвили его тело подобно канатам. Да-да, думал он, проваливаясь в их мягкость, пусть будет так.

Брайан прислонил голову к плечу Рэйчел и дал волю слезам.

И тут вместе с шибанувшим ему в нос горячим запахом мочи пришло чувство стыда.

«Господи, да что со мной делается? Даже, твою мать, годовалые дети, и то могут себя контролировать. А я стою здесь, в собственной луже, и плачу у нее на плече», — думал Брайан.

Он попытался было отстраниться, но те же самые сильные руки еще крепче обвились вокруг него. Он чувствовал тепло ее пропитанных солнцем волос и их мягкость — о, эта волшебная мягкость! — у себя на шее. Ноздри его снова ощутили знакомый запах лимона.

— Ты, идиот, — произнес ее задыхающийся от волнения голос. — Неужели ты можешь думать, что мне есть дело до этого? Я наблюдала за тобой… и ненавидела тебя… за твою смелость. Я не хотела, черт побери, чтобы ты вставал.

— Почему? — удивленно выдохнул Брайан.

— Я же люблю тебя, — ответила она просто. — А сейчас тебя эвакуируют.

Он почувствовал, что у него закружилась голова, как будто он слишком долго простоял на солнце. Да, она говорила что-то крайне важное, но ее слова отскакивали от его сознания и уплывали, оставляя пугающее чувство пустоты.

«Господи, как же я смогу с ней расстаться?» — думал он.

Однако слов, чтобы это выразить, у него не было.

— От меня воняет, — пробормотал он.

— Конечно. Но мне случалось нюхать и похуже, — усмехнулась Рэйчел. — Идем-ка помоемся и переоденемся в чистое.

Она немного отступила в сторону и протянула ему согнутую руку, чтобы он мог обходиться без костылей. С удивительной легкостью вела она его по коридору — эта маленькая, тоненькая, словно былинка, женщина, чья сила и нежность никогда, он знал это, не перестанут изумлять его.

И в этот момент он понял, от чего все последнее время напрасно пытался убежать.

«Я люблю ее!» — наконец-то дошло до него.

Это было одновременно и совсем просто… и, однако, совсем невозможно. Скоро его отправят домой. И там ему надо разобраться: можно ли что-то спасти в их отношениях с Розой. Он хотел этого. Хотел так страстно и так долго, что чувство превратилось в своего рода заклинание. Молитву, слова которой повторяешь до тех пор, пока не стирается смысл ее слов.

Но сейчас сердце его жаждало лишь Рэйчел. Это не было простым влечением. Так уж получилось, что он нуждался в ней так же, как в воздухе, сне и еде.

Но что мог он ей обещать? Как мог связать свою судьбу с Рэйчел, не предав Розу. Розу, которая стала частью его жизни, вошла в его плоть и кровь.

Повиснув на руке Рэйчел, по пути в палату Брайан думал: это злая ирония судьбы, что, пережив столько, теперь он должен еще больше страдать от этой любви.

Прошло две ночи, и Рэйчел пришла к нему.

Он увидел ее неясные очертания в проеме двери — и вот она уже идет к нему по решетчатой лунной дорожке между двумя рядами коек со спящими мужчинами. Мужчинами, которые сейчас видят себя, как ему очень хотелось верить, далеко-далеко отсюда.

Волосы Рэйчел свободно падали на плечи, и когда на них упал лунный свет, они вспыхнули так ярко, что при виде этой красоты сердце Брайана замерло, подскочив к самому горлу.

Холод на щеке от прикосновения ее руки… Знойный аромат цитрусовых, словно нежные объятия…

— Завтра, — прошептал он, внутренне собравшись.

— Знаю. Я пришла проститься, — ответила Рэйчел.

Она была совсем рядом: в полутьме палаты он почувствовал ее дыхание, такое же теплое и нежное, как ее запах. Ему страстно захотелось обнять ее. Всего один раз… чтобы утешить… Господи, он же знал, что если не сделает этого, то будет жалеть всю ночь — да что там ночь, он всю жизнь будет сожалеть, что не решился прижать к себе дорогое существо.

Впрочем, он понимал, что этого делать не следует. Не стоит распахивать настежь дверь, которую лучше оставить закрытой. Да, он любит Рэйчел, но ничего, кроме своей любви, не в состоянии ей предложить… в сущности даже не любви, а самого факта этой любви… абсолютно бесполезной, как если бы это была просто ложка без тарелки с едой. Так что, может быть, лучше действительно ничего не предпринимать, оставив все как есть.

Неделя на Окинаве, а там, если повезет, его комиссуют по ранению, посадят в самолет — и домой. Домой к Розе… если она все еще любит и ждет его.

Вот она встает перед его глазами — маленькая семилетняя девочка, стоящая на коленях перед алтарем в своем белом платьице и вуальке. Она причащается, эта самая крохотная в мире невеста Христа. Ее лицо так серьезно, глаза зажмурены, руки в белых перчатках намертво сцеплены. Такая маленькая, такая беззащитная. На Брайана снова накатывает то же чувство, что и тогда, в церкви. Ему хочется защитить его маленькую бедную Розу, так страстно желающую, чтобы ее любили.

И тут внутренний ехидный голос издевательски произнес:

«Опомнись! Она давным-давно тебя позабыла. Ни одного письма. Ясно, что она успела найти себе кого-то, кто о ней теперь заботится…»

Голос Рэйчел прервал ход его мыслей:

— Думаю, тебя скоро отошлют домой в Штаты.

— Да, если комиссуют, — кивнул он в ответ. — Мне бы не хотелось делать разворот на Окинаве, чтобы возвращаться назад. Как это там говорится в пословице насчет дьявола? Его можно обмануть всего один раз. Второго не будет…

— Ну, дьяволу здесь, по-моему, не должно особенно нравиться. Слишком уж много конкурентов. Но лучше не искушать судьбу, и я посылаю официальный рапорт госпиталя, чтобы тебя комиссовали. Ходить ты уже ходишь, но до полного выздоровления тебе еще ох как далеко. Так что для боевых действий ты пока не годишься.

— Господи Иисусе, да разве для них вообще-то кто-нибудь годится?

Рэйчел, помолчав, тихо попросила:

— Обещай мне одну вещь, Брайан.

— Все, что ты прикажешь, Док.

— Обещай, что напишешь эту свою книгу. У тебя настоящий дар. И тебе есть что сказать людям. Они должны знать. Я имею в виду тех, кто оставался дома… Знать о нашей войне.

Те, кто оставался дома. Он опять подумал о Розе. Нет, он не мог себе представить, что расскажет ей об этом. Как сумеет она — или любой другой, кто не прошел через этот ад, — понять его книгу?

Иное дело Рэйчел. Она поймет. Она знает — и ей не требуется ничего объяснять.

— Если я ее напишу, так просто для того, чтобы мне самому во всем разобраться, — ответил Брайан. — Дай Бог, чтобы я смог сделать хоть это.

Она дотронулась до его руки, тихо скользя пальцами по выступавшей из запястья кости — казалось, плоти вообще не было, только кожа да кости. Из ее пальцев струилась… печаль: должно быть, подумал он, так же печальна сейчас и ее душа… Если бы можно было открыть ту запертую дверь, что их разделяет, и увидеть, что там…

— Смотри, ешь там как следует, — сказала она. — Немного пополнеть — это тебе не повредит.

— Пицца… — мечтательно откликнулся он и засмеялся. — Я буду есть ее столько, что она у меня из ушей полезет. Господи Иисусе, да я с радостью променял бы весь рис в этой чертовой стране за один ломтик пиццы на Джей-авеню.

— А вот я мечтаю о бастурме с тмином в «Карнеги Дели»… И с большим толстенным малосольным огурцом — конечно, с укропом. Обещай мне, Брайан: как вернешься домой, обязательно сходи туда и съешь порцию бастурмы с ржаным хлебом, ладно?

— Да я туда на костылях доковыляю, если надо будет!

— Мне без тебя будет здесь грустно, Брайан. Не знаю, как бы это лучше сказать, но…

Он выпростал из-под простыни руку и, приложив палец к мягким губам Рэйчел, тихо произнес:

— Не надо ничего говорить. Я знаю.

— Мне… мне без тебя будет здесь грустно, — еле слышно повторили ее губы.

Когда Брайан подался вперед и прикоснулся ртом к ее щеке, его губы ощутили соленую горечь слез.

«Я люблю тебя!..» — хотелось ему крикнуть. Но сказал он нечто совсем другое:

— Я ее напишу. Мою книгу.

Произнося эти слова, он решил, что посвятит ее Рэйчел, хотя вряд ли они еще увидятся.

— Я так рада, — ответила она просто.

В просвеченном луной мраке ему были видны очертания ее тонкого и вместе с тем энергичного лица, гордый наклон головы… Пожалуй, еще ни о чем в своей жизни он не сожалел так, как о том, что сейчас должен был сказать.

И тем не менее он все-таки произнес эти слова:

— Прощай, Рэйчел.

15

Брайан взял из рук Дэна Петри пинту «Гленливет» и, запрокинув голову, влил в себя изрядную порцию виски. Жидкость приятно обожгла горло. Последние десять дней пребывания на Окинаве показались ему самыми длинными в его жизни: вот он и пытался теперь (пытался, но отнюдь не преуспел в этом!) заглушить нескончаемость дня алкогольным дурманом.

— Отлично пошла! В жарком климате холодненькая — самое оно… — рассмеялся бывалый коротышка австралиец. — В прошлый раз, когда я так же надрался, это было, дай Бог памяти, в Мексиканском заливе. Мы с Фиделем Кастро удили рыбу и накачивались черным ромом. Да, силен этот бородач, сукин сын, по части выпивки. Со мной мог тягаться на равных. Но ты, я смотрю, тоже парень не промах. Беда только, что от твоей беды это ни хрена не спасает.

Брайан в упор посмотрел на сидевшего напротив невысокого человека с копной соломенных волос. Развалившийся на оранжевом пластиковом стуле Петри чем-то напоминал ему тренера студенческой спортивной команды в захудалом городишке. На корреспонденте ЮПИ была синяя свалявшаяся махровая роба; правая рука на перевязи; на голове лихо заломленная морская фуражка, из-под которой выбиваются соломенные пряди. За те полчаса, что они беседовали в холле отеля «Ту Ист», Брайан успел заметить, что за пустой бравадой Петри скрывается железная хватка. Его живые голубые глазки казались накрепко ввинченными; собеседник явно обладал подлинным даром внимательно ловить каждое слово, делая при этом вид, будто совсем не прислушивается к разговору.

— Сегодня мне сообщили, — поделился Брайан, — что меня комиссуют. Вот что значит оказаться без одной почки и трех ярдов кишок. Да еще медаль за отвагу дают.

Дэн отхлебнул из горлышка и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Да, война чертовски расширяет кругозор, но зато сужает… анатомию. А ты, парень, я гляжу, что-то невесел. Не рад, что ли? Да не медали этой чертовой, а возвращению домой! Ты в какой дивизии, говоришь, служил, парень?

— В сто двадцать первой пехотной, — ответил Брайан, вытирая горлышко бутылки рукавом рубахи, прежде чем возвратить виски Дэну. — Мы стояли на полпути между Да Нангом и деревней под названием Тьен Сунг. Артбаза «Альфа».

— А, знаю, — кивнул австралиец. — Как не знать… Я ж там был. Адское месиво. Похоже, ты вовремя оттуда выбрался.

Брайан почувствовал, как его тело напряглось. Горло сдавили спазмы.

— Был там, говоришь? — глухо откликнулся он.

Петри кивнул на свою перевязь: правая рука у него была неподвижна, так что бутылку — уже почти пустую — ему приходилось держать левой.

— Еще бы. Там-то судьба и преподнесла мне этот подарочек. Кусок шрапнели был размером с дверной молоток, — улыбнувшись, сказал он. — Локоть разломило надвое. Так что сейчас у меня целых два локтевых сустава вместо положенного одного. Ну ничего, все заживет, — он замолчал, уставившись на Брайана. — Господи, парень, а вот как будет с тобой? Что-то мне твой вид не слишком нравится — как у похоронных дел мастера на собственных похоронах…

Брайан и в самом деле чувствовал себя не в своей тарелке: его мутило, как бывает во время морской болезни. Холл, где они сидели, безобразное помещение без окон с пластиковыми стульями и колченогими столиками, за которыми хмурые больные их госпиталя в халатах или больничных пижамах резались в карты, вдруг поплыл у него перед глазами.

Брайан тут же схватился за сиденье обеими руками, чтобы не грохнуться на пол. Должно быть, он все же накачался больше, чем следовало. Но не настолько, чтобы не ощутить, как в животе растет холодный ком страха.

— Что там произошло? — спросил он в тревоге, ощутив во рту горький вязкий привкус.

— Я был в Да Нанге, писал об одной шишке из СЕАТО — он как раз приехал с инспекцией. Там-то нам и рассказали о том, что произошло. Когда нас туда привезли, костер уже, как говорится, догорал… Чарли перебросил роту из вашей дивизии в горы. К этому времени Вьетконг фактически контролировал всю долину.

В горле у Брайана так пересохло, что он не мог глотать.

— Там… как раз расположен госпиталь. Католический. В Тьен Сунге. «Корпус Кристи». Я там лежал перед тем, как меня перевели сюда. Случайно не знаете, их эвакуировали?

— Честно говоря, не слыхал про них ничего. Но сомневаюсь, чтобы их вывезли. Ты счастливчик, что вовремя слинял. В долине полно раненых вьетконговцев — скорее всего их разместили по госпиталям.

«Господи, — заныло сердце. — Пусть он ошибается. Пусть все будет не так. Только на этот раз!»

Но нет, Петри классный репортер, и если кто-нибудь и знал все, что там произошло, так именно он.

Брайан сразу же подумал о Рэйчел — за те десять дней, что он жил на Окинаве, он помнил о ней каждую минуту. Брайан судорожно сглотнул, чтобы избавиться от кисловатого привкуса виски во рту. Вьетконг… В свое время он досыта наслушался рассказов насчет того, как эти парни ведут себя с белыми женщинами. Господи, чего стоит одна эта история о двух французских монахинях! Их нашли мертвыми в лесу, обе были привязаны к дереву, и у обеих выдраны языки… Одна надежда — Рейчел может понадобиться им в качестве врача, так что, может быть, они не станут измываться над ней.

Подленький голос где-то внутри тут же поспешил с ответом:

«Ну зачем тебе туда соваться? Она прекрасно сумеет за себя постоять. Если что, то наверняка выберется оттуда. Да и вообще, кто тебя просил изображать из себя спасителя?!»

Неожиданно Брайан почувствовал себя совершенно трезвым. Комка в горле как не бывало. Он четко знал, что ему надлежит делать. Холл снова принял горизонтальное положение и больше не плыл под ногами.

— Послушай, Петри, я должен туда вернуться, — проговорил он как можно тише. — Один человек… врач… мне нужно убедиться, что с ней все в порядке. И увезти ее оттуда, если она еще там.

Австралиец насмешливо фыркнул:

— Пошел ты куда подальше, парень, вместе со своими чертовыми вооруженными силами! Извини, дорогой, ты, видать, чересчур много насмотрелся картин с Джоном Уэйном? Ты что, рехнулся? Там же война идет, между прочим!

Брайан выждал минуту. Убедившись, что с лица репортера исчезла циничная ухмылка, он заключил:

— Учти, времени у меня в обрез. Раз. И второе — мне нужна твоя помощь!

Австралиец рассказал ему, как попал в плен к сирийцам на Голанских высотах во время Шестидневной войны, он был военным корреспондентом. Сирийские солдаты чуть было не отрезали ему яйца, но Петри удалось каким-то образом обмануть их бдительность и спастись. Пусть даже половина его истории — вранье, все равно у этого коротышки воображение и находчивость не хуже, чем у Роберта Стивенсона. Так что если бы удалось привлечь его на свою сторону, можно было бы считать, что полдела сделано.

— Господи Иисусе! Что я, по-твоему, один из «зеленых беретов»?!

Брайан почувствовал, как его губы помимо воли складываются в улыбку, хотя в эту минуту ему было совсем не до смеха.

— Тебе и не надо быть «зеленым беретом». Им, кстати, никто еще не давал, как репортерам, Пулитцеровских премий…

Он увидел, как буравчики Дэна впились в его лицо: теперь можно было не сомневаться, что его внимание Брайану обеспечено. Оставалось лишь наилучшим образом им воспользоваться.

— Пойми, это же потрясающая сенсация, — начал он заговорщическим тоном. — Я ведь был практически мертвым, когда она… она вытащила меня из лап смерти. Для этого ей пришлось меня располосовать и массировать сердце руками. Ну, и кроме того… — Брайан замолчал.

«Кроме чего, собственно? — спросил он самого себя. — Что я собирался сказать? — И тут же ответил: — А того, о чем ты уже тысячу раз думал!»

Петри между тем нетерпеливо ждал: он снял фуражку и ерошил свою соломенную шевелюру толстыми короткими пальцами. Голубые глазки ни на секунду не отрывались от лица Брайана, как будто тот готовился произнести по меньшей мере Нагорную проповедь.

— …кроме того, я намерен не только вытащить ее оттуда, но и жениться на ней, — закончил Брайан.

«В самом деле? — тут же спросил он себя и ответил: — Не знаю. Но какое наслаждение произносить эти слова вслух! И потом, такой поворот дела — это же и правда сенсация».

— Вот дерьмо! — хлопнул себя по колену оценивший (об этом говорила его широкая улыбка) идею Дэн. — Это будет материальчик! Может, еще и на киношку потянет. А что, в такой и Джону Уэйну не стыдно было бы сняться. В главной роли. А она симпатичная, эта твоя докторша?

Брайан на секунду задумался, не зная, что ответить. В таком плане он о Рэйчел раньше как-то и не думал. «Симпатичная» — означает девицу в коротком платьице с обнаженными плечами и длинными загорелыми ногами, обгоняющую тебя на улице. Но описывать Рэйчел такими красками — все равно что ничего о ней не сказать.

— Таких женщин ты просто не встречал в своей жизни, только и всего, — наконец произнес он.

Дэн Петри осушил бутылку до дна. Если не считать раскрасневшихся щек и посверкивания в глазах, то виски, похоже, нисколько на него не подействовало.

— Знаешь, сколько тебе потребуется времени, чтобы отменили решение об увольнении, если они вообще на такое пойдут? А получить их согласие — это все равно что мне получить Пулитцера — такая же степень вероятности, — заметил Петри.

— Да я просто удеру без всякого разрешения! Обо мне не беспокойся. Ты-то как? Могу я на тебя рассчитывать в этом деле?

— Меня обвиняли в бесшабашности, это правда. Но в идиотизме — никогда. Чтобы я подставлял свою башку под верную пулю?!

— Хорошо, а на Голанских высотах? Я так понимаю, что там был далеко не пикник!

— Ну, там было другое.

— Что именно?

— Там все-таки пустыня, и видно, по крайней мере, откуда они придут. Не то что здесь, где они пуляют из-за деревьев. Но тебе еще надо сперва до этих деревьев добраться. Отсюда-то ты как выберешься?

— Я прикинул, что бывают вещи и потруднее. Ведь не так много придурков, которые удирают в самоволку обратно… в ад. Так что искать меня там им вряд ли придет в голову. Но, черт побери, не в этом же дело. Мне позарез нужна твоя помощь.

Петри на мгновение задумался, подергав себя за подбородок.

— Что ж, придется воспользоваться кое-какими знакомствами. У меня есть дружок, работает на «Старз энд Страйпс». Он, думаю, сможет нас туда отправить. Впрочем, обещать наверняка не могу.

— У тебя будут эксклюзивные права на этот материал, Петри. Да что там, я сделаю тебя шафером на собственной свадьбе, черт побери. Ну, что скажешь? — Брайан не знал, как задобрить Дэна.

«Господи, — подумал он, — что это я тут несу? Какая свадьба? Нам бы с первым делом справиться, о чем еще можно мечтать».

Ради Рэйчел, однако, он готов был пообещать все, что угодно и кому угодно.

Петри медленно кивнул, но видно было, что он все еще сомневается.

— Ладно, парень, посмотрю, что можно будет сделать.

Юноше, казалось, на вид было лет четырнадцать, от силы пятнадцать. Но на его исполосованном шрамами лице и в черных щелочках глаз Рэйчел увидела то, что никогда прежде не видела.

Ненависть. Ничем не разбавленная. Убийственная.

У нее возникло ощущение, словно она натощак проглотила что-то холодное. В правом виске вспыхнула боль. Руки сразу же покрылись гусиной кожей.

Будь у него побольше сил, поняла Рэйчел, этот мальчишка, лежащий на койке и испепеляющий ее взглядом, преспокойно убил бы ее.

«Я враг. И ему все равно, что без моей помощи он обречен на смерть. Он скорее умрет, чем позволит мне до себя дотронуться», — пронеслось в голове.

Рэйчел непроизвольно вздрогнула, у нее из рук выпал шприц для внутривенного вливания и покатился по бетонному полу.

«Возьми себя в руки, — мысленно скомандовала она себе. — Ты врач, не солдат. Твое дело лечить, и только».

Разорвав целлофановый пакет с новым шприцем, Рэйчел твердо взяла вялое, окровавленное запястье раненого, пытаясь отыскать вену. Ему, возможно, понадобится четыре пинты крови, но, похоже, раны не столь опасны, как ей показалось вначале. Может быть, обойдется и без операции. Просто она все прочистит и хирургически обработает, а затем зашьет. И тогда…

В этот момент она почувствовала на щеке что-то влажное.

В ужасе Рэйчел подняла голову и увидела, что он улыбается с победоносным видом: осклабившийся рот блестел от остатков слюны, смешанной с кровью.

Вся дрожа, Рэйчел схватила чистую марлю и поспешно вытерла плевок.

«Господи, — взмолилась она, — сделай так, чтобы этого как бы не было. Этого ведь не могло быть! Я держу положение под контролем и…»

Она почувствовала, как закружилась голова и все вокруг сделалось волнистым и туманно-серым, словно она глядела сквозь грязную марлевую повязку. Если сейчас же не лечь, решила Рэйчел, то с ней может случиться обморок. Прошло уже больше суток с тех пор, как она в последний раз спала.

Раненый теперь начал что-то кричать — на нее извергался поток брани на непонятном языке.

Рэйчел стала медленно отступать, по-прежнему держа в руке шприц.

В этот момент ее взгляд упал на вьетконговского солдата-часового, стоявшего у входа в палату. Что-то в его глазах заставило ее замереть… У него был вид питона, решающего мучительную проблему: съесть кролика сразу или оставить лакомство на потом.

«Я была полезна для них четыре дня назад, когда реанимация была забита их ранеными… Но сейчас приток новых больных иссякает… К тому же Лили слышала, как командир говорил, что они собираются скоро привезти своих врачей. Кто знает, сколько времени они будут еще во мне нуждаться. И что будет потом?» — пронеслось у нее в голове.

Теперь в действие вступила Лили.

— Йен ланг чо! — прикрикнула она на раненого.

Рэйчел уже знала, что эти слова означают: «Молчи, собака!»

Выхватив шприц из рук врача, она всадила его в руку раненого вьетконговца. Девушка, судя по ее виду, устала не меньше, чем Рэйчел. Пряди блестящих черных волос, выбившихся из пучка, падали на точеную, словно из слоновой кости, шею; глаза казались стеклянными, веки покраснели. Ее белый халат был перепачкан запекшейся кровью.

Интересно, подумала Рэйчел, когда они в последний раз ложились? Четыре дня, после того как Тьен Сунг захватили вьетконговцы, казались вечностью. В деревне сейчас их было полно. Разве могло ей прийти в голову, что так случится, когда она сама отказалась от эвакуации на прошлой неделе? Она не считала себя вправе бросить тех раненых, кто не мог двигаться. Теперь основные бои уже кончились, но стычки все еще продолжались и поступали новые раненые. Хорошо, что Брайан на Окинаве.

Мысль о Брайане придала ей силы. Она снова почувствовала себя полной сил. Какое счастье, что хоть он-то успел вовремя отсюда выбраться!

При мысли о Брайане на Рэйчел серой пеленой опустилось отчаяние. Господи, как ей недостает его! Вот он стоит перед ее мысленным взором: худое лицо с серебристым блеском глаз. Разве можно забыть печаль в его взгляде, когда раненых переносили на вертолет?

Где он теперь? И увидятся ли они когда-нибудь? Скорее всего, никогда. Как можно это перенести! Само слово «никогда» причиняет ей такую боль, с которой ничто не может сравниться.

Но все равно она не может позволить себе даже минутной слабости. По крайней мере сейчас. Вьетконговцы — тоже люди, и всем им необходима помощь. И, утешала она себя, пока эта помощь требуется, они ее не тронут…

Рэйчел подошла к лежащему на носилках мужчине.

— Бак-си. Доктор! — пояснила она, не совсем уверенная, что до раненого, пожилого, с морщинистым лицом, вьетнамца, дошел смысл ее слов, такими невозмутимыми оставались его черные, с серым отливом, глаза.

«То есть я буду тебе помогать. Для этого я здесь. Нравится нам обоим такое положение вещей или нет. Понятно?» — спросил ее взгляд.

Судя по его взгляду, вьетнамец по-прежнему ничего не понимал. Глаза оставались пустыми. Выглядел он глубоким стариком, лет под сто. Его маленькое, почти обезьянье, личико не выдавало никаких эмоций: казалось, проживи он еще сотню лет, окружающее так же будет ему безразлично.

Его ранения по сравнению с другими пациентами были не слишком серьезными. Глубокий боковой — от колена до бедра — разрез на ноге производил впечатление простого ножевого ранения.

Но это лицо…

— Анх бао нхиеу туои? — спросила она на своем не очень уверенном вьетнамском, что в переводе означало: «Сколько вам лет»?

Голосом, столь же пустым, как и его глаза, вьетнамец ответил:

— Муои чин.

«Девятнадцать!»

«Боже праведный…» — невольно воскликнула про себя Рэйчел.

На нее вдруг напало безудержное желание расхохотаться. С трудом подавив его, она подумала: если отсюда не выбраться, то разума здесь она лишится скорее, чем жизни.

…Брайан что есть силы ухватился за край сиденья, чтобы не съехать на пол, когда их джип с ходу влетел в воронку, где вполне мог уместиться буйвол. Да, подумал он, с трудом приходя в себя после сокрушительной встряски, от которой едва не лопнул позвоночник, вот это дорога! Какой же он был дурак, когда раньше жаловался на качество шоссе, по которому они ехали вначале. По сравнению с этой проселочной дорогой оно — настоящая автострада.

— Ты уверен, что он знает, куда надо ехать? — заорал он Дэну Петри, стараясь перекричать шум мотора, глядя упорно в затылок Нгуена, их водителя-вьетнамца.

Даже младенцу и то было ясно, что их дороги не найдешь на «карте для автомобилистов Рэнда Макнелли». Последние пять километров, если не больше, вокруг не было заметно ни малейших признаков какой-либо цивилизации. Дорфмейер из их взвода называл такую местность «Страной холодного пота». Ничего, кроме упирающихся верхушками в небо тиковых деревьев, опутанных лианами мангров, высоких, по пояс, папоротников и слоновой травы. Для засады места лучше не придумаешь.

— Хрен его знает, — проорал в ответ Дэн с неизменно радостным видом. — Скоро узнаем, чего себе голову зря морочить!

Брайан смотрел, как Нгуен ведет машину, на сей раз лихо объезжая воронку почище прежней. Дорога, или, вернее, просто тропа, была чересчур узка для их джипа, так что объездной маневр вынудил их выскочить на обочину, заложив вираж по траве и оставив вмятину в вязкой придорожной грязи.

Чего себе голову зря морочить! За последние два дня он слышал эти слова от Дэна раз сто, если не больше. Доже мне, остряк, — раздраженно подумал Брайан. — Что мы здесь, на «чертовом колесе» в парке катаемся, что ли? Господи, да нас же могут взять на мушку в любую секунду! Правда, надо отдать Петри должное; до сих пор, тьфу-тьфу, его план срабатывал безотказно».

Первой частью этого плана был перелет в Сайгон. Дэну каким-то образом удалось раздобыть для Брайана фальшивое репортерское удостоверение своего агентства. Вдвоем они втиснулись в «С-130», забитый новобранцами. Как Дэну удалось это провернуть, один Бог знает. «Везуха», — только и прокомментировал Петри со своей обычной ухмылочкой. Все было бы отлично, но тут вдруг один подполковник из дивизии, где раньше служил Брайан, захотел почему-то взглянуть на его бумаги. Господи Иисусе, как же он тогда струхнул! Весь покрылся липким потом. Но офицер, ознакомившись с удостоверением, не нашел в нем ничего предосудительного. Слава Богу, подполковник его не узнал. Брайан потом понял, почему. Да он бы и сам себя, наверно, не узнал! Еще бы, фунтов на сорок, если не больше, похудеть — это кое-что да значит. Из здоровяка, каким он был всего полгода назад, он превратился в изможденного аскета с лицом, прямо как у Хо Ши Мина.

Через шесть часов в офицерскую комнату аэропорта заглянул дружок Дэна из «Старз энд Страйпс» и провел их на вертолет, летевший в Да Нанг. Добираться туда было совсем недолго. Вскоре под ними открылся чудесный, почти открыточный, вид: голубая вода залива и пляжи цвета хаки, окаймленные зеленью джунглей. Глядя с высоты птичьего полета на эту благодать, трудно было представить, что совсем рядом люди заняты тем, что убивают себе подобных.

Потом, однако, с удачей, подумал Брайан, стало как-то туговато. Дэн безуспешно пытался уговорить сержанта, отвечающего за парк вездеходов, одолжить им ненадолго один из его джипов. Когда дело, похоже, совсем застопорилось, Дэн с видом фокусника, извлекающего из шляпы очередного кролика, достал откуда-то парочку свеженьких, в глянцевых обложках, журналов с голыми девочками, пачку сигарет с опиумной добавкой — и джип очутился в полном их распоряжении.

Следующей проблемой было достать шофера: здесь Дэн снова продемонстрировал свои способности, и в результате им удалось заполучить Нгуена… Впрочем, думал сейчас Брайан, такая уж ли это дикая удача?

Удача, решил он, явно изменила им в тот момент, когда они свернули с шоссе. Тогда он согласился с Петри, что безопасней, пожалуй, будет добираться до Тьен Сунга по проселочным дорогам: обычно там мало кто ездит и меньше шансов нарваться на патруль. Сейчас, однако, он склонен был думать, что они едут неверной дорогой…

Эта территория, подсказывало ему чутье, контролируется вьетконговцами. Неожиданно Брайан почувствовал, как у него стянуло кожу на голове. К горлу подступил тяжелый ком.

— Ну что, мучают сомнения, а? — спросил Петри, впиваясь своими голубыми буравчиками в посеревшее лицо Брайана.

— Нет, — ответил тот как можно тверже.

«Пусть, — подумал он про себя, — им суждено быть убитыми, ему все равно надо попытаться любым способом увидеться с Рэйчел».

— Да, — мечтательно протянул Дэн, — эта твоя докторша, должно быть, и в самом деле высший класс.

И Петри принялся насвистывать мелодию из фильма «Мост через реку Квай».

А Брайан сосредоточил все свое внимание на узкой дороге, по которой катил их джип. Ведь каждую минуту они могли подорваться на мине. Или стать мишенью снайпера. Господи Иисусе, как бы ему хотелось, чтобы с ним был его верный друг «М-16». Или, на худой конец, просто пистолет. Но еще в Да Нанге Дэн настоял: никакого оружия! Здесь они выступают как штатские. «Ясно?!» Петри в упор поглядел тогда на Брайана, чтобы тот усвоил его мысль — штатские люди путешествуют без оружия. В этом и состоит их защита, их единственная надежда, какой бы вшивой она ни казалась. Да и потом, резонно заметил он, пара карабинов, учитывая меткость вьетнамских снайперов, не дала бы им и секунды, чтобы успеть помолиться перед смертью.

Слова Дэна натолкнули Брайана на одну идею. Ведь, кроме «пушек», можно запастись и другим оружием! И вот накануне их отъезда из Да Нанга он побывал в местной католической церкви, располагающейся в центре города. Священник, стройный евразиат, говорящий по-английски с явным французским акцентом, провел его по лабиринту узких коридоров с каменными стенами и полом, и они очутились в небольшом саду, огороженном высоким забором. Стены ограды были увиты вьюнком и жимолостью; среди искусно разбросанных камней крохотными бугорками возвышалась похожая на мох трава; в маленьком пруду, как бы окруженном драгоценной оправой сада, плавали водяные лилии. Такого прекрасного сада Брайану еще не доводилось видеть. Вдвоем с отцом Себастьяном они присели на тиковую скамью под сенью развесистого дерева, и священник угостил гостя горьковатым китайским чаем. Потом оба они, опустившись на колени в мягкую траву, стали молиться. Брайан не чувствовал особой близости к Богу, но старые слова и полузабытые мелодические переходы подействовали на него успокаивающе, словно это мать положила ему на лоб свою любящую руку. Потом священник благословил его на совершение правого дела и дал ему то, ради чего он пришел к нему… то, что сможет, как он надеялся, обеспечить их безопасность. Сейчас дар отца Себастьяна был у него под ветровкой. Надежно спрятанный. Кроме Брайана, о его существовании никто не знал. Даже его попутчик и ангел-хранитель Дэн Петри.

После очередного толчка, швырнувшего Брайана на спинку сиденья, шофер внезапно остановился, резко нажав на тормоза.

Ярдах в двадцати от них, преграждая путь, стоял парень в черной ситцевой робе и сандалиях на босу ногу. На вид ему казалось лет шестнадцать: он вполне мог бы быть деревенским жителем, шагавшим на работу в рисовых полях… если бы не винтовка. Притом советская, «АК-47».

— Дунг лай! — скомандовал парень.

Брайан с сознанием своей полной беспомощности, напрягшись, следил за тем, как их водитель проворно выпрыгнул из машины и засеменил навстречу человеку с ружьем, чавкая по грязи плетеными сандалиями.

О чем они там говорят, яростно жестикулируя? Сидящие в машине не понимали ни единого слова из того мелодичного потока вьетнамской речи, который до них долетал.

— Не вздумай пошевелиться, — прошептал Дэн, касаясь ладонью руки Брайана. — Улыбайся. Как будто тебе только что дали второе место на конкурсе «Мисс Америка».

Брайан последовал его совету. Он так растянул рот в улыбке, что ему показалось: его губы никогда уже не смогут вернуться в нормальное состояние.

Застыл, однако, не только рот — казалось, вот-вот лопнут и напряженные мышцы. На лбу выступили капли пота, внутренности сжались узлом от ужаса.

Неожиданно Нгуен закончил свой диалог, повернулся и пошел обратно к джипу. Лицо водителя было угрюмым, щелочки глаз презрительно сузились.

Дэн тихо выругался.

— Черт! Невезуха. Не пропускает. Еще скажи спасибо, что не стрелял в нас, — и, помолчав, мрачно заключил: — Впрочем, он, может, припас это напоследок.

Брайан не слушал. Он думал о Рэйчел. Ему во что бы то ни стало надо до нее добраться.

И тут внутри него словно подожгли запал: теперь действовать следовало без малейшего промедления.

Освободив руку из цепко державших ее пальцев своего спутника, он выпрыгнул из машины. Черт, сообразил Брайан, к сожалению, уже чересчур поздно, надо было бы действовать менее стремительно! Вспышка оранжевого пламени… шипящий звук водяных капель, попавших на раскаленную плиту… горячая струя воздуха, обжегшая щеку возле самого уха.

Теплая грязь пахла навозом. Он лежал на животе, прикрывая руками голову, ощущая у затылка все еще горячее дуло полуавтоматической винтовки.

«Вот сейчас я погибну. После всего, что со мной было. Меня пристрелят на дороге, как кролика. Господи Иисусе! Пройти большую часть пути — и все зря…» — крутилось в мозгу.

Несколько мучительных мгновений, когда Брайан не знал, лежа в липкой грязи, что сделает человек, стоящий над ним. Что чувствует человек в момент смерти? Впрочем, решил Брайан, смерть, похоже, откладывается… по крайней мере на какое-то, пусть самое короткое время.

Он убрал руки и поднял голову. Прямо перед глазами — грязные ноги в сандалиях. Брайан медленно поднялся на колени, подняв руки, ладонями наружу, чтобы продемонстрировать свое миролюбие. Приглядевшись к круглому смуглому лицу своего стражника, он понял: парень перепуган не меньше его самого.

Жестом Брайан попытался показать, что хочет расстегнуть свою куртку. Парень поднял винтовку и прицелился прямо ему в лоб… потом кивнул в знак согласия.

Брайан расстегнул молнию на штормовке.

Под ней была черная рубашка священника с узкой белой полоской по вороту.

Осенив стоявшего перед ним вьетконговца крестным знамением, Брайан с неиспытанным доселе ужасом — а ведь столько раз стоял перед алтарем великомучеников у себя в церкви! — обратился к Богу с молитвой: о, пусть этот парень окажется не буддистом, а католиком… Пусть раньше, в прошлом, но католиком!

Стук его сердца отдавался в ушах, пот градом струился по носу и подбородку. Гудящее полчище москитов окружило его, впиваясь в лицо и руки. Однако он не решался отогнать их и оставался совершенно неподвижным. Вот с высокого дерева сорвался зимородок — на его крыльях заиграл солнечный луч, превратив перья в радужный веер…

Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем парень наконец-то медленно опустил ружье, словно задеревеневшее в его руках. Жестом он разрешил Брайану подняться с колен. С осторожностью, даже с благоговением, вьетнамец протянул руку и дотронулся указательным пальцем до медали Святого Кристофора, висевшей у Брайана на груди.

Сняв медаль с шеи, Брайан протянул ее парню, улыбкой показывая, что это подарок ему в знак дружбы и мира. С желтовато-смуглого лица вьетнамца сошло выражение суровости, и он улыбнулся.

Может, все еще и обойдется, — подумал Брайан.

Его охватило чувство огромного облегчения. От слабости ноги перестали его слушаться, и он смог выпрямиться в полный рост только со второй попытки.

Обращаясь к Нгуену, он быстро произнес, не поворачиваясь в его сторону:

— Скажи ему, что я должен добраться до госпиталя. Там есть доктор… Это женщина… Она нужна нам, чтобы… помочь священнику в Да Нанге, который очень болен. Скажи ему, что священник умрет, если мы не привезем этого доктора с собой в Да Нанг.

Нгуен быстро перевел сказанное своим высоким мелодичным голосом.

Через пять минут их джип уже взбирался по крутой горной дороге в Тьен Сунг. На подножке, держа винтовку в правой руке, ехал их сопровождающий. Лицо его выражало восторг и гордость от сознания важности своей новой миссии.

Дэн повернул к Брайану обезьянью физиономию, расплывшуюся в восхищенной улыбке:

— Господи Иисусе! Ну и нервы у тебя, черт побери! Это было самое шикарное представление со времени «Тайной Вечери».

— Но тогда участникам не подавали свадебного пирога, — ухмыльнулся в ответ Брайан.

Рэйчел заперла медицинский шкафчик и повернула к лестнице на второй этаж. В руках она держала поднос с чистыми шприцами и четырьмя ампулами морфия с пенициллином. Она с опаской поглядела на часового-вьетнамца, облокотившегося о стену в противоположном конце коридора: держа ружье наперевес, он настороженно следил за ее движениями. Впрочем, теперь она его уже не так боялась, как раньше. Честно говоря, ей было все равно — пусть стреляет, скорее бы наступил конец этой муке.

Три дня она не смыкала глаз. Силы ее на исходе: если бы не Кэй, она бы просто не выдержала. Та тоже была на грани да и выглядела бледной как смерть, а вот поди ж ты — откуда-то у нее брались и силы, и воля. Но и у нее внутренние резервы не беспредельны. Утром Рэйчел увидела, как ее подруга едва не свалилась от усталости, чуть не выронив из рук пачку чистых бинтов.

Боже, как бы им отсюда выбраться!

«Я же совсем как умирающий от голода, чье тело постепенно начинает сжирать собственную плоть, — подумала она. — В моем случае, однако, пожирать себя начинает мозг. Мозг, который жаждет сна. Жаждет побыстрее покончить со страданиями».

Мысли Рэйчел бежали все по тому же замкнутому кругу:

«Брайан, любовь моя! О, если бы нам можно было любить друг друга открыто. Хотя бы на какой-нибудь час! Тогда не страшно было бы и умереть…»

Она уже смирилась с существованием Розы. Прочитав дневник Брайана, Рэйчел поняла природу взаимоотношений Брайана с Розой — даже лучше, чем если бы он сам ей рассказал. Да, конечно, ему надо будет вернуться к ней. Они поженятся, нарожают кучу детей, как хотел Брайан. Детей, которых она никогда не сможет ему родить. Все будет так, как должно быть. От этого понимания все равно больно. Больно и пусто. И холодно, так холодно.

Пол перед ее глазами, казалось, слегка парит в воздухе, словно поднимающаяся от раскаленного асфальта дрожащая дымка. Голова Рэйчел кружилась от слабости. В конце коридора она увидела двух часовых, которые отчаянно о чем-то спорили. Вскоре к ним присоединился третий вьетнамец. Это был штатский — он улыбался и выглядел вполне дружелюбным. В их разговоре Рэйчел уловила слово «сигареты». Затем все трое исчезли за дверью, выходящей во двор.

За последние два дня часовые немного помягчели. Вчера вечером в госпитале появились два русских врача, и Макдугалу даже разрешили сопровождать двухлетнего вьетнамского мальчика, нуждавшегося в сложной операции, в Да Нанг. Все так, думала сейчас Рэйчел, но ей-то от этого ничуть не легче. В последнее время она все чаще ловила на себе пристальный взгляд одного из часовых — взгляд, от которого у нее в жилах стыла кровь. У него на уме явно было что-то ужасное: по сравнению с этим смерть казалась Рэйчел наименьшим злом.

Но вот в дверях показались двое других мужчин. Что это, они направляются прямо к ней! В коридоре полумрак, так что их лиц почти не видно. Один высокий и худощавый, другой — низкорослый и жилистый.

Высокий выходит вперед. Он в одежде священника. Что, спрашивается, делать священнику у них в госпитале?

И тут Рэйчел разглядела наконец его лицо. Худое, изможденное болезнью, но все равно самое красивое лицо на свете. Не может быть! Она, наверно, бредит.

— Брайан, — тихо прошептала Рэйчел.

В тот же момент что-то с грохотом упало на пол. Рэйчел в ужасе посмотрела себе под ноги: на полу осколки ампул и шприцев, лежавших у нее на подносе.

Скорее, торопила она себя, стремясь к Брайану.

Но, словно в замедленной съемке, ноги ее не слушаются. Тяжелые, неуклюжие, они едва передвигаются, будто ей приходится бежать по песку, такому глубокому и зыбкому, что с каждым шагом увязаешь все больше и больше. Тогда Рэйчел простерла руки… ей казалось, что теперь ее приподнимает над полом неведомая сила… в ушах свистит ветер… воздушный поток несет ее вперед… к Брайану.

Его руки обнимают ее, крепко прижимают к себе. Прижимают с такой силой, что она понимает: это не бред, это наяву.

Его руки, его лицо, его тело! Он вернулся к ней! Ее жизнь снова обрела смысл, потому что в нее вернулась любовь. Он вернулся, о чудо, чтобы спасти ее!

— Брайан… Брайан… — шепчет она, прижимаясь к нему и зарываясь мокрым от слез лицом в жесткие складки его черной рубашки. Ей нет дела до того, почему у него на шее белый воротничок священника. Главное, что он здесь, рядом.

— Рэйчел… — выдыхает он, прижимаясь губами к ее волосам («Боже, как дрожит мой голос!»). — Рэйчел! Мы вместе. Хвала Всевышнему! Вместе…

Он целует ее в губы, держа лицо своими испачканными в грязи руками. На его щеках щетина. Но все равно, как это прекрасно…

Вдруг яркая вспышка света красными звездами пронзает ее закрытые веки.

Рэйчел распахнула глаза: рядом с ней стоит тот самый коротышка с обезьяньей физиономией и победоносно размахивает фотоаппаратом, улыбаясь так, словно только что завоевал золотую медаль на фотоконкурсе.

— Отличный кадр, парень! — вопит он. — Этот поцелуй увидят теперь во всем мире, будь я проклят…

16

Перевалив через край канавы, ограждающей дорогу от расползающихся джунглей, их джип выбрался на двухрядное шоссе. Только что по капоту и бокам машины хлестали ветки — и вот, словно по мановению волшебной палочки, у них над головой снова было небо, облака, а впереди, насколько хватало глаз, открытое пространство. Асфальт, правда, не отличался гладкостью: то и дело на пути зияли трещины и воронки, но все равно Рэйчел чувствовала себя в относительной безопасности.

Итак, они, похоже, выкарабкались! И она, и Брайан, и его товарищ, смешной маленький австралиец. Все трое. И еще, слава Богу, им удалось прихватить с собой Кэй. Это уже было настоящим чудом.

Рэйчел почувствовала, как пальцы Брайана крепко сжали ее плечи, когда машину основательно тряхнуло, а из-под колес поднялся фонтан грязной воды.

«Правильно, Брайан! Держи меня как можно крепче, — подумала она. — А не то я еще, чего доброго, улечу из этого сказочного сна…»

Вечерело. Они тащились по этому шоссе, проложенному в джунглях, уже целую вечность. Теперь водитель почему-то затормозил. А-а, переходят шоссе быки. Их джип въехал в пригородную зону Да Нанга, и теперь все чаще приходилось уступать дорогу повозкам, собакам, детям и морщинистым старухам, согнувшимся под тяжестью поклажи, которую они тащили на голове. Бамбуковые хижины и рисовые поля сменились убогими лачугами из рифленой жести, канавами со зловонной водой, кострами, на которых бедняки готовили свой скудный ужин, — эти огоньки в сумерках были похожи на блуждающих светлячков.

«Теперь мы в безопасности, — радовалась Рэйчел. — В безопасности от снайперов, засад, мин-ловушек». Напряжение последних часов постепенно отпускало ее. Пейзаж за окном был мерзкий, отвратительно жалкий — пусть. Доносившаяся до ее ушей какофония звуков и людских голосов казалась ей самой мелодичной музыкой, которую она когда-либо слышала, а мычание быков ласкало слух. Ее неудержимо тянуло обнять и расцеловать каждого встречного.

Свободна! Наконец-то она свободна! Брайан вернулся за ней и освободил. Хвала Всевышнему! Это Он направил Брайана к ней! И Брайан пустился в путь, не побоявшись трудностей, ни даже самой смерти.

Вот он сидит рядом с ней. Она видит его профиль, его небритую заляпанную грязью щеку, его острые скулы… Ее переполняет такое чувство нежности и любви, что от сладкой боли, начинающейся где-то в самом низу живота и сдавливающей грудь, ей становится трудно дышать.

— Душ! — бормочет сидящая рядом Кэй. — Первым делом приму душ. Господи, от меня воняет хуже, чем от козла. Поэтому-то, наверно, эти вьетконговцы и разрешили мне уехать с вами. Им же просто противно было находиться рядом со мной. Они, должно быть, Бога молили, чтобы я поскорее оттуда отвалила…

Дэн Петри, сидевший впереди, обернулся назад и задорно подмигнул Кэй. Его глаза сверкали на лице, покрытом, словно маской, плотным слоем красной пыли:

— Черта с два, молили! Если бы не отец Брайан, нас всех давно бы поместили в ханойский «Хилтон». Но нужно отдать должное и вам, милая леди, — он похлопал по лежащему у него на коленях аппарату. — Кадр, когда вы показали Вьетконгу кукиш, войдет в анналы истории!

— Это все мой дурацкий темперамент, — отозвалась Кэй. — Слава Богу, что вьетнамцы, кажется, не поняли смысла моего жеста. Во всяком случае они улыбались. Наверно, думали, что я желаю им успеха, — круглое, как у Будды, лицо Кэй расплылось в широченной улыбке, она победно подняла над головой руку, сложив небольшую комбинацию из трех пальцев. — Пусть для нас это будет символом успеха, — заключила Кэй.

Нагнувшись к Рэйчел, Брайан обнял ее и стал целовать, словно только теперь поверил, что они снова вместе. От него пахло пылью тех двадцати миль проселочной дороги, которые им пришлось преодолеть, лицо покрыто жесткой щетиной и струйками запекшейся грязи, черная рубашка пропитана потом, но, Боже, никогда в жизни Рэйчел не было так хорошо. Как сладостно было ощущать его руку, поддерживающую ее запрокинутую голову.

— Ты должна выйти за меня замуж, — пробормотал он дрожащим голосом, еще крепче прижимая ее голову к себе.

Но, может быть, подумала она, это ей только показалось? Пусть так, но, черт побери, это уже не имеет значения. Разве так уж важно, произнес он эти слова вслух или не произнес? Ведь она не сомневалась в том, что он чувствовал. А он не сомневался в том, что говорило ему ее сердце.

— Когда? — спросила она одними губами.

Брайан со смехом откинулся на спинку сиденья, но его глаза — невероятные, цвета слюды, глаза, покорившие ее задолго до того, как они оба сказали друг другу хоть слово, — оставались совершенно серьезными.

— Сейчас, — ответил он. — Сразу как мы приедем в Да Нанг. Петри знает там одного священника — настоящего, учти! — рассмеялся он. — Говорит, этот парень чем-то ему обязан. Правда, зная Петри, я заранее содрогаюсь при мысли, что это было…

Слушая Брайана, Рэйчел почувствовала, как на нее, несмотря на слабость, снизошло спокойствие. Все идет так, думала она, как и должно идти. Чья-то воля, куда более сильная, чем одна только их любовь, вела ее и Брайана за собой.

— Да, я согласна, — ответила она. — Согласна, — повторила она, стараясь говорить громче, чтобы ее услышали Кэй и Петри и все другие люди на Земле. — Я выйду за тебя, — она уже не говорила, а кричала. — Выйду за тебя, как только мы приедем в Да Нанг… или Нью-Йорк… или Диснейленд… куда ты скажешь!..

А про себя сказала: «Какое же это восхитительное чувство, Брайан! Как будто я попала в совершенно другую страну — твою страну. Взяла и перешла через какую-то волшебную границу, и теперь у меня нет ни малейшего желания возвращаться обратно».

Все происходившее с ней прежде — история с Дэвидом… аборт… работа среди умирающих солдат… вьетконговцы… Нет, нет, все это было в другом мире и с другой Рэйчел.

Петри поднял вверх правую руку с двумя сложенными в виде буквы «V» пальцами. Знак победы!

Кэй, не говоря ни слова, схватила ладонь Рэйчел и крепко ее сжала. В карих глазах за пыльными стеклами очков стояли слезы.

— Похоже, тебе не отвертеться от роли подружки невесты, моя милая, — улыбнулась Рэйчел.

— Нет вопросов, — тут же ответила Кэй. — Только можно мне будет сперва все-таки принять душ?

Отец Рурке был пьян как сапожник, но все-таки держался на ногах… вернее, почти держался.

Стоя вместе с Брайаном перед капелланом, одетым в мятое хаки, Рэйчел испытывала легкое головокружение. От священника разило перегаром, его поводило из стороны в сторону, и руки, держащие молитвенник, заметно дрожали. Подняв глаза, она уперлась взглядом в напоминавшую карту автомобильных дорог сеть красных прожилок на носу и щеках капеллана. Наверно, ему не было еще и тридцати, а на вид можно вполне дать все шестьдесят пять, если не больше.

Она говорила себе, что обязана запомнить все вплоть до мельчайших подробностей — не только прекрасное, но и дурное. Настанет день, когда, нежась в уютной постели у себя дома, супруги с солидным семейным стажем, они станут со смехом вспоминать отца Рурке и обряд венчания, и это еще сильнее сблизит их.

Рэйчел осмотрелась: крохотный игорный притон рядом с баром, где после долгих хождений по злачным местам Да Нанга Петри наконец-то удалось разыскать своего дружка-капеллана, как две капли воды напоминал заведения такого рода в фильмах Чарли Чана. Расшитые бисером занавески, оранжевые китайские фонарики, доносившийся из-за перегородки слитный монотонный шум голосов и музыка… Она постаралась запечатлеть все это в памяти. Пройдут годы — и она снова и снова мысленно будет возвращаться сюда.

По улыбающимся глазам Брайана Рэйчел поняла, что и его немало забавляет эта сцена. Тут ей вспомнилась свадьба Мейсона Голда: Боже, она думала тогда, что на свете не бывает ничего более странного. Посмотрел бы Мейсон сейчас на ее свадьбу!

На Брайане был смокинг, который одолжил ему жадный до презентов сержант, заведующий автопарком. Смокинг как смокинг, только вот рукава дюйма на четыре короче, чем следует, из них вылезают худые костлявые запястья, и Брайан, стесняясь, все время прячет руки в карманы. Кэй вдела ему в петлицу алый цветок мальвы — Рэйчел с ужасом увидела, что цветок кишит муравьями.

Но это лицо, такое бесконечно дорогое; этот легкий наклон головы набок, когда он улыбается; эти непокорные черные кудри, с которыми не смогла до конца справиться влажная расческа… Никогда в жизни не променяла бы она этого человека ни на кого другого.

— Согласна ли ты… Рэйчел… хм… Розенталь… взять… э… выйти замуж за…

— Согласна, согласна, — отвечает она поспешно, не имея терпения дослушать до конца бормотание священника.

— А ты, Брайан, согласен ли…

Справа от себя Рэйчел слышит, как Кэй тихо давится от смеха, уткнувшись в платочек.

«Благослови тебя Господь, дорогая моя Кэй!» — с нежностью подумала она. Кто, кроме Кэй, сумел бы достать ей свадебное платье — белую шелковую тунику с разрезами по бокам и белые шелковые брюки, традиционный наряд вьетнамских девушек? Сама Кэй была одета в такой же наряд, только из хлопка и красного цвета, туго обтягивающий ее пышные формы, — в нем она напоминала Рэйчел шаловливого эльфа.

— …В богатстве и бедности, в кхм, кхм… болезни и… здравии берешь ли ты… постой, я вроде уже это говорил?… Итак, да… пока смерть вас не разлучит.

Брайан посмотрел на Рэйчел долгим, таким долгим взглядом. Она почувствовала, как из его глаз исходит такая любовь, что у нее защемило сердце.

«Надо остановить это… сказать ему… пока еще не слишком поздно. Но если бы он узнал, что у меня не может быть детей, захотел бы он все-таки на мне жениться? Ради меня и только меня одной?..» — стучало у нее в висках.

Да, она знала, что должна все ему рассказать. Сию же минуту. Пока он еще может изменить свое решение, если захочет. Но слова, которые она считала своим долгом произнести, застревали в горле. Как могла она осмелиться остановить Брайана в момент, когда он обещает любить ее до конца своих дней… стать ее мужем…

И тут она услышала, как Брайан произнес: «Согласен».

Рэйчел почувствовала такой прилив счастья, что не могла уже думать ни о чем, кроме того, что происходит с ней сейчас. Сейчас, когда Брайан обнимает и целует ее, когда его сильные руки отрывают ее от пола, крепко прижимая к себе, а его рот впивается в ее губы.

Слепящий свет от фотовспышки, красные круги, плывущие перед глазами.

Обвенчаны! Она и этот замечательный, храбрый и нежный, единственный на свете мужчина — теперь муж и жена…

Кончиком пальца Рэйчел провела по шраму, пересекающему наискось живот Брайана, подобно малиновому зигзагу молнии.

— Ты напоминаешь мне сейчас Флэша Гордона, — с мягкой иронией проговорила Рэйчел, купаясь в неизъяснимом блаженстве. Она лежала голая на постели рядом с ним; спутанная простыня валялась у них в ногах. — До чего же я любила эти старые мультики по телевидению. А Флэш, он был моим героем, когда я ходила в коротких штанишках и туфельках с помпончиками.

— А сейчас?

— Даже не знаю. Скорее я предпочитаю этих сумасшедших ирландцев. Они пробуждают во мне Морин О'Хара.

— Морин О'Хара?

— А ты что, не видел ее в «Тихоне»? Это рыжая бестия, которой мог найти место только Джон Уэйн.

— И какое же место, интересно?

— В постели, где же еще? — озорно улыбнулась Рэйчел.

Старая, скрипучая, с просевшей сеткой кровать, где они лежали, представлялась ей самым волшебным ложем в мире. Как казался ей самым лучшим в мире и этот номер в жалком отеле с расшатанными бамбуковыми стульями и пожелтевшими эстампами с изображением Эйфелевой башни и Триумфальной арки.

При свете пробуждающегося дня все это выглядело еще более убого, чем вчера вечером, когда такси, пропетляв по лабиринту пугающе узких улочек, наконец доставило их в эту дыру с громким названием отель «Триумфальная арка». Рэйчел бросились в глаза пятна простого дерева в тех местах, где с дверцы шкафчика отвалился слой красного лака. Несколько планок на ставнях были сломаны, и оттуда вместе с молочно-серым рассветом проникали разнообразные звуки: плеск воды о борта джонок на реке под их окнами, звон кастрюль, монотонный людской говор. Ноздри ее уловили упоительные запахи имбиря, тушащегося риса и «ким чи». И перебивающий их тяжелый запах гниющей рыбы и мочи.

И тут она вспомнила и ощутила новый прилив радости. «Мы женаты, действительно женаты! И завтра едем домой!» — возликовало все у нее внутри.

Домой…

Мама, помоги ей Господи, наверное, в обморок упадет, когда услышит новость: нет чтобы дочь взяла себе приличного еврейского мужа — адвоката или врача, а не бедного, без цента за душой ирландского католика. Но, черт побери, как же она счастлива! Раньше она даже представить себе не могла, что такое возможно. И мама увидит это. А увидев, наверняка полюбит Брайана так же сильно.

«Знаешь, Брайан, — мысленно обратилась она к нему и улыбнулась, — папа одобрил бы мой выбор. Ты такой же сильный, как он, и такой же нежный».

— Я люблю тебя, — произнесла Рэйчел, перекатываясь под бок к Брайану и прижимаясь к нему всем телом. — Я тебе еще не говорила, как я тебя люблю?

— Скажи мне это еще раз, когда я проснусь, а то я подумаю, не сон ли я видел.

Брайан крепко прижал ее к себе. Она чувствовала, как колотится его сердце. Больше всего на свете ей хотелось сейчас, чтобы так продолжалось всегда — только они двое и никого больше, и никому ничего не надо объяснять.

Но это всего лишь мечта, смешная сладкая мечта. Рано или поздно они должны будут предстать перед другими людьми, и к этому она должна подготовиться.

— Расскажи мне о Розе, — тихо попросила она.

И тут же почувствовала, как напряглось его тело. На миг ей сделалось страшно. Если одно упоминание имени Розы имеет над ним такую власть, Боже, что же будет, когда он ее увидит? А ведь это непременно произойдет!

Длинное томительное молчание, прежде чем Брайан наконец ответил:

— Мы вместе выросли. Она и я… Наверное, можно сказать, она была для меня девочкой из соседней квартиры.

— Но ты бы… на ней женился?

В ожидании его ответа Рэйчел затаила дыхание.

Брайан лежал в ее объятиях, словно деревянный. Прошла целая вечность, пока она услышала:

— Я женился на тебе. Разве не это главное?

— Да. Но только если ты этого действительно хотел. Если уверен, что когда-нибудь не пожалеешь.

Почему она это делает, попыталась понять Рэйчел. Почему мучает себя понапрасну?

Брайан молчал. Рэйчел чувствовала, как ее охватывает ужас. А что если он уже начал жалеть о случившемся? Неужели Роза значила — и все еще значит! — для него так много?

— Давай не будем загадывать, как и что будет потом, — Брайан наконец прервал свое молчание. — Давай думать о настоящем. Я люблю тебя, Рэйчел! Больше всех на свете.

«Это еще не все! — хотелось ей крикнуть. — Ты не ответил на мой вопрос. Ты не хочешь мне всего рассказать!»

Ей было стыдно, что она так настойчиво домогается его заверений в любви. «Что это со мной? Я веду себя, как последняя истеричка», — думала она. В конце концов Брайан ведь женился все-таки на ней, а не на своей Розе. Упаси Бог, чтобы она превратилась в одну из тех ревнивых жен, требующих от своих мужей все новых и новых доказательств их верности, словно собака, которая ждет под столом подачки.

«Прекрати себя изводить! — приказала она себе. — Зачем заставлять его признаваться в том, чего ты все равно не сможешь пережить?»

Погладив ее груди, Брайан слегка сжал их, пощекотав сосок большим пальцем.

— Миссис Макклэнан… Прекрасно звучит, а? Последняя миссис Клэнан в нашем роду родила семерых. Как ты, потянешь?

Рэйчел похолодела.

«Какая же я ханжа! — пристыдила она себя. — Требую от него, чтобы он все рассказал мне про Розу, а сама ничего ему о себе не рассказываю!»

Разве семейная жизнь, продолжала спрашивать себя Рэйчел, не должна строиться на абсолютной честности? На полном доверии? Значит, она просто обязана рассказать ему о себе. В конце концов — он сам узнает. С самого начала, когда она, присев к нему на койку в палате «Корпуса Кристи», читала его дневник, Брайан не скрывал, делясь с ней своими мечтами, что хочет, чтобы у него была большая семья.

— Брайан… — начала она, но горло как обручем перехватило.

Портить такой великолепный момент? Такой день, самый замечательный в их жизни? Нет, это было бы несправедливо. Потом, но не сейчас. Только не сейчас. Еще не пришло время. Вернее, решила она, время уже прошло. Какая же она все-таки трусиха! Надо было сразу же сказать ему — решиться и сказать. Чтобы еще до того, как их обвенчал пьяный капеллан, Брайан мог сделать выбор и отказаться от женитьбы. Но все происходило, как в тумане. Правда, было — и тогда, и сейчас — кое-что, видное совершенно ясно. Рэйчел не могла потерять его. Один раз она уже с ним расставалась. На новое расставание у нее не хватит сил. Она просто не выдержит такого удара. И умрет…

— …Не останавливайся, — проворковала Рэйчел, замирая от счастья ощущать на груди и животе его руки.

Раздвинув ноги, она позволила пальцам Брайана войти в нее.

— Боже… милый… еще… еще… я так хочу тебя… не останавливайся… я скоро кончу, я чувствую…

— Подожди!..

И вот он вошел в нее. Вошел целиком. Его сильное, дрожащее от страсти тело приподнималось и опускалось, и каждое движение доставляло ей новое наслаждение. Помогая ему, она выгнула спину, не переставая поглаживать его ягодицы — о, эти совершенные формы! — ощущая шероховатую твердость кожи и, когда ее пальцы спустились ниже, мягкие складки маленького мостика, как бы переброшенного к мошонке.

О, Брайан, если бы я когда-нибудь могла родить тебе ребенка… если бы…

Рэйчел ощутила горячий прилив, пронзивший все ее тело, прилив тем более острый, что она давно жаждала этого.

Но вот она почувствовала, как его семя извергается в нее. В этот момент она показалась себе такой потерянной — полностью отсеченной от Брайана, словно выпавшей из его орбиты.

«Так не может начинаться настоящая семейная жизнь. Нельзя, — сказала она себе, — нельзя обманывать Брайана с самого начала. — И приказала: — Скажу ему. Он поймет. Он любит тебя».

Рэйчел уже открыла рот, чтобы прошептать слова правды, но эти слова не шли из горла. Перед ее мысленным взором на один миг возник голубовато-белый свет, отражавшийся от стального хирургического скребка в руке Дэвида, и она услышала его злой испуганный голос: «Ты еще пожалеешь об этом. Ты пожалеешь, что заставила меня сделать это».

Образ его тут же исчез. В целом мире не было сейчас ничего, кроме влажного тепла, исходящего от тесно прижимавшегося к ней Брайана, и его рук, нежно баюкающих ее голову. Рук, таких больших и сильных, что они невольно заставляли ее вернуться в детство и вспомнить, как отец держал ее маленькую головку, словно хрупкое яичко, у себя в ладонях.

Сдавленные рыдания вырвались из ее груди.

— Что с тобой? — забеспокоился Брайан.

— Ничего, — солгала она и крепко сжала его ребра, услышав, как оттуда со свистом выходит воздух. — Просто я счастлива, вот и все. А когда я счастлива, то плачу. У меня все наоборот. Когда мне плохо, когда волнуюсь, то смеюсь. Хихикаю, прямо как сумасшедшая.

— В таком случае, надеюсь, я никогда не дам тебе повода хихикать, — прошептал Брайан.

Рэйчел всей душой хотелось этого. Пусть между ними все будет простым и ясным. Всегда. И, конечно, она все расскажет ему про аборт… совсем скоро. И он поймет. Должен понять. И тогда все будет прекрасно. Никакая ложь не встанет между нами.

Все будет так, как было у мамы с папой.

17

С тех пор как Брайана отправили за океан, Роза сделалась заядлой читательницей газет: теперь каждое утро она начинала с чтения «Таймс» и «Ньюс», ища в них любую информацию о боевых действиях, бомбардировках, ходе мирных переговоров — словом, обо всем, что прямо или косвенно подтверждало ее надежду на скорейшее окончание войны и возвращение Брайана.

Вот и на сей раз, пролистав в метро «Таймс», она, придя в офис и сев за свой стол, как всегда безупречно выглядящий и не заваленный никакими бумагами, поставила кофе и открыла свежий номер «Дейли ньюс».

На третьей странице ее внимание привлек репортаж из Вьетнама: на сопровождающей материал зернистой фотографии какой-то парень в неуклюже сидящем смокинге обнимал невесту. Подпись под фотографией гласила: «ГЕРОЙ ЖЕНИТСЯ НА ВРАЧЕ, СПАСШЕМ ЕМУ ЖИЗНЬ».

Роза быстро пробежала первые строки, где было полно разных имен и дат, и приступила к подробностям волнующей истории, повествующей о врачихе, сумевшей вырвать из лап смерти попавшего в полевой госпиталь американского солдата. После чего тот вопреки всем приказам убежал обратно на фронт и, пробравшись в тыл противника, освободил свою спасительницу из вьетконговского плена. Такая вот трогательная любовная история со сказочным концом. Дочитав ее до конца, Роза улыбнулась, почувствовав, как забилось сердце.

«Видишь, — сказала она себе, — счастливые концы все-таки существуют на свете. Выходит, нет ничего невозможного».

И тут она еще раз бросила взгляд на первые строчки репортажа, чтобы узнать имена счастливчиков и откуда они родом. Одно из этих имен поразило ее в самое сердце: «Ряд. Брайан Макклэнан, 121-я пехотная дивизия».

Газетная страница поплыла у нее перед глазами лица на фотографии сделались смазанными. Не может быть! Это не ее Брайан! Просто однофамилец. Бывают же случайные совпадения, пыталась она себя утешить.

Только вот отчего так щемит сердце? Отчего эта холодящая пустота в животе? О Матерь Божья, неужели это все-таки ОН?!

Голова у Розы закружилась, мысли спутались — казалось, она вот-вот лишится рассудка. Но нет, она знала, этого не случится. Реальность была вокруг нее — ее стол, ее работа. Та реальность, за которую, как за соломинку, хватался ее рассудок: бумажный стаканчик с горячим кофе, кассета с надиктованными письмами, которые ей срочно требовалось отпечатать… Через пару минут в коридоре послышатся шаги Макса Гриффина, потом он заглянет к ней и, улыбнувшись с таким видом, будто он и она в заговоре против всего света, пожелает доброго утра, после чего у нее неизменно поднимается настроение.

Но это лицо на фотографии — неужели все-таки Брайан? — навалилось на нее страшным грузом. В мозгу словно открывался черный провал, куда ее начинало неудержимо засасывать.

Теперь и вся комната вдруг стала крениться: стул и устланный ковром пол неожиданно начали уходить из-под ног. Роза схватилась за край стола, чтобы устоять, и при этом опрокинула стаканчик с дымящимся кофе, стоявший возле телефона. Кофе пролился на открытую газетную страницу, просочился на стеклянную поверхность стола и замочил юбку. Низ живота полосануло горячей болью, словно к телу Розы прикоснулись раскаленным утюгом.

«Брайан… мне больно… ты слышишь, Брайан?..» — неслышно шептали ее губы.

Усилием воли она заставила себя еще раз поглядеть на фотографию — на этот раз пристально, постаравшись сфокусировать на изображении все свое внимание.

Да, сомнений нет. Его лицо! Господи, дай силы перенести этот удар судьбы. С промокшей сморщенной фотографии на нее смотрело до боли знакомое заостренное длинное лицо и преследующие ее даже во сне глаза.

Глаза Брайана. Ее Брайана.

Случилось то, чего она больше всего боялась. Брайан полюбил другую! И не просто полюбил, а — еще ужаснее! — женился. Такого Роза не могла себе представить и в самом страшном сне.

И тут на нее накатил приступ черной ярости.

«Лучше бы уж его убило. По крайней мере, он остался бы моим до конца!»

Дрожа, Роза села на стул. Господи, да она и впрямь сходит с ума. Неужели она могла пожелать ему такое? Чтобы Брайан умер? Никогда, только не это…

«Это все неправда, — сказала она себе. — Я просто устала после вчерашнего. Этот разговор по телефону с Нонни. Опять она жалуется, как все плохо. Никто к ней не приходит. Старая ведьма, все еще думает, что даже из своих Сиракуз может дергать меня за ниточки. Ну как тут заснешь после таких разговоров. Неудивительно, что все у меня плывет перед глазами. Да, это, безусловно, мне привиделось, просто галлюцинация…»

Резким движением Роза сгребла мокрую газету и, скомкав, швырнула в корзину для бумаг.

«Ну вот и все. И ничего не было. Сейчас надо прибрать, вытереть стол. И заняться платьем, этим чудесным цветастым платьем, которое подарил мне Брайан в прошлый день рождения. Хорошо бы сразу отполоскать его в холодной воде, чтобы на нем не осталось пятен…» — мысли лихорадочно путались.

Да, именно этим она сейчас и займется. Пойдет домой и выстирает платье, прежде чем пятно расплывется еще больше. Потому что когда пятно высохнет, его ничем не ототрешь — ни мылом, ни пятновыводителем.

И снова перед ее мысленным взором возникла та фотография с подписью:

«…Молодой выпускник Колумбийского университета должен был быть отправлен домой с Окинавы после того, как его представили к «Бронзовой Звезде»… Но он подделал бумаги, чтобы незаконно вернуться в район боевых действий, где за несколько недель до этого был тяжело ранен и находился при смерти… Преодолев фактически-непреодолимые препятствия, он спас из плена красавицу-врача, которая раньше вернула его к жизни… Женщину, горячо им любимую…»

«Женщину, горячо им любимую, — подумала Роза. — Но это же я. Это ведь меня он любит. И мы с ним должны пожениться. Как только он вернется домой, как только он…

Я должна вывести это пятно. Черт! Оно уже, наверное, не отойдет. Скорее домой. Я должна…»

И вот она уже поднимается, чувствуя что руки и ноги совсем ее не слушаются, как у марионетки со спутанными нитками, у которой вывернуты все суставы. Она потянулась за сумочкой — и рука ее стала вытягиваться, словно гуттаперчевая: ее кисть, казалось, находится где-то далеко-далеко, будто она смотрит на нее в перевернутый бинокль.

Коридор. Она идет по нему, с обеих сторон — двери адвокатских офисов, и он кажется ей бесконечным туннелем. Ковер на полу, как зыбучий песок, в котором увязают ступни. «Иди не останавливайся, — приказывает она себе. — Иди домой. Да, тебе необходимо вывести это пятно, чтобы Брайан смог вернуться домой…»

Массивные двойные двери лифтов. Одна открытая кабина, затем другая… Люди выходят в коридор, пробегают мимо, некоторые кивают Розе. Все, кроме одного, остающегося возле лифта, пока другие расходятся по своим кабинетам. Крупный мужчина, не столько высокий, сколько крепкий. Крепкий не только на вид, но, представляется ей, и внутри. Будто дерево. На нем светло-коричневый замшевый пиджак, в руках портфель. Его красивое широкое лицо раскраснелось, как будто он всю дорогу бежал по лестнице, а не поднимался на лифте, темные с проседью волосы слегка растрепались. Это Макс Гриффин.

Роза почувствовала, как ее волнение понемногу стихает. Этот человек поможет ей. Как делал это не раз. Хотя бы с этой стипендией на осенний семестр. И он всегда разговаривает с ней не как босс, а как друг.

Из его видавшего виды кожаного портфеля торчат листы бумаги. Она видит это с удивительной ясностью, словно смотрит через увеличительное стекло: видит его пальцы, сжимающие ручку портфеля, сильное запястье (недаром он регулярно играет в теннис) с часами «Ролекс». Браслет плотно облегает руку. Стекло на часах слегка поцарапано, но сам он этого наверняка даже не заметил.

Но вот он выпускает из руки портфель и, быстро шагнув к ней, подхватывает ее за локти, почти держа на весу.

— Роза! Что с вами? Вы бледны как мел. Может, заболели? Или ударились?

Она покачала головой. Больна? Ударилась? Да нет же… Ничего такого ужасного… Просто это глупое пятно, которое она посадила.

— Я пролила кофе, — ответила она. — Теперь у меня это пятно, и я… я должна поехать домой. Мое платье. Я отработаю потом это время. Пожалуйста. Я должна ехать домой, — ее голос показался ей странно металлическим.

Макс как-то по-особенному посмотрел на нее. Его квадратное лицо боксера стало как будто еще более квадратным. Взгляд голубых глаз еще более пристальным.

— Идемте, Роза, — мягко произнес он. — Я отвезу вас домой.

— Да, домой, — механически повторила она, безвольно следуя за ним.

Твердо держа ее под руку, Макс помог ей войти в кабину лифта. Он поймал такси, они долго пробирались сквозь поток машин. Окна были открыты, Розу обвевал летний липкий воздух. Но ей было холодно — так холодно, словно земля покрылась снегом. Снег был вокруг нее, внутри нее. Он холодом сковал ее сердце. В голове шумело, будто там гуляла снежная метель.

Все путалось у нее перед глазами; краски городского пейзажа смешивались одна с другой: яркие летние платья женщин, веселое разноцветье журнальных обложек, выставленных на витринных полках киоска, полосатый зонтик торговца горячими сосисками… — все покрывалось мутной пеленой.

Розу стал бить озноб, зубы стучали, но, как она ни старалась, унять дрожь не могла.

— Вы заболели, Роза. Наверно, лучше отвезти вас к врачу. — Голос Макса доходил до нее откуда-то издалека словно через помехи в радиоприемнике.

Доктор? Зачем? С ней же все в порядке.

Роза покачала головой и обвила себя руками, пытаясь в конце концов остановить дрожь.

— Я в полном порядке. Все это глупо. Вам даже не надо было меня провожать и тратить ваше драгоценное время. У вас же через час выступление в суде.

— Это не имеет значения. Я договорюсь, чтобы слушание отложили на другой день. Я волнуюсь только за вас, Роза. Вы должны рассказать мне, что произошло. У вас такой вид, как будто умер кто-то из близких.

«Да, — сквозь шум радиопомех донесся до нее чей-то голос. — Брайан. Он ушел от меня. Все равно что умер».

Словно защищаясь от удара, Роза вытянула перед собой руки. Она боялась додумать все до конца. Боялась, что не выдержит.

— Нет, — крикнула она. — Нет!

Макс с силой прижал ее руки к телу.

— Ради Бога, Роза, скажите мне, что случилось? Не молчите, прошу вас!

Роза яростно затрясла головой. «Нет-нет… пожалуйста, не заставляйте меня ничего говорить! Если я об этом расскажу, то… все станет еще более реальным», — молили ее глаза.

— Я только хочу вам помочь. Вот и все, — не отступал от своего Макс. — Но сделать это я смогу лишь в том случае, если вы обо всем мне расскажете. Вы слышите меня, Роза?

— Да ничего не случилось. Ничего… — она почувствовала, что ее сейчас стошнит, и быстро добавила: — Макс, извините, мне нехорошо…

Вместо ответа он еще крепче сжал ее — и, странное дело, Розе показалось, что тошнота немного отступила.

Потом, спустя целую вечность, он, помнится, помогал ей выйти из такси, буквально донес ее по лестнице до самых дверей ее однокомнатной квартирки.

— Все будет хорошо, Роза, — успокаивал ее Макс. — Что бы там ни было, все уладится. Я буду с вами и позабочусь об этом. Не надо волноваться.

Нет, хотелось ей крикнуть, не уладится. Нет! Брайан — вот кто должен о ней заботиться. Он всегда это делал. Всегда. Только вот где он сейчас, спрашивала она себя. Сейчас, когда он нужен ей больше, чем когда-либо?

От слабости Роза едва могла передвигаться по комнате. Она даже позволила Максу снять с себя туфли и стащить через голову платье… То самое, безнадежно испорченное пролившимся кофе… а потом, взяв на руки, уложить, словно она была маленькой девочкой, на кровать.

Неожиданно комната показалась ей такой крошечной, темной… А ведь когда она въезжала в первую в своей жизни квартиру в Нижнем Ист-Сайде, как она ею гордилась! Причудливая, прямо-таки кукольная кухонька, стоячая ванна, диван-кровать, вписывающийся в уютный интерьер. Но, Боже, до чего же здесь, оказывается, тускло — через выходящее в узкий переулок зарешеченное окошко не проникает ни один солнечный луч. Герань, которую она выставила на пожарную лестницу, побурела и засохла. Да, ее гнездышко больше смахивает на тюремную камеру, серую, мрачную.

— Все образуется, — снова повторил Макс. — И не надо мне ничего рассказывать. Просто лежите и отдыхайте. Вот выпейте, — и он поднес к ее губам стакан, заставив выпить содержимое. — Я никуда не уйду. Одну не оставлю…

Его доброта вызвала в Розе ответную реакцию, словно Макс затронул в ее душе какие-то тайные струны. Их вибрация остро кольнула ее в самое сердце, словно в него разом вонзились лезвия нескольких ножей.

Ей стало больно дышать.

Сейчас она умрет, решила Роза. Она не вынесет такой боли.

— Помогите, — прошептали ее губы.

Ее пальцы схватились за его руку, как за якорь спасения: ладонь Макса была такой же широкой и надежной, как якорь, и внушала Розе уверенность, что она выкарабкается.

— Я здесь, Роза, — доносилось до ее ушей сквозь стоявший в них гул. — Я с вами…

Примечания

1

Красотулечка (идиш).

2

«Монашеский плат, куколь. — Примеч. ред.

Content

Эйлин Гудж
Сад лжи
Книга первая

Пролог

Часть I

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания